— Я с ней только из-за пекарни, — голос Малька вибрирует нежностью. — Ее отец после нашей свадьбы оставит ее мне. Он хочет отойти от дел…

Я не сразу понимаю, что речь идет обо мне, моем отце и его пекарне. Слишком жестоки его слова.

— А что потом? — отвечает ласковый девичий голосок.

— Потом я стану вдовцом.

Сердце пропускает несколько ударов, и бесшумно отступаю от двери кладовки. Мама учила меня никогда не паниковать, но ее рядом нет. Она с отцом сейчас в приюте для бездомных.

— Я продам пекарню, — голос Малька становится жестче. — Саймон — полный идиот. Сколько раз ему предлагали продать пекарню? Место вкусное, можно выручить хорошие деньги.

— Тебе не Саймона стоит бояться, а мать Тинары, — воркует девичий голосок. — Может, ты и не в курсе, но она не всегда была такой, как сейчас. Слухи о ней разные ходят. Говорят, она волчица, Мальк, и чародейка.

— Тогда я Альфа Северных Лесов.

— А где тогда твой брат?

— Что?

— Их двое, Мальк. В Северных Лесах сейчас два Альфы. И оба, говорят, красавчики.

Пячусь, выхожу из темного коридора к прилавку и кидаюсь прочь.

— Куда?! — раздается недовольный старческий голос и мои плечи стискивают стальные пальцы. — Я за малиновыми пирожными пришел…

— Пустите!

— Без пирожных не уйду! У меня свиданка.

Меня в захвате удерживает щуплый босой старик в белой тоге и с длинной до пупа бородой. От него пахнет влажным мхом и сосновой смолой. Оборотень?

— Он самый, — мутные глаза вспыхивают желтым огнем. — Очень старый и злой волк.

— Мне надо идти, — пытаюсь вырваться, а он меня встряхивает.

— Куда?

— Тина! — я вздрагиваю от голоса Малька, и старик вглядывается в мои глаза. — Тина! Ты где?

— Тут она, милок, — покряхтывает старик, обнажая зубы в улыбке.

— Нет… — шепчу я. — Прошу… Отпустите…

Звенит колокольчик над дверью, и на крыльцо обеспокоенно выходит Мальк:

— Верховный Жрец…

Я замечаю, как он торопливо и воровато поправляет фартук и пояс брюк. Меня окатывает дрожью.

— Вы по субботам приходите, — Мальк улыбается. — Разве нет?

Я распахиваю глаза. Я знаю, что субботними ночами в пекарню заглядывает Верховный Жрец Северных Лесов за пирожными. Его всегда встречает мой папа, а сама я его никогда не видела и думала, что отец привирает.

— Хочешь сказать, что пирожных нет? — Верховный Жрец недовольно щурится.

— Мы… вообще-то закрыты…

— Будто меня это остановит, — Жрец выпускает меня из хватки и беспардонно проходит в пекарню.

Оглядывает пустые прилавки, и когда я отступаю, разворачивается и указывает на меня повелительным жестом:

— Иди готовь пирожные.

Я цепенею под его сердитым взглядом. Наверное, стоит сказать, что те самые пирожные готовит мой папа, а не я.

— В темпе, милая…

— Нам проблемы не нужны, — шепчет Мальк. — Тина, лучше не спорить.

— А ты иди гуляй, — Жрец шагает перед прилавками. — У тебя же свои, наверное, есть очень важные дела.

— Ну что вы, Верховный Жрец… — улавливаю в голосе Малька липкие нотки угодливости.

— Она справится, — Жрец фыркает и поднимает взгляд пучок сухоцветов на стене. — Она же дочь своего отца.

— С пирожными у нее беда…

— Иди, — Верховный Жрец обращает на него горящий взор.

Мальк толкает меня в пекарню, мажет губами по щеке и шепчет:

— Будь умницей.

Опять звенит колокольчик над дверью, и я медленно вытираю щеку ладонью под внимательным взглядом Верховного Жреца.

— Я, правда, не дружу с пирожными.

— Куда хотела сбежать?

— Не знаю… Куда-нибудь… Лишь бы подальше отсюда…

— Могу устроить, — Жрец расплывается в улыбке. — Но я тебя сразу предупрежу, что от меня лучше помощи не принимать.

— Почему?

— Когда нужна помощь, вопросов не задают.

Медленно выдыхаю и решаю, что не стану принимать помощь от странного босого старика. Папа никогда не называл его другом, поэтому будет ошибкой ему доверять.

— Какая ты рассудительная, — хмыкает Жрец. — Тогда иди пирожные готовь.

— У нас нет малины… — шепчу я. — Только малиновый джем.

— Нет, хочу из свежей малины, — зло щурится и топает ногой. — Твой отец никогда не предлагал мне пирожные с малиновым джемом, Тинара. Какое неуважение.

— Но рынок закрыт…

Через мгновение Верховный Жрец уже передо мной, хватает за запястье и хрипит:

— Есть решение. У меня всегда есть решение.

Дальше происходит какое-то безумие. Он тащит меня за прилавок, игнорируя крики, после увлекает в коридор и тянет через кромешную тьму. Деревянный пол сменяется травой и мхом, по лицу хлещут ветки и запахи муки и ванили обращаются в ароматы влажной почвы, хвои и коры.

— Вот тебе малина, — дергает на себя, затем решительно толкает в грудь, и я падаю на мягкую траву у колючих зарослей. — Собирай! Без малины из леса не выйдешь…

В ужасе оглядываюсь. Я в лесу, который погрузился в сизые сумерки. Стены пекарни исчезли, будто их и не было.

— Нет… — шепчу я, и не нахожу нигде Жреца, который словно испарился в лесных тенях. Меня трясет, и я жалобно попискиваю. — Эй! Вы где? Куда вы… Эй…

Цепенею, когда слышу шорохи и хруст веточки. Зажмуриваюсь и закусываю губы. Медленный выдох, потом я открою глаза и проснусь. Так я и делаю, но я все еще в лесу, и передо мной стоят два огромных белых волка и удивленно облизывают окровавленные морды, не спуская с меня сияющих голубых глаз.

Один из волков фыркает, и я медленно отползаю к кустам малины. Я не хочу, чтобы меня сегодня ко всему прочему еще и съели. Волки переглядываются. С осуждением и разочарованием, и я понимаю, что передо мной оборотни, а не дикие звери.

— О, нет… — всхлипываю я.

Ничего хорошего об оборотнях я не слышала. Жестокие, высокомерные и кровожадные дикари, которые лишь притворяются цивилизованным обществом, но по своей сути…

Сбиваюсь с мысли, когда волки с хрустом костей встают на задние лапы, раздаются в плечах и росте. Я от ужаса икаю, прикрываю рот ладонью и поднимаю взгляд на мускулистых и шерстяных чудовищ, которые опять облизываются и наклоняются ко мне, шумно выдохнув в лицо:

— Кто такая?

Обнажают клыки в оскалах и утробно рычат. Земля подо мной аж вибрирует.

— Может, она глухая? — урчит левый монстр, и я опять икаю.

— Пахнет булочками, — отвечает правый. — Чуешь?

— Чую.

— Городская девочка.

— Да, — левое чудовище наклоняется ближе и тянет носом воздух у виска. — А еще… — переходит на рык, от которого меня бросает в дрожь, — она в охоте…

Второе чудовище следует примеру первого и шумно втягивает мой запах у правого уха.

— Сладкая, — урчит он, — и невинная…

Позвоночник простреливает искрой страха, и она охватывает шею и щеки холодом.

— Боишься? — правое чудище заглядывает в глаза. — Что ты тут потеряла? Далековато ты от города. И забрела слишком глубоко в лес.

— М-ммм-ммммалину, — едва слышно отвечаю я. — Меня Жрец… Жрец… — задыхаюсь в панике под немигающим взглядом звериных глаз, — Жрец… сюда привел…

— Зачем тебе малина? — спрашивает второе чудище и когтистым пальцем разворачивает мое лицо к себе. — Да в такое время, крошка?

— Для пирожных… Отпустите меня… Я хочу домой…

— А ты знаешь, где твой дом? — волчьи глаза разгораются мягким и гипнотизирующим огнем. — Знаешь, куда идти? И как далеко идти?

— Очень далеко идти, — усмехается другой оборотень. — И заплутаешь, милая. Лес может вывести, а может запутать.

— Тогда я соберу малину и дождусь Жреца… — неуверенно отвечаю я. — Прошу… Я тут не по своей воле…

— У меня для тебя плохие новости, — правое чудище шепчет на ухо. — Вокруг тебя не малина, а ежевика.

Я не могу даже моргнуть в ответ, когда влажный холодный нос касается моего уха.

— Как тебя зовут?

— Ти-ти-тинара…

— Ты мне нравишься, Тинара. И сегодня отличная ночь, чтобы познать страсть зверя. Не каждой смертной так везет.

За волной холода следует волна жара и слабости. Я опять икаю, а затем вскрикиваю, когда понимаю, о чем идет речь. Неуклюже переворачиваюсь на живот, путаясь в юбках, а после вскакиваю на ноги.

— Ну, куда же ты, — крепкие мужские руки рывком прижимают меня спиной к напряженному телу. Бархатный голос обжигает ухо. — Не убежишь. Это ведь наш лес, Тинара.

— Наш, — тихо и мягко отзывается второй голос, и в глаза заглядывает молодой мужчина. Высокие скулы, четкая линия челюсти, хитрый прищур голубых глаз и растрепанные волосы до плеч. — Какой сюрприз, да?

Пока один удерживает меня, перехватив руки за локтевые сгибы, и касается губами мочки, второй целует меня. Жадно и глубоко, проталкивая язык мне в рот. Я чувствую вкус крови, на несколько секунд разум плывет, но затем я в полубреду и с мычанием кусаюсь.

Отталкиваю возмущенно охнувшего мерзавца, вырываюсь и бегу с криками через колючие кусты.

— Она меня укусила!

— Дерзкая, — хмыкает второй. — Мне такие по нраву.

Оглядываюсь. Голые, возбужденные и расплываются в жутких улыбках. Глаза — горят голодом и похотью.

— Побегать решила?

— Еще и игривая, — усмехается второй. — Верно говорят, хочешь соблазнить Альфу, побегай от него.

Их широкие мощные плечи обрастают белой шерстью, уши вытягиваются, а глаза разгораются ярче.

— Что может быть увлекательнее охоты на прелестную самочку?

— Я не сама явилась в ваш лес! — кричу я прорываясь сквозь кусты, которые царапают кожу острыми колючками до крови. — Я не нарушала правил! Дайте уйти!

Слышу треск ткани. Юбка зацепилась за корягу, и я ее неосознанно рванула ее на себя.

— Черт!

— Все эти ваши платья точно в лесу лишние, — слева на меня налетает белый монстр, валит на землю и с рыком рвет юбки и подъюбники. — Тебе в них неудобно бегать.

Верещу в ужасе, и неожиданно по моей щеке от челюсти и виска проходит теплый и влажный язык. Недоуменно замираю, вглядываясь в горящие голубые глаза, и через секунду опять брыкаюсь и кричу:

— Пусти! Пусти!

— Никто не приказывает Альфе Северных Лесов!

Треск ткани, и он рвет последнюю нижнюю юбку из тонкого хлопка. Я захлебываюсь в рыданиях.

— Тихо! — пальцы сжимают мой подбородок, и я замолкаю, завороженная голубыми огоньками глаз. Мягкие волосы касаются моих щек, чувственные губы расплываются в ласковой улыбке. — Ты чего так кричишь?

Красивый. Порочно красивый, с четкими чертами лица и надменным изгибом бровей.

— Я Эрвин, — вновь улыбается.

— Эрвин, — тихо повторяю я, не в силах отвести взора, утопая в голубом сиянии его магнетических глаз. Лес исчезает, расплывается я размытые пятна, и меня накрывает волна теплого желания, смывая страх, и Эрвин шепчет:

— Ты очень громкая девочка, — его рука скользи от колена по внутренней стороне бедра до края кружевных панталон.

Голос низкий, хриплый от возбуждения и мягкий, как густая шерсть на загривке песца. Каждое его слово, что слетает с его губ, касается моих теплым выдохом.

— Эрвин Полуночный Клык, — шепчет и въедается в губы с рыком, который растекается в моей груди сладкой патокой.

— Да и я представлюсь нашей внезапной гостье, — Эрвина спихивают с меня нетерпеливые мужские руки, и через секунду я уже в объятиях другого оборотня.

Или того же? Близнецы? У этого верхняя губа чуть тоньше и прищур глаз более подозрительный и жестче.

— Ты нас различать уже начала? — теплые пальцы пробегают по щеке и скользят по шее к ключице. — Я Анрей, — обнажает зубы в улыбке. — Повтори, чтобы запомнить.

— Анрей…

— У тебя приятный голос. Хочу услышать твой стон, — его губы обжигают шею, и его пальцы касаются меня между ног сквозь тонкую ткань нижнего белья. Я пульсирую под его прикосновением жаром, который уходит в живот и плавит внутренности.

Давит на напряженную горошину, ведет пальцы по кругу, вырывая из меня громкий стон. Я выгибаюсь в спине под густой судорогой и запрокидываю голову, сжимая в пальцах клочки травы.

— Ты прав, — тихо отзывается Эрвин, — красивый голос.

— Я… — в полубреду шепчу, вздрагивая под ласками Анрея, пальцы которого скользят по влажной ткани, под которой наливается кровью мое лоно. — У меня…

— Что? — он целует меня в ключицу.

— Жених…

И это говорю будто не я. Я в последнюю очередь сейчас думаю о Мальке, его предательстве и жутких планах избавиться от меня. Я даже имени своего сейчас не вспомню и не назову города, в котором всю жизнь жила.

— А это проблема, — покряхтывает ехидный старческий голос.

— Мать твою! — рычит Эрвин, а я выныриваю из омута дурмана, отталкиваю Анрея и выползаю из-под него с отчаянными всхлипами недоумения и стыда.

— Старый ты черт! — Анрей скалит зубы на темные тени за соснами. — Проваливай!

— Отошел на минуточку, — из теней выходит Верховный Жрец, — а ты кинулась соблазнять хозяев этих земель.

— Нет, я… — прикрываю ноги разорванной юбкой.

— То, что тебя терпели наш отец, не значит, что мы тебя будем терпеть, — Анрей медленно и в гневе выдыхает.

— Можете не терпеть, — Жрец расплывается в улыбке. — Мне-то что?

— Проваливай.

— Или мы за себя не ручаемся, — Анрей подтверждает слова тихим рыком.

— От жениха отказываешься? — Жрец переводит на меня флегматичный взгляд. — От помолвки, что была в церкви под ликом вашего странного и загадочного Бога?

— Что?

— Я свидетельствую разрыв помолвки, деточка, — пожимает плечами, — чтобы потом у нас тут проблем на ровном месте не возникло.

Анрей и Эрвин переводят на меня алчные и горящие взгляды. Разорву помолвку, и они от меня тут живого места не оставят, а после выкинут из леса, когда удовлетворят свою грязную животную похоть.

— У вас нет прав на чужую невесту, — Жрец приваливается к стволу сосны и сует в зубы травинку. Улыбается с издевкой. — И какая несправедливость, да? Красивые женщины часто заняты… И будь ее жених оборотнем, то вы бы могли отбить понравившуюся девочку, а так… — разочарованно цыкает, — тут только разрыв помолвки. Сейчас или потом… Но пока есть жених или муж, никто не зарится на красавицу.

И смотрит на меня. Вот это Верховный жрец мне поднасрал так поднасрал, как сказал бы мой папа.

— Запретный плод сладок? — шепчет Анрей, и я улавливаю в его голосе нотки черного исступления, поддается ко мне, и я отползаю. — Жених есть?

— Да…

— Да к лешему его, — Эрвин не сводит с моего лица взгляда. — Зачем он тебе?

На мгновение я теряюсь в желании остаться в лесу с двумя порочными мерзавцами, которые только и ждут отмашки, чтобы накинуться на меня. И они сами пребывают в темном помешательстве, и их сдерживает только жрец, который ждет моего ответа и жует травинку:

— Ну? Отказываешься от любимого женишка?

— Я не стану отказываться… — медленно выдыхаю, — от помолвки…

Отказаться сейчас от помолвки — скормить себя голодным оборотням. Мне надо вернуться в город и уже там решать вопрос с Мальком и нашей свадьбой.

— Тогда мы подождем… — Анрей обрастает шерстью и бесшумно обходит меня по кругу волком.

— И с женихом, видимо, все негладко, — Эрвин скалится в улыбке, вглядываясь в глаза.

Я зажмуриваюсь, чтобы любопытный оборотень не лез в мои мысли, и он смеется. Тихо, бархатно и тепло. Трясу головой, прогоняя волчий морок.

— И как он тебя обидел? — спрашивает Эрвин.

— Не твое дело…

— Никакого уважения к Альфе, — Эрвин недовольно усмехается. — Открой глаза, Тинара.

— Нет.

— Зря ты так, Тинара, — раздается голос Анрея в голове, и я оглядываюсь на белого волка за спиной.

Не моргает, но с угрозой щурится.

— Я хочу домой…

— Малину собрала? — скучающе спрашивает Жрец.

— Вы меня не к малине выкинули, а к ежевике, — шепчу и мой голос дрожит, когда Анрей подкрадывается ко мне и зарывается носом в волосы, — и к двум оборотням…

Закрываю глаза, когда он с шумом выдыхает, вызывая во мне волну озноба.

— Старый я, — Жрец отплевывает, — вот и путаю малину с ежевикой.

— Мы отведем тебя к малине, — в голове вибрирует голос Анрея и его влажный нос касается уха, — к самой сладкой, к самой сочной ягодке…

— Нам такая и нужна, да? — Жрец проводит пятерней по бороде и улыбается, когда Эрвин зло на него оглядывается. Улыбка становится шире. — Вряд ли пирожные получатся вкусными с вялой, незрелой или гнилой ягодкой. Я не кондитер, конечно, однако…

— Как тебя еще на виселице-то не вздернули? — рычит Эрвин.

— За что? — Жрец вскидывает бровь.

— Будет тебе малина, старый, — клокочет Анрей. — А теперь сгинь.

— Нет… — шепчу в отчаянии я.

— Предупреждаю, — Жрец щурится на двух братьев. — Она от помолвки не стала отказываться. Зашла в лес невинной невестой и такой же выйдет. Не для вас ее ягодки созрели.

Мои щеки горят и плавятся от стыда, и я хочу плакать. Анрей и Эрвин одаривают мерзкого старикашку злобным рыком.

— Я просто хочу уйти….

— А я хочу пирожных, — Жрец невозмутимо пожимает плечами.

— Вы… вы…

— Отвратительный, гадкий, мерзопакостный, хитрый и старый черт, — спокойно перечисляет Верховный Жрец. — Я в курсе. И я теряю терпение.

Я не знаю, как именно может учудить старик в гневе и в своих капризах, но он уже затянул меня в безвыходную ситуацию. Мне нужна малина и срочно. Я могу не выйти из леса.

— Попроси нас, — Анрей обнажает резцы в волчьей высокомерной улыбке. — Со всем уважением, Тинара.

Перевожу молящий взгляд на Верховного Жреца, который со лживой печалью вздыхает:

— Так-то они правы. Это их Лес.

Анрей и Эрвин сидят передо мной, горделиво вскинув свои волчьи морды, и в ожидании косят на меня горящие глаза.

— Это возмутительно…

— Твой отец давал клятву, что я в любой день могу прийти и попросить малиновые пирожные, Тинара, за одну услугу. Тогда ему показалось это полнейшей ерундой, а сегодня малиновых пирожных нет. Ты знаешь, что бывает, когда клятва Верховному Жрецу нарушается?

Не хочу знать, каков гнев Жреца. Да, он выглядит тощим безумцем, но в нем есть сила, которая способна перенести меня из центра города в Лес за пару секунд.

— Лорды Северных Лесов, — опускаю я взгляд и прижимаю ладонь к груди. — Я прошу вас смилостивиться над обычной смертной и позволить собрать малину для пирожных.

— Что думаешь? — самодовольно спрашивает Эрвин у брата.

— Она такая миленькая, — отвечает Анрей. — Сама как сладкая пироженка.

— Глаза подними, — приказывает Эрвин.

Альфы Северных Лесов проникают в мои мысли густым потоком вожделения. Они хотят меня искушать, испробовать, и я должна об этом знать. И они очень и очень недовольны, что у их внезапной гостьи, есть жених, который своим незримым присутствием сдерживает их желание полакомиться мной.

— А что мы получим взамен? — тихо спрашивает Анрей, и его глаза разгораются высокомерием.

— Моей платой станет…

Я судорожно соображаю, что я могу пообещать двум порочным чудовищам за малину, и воцаряется тишина. Даже ветер стихает в ветвях деревьев.

— Малиновые пирожные, — едва слышно отвечаю я. — Это будет честная плата.

— Согласен, это будет справедливо, — тихо и одобрительно соглашается Верховный Жрец.

В волосы ныряет игривый ветерок и летит прочь в ночные тени. Анрей и Эрвин молчат, и я улавливаю негодование в их молчании.

— И Лес принял ее обещание, — Жрец потягивается, с издевкой хохотнув. — Каждый раз радует, как он внезапно решает изъявить свою волю. То молчит годами, а потом… Малиновые пирожные для моих Альф? Звучит интересно!

— Тебе с пирожными придется очень постараться, крошка, — Анрей поднимается на лапы, прижимает уши и урчит, — мы невероятно избалованы деликатесами и не так просто нас удивить.

Я бы хотела сейчас вскинуть подбородок и заявить, что я готовлю лучшие пирожные в мире, но это не так. Они выходят у меня средней паршивости. И я всегда очень стараюсь. Честно-честно, однако у меня лучше всего выходят булочки и пушистый хлеб из кукурузной муки.

— Следуй за нами, ночная гостья, — Анрей бесшумной белой тенью плывет среди зловещих черных стволов и кустов. — Будет тебе малина.

Следую за Эрвином и Анреем. Молча. И гадаю, почему я их различаю, учитывая, что сейчас они точно одинаковые с волчьих белых спин. Лунный свет, что пробивается сквозь кроны, тускло освещает наш путь, и я ничего особо не вижу кроме двух хвостов.

С опозданием понимаю, что я без туфель, которые, похоже, потеряла, когда с криками убегала от оборотней. Стопы утопают в мягком влажном и прохладном мху, ветер лениво треплет мои волосы, и я делаю глубокий вдох. Воздух будто звенит от хвойной чистоты.

Вздрагиваю и замираю, когда доносится уханье совы, и мои сопровождающие оглядываются.

— Тут рядом, кстати, медведь бродит, — Эрвин с угрозой щурится.

— Медведь? — повторяю я и вскрикиваю, когда в нескольких шагах кто-то шуршит.

Прикрываю рот ладонью и трясусь в ожидании голодного большого медведя.

— Это был еж, — Анрей обнажает зубы в легком оскале.

И действительно через несколько секунд у моих ног пробегает большой и важный еж, который останавливается, принюхивается и скрывается в кустах, недовольно фыркнув.

— Ежи тоже могут быть злыми, — мрачно отзывается Эрвин и продолжает путь.

— Могут за пятки покусать, — подтверждает Анрей, и я не пойму, шутят они или нет.

Я слабо улыбаюсь, и Анрей, недовольно встряхнув ушами, бежит трусцой за братом. Ладно. Лучше мне не отсвечивать, не привлекать лишнего внимания и не раздражать оборотней, а то они очень напряжены.

— Вот тебе малина.

Выводят меня густым зарослям среди высоких сосен. Первая проблема — ночь и почти ничего не видно. Вторая — мне некуда собирать малину. Минуту мнусь и решительно отрываю от верхней юбки кусок ткани. Оборотни оглядываются, а я шагаю к кустам малины.

Опускаюсь на землю, подобрав под себя ноги, и кладу кусок своей юбки рядышком. Вглядываюсь в листву и веточки, а затем тяну руку наугад, и это плохая идея. В пальцы впиваются острые иголочки, и всхлипываю. Это не совсем не ягодка.

— Мы можем тебе помочь, — скучающе отзывается Эрвин, когда присасываюсь губами к пальцам, чтобы избавиться от колючек.

Недоверчиво оборачиваюсь на волков, которые сидят в нескольких шагах от меня, навострив уши. И на них льется поток лунного серебряного света.

— Ты себе все руки изранишь, — Анрей клонит голову набок, — и вряд ли соберешь много малины.

— И взамен вы что-нибудь потребуете?

Переглядываются и вновь смотрят на меня горящими голубыми глазищами.

— Нет.

Я им не верю. Они точно что-то задумали, но я хочу поскорее выйти из леса и избавиться от Жреца и его оборотней.

— Хорошо, — сглатываю. — Помогите мне… Пожалуйста…

Сидят и молчат. Я жду минуту, две, три, а они не собираются помогать. Разочарованно вздыхаю и возвращаюсь к кустам, и замираю, когда чувствую, как кто-то из братьев прижимается ко мне со спины, скользит рукой по моему плечу к предплечью.

Вскидываюсь, оглядываюсь и недоуменно моргаю. Сидят на том же месте. Молчаливые, пушистые и загадочные.

— Что за…

— Если ты будешь сопротивляться, то мы тебе не поможем, — Анрей зевает.

— Но… вы…

— Мы же должны тебя направить к ягодкам, чтобы ты не поранилась, — Эрвин скалит резцы. — А как иначе-то?

Отворачиваюсь, зажмуриваюсь и вновь я в объятиях чужой воли, которая ныряет в мое тело, течет к руке, и пальцы ловко подхватывают несколько спелых малинок под листочком.

— Вот так, — вибрируют в моих мыслях голоса Эрвина и Анрея, — а теперь надо попробовать… чтобы убедиться в спелости малины.

Закидываю в рот ягоды, и мои губы накрывает тягучий, сладкий и малиновый поцелуй, под которым я задыхаюсь и теряюсь. По груди, спине и по бедрам скользят горячие ладони.

— Сладко?

Обескураженно и в панике оборачиваюсь на Эрвина и Анрея, которые так и не сдвинулись с места. Они лишь щурятся, ожидая моего ответа. Я киваю и вытираю губы от малинового сока.

— Тогда продолжим?

Вкрадчивая мысль, что я обязана продолжить собирать ягоды, оплетает мой разум черными тонкими нитями. И без помощи близнецов я не справлюсь, чем очень разгневаю Верховного Жреца. Я ведь не хочу злить вредного старика?

— А можно… как-то иначе?

Близнецы сидят в нескольких шагах от меня, но их дыхание обжигает мою шею бархатным и влажным ответом:

— Нет.

Волчьи глаза вспыхивают огоньками, и я теряю власть над телом, которое тонет в жаре, желании и призрачных ласках. Ягода за ягодой, и мое дыхание сбивается под поцелуями, которые кажутся реальными и касаются шеи, щек и даже груди под корсетом.

— Прошу…

Они в моей крови, мышцах и костях. Растекаются черным возбуждением, плавят мозг видениями, в которых пожирают меня поцелуями, прижимаются голыми крепкими телами с двух сторон и шепчут на ухо тихие непристойности.

— Не отвлекайся.

И мне мало фантомных поцелуев и теплых ладоней на коже. Внизу живота растекается сладкий горячий мед, и я хочу почувствовать ласки не только под платьем, но и внутри. Они должны заполнить меня и проникнуть до самого дна, которое спазмирует тянущей болью. Я хочу почувствовать их твердую плоть в руках, во рту и между ног.

Еще одна ягода, и подкатывает волна сладкого напряжения, которое вот-вот разойдется по телу густой негой, но она стихает. Я не чувствую поцелуев, горячих ладоней, и слышу:

— Этого достаточно?

Недоуменно проморагиваюсь, выдыхаю и возмущенно оглядываюсь. Я злюсь. Они меня чего-то лишили. Подвели к краю и не толкнули.

— Достаточно малины, Тинара? — холодно и надменно спрашивает Анрей, будто ничего не произошло.

Я перевожу мутный взгляд на ягоды, что лежат на куске ткани рядом. Да, их будет достаточно для пирожных.

— Или тебе этого мало? — уточняет Эрвин, и говорит он вовсе не о малине. — Или хочешь продолжить?

— И чем меряется девичья невинность? — тихо интересуется Анрей. — Можно ли ее потерять в фантазиях и сновидениях?

— И будет ли невинная невеста желать других мужчин? — Эрвин продолжает размышления своего брата, вглядываясь в мои глаза. — И что хуже, Тинара, отдать тело или душу?

По спине пробегает холодок и вонзает острые коготки стыда в затылок. Они ко мне не прикоснулись, но все же овладели моими мыслями, прорвались в сознание и подчинили тело.

— Это нечестно… — шепчу я и повышаю голос, — я собрала малину!

Прислушиваюсь к шелесту ветра в листве и жду подлого и бессовестного старикашку, который втянул меня в жуткую историю с двумя оборотнями, которые смотрят и смотрят на меня.

— Прекратите, — не выдерживаю их взглядов.

— Что именно? — тихо уточняет Анрей.

— Смотреть на меня.

— В своем лесу и смотреть нельзя? — с наигранным негодованием отзывается. — Эрвин.

Опускаю взгляд и жду еще одну минуту. Аккуратно завязываю уголки ткани и кричу:

— Малина собрана! Верховный Жрец!

— Какая ты громкая, — раздается скрипучий старческий голос за спиной.

Встаю, отряхиваю разорванную юбку, стараясь сохранить в себе остатки гордости и достоинства. Разворачиваюсь к Жрец, приподняв подбородок:

— Я готова покинуть Лес.

— И дело за малым, — ехидно улыбается, — приготовить пирожные. Да такие, чтобы Альф порадовать своими талантами. Справишься?

Сжимает мое запястье, одаривает жутким оскалом, и рывком тянет через черные тени, которые сгущаются в кромешную тьму. Я хочу закричать, но прикусываю кончик языка.

Мои визги мне никак не помогут. Ни среди людей, ни среди волков. Проносимся через чернильную бездну, и Жрец выталкивает меня на кухню, освещенную несколькими свечами, что стоят на деревянном столе в углу у двери. Путаясь в юбках, я чуть не падаю и слышу обеспокоенный голос отца:

— Тина? Ты где была? И что с твоим платьем? Верховный Жрец?!

— Бегала по лесу, — невозмутимо отвечает Верховный Жрец, — в поисках малины. Дикая она у тебя.

Я возмущенно оглядываюсь, и он расплывается в ехидной улыбке. Я могу сейчас наябедничать на него и на двух Альф, которые устроили за мной погоню, но стыд не дает мне рта раскрыть.

— За малиной? — папа переводит взгляд со Жреца на меня, и в его глазах проскальзывает растерянность и испуг.

Мой отец, большой суровый дядька с рыжей бородой, явно опасается Жреца. Я чувствую в папе напряжение и настороженность.

— Я пришел за пирожными, а их нет, — Жрец разводит руками в стороны.

— Но…

— Саймон, — тянет Жрец, — ты сам себе придумал то, что я прихожу в определенный день за пирожными. Первые три года ты готовил пирожные для меня каждый день.

— Но ты не приходил за ними, — папа хмурится.

— А это твои проблемы, зайчик, — мягко толкает меня в спину, — займись делом.

Папа шагает ко мне и тянет руку, чтобы забрать у меня малину, но Жрец шепчет:

— Нет, дружочек. Пирожные сегодня — забота твоей дочери. Она же должна была чему-то у тебя научиться.

Наши с папой взгляды встречаются. Я не раз злилась, когда у меня ничего не получалось с пирожными. То крем слишком жидкий, то бисквиты пресные или приторные. Он, конечно, меня подбадривал, обещал, что однажды у меня все получится, но это, чтобы успокоить криворукую дочь.

— За какую услугу ты ему пирожные должен? — тихо спрашиваю я.

В зеленых глазах папы вспыхивает отчаяние.

— Пап…

— Опять с Мальком допоздна шлялась? Вот женой ему будешь… — на кухню врывается мама и замирает, когда видит Жреца. Несколько секунд оторопи и она шипит. — Вот же… ты черт лесной…

Папа кидает на нее печальный взгляд, а затем тоскливо смотрит на меня. Ничего не понимаю. Сделка со Жрецом касалась мамы?

— Гриза, — Жрец расплывается в улыбке. — Ты же моя красавица. Как у тебя дела?

— Проваливай. И я тебя об этом прошу со всем уважением, — шипит мама, и мне кажется, что ее глаза на мгновение желтеют.

Нет. Это все слухи. Нет в крови моей мамы Зверя. Она просто нелюдимая.

— Какое у тебя неуважительное уважение, — хмыкает Жрец.

Мама испуганно окидывает меня взглядом, минуту буравит мои босые ноги, а затем бросается ко мне, чтобы… Она меня обнюхивает. Шею, плечи, руки и лицо. В ужасе вглядывается в глаза, медленно поворачивается к Жрецу и шепчет:

— Да ты издеваешься…

А я смотрю на папу, который опускает глаза и медленно выдыхает.

— Вон! — в истерике визжит мама. — Пошел прочь!

— Без пирожных не уйду, — Жрец мягко улыбается. — И твоя дочь их должна не только мне, но и Альфам Северных лесов.

— Нет… — мама закрывает меня грудью. — Она моя дочь, козел ты старый… Ты, что, задумал?

— Лес принял ее обещание, Гриза.

— Она человек… И к Лесу твоему ублюдочному не имеет никакого отношения. И к этим мальчишкам тем более.

— Они уже не мальчишки, — Жрец недобро щурится. — И да, она человек, но ты — нет. И ты приходила ко мне, чтобы я и мои веселые бородатые друзья дали добро одной упрямой волчице на удочерение маленькой сиротки…

Замолкает, переводит на меня взгляд и со лживой обеспокоенностью шепчет:

— Или это секрет?

Поджимаю губы. Нет, не секрет. От меня не стали скрывать, что меня удочерили. Да я бы сама это однажды поняла. Папа — рыжий, а у мамы — копна густых черных волос.

— Ага, не секрет, — вновь смотрит на бледную маму. — И раз милая Тинарочка дочь волчицы, то…

— То ты решил ее скормить? — она сжимает кулаки. — Скормить тем… Ты же… У тебя совесть есть? — переходит на шепот. — Я… ты так меня наказываешь?

Я обескуражена до онемения. Моя мама — оборотень, и она как-то связана со Жрецом. За ее шепотом скрывается какая-то тайна, которой она стыдится до слез в ее глазах.

— Наказание не по моей части, — Жрец усмехается. — У вас не было малины, и я привел Тинару в лес, ну а там… А там Альфы охотились. Я отвлекся и…

Папа поднимает на него взгляд. Темный, яростный и острый.

— Хватит, — шепчу я. — Они отпустили меня… Я должна испечь пирожные…

— У нее есть жених, — рычит папа.

— Ага, — Жрец скучающе смотрит на ногти, — от которого она хотела сбежать. И, Гриза, — хмыкает, — ты растеряла чуйку? Малька не разглядела?

— Хватит, — зажмуриваюсь. — Прошу…

— Что? — спрашивает мама.

— Жених-то…

— Остановитесь… — поскрипываю зубами. — Мне надо готовить пирожные…

— Жених-то с гнильцой.

— О чем ты? Тина?

Мама касается моей руки, и я ее отталкиваю. Всхлипываю и пячусь.

— Тина…

— Он мне изменяет, — меня бросает в сильную дрожь. — Ясно? У него кто-то есть. И со мной он… Из-за… — лицо сводит судорогой, — из-за пекарни, которую ему обещал отец… И он… потом станет вдовцом…

— На этом я откланяюсь, — Верховный Жрец медленно отступает к двери с улыбкой. — К рассвету приду. За пирожными, а вам, друзья, есть о чем поболтать. И какая ирония, Гриза…

Мама с рыком кидается на него, обрастая черной шерстью. Путается в юбках волчьими лапами, падает и разъяренным чудовищем рвет корсет. Кидается за Жрецом, который со смехом, скрывается за дверью:

— Я думал, что ты научилась смирению, когда была Жрицей Затмения. Видимо, несколько уроков пропустила, но мы нагоним, Гриза.

Грохот, рев и вой, от которого сводит мышцы страхом и отчаянием.

— Милая? — подает голос папа.

— Не сейчас, Саймон, — клокочет тьма в коридоре. — Ты не должен меня видеть такой.

— Ну вот еще, — папа выхватывает кулек с малиной из моих рук, откладывает на стол и решительно тянет за собой. — Я должен видеть тебя любой, — оглядывается, — да, Тинара, наша мама — та еще зверюга. Очень красивая зверюга. И она не кусается.

— Саймон… — мама жалобно всхлипывает и подвывает.

— Редко, но метко срывается, — папа криво улыбается. — Не бойся.

Я переступаю разорванное платье мамы, закусываю губы, и папа берет со стола одну свечу.

— Гриза, — повышает он голос, — куда ты собралась? А ну, стоять.

Тьма в ответ тихо ворчит, и мы выходим в коридор. Тусклый свет выхватывает черную волчицу, которая оборачивается и прижимает уши.

— Мам? — едва сдерживаю слезы.

Волчица неуверенно машет хвостом, шмыгает и опускает морду. Сердце сжимается. Она такая жутко-милая, что у меня проступают новые слезы, и кидаюсь к ней с объятиями, в которых ее бессовестно душу, зарываясь в густую жесткую шерсть носом.

— Почему ты мне не говорила? Почему скрывала? Мам…

— Мы хотели сказать, — папа глубоко вздыхает. — И сказали бы…

— Когда?

— Не знаю, — папа хмурится. — Мы просто хотели быть обычной семьей, Тинара.

— А у вас есть тайны, да? — слабо улыбаюсь я. — Какую сделку ты заключил со Жрецом? Я должна знать…

— Он хитрый, пронырливый подлец, — глухо рычит мама.

— Я хотел быть с твоей мамой, — папа садится на пол, отставляя свечу. — Эта, кстати, одна из тех историй, которые нашу маму тоже взбесили…

— Я была другой, Тина, до того, как меня обратили, — мама вглядывается в мои глаза. — Я совершила множество ошибок, я… — она кривится. — Была плохим человеком. Я шла по головам, делала больно… В том числе матери двух близнецов…

— Однажды я повстречал странного старика, мы разговорились, и я признался, что влюблен в чародейку, которая иногда заходит в булочную… Та чародейка была в услужении у Альфы Северных Лесов и… даже взглядом меня не одаривала…

— Когда мои интриги и хитрости зашли слишком далеко, Верховный Жрец обратил меня в Жрицу Затмения, отняв имя и память, — мама отводит взгляд.

— Он сказал, что поможет мне завоевать Чародейку…

— Та Гриза, Тинара, не была бы с твоим отцом, — мама горько усмехается. — И Верховный Жрец воспользовался его влюбленностью, переиграв ситуацию с моим обращением так, будто он выполнил часть своей сделки, но это не так. Теперь ты в его игре.

— Что ты натворила, мама? О какой иронии говорил Верховный Жрец?

— Тина…

— В услужении Альфы сделала больно матери близнецов? — шепчу я. — И ирония в измене моего жениха…

— Тина…

Отползаю от мамы и медленно моргаю:

— Ты была любовницей Альфы? Ты была по ту сторону?

— Тина…

Моя мать была любовнице предыдущего Альфы и наворотила дел, раз Верховный Жрец отнял у нее память и имя. В голове не укладывается. Она была моим примером для подражания, а оказалось, что я ничего не знаю о ней.

— Да, я была дурой…

Взбиваю яйца с сахарной пудрой. Я не должна злиться. Ее прошлая жизнь меня не касается, и все мы, как говорит папа, совершаем ошибки, но… Черт возьми!

— Взбивай мягче, Тина, — тихо говорит папа, внимательно наблюдая за моими руками.

— Мы должны уехать, — шепчет мама. — Разорвем помолвку…

— Нет! — я оглядываюсь в страхе. — Нельзя! Тогда они… Мам! Нельзя! Пока я помолвлена, они…

— Взбивай, Тина.

Я ускользнула от Альф и они не получили того, чего хотели. Сейчас я под защитой помолвки, но если ее не станет, то они явятся, и у меня не будет сил сопротивляться их воле.

— Увезти подальше от Северных Лесов и они потеряют свою власть на чужой земле, Тина, — шепчет мама. — Возможно, вам с отцом придется уехать, а мне остаться.

— Что? — папа хмурится.

— Во мне кровь Верховного Жреца, милый, и я принадлежу Северным Лесам. Этот старик сможет найти нас через меня. Просто из вредности.

Подсыпаю сахарной пудры в миску, и папа одобрительно кивает. Пока я делаю все правильно. Из-за страха оказаться в лапах оборотней, я не могу даже осознать измену Малька.

— Либо ты выходишь за Малька, — мама стучит пальцами по столешнице. — Естественно, никакой пекарни ему не видать… Потом он медленно и незаметно слабеет, чахнет и умирает. У тебя будет год на траур…

Я оборачиваюсь. Вот какая у меня мама. Она такие же планы вынашивала и для жены прошлого Альфы?

— Не останавливайся, Тина, — вздыхает папа.

— И мы найдем за это время другого достойного мужчину для тебя.

— Из траура в помолвку? — усмехаюсь я, возвращаясь к яйцам и сахарной пудре.

— Муку добавляй. И не торопись.

— Оборотни упрямые, Тина, — у мамы голос тихий и печальный. — Надо было взять тебя сегодня с собой в приют. Ничего бы этого не случилось.

— И я бы не узнала, что мой жених, который только днем клялся мне в любви, мне изменяет и хочет меня убить, — подсыпаю муки, — даже не знаю, что хуже. Быть в неведении или оказаться в лесу… Может, мне в монахини уйти?

— Ты в своем уме? — возмущенно охает папа.

Вновь подсыпаю муки, и поднимается белое облачко, которое вдыхает папа. Он кашляет, лезет в карман и присасывается к флакончику из красного стекла.

— Долго у тебя кашель не проходит, — мама подозрительно щурится. — Сколько ты на этой микстуре сидишь?

— Все в порядке… Это от муки…

Он пытается улыбнуться, но заходится в кашле. Прижимает руку ко рту, пытается выровнять дыхание, кашель его не отпускает. Склянка падает на пол.

— Папа…

Время останавливается, когда я вижу на его ладони кровь. Я роняю венчик, мама кидается к папе, а он пятится, но она перехватывает его руку и принюхивается к крови, а после поднимает взгляд:

— Саймон…

— Мам.

— Ничего страшного, — папа улыбается, и мама утыкается носом в его шею.

Глубоко вдыхает, и папа закрывает глаза, сильно нахмурившись.

— Ты… — мама отстраняется от него и в ужасе вглядывается в его лицо. — Саймон! Ты от меня скрывал, что болен?!

— Мам… — поскуливаю я. — Пап…

— Ты мазался маслом анеции, чтобы я не распознала запах твоей болезни…

— Дорогая… успокойся…

— Успокойся?! — ее глаза вспызивают желтым огнем и над бровями провыается черная шерсть.

— Ты опять платье порвешь и расстроишься… — папа отступает.

— Ты умираешь!

По телу прокатывается дрожь, и по щекам льются слезы. Когда эта ночь уже закончится?

— Тина, вернись к пирожным, — шепчет папа и медленно пятится к двери, когда у мамы похрустывает лицо и вытягивается в волчью морду. — Милая, я хотел тебе сказать…

И опять кашляет. Мама кидается к нему, уводит из кухни и оглядывается:

— Пирожные, Тина!

— Но…

— Займись ими!

Дверь хлопает, кашель папы затихает, и я поднимаю венчик. И вновь его роняю. Всхлипываю, в глазах все плывет от слез, которые жгут глаза. Вот почему он приблизил к себе Малька, вводил в курс своего дела и обещал передать пекарню. Он знал, что скоро умрет… Сползаю по стене на пол.

— И чего ты так расклеилась, деточка, — слышу хриплый голос Верховного Жреца.

— Папа умирает, — поднимаю взгляд.

— Люди слабые и часто умирают, — всматривается в глаза. — И часто подхватывают всякие нехорошие болячки. И пирожных я так и не искушаю сегодня, да?

— Как вы можете быть таким… жестоким?

— Потому что ничем не могу помочь, — ласково улыбается. — Мне его в Жрецы не взять. Во-первых, он женат, во-вторых, не его это путь.

— Тогда его путь — умереть? — вытираю слезы. — Он же еще не старый… И… Я не хочу… — прячу лицо в руках и вою, — чтобы он умирал… не хочу…

— Если не я могу, то… — задумчиво тянет Верховный Жрец.

— Кто?! — убираю руки с лица и ищу ответ в желтых глазах старика. — Кто?!

— А хорошенько подумать?

Я не в состоянии думать. Мозг расплылся вязкой и липкой субстанцией. Готова просить о помощи кого угодно. Хоть дьявола! Потерять отца? Что станет с мамой тогда? Она за ним уйдет, потому что любит. Да, в прошлом она накуролесила, но сейчас для нее нет никого ближе моего отца, и она не выдержит тоски по тому, кто смешил по утрам, кто вместе с ней ходил по приютам и кто пёк каждый день свежие булочки с маком.

— Ладно, — Жрец щурится, — кровь, что может подарить человеку зверя, только у Верховного Жреца и…

— И?

— Кто у нас главный в лесу? М? — еще сильнее щурится, будто пытается пронзить взглядом мой череп.

Медленно моргаю и шмыгаю. Он говорит об Альфах Северных Лесов. О ком же еще?

— Да. Только и они могут твоего отца обратить и излечить волчьей кровью, но про себя я уже сказал. Моя власть ограничена. Ну, что думаешь, Тинара, стоит ли просить помощи у двух очень голодных волков?

Мне холодно от его взгляда.

— Либо прими волю вашего бога, который решил, что Саймон достаточно прожил под его светом. Ты ведь частая гостья в храме на центральной площади. Утешься молитвами к Солнцеликому Отцу. И ведь твой папа прожил хорошую жизнь. Подумаешь, внуков и правнуков не увидит и подумаешь, что его жена сойдет с ума после его похорон.

— Ты должен был мне сказать! — доносится отчаянный крик мамы. — А не скрывать! Я ведь доверилась тебе, думала, что ты никогда меня не обманешь! Я должна была заподозрить что-то неладное! Должна! Саймон!

— Как любят говорить умные люди, — шепчет Верховный Жрец и смахивает слезу с моей щеки, — исправить можно все кроме смерти.

— Они мне помогут? — медленно выдыхаю

— Разве они смогут отказать такой сладкой ягодке? Ты их очаровала, Тина. Ты дочь своей матери. Ты можешь воспользоваться ситуацией.

Поджимаю губы. Стоит ли моя гордость смерти отца? Если я сейчас могу продлить его жизнь, в которой он проживет долгие счастливые годы с моей мамой-зверюгой, то я должна рискнуть, пусть мне страшно и стыдно.

— Если вы смогли однажды моей маме стереть память, то и меня сможете от нее избавить?

— А ты уже рвешься в Жрицы Затмения? — Жрец вскидывает бровь. — Посмотрим, Тина, как завяжутся узелки твоей судьбы.

Опять кашель. Громкий, лающий и надрывный. Жрец подхватывает с пола пустую склянку из-под микстуры, облизывает горлышко и недовольно причмокивает:

— Да она испорчена, — хмурится. — Городские лекари любят обманывать.

— Я готова… — шепчу я и хватаю Жреца за его широкий рукав белого балахона, когда до меня доносится тихие причитания мамы, что это она виновата. — Пусть будет рыжим волком, чем мертвецом.

И вновь прорываемся сквозь тени, и опять меня хлещут ветки по лицу, царапают колючки, но затем под босыми ногами чувствую не мягкий мох, а прохладные камни. Мостовая? Вскрикиваю, когда падаю на колени. Больно.

— Сладкая ягодка пришла просить аудиенции с Альфами Северных Лесов! — кричит Верховный Жрец позади меня, а я в тихой панике смотрю на запертые высокие ворота. — Ой, простите, Тинара дочь Саймона, рыжего пекаря из Альрана, явилась! И без пирожных! А мы все так на них надеялись!

Ничего не происходит, и я хочу убежать в ночь, когда Верховный Жрец вскидывает лицо и воет. Слова, видимо, здесь не в чести. Неуклюже встаю, отряхиваю подол, оглядываюсь по сторонам и ничего не вижу кроме мостовой, что ведет к воротам. Ночь, сизый туман, в котором растворяются каменные стены и круглая белая луна над головой.

Ежусь и закусываю губы, когда Верховному Жрецу отвечает двойной надменный вой, в котором я узнаю Эрвина и Анрея.

Вода в круглой купальне молочно-белая, и над ней парит пар. Анрей и Эрвин расположились друг напротив друга, закинув руки на бортик из гладкого светло-серого камня. Вода им по грудь, и я очень рада тому, что он непрозрачная, а ведь могла быть, и мне остается смущаться только из-за широких мускулистых плеч и очень выразительных грудных мышц.

По периметру купальни нет ни одной свечи или фонарика, но круглая луна заливает тут все мягким серебряным светом, в котором изредка тусклыми искорками вспыхивают светлячки. Я хочу спрятаться за колонну, но не могу сдвинуться с места.

— Присоединяйся, Сладкая Ягодка, — Анрей расплывается в улыбке. — Очень расслабляет.

— Я не за этим пришла…

— Либо присоединяйся, либо уходи, — Эрвин щурится и проводит ладонью по влажным волосам, что чуток потемнели от воды. — И я могу предположить, что вопрос у тебя важный, раз ты явилась, хотя так хотела сбежать.

— Мой папа умирает…

Эрвин игнорирует меня, зевает и похрустывает шеей, медленно ее разминая. Альфы не станут меня слушать, если я буду упрямиться.

— Нам ее вывести? — тихо и равнодушно спрашивает слуга, который меня привел в купальню, из тени.

— Нет! — я в отчаянии оглядываюсь, но не вижу его. — Я останусь…

Шаги, скрип двери, и я медленно выдыхаю. Завожу руки за спину, дрожащими пальцами развязываю бантик шнуровки на корсете. Горящие взгляды обращены на меня. Я краснею и закусываю губы, опустив глаза.

Неуклюже снимаю корсет, платье падает с разорванным подолом к ногам, и я стягиваю три нижние мятые юбки. Остаюсь в сорочке, которая порвана по шву до верхней части бедра и панталонах. Чувствую, как соски натягивают тонкую ткань.

Медленный вдох, решительно шагаю к купальне и спускаюсь в горячую воду по гладким каменным ступеням.

— Ну, допустим, — разочарованно вздыхает Анрей.

— Так даже соблазнительнее, — усмехается Эрвин.

Прохожу по центру купальни между Эрвином и Анреем и торопливо сажусь на выступ на равноудаленном расстоянии от них. Ткань сорочки намокает, соски проступаю отчетливее и я немного сползаю к краю выступа, чтобы вода их закрыла, но я неожиданно соскальзываю и ухожу на дно с коротким визгом.

Виз обращается в пузырьки, и я выныриваю на поверхность испуганная и вся мокрая. В попытке отдышаться, откидываю волосы за спину, и замираю под темными взглядами. Сорочка прилипла к коже и стала полупрозрачной.

— Согласен, — медленно и шумно выдыхает Анрей. — Очень соблазнительно.

Я чувствую в густом паре напряжение и заинтересованность. Взгляды двух бессовестных Альф оценивающе скользят по моему телу, и я в ответ отфыркиваюсь от воды и возвращаюсь на свое место с прямой спиной и пунцовым лицом. Соски торчат, но я не стану опять прятать их.

— Мой папа умирает, — стараюсь говорить холодно и отстраненно, но голос предательски дрожит.

— И?

Их взгляды обращены на мою грудь, и опять они не моргают. Лишь медленно вдыхают и выдыхают через нос.

— Я хочу его спасти…

— Как? — Эрвин проводит ладонью по щеке и шее, стирая мелкую испарину.

— С вашей помощью.

Анрей поднимает взгляд и недоуменно вскидывает бровь.

— Его спасет волчья кровь… — начинаю запинаться под его пристальным взором. Тяжело дышать. — Ваша кровь…

— Любопытно, Ягодка, — хрипло отзывается Эрвин. — Ты пришла просить об обращении человека?

— Другого выхода нет…

— Последний раз человека обращал Жрец, — Анрей хмурится. — Наверное, у него были свои причины это сделать, но мы стараемся людей…

— Это была моя мама, — перебиваю его шепотом. — Жрец обратил мою маму…

— Что за бред? Ты человек, Ягодка, — Эрвин усмехается, — и в тебе нет ни капли волчьей крови. Мы бы учуяли.

— Меня удочерили…

Эрвин и Анрей переглядываются и вновь смотрят на меня.

— А Совет Жрецов дал твоей маме разрешение удочерить Ягодку? — Анрей обнажает зубы в нехорошей и подозрительной улыбке.

Кажется, я сейчас стою на тонком льду, который идет трещинами. Я не понимаю подоплеки вопроса, но, похоже, я скоро с треском провалюсь в холодную воду.

— Да…

— Хорошо, — Эрвин касается кончиком языка верхнего правого клыка и щурится на меня.

— А твоя помолвка была заключена и в Храме Солнцеликого, и в Лесу? — Анрей улыбается шире.

— Только в Храме… — сглатываю горькую слюну.

— Так она недействительна, Ягодка, — Анрей разочарованно цыкает. — Раз ты дочь волчицы, то и в Лес с женишком должна была явиться. Таковы правила.

— Это абсурд… — по телу прокатывается дрожь.

— Согласен, Жрецы не должны были давать разрешения на удочерение человеческого ребенка, — Эрвин пожимает плечами, — но, видимо, Лес не был против.

— Ты полна сюрпризов, Ягодка. Человек, а с Лесом связана, — Анрей хищно ухмыляется. — А Лес связан с нами… Удивительно, правда?

— Но мой отец — человек…

— И он умирает, — Эрвин вздыхает. — Мы слышали. Ты хочешь его спасти, но кровь Альфы не вода, Ягодка.

— Тинара, — шепчу я. — Мое имя — Тинара.

— Тинара может идти к умирающему отцу, — голос Эрвина становится холодным и острым, — а Ягодка останется и уговорит Лордов Северных лесов ей помочь.

— Нам и дела нет до рыжего пекаря Саймона, — Анрей придвигается ко мне и цепко всматривается в глаза, — но его дочь — очень сладкая девочка, и она может развеять нашу скуку этой ночью. Если постарается, если порадует нас, но мы в долгу не останемся, Ягодка. Твоя невинность будет платой за кровь Зверя, за кровь Альф, за жизнь отца.

— Мы можем взять тебя и сейчас, — шепчет на ухо Эрвин. — Жрец обвел нас вокруг пальца, подыграл тебе, но на деле твоя помолвка тебе не защитит.

От его вкрадчивого голоса тепло разливается по рукам и ногам.

— Но так неинтересно, — Анрей проводит пальцем от моей переносицы до кончика носа, — ты должна отдаться нам вся без остатка, мы должны купить тебя, овладеть тобой без внезапных вспышек сопротивления и стыда нашей воле и нашим желаниям.

— Вас же двое… Как вы…

— Мы переросли то время, когда дрались за игрушки, Ягодка, — палец Анрея соскальзывает с кончика носа на губы и с нажимом проводит по ним. — Ты ведь сама этого хочешь…

Внизу живота тянет, и между ног ныряет поток воды, который пробегает по промежности, вызывая волну дрожи по всему телу.

Я… не… готова…

Я не смогу…

— Стать вашей игрушкой? — едва слышно спрашиваю я.

— Да, Сладкая Ягодка, — ответ Эрвина обжигает шею. — Ласковой, на все согласной игрушкой. Оставь Тинару за стенами замка.

Его губы почти касаются моей кожи, и я хочу, чтобы он поцеловал меня, но он замирает и выдыхает:

— Твое упрямство не спасет твоего отца, а гордость ничего не стоит, раз ты пришла сюда. И ты уже была согласна на наши условия, осталось это сказать вслух.

— Но ты можешь еще чуток поупрямиться, — Анрей слегка оттягивает вниз мою нижнюю губу. — Это заводит, Ягодка.

Выдыхаю, и палец Анрея проскальзывает в рот. Давит на язык, и я неосознанно обхватываю его губами и закрываю глаза, но через секунду я отталкиваю извращенных оборотней, вскакиваю и прорываюсь сквозь воду, которая теперь кажется густым киселем, к ступеням.

Тихий бархатный смех, и замираю в центре купальни прямо под ликом круглой и равнодушной луны. Какая я идиотка. Они правы. Я ведь пришла и знала, какую цену они запросят, а теперь разыгрываю из себя оскорбленную и благородную леди. Я к ним в воду полезла в одной сорочке…

Поднимаю лицо к луне. Сейчас только ее сыновья могут мне помочь, и у них есть право просить за свою кровь все, что они пожелают. Капли срываются с кончиков волос, касаются молочно-белой воды и расходятся кругами.

Оборачиваюсь. Анрей и Эрвин пусть и выглядят надменно-расслабленными, но я чувствую их черное вожделение и желание разорвать меня на куски в грубых и несдержанных ласках.

— Я согласна, — шепчу я, — развеять вашу скуку за кровь Зверя.

— И мы согласны, — Анрей расплывается в улыбке.

— Тогда снимай с себя все, — Эрвин щурится и его глаза вспыхивают.

— Нет, — Анрей медленно качает головой.

Переглядываются и медленно встают. Вода струйками стекает по их груди, напряженным животам к влажным завиткам и мужской вздыбленной плоти. Я сглатываю и не могу взгляда отвести от их покачивающихся над водой членов, а затем и вовсе жалобно всхлипываю.

Они большие, и пугают меня темными головками, вздутыми венами, длиной и толщиной. Однажды Мальк улучил момент в нашем поцелуе, взял мою руку и прижал к своему паху, и у него под штанами и фартуком явно был не такой размер. Вот тогда я совсем не испугалась, лишь смутилась, а сейчас и вдоха не могу сделать. И моргнуть.

Неторопливо шагают ко мне, вода идет небольшими волнами. Анрей заходит за спину, а Эрвин заглядывает в глаза и вкрадчиво шепчет:

— Когда мы рядом, не стоит вспоминать о женишке. Это раздражает.

Касается ворота моей влажной сорочки и в следующую секунду с треском рвет. Анрей со спины стягивает ее с плеч, и она уходит под воду к моим ногам, а затем убирает волосы за правое ухо и шепчет:

— А ты нас должна радовать, а не раздражать.

Прижимается ко мне, и в копчик давит его твердый, как камень, член. Дыхание перехватывает, и в мои губы впивается Эрвин, накрыв теплой и мокрой ладонью левую грудь. Его язык глубоко в моем рту, и его пальцы мягко сжимаются сосок, вынуждая меня тихо замычать и шумно выдохнуть.

В глазах темнеет, слабость оплетает ноги, и меня к себе рывком разворачивает Анрей, чтобы тут же голодной и грубо въестся в губы. Я не вырываюсь, стыд и страх тонет под черным клокочущим желанием, что накрывает и меня жаром и дрожью. Перехватывает мою руку за запястье, тянет к паху и сжимаю в пальцах его естество, которое вздрагивает. Твердое и теплое.

Моя рука скользит к упругой головке, и Анрей выдыхает в губы:

— Умница.

Ладонь Эрвина, который целует меня в плечо, спускается по животу и ныряет между ног. Пальцы проскальзывает между набухших горячим желанием складок и давят на напряженную горошинку, вызывая во мне сильную судорогу удовольствия, что срывается с губ стоном.

— Не останавливайся, — глухо шепчет Анрей.

Пальцы Эрвина с мягким нажимом идут по кругу, а моя рука скользить по твердому стволу к яичкам Анрея, оттягивая крайнюю плоть. Новый стон, что идет из глубин моего живота, и я вновь сжимаю головку, которая едва заметно пульсирует и становится тверже.

Я ухожу под волны удовольствия, что нарастает с каждым движением пальцев Эрвина, чьи выдохи обжигают шею. Неосознанно и под стонами ускоряюсь в своих неловких и неумелых ласках, которые обхватывают член Анрея крепкими тисками. Я слышу его рык, и он отзывается во мне спазмами, что режут внутренности и расходятся конвульсией по телу.

Захлебываясь в стонах, целую Анрея, и его член под пальцами пульсирует, и в ладони растекаются горячие густые выстрелы семени. Моя рука слабеет, пальцы разжимаются, и я повисаю в объятиях Эрвина, который с коротким смешком разворачивает меня к себе:

— А как же я, Ягодка?

Я будто пьяная. Сладкая истома расплавила мышцы, растворила мозги, и я в ответ лишь неразборчиво мычу.

— На колени, — шепчет на ухо и касается языком мочки.

Я подчиняюсь, пребывая в топком полубреду. Вода закрывает грудь и доходит до ключиц. Член Эрвина покачивается перед моим лицом, гипнотизируя меня темной головкой и аккуратной дырочкой уретры. Поднимаю недоуменный взгляд.

— Открой свой прелестный ротик и высунь язычок.

Нет сил сопротивляться тихому и обволакивающему приказу. Эрвин уверенно перехватывает член за основание, скользит по моему языку солоноватой головкой, насмешливо вглядываясь в глаза:

— Такой ты еще милее…

Ухмыляется, и его кулак поднимается к головке. Напряженными и быстрыми движениями скользит по члену, и с рыком выпускает мне на на губы, язык и подбородок вязкую сперму. Она обжигает меня, и я вздрагиваю, крепко зажмурившись.

Закрываю рот, прижимаю к липким губам пальцы, и на языке и нёбе растекается солоноватая терпкость, которую я хочу сплюнуть, но слышу:

— Даже не думай. Глотай, Ягодка.

Со всхлипом стыда, который разрастается в груди ядовитым плющом, сглатываю и желаю исчезнуть.

— Предлагаю, леди, — Анрей поднимает меня за подмышки и решительно перекидывает меня через плечо, — переместится в спальню и продолжить.

Эрвин тащит меня через коридор, который утопает в полумраке. Тусклые светильники на каменных стенах выхватывают из темноты ковер на полу. Да. Вниз головой я могу видеть только ковер и пятки Анрея и его крепкие мускулистые икры. С волос падают капли воды и впитываются темными пятнышками в плотный ворс.

— Парни, — раздается насмешливый мужской голос. — Не хотите винца глотнуть… — замолкает и тянет, — оууу…

Эрвин разворачивается на голос, моя голова покачивается, и вскидываюсь. Мы не договаривались, чтобы мою попу и девичьи прелести видел кто-то третий.

— Да тихо ты! — шипит Эрвин и спускает меня на пол.

Я прячусь за его спину, и слышу заинтересованное:

— У вас тут рандеву, что ли?

— Типа того, — недовольно отвечает Анрей.

— Тогда без вина точно не обойтись, — короткий смешок. — Милая, я не кусаюсь. Дай на тебя посмотреть.

Я не хочу, но все же выглядываю из-за плеча Эрвина, будто меня потянули за поводок. Вижу мужика в синем шелковом халате, расшитом золотыми узорами. Белые волосы до плеч, в руках бутылка вина.

— Привет, куколка, — улыбается он

Высокие скулы, чувственные губы и серебром горят глаза, в которых отпечаталась тень пороков. Отец Альф? Только волосы у него светлее, почти белые, а так прослеживается общая порода.

— Вина? — делает несколько шагов и протягивает бутылку, которую я молча выхватываю и опять прячусь за Эрвином. — Дикая она у вас, — хмыкает и тихо спрашивает. — Кто такая?

— Вестар, не сейчас… — глухо порыкивает Анрей.

Ага, значит не отец. Третий старший брат? Делаю глоток терпкого вина, которое затем растекается на языке медовой сладостью.

— Я слышал вой старого пройдохи, — голос у Вестара мягкий, но под этой мягкостью скрывается недовольство. — Он опять появился? Мне уже собирать вещички и убегать, чтобы неожиданно не оказаться втянутым в его коварные планы?

— Какие? — спрашиваю я и прикусываю кончик языка.

— Кто это девочка? И зачем она тут? — Вестар игнорирует мой вопрос. — Милая, ответь мне, что ты тут забыла?

И он совершенно не смущен наготой братьев, будто это в порядке вещей для них шлятся по замку голыми.

— Я хочу спасти отца, — делаю новый глоток вина, и Анрей бессовестно отбирает у меня бутылку.

Воцаряется молчание. Оборотни прислушиваются к тишине, и я вновь выглядываю из-за плеча Эрвина. Вестар хмурится, затягивает пояс на халате и шипит:

— Он еще тут!

Тоже прислушиваюсь к гнетущей тишине, но ничего не улавливаю кроме своего учащенного сердцебиения.

— Старый чертила, — фыркает Вестар, разворачивается и горделиво удаляется, рыкнув под нос. — Вот сучий потрох, опять что-то задумал.

— А кто это был? — перевожу взгляд на Анрея, который присасывается к бутылке.

— Советник! — долетает злой голос Вестара из темноты. — И по совместительству нянька!

— Дядя, — сердито отвечает Эрвин, и опять меня перекидывает на плечо. Вздрагиваю от его звонкого шлепка по левой ягодице. — И он точно не одобрит нашей сделки.

— Пусть для начала Жреца поймает, — смеется в ответ Анрей.

— У него с ним личные счеты? — тихо спрашиваю я и понимаю, что у меня голова кружится от нескольких глотков вина. Закрываю глаза и повисаю на плече Эрвина безвольной куклой.

— Жреца просто никто не любит, — Анрей с наигранной печалью вздыхает.

— Да, он хитренький, — у меня заплетается язык. — Очень хитренький.

— Как ее развезло, — хмыкает Эрвин и поглаживает по бедру.

Тепло от его прикосновения. Хочу, чтобы он поднялся выше.

— Возможно, он действительно что-то задумал… — продолжаю я тихие рассуждения. — Но что именно? Какой коварный старичок…

Меня покачивает от шагов Эрвина будто на мягких волнах. Он такой сильный, и даже отдышки не слышу. И пахнет от него молодыми сосновыми иголочками и белым мхом.

— Главное сейчас то, что мы задумали, Ягодка, — ласково шепчет Анрей. — А остальное неважно.

Эрвин со смехом швыряет меня на кровать. Матрас подо мной мягко пружинит, и я лениво открываю глаза, смахивая влажные волосы с лица. Взгляд расфокусирован, и я вижу лишь размытые пятна теней, среди которых пляшут огоньки свечей.

— Ну что, Ягодка, переходим к основному блюду?

— Давай еще один глоток, — Эрвин подносит бутылку к моим губам, и всматривается в глаза с улыбкой. — Только небольшой. Для настроения.

А я уже и так не хочу сопротивляться, брыкаться и бежать. И все же какие у него красивые глаза. Так светятся, как два волшебных огонька в темноте. Смотрела бы и смотрела в них, позабыв обо всем.

Прохладное горлышко касается моих губ, и я делаю глоток. Сладко и тепло. Хочу вновь откинуться на подушки, насладиться гладкостью шелка под кожей и прислушаться, как полумраке потрескивают свечи.

— Нет, — Анрей ныряет ладонью под затылок и шепчет, — поцелуй меня.

Разве можно противиться этому тихому приказу? Опьянение сплетается с волей и желанием Анрея, и я выдыхаю, прильнув губами к его губам. Но ему мало моей скромности и нерешительности. Он перехватывает инициативу, поцелуй становится, глубоким, жадным и сочным, и я растворяюсь в нем.

Простынь подо мной мокрая, и я не чувствую ног от слабости и возбуждения. Мое тело требует близости каждой клеточкой, подчинившись оборотням и темным инстинктам. Меня возжелали два сильных самца, и я отвечаю им взаимностью, потому что разум ослаб.

Губы Анрея, сменяются голодным ртом Эрвина, который от нетерпения рычит, и грудь заполняет густая вибрация жара.

— Сладкая девочка, — он глотает мой выдох и валит меня на кровать, вновь впившись в губы.

Переворачивается на бок, увлекая меня за собой, и спиной чувствую горячее тело Анрея, который целует меня в плечо. Задыхаюсь между ним, таю и теряю себя. Я — квинтэссенция темного желания, которому не сможет бороться ни одна женщина. И меня не насытят поцелуи, рук и вдохов с выдохами.

Эрвин скользит ладонью по бедру, и закидывает мою ногу на себя. Выдыхаю тихий стон, когда его головка скользить по напряженной горошинке моей плоти и ноющим складкам. Дразнит, улыбается и не торопится взять меня, и уже почти готова умолять о его милости.

Новый стон. Пальцы Анрея касаются тугого колечка мышц между ягодиц. Поглаживают его, смазывая вязким маслом, которое проникает в меня теплым медом и расслабляет.

— Нравится? — шепчет он и проскальзывает в меня двумя пальцами.

Горячий член Эрвина поднимается к клитору, вызывая во мне волну мягкого удовольствия, и Анрей медленно ведет пальцами по кругу, растягивая нежные мышцы, которые плавятся от его глубоких ласк.

Вытягивает из меня пальцы под мое мычание, вновь пробегает по кругу, и Эрвин мягким толчком входит в меня, стискивая мое бедро. Я не чувствую боли, лишь сладкую и тянущую заполненность.

Между ягодиц проскальзывает член Анрея. Головка давит на колечко мышц, и я слышу сквозь свои стоны:

— Выдыхай, Сладкая Ягодка.

Принимаю его на всю длину, мой выдох обрывается низким стоном, что походит на клекот. Вжимаются в меня, распирая меня болезненным удовольствием, и сжигают дотла сознание шепотом, в котором я не могу ни слова разобрать.

Тела покрыты испариной, мои стоны срастаются с их рыком, и плавные движения обращаются в глубокие рывки, что выбивают из меня короткие выдохи и требовательные всхлипы.

Ступни охватывают судорога, подкатывает волна бурлящего экстаза, которая нарастает при каждом резком толчке. Внутренности скручивает в пружину, а после она режет меня спазмами, в которые врываются Эрвин и Анрей последними грубыми толчками.

Я чувствую трепет их плоти. Он заполняет меня до краев, пульсирует и обволакивает изнутри. Во тьме порочного забытья, ослепленная и оглушенная, нахожу губы Эрвина, и он испивает из меня хриплые отчаянные стоны. Я исчезаю на несколько долгих секунд в потоке наслаждения, и с глубоким вдохом возвращаюсь в объятия двух оборотней.

Под затихающие спазмы, что растекаются по телу слабостью и него, выскальзывают из меня и удовлетворенным смехом переворачиваются на спины. Сердце, готовое несколько секунд назад вырваться из груди, затихает, я тону в сонливости.

— Мы к тебе и во сны заглянем, — шепчет Анрей на ухо, пронизывая мою дремоту нитями паучьего шелка. — Будешь наша вся… без остатка…

— Таков уговор, Ягодка, — вторит ему голос Эрвина. — Душой, телом, мыслями и снами.

Я вижу не сны, а размытые пятна, среди которых скользят две белые тени. Они ныряют в мутные грезы, рвут их на части, сжирают и вновь бегут. Их не должно быть здесь, но прогнать я их не могу.

— Человеческие сны очень уютные, — слышу голос Анрея. — Они совсем другие.

Белые тени исчезают, из пятен проступает солнечный лес: мшистые стволы, золотые лучи, мягкая влажная почва под ногами. И льется музыка. Игривая и мечтательная лютня.

Я иду на звук, но сон тает, и открываю глаза. В предрассветной серости Эрвин, сидя в кресле у распахнутого окна и закинув ноги на низкий столик, перебирает струны лютни, наигрывая простой, но милый мотив.

— Я тебя разбудил? — не смотрит на меня.

Покачиваются шторы на высоких гардинах от легкого и свежего ветерка. Я сонно моргаю, и мой разум медленно проясняется под незамысловатую мелодию. Плеск воды. У массивного комода умывается Анрей. Вытирает лицо, потягивается, и его спинные мышцы медленно перекатываются под кожей. Над крепкими ягодицами — две милые ямочки. Встряхивает волосами и оглядывается с улыбкой:

— Доброе утро, Ягодка.

Я отдалась им сегодня ночью. Без стыда и сопротивления. Между ног тянет и ноет, и я хочу спрятаться под одеялом, но толку-то сейчас смущаться. Я стала женщиной с двумя оборотнями, к которыми заключила сделку.

— Я у тебя одолжу штаны? — Спрашивает Анрей у Эрвина, который меланхолично кивает и сдувает со лба локон.

Если бы не близость между нами, что была полна похоти и безумия, я бы полюбовалась его отстраненным, спокойным и аристократичным профилем.

— Слушай, — говорит Анрей, натягивая штаны, — а ты нам ведь еще пирожные должна.

Медленно пропускает волосы через пальцы и обнажает зубы в улыбке.

— Должна, — кивает Эрвин и вновь пробегает по струнам.

Анрей садится на край кровати, нависает надо мной и касается подбородка:

— А у меня как раз настроение для десерта.

— Но…

— Вот кровь, — подхватывает крохотный флакончик из темного стекла с тумбочки и подносит к моему лицу. — По пять капель от каждого из нас.

Хочу забрать флакончик из его пальцев, но он со смехом отстраняется и прячет руку за спину:

— Какая ты резвая.

— Отдай, — шепчу я.

— Отдам, — щурится. — И мы тебя даже отпустим к папуле, но должна будешь вернуться.

— Нет… — зло поджимаю губы. — Не вернусь…

— Пирожные, — с угрозой повторяет Анрей. — И не просто пирожные, моя милая. А такие, что удивят нас. Этот долг все еще на тебе, и ни мы, ни Лес с тебя его не списал.

— Это нечестно…

— Нечестно раздразнить нас пирожными, — флегматично отвечает Эрвин, ловко перебирая струны кончиками пальцев. — Люди быстро забывают о своих долгах, но Лес их помнит.

— И что будет, если пирожных не будет? — сажусь, натягивая простынь до подбородка.

— Хочешь проверить? — Эрвин косит на меня надменный взгляд. — Этим утром пирожных мы не увидели. Мы крайне недовольны, и имеем право с тебя стребовать что-то взамен за рассвет без десерта.

— Нет…

— Мы тут закон, — ухмыляется Анрей. — И прислушайся к ветру, Ягодка.

— Лес принимает нашу волю, — Эрвин меняет мелодию на более печальную. — И что же два бесстыжих оборотня спросят с Ягодки за ее безответственность?

— Даже не знаю, — Анрей наклоняется ко мне, — что сравнится со сладким малиновым десертом?

Мерзавцы. Играют, выворачивают мою безнадежную ситуацию в своих интересах, а я никак не могу на нее повлиять.

— Девичий сочный ротик, — шепчет Анрей, и его губы почти касаются моих. —

И я опять тону в волчьем дурмане. Я целую Анрея, обвивая его шею слабыми руками. Простынь сползает с груди, и он валит меня на кровать. Его горячие губы касаются моей шеи и спускаются к ключице. Выдыхаю тихий стон.

Лютня замолкает, и Анрей напряженно замирает в моих объятиях, к чему-то прислушиваясь. Вместе с братом смотрят в сторону окна, как две окаменевшие статуи.

— Неожиданно, — хрипло шепчет Эрвин, будто его горло сдавили в тисках. Медленно и аккуратно откладывает лютню на столик, и по его телу бежит судорога, а затем рычит, обрастает белой шерстью и сползает с кресла на пол белым волком.

— И сразу двоих? — зло шипит Анрей, и через секунду я обнимаю зверя, который в ярости рычит на меня и скалит зубы.

Я вскрикиваю и отползаю. Опять на меня злобно огрызается и спрыгивает с кровати.

— Какого лешего? — шепчу я, наблюдая за тем, как Эрвин и Анрей набрасываются на дверь с утробным ревом.

Она с грохотом распахивается, и они с подвываниями покидают спальню, игнорируя мое присутствие, будто они услышали зов, которому не могут противостоять звериной ипостасью.

— Да и к черту вас, — цежу сквозь зубы и ищу среди складок простыни флакон с волчьей кровью. Руки почему-то дрожат, а в сердце растекается черная обида, словно меня отвергли возлюбленные. — Да где же ты?!

— Не это ты так отчаянно ищешь, крошка? — раздается тихий и высокомерный голос Вестара, от которого я вскрикиваю и кутаюсь в шелковую простынь.

— О, милая, я столько женщин видел, — Вестар усмехается, наблюдая за тем, как я в панике кутаюсь в простыню. Держит в двух пальцах темный флакончик с волчьей кровью, — худых, стройных, пышных и толстых… Ты меня вряд ли чем-то удивишь.

— Отдайте кровь… — шепчу я.

— Довольно высокая цена за женщину, — недобро щурится. — Даже за невинную.

Садится на край кровати, поправляет полы шелкового халата, и я медленно выдыхаю через нос. Я бы могла отползти, но эта возня — глупая и бесполезная. Вздрагиваю, когда ветер доносит вой Эрвина и Анрея. Он надрывно-требовательный.

— Куда они… побежали?

— На встречу своей судьбе, — Вестар внимательно всматривается в мое лицо. — На встречу своим истинным… Или истинной. Может, их ждет одна волчица? — тихо смеется. — Вот это будет шутка.

— Истинные? — шепчу я.

Так они рванули на свиданку с волчицами? И поэтому Анрей мне чуть голову не откусил?

— Да те, кто предначертан друг другу…

Поджимаю губы и отворачиваюсь.

— Это, что, ревность?

— Нет, — твердо смотрю в серо-голубые глаза.

— Не пытайся меня обмануть, — мягко и тихо смеется. — Некоторые оборотни презирают людей за то, что им не понять этой связи, однако… Люди могут влюбиться во взгляд, в улыбку, в милые ямочки на щеках.

— Я не влюбилась, — возмущенно шепчу я. — Что за вздор?! И как можно влюбиться в таких…

— Сильных, молодых и красивых оборотней? — ехидно продолжает Вестар, хитро прищурившись. — В любом случае они и ночь с ними останутся в твоей памяти, — замираю, когда он убирает мой локон за ухо.

— Вы меня осуждаете?

— Какие глупости, — его взгляд скользит к моим губам, но через секунду он вновь всмтривается в глаза, — Я никогда не был приличным оборотнем. Моя жизнь всегда была полна разнообразного веселья. Если я что и осуждаю, то это только ханжество.

Глаза Вестара вспыхивают темным огнем, а улыбка говорит, что он очень искушенный мерзавец, для которого мое ночное безумие — наивная забава. Его подобным не удивить.

— А где ваша Истинная? — ловко меняю тему, потому что расширенные зрачки Вестара меня пугают.

Я улавливаю свежие нотки ириса, растертых кленовых листьев и влажной дубовой коры.

— Я свободен от этого проклятья, — кажется, он сейчас сидит ко ближе, чем пару мгновений назад. — Любят говорить, что это дар, но это в том случае, если повезло с милой и симпатичной крошкой… — касается щеки, — а если нет? Если попалась какая-нибудь грымза? Я тебе могу рассказать множество историй, в которых эта связь принесла много разочарований в жизни.

— Отдайте кровь, — шепчу я, когда его пальцы скользят к губам.

— Проблема в том, что мы не знаем, когда вернуться мальчики. Может, их поджидает Истинная в нашем лесу, а, может, им придется бежать аж в Южные, Западные или Восточные Леса. И пока они отсутствуют, то главный тут я, — наши кончики носов почти соприкасаются.

— Ничего подобного…

— Я к тому, что никто не получил распоряжений выпустить тебя из замка к умирающему отцу, — Вестара шумно выдыхает. — Этот приказ страже должен дать теперь я.

Улучив, как мне кажется удобный момент, я пытаюсь вырвать флакончик с кровью из пальцев Вестара, но он опрокидывает меня на спину и шепчет, навалившись на меня всем телом:

— И с советником стоит дружить, Тинара.

— Отпустите, — жалобно поскуливаю я, чувствуя в его учащенном дыхании возбуждение. — Я должна вернуться к отцу.

Вестар резко отстраняется, встает и рывком за запястье поднимает и меня с кровати. Простынь сползает, оголяя плечо.

Касается подбородка, разворачивая мое лицо к себе:

— Надо дать тебе передышку, Тинара, после громкой ночи, — пробегает пальцами по шее, — и твои стоны… мне понравились, — вкладывает в мои ладони флакончик из темного стекла, — и оттого я такой сегодня несдержанный. Раздразнили.

— Где мое платье? — семеню за Вестаром по коридору к лестнице.

— То, что от него осталось, тяжело назвать платьем, — оглядывается. — В простыне ты выглядишь прелестно. Может, в высшем обществе сменить моду с юбок, подъюбников на кусок шелка, в который будут обматываться хорошенькие девочки? Только шелк и больше ничего.

— Вы отвратительны.

— Мне всегда об этом говорят женщины, — очаровательно улыбается. — Голые, растрепанные, раскрасневшиеся, со сбитым дыханием и улыбкой, а после просят повторить.

Я распахиваю глаза в возмущении, не нахожу слов, чтобы ответить на мерзости Вестара, а он со смехом сворачивает на лестницу:

— Я отвратительно хорош, Тинара. И я бы тебе это доказал на деле, но…

— Вы боитесь Альф?

— Вот чего во мне никогда не было, так это страха перед Альфами, — недовольно фыркает. — Я их задницы мыл и пеленал. Дело в другом, куколка.

— В чем?

— Твои крики и стоны обязательно услышит твоя матушка, — оборачивается со зловещей улыбкой. — Не думал, что она осмелиться заявится сюда после того, как ее однажды с большим позором выкинул мой брат, когда наигрался и когда сделал выбор в пользу Истинной.

Притормаживаю. Меня начинает трясти.

— И какая ирония, — Вестар останавливается и разворачивается ко мне, — ты в какой-то мере повторяешь ее судьбу.

— Прекратите… Я не хочу ничего знать об этом…

— А зря, — смеется, — тут такие страсти были. И твоя мама так хотела власти…

— Она не такая…

— Была такой. Талантливая Чародейка Гриза или Свечная Ведьма, — Вестар недобро щурится. — Травила зверя моего брата волшебными свечками. У нее со зверем не задалась дружба. Тебя ведь тоже чуть не покусали, когда в рассвете запахло Истинной?

По ногам бежит холодный сквозняк.

— Ты не обижайся на мальчиков, — Вестар щурится. — Сейчас они не в себе. Их даже мать родная не остановит. Их за лунную цепь сейчас тянут, и от любвеобильных Анрея и Эрвина сейчас в их волчьих головах ничего нет. Когда столкнут лбами с Истинными, тогда немного отпустит, но их звери все равно будут к тебе враждебны, если они вздумают…

— Мне это неинтересно! — повышаю голос. — К черту их! Их самих, и их зверей!

— Бесишься, да?

— Нет!

— Бессовестные Альфы, забрали невинность, — Вестар расплывается в улыбке. — И сзади, и спереди! И бросили! Бросили и побежали к блохастым сучкам! И даже не поцеловали на прощание!

— Хватит! Это несмешно!

— Смешно, — Вестар пожимает плечами. — С высоты моего жизненного опыта очень даже смешно. И думаю, дальше будет куда смешнее, — его глаза загораются серебряным огнем. — Там где Верховный Жрец, можно умереть со смеху. И его шутки охренеть, Тинара, какие долгоиграющие.

Поджимаю губы, глубже кутаюсь в простыню и настороженно щурюсь. Мне не нравится зловещий тон Вестара.

— Что он задумал? — наконец шепчу я.

— Не знаю, — Вестар скалится в улыбке. — В этом и прелесть его игры. Никому ни черта непонятно, но очень увлекательно, но одно могу сказать точно. Он не просто так тебя кинул в лес Анрею и Эрвину. А еще ты дочь своей матери, пусть и не по крови, милая.

— О чем вы?

— Я не думаю, что она учила тебя своим чародейским хитростям, ведь она якобы завязала с темными делишками, — он окидывает меня оценивающим взглядом и внимательно всматривается в глаза, — но в тебе есть то неуловимое очарование и обаяние, что присуще всем этим коварным ведьмам, как твоя мать.

— Она не ведьма!

— Ты унаследовала ее дар, Тина. Поверь, — делает ко мне шаг, — опытному оборотню, у которого особая тяга к таким милашкам. Хотя… у всех оборотней тяга к ним… ведь в их силах успокоить и обмануть зверя…

— Отойди от нее, сучий ты потрох! — раздается громкий и разъяренный голос мамы, которая летит к нам по лестнице, подхватит юбки. — Ублюдок!

— А вот и матушка, — с ехидной улыбкой шепчет Вестар мне в губы, хватает за плечи, резко разворачивает и с тихим смехом толкает в объятия мамы. — И она, кажется, не в настроении. Точно покусает.

— Тинара, — мама с шепотом и слезами обнимает меня, а после отстраняется и заглядывает в глаза.

Вкладываю в ее теплые ладони флакончик с кровью и отвожу взор. Я не чувствую стыда. В груди пусто, и я не хочу ничего говорить. И так все ясно, почему я в одной простыни и, вероятно, от меня смердит Эрвином и Анреем.

— Что это? — спрашивает мама.

— Ой не прикидывайся, — смеется Вестар.

— Закрой свою пасть!

На мгновение в маме прорывается разъяренная и истеричная женщина.

— Нам надо к отцу, мам, — устало шепчу я.

— А у тебя прелестная дочурка, Гриза. Такой миленький добрый цветочек…

Мама замахивается в желании разбить о каменную стену флакон и замирает. По ее бледному лицу пробегает едва заметная судорога и она закрывает глаза:

— Что ты наделала, Тина…

— Я хотела спасти отца, — опускаю взгляд и смотрю на пальцы ног.

— Мы бы что-нибудь другое придумали…

Я слышу в ее тихом голосе отчаяние. Нет, не нашли бы. Если она учуяла в отце запах смерти, то не было у нас варианта на “что-нибудь другое”.

— Мое сердце отпетого негодяя сейчас дрогнет, девочки, — Вестар манерно прижимает ладонь к груди. — А, может, я даже слезу пущу.

— Ты не изменился, — шипит мама и переводит на него взгляд, полный ненависти, которую я раньше в ней не видела.

Мама утробно рычит и в любой момент готова кинуться на Вестара с когтями и клыками. Сколько в ней клокочущей неприязни к нему.

— Мам…

Рык мамы нарастает, а уши вытягиваются и покрываются черной шерстью. Я касаюсь ее руки:

— Мам, нам надо вернутся к отцу, — увлекаю ее к лестнице. — Пойдем.

— Он в лесу, со Жрецом, — мама прижимает ладонь ко лбу.

— Ты его с собой взяла?!

— Он увязался за мной, — мама всхлипывает, закрывает глаза. — До леса доехали на лошади, дальше она взбеленилась… Я совсем забыла, что им в гривы надо вплести зачарованные обереги, чтобы они не боялись… А пешком… Твой отец не осилил бы. Меня Лес по короткому пути пустил, а его не принял. И Жрец, старый козел, — она зло выдыхает, — отказался его провести.

— Да помер бы он на коротком пути, — цыкает позади нас Вестар. — Если он больной весь… Ты ведь как оборотень это должна понимать, нет? А как чародейка? Ты сама по Лесу ходила только после того, как обвешаешься побрякушками и зельями закинешься.

— Она больше не чародейка, — оборачиваюсь я. — Хватит. Прошлое в прошлом.

— Сколько мудрости в твоих словах, юное дитя, — ехидно улыбается. — Запомни ее на будущее.

— Папа не одобрит твоего решения, — блекло шепчет мама. — И не примет… — на третьей ступени останавливается, глядя на флакончик в пальцах, — эту проклятую кровь. Он не поймет, Тина, — переводит взгляд на меня. — Будет зол.

— Милостивая Луна, — вздыхает Вестар. — Будто ему надо знать правду.

— Он же не идиот! — рявкает мама.

— Запудри ему мозги своими чародейскими штучками, — разводит руками в стороны, будто хвастается струящимися широкими рукавами халата. — Не смотри на меня так! Он смертный! Сожрет любую ложь, если ты ее правильно приправишь! Уж ради живого мужа-оборотня можно пойти на хитрость?

Мама медленно выдыхает и зло щурится.

— В твоих руках кровь двух Альф, — Вестар спускается на одну ступень. — Пусть твой муженек возмущается, скандалит и бесится, но уже с хвостом и ушами. Не будь идиоткой. В этой блаженной курице-наседке еще осталась эгоистичная сука, которая не позволит сдохнуть мужу? — спускается ко мне и бессовестно приобнимает меня за плечи. — И как можно оставить без отца? Дочь не простит тебя, если ты сейчас пойдешь на поводу своей гордости.

Я выворачиваюсь из его мягкого захвата и торопливо спускаюсь на несколько ступеней.

— Идем, мама.

— А я могу взять и не позволить покинуть замок, — тихо воркует Вестар.

В отчаянии оглядываюсь, и мама рычит:

— У тебя совесть есть?!

— Нет, — скалится в самодовольной улыбке. — У Советника нет ни стыда, ни совести. Альфы ее не отпускали. Не было приказа выпнуть ее замка восвояси.

— Но ведь наша сделка… — сипло отвечаю я.

— А обещание с пирожными не сдержала, — Вестар затягивает пояс халата, — с другой стороны, то что ты выйдешь из Замка, не означает твоей свободы. Вряд ли Лес тебя отпустит, поэтому не буду я играть жестокого мерзавца, — спускается по лестнице, кинув на меня беглый взгляд, — который возьмет милую девочку в плен. Ты уже в плену, Тинара.

— Нет, — судорожно выдыхаю.

— Вот и проверим, — оглядывается, — что вы стоите такие злые? Мы идем спасать рыжего пекаря из лап смерти и Верховного Жреца? Я бы не оставлял его надолго в обществе этого старого беса. Ну же, — недовольно фыркает, — девочки!

— Во что же втянул тебя Жрец, Тинара… — сипит мама, и у меня между лопаток бежит холодный и колючий озноб.

Вестар скидывает халат, разминает плечи поигрывая мышцами спины и оглядывается с улыбкой, а затем подмигивает. Мама рычит на него, а я стойко и упрямо не опускаю взгляд на его голые ягодицы.

— Она тебе в дочери годится, мерзкий ты урод, — шипит мама.

— Я же не человек, чтобы меня возрастом стыдить, — Вестар усмехается и в следующую секунду кидается к кустам жимолости ловким и пушистым волком.

Я медленно выдыхаю, а мама смотрит на меня с затаенным опасением.

— Он из тех, кто не способен любить, Тина.

— На что ты намекаешь?

— На то, чтобы ты его к себе не подпускала близко.

— Мам…

— И еще он из тех, кто с удовольствием присоединиться к племянникам, чтобы устроить веселую оргию, — зло шипит она.

Распахиваю глаза и сглатываю колючий ком слез.

— Прости… Я… — мама сжимает переносицу. — Я не хотела этого говорить… мне тут плохо, Тина, — поднимает взгляд. — Я злюсь и очень боюсь.

Из кустов жимолости доносится недовольный рык Вестара. Нахмурившись, следую за ним.

— Я не хотела тебя обижать. Я хочу лишь предостеречь.

— Поздно, мам.

Вестар уводит нас вглубь леса, по едва заметной тропинке, которая петляет среди кустов и деревьев. Тени сгущаются, редкие лучи солнца пробиваются сквозь листву и пятнами растекаются под ногами.

Я оглядываюсь и понимаю, что мы через тени и заросли проскакиваем целые куски Леса, и сейчас мы очень далеко от Замка.

Слышу кашель, и ехидный голос Жреца:

— Ты в курсе, что если человек найдет смерть в Лесу, то не видать ему садов Солнцеликого?

— А я не верю в Солнцеликого.

— Да ну, — охает в ответ Жрец. — А в кого веришь?

— В Позабытого.

— Брешешь.

— И все мы будем однажды позабытыми, — сипит папа. — Время сотрет наши имена, наши грехи и присоединимся мы…

— Хорош, Саймон, — фыркает жрец. — давай ты будешь верить… не знаю, в сисястую бабу плодородия, а не в этого жуткого хрена.

— Он и тебя ждет, — папа хрипло посмеивается. — И скольких богов принял к себе?

— Ты издеваешься.

— Есть немного, — папа вновь кашляет. — Верховный Жрец боится Позабытого.

Оборачиваюсь на маму, когда опять ветер доносит кашель отца, и шепчу, которая замерла у старой сосны:

— Иди.

— А ты?

— Я не могу в таком виде явиться к отцу.

Мама неуверенно кивает и семенит мимо на носочках. Продирается сквозь кусты можжевельника, скрывается в тенях, и я слышу настороженный голос отца:

— Где Тина?

— Ты должна это увидеть, милая, — меня сзади за плечи хватает Вестар, рывком увлекает за собой, и через секунду мы оказываемся в зарослях молодого орешника в тени под кроной ясеня.

Привалившись спиной к валуну, поросшему белым мхом, сидит отец. Его рубаха на груди, шея и борода — в крови. Он тяжело дышит с сильным присвистом и не сводит взгляда с мамы.

— Смотри внимательно, — шепчет Вестар.

Мама не идет, а медленно плывет к папе. С легкой и ласковой улыбкой. В глазах ни тени страха, обеспокоенности или смятения. Спина прямая, подбородок немного приподнят.

— Где Тина?

— С ней все хорошо.

Голос у мамы — медовый, теплый и проникновенный. Папа удивленно моргает, а я аж забываю, что у меня за спиной притаился голый Вестар. Жрец в стороне жует травинку, молча наблюдая за происходящим.

— Милый, как ты? — мама грациозно присаживается рядом с папой, касается его окровавленного подбородка и разворачивает его лицо к себе. — Соскучился?

Тот с открытым ртом кивает, очарованный сладким голосом.

— Твой папа на крючке, — шепчет на ухо Вестар.

— Я не хочу тебя отпускать к Солнцеликому, не хочу быть одна, — воркует мама, вглядываясь в его глаза. — Мне будет очень грустно без тебя. Ты разве хочешь, чтобы я грустила?

— Нет…

Мама целует папу. Он мычит, отстраняется, прижимает ладонь к губам и бубнит:

— Ты меня укусила…

— Это от любви, — шепчет она и выуживает из складок подола флакон. Откупоривает его, не разрывая с папой зрительного контакта. — Выпей волчьей крови, мой милый, чтобы остаться со мной.

— У меня аж мурашки, — выдыхает Вестар. — Чары твоей мамы куда сильнее, когда они пронизаны любовью.

— Ты ведь хочешь быть со мной?

— Хочу.

Папа не раздумывая и без лишних вопросов выхватывает флакончик из пальцев мамы и присасывается к нему, решительно запрокинув голову.

Его пробивает сильной судорогой, а затем приступом кровавого кашля. Валится на землю, выронив флакончик, и мама жалобно всхлипывает в ладони:

— Прости.

Я хочу кинуться к отцу, но Вестар рывком прижимает меня к себе:

— Ты ему сейчас ничем не поможешь.

Судорога за судорогой. Кашель сменяется криками, а затем рыком. Хруст суставов, позвонков, и он в зверином безумии рвет рубаху, обрастая рыжей шерстью, а затем до меня долетают обрывки воя. Отчаянного и обреченного.

— А это нехорошо, — встревоженно отзывается Вестар, стискивая мои плечи. — Очень нехорошо.

Папа, обросший густой шерстью, переворачивается на спину и сипит:

— Им больно…

— Ну еще бы, — Жрец отплевывает травинку. — Связь разорвана.

— Как связь разорвана? — Вестар делает шаг к Жрецу. — Что за бред ты несешь?!

Папа на траве то стонет, то кряхтит, то рычит. Его лицо в метаморфозе застряло между бородатым лицом и мордой волка. Выглядит он жутко.

— Милый, — мама подползает к нему, всматривается в глаза, — дыши. Тебе надо пройти полный оборот, Саймон, тогда боль отступит.

— Что ты наделала… — хрипит папа и недовольно косится на Вестара, — и почему он голый?

— Потому, что оборотень! — рявкает тот и прет на Жреца, который пропускает бороду сквозь пальцы, — что, сволочь ты такая, произошло?

Опять вой, от которого я ежусь и оседаю на мох, кутаясь в простыни. Черное отчаяние Анрея и Эрвина пронизано острой болью и холодной тоской.

— Это из-за него? — Вестар вскидывает руку в сторону папы, чье лицо с хрустом вытягивается в волчью морду под шепот мамы. — Говори!

— А это сейчас имеет значение? — Жрец лениво приподнимает бровь. — Саймон уже почти волк, связь разорвана…

— Что ты, ублюдок, наделал… — цедит сквозь зубы Вестар, обрастая шерстью.

— Я? — Жрец зевает и закрывает рот кулаком. — Для начала, не просто так людей обращают в оборотней… — потягивается под болезненный рык моего папы, — у волчьей крови высокая цена. Было два волка, а сейчас стало три. Порядок нарушен.

Жрец ловко, будто в танце, уворачивается от кулака Вестара, исчезает в тенях и появляется рядом со мной:

— Но все это лирика и она к тому, что была разорвана связь, не имеет никакого отношения. Это просто совпадение, — приваливает к стволу ясеня. — У Восточных Оборотней никогда не было ни стыда, ни совести. И Северян они никогда не любили.

— Они держали путь в Восточные Леса? — настороженно уточняет Вестар.

— Да, — Жрец приглаживает бороду. — И шаманы у них… Они совсем не мы, — Жрец с осуждением качает головой, — рвут Истинность, и их совершенно не жрет совесть.

Папа путается в одежде. Фыркает и ворчит, пытаясь подняться на четыре лапы.

— Да не торопись ты, — мама вздыхает и стягивает с него штаны и окровавленную рубаху.

— Это ведь… — Вестар хмурится. — Разве так можно? А как же… Они же…

— У них есть Сладкая Ягодка, — Верховный Жрец хватает за подмышки и рывком поднимает на ноги.

— Что… — хрипло и испуганно шепчу я.

Мама отвлекается от папы, который настороженно замирает, учуяв в воздухе нехорошее напряжение.

— Ты знал, что связь будет разорвана, — шипит мама.

— Провидицы нашептали, что наших Альф ждет серьезное испытание, — Жрец крепко держит меня за плечи, — и что наш Лес окажется без их защиты, и что этим воспользуются.

— А ты решил воспользоваться нашей дочерью? — глаза мамы горят гневом и ненавистью.

— Я не просто воспользовался, — Жрец усмехается, — я переиграл ситуацию так, чтобы еще твоего мужа спасти. Смотри, какой милый волчок получился, а? Рыженький, зеленоглазый.

Папа в ответ глухо рычит.

— Тебе бы по кустам сейчас побегать, дружочек, — голос Жреца становится низким и тихим. — Зайчика поймать, искушать свежего мяса и дать Лесу тебя узнать, а Тинара тем временем, — толкает меня в спину, — пойдет собирать малину.

— Я не хочу…

Я не знаю, чем грозит для оборотня разрыв связи, но судя по бледному и молчаливому Вестару, все очень плохо. Как для Эрвина и Анрея, так и для меня.

— И ты думаешь, что смертная девка, — Вестар медленно выдыхает, — сможет их спасти?

— А это теперь в ее интересах, — сипло покряхтывает Жрец, — твой папуля, — шепчет мне на ухо, — зачахнет, если Альф ждет смерть или безумие. Одна кровь.

— Вы лжете! — взвизгиваю я. — Вы обещали, что с папой все будет хорошо!

— И было бы, — Жрец расплывается в улыбке, — если священную связь не разорвали.

— Кто ее разорвал?! — рычит мама, а папа хвостатый, ушастый и пушистый лезет к ней, чтобы облизать.

— Я же говорю, — вздыхает Жрец. — Подлые и бессовестные шаманы из Восточных Лесов, где совершенно не уважают Мать Луну и ее волю.

Опять вой, и папу охватывает судорога. Скулит и затем подвывает.

— Возможно, Истинные наших Альф были обещаны в жены другим. А еще они, — Верховный Жрец округляет глаза, — промышляют там многоженством. Варвары. Не то, что мы… — шагает к кустам, почесывая бороду, — мы вот…

Вновь раздается вой, который плавит барабанные перепонки яростью и ненавистью.

— Напомни им о девчонке, — Жрец оглядывается на Вестара. — Разве сердце не болит? Мальчики так страдают. Как сиганут с обрыва…

— Урод! — мать кидается к нему, а он исчезает за кустами с тихим и зловещим смехом. — Она ведь моя дочь!

Вестар переводит на меня мрачный взгляд:

— Прости, куколка, — а затем смотрит на папу. — А тебе придется жену придержать, рыжий пекарь, иначе для вас троих все кончится плохо.

Опускается на четыре лапы, встряхивает ушами и на несколько секунд опускает морду. Делает глубокий вдох и воет. У мамы округляются глаза, и она в ужасе шепчет:

— Нет, Вестар, нет… Они же ее сожрут…

И воет Советник о том, что в лесу их ждет глупая, но очень сладкая жертва. Он объявляет на меня охоту.

— Нет…

— Мам, — жалобно попискиваю я.

— Обезумевшего зверя успокоит лишь кровь человека, — сипит она.

— Это шутка такая?

— И человек тут только ты, — мама бледнеет. — Тина…

Лес затихает, когда Вестар замолкает и отворачивается от меня. Время будто замирает на несколько секунд. Эрвин и Анрей услышали вой Вестара.

— Беги, — папа падает на землю, сбрасывает шерсть, выгнувшись в судорогах.

Срываюсь под волной холодного ужаса с места.

— Нет! — рявкает мама и вскидывает руку. — Не смей бежать! Нельзя!

Притормаживаю и загнанно оглядываюсь.

— Они тебя нагонят, Тина, как бы ты быстро ни бежала, — сжимает кулаки. — И защитить мы тебя не в силах.

— И что мне делать?

Хочу бежать. Бежать в поиске темной норы, в которой меня не найдут два чокнутых волка, которые в безумии разорвут меня на части.

— Иди к ним навстречу.

— Что?

— Если хочешь жить, иди навстречу, — шепчет мама. — Ты не дичь, Тина. Да, женщина, но не дичь.

— Я не хочу!

— Выбора нет!

— Не кричи на меня!

— А я буду! — мама повышает голос, а Вестар, заинтересованно навострив уши, смотрит на нее, а затем на меня. — Ты о чем думала, когда пошла со Жрецом!

— Хватит, — папа сдавленно сипит. — Ты о чем думала, когда меня этой хренью напоила… Я был готов к смерти…

— Нет, не готов, — раздается голос Жреца из кустов. — Был бы готов, то валялся бы сейчас дохлым бородатым мужиком.

— Иди, — шипит мама и вскидывает руку на Вестара, который возмущенно всхрапывает, — зверь тупой, Тина. Ты либо кровью и плотью накормишь, либо вырвешь озабоченных мужиков женским очарованием.

— Не говори такое, — кутаюсь в простыню.

— Слушай маму, — шелестят кусты голосом Жреца. — Она в этом вопросе большая умница.

Кидаю взгляд на папу, который опять со сдавленным рыком обрастает шерстью и жутко похрустывает позвонками.

Ведь я должна была сообразить, что не будет все просто и легко со сделкой. И я не спасла отца. Он все еще страдает под угрозой скорой смерти. Кровью, конечно, не кашляет, но никак не может взять под контроль метаморфозы.

— Куда идти? — едва слышно спрашиваю я.

Мама кивает направо. Делаю несколько шагов, и она вздыхает:

— И пой песни, Тина. Голос — одно из оружий женщины.

Кроны деревьев пропускают через листья солнечный свет яркими лучами, и они падают на мох и редкую траву веселымипятнышками. Лес кажется сейчас живым существом. Оно дышит ветром и пением птиц, шепчет шелестом листьев и наблюдает за мной белками, что притаились в ветвях.

И он, кажется, мне настороженным, и он будто чего-то ждет.

В ступни впиваются редкие острые колючки, но я не останавливаюсь, потому что если сделаю передышку, то кинусь в ужасе прочь.

И я напеваю под нос незатейливую песенку о скромной пастушке, которая пасет на лугу глупых овечек, а эти овечки от нее разбегаются:

— Куда же вы милые? Вас ждут топи гиблые… Там волки злые с клыками большими…

Медленно выдыхаю и пою дальше.

Овечки от пастушки все разбежались. Кто-то утонул, кто-то упал с обрыва, кого-то сожрали.

Страшная песня, от которой я покрываюсь мурашками и хочу плакать. Пастушку же не ждет ничего хорошего. Она растеряла всех овец.

Ветер затихает, тени сгущаются, и чириканье пташек становится зловещим. Анрей и Эрвин близко.

— Потеряла я всех овечек…

Невидимая тропа выводит меня на лужайку. Пара шагов по мягкой траве среди встревоженных желтых бабочек, и из теней выныривают с рыком Анрей и Эрвин.

— Бедные мои овечки… — голос мой снижается до писка, — лить мне слезы теперь у бурной речки…

Резко притормаживают, огрызаются друг на друга. Шерсть дыбом, глаза горят и слюни ручьем текут их пасти. В них нет ни тени человека.

Клацают зубищами, пригибают лобастые головы к траве, готовясь к прыжку, и я оголяю плечи, покраснев до кончиков ушей.

Я не хочу, чтобы меня сейчас сожрали два обезумевших зверя, у которых вместо мозгов — кипящий кисель.

— Было у меня десять овечек, но не осталось ни одной…

Зажмуриваюсь, когда они прыгают, но они пролетают мимо с двух сторон, коснувшись меня пушистыми боками.

Оглядываюсь:

— Бурная речка примет мои слезы…

Раздаются в плечах, встают на задние лапы и под белой шерстью раздуваются мышцы. Тяжело дышат, пускают слюни и утробно рычат, вглядываясь в мои глаза.

— Кинусь в речку…

— Зачем? — Анрей скалит клыки, и от его вопроса у меня кишки скручиваются от страха.

— В речку зачем? — присоединяется к нему Эрвин.

— Я не знаю.

— Неправильный ответ, — Анрей хрустит шейными позвонками.

И братьев вновь тянет к земле, и взгляд тупеет под жаждой крови.

— Ладно! Я знаю! — вскидываю руку.

Волчьи глаза немного проясняются. Щурятся и тихо порыкивают, ожидая ответа.

— Пастушке грустно и страшно, — шепчу я. — Она всех овец потеряла. Целых десять штук. А это не шутки. Вот и решила сигануть в речку.

Из влажных волчьих носов Анрея и Эрвина стекает ручейками алая кровь. Они тяжело дышат, мышцы простреливают судороги.

— Продолжай, — хрипит Эрвин.

— Наверное, она их любила, — шепчу я. — И ей жалко овечек, которые были когда-то ягнятами, а ягнята очень милые и ласковые. Они любят, когда их гладят…

Мне надо удержать на себе внимание Эрвина и Анрея и вытянуть их из плена животной ярости. Протягиваю ладони к их уродливым мордам. Простынь сползает на траву.

Рычат с тихим предостережением. Медленно выдыхаю и касаюсь их шерстистых щек.

— Тише…

Одергиваю руки, когда они во вспышке ярости вздрагивают, огрызаются и хотят цапнуть меня. Отпрыгивают от меня взъерошенными волками, урчат, накидываются друг на друга и кружат вокруг меня, раскрыв пасти, их которых тянется кровавая слюна.

— Вы даже знать не знали тех, к кому бежали, — тихо говорю я, — ни разу не видели.

Бросаются ко мне белыми тенями, но резко меняют направление, будто их кто-то дернул за поводки в сторону. Спотыкаются, потеряв равновесие, и падают. Их бока тяжело вздымаются под хриплые выдохи.

Закрывают глаза.

Умирают.

Они умирают!

Лес стих, прислушиваясь в их дыхание.

— Пирожные! — взвизгиваю я, сжимая кулаки. — Я обещала вам пирожные! И никто из нас не отказывался от сделки! И вы дали слово их съесть! И его принял Лес!

— Нет! — кидаюсь к Анрею и Эрвину. — Нет!

Кровь и в их ушах, и в уголках их мутных глаз. Глухо рычат, срываясь на всхрипы, когда я их трясу.

— Слово Альф — закон! — в отчаянии кричу я. — Мне не было сказано о смерти! Не смейте!

Лес ждет.

— Не смей! — хватаю за уши сначала Эрвина, вглядываясь в его морду потом Анрея. — Не смей! Мы не закрыли сделку!

Меня бьет крупной дрожью, и мне остается только кричать в бессилии перед жестокостью Леса и Луны. Вот от любви не умирают! Да, она делает больно, но она не убивает, как эта гадкая Истинность!

Анрея и Эрвина пробивают судороги, и я вою в отчаянии, накрыв лицо руками.

— Умоляю… заклинаю… Отец наш Солнцеликий… Они же и твои дети… Они и под твоим светом ходят… Без твоего Света и Леса не было… Не дай им умереть, — поднимаю лицо к солнцу, что выжигает глаза, но я не смыкаю веки, — защити их, если Мать луна не в силах этого сделать…

Слезы текут по щекам, и солнце расплывается белым светом.

— Умоляю… Не Мать Луна дает жизнь Лесу, а ты, Отец…

Рык, конвульсии, и Анрей с Эрвином захлебываются в крови. Шерсть редеет, суставы с хрустом выворачиваются, а лапы вытягиваются в руки и ноги.

Рык обращается в стоны. Лежат на спинах, тяжело и хрипло дышат с закрытыми глазами. Бледные, осунувшиеся и с темными кругами под глазами. Волосы — сухая солома, губы — синюшные и в крови.

Но они живы, и дышат.

— Эрвин, — шепчу я, — Анрей.

С трудом разлепляют веки. Глаза блеклые.

— Они мертвы, Ягодка, — сипит Анрей.

И в его зрачках я вижу отчаяние, гнев и страх.

— Нет, вы живы — шепчу я.

— Наполовину, — едва слышно отзывается Эрвин. — Они ушли, Ягодка.

Закрывают глаза.

— Эй! — похлопываю их по щекам. — Очнитесь!

Не реагируют, но дышат. Тяжело и с присвистами.

— Устроило тут богохульство, — раздается тихий и отстраненный голос Жреца. — Где это видано, чтобы молились Солнцеликому в Лесу.

Загнанно оглядываюсь и сглатываю:

— Они очнутся?

— А куда они денутся, — Жрец недобро щурится. — Только будут ли они этому рады?

— Они живы…

— И без Зверя, — цыкает Жрец. — Для оборотня смерть была бы предпочтительней.

— Ничего подобного, — шепчу я. — Все можно исправить, кроме смерти.

— Думаешь?

— Я это знаю.

— Сделка спасла близнецов или твоя молитва? Как считаешь? — вскидывает бровь.

— А какая разница?

— Я думаю, что вмешался Солнцеликий, — Жрец щурится. — Я впервые за долгое время почувствовал себя слабым под его Светом. И неудивительно, столько веков прожить и ни разу не попросить о его милости, но мне не положено. Я в рабстве у Матери Луны, а она ревнивая и упрямая сука.

— Это очень интересно, но…

— Мы и когда-то Солнцу молились, Тинара, — перебивает меня тихим и зловещим голосом. — Не так, как люди. И это было так давно, что даже я этого не застал. Все забыли об этом, потому что ничего не осталось. У Золотых Жрецов не было храмов, и они возносили молитвы на полянах под открытым небом. Эта поляна — одна из них.

Я медленно моргаю в полной растерянности. Жрец сейчас серьезен и мрачен. В нем нет ехидства, насмешливости или высокомерия.

— И на этой поляне, похоже, нашел покой один из Солнечных Жриц, — он смотри в сторону.

Опасливо перевожу взгляд туда, куда он пялится, и задерживаю дыхание. Солнечные лучи выхватывают в воздухе пылинки, которые вспыхивают искрами. Они кружат, танцуют и сливаются в солнечный призрак сгорбленной старухи.

— Иди отседа, мерзкий черт, — шелестят кусты недовольным старческим голосом.

— А ты будешь постарше, — Жрец щурится.

— У меня душа юная, — призрак старухи идет золотыми волнами и по поляне вышагивает фантом молодой женщины. Смеется, оглядываясь на Жреца. — А ты так можешь? Или мамуля не велит?

— Вот мерзавка, — хмыкает Жрец.

— Хороши мальчики, — призрак Жрицы оценивающе оглядывает Анрея и Эрвина, — только дурные, — всматривается в мое лицо золотыми глазами. — Мерзкий старикашка прав, они не будут рады своему пробуждению.

— Поэтому вы и сгинули, — шипит Жрец. — Сколько высокомерия, снобизма…

— Первым во тьме вспыхнуло солнце, идиот, — Жрица фыркает. — Луна была рождена после. И Матерью бы она не стала без любви Солнцеликого.

— Ты мне тут свои проповеди не заливай.

— Только сука она. Ты и сам это сказал.

— Я имею право, а ты нет.

— Я сделаю вид, что тебя тут нет, — Жрица закатывает глаза и вновь обращается в сгорбленную покряхтывающую старуху, которая в следующее мгновение осыпается искрами на траву.

— Как это по-женски взять и уйти от спора, когда нечего сказать! — рявкает Жрец. — Сучка! И ночью бы ты не была такой стервой!

Вслушиваюсь в чириканье птиц, в котором улавливаю вредный старческий смех.

— Она над вами насмехается, — шепчу я. — Никакого уважения.

— Тебе пора к мамуле и папуле, — сердито щурится. — И тебе придется очень постараться с малиновыми пирожными, дорогуша. Когда они придут в себя, то… — хмурится и отмахивается, — да леший его знает, что будет, когда они откроют глаза.

— Ты не можешь разорвать помолвку! — Мальк пинает мешок муки.

— Она недействительна, — пожимаю плечами и оглядываюсь. — Моя мать — оборотень. Мы не просили разрешения связать нас узами брака у Жрецов Полнолуния, Мальк.

— Что?

В глазах Малька полное недоумение, а я совершенно ничего к нему не чувствую. Ни ревности, ни злости. Ничего. Меня больше волнует сливочный крем, который отстаивается в глиняном горшочке. Он у меня так и не выходит. Либо расслаивается, либо получается жидким.

— И я знаю, что у тебя есть другая.

— Что ты… такое говоришь?

— И ты не получишь пекарню.

— Тина…

— Я все знаю, — тихо отвечаю я. — Мальк, ты лживый урод. Поэтому уходи.

Молчит, глазки бегают в панике, а я возвращаюсь к малине, которую надо перебрать.

— Меня подставили!

— Свадьбы не будет. Точка.

— Да! У меня есть другая! — внезапно переходит на крик. — Ты меня мурыжила все это время, а я мужчина!

— Лживый мужчина, — откладываю пару ягод на тарелку.

Хочу съязвить о его скромном достоинстве, но не пристало приличной дочери пекаря говорить такие гнусности. Это я в Лесу могу двум оборотням отдаться, а в городе буду играть скромницу.

— Я потребую компенсацию, — Мальк рычит. — Вот так просто вы не соскочите с обязательств.

— Либо я тебе голову оторву, — на кухню входит мама. — Нет, лучше вырву сердце и сожру на завтрак.

Мальк аж взвизгивает, когда ее глаза вспыхивают желтым огнем, и выбегает, спотыкаясь о свои же ноги. Новый крик, когда раздается рык папы. Грохот, хлопает в дверь, и на кухню вваливается рыжий взлохмаченный волчара, который зевает во всю пасть и встряхивает ушами.

— Опять застрял в волчьей шкуре, — мама вздыхает и срывает с крючка фартук. — Ночью пару раз во сне обернулся, и все на этом.

Подхватываю горшок с кремом и подношу папе под его волчий нос:

— Опять не получилось?

Принюхивается и фыркает. Затем извиняюще смотрит на меня, пытается улыбнуться и ласково ворчит.

— Он говорит, что у тебя обязательно получится, — мама собирает волосы в пучок на макушке.

— А что с ним не так? Все по рецепту делала, — в отчаянии шепчу я. — Пап. Я уже и так, и эдак.

Папа сует морду в горшок, пробует крем и задумчиво причмокивает. Опять ворчит.

— Говорит, что неплохо, но слишком густой.

— Я так больше не могу, — отставляю горшок. — На мне какое-то проклятие. А с тестом так вообще ничего не выходит. Ничего.

Замираю, когда слышу, как поскрипывает дверь. Тяжелые шаги, и испуганно переглядываюсь с мамой, которая шепчет:

— За тобой пришли.

Загнанно смотрю на поднос. На нем “красуются” малиновые пирожные, которые слепила час назад. Бисквит плоский, слои кривые, крем с джемом потек. На них даже смотреть страшно.

Папа рычит, когда на кухню входит мрачный и здоровый мужик. Охотник. Кожаные потертые штаны, высокие сапоги и серый плащ-безрукавка. Лицо — квадратное, нос — крупный, волосы — до плеч и с проседью, а глаза горят недобрым желтым огнем.

— Вероятно, Альфы Северных Лесов очнулись? — мама сердито подбоченивается.

Он и без оборота в силах разорвать человека пополам.

Рык папы нарастает, и наш гость прикладывает палец к губам, холодно прищурившись на него.

— Вы же знали, Саймон, что за вашей дочерью придут, поэтому агрессия в данный момент не имеет смысла. Мы выйдем тихо и мирно, без постороннего шума, — переводит взгляд на меня. — Идем. Тебя ждут.

— А если я не готова? — слабо улыбаюсь я в надежде на отсрочку.

Да я бы с моим малиновым шедевром не посмела явиться даже к бездомному. Какой позор.

— А почему за мной Жрец не пришел?

— Вероятно, он занят, юная барышня. Не тяните кота за хвост.

— Минутку, — мило улыбаюсь я, скрывая в себе страх перед его хмурой рожей.

Торопливо складываю из тонкого желтого картона коробочку и тянусь деревянными щипцами к пирожным, на которые без слез не взглянешь. На вкус они не так уж и плохи, но на вид…

Я честно старалась. И свои неудачи могу объяснить только тем, что меня действительно кто-то проклял.

— А не хотите попробовать? — оглядываюсь на Охотника.

Потестирую пирожные на этом мрачном оборотне. Мне, собственно, нечего терять. Гость кидает подозрительный взгляд на “угощение”, которое я протягиваю ему с очаровательной улыбкой.

— Нет.

— Хам, — заявляет мама. — И ты самое хамло среди ваших.

— Все, хватит, — складываю пирожные в коробочку, закрываю ее и перетягиваю атласной лентой.

Завязываю симпатичный бантик, а затем обнимаю маму, которая вкладывает в мои руки гранатовую подвеску на тонкой золотой цепочке.

— Если ты спасла их от смерти, — шепчет она на ухо, — то тебе по силам и укротить их.

— Лучше бы я умела делать пирожные.

— Я бы тоже этого хотела, Тина, — едва слышно отзывается мама. — Когда они наиграются, когда все закончится… когда сделка будет закрыта… мы продадим пекарню и уедем, Тина. И все будет хорошо.

Прикусываю кончик языка, чтобы не заплакать, и сажусь перед папой на корточки:

— Прости меня. Я хотела тебя спасти. Любой ценой.

Он облизывает мое лицо, зарывается носом в волосы и тяжело вздыхает. Я чувствую его любовь и сожаление. Он меня не защитил, и теперь я вновь должна вернуться в Лес и неизвестно на какой срок, потому что талант в кондитерском искусстве и не думает просыпаться.

— Ладно, — встаю, подхватываю коробку с пирожными за бантик и бесстрашно встряхиваю волосами. — Я готова, жуткий Охотник.

У белой кареты, чьи колеса украшены серебром, столпились зеваки. Круглыми глазами смотрят на коней, которые сильно отличаются от “наших”. Длинноногие, высокие, изящные и шерсть их — будто белый перламутр. Упряжь украшена амулетами из перьев и клыков.

— Охотник…

— Из Леса…

— Неужели Альфы пожаловали?

Я скромненько туплю глазки в пол.

— И чем же Саймон провинился?

— Думаешь, что Саймон? — кто-то усмехается. — Жена его.

— А что ж тогда девку-то забирают?

— Что за вопросы? Тут тайны нет. Девка у них видная. И так ясно, зачем ее забирают. Развлечь молодых волков.

Гнусный смех, и раздается голос Малька:

— Вот шлюха-то!

Охотник останавливается, поворачивает голову и выхватывает взглядом среди мигом побледневших лиц испуганного Малька. Щурится на него, и зеваки медленно пятятся, и кто-то толкает моего бывшего жениха вперед.

— Я тебя запомнил, — тихо и спокойно говорит Охотник.

У Малька округляются глаза, и он шепчет:

— Это не я.

Охотник игнорирует его сиплый ответ и продолжает путь.

— Тина… — хрипит Мальк. — Это был не я. Скажи ему…

Делаю вид, что я ослепла и оглохла. Охотник распивает дверцу, и я сую ему в руки коробку с пирожными. Торопливо надеваю на шею подвеску, подхватываю юбки и поднимаюсь на ступеньку одной ногой. Замираю.

Внутри меня ждет молодая женщина в кремовом платье. Пшеничные волосы ниспадают на плечи шелковыми локонами, руки сложены на коленях. Глаза мягко сияют желтыми огоньками, на лице — вежливая и натянутая улыбка.

— Не бойся, не укушу.

Ныряю в салон, неуклюже падаю на бархатное сидение напротив подозрительной незнакомки. В карету заглядывает охотник, протягивает коробочку, которую я неловко у него выхватываю и кладу на колени. Закидывает ступеньку и захлопывает дверцу. Я вздрагиваю.

— Здравствуй, Тинара, — женщина щурится.

Красивая, утонченная и немного печальная.

— Здрасьте, — слабо улыбаюсь я, и не знаю, куда деть руки.

— Я Илина. Мама Эрвина и Анрея.

Теперь моя очередь округлять глаза. И ведь не сбежишь.

— Я не смогла зайти в вашу пекарню по своим соображениям, Тина, и поздороваться с твоими родителями, — тихо говорит она. — Хотела, но не смогла себя пересилить.

— Я немного в курсе о вашем прошлом, — шепчу я, — но мама изменилась…

Взгляд Илины опускается на мою подвеску. Едва заметно хмурится:

— А мастерство не растеряла.

— Мне ее снять?

— Нет, — поднимает взгляд. — Кто бы мог подумать, что от дочери моей соперницы, которая принесла много боли, будет зависеть жизнь моих сыновей. И что я не стану возмущаться против зачарованных безделушек. Какая ирония судьбы.

— Мне жаль.

— И теперь выходит, что судьба мстит Гризе через моих сыновей. Какая мать будет рада тому, что ее дочь скормили двум оборотням? — тихо продолжает она. — Я слышу ее слезы, Тина.

— Со мной все будет хорошо, — неуверенно отвечаю я. — Я вернусь из Леса, и мы уедем. Я, мама и папа.

— Но какой ты вернешься?

— Живой.

Илина вздыхает, вглядываясь в мои глаза:

— Верховный Жрец говорит, что в твоем сердце нет зла, раз твоя молитва вырвала Анрея и Эрвина из лап смерти.

— Если честно, то я не совсем поняла, что тогда произошло, — пожимаю плечами и нервно тереблю бантик на коробочке. — Но да я не хотела, чтобы они погибли из-за глупой истинности.

— Глупой? — приподнимает бровь.

— Да, если можно погибнуть из-за той, которую даже в глаза не видели, — сдуваю локон волос со лба.

— Хотела бы я с тобой сейчас поспорить, Тинара, но… — на переносице появляется тонкая морщинка, — Истинность в случае с моими сыновьями стала наказанием.

— Но они ведь живы.

— Какая это жизнь без Зверя, Тинара?

— Обычная? — тихо спрашиваю я. — Я вот без Зверя живу.

— Ты человек, и была им рождена. А они были рождены волчатами в лесу, — Илина сжимает кулаками. — Волчицей.

— Это как? — удивленно охаю я.

— И ты им не поможешь вернуть Зверя, — игнорирует мой вопрос, а в глазах блестят слезы. — Зверь не принял и не примет тебя. И он не вернется. Ты их можешь ублажить, как разъяренных и упрямых мужчин, но…

Смахивает слезы, закрывает глаза и молчит несколько минут. Карета мягко покачивается, и я вместе с ней. Из стороны в сторону. Я хочу утешить Илину, но мне не позволяет это сделать обида.

Да, я не волчья заклинательница. Что я могу с этим поделать? Мне тоже немного жаль глупых пушистиков, которых взяли и кинули еще до знакомства, но это не моя вина.

— Ладно, — Илина приподнимает подбородок, — что у тебя в коробке.

— Пирожные.

— Дай посмотреть.

— Нет.

Вскидывает бровь.

— Они страшные, — шепчу я. — У меня не только с волками дела не ахти, но и с пирожными.

— Я сама решу, страшные они или нет.

— Сами напросились, — протягиваю коробку.

Илина развязывает бантик и заглядывает в коробку. Лицо ее удивленно вытягивается, и она поднимает растерянный взор на меня.

— Я старалась. Честно, — это все, что я могу ответить.

— Можно, я ничего не буду говорить? — закрывает коробку и завязывает ленты. — С такими успехами ты нескоро вернешься к маме и папе.

— На мне проклятье, — забираю коробку, тоскливо вздохнув, и кладу ее рядом.

— Возможно, ты хитришь, Тина? — Илина подозрительно щурится. — Заключила сделку и не торопишься ее закрывать из-за личных интересов?

— Это каких же?

— Поближе подобраться к моим сыновьям?

— Я не желаю иметь с вашими сыновьями никаких дел, — тихо и возмущенно шепчу я. — Я просто криворукая дура. Вот и все.

— Прости, — Илина отводит взгляд и вздыхает, — я не хотела тебя обидеть. Я очень боюсь и не знаю, что ждет моих сыновей, — вновь смотрит на меня. — Мне остается только попросить тебя постараться… Очаруй, успокой, Тинара. Дай им все, что они потребуют, утоли их голод и прогони тоску. Наша семья не останется в долгу.

— Да это даже свинья жрать не будут, — говорит Анрей и передает коробку Эрвину.

Сидим в библиотеке у низенького столика, который завален книгами.

— Это обидно, — отвечаю я.

Плакать готова. Мог же быть повежливее, а он сразу о свиньях.

— У нас нет свиней, — отвечает Эрвин, заглянув в коробку.

Медленно моргает, вздыхает и поднимает разочарованный взор на меня:

— Это мало похоже на пирожные, Тина.

Я больше не Сладкая Ягодка, и в братьях нет игривой заинтересованности во мне. Они мрачные и злые. И я их раздражаю своим присутствием.

— Я старалась.

— Серьезно? — Эрвин наклоняет раскрытую коробку, а там просто каша из крема, джема и бисквита. — Старалась? Ты издеваешься?

— Нет, — сердито забираю коробку.

В библиотеку заходит испуганная служанка с подносом в руках. На нем — фарфоровый чайник и чашечки. Мнется у столика, и Анрей одним движением сбрасывает книги со столика.

Служанка ставит поднос, и Анрей вздыхает:

— Можешь идти.

Я невозмутимо разливаю чай, расставляю чашечки и подхватываю ложку. Я сама съем свои пирожные. Побуду свиньей.

— Мы тебя не звали, Тина, — Анрей щурится, когда я погружаю ложку в сладкое месиво. — Почему ты здесь?

— Как интересно, — подношу ложку ко рту, — не звали?

— Нет, — глухо отвечает Эрвин.

— Это все ваша мама, — пожимаю плечами и отправляю в рот пропитанные кремом и джемом кусочки бисквита.

А на вкус реально неплохо. Сладенько, нежно и немного кисленько. Откладываю коробку на колени и тянусь к чашке с чаем под цепкими взглядами братьев. Чувствую себя очень неловко. Во-первых, меня не звали, во-вторых, меня обидели нелестными отзывами о моем “прекрасном” десерте, но они не дождутся от меня слез.

— Мама, значит, влезла? — Эрвин недобро щурится. — Отлично.

— Переживает о своих волчатах, — мило улыбаюсь я и делаю глоток травяного чая.

— Дерзишь? — Анрей усмехается.

— Разве я могу? — отправляю очередную порцию малинового десерта.

Эрвин и Анрей переглядываются, откидываются назад и вытягивают ноги, наблюдая за мной.

— Если вы меня не ждали, то я могу уйти? — облизываю ложку и перевожу взгляд с одного брата на другого.

— Нет.

— Это совершенно нелогично.

— Мы должны были найти смерть в Лесу, Тина, — Анрей постукивает пальцами по подлокотнику.

— Значит, мне не ждать благодарностей?

— Ты ведь совершенно не понимаешь, что натворила, — Эрвин разминает шею с тихим хрустом позвонков.

— Я лишь не хотела, чтобы вы умерли, — цежу я сквозь зубы.

— Лучше бы мы тебя сожрали, — Анрей усмехается. — Толку было бы больше.

— А это уже к вам вопрос, почему вы этого не сделали, — тоже щурюсь в ответ. — Это вы пошли против Зверя, который хотел мяса и крови. Почему?

— Опять дерзишь, — усмехается Эрвин, и его глаза темнеют.

— Желание порезвиться с Ягодкой перевесило голод и кровавый раж, — Анрей задумчиво поглаживает кадык. — Песенки пела, телом голым дразнила… На это ведь был расчет? И он сработал.

Опускают взгляд на мою грудь, которую сдавил узкий корсет. Нервно сую ложку с малиновой кашицей в рот.

— Раздевайся, Ягодка, — Анрей поднимает взгляд. — Мы же все знаем, зачем ты тут.

— Из-за пирожных…

— Пирожных мы так и не увидели, — Эрвин со лживой печалью вздыхает. — Ты можешь сама раздеться, либо мы тебе поможем. Второй вариант мне больше по душе, но разве можно лишать гостью права выбора?

— С другой стороны, гостья должна принять во внимание желание хозяев, — Анрей высокомерно улыбается.

— А у меня тут… вопрос… — откладываю ложку.

— Какой?

Я знаю, что мне сейчас не стоит выеживаться и хамить, но обида берет вверх.

— Вы все еще Альфы Северных Лесов? — отставляю коробку на столик. — Без Зверя в крови?

— Какова мерзавка, — в гневе шипит Эрвин.

— Если нет, — тихо продолжаю я, — то мы можем ожидать нового Альфу?

Гранатовая подвеска нагревается, и я чувствую теплую вибрацию, которая вплетается в мои слова жестокой издевкой и надменными провокациями. Гранат зачарован не для обольщения.

И я чувствую в нем что-то нечеловеческое. Своими словами я заигрываю с Эрвином и Анреем, не как милая девушка, которая хочет очаровать собеседников, а как волчица, которая проверяет границы дозволенного на чужой территории. В подвеске — кровь мамы. Кровь ее волчицы.

— И как скоро появится новый Альфа? — вытираю пальцами уголки рта. — Может, мне для него готовит пирожные?

Я не могу заткнуться. Из меня прет агрессия. Никакого стыда, смущения, лишь желание подергать Эрвина и Анрея за их волчьи усы.

— Для нового Альфы я, может, лучше постараюсь с пирожными?

Хочу сорвать с себя подвеску, но вместо этого ехидно улыбаюсь побледневшим братьям. Зубы сцепили, на висках венки гнева пульсируют и кулаки сжали на подлокотниках.

— Вот же дрянь, — рычит Анрей.

На мгновение в их глазах проскальзывает желтая искра. На долю секунды, но я ее замечаю, пусть и мои собеседники сейчас поглощены яростью. Их волки живы.

И я этим мохнатым мерзавцам не нравлюсь. Я же не их Истинная булочка, которую они так ждали.

Принимаю безрассудное решение. Я предпочту, чтобы меня сейчас сожрали, чем сорвали платье под истошные крики.

— Вы не Альфы, — ухмыляюсь. — И Северные Леса больше вам не принадлежат. Вы их потеряли. Ваша семья их потеряла.

И надо зафиналить свои оскорбления в сторону Анрея и Эрвина, чтобы точно они меня порешили. Поддаюсь к ним с улыбкой и шепчу:

— Да будет у Северных лесов достойный Альфа.

Я, правда, тихая и скромная девица, которая всегда боялась слова лишнего сказать, чтобы не навлечь на себя беду. И в моих провокациях виноват амулет. Он вытягивает из меня какую-то черную ехидну.

Анрей и Эрвин не замечают, как в порыве ярости обрастают шерстью и как клокочущими волками кидаются в мою сторону. Я швыряю в них коробку с пирожными:

— Подавитесь, уроды!

Сладкая масса разлетается по их мордам, и я, перевернув кресло, бросаюсь к двери, подхватив юбки. Они путаются в одежде, падают и с рыком вновь вскакивают на лапы. От их ярости вибрируют стены и пол, а подвеска на груди раскаляется и гранат идет трещинами.

— Какие альфы, такие и пирожные! — рявкаю я.

В глаза рябит от рева Эрвина и Анрея. Они захлебываются в ненависти, и гранат на моей груди потрескивает.

— Пошли вы!

Оглядываюсь. Обращаются в огромных мохнатых чудовищ, рвут рубашки, штаны и кидаются ко мне волками. В своем безумии и отчаянии не замечают, что они совершили полный оборот.

Эрвин молниеносным прыжком накидывается на меня. Гранат раскалывается, я ору, а он вновь обращается в чудище, которое вместо того, чтобы откусить мне лицо, рвет когтистыми лапами юбки.

— Нет! — кричу я.

Вспарывает шнуровку на спине когтем, и толкает к Анрею, который с треском рвет корсет и отбрасывает в сторону, а затем и меня откидывает к креслам.

— Ты останешься!

Прижимаю ладони к вискам. Мой череп сейчас лопнет, а мозги разлетятся в стороны кровавой кашей.

— Это наш приказ!

Библиотека покачивается, плывет, и меня мутит. Кровь в венах вскипает ужасом. За дымкой реальности я вижу две белые размытые тени, а за ними тянутся оборванные призрачные нити. Нити Истинности.

На мгновение я ухожу во тьму, но затем выныриваю из нее, захлебываясь в страхе. Голубые огоньки ярости всматриваются в мои глаза, когтистая лапа крепко удерживает меня за волосы.

— Ты еще пожалеешь, что не дала нам сдохнуть, — рык Анрея отзывается в сердце частыми ударами. — И язык бы тебе вырвать, Ягодка, но он тебе еще пригодится.

— И не для разговоров, — шумный выдох Эрвина обжигает ухо, и он рвет мои нижние юбки и панталоны, а затем срывает и сорочку.

— Нет… — шепчу я. — Только не так…

Внутренности крутит и тянет. По внутренней стороне бедра скатывается вязкая капля, и я понимаю, что мое тело не принадлежит мне.

— Ты уже потекла, когда чай пила, — Анрей щурится.

Я взвизгиваю, когда он, впившись когтями в мои бедра, с клокочущим рыком врывается в меня. В глазах темнеет от очередного толчка, но Эрвин скалит клыки, дергает за волосы и возвращает в реальность, нырнув в сознание взбешенным зверем.

— Нет, Ягодка, — урчит он, — ты останешься с нами.

Рывок за рывком, и я не могу даже отвести взгляда от горящих голубых глаз. Мои крики обращаются в надрывные стоны, промежность охватывает вспышка жара, что сжигает нутро болезненными спазмами. Анрей с клекотом вжимается в меня, проскальзывая до основания и распирает раскаленной пульсирующей булавой.

Мое лоно обхватывает плоть Анрея тисками, и я чувствую, как его горячее семя изливается в меня мягкими выстрелами. Я задыхаюсь, оглушенная его ревом черного экстаза, которое утягивает и меня в бездну. Глаза его брата вспыхивают, и живот обжигают горячие вязкие капли.

Дергает на себя и впивается в мой рот жадным поцелуем, за долю секунды вернувшись в тело разъяренного мужчины. Я всхлипываю, когда он проталкивает язык за зубы, и растворяюсь в затихающей и болезненной волне судорог.

Я мычу в губы Эрвина, слабо вскидываюсь, когда Анрей грубо и резко выскальзывает из меня, а после оседаю на пол к ногам братьев. Они тяжело и хрипло дышат, а воздух все еще густой от их злобы. Я в плену у чудовищ, которых тянет на дно боль и безумие. Они и меня утопят.

Эрвин поднимает мое лицо за подбородок двумя пальцами:

— Глупость, Ягодка, наказуема. Мама тебя этому не научила?

Хмыкают, когда я поджимаю губы, и вальяжно падают в кресла. Молча сверлят взглядами трехъярусную бронзовую люстру, в подсвечниках которой торчат огарки свечей, и воют, кого-то призывая к себе.

Я подхватываю с пола разорванную верхнюю юбку и прижимаю к груди. Встать и сбежать не могу: Альфы не дали разрешения. Они сковали мою душу холодными цепями.

В библиотеку бесшумно входит тот самый Охотник, который явился за мной в город. Игнорирует мое присутствие.

— Найти тех, кто разорвал связь, и приволочь к нам, — Анрей убирает пальцем с лица влажную крошку бисквита и отправляет ее в рот.

— И ту, кто была обещана Матерью Луной, — Эрвин смыкает веки. — Живыми. И необязательно целыми. Объявляем Белую Охоту.

Глаза Охотника вспыхивают черным азартом.

— Я возьму лучших, — говорит он и обнажает крупные зубы в улыбке. — И с возвращением. Мы верили.

Делает сдержанный поклон головой и выходит, тихо прикрыв за собой двери.

Оглядываюсь на Анрея и Эрвина. Сглатываю и сипло шепчу:

— И что ждет тех, кого они схватят?

— А это тебя не касается, Ягодка, — Анрей устало запрокидывает голову. — Лучше почитай нам.

— И взял Шатли леди Розалинду за руку, и она зарделась от смущения… — поднимаю взгляд.

И то, что я вижу, меня совсем не радует. Анрей и Эрвин сидят бледные в мелкой кровавой испарине. Смотрят в одну перед собой, медленно дышат через нос. Напряженные.

— Продолжай, Ягодка, — шипит Эрвин.

Им настолько противная романтичная история любви между разбойником и благородной леди, что они потеют кровью?

— А на чем я закончила? — тихо спрашиваю я.

Они мне не отвечают, и, похоже, совсем не следили за сюжетом.

— Вы в крови, — сипло отзываюсь, и у самой руки холодеют.

Им больно. Я вижу, как из мышцы на плечах едва заметно сокращаются под судорогами, и чувствую слепую ярость Зверя, которого они сдерживают в себе.

Мама сказала, что я в силах Анрея и Эрвина укротить, но я — не она. Я не умею себя вести с мужчинами, очаровывать их и соблазнять, чтобы отвлечь от боли и внутренней борьбы со Зверем, который обезумел.

Или мне попробовать?

— Мальчики, — тихо шепчу я с нотками кокетства и улыбаюсь так, как улыбалась мама папе, когда хотела напоить его волчьей кровью.

Переводят на меня мрачные взгляды, и я веду плечиком:

— Вы в крови…

И хлопаю ресничками. Хлоп-хлоп. Молча сверлят меня горящими глазами. Чувствую себя дурой, а не роковой обольстительницей, но продолжаю улыбаться.

— Что ты делаешь? — наконец, спрашивает Эрвин и недоуменно хмурится.

Теперь очередь кокетливого смеха? Прижимаю пальцы к губам и хихикаю.

Анрей и Эрвин переглядываются и опять смотрят на меня, не мигая. Неужели получается?

— Я немного смущена тем, что… мы с вами ведем беседу… нагими…

Анрей медленно вытирает ладонью кровавую испарину с шеи и приподнимает бровь, не спуская с меня взгляда.

— Вы порвали мое второе платье.

Почему бы под соусом кокетства не предъявить им претензии, что они грубые мужланы, у которых ни стыда, ни совести.

— Я не понял, — Анрей медленно моргает, — ты с нами заигрываешь?

— Возможно.

Очень не хватает кружевного веера, за которым бы я с улыбкой спряталась и постреляла глазками.

Анрей и Эрвин опять переглядываются.

— И кто тебя такому заигрыванию научил? — Эрвин приглаживает волосы пятерней.

— Сама научилась, — отвечаю с женским самодовольством. — Я талантливая Ягодка.

Мне стыдно, неловко и хочется зажмуриться, спрятав лицо в ладони, но моя цель — укротить двух мерзавцев, чтобы потом задавить их женской властью. Подчинить себе и отыграться.

— А еще мы слышим твои мысли, Ягодка, — Анрей усмехается.

— Блин, — фыркаю я и с досадой отворачиваюсь. — Это нечестно.

Аж плакать хочется от несправедливости.

— Задоминировать нас решила? — с тихой угрозой спрашивает Эрвин.

— А что? — вскидываю подбородок. — И такое может быть. Я в Лесу спасла ваши задницы, а теперь и волчар ваших психованных вытащила на свет. И потеть кровью вы внезапно перестали.

— Твоя глупость настолько обескураживает, что остается только недоумевать, откуда ты такая вылезла, — Анрей зло щурится. — И мы тебе книгу приказали читать, а не кривыми улыбками, как у пьяной проститутки, тут обольщать.

Возмущенно открываю рот, а по щекам катятся слезы. Обидно. Это мой первый опыт обольщения, а они опять меня унижают.

Утробно рычат в ответ на обиженный всхлип. Это в книгах мужчин трогают за душу женские слезы, а в моей страшной реальности все иначе: волки Анрея и Эрвина видят во мне врага.

— Тогда отпустите меня домой, — шепчу я. — Если я вас так раздражаю, то не держите меня в Лесу.

— Еще одно слово, Ягодка, — медленно выдыхает Анрей, — и мы тебя в темнице запрем.

И он не шутит, а на ушах пробивается белая шерсть. Воздух потрескивает вокруг братьев от их волчьего гнева.

— Ваши волки не хотят, чтобы я была тут. Я им не нравлюсь.

— Наши волки, Ягодка, желают либо твоей смерти, либо твоего полного подчинения, — рычит Анрей. — Стоило хорошенько подумать прежде, чем оспаривать нашу власть в Лесу.

— Тогда сожрите меня, и дело с концом! — откидываю книгу.

— Как же мы можем сожрать свою спасительницу? — с издевкой шипит Эрвин. — Это же какими неблагодарными негодяями надо быть, чтобы такую милашечку разорвать на куски? Мы не можем этого допустить.

Анрей наклоняется, ищет что-то среди разбросанных книг и разорванной одежды. Выхватывает из-под толстого тома с поэзией в черной обложке золотой колокольчик.

— Я думаю, что наша гостья устала от чтения, — вновь откидывается на спинку кресла и сдержанно звенит колокольчиком, вызывая слуг. — И тебе, Ягодка, не мешало привести себя в порядок…

— А еще заняться пирожными…

— Хорошая идея, — Эрвин медленно кивает. — Сделку-то никто не отменял. Думаешь, в этот раз получится?

— Может вполне получиться, если Ягодка не будет их лепить с желанием нас проучить, — Анрей разминает шею, хрустнув шейными позвонками. На секунду замолкает, прикрыв вспыхнувшие глаза. — Но я делаю вывод, что Ягодка специально испортит десерт.

— И зачем мне это? Да я от вас отвязаться хочу!

— Тебе нравится нас дразнить, — Эрвин хмыкает, вглядываясь в мои возмущенные глаза. — Дразнить и выводить из себя, ведь тогда удовольствие ярче и на грани. Не могу осуждать. Я тоже люблю пожестче. Через минуту он приказывает бледной служанке привести меня в порядок, показать кухню и оставить среди кастрюль и сковородок на пару часов. — И в этот раз мы обойдемся без сладких снарядов в лицо, — бросает мне в спину Анрей. Я оглядываюсь, а они смотрят на меня исподлобья, поддавшись торсом вперед, будто вот-вот кинутся в кровавую и азартную погоню за мной. С рыком выдыхают через нос, и я торопливо семеню за испуганной служанкой. Если братьев кто и сможет сейчас укротить, то это только смерть.

— Меня зовут Лида, — со сдержанной улыбкой представляется женщина, которой я бы дала лет пятьдесят, и от ее улыбки углубляются морщины вокруг глаз.

Мы с ней стоим посреди гостевой спальни у высокой кровати с массивным дубовым изголовьем. Я прижимаю к груди разорванное платье и молчу. Мне очень неловко.

— Я служанка леди Илины, — продолжает отстраненно улыбаться, — она попросила меня…

— Шпионить?

— Нет, — качает головой. — Послужить тебе так же, как ей.

— Очень мило.

На кровати — лежат несколько платьев из голубого, розового и молочного атласа. На тумбочке — раскрытая шкатулка с украшениями и жемчужными бусами.

— Я знала твою маму.

— Ну, конечно, — бурчу я. — Все знали мою маму и какой сукой она была.

— Мы с ней не были подругами, и она мне никогда не нравилась. И я должна была тебе это сказать, Тина, чтобы между нами не было недомолвок, — Лида вздыхает. — И я обещаю, что у меня не будет к тебе предвзятого отношения из-за грехов твоей матери. И леди Илина сочувствует тебе.

— Ну еще бы, — едва слышно отвечаю я, — воспитала таких козлов…

— Молодые волки никогда не отличались умом и сдержанностью, — поучающе говорит Лида. — Да и после подобного… после разрыва связи…

Солнечные пятна на ковре вздрагивают, ползут по кругу, сливаются и вытягиваются в эфемерный силуэт волчицы. Она встряхивает ушами, облизывается и всматривается в глаза, лениво помахивая хвостом.

Лида замечает, что я отвлеклась от разговора и оглядывается. Волчица зевает во всю свою клыкастую пасть и грациозно прыгает на широкий подоконник, вспыхнув огненными всполохами под лучами солнца.

— Куда ты смотришь? — спрашивает Лида.

— А вы, что, не видите…

— Что? — Лида вскидывает бровь.

— Волчицу? — неуверенно отвечаю я, и солнечная зверюга выпрыгивает в распахнутое окно, к которому я тоже кидаюсь.

Выглядываю в сад. Волчица ныряет в тени, чтобы вновь появиться в пятнах солнечного света среди розовых кустов.

— Вон она, — вскидываю руку. — Не видите? Как солнечный призрак… если, конечно, такие бывают.

Волчица растворяется в очередном прыжке искрами, и мне становится как-то неспокойно. Даже тоскливо, будто от меня сбежала без прощания подруга.

— Слыхала я о солнечных оборотнях, — шепчет Лида, вглядываясь в кусты.

— И? — заинтересованно спрашиваю я.

— И все, что слышала, не назвать хорошим.

— Почему?

— Развратники они были, — Лида толкает меня в спину к ширме из белого дерева, а за ним меня ждет таз с водой, кувшин и полотенца. — И не признавали власть Матери Луны. Да они никого не признавали. Вот и сгинули. Где ж это видано, чтобы волки пели песни солнцу?

— А почему бы и не попеть?

Лида отбирает у меня разорванное платье.

— Без Солнца никого из нас не будет, — продолжаю я.

Лида молча оставляет меня за ширмой, и я медленно погружаю одно из полотенец в теплую воду:

— А почему развратники-то?

— Все любят погреться на солнышке.

— Не понимаю.

— Вот и все кому не лень хотели у этих солнечных стервей погреться, — недовольно цокает Лида.

— Все еще не понимаю, — провожу влажным полотенцем по груди.

— И они согревали.

— Это метафора? — выглядываю из-за ширмы.

— И так согревали, что их жертвы забывали о семьях, Истинных, детях, — Лида хмурится. — И ты, говорят… Молитвой к солнцу вернула мальчиков.

— Я верю в Солнцеликого, — протираю руки полотенцем, — и он совсем не про разврат. Он про милосердие, добро, любовь и… увы, по нашими канонам я — грешница. И меня ждут не Солнечные Сады, а забвение в холодной бездне. Я легла даже не под одного зверя, а под двух.

— Но он ответил на твои молитвы.

— Я думаю, что ответил не тот, к кому я молилась, — хмурюсь. — Наш Солнцеликий оборотней недолюбливает и обещает им смерть в конце времен от священного огня, — делаю зловещую паузу и бурчу, — так им и надо.

Прижимаю влажное полотенце к липкой и ноющей промежности, и обиженно закусываю губы.

Замираю, когда ветер порывом доносит из Леса воинствующий вой Анрея и Эрвина. В нем много гнева, ярости и голода.

— Мальчики на охоту вышли, — настороженно вздыхает Лида у окна, — медведя точно завалят.

— Жалко мишку, — печально отвечаю я.

В глазах на мгновение темнеет, а затем следует вспышка солнечного видения. Я бегу по лесу бок о бок с Анреем и Эрвином, чьи глаза горят голубыми льдинками. Они порыкивают друг на друга и огрызаются в желании выдрать клоки шерсти.

Под их мощными лапами с писком проскальзывает мышь, и я кидаюсь за ней голодным призраком, чтобы затем вновь выскочить из кустов к злобным белым волкам.

— Лишь бы вернулись, — говорит Лида, и я возвращаюсь с глубоким выдохом в комнату. — Лишь бы не одичали.

— А то меня опять отправят их ловить в лесу, — закатываю глаза, — но в этот раз я и слезинки не пророню.

Меня опять утягивает в Лес. Анрей и Эрвин что-то сосредоточенно вынюхивают у трухлявого пня. Вновь урчат, и в следующую секунду остервенело кидаются друг на друга. Падают на мох, катаются по нему в попытках добраться клыками до шеи, и я рявкаю:

— Хватит!

Только мой рявк лишь шелестом пролетает по кустам жимолости. Анрей и Эрвин замирают, поднимают головы и настороженно облизываются. Смотрят через меня, как через прозрачное стекло.

— Тина.

Очухиваюсь. Сижу на кровати, и Лида обеспокоенно всматривается в мои глаза.

— Они либо одичают, либо сожрут мишку, либо поубивают друг друга, — зажмуриваюсь и массирую ноющие виски, — и со мной что-то происходит… и мне это не нравится.

— Белая Охота — это объявление войны! — рявкает на меня Вестар, когда стража заталкивает меня в его кабинет.

Такую красивую в молочном атласном платье и жемчужных цацках меня схватили у дверей кухни и потащили к Вестару.

И тут у него полный кавардак. Книги на полу, огарки свечей, пара винных кувшинов, разбросанные бумаги и сорванные с высоких гардин шторы.

Сам Вестар в штанах, белой рубахе нараспашку и босой. Я, конечно, лишь мельком на него смотрю, но этого быстрого взгляда на напряженный пресс, мощную грудь хватает, чтобы я покраснела.

— Ты понимаешь, нет?!

Медленно выдыхаю и прячу руки за спину.

— Не я же отдала приказ…

— А ты тут для чего, моя милая? — Вестар повышает голос. — Чтобы сдержать этих идиотов от тупых решений! Это… — он разводит руками в сторону, — безумие! Какая к лешему Белая Охота?!

— Я вообще не знаю, что это такое, — бурчу под нос, разглядывая бурое пятно на ковре.

— Охотники не имеют права заходить на чужую территорию!

— Я тут каким боком? — поднимаю взгляд.

— А с кем мне еще обсудить весь этот бардак, что устроили наши мальчики? М?

— Точно не со мной.

— Решение о Белой Охоте принимается на Совете Старейшин! — Вестар игнорирует мой тихий ответ. — И мы должны были дождаться ответа! Я такое витиеватое письмо в Восточные Леса написал! Вот когда бы они послали нас далеко и надолго, тогда бы можно было заваривать эту кашу!

— Это все очень интересно, но мне… надо заняться пирожными…

— К черту твои пирожные, — Вестар пропускает волосы сквозь пальцы и закрывает глаза, — Охотников надо остановить… Или… — вновь смотрит на меня. — Мне же ответили, Тина. Ответили, что будет расследование и что тех, кто провернул, разрыв связи, найдут. Я, конечно, понимаю. Анрей и Эрвин сейчас готовы всех вокруг порвать, но…

— Охотники могут присоединиться к расследованию? — тихо спрашиваю я.

Вестра молча щурится на меня, и я опять опускаю взгляд. Наверное, я сказала глупость.

— Могут, — тихо и удивленно отзывается он. — Это… хорошая идея.

Поднимаю взгляд, а Вестар кидается к столу. Плюхается в кресло. Вытягивает из стопки лист бумаги, выхватывает перо из чернильницы и торопливо на нем что-то выводит. Отвлекается на секунду и как бы между делом говорит:

— Жемчуг тебе к лицу.

Вновь макает перо в чернильницу.

— Я могу идти?

— Нет, — царапает острым кончиком пера по бумаге.

— На мне висит сделка, — возмущенно шепчу я.

— Ты по мне скучала? — поднимает на меня беглый хитрый взгляд.

— Нет.

— Могла бы и солгать, — откладывает перо и пробегает глазами по строчкам. — Порадовала бы одинокого волка ласковым словом. О большем ведь не прошу, — хмыкает и тянется к тонкому бумажному ножу, — пока не прошу.

Опять поднимает взгляд и проводит лезвием по ладони. Глаза его вспыхивают, и отступаю на шаг. Кровь алыми каплями падает на желтоватую бумагу и расплывается жуткими кляксами под острыми строчками.

— Меня удивляет тот факт, что ты живая передо мной стоишь.

— Я была не против того, чтобы меня сожрали.

— Я не об этом, куколка, — откладывает нож и слизывает кровь с ладони, вглядываясь в мои глаза. — Мало какая обычная смертная девица может без последствий лечь под оборотня. Не под человека, когда зверь прячется в тени, а под чудище, в котором слился волк и темная сторона души.

Мне остается только вскинуть подбородок и выдержать его изучающий и прямо взгляд.

— Может, не умерла бы в экстазе, — щурится, — но умом бы тронулась точно.

— Может, тронулась.

— И тебе не Лиду о Солнечных Оборотнях надо было спрашивать.

— А Советника? — приподнимаю бровь.

— Да простит меня Мать Луна, но я люблю и на солнышке погреть бока.

— Вы своими намеками хотите что-то мне донести?

— Я хочу сказать, что Солнечных любят демонизировать, и их решили в свое время списать со счетов лишь потому, что люди внезапно уверовали в Солнцеликого, на которого повесили ненависть к оборотням, — Вестар встает, подхватив письмо со стола. — С религией, как всегда, все сложно.

Шагает к дверям, притормаживает возле меня и наклоняется, чтобы у моей шеи втянуть носом воздух.

— Пахнешь солнышком, Тинара, — вглядывается в глаза. — Нагретыми камнями.

— Вы слишком близко.

— Думаешь, Анрей и Эрвин не одобрят подобной наглости со стороны родного дяди?

— Я не одобряю.

— Суровая какая, — с насмешкой щурится. — Может, ты в Лесу на солнышке и за мою грешную душу помолишься? А то я, кажется, у Матери Луны не самый любимый сын.

— Никаких больше молитв.

— А что так, милая?

— А в итоге никакой благодарности.

— Я могу тебя отблагодарить, — шепчет в губы и получает пощечину. Встряхивает волосами и смеется, — ничто так не бодрит, как женская пощечина.

— Есть ли у вас право слюни пускать на чужую игрушку?

— Надо бы спросить у Анрея и Эрвина, как только они вернутся из Леса, — выходит из кабинета.

Выбегаю за ним и возмущенно охаю:

— Как вам не стыдно?

Шагает по коридору к зловещей черной двери и смеется, небрежно помахивая письмом:

— Стыдно — это не про меня, Тинара. И где трое, там и четвертому найдется местечко, — оглядывается. — Другой вопрос, игрушка ли ты, мое милое солнышко?

В круглой комнате без окон в центре стоит высокий черный постамент. На стенах зловеще вздрагивают блики и тени, что отбрасывают зачарованные свечи с белыми огоньками.

Холодно и жутко.

— А как же пирожные? — Вестар оглядывается, решительно шагая к постаменту. — Ты такая любопытная, Тинара.

— А что вы тут собрались делать?

— Иди и посмотри.

— Я…

— Тут я на тебя точно не накинусь, — Вестар фыркает. — Это был бы, конечно, интересный опыт, но боюсь, что наша шалость может стать достоянием многих.

Недоуменно вскидываю бровь.

— Да иди ты уже сюда.

Подхватываю юбки и в любопытстве семеню к постаменту. Я таких странных штук ни разу не видела.

Кладет окровавленное письмо на каменную плиту, а затем пальцем под ним выводит кривой знак, который на секунду вспыхивает белым огнем.

— Сейчас моя весточка полетит в Восточные Леса.

Каменный постамент вибрирует, и острые строки исчезают, будто камень высасывает чернила из письма. Затем и кровь растворяется.

— Вуаля, — Вестар встряхивает чистым листом бумаги перед моим лицом. — Мои каракули отправлены.

— Ого, — шепчу я.

— Вот и наши сладкие стоны любви и страсти могут улететь непонятно куда, — Вестар разворачивается и шагает к двери. — Эта каменная ерунда, конечно, якобы только с письмами работает, но я все равно ей не доверяю.

Касаюсь отполированного холодного камня, и вижу, как уверенная рука с той стороны выныривает из темноты и подхватывает письмо Вестара. Пальцы в золотых перстнях с крупными разноцветными камнями.

— Опять этот белый бес… — вибрирует в груди злой мужской голос. — Они Охотников отправили к нам, и требуют участия в расследовании…

Выныриваю из видения и испуганно оглядываюсь на Вестара.

— Я так понимаю, письмо в Восточные Леса доставлено.

Я киваю и обескураженно шепчу:

— Рука вся в перстнях…

— Ага, все верно, — распахивает дверь и в ожидании смотрит на меня. — На выход, куколка.

— И тот… оборотень назвал вас белым бесом, — семеню на цыпочках мимо Вестар.

— Что-то в этот раз ласково, — Вестар печально вздыхает. — Видимо, они там хвосты прижали.

— А что будет, — разворачиваюсь к нему лицом и вглядываюсь в его холодные глаза, — с теми…

Вестар хватает меня за запястья, рывком увлекает за собой, вынырнув в коридор, и, захлопнув дверь, вжимает в стену.

— Еще одна моя слабость — любопытные женщины.

Наши носы почти соприкасаются, и я медленно выдыхаю. Главное — не дергаться.

— И как тебе идея отомстить двум бессовестным мерзавцам за их неблагодарность через страстный поцелуй с Советником?

— Что…

— Так как я их нянька, в мои обязанности входит и их воспитание. Кто оставляет такую сладкую булочку без присмотра, когда во замку рыскает третий голодный волк? — его глаза горят эфемерным серебром.

— Они вам доверяют? — едва слышно отзываюсь я, а у самой сердце подскакивает к глотке.

— Мне можно все что угодно доверить, кроме женщины, — жарко шепчет Вестар в губы. — И знаешь… Я думаю, один поцелуй их тоже взбодрит. А твоя задача держать их в тонусе. Верно?

— Я не хочу… — сглатываю, — третьего оборотня…

— Не хочешь, потому что я пока в раздумьях соблазнять тебя или нет, — касается пальцами право жемчужной подвески, — и чем может мне грозить такая шалость.

— Смертью, — шепчу я.

— Да ну? Ты еще и кровожадная, да?

— Отпустите меня, — всхлипываю я.

Вестар сжимает мой подбородок в стальных пальцах. Его веселость сменяется гневом.

— Не дави на жалость, — шипит он. — Это глупо и никогда не работает. Учись быть хитрой стервой, которая может крутить и вертеть мужиками в своих интересах, — замолкает, щурится и сердито продолжает, — и почему я должен тебя этому учить?

— Я не знаю.

— Ты можешь играть в милую наивность, Тина. Глазками там хлопать, краснеть, губки закусывать, но слезы, если они не от оргазма, чаще выглядят жалко.

Резко отстраняется и шагает прочь:

— Будь хищницей, Тина.

— Я пыталась! — топаю ногой и сжимаю кулаки.

— И? — оглядывается.

— Не получилось!

— Ну-ка покажи.

Неуверенно топчусь на месте, а затем с улыбкой приподнимаю подбородок, веду плечом и кокетливо говорю:

— Советник… У вас ноги не мерзнут? А то вы босой.

Замолкаю и понимаю, что сморозила дикую глупость, которую бы настоящая хищница никогда не сказала.

— Неожиданно, — Вестар медленно моргает. — Ну, допустим… Я поддержу этот разговор, — вздыхает, но через секунду хищно улыбается. — А ты хочешь ноги мои согреть?

— Это фиаско, — разочарованно шепчу я.

— Определенно, — Вестар смеется и продолжает путь к лестнице, — но ты не опускай лапки, Тина. Практика и еще раз практика.

— Это женская наука не для меня, — следую за ним на цыпочках.

— Твоя, — Вестар зевает. — ты очаровательно краснеешь и смущаешься. И ты опять забыла о пирожных. Расценю это как то, что ты мне симпатизируешь, — оборачивается и подмигивает, — так и до поцелуя недалеко.

Я торопливо кидаюсь прочь, подхватив юбки под тихий и надменный смех. Оглядываюсь.

— Ты и мне на пробу пару пирожных приготовь, — потягивается, поигрывая мышцами живота и груди. — Я тоже люблю сладенькое

Аккуратно кладу малинку на завиток крема и отхожу от стола на пару шагов, чтобы оценить свои новые шедевры. В стороне стоит полная кухарка Даза и две ее помощницы. Молчат.

Я тоже молчу.

Мои пирожные каким-то образом оказались разного размера, разной высоты. Слои крема неравномерные и завитки кривые. С одного пирожного сползает ягодка и падает на тарелку, будто она сдается.

У меня дергается левый глаз.

Вся кухня в муке, стол — в джеме и креме. Такое ощущение, что тут повеселился ребенок, который решил поиграть в кондитера.

Перевожу взгляд на Дазу, которая медленно моргает, закусив губы. Я думаю, что будь я ее помощницей, то она бы меня сейчас сковородой огрела. Я потратила столько времени, а в итоге опять вылепила каких-то уродцев.

— Вы же видели, — шепчу я, — я очень старалась.

Помощницы Дазы переглядываются, и я замечаю в их глазах смешинки.

— Да что уж, — падаю на стул, — смейтесь. Насмехайтесь.

Одна из помощниц прыскает смехом и получает полотенцем по спине от Дазы. Опускает взгляд и обиженно вздыхает.

— Ну…. милочка, — тихо говорит Даза, — не твое это.

— На мне проклятье, — шепчу я, разглядывая пирожные. — Точно. Мне ведь казалось, что у меня все получается идеально.

Развязываю фартук на спине, и драматично откидываю его в сторону, чтобы затем опять вздохнуть в ожидании поддержки.

Но никто не торопится сказать, что у меня не все так плохо.

— Булочка моя ненаглядная, — с черного входа в глубине кухни за шкафом с посудой появляется Верховный Жрец, — как ты смотришь на то, чтобы прогуляться… — замолкает на секунду, заметив меня такую печальную на стуле, и расплывается в улыбке, — и ты тут.

— Вот не надо, а, — подпираю лицо кулаками, разглядывая пирожные, — вы знали, что я тут.

— Что ты так грустишь, — подплывает к столу, подхватывает пирожное с блюда и кусает его.

Я с надеждой поднимаю взгляд. Вдруг на вкус мои пирожные — взрыв магии?

— Тесто не пропеклось, — Жрец причмокивает, снисходительно взирая на меня, и откладывает пирожное. — Крем еще ничего так.

Я вижу в его глазах кроме старческого высокомерия еще и искорки лукавства. Поглаживает свою бороду, щурится и ухмыляется.

— Вы…

— Что?

— Вы… это вы меня прокляли, — обескураженно шепчу я.

— Что ты такое говоришь, деточка? — с наигранным возмущением охает Жрец. — Как ты смеешь подобное говорить Верховному Жрецу, который за добро?

— Вы-то за добро? — встаю я.

— Я тебя поддержу, если ты решишь бороденку его мерзкую повыдирать, — на кухню входит Вестар, благоухая терпким парфюмом.

Помощницы Дазы тут же краснеют и тупят глазки, пряча смущенные улыбки.

Волосы Вестра ниспадают на плечи легкими кудрями, а сам он приодет в атласный белый камзол, расшитый золотом. Поправляет пышный ворот-жабо и скалится в улыбке:

— Я уж думал, что тебя тут уже саму расчелнили и приготовили на ужин.

— Он меня проклял, — вскидываю руку на ехидного Верховного Жреца. — Это из-за него у меня ничего не получается с пирожными.

Вестар переводит оценивающий взгляд на пирожные, подхватывает пальцем крем и отправляет его в рот.

Я в отчаянии всматриваюсь в его глаза.

— Не смотри на меня так, — понижает голос до шепота.

— Все плохо? Говорите правду, — сжимаю кулаки.

— За правду женщины сладко не целуют.

Помощницы Дазы хихикают и замолкают, когда получают легкие затрещины от своей наставницы.

— Это все проклятие, — шепчу я.

— Ты же моя милая, — с ласковой улыбкой подплывает ко мне, касается тыльной стороной ладони моей щеки, заглядывая в глаза. — Твои таланты в ином.

И мне тепло от его тихих слов, а мягкое серебристое сияние его глаз завораживает.

— Никакие пирожные не сравнятся в сладости с твоими губами. И на кухне тебе не место, — берет меня за руку и увлекает к двери, не разрывая зрительного контакта. — Если ты и должна чем благоухать, то не луком и маслом.

— Вот паразит, — зло отзывается Даза. — Что творит, а? Уши ведь пообрывают.

— Не пообрывают, — недовольно отвечает Верховный Жрец. — Вестар, не играй с близнецами.

— Как тут не играть, когда у меня под носом бегает очень аппетитная девочка, — тянет за собой, продолжая вглядываться в глаза.

— А что за игры? — завороженно шепчу я.

— Те, в которых ты свое сердце отдашь мне, мой очаровательный ангел.

На одной из сковородок, что висят на стене, вспыхивает солнечный зайчик, и мой взгляд проясняется. Одариваю Вестара пощечиной, и помощницы Дазы охают и прячутся за ее спиной.

— Ах ты, дрянь солнечная! — рявкает Жрец. — Совсем охамела! Уже и сюда проползла!

Вылетает из кухни разъяренной тенью, и Даза шепчет:

— А как же прогулка?

— Ночью загляну, моя пышечка!

— Мерзавец! — толкаю хохотнувшего Вестара в грудь.

— А о какой дряни шла речь? — задумчиво спрашивает Даза.

Ее помощницы пожимают плечами.

— Бабу, что ли, новую нашел? — сипит Даза и бросается за Жрецом, — ах ты старый кобелина!

— Негодяй! — меня от очередной улыбки Вестара охватывает гневом, и я бросаюсь на него, а он ловко и, грациозно увернувшись от моей ярости, выталкивает меня из кухни.

А затем заключает в объятия, прижимает к себе и впивается в губы, нагло проскальзывая языком в рот. От его глухого рыка и от его неожиданной несдержанности я замираю в его руках.

Мазнув губами по щеке, спускается во влажных и голодных поцелуях к ключице. Я пытаюсь его оттолкнуть, но меня тянет на дно слабости.

— Они все еще мальчишки, — шепчет Вестар в губы, — дикие, грубые… Со мной ты познаешь иное удовольствие, Тинара… В моей постели ты будешь королевой.

Сердце оглушает ударами, под спиной едва слышно шуршат шелковые простыни. С моих губ срывается стон за стоном.

Как я оказалась на этой высокой кровати с тяжелым бархатным балдахином. Мой затуманенный взгляд скользит по плотным складкам полога благородного изумрудного цвета, открываю рот и вновь издаю тихий стон, когда горячие губы обхватывают мою мочку.

Я помню поцелуй Вестара.

Помню, как его сильные руки подхватывают меня, и я не сопротивляюсь, очарованная его тихим шепотом и мягким сиянием его волчьих глаз.

Затем в памяти всплывают пальцы, что ловко расправляются со шнуровкой тесного корсета, и влажные поцелуи на шее и плечах.

— Вестар, — шепчу я.

В ответ он проводит кончиком языка по изгибу уха. Я не вижу его лица, но знаю, что он улыбается.

Моя ладонь скользит по напряженной мускулистой спине в попытке остановить Вестара в его ласках.

Это неправильно.

Меня тут не должно быть.

Он перехватывает мои руки за запястья, заводит их за мою голову и вглядывается в глаза:

— Что такое?

Простынь подо мной промокла. Между ног пульсирует требовательным жаром, а во рту пересохло от хриплых стонов.

— Доверься мне…

Накрывает рот очередным долгим и глубоким поцелуем и коленом уверенно раздвигает мои ноги.

На выдохе я готова сорваться в стон в ожидании решительного толчка, но Вестар бежит влажными губами к шее, а затем к ключице:

— Какая ты нетерпеливая.

Его губы обжигают и плавят кожу.

Спускается ниже.

Прикусывает сосок, вынуждая выгнуться в спине от острой искры, что пробегает по позвоночнику и растекается по телу дрожью.

Переходит ко второй груди, накрывает ее влажным ртом, с тихим рыком посасывает меня, покусывает, а я тону под густыми волнами слабости и истомы.

Вестар неторопливо, будто смакуя мою кожу, спускается к пупку. Я напрягаю и втягиваю живот, когда его язык пробегает по кругу, и со стоном выдыхаю.

“Не отпущу” — вибрирует в голове ласковый голос Вестара.

Запускает руку под бедра, и решительно ныряет лицом между ног, чтобы затем под мой удивленный восклик въесться в опухшие и ноющие складки голодным ртом.

Вцепившись в его мягкие волосы и крепко зажмурившись, я сипло шепчу:

— Вестар…

От пят до макушки меня пробивает судорогой, когда он с нажимом проводит языком по напряженной и будто раскаленной горошине плоти.

И я вновь чувствую его хищную улыбку.

Давит языком, бежит по кругу и рисует узоры, от которых внутренности схватываются спазмами.

Неосознанно дергаю Вестара за волосы, не в силах больше терпеть эту пытку, которая затягивает меня в лихорадку безумия и похоти.

Вестар ужесточается и ускоряется в ласках, что, кажется, что проходят через все нутро к глотке, исторгающей сдавленные хрипы, скулеж и нечеловеческий низкий клекот.

Богатая спальня в золоте, хрустале и бархате сжимается до крохотной точки, и от нее идут тонкие трещины. Реальность пробивает мощный бурлящий поток агонии и моих криков.

Захлебываюсь, зажав голову Вестара в тисках напряженных бедер и вдавливая его лицо в спазмирующее лоно.

Если он сейчас решит откусить от меня кусок, то я не замечу этого под сильными и пробивающими все тело судорогами. Но они все же затихают, и в меня врывается поток слабость.

Выпускаю волосы Вестара, роняю руки на простыни и закрываю глаза, поддавшись медовой неге.

— Сладкая девочка, — Шепчет Вестар, выбираясь из-под ватных ног моих, и через секунду он опять нависает надо мной с улыбкой. — Попробуй сама себя на вкус.

Впивается в мой рот. Его губы и язык — терпкие и солоноватые.

— Согласись, — отстраняется, вглядываясь в глаза, — ты сама как десерт.

Прижимаю пальцы к губам. Сквозь густую эйфорию пробивается смущение, и за щеки щиплет румянец.

— Мы были о тебе лучшего мнения, Ягодка, — раздается мрачный голос Анрея, и я цепенею под Вестаром в ужасе.

— Если они кого покусают, то только меня, — Вестар откатывается от меня и садится на край кровати, а натягиваю простынь до подбородка и прячусь за ним.

— Серьезно? — Эрвин вскидывает бровь. — Ты думаешь у него силенок хватит выстоять против нас?

Голые и в бурых разводах крови.

— А почему бы и не рискнуть, — Вестар хмыкает. — Против двух, вероятно, не выстою, но один на один, может, задницы ваши надеру. Но, — он встает, шагает к окну, на подоконнике которого стоит бутылка вина, — если между нами случится потасовка, то силы она никакой не будет иметь, — подхватывает бутылку вину и разворачивается к братьям, — кто же за обычного смертного человека родному дяде и Советнику глотку выдирает? Поэтому, — делает глоток вина и расплывается в улыбке, — мы можем рожи друг другу помять, зубы повыбивать, носы поразбивать без летального исхода… Честно, у меня после вашей Белой Охоты руки так и чешутся. Мелкие говнюки.

— На мне наша нянька, — глухо рычит Анрей, прищурившись на Вестара, — а то что-то он охамел в край.

— Отлично, — Вестар отставляет бутылку, вытирает губы тыльной стороной ладони, глядя на Анрея исподлобья, и усмехается, — как раз обсудим ваши альфачьи дела и мои соображения на эту тему.

— А я с тобой побеседую, — Эрвин делает ко мне бесшумный шаг, — и объясню, Ягодка, что ты тут не за тем, чтобы ноги раздвигать перед Советником.

Эрвин грубо хватает меня запястье и рывком поднимает с кровати, а Анрей в диком азарте кидается на Вестара, который с коротким смешком обрастает шерстью и раздается в размерах. Я взвизгиваю, пытаюсь отбиться от нахальных рук.

— Отвали!

Анрей мохнатым и зубастым чудищем набрасывается на рыкнувшего Вестара, вспарывает когтями плечо, и получает удар в живот.

— Хватит!

Но меня никто не слушает. Вестар отлетает к комоду и бросается на Анрея, чтобы повалить его на пол.

— Вот же мелкая сучка! — рычит Эрвин, когда я кусаю его за предплечье, и хватает меня за волосы.

Выволакивает меня из покоев Вестара под мои возмущенные крики из комнаты.

— А ну, заткнулась!

Его хватка слабеет, и я пытаюсь его оттолкнуть от себя, но с таким же успехом я могла бы накинуться и на каменную статую. Дергает меня за волосы, запрокидывает мое лицо и в лютой ненависти всматривается в мои глаза:

— Рот закрыла.

Под волной ужаса я выворачиваюсь из его хватки и теряю равновесие в попытке развернуться, чтобы сбежать. Эрвин подныривает мне под грудь рукой и тащит по коридору.

Из покоев Вестара доносятся, рык, ругательства, удары и грохот. Пол и стены вибрируют от гнева Анрея, который даже если не убьет дядюшку, то сломает ему хребет.

— Повелась на говнюка, который тут всех перетрахал?! — Эрвин заталкивает меня в одну из дверей.

И вновь мы в той комнате, в которой Эрвин на рассвете перед зовом луны играл на лютне.

— Дай угадаю, — рычит Эрвин и зло щурится, — он сказал тебе, что ты будешь его королевой?

Отступаю. От него несет кровью, влажным мхом и прелой листвой.

— Да он каждую шлюху королевой зовет. Любая потаскуха для него — особенная, пока он во все дырки не заглянет.

С каждым его словом и шагом ко мне он возбуждается. Его член наливается кровью, вздрагивает и приподнимается. Крайняя плоть натягивается, оголяя темную головку, и набухают вены под тонкой кожей.

Я впервые воочию вижу, как мужчину накрывает возбуждение и как мягкий покой мужской плоти меняется на твердую решительность. Завораживает и пугает одновременно. Я даже моргнуть не могу, чтобы переключить внимание с девичьего удивления на стыд.

— И теперь ты продолжишь играть из себя скромницу?

Через секунду он сжимает мой подбородок в пальцах и приподнимает мое лицо на себя. Он так близко, что его член упирается мне в лобок.

— Я тут только из-за сделки из-за пирожных, — шепчу я, — а условия в ней размытые и неясные. И в нем не было запрета на Советника, который решил меня соблазнить.

Глаза Эрвина недобро вспыхивают. Я угадала. Наша сделка не предполагает “верности”. Запрет на других оборотней и мужчин не был оговорен и принят лесом, и поэтому я оказалась в постели с Вестаром, который смог заморочить мне голову сладкими речами, соблазнить и затащить в постель.

Будь я личной игрушкой Альф, то я бы не повелась на улыбки и хитрость Вестара, который с самого начала знал, что может затянуть меня в свои объятия.

— Ах ты, дрянь… — Эрвин шипит мне в лицо.

— У вас нет исключительного права на мое тело, душу и мысли, — шепчу я. — Как же так получилось? Как же вы могли подобное допустить?

— На колени…

— Если и есть на что исключительное право, то это лишь на десерт.

Я знаю. Я должна заткнуться. Я делаю только хуже своим ехидным шепотом, в котором я сама слышу насмешку.

— И я не Истинная, которая привязана к вам лунными цепями безысходности.

Эрвин с рыком стискивает мою шею. Его ногти вытягиваются в острые когти, которые впиваются в кожу. Я чувствую его волчье отчаяние и боль.

— И будь я твоей Истинной, — хрипло отзываюсь, — я бы тоже разорвала с тобой связь…

С рыком, в котором я слышу слепую ярость, он швыряет меня на кровать. Матрас мягко пружинит подо мной. Да, бежать бессмысленно, но во мне просыпается инстинкт самосохранения под вспышкой паники.

Эрвин живого места на мне не оставит.

Я вскакиваю, но он накидывается на меня, валит меня на кровать живот вниз и придавливает к матрасу всем телом. Обхватывает мою шею локтевым сгибом, и глухо бессвязно рычит на ухо.

Его зверь требует моей смерти. Это не я должна быть под ним, и не меня должен желать человек, чья темная похоть сдерживает его в тени.

Эрвин выдыхает мне на ухо, и вместе с его выдохом на мгновенье в меня врывается и его густая тьма, что полна ненависти и животного страха смерти. Я раскрываю рот, чтобы закричать, но выходят лишь жуткие всхрипы.

Нет… нет… нет… Я не хочу чувствовать то, что сейчас сжигает Эрвина изнутри. Я не выдержу этого острого безумия, которое ищет выход, рвет когтями слабую человеческую душу.

Если Зверь не может разорвать мою плоть, то он пожрет мою душу, которая насытит его. Никакая охота не спасет его.

— Эр… вии-иииин, — выдавливаю из себя каждый слог, как острую песчинку.

Он убьет меня.

А я не хочу умирать. С каждой секундой из меня вытекают силы, которые в ярости пожирает обезумевший Зверь.

Я его вернула агрессией и ненавистью, которая погубит меня, но… кроме Зверя есть и мужчина.

— Эр-вин… — в глазах темнеет, и я выгибаюсь в спине, чтобы потереться попой о его каменный член, — я хо-чу тебя…

— Эр-вин…

Придаю хриплому голосу игривости, из последних сил удерживая себя в реальности. Удушающий захват слабеет, и я делаю быстрый судорожный вздох.

— Врешь, — рычит Эрвин на ухо, и гнев зверя затихает под его сдавленным голосом. — Тебе страшно. Ты боишься, Ягодка.

— Я вас всегда боюсь…

— Тоже верно, — его губы касаются мочки, — похоже, страх тебя возбуждает, да?

От его легкой ласки по спине бежит волна дрожи и она расходится слабостью по ногам.

— Но ты недостаточно нас боишься, Ягодка, раз легла под Вестара, — его злой шепот обжигает кожу.

Он все еще на грани, и любое мое неосторожное слово вернет чокнутую зверюгу, которую во второй раз вряд ли удастся сдержать.

— Я не виновата…

— Виновата, — шипит Эрвин. — Вестар никогда не тянет в койку тех, кто в нем не заинтересован. И тебе совершенно не стыдно, Ягодка.

— Стыдно…

— Опять врешь.

Я вскрикиваю, когда Эрвин рывком переворачивает меня спину. Вглядывается в глаза, сжимая мой правый сосок с ухмылкой:

— Признайся, что ты просто шлюшка.

— Нет, — медленно выдыхаю я.

— Так это по любви было?

Сжимает сосок сильнее, и по телу пробегает искра слабой судороги.

— Что за бред? — шепчу я.

— Тебя надо наказать, Ягодка, — недобро щурится, и у меня его прищура я ног и рук не чувствую. — Согласна?

— Нет…

— Да.

Решительно откатывается от меня к краю кровати и садится, откинув волосы назад. Оглядывается, похлопывая по колену:

— На колени животиком вниз.

Приподнимаюсь на локтях и недоуменно моргаю.

— Отшлепаю тебя по твоей милой попке.

Я в изумлении открываю рот, и краснею под его горящим сердитым взором.

— Нет, — шепчу я. — Не надо.

Глухо рычит в ответ, раздраженно дернув верхней губой. Побегу, он догонит и все придет к тому, с чего мы начали. С дикой звериной агрессии, которая рвется из его груди рыком.

Кусаю губы. Его волк только и ждет того, чтобы я с криками побежала.

— На меня никто и никогда не поднимал руку, — вскидываю подбородок.

— Давай, Ягодка, — опять похлопывает по колену с улыбкой. — Иначе никак. Ты заслуживаешь наказания.

Я фыркаю, чтобы скрыть за возмущением стыд и легкий страх, и неуклюже подползаю к Эрвину, чтобы затем улечься животом на его колени. Случайно по касательной задеваю рукой его вздыбленный член, и он медленно выдыхает:

— Да ты сама грация, Ягодка.

Теплая сухая ладонь пробегает по спине и пояснице, поглаживает левую ягодицу, разминает ее и массирует.

— Ты была очень плохой девочкой.

Я взвизгиваю, когда Эрвин опускает ладонь на ягодицу. Его резкий шлепок обжигает кожу болью. Я зажмуриваюсь и стискиваю зубы, ожидая нового подлого удара, но меня опять поглаживают:

— Тише…

И только я выдыхаю из себя настороженное напряжение, как Эрвин наносит несколько шлепков, которые разъедают болью не только кожу, но и мышцы. Я вскидываюсь, хочу сползти на пол, но он утробно урчит рывком возвращает на колени и давит на поясницу:

— Прими наказание с достоинством, Ягодка.

И одаривает меня новыми шлепками. Быстрыми, резкими и выверенными. Попа горит, будто к ней приложили раскаленный камень, а по щекам текут слезы жгучей обиды на жестокость оборотня.

— Вот так, — ласково растирает ладонью ягодицы.

— Ненавижу тебя… — всхлипываю, — и твоего брата…

— Ты напрашиваешься на еще несколько шлепков? — его ладонь замирает, и я съеживаюсь.

— Нет… нет… — судорожно отвечаю я. — Я не хочу больше… хватит… это унизительно…

— И возбуждает.

Цепенею и распахиваю глаза, когда он ныряет рукой между моих бедер и касается ноющих влажных складок.

— Тебе, похоже, понравилось, Ягодка, — одобрительно хмыкает.

— Нет. Неправда, — шепчу я.

Но между ног требовательно тянет, а в живот будто влили теплого жидкого меда. Взбрыкнув, я резко сажусь и возмущенно сдуваю локон со лба. Эрвин растягивает между влажными пальцами вязкие тонкие нити, вглядываясь в мои глаза:

— Наказание стало для тебя наградой?

Наказание для меня — его слова и ухмылка, от которой сердце бьется чаще. Проводит скользкими пальцами по моим губам, а затем валит меня на спину, жадно въевшись в рот.

Глотает мои глухие и обрывистые стоны, и берет меня одним глубоким толчком, от которого у меня спирает грудь.

— В глаза смотри.

Нет у меня сил сопротивляться его тихому и мрачному приказу. С каждым толчком его глаза разгораются голубым огнем все ярче и ярче, и я теряю себя в этом сиянии и его тяжелых вздохах и выдохах.

Его Зверь рвется на волю в желании уничтожить меня и когда он вновь вонзает в мою душу клыки своей ненависти, его сносит волной сильных судорог и последних глубоких толчков.

Царапаю спину Эрвина, задыхаясь в стонах. Спазмы плавят внутренности и мышцы, но глаза я не закрываю.

Зрачки Эрвина расширяются. Он вжимается в меня, потом на хриплом выдохе падает на меня, придавливая к матрасу, и со стоном откатывается. По опухшей промежности ползут горячие вязкие капли.

— А теперь, Ягодка, — хрипло шепчет Эрвин, — я попрошу тебя без резких движений и криков.

— Что? — недоуменно спрашиваю, выплывая из слабости и дрожи.

Хруст костей, и Эрвин обрастает белой густой шерстью.

— Что ты делаешь? — в ужасе шепчу я.

— Он мне надоел, — рычит Эрвин, и его руки выворачиваются в мощные лапы.

— Эрвин, он меня сожрет…

— Сделай так, чтобы не сожрал.

Я не шевелюсь и даже не дышу. На меня с глухим рыком уставился злобным взглядом белый пушистый волчара. Понимаю, что Эрвин при желании может мне голову откусить. Обнажает клыки, и с пасти тянется вязкая капля слюны.

— Давай дружить?

А что я могу еще сделать? Только предложить свою дружбу, которая не особо прельщает Зверя. И дело даже не во мне. Будь на моем месте другая несчастная, то ее бы тоже хотели порвать на лоскуты.

Потому что не Истинная.

Поддается в мою сторону, злобно ощерившись, но я не дергаюсь и не взвизгиваю. Тянет влажным черным носом воздух, и я закрываю глаза. Сглатываю.

Мне очень страшно. Все инстинкты вопят, чтобы я бежала, но я усилием воли не двигаюсь.

Нос Эрвина почти касается моей шеи, и я сглатываю. В ответ он рычит, и от переполняющего его гнева злобно облизывается.

— Да ладно тебе, — кошу на него взгляд. — Ну, сожрешь ты меня и что дальше?

Клацает зубами перед моей щекой, урчит, и я медленно выдыхаю. Затем поднимаю ладонь и замираю, ожидая дальнейшей реакции от Эрвина.

Продолжает скалить зубы, вглядываясь в мои глаза, и я шепчу, крепко зажмурившись:

— Была не была.

Касаюсь ладонью пушистой щеки и жду, что мне сейчас руку откусят. Кровищи будет море.

Но Эрвин только рычит. Приоткрываю один глаз:

— Кусаться будем, нет?

Пропускаю шерсть через пальцы и аккуратно почесываю волчью щеку ноготками. Похоже, Эрвин все же сдерживает Зверя от кровавых глупостей и не дает зайти дальше рыка.

Или же Зверь сейчас пребывает в растерянности. Я ведь, вероятно, вся провоняла Эрвином, и никуда не бегу. Вот побежала бы с криками, тогда можно было и скушать.

— Ты такой пушистый пупсик…

Эрвин в гневе щурится, отворачивается от меня и ложится ко мне спиной. Тяжело вздыхает и опять рычит, когда я протягиваю к нему руку. Наверное, не стоит его бесить и провоцировать навязчивой лаской, поэтому я складываю руки на груди.

И только сейчас я замечаю едва заметные очертания волчицы в лучах вечернего солнца, что пятнами падают на ковер.

— Ты видишь ее? Эрвин?

В ответ он ворчит и огрызается.

— Эрвин, — шепчу я. — Я серьезно.

Волчица грациозно прыгает на кровать, и я приподнимаюсь в липком беспокойстве на локтях:

— Чего тебе тут надо?

Помахивает хвостом и делает шаг ко мне. Ее передние лапы касаются моих ступней теплыми и солнечными лучами.

— Эрвин…

Эрвин с рыком вскакивает на лапы, я вскрикиваю, а волчица в ловком прыжке ныряет в меня ярким и жарким потоком, который искрит в каждой клеточке моего тела.

Эрвин застывает надо мной в жутком оскале, давить на грудь лапами и всматривается в глаза сияющими голубыми огоньками.

Зверь ошарашен. Он видит во мне не громкого надоедливого человека, а волчицу, которая кувыркается в моей груди солнечной игривой химерой. И Эрвин ей очень нравится. Она бы с ним побегала по лесу за зайцами, только вот клыки у нее не пустят крови и не разорвут шкурку, потому что она соткана из солнца.

— Теперь ты видишь ее? — сипло отзываюсь я.

Эрвин пятится, не отрывая взгляда от моего лица. Не замечает края кровати и неуклюже с удивленным фырканьем падает на пол, как мешок с картошкой.

Волчица выныривает из меня, встряхивает ушами и зевает, довольная своей шалостью.

— Что это было?! — Эрвин поднимается на ноги и тяжело дышит, вглядываясь в мои глаза, но солнечного зверя там больше не видит.

— Вот! — указываю рукой на волчицу, которая растекается на простыни солнечной лужей и ползет к краю кровати. — Это она! Эрвин! Она тут постоянно ошивается!

Перевожу взгляд на Эрвина в надежде, что он мне сейчас все-все объяснит, но он лишь хмурится, глядя на солнечное пятно, которое замирает под его взором на мятой простыне.

— Верховный Жрец ее видел, — хрипло и, глотая слога от волнения, шепчу я. — На кухне. И был очень этому не рад.

— Мне тоже это не нравится, — отрывисто и мрачно бросает он и шагает к стулу у окна.

Срывает со спинки стула штаны, торопливо их натягивает и вновь прямо и тяжело смотрит на меня:

— Так ты это не контролируешь?

— Что я должна контролировать? Она просто тут бегает, — хмурюсь. — И с вами рядом в лесу бегала. Вы ее, правда, не видели?

— Никого мы не видели.

Перевожу взгляд на солнечное пятно, которого уже и нет на кровати. Оно у двери. Просачивается под щель, и я решительно вскакиваю с кровати. Срываю простынь, кутаюсь в нее и выбегаю в коридор.

— Куда собралась?

Солнечный зайчик вспыхивает на стене слева и ползет по серому камню.

— Ягодка, — рычит за моей спиной Эрвин, — вернись в комнату.

Оглядываюсь. Он в явном смятении и беспокойстве.

— Я хочу понять, что происходит. Ты же сам видел… — повышаю голос. — Твой Зверь видел!

— Я без понятия, что он видел, — делает ко мне размашистый шаг.

Ищу взглядом на стенах, полу и потолке солнечное пятнышко, но нигде его не нахожу.

— Похоже, твоя беседа с Ягодкой не привела к ее безоговорочному послушанию, — раздается хриплый и тихий голос Анрей, который выходит к нам с лестничного пролета.

Весь укусах, синяках и глубоких ранах от когтей Вестара. По коже текут алые струйки крови, но кое-где вспоротая плоть запеклась темными корочками. С жутким хрустом вправляет сломанный нос, сплевывает кровавую слюну и вздыхает:

— Давай-ка ее в темницу.

— Я не пойду в темницу, — возмущенно шепчу я, — совсем ополоумел? В темницу?!

И ведь не достучишься до этих двух болванов, что они охамели. Я их спасла от того света, волков за усы вытащила из темноты, а теперь меня за все хорошее и доброе в темницу?

— Думаешь, я тебе спущу игры с Вестаром? — резко поддается в мою сторону, сжимает в окровавленных пальцах подбородок. — Ты тут, чтобы развлекать нас, Ягодка, а не Советника.

— А вот и нет.

Наглые и беспардонные мерзавцы!

— А вот и да, — глаза Анрея вспыхивают недобрым огнем.

— Темница — жестковато, — фыркает Эрвин. — Она все-таки девочка.

Анрей переводит на него взгляд. Молчат, будто переговариваются друг с другом в мыслях и обсуждают, какое я наказание я заслужила за то, что их дядя меня подло затащил в кровать.

И Вестар сам-то жив? Или все?

— Жив, — Анрей зло щурится на меня. — И ты пойдешь в темницу своими ножками, — делает паузу и глухо рычит. — Идем.

И все. Мое тело не принадлежит мне. Я чувствую руки и ноги, но они будто не мои.

Анрей медленно разворачивается и неторопливо идет к лестнице, а я за ним. И даже слова против не могу сказать. Только глаза под моим контролем, но взгляд то и дело спускается к милым ямочкам на пояснице и крепким ягодицам.

— Прикройся, — Эрвин нагоняет Анрея и кидает ему в лицо штаны, за которыми успел предусмотрительно вернуться в комнату. — Давай сделаем вид, что мы приличные. И странно вести кого-то в темницу с голыми мудями. Совсем не зловеще и не мрачно.

Анрей молча останавливается, и я тоже торможу. Натягивает штаны, недовольно заправляет в них член.

Задумываюсь о том, как мужчинам неудобно с их гениталиями. Анрей и Эрвин смотрят на меня с некоторой усталостью. Видимо, мои мысли им не по вкусу. Я, наверное, должна паниковать, но я тоже утомилась от их фокусов, агрессии и глупых претензий. Лучше посижу в темнице.

— Там крысы, Ягодка, — невесело отзывается Анрей. — Пауки и тараканы.

Спазм на глотке ослабевает, и хрипло шепчу:

— Отличная компания.

И опять язык каменеет во рту от его тяжелого взгляда. Я боюсь крыс и пауков, но не стану показывать своего страха.

— Я твой страх чую.

— Да хорош, — Эрвин пихает его в плечо.

Ведут меня по мрачным коридорам, каменным холодным лестницам, которые спускаются в зябкую тьму, что разгоняется редкими тусклыми факелами с белыми зачарованными всполохами огня.

Воздух становится гуще. Пахнет влажным камнем, затхлой сыростью, а в босые ноги впивается мелкая каменная крошка и колючая пыль.

Близнецы молчат, и я опять предполагаю, что они ведут беседу друг с другом без слов в желании что-то от меня скрыть.

Анрей толкает тяжелую дверь, и мы опять куда-то спускаемся и вновь петляем по тесным коридорам, а затем и вовсе протискиваемся в какую-то узкую дыру.

— Я совсем забыл об этом месте, — шепчет Эрвин.

Вздрагиваю и вскрикиваю, когда наступаю в холодную воду. Ничерта не вижу, дергаюсь в сторону, и меня к себе прижимает Анрей сильными руками:

— Страшно, Ягодка?

— Нет.

— Врешь.

— Тащите меня уже в камеру.

— Какая нетерпеливая.

Отпускает меня, и я иду во тьме по холодным лужам словно на невидимом поводке. Слышу, как капает вода и едва уловимо скрипят каменные стены, будто живые.

— Так и есть, — тихо отвечает Эрвин. — Замок, можно сказать, живой. И тут это особенно чувствуется.

— Мне это не нравится.

— Ты будь осторожна в словах. Проход может схлопнуться, и стены раздавят тебя за неуважение, — хмыкает Анрей.

— Замок умеет и обижаться?

— Может быть, — коротко усмехается Эрвин.

Теперь мы поднимаемся. Под ногами — скользкие кривые покатые ступеньки. Касаюсь стены и чувствую под пальцами мягкий мох.

По стене от моего прикосновения пробегают тусклые нити света, что сплетают в паутину и поднимаются в бесконечную тьму над головой. Потолка нет?

— Иди, — меня в спину мягко толкает Эрвин. — Мне тут самому не по себе.

— Что это за место?

— Без понятия, — отвечает он. — Мы его в детстве нашли, а потом…

— Забыли, — мрачно добавляет Анрей.

— Как можно такое забыть?

— Да мелкими мы были, — фыркает Эрвин, — и волчатами сюда забрели, когда от отца прятались. Он нам потом такой разгон дал, что мы взяли и все забыли.

— Сейчас бы вам дать разгон, — бурчу я. —

Сворачиваем направо, потом налево и опять поднимаемся, а затем с трудом просачиваемся через узкую щель и прорываемся через густые кусты к солнечному свету.

Небольшой пятачок, окруженный глухими стенами. Сочная зеленая трава по колено, густые кусты по периметру, а в камне прожилки слюды, которая хаотично переливается под лучами солнца.

— Что это за место? — шепчу я.

— Хороший вопрос, — Анрей приглаживает пятерней волосы, слипшиеся на концах от засохшей крови. — И к этому месту нет иных путей. И Эрвин сегодня в твоих глазах увидел знакомый свет, который испугал и впечатлил двух очень любопытных волчат.

— Прямо солнечный колодец, — Эрвин шагает мимо кустов, настороженно глядя на стены, которые опять мягко вспыхивают.

— Или бывшее святилище, — шепчу я, заметив в кладке очертания арки, что была сначала разбита, а затем заложена камнем.

— Так вы меня в темнице запрете, нет? — разглядываю стены, которые переливаются под солнечными лучами.

— А шуток ты не понимаешь, да? — спрашивает Анрей.

Перевожу на него взгляд. Его раны уже затянулись и остались только розоватые рубцы, которые, похоже, тоже скоро исчезнут с его кожи, и он опять будет без единого изъяна.

Смоет засохшую кровь и вновь прекрасен.

— Вот ты меня и помоешь? — обнажает зубы в улыбке.

— Может, лучше в темницу?

— Я же сказал, это была отчасти шутка, — фыркает. — Путь сюда шел через темницу замка, — проводит пятерней по волосам и вздыхает, — Эрвин учуял в тебе что-то, я это почувствовал и вспомнил про это место.

— Волчицу он увидел, — тихо отвечаю я. — Она с вами и в лесу была. Призрак, — делаю короткую паузу и уточняю, — призрак солнечной волчицы. Ты тоже ее не видел?

— И где она сейчас?

— А я откуда знаю?

Эрвин с Анреем переглядываются.

— Если у тебя особая связь с солнцем, — Эрвин обходит меня по кругу, встает за моей спиной, сжав плечи, и шепчет на ухо, — то, может, помолишься? Вызовешь эту волчицу?

— И вы опять ее не увидите?

— А, может, в этом святилище и увидим? Тут все иначе. Так ведь, Ягодка?

— Мне не о чем молиться, — пожимаю плечами.

— А как не попросить у Солнцеликого, — Анрей недобро щурится, — чтобы он спас твою хорошенькую попку от двух злых волков?

— А вам это зачем?

Что они задумали? Или они просто хотят утолить свое любопытство и понять, что за магическая и загадочная ерунда происходит у них под носом.

— Во-первых, — дыхание Анрея обжигает шею, — в своей тихой молитве ты будешь невероятно очаровательна. Во-вторых, хочу сам увидеть в тебе то, что увидел Эрвин. Очень уж он впечатлился.

Толкает меня вперед, вынуждая выйти в центр бывшего святилища. Высокая трава мягко шуршит от моих шагов.

Я понимаю, что близнецы от меня не отстанут, но и порыва во мне помолиться нет. Тогда в лесу я была испугана и не хотела, чтобы Анрей и Эрвин умерли на моих глазах. Сейчас они не собираются протягивать лапы, а волчица появляется тогда, когда ей вздумается.

— На колени, Ягодка, — Анрей вновь за моей спиной и давит на плечи.

Я кутаюсь в простыню и выполняю тихий приказ.

— Молитва должна идти от сердца, — оглядываюсь на Анрея. — Понимаешь?

— Понимаю, и у тебя обязательно получится.

Отворачиваюсь от него и задумчиво кусаю губы. О чем мне просить Солнцеликого? О своем спасении?

Тогда в лесу я не раздумывала над подобным вопросом.

— Я ничего не понимаю, — шепчу я, прикрыв веки. — Я хочу ответов. Есть ли во всем этом смысл?

— Это уже молитва? — недовольно уточняет Анрей.

— И как же они мне надоели, — мой голос становится тише. — Можно ли им отсыпать чуточку ума?

Возмущенное и гневное молчание. Да, я прямо напрашиваюсь, чтобы меня заперли в темнице. И я не могу без того, чтобы не подразнить двух самодовольных остолопов.

И я ведь такая наглая и ехидная только тут. В моем характере — молчать, не отсвечивать и быть готовой в любую минуту расплакаться от каждого неосторожного слова.

— Ты слышал? — тихо спрашивает Анрей. — У нее вообще нет чувства самосохранения.

— Ага, — отвечает Эрвин, — Зверь ее чуть не сожрал сегодня. Чокнутая.

— Воспитывать ее и воспитывать, — хмыкает Анрей.

— Хотя бы щепоточку ума, — тяжело вздыхаю я. — И капельку благородства, а то ни манер, ни уважения к женщинам, — делаю паузу и добавляю, — им бы у Вестара поучиться.

Анрей отвечает на мою издевку глухим рыком.

— Да она специально тебя выводит, — недовольно отзывается Эрвин. — Соблазняет.

В негодовании оглядываюсь, и он скалит ровные зубы в самодовольной улыбке:

— У тебя тактика такая, Ягодка. Вызверить мужика, а потом громко кончить. И надо сказать, в этом есть свое очарование.

Тонкие штаны в паху у братьев натянута. Светлая ткань подчеркивает даже головки членов, что вот-вот вырвутся на свободу. Они возбуждены, и я поднимаю взгляд:

— Вы опять?

— А ты разве не этого добивалась своим ехидством? — Эрвин вскидывает бровь. — И ты так мило покраснела, Ягодка.

— Это святилище, — шепчу я. — У вас совсем совести нет?

— Мы не знаем, что это за место, — Анрей щурится. — И ты сама тянешь время и не зовешь свою солнечную подружку. Где она?

— С чего вы взяли, что она именно сюда придет? И если это ваш замок, ваш лес, то вы и зовите, — неуклюже встаю и смериваю их уничижительным взором. — Вы же тут Альфы.

Эрвин и Анрей переглядываются, молчат, обдумывая мою очередную резкость, и вскидываю лица. Я вздрагиваю от их воя, что, кажется, пролетает в святилище по спирали к небу. Мышцы на шее братьев напряжены, вены немного вздуты.

Завораживающее зрелище: стоят полуголые, мускулистые и возбужденные под ярким солнцем, что подсвечивает их волосы золотом.

По траве пробегает волна ветра, а со стен сползают солнечные пятна.

— Пришла, что ли… — сердито шепчу я. — Вот же… Ну, могла же хоть немного повредничать, в самом деле.

Появляется солнечная красавица среди травы и скачет по святилищу вокруг нас.

— Ну? — кутаюсь в простыню поглубже, и провожаю взглядом волчицу. — Она прибежала.

Вскидываю руку на волчицу, когда притормаживает у зарослей, из которых мы сюда вывалились:

— Вон она. На вас смотрит и хвостом машет.

Близнецы смотрят туда, куда я показываю, затем — на меня. Не видят они волчицу.

— Может, вам в волков? — предлагаю я.

Я отворачиваюсь, когда они стягивают штаны. Хмыкают. Через несколько секунд передо мной сидят два волка. Злых и недовольных. Порыкивают на меня.

— Ой да ладно, — фыркаю я и закатываю глаза. — Сколько можно?

Призрак волчицы вальяжно вышагивает перед ними, будто красуется.

— Ну? — спрашиваю я. — Видите.

Прижимают зубы и обнажают резцы.

— Я так понимаю, что нет.

Волчица обегает Анрея и Эрвина по кругу, а затем всполохом солнца сворачивает в мою сторону.

— Нет, даже не думай! — рявкаю я и отступаю.

Несколько решительных прыжков, и эта солнечная гадина ныряет в мою грудь вспышкой света и жара.

Путаюсь в простыне, заваливаюсь назад и с коротким удивленным воскликом падаю на мягкую траву.

Ко мне кидаются Эрвин и Анрей. Заглядывают в мои глаза, отпихивают друг друга и глухо урчат.

В этой возне они сбрасывают шерсть и обращаются в двух настороженных мужчин. Волчице они нравятся.

Ее звериное любопытство переплетается с моим девичьим смущением от изумленных взглядов в теплое волнение.

— А теперь видите? — я сажусь.

— Видим, Ягодка, — Анрей касается подбородка и разворачивает мое лицо к себе.

— И что видите?

— Хороший вопрос, — Эрвин тянет меня к себе, вглядываясь в глаза. — Такого не должно быть.

Я чую его острый и терпкий запах. И я в нем улавливаю кроме возбуждения эмоции. Удивление, любопытство и растерянность. Поддаюсь в его сторону и тяну носом воздух у его шеи, чтобы убедиться, что я не схожу с ума.

Да, у эмоций есть запах.

А вкус?

Мое ли это желание сейчас лизнуть Эрвина? Или солнечной волчицы, что разлилась по телу вибрирующим светом?

Да что там лизнуть? Я хочу облизать его если не полностью, то хотя бы лицо, чтобы он знал, как я рада знакомству.

— Ягодка, — шепчет Анрей.

Я разворачиваюсь к нему с широко распахнутыми глазами. А еще мне не терпится бегать. Но не на ногах, а на четырех лапах. Это, наверное, так увлекательно.

— Вытащите ее из меня, — шепчу я, помахивая воображаемым хвостом, которого у меня нет, а после облизываюсь. — Жуть какая.

Анрей расплывается в улыбке:

— Ты такая милая сейчас.

— А вот и нет.

Близнецы переглядываются и через мгновение отскакивают от меня белыми волками. Вскидывают морды, косят на меня голубые глазищи, нетерпеливо перебирают лапами, чтобы затем обежать по святилищу круг.

Я хочу кинуться за ними. Меня рвет от желания попрыгать по траве, поваляться на спинке и покусать пушистые бока в игре.

Но лап и клыков у меня нет, а глупый человек в простыне не слушается и власти над ним нет никакой, потому что мы никак не связаны.

Волчица выныривает из меня, а затем опять с оскалом прыгает в меня.

Злится и жжет грудь огнем, будто я съела ведро жгучего перца.

— Уходи, — прижимаю ладонь к груди. — Это мое тело. Мое…

Анрей с рыком подскакивает ко мне, я его отпихиваю и отползаю, а он смыкает пасть на ладони. Его Зверь хочет выпустить волчицу на волю, на мягкую траву и увидеть не только ее отсвет в моих глазах.

Я даже боли не чувствую. Лишь вижу кровь, которая капает с нижней челюсти Анрея. Злобно всматривается в глаза и утробно урчит.

Затем в его волчьих очах пробегает недоумение, и он раскрывает пасть. Одергиваю окровавленную руку, с криком отползаю к кустам, и ко мне скачет Эрвин.

— Отвалите!

— Нет, Эрвин! — Анрей мохнатым и мускулистым чудищем кидается на него, валит с лап и прижимает к траве. — Нет! Если ты ее укусишь…

Мои всхлипы обращаются в требовательные подвывания, и Эрвин в ярости скидывает с себя Анрея, чтобы ринуться ко мне злобным зверем.

— Нет!

Клыки Эрвина вонзаются мне в пятку, когда я хочу пнуть его по его волчьему носу. Оба замираем, глядя друг другу в глаза.

— Проклятье, — шепчет голый и взлохмаченный Анрей на траве.

Руку и ногу пронзает боль, которая затем расходится по телу сильной судорогой. Она пробивает позвоночник раскаленными прутьями.

Под мой визг, что оглушает меня, стены святилища вспыхивают, переливаются и вибрируют. Мышцы и кости деревенеют, а затем будто плавятся, и опять их схватывают судороги.

Меня словно кинули в каменную дробилку. Захлебываюсь в слюнях, слезах и криках.

— Да твою ж мать, Эрвин!

— А ты будто ни при чем! У нас с тобой один Зверь на двоих, идиот! Ты кусаешь! Я кусаю!

А затем волна боли уходит в живот под мой очередной крик, рвет внутренности, а затем, будто свернувшись калачиком, затихает.

— Ягодка? — чувствую теплые руки Анрея на лице. — Эй…

— Она ушла? — едва слышно спрашиваю я. — Да? Скажите, что ушла… Что я все еще человек…

Поднимаю окровавленную ладонь и кошу на нее отчаянный взгляд. Укус затягивается в крошечные дырочки, которые розовеют в свежие рубцы.

— Вот черт, — шепчу я и отпихиваю пятерней от себя лицо Анрея, — какие же вы сволочи… Еще и кусаетесь… ненавижу вас… — всхлипываю и отползаю от Анрея кустам. — Кто бы вас покусал… Да так чтобы до костей…

Тянусь к простыне дрожащей рукой, которую я роняю от слабости. Меня к траве придавливает дикая сонливость.

— Ягодка, — слышу голос Эрвина, который сильными руками подтаскивает меня к себе. — Некуда бежать.

С трудом разлепляю глаза. Неуклюже поднимаюсь, подтягиваюсь, выгнув спину и пригнувшись мордой к траве. От затылка до кончика хвоста пробегает приятное напряжение и отпускает мышцы.

Так.

Замираю.

До кончика хвоста?

Медленно и со страхом оглядываюсь.

Хвост. Песочный и с рыжеватыми подпалинами. Машет, будто здоровается со мной.

— Ну, привет, — раздается мрачный голос Верховного Жреца, и аж подпрыгиваю от неожиданности и с рыком падаю, потерям равновесие. — Ага, давай еще тут порычи на меня.

Я на поляне, надо мной — ночное небо, растущая луна и звезды. И лицо недовольного Жреца.

— Я не виновата.

Вместо слов выходит невнятное обиженное ворчание. Язык в пасти меня не слушается и еле ворочается.

— А я разве начал с обвинений? — Жрец вскидывает бровь. — ты же не сама себя покусала в бывшем Святилище Солнца.

— А вы о нем знали?

— Подозревал.

— И? — поднимаю морду.

— Ты тут не для вопросов, Тина.

— Для чего? — едва слышно ворчу я. — Чтобы убить меня?

— И откуда такие умозаключения?

И тут я замечаю, что на поляне кроме Верховного Жреца, еще куча стариков в белых мешковатых одеяниях. И у всех глаза горят яркими волчьими огоньками.

— Я в принципе ничего хорошего не жду от оборотней.

— Ты сама теперь оборотень.

— Вот и от самой себя не буду ничего хорошего ждать, — фыркаю в лицо Жреца.

— Ты тут, чтобы принять милость Матери Луны, — Верховный Жрец щурится, — и чтобы признать, что ты ее дочь.

— Это какая-то подлость, — встаю на лапы и настороженно перетряхиваюсь. Вновь смотрю в морщинистое и бородатое лицо Жреца. — Тут бегала не лунная волчица, а солнечная.

— Ничего не знаю, — Жрец скалится в жуткой улыбке. — Никаких Солнечных Волчиц не видал. Молитву маленькая глупая человечка возносила Матери Луне и просила именно ее о милости для двух ее сыновей.

— Это подтасовка фактов, — охаю я.

— А ты докажи, что было все иначе, — Жрец с хрустом позвонков распрямляется и оглядывает других стариков, — кому молилась гостья Альф?

— Матери Луне, — отвечают те.

— Ничего подобного!

— Кто ответил на молитвы?

— Мать Луна.

— Да вы издеваетесь!

— Мы защищаем себя, — Верховный Жрец обходит меня по кругу. Разворачивается ко мне и опять улыбается. — И я тебе больше скажу. Когда ты вознесла свою трогательную молитву, солнце погасло и уступило место Матери Луне и звездам. Сам там был. Сам все видел.

— Это ложь.

— А ты докажи. Мое слово Верховного Жреца против твоего.

— Там бабка была.

— Какая бабка?

— Жрица.

— Не видел никакую бабку, — Жрец пожимает плечами. — Я видел, как ласковые лунные руки коснулись Анрея и Эрвина…

Остальные старики кивают, а один из них у кустов можжевельника все это записывает на плотном пергаменте палочкой из белого камня.

— Это жульничество.

— И это будет нашей историей. Если твоя воображаемая бабка против, то пусть явится и скажет об этом, — опять наклоняется и хрипло рычит мне в нос, — и сожжет нас в огне Солнцеликого.

— Вы лжец и подлец.

— Только лжец и подлец может быть Верховным Жрецом, — чешет меня за ухом, и я закрываю глаза, потому что под шкурой растекается приятная слабость.

Правда потом я очухиваюсь, оскорбленно отпрыгиваю и рычу. Я бы с удовольствием подпалила его седую бороду.

— Я Солнечная Волчица! Во мне Солнце, а не Луна!

— Кто-нибудь с этим согласен? — Жрец оглядывается на своих старых дружков, и те качают головой.

— У нас тут все оборотни — дети Матери Луны, — Жрец скрещивает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз. Если я лгу, то пусть Солнцеликий покарает меня. Я приму смерть в его огне, — поднимает ехидный взгляд к небу, — что-то он не торопится.

Писец у кустов что-то яростно записывает. Кидает беглый взгляд на Жреца и опять возвращается к пергаменту. Жует губы, постукивая палочкой по подбородку и опять пишет.

— Да, он расписывает, какой я смелый сын своей матери, — Жрец расплывается в улыбке. — И что я свидетельствую рождение ее новой дочери.

— Это уже даже несмешно, — сажусь и прижимаю уши. — Вы все перевираете. Луна вообще ни при чем.

— Иди сюда, — Жрец наклоняется ближе и шепчет мне на ухо. — Я тебе по секрету скажу. Луна — это кусок камня в небе. И это уже даже доказано, но тех, кто это доказал, сожгли. И даже не мы. А люди. Ибо нехрен выеживаться. И с Солнцем тоже все не так просто, но за это тоже сжигают. И опять же не мы.

— Но…

— Тебя в оборотня обратила кровь оборотня, и у нас так заведено, что все оборотни — лунные дети. Это вопрос веры, а не фактов. С фактами все очень сложно. И если Боги существуют, то они, я подозреваю, отличаются от наших представлений.

— Какое кощунство для Верховного Жреца, — шепчу я, вглядываясь в его желтые глаза.

— И смотри какой фокус-покус, — едва слышно отвечает он и касается моего лба.

Нарастает звон в ушах, когда Верховный Жрец медленно вытягивает из меня лунные нити.

— Ты видишь тут солнышко? — щерится он в улыбке.

Лоб стягивает легкой болью.

— Наши помыслы, вера, убеждения влияют на восприятие мира. Это наша призма, Тина.

— Но вы ведь тоже видели… И Солнечную Жрицу, и…

— Ты без понятия, что я видел и вижу, — глаза Жреца недобро вспыхивают. — И как чувствую законы этого мира.

Тонкие нити возвращаются в мою голову, и меня немного ведет влево от головокружения.

— Итак, — Верховный Жрец разворачивается к своей кодле и разводит руки в стороны. — В Северных Лесах была рождена еще одна волчица от крови наших Альф, которые одарили ее новой жизнью в благодарность за ее Лунную Песню. Лорды Северных Лесов оказались на грани смерти из-за подлости и трусости восточных оборотней.

Кашляет, прочищая горло, и продолжает:

— Священная связь была разорвана, но юное сердце Тинары исправило эту несправедливость. Она взмолилась Матери Луне и… — Жрец оглядывается, — приняла на себя судьбу Нареченной Анрея и Эрвина, — ухмыляется, пока я лупаю глазами, опять смотрит на Жрецов и повышает голос, — и лунные нити крепко связаны!

— Слава нашей Великой и Милостивой Матери!

— Вестара добавим? — Жрец оглядывается с хитрой и жуткой улыбкой.

— Что?

— Давай и Вестара запишем в твоих мальчиков?

Остальные Жрецы заинтересованно переглядываются, и писец замирает в ожидании.

— Где двое, то там и трое? — спрашивает Верховный Жрец.

— Вы в своем уме? — нервно облизываюсь и скалю клыки. — Несмешно!

— Ладно, оставим его для души, — усмехается. — Он и сам не любит никаких обязательств. Предпочитает всех кругом провоцировать. Такой уж он.

Хлопает себя по бедрам и шагает к кустам:

— Возвращаемся, ребятки. У нас еще впереди ночная молитва. Долгая, нудная, но потом на рассвете мы выпьем моего винца.

Старики молча семенят за ним.

— Подождите! — вскакиваю на лапы. — Что это вообще было такое?

— Зверя от смерти может спасти только Мать Луна и Лунная Связь Судьбы. Поздравляю, — Жрец оглядывается. — Ты Истинная Анрея и Эрвина.

— Но это неправда!

— Для нас — правда.

Растерянно наблюдаю за тем, как старики скрываются в ночных тенях, и озираюсь по сторонам.

— Какого черта, — бурчу я, и вместо слов я издаю рык. — И что теперь? Куда мне? Эй!

Замираю, когда слышу позади шорох. Оглядываюсь и рычу на Анрея и Эрвина, которые тоже отвечают мне рыком.

Но это рык не угрозы или ярости, а заинтересованности и знакомства. А затем к нашей очень содержательной беседе присоединяется кто-то четвертый.

На поляну выходит Вестар. Тоже белый такой, большой и пушистый. Только глаза у него не голубыми огоньками горят, а призрачным серебром, а в пасти заяц, которого он с ворчанием кладет и самодовольно отступает.

— Вот сучий потрох, — сквозь рык Анрея пробивается человеческое возмущение.

Вестар вскидывает морду, ехидно облизывается и косит на меня взгляд. Заяц — для меня.

— Да ты издеваешься, — урчит Эрвин.

А затем братья кидают с рыком на Вестара, однако мою волчью тушу бросает в их сторону. Я прыгаю между Вестаром и его племянниками. Пригибаю голову к траве, когда Анрей резко притормаживают и удивленно плюхаются на пушистые задницы.

Волчица не желает драки, и ей до лампочки мое мнение. И если кто и будет кусаться, то только она.

— Это что еще такое, Ягодка? — спрашивает Анрей.

— Не знаю, — глухо отвечаю.

— За бабой прячешься? — Эрвин презрительно высматривает за моей спиной Вестара.

— Не за бабой, а за волчицей, — фыркает Вестар. — И самое забавное, что вы против суки с таким очаровательным хвостом не попрете. Ваш зверь не попрет. Она же самочка. Такая милая и злая, — выглядывает из-за моей волчьей задницы. — Вот мне интересно. Это во всем мои шалости виноваты?

— Заткнись, — зло отзываюсь я, а волчица и не думает подчиняться моему желанию отойти в сторону и позволить близнецам задать трепку Вестару.

— Ну-ка, а если я.

Вестар выныривает из-за моей спины и кидается на Анрея с раскрытой пастью, но я сбиваю его на траву в прыжке. И теперь я защищаю свою волчьей грудью растерянных братьев.

— Увы, — Вестар роняет голову на траву, — я не особенный для этой красавицы. Мое сердце разбито.

— Шут, — урчит в ответ Анрей, и я на него огрызаюсь.

Навострив уши, удивленно облизывается, когда я клацаю пастью перед его носом.

— Ягодка, ты охамела, — гневно отзывается Эрвин, и я бросаюсь на него со злобными укусами.

Деру ухо, вырываю клоки шерсти из его могучей волчьей шеи, и он кидается прочь от меня.

— Вот она власть суки над кобелем, — Вестар театрально вздыхает, заинтересованно подняв голову.

Достается и ему за его непрошенное мнение. Деру его бок, а затем для порядка и на Эрвина, прыгаю, который в негодовании уворачивается от моих зубов.

— Бесите! — тяжело выдыхаю я. — Успокоились!

Обходят меня по кругу, и разбредаются по поляне в разные стороны. С ворчанием валятся на траву и глаз светящихся с меня не спускают.

Я выжидаю несколько минут. Не дергаются, лишь хвостом бьют по траве, когда замечают мой настороженный, но решительный взгляд. Ишь, вздумали тут ерундой страдать.

Встряхиваю ушами и принюхиваюсь к воздуху. Сквозь ароматы травы, мха и земли, я улавливаю сладкий запах крови. С пасти капает слюна.

— Не надо… ну, пожалуйста…

Но голод сильнее меня. Он затягивает меня во тьму, сквозь которую я слышу чавкание, хруст костей и жадное урчание.

Зайчик — нежный, сладкий и кусочки меха приятно и мягко прилипают к небу.

— Поэтому зайца и принес, остолопы, — рычит Вестар. — Она голодная.

Прижимает уши, когда я поднимаю на него взгляд:

— Молчу.

— Вот и молчи, — отвечаю ему кровавым клекотом и рву мертвому зайцу заднюю ногу. — Какой же отврат, блин… но так вкусно…

— Поэтому меня и называют дамским угодником, — шепчет Вестар.

— Заткнись, — едва слышно отвечает Эрвин.

Когда моя зверюга заканчивает поздний ужин, сыто облизывается и потягивается, вздернув пушистый зад, Анрей приподнимается:

— Не желает ли волчица испить холодной водицы из ручья?

— Смотри-ка, — Вестар лениво зевает, — этот уже чему-то да научился. Горжусь, мой мальчик.

Анрей хочет ответить ему новым нападением, но не шевелится под моим предостерегающим волчьим прищуром.

— Да, я хочу воды, чтобы пасть свою прополоскать от крови. Это мерзко, — недовольно причмокиваю.

— Это очаровательно, — Вестар машет хвостом.

— Где ручей? — игнорирую его.

— Мы отведем, — Эрвин вскакивает на лапы и мелкой трусцой бежит прочь. — Сама ты потеряешься.

***Сладкая Ягодка

Теперь я валяюсь на влажной траве у журчащего ручья. На спине, вскинув свои волчьи лапы. Я чувствую, как моя пасть растягивается в сытом блаженстве. Сквозь ветви вижу звездное небо и равнодушную луну.

Вестар, Эрвин и Анрей сидят в сторонке и ждут. Глухо перерыкиваются друг с другом, но моя волчица пока не слышит в их волчьем недовольстве ту агрессию, за которую надо их покусать за нос.

— Она меня не слушается, — ворчу, когда я опять переворачиваюсь с одного бока на другой.

— Расслабься и получай удовольствие, — шепчет Вестар.

— Она наша, Вестар, — рычит Анрей.

— С чего это?

— С того, что она теперь благодаря маразму Жреца — наша Истинная.

— Так и меня могли в списочек добавить.

— Но не добавили, — шипит Эрвин.

— А еще истинность не предполагает любви, — Вестар недовольно огрызается.

Эрвин фыркает и скрывается в кустах.

— Уходишь от спора?

— Отвали!

Шуршит в зарослях и выходит через пару минут с клочком травы в зубах. Шагает мимо Вестара, подает его в грудь и самодовольно плывет ко мне. Я заинтересованно приподнимаюсь на передних лапах.

— Так, и этот тоже включил дамского угодника, — Вестар щурится ему вслед. — Неужели вы становитесь мужчинами?

— Завали пасть, — бубнит Эрвин и кладет клочок травы передо мной.

Плюхается на пушистый зад и нетерпеливо смотрит на меня.

— Что это?

Принюхиваюсь к траве. Тянет от нее острой и мягкой пряностью, и от этого аромата немного кружится голова и пасть заполняется слюной. Трусь мордой о клочок травы, утробно порыкивая, а затем яростно ее жую.

Островато-свежая. По языку и глотке растекается тепло и охватывает тело слабостью и негой, и я падаю на траву, довольно облизываясь. Ветки деревьев приятно покачиваются, и потягиваюсь.

Если бы я была кошкой, то, вероятно, замурлыкала, но я — пушистая и злая волчица, поэтому я тихо порыкиваю, прикрыв глаза. Прислушиваюсь к шорохам, шепоту ветра и стрекоту ночных насекомых.

— Серьезно, Вестар, может, ты свалишь? — сердито спрашивает Эрвин. — Тебе самому не стремно?

— Почему мне должно быть стремно?

— За то, что подбиваешь клинья к чужой волчице можно и в ссылку.

— Готов и смерть и смерть принять.

— Ты можешь быть серьезным? — клокочет Эрвин. — Тебе мало от Анрея досталось?

— Да и я ему неплохо бока помял.

Неразборчиво и предостережением ворчу.

— Наша дама злится, господа, — тихо отзывается Вестар. — И про стремно надо спрашивать Ягодку. Если ей не стремно, то почему нам должно быть стремно?

— Мне стремно, — пьяно булькаю я и переворачиваюсь на живот. — С вами со всеми стремно.

— С нами со всеми ты еще не пробовала, — хмыкает Вестар.

Я с трудом поднимаю голову, медленно моргаю и выдыхаю через пасть. Дыхание у меня свежее и пряное.

— Со всеми — это с тремя? — недоуменно и пьяно спрашиваю я.

— А есть кто-то четвертый на примете? — глаза Вестара вспыхивают холодными огоньками.

— С тремя? — повторяю я. — Это вообще… как?

— Ягодка, — рычит Анрей.

— Зря я ей травки этой дал, — Эрвин кривится.

— Зато не кусается.

— Не будет у тебя с тремя, — Эрвин зло вглядывается в глаза.

— Почему? — серьезно спрашиваю я. — Это хуже, чем с двумя?

— Хуже, — его нос касается моего.

— Ты уже пробовал? — пьяно тяну я. — Врешь же.

— Замолчи.

— Сам замолчи. Ты врешь. Смотришь мне в глаза и врешь. Мне что двое, что трое… Все из одной песни…

А затем я вскидываю морду к кронам деревьев, и вою. Раз мы тут заговорили о песнях, то я должна спеть. Из меня аж льется вой, который полон пьяного блаженства и сытости.

Через несколько секунд ко мне присоединяются близнецы с Вестаром, которые не могут молча наслаждаться моей волчьей песней. Они вплетаются в нее плавным потоками, закручивают и несут одной волной к ночному небу.

Никто из нас не пытается друг друга перебить в песне, задавить или быть главным. И у нас выходит очень красиво. Даже человек бы заслушался нашим воем и уловил в нем тягучую мелодичность.

Я замолкаю, зеваю и грациозным прыжком перемахиваю через ручей в заросли орешника, ведь там кто-то аппетитно чем-то зашуршал. Из-под моих лап выскакивает с писком мышь, но я успеваю поймать ее пастью, перекусить и проглотить.

— Фу! Фуууу! — верещу я внутри волчицу. — Отврат! Мы не жрем мышей! Нам нельзя!

— Быстрая такая, — раздается позади ласковый рык Вестара, — первая добыча? Первая жертва?

Продираюсь сквозь кусты в глубину. Тут столько интересного. Столько запахов: прелая листва, едкие метки, влажный мох, сырая почва.

— Очень по-женски завести провокационный разговоры, а потом побежать по своим делам.

Выныриваю из кустов, разбегаюсь и прокатываюсь всем телом по вороху листьев, в которые затем зарываюсь и потом выскакиваю к трем волкам в диком желании побегать за ними.

— Не потакайте ей! — взвизгиваю я. — Я тут главная, а не она!

— Да разве можно отказать такой крошке!

— Это плохо кончится! — верещу я, а лапы несут меня то за Вестаром, то за хвостом Эрвина, то пытаюсь в погоне цапнуть за ногу Анрея. — Почему она меня не слушается?!

— Потому что она заслуживает несколько часов свободы! — в рыке Вестара я слышу хохот. — Дай ей порезвиться, и она не будет тогда вредничать.

Падаю на ковер мягкого мха у небольшого каменного склона. Лапки от беготни ноют. Отплевываюсь от шерсти, которую успела повырывать из своих жертв, которые валятся и тяжело дышат.

Набегалась, по грязюке попрыгала и теперь вслушиваюсь в свое и чужое дыхание. Людей не слышу, только Зверя. В каждом из нас и в лесных тенях. И с лесом мы сейчас одно целое. Мы его крохотная часть.

Фыркаю когда, Эрвин лижет меня в нос, и переворачиваюсь на спину. Небо такое высокое. Хорошо. И волчью душу не терзает страх перед будущим, стыд или смущение. Сладкая Ягодка — сыта и довольна.

Это и есть блаженство.

— А ну-ка, — Анрей пихает меня лбом в бок, а в глаза заглядывает Эрвин, — очень хочется одичать?

— Отстаньте, — зеваю и сажусь, отряхиваясь от прилипших травинок и листочков. — я же не знаю, как обратно. Да и не буду я тут обращаться. Не пристало приличной девушке по лесу голой шастать.

— В наготе нет ничего предосудительного, — Отвечает Вестар в игривом рыке. — Мы же оборотни.

А после встает на задние лапы, сбрасывает шерсть и вытягивается в голого мужчину. Разминает плечи, шею, поигрывает мышцами и внимательно вглядывается в мои глаза.

Как волчице, мне все равно на его наготу, четкий рельеф напряженных мышц и мужское достоинство.

Но тень зверя истончается под искрой человеческого стыда. Сейчас волчья натура, сытая играми и мясом, готова уступить место.

— Кстати, парни, — он приваливается плечом к сосне и чешет щеку, не стесняясь своей наготы, — я же с вами хотел обсудить вопрос о торжественном вечере в честь… не знаю, как правильно сформулировать… слухи всякие поползли, что вы померли. Надо рожами своими посвятить. Ну, хоть листочками, что ли, прикрылся…

Анрей и Эрвин тоже встают на ноги, сбросив шерсть и передернув плечами.

— Видишь, ничего сложного, — Вестар кивает на братьев. — Просто подумай о своих прелестных ножках, ручках, попке… Круглой такой попке, которую приятно шлепать.

— Я не стану бегать по лесу голой, — принюхиваюсь к воздуху и озираюсь по сторонам, пытаясь угадать, где замок. — Это очень неприлично.

— Да чтоб тебя…

Анрей вскидывает лицо и воет, требовательно призывая слуг, которые непонятно, как доберутся сюда с моими тряпками. Одно дело бегать тут волчицей, а другое тащиться по зарослям на двух ногах.

— Лес приведет слуг по короткому пути, — снисходительно отвечает Эрвин.

Его перебивает воем Вестар, который просит прихватить несколько бутылочек вина, закусок, легкий шатер, покрывал подушек и другое очень важное барахло.

— Я просто хочу платье, — рычу я.

— А я хочу теперь культурно отдохнуть после волчьей беготни, — разворачивается и шагает среди кустов вглубь леса. — Так я и нахожу баланс в этой непростой жизни. Тут недалеко красивое озеро. Предлагаю присоединиться, но совершенно не настаиваю. Мне компанию может составить одна из хорошеньких служанок, которая с удовольствием побегает по лесу от меня голой. Без капризов и со словами, что я у нее один такой особенный и как она хочет за меня замуж.

Раздумываю над тем, укусит ли Вестара за его крепкий зад, чтобы остановить поток его сердитых глупостей, и отворачиваюсь, решив, что я просто проигнорирую Советника. Его провокации мне неинтересны.

Я жду платье, чтобы прожить в кустиках первую метаморфозу и быстренько скрыть наготу от любопытных глаз Анрей и Эрвина.

— Будто мы будем не в состоянии сорвать с тебя платье, Ягодка, — хмыкает Эрвин.

— Какие дикари! — из лесной темноты доносится недовольный голос Вестара. — Настоящие мужчины любят все эти подвязочки, шнурочки, юбочки! Это ведь такая прелюдия! Свет свечей, шорох одежды, шепот… В этом ведь и смысл.

— Да много ты со своей служанки стянешь из одежды! — рявкает Эрвин.

— Если вы не в курсе, то все служанки в замке теперь носят подвязки, чулки и шелковые кружевные панталончики с хитрыми шнурочками.

Мой рык в волчьей груди нарастает. Мне не нравятся разговоры о служанках и об их хитрых панталончиках. Вестар устроил в замке какой-то бордель.

— Знаешь, что, Вестар? — Эрвин скрещивает руки на груди, глядя в кусты, в которых Вестар деловито скрылся. — Мы всю прислугу сменим. И никаких тебе милых простушек, которых ты зажимаешь по всем углам. Ты прав. Сломанные ребра тебя не проймут.

— Ты мне не угрожай.

— А ты прекрати все эти игры.

Анрей одобрительно хмыкает словам Эрвина и переводит ехидно-надменный взгляд на меня.

Где-то в темной глубине моей девичьей души проскальзывает мысль, что я — не единственная крошка для Вестара.

— Ангел мой, мне прекращать все эти игры? — шепчет ветер в кустах. — Они ведь тебе нравятся, не так ли?

Анрей и Эрвин одновременно и в ожидании вскидывают брови.

— Как и сказал Жрец, я буду для души. Томные вечера, тихие беседы, а после я целую твою ножку от колена до твоего сладкого цветка. Я успеваю спрятаться за ствол толстой и старой сосны до того метаморфозы в пристыженную и пунцовую девицу. Я прижимаю к лицу ладони и верещу:

— Мне не нравятся твои игры!

— Слышал, Вестар? — Эрвин смеется. — Тебя отвергли!

— Ну что же… Одной служанкой я не буду сегодня сыт. Пусть будет две.

— Мы должны, — резко и, подхватив юбки, разворачиваюсь к Анрею и Эрвину, которые заправляю рубашки за пояса своих штанов, — вернуться.

— Что-то забыла, Ягодка? — глаза Эрвина ревниво и недобро вспыхивают.

— Или кого-то? — Анрей с издевкой вскидывает бровь.

Расталкиваю их и решительно пру через кусты. Юбки цепляются за ветки, и я раздраженно рычу и рву ткань.

Я бы прыгнула в тело волчицы, но потом опять одеваться, а все эти корсеты, подъюбники и шнуровка занимают совсем не пять минут.

— Вестар — тот еще кобель, — говорит мне в спину Лида, которая вместе с остальными слугами явилась на зов. — Зачем тебе к нему?

— Надо!

— Да пусть посмотрит, как Советник вечера и ночи проводит, — хмыкает Вестар.

Оглядываюсь, а он расплывается в улыбке.

— И ни женщина, ни волчица не способна его исправить, — вздыхает Лида. — Калечный он. И все никак в ссылку его не отправят, — смотрит на Эрвина, — ни закроют. Я бы вздернула его и дело с концом.

— Я не исправлять его хочу, — фыркаю я.

На самом деле, я понятия не имею, чего хочу от Вестара. Я его совершенно не понимаю.

— Идем! — опять оглядываюсь на Эрвина и Анрея. — Чего встали?

Они переглядываются. Мне в голову даже не пришло, что я могу без них пойти к озеру и найти Вестара. Они должны быть рядом. Зачем?

Не знаю.

Но они должны быть рядом. И это не обсуждается.

Они опять переглядываются, и Эрвин тихо говорит, уверенно шагнув в мою сторону:

— Ладно, я хочу быть свидетелем твоего разочарования в Советнике. Я так и не пойму, почему женщины покупаются на его игру.

— Просто есть такие мужчины, которые до самой смерти пудрят девкам мозги. Они могут быть старыми, кривыми, косыми, а ноги перед ними все равно раздвигают, — голос Лиды дрожит осуждением и негодованием.

— Достаточно, — выныриваю на тропинку и нервно оправляю разорванную верхнюю юбку.

— Вот сдался он ей, — шипит Анрей позади. — Что Верховный Жрец, что Вестар… два мудака.

— Да вы тоже не милые щеночки!

Торопливо и зло шагаю среди ночных теней.

— И это не он взял меня в плен, — сердито бубню под нос.

— А ты, кажется, этим моментом очень расстроена? — хмыкает Эрвин.

Я молча пру вперед. Спотыкаюсь, срываю край юбки с колючих веток и в тихой злобе порыкиваю.

Действительно. Зачем мне сдался Вестар? И я прекрасно понимаю, что это очередная провокация, от которой он ловит удовольствие, как и Верховный Жрец от своих фокусов.

Слышу приглушенный девичий смех.

Мы уже близко.

— Может, она его сожрет? — шепчет Эрвин. — И больше проблем с Вестаром у нас не будет?

— Ну или мы все утром проснемся в одном шатре голыми и пьяными, — Анрей недовольно вздыхает. — У него же талант всех спаивать и втягивать в проблемы, да в такие, что все потом молчат и краснеют на встречах с ним.

Выныриваю на лунную поляну перед тихим озером, которое со всех сторон окружено стеной леса. У песочного берега стоит шатер из плотной белой ткани, на которой танцуют тени и оранжевые блики свечей.

Луна раздроблена на осколки в ряби на воде. Прохладный и несмелый ветер треплет мои волосы, будто уговаривает уйти.

— Господин! — доносит ветер шепот. — Что вы делаете?

— Держи свою подружку, милая.

Я в возмущении смотрю на Анрея и Эрвина, которые лишь усмехаются в ответ.

— Что они там делают? — цежу я сквозь зубы.

— Даже не знаю, Ягодка. В шахматы играют? — Анрей щурится. — Твои предположения?

Фыркаю. Приподнимаю юбки и крадусь к шатру, в котором нарастает смех и раздаются стоны.

Никто так в шахматы не играет. Меня не обманешь.

— Остановим ее? — устало спрашивает Эрвин.

— Пусть утолит свое любопытство.

— Вот и утолю.

— Мы даже скроем тебя от внимания и чутья Вестара, — шепчет Анрей. — Чтобы ты его точно увидела таким, какой он есть.

Вокруг меня закручивается поток ветра, и мне кажется, что я теряю часть физического присутствия.

— Иди, Ягодка, — тихо посмеивается Анрей, — посмотри на Советника.

— Благодарю, — ехидно отвечаю я и семеню к шатру.

Неуверенно топчусь у шатра под тихий игривый и девичий смех.

— Не дергайся, милая.

— Мне будет холодно и щекотно.

И тут я не выдерживаю. Заглядываю в щелочку. Одна из служанок, рыженькая и веснушчатая, сидит на подушках перед Вестаром. Голая. За не стоит вторая. Брюнетка с внушительной такой грудью и держит в руках открытую бутылку вина.

— Я готова, — Рыженькая прокидывает лицо и выгибается в спине, опершись о напряженные руки.

Она вздрагивает, когда брюнетка льет на ее шею и ключицу красное вино, которое тонкими струйками стекает по груди. Охает, когда Вестар с жадностью припадает к ее коже и слизывает вино.

Я округляю глаза и перевожу возмущенный взгляд на Анрея и Эрвина в стороне у кустов густого папоротника. Те терпеливо вздыхают.

— А теперь вы, девочки, — хохочет Вестар.

Возвращаюсь к щелочке. Вестар выхватывает у брюнетки бутылку, валится на подушки и щедро льет вино на напряженный живот:

— Ползите ко мне, девочки.

И ясное дело, что он возбужден. Его член нетерпеливо вздрагивает под ручьем вина, а яички подсобираются, готовые не раз насытить двух голодных шлюшек.

И нет в глазах Вестара тоски или печали.

Он действительно наслаждается вечером, вином и женским телом.

Войти и помешать его веселью, но… зачем мне это?

Тянутся две потаскушки с языками к члену Вестара, который закрывает глаза и закидывает за голову руки.

Меня в сторону решительно отодвигает в сторонц Анрей и входит с Эрвином в шатер.

— Пошли прочь, — тихо и четко проговаривает Эрвин.

Девки ойкают, вскакивают и хватают платья с пола, а затем испуганно выбегают из шатра.

— Эй, какого хрена? — Вестар приподнимается на локтях. — Проваливайте!

Эрвин кидает на его причинное место бархатную подушку:

— Прикройся.

— Ягодка, — Анрей вальяжно валится на подушки. — Не прячься. Заходи.

— Кто-то готов к экспериментам?

— Заткнись, — вздыхает Эрвин.

И Вестар неожиданно затыкается, настороженно прищурившись на него. Да я сама тоже улавливаю в голосе Эрвина тихую власть, которая не потерпит сейчас шуточек, издевок и надменности. Все очень серьезно.

Даже драка до сломанных носов, ребер — была игрой.

— Заходи, Ягодка, — повторяет Эрвин, и у меня между лопаток пробегает озноб.

Я несмело захожу в шатер и прячу руки за спину.

— А теперь объясни этой дуре, — Эрвин медленно опускается на подушки и тянется к бутылке, — кто ты есть, Вестар, а то, кажется, ты зацепил ее.

— Я скотина, — Вестар переводит на меня серьезный взгляд. — Козел и мерзавец. Дамочки обо мне всегда отзываются плюс-минус одинаково, и все они правы в своих оскорблениях.

Я молчу, и не совсем понимаю, что сейчас в моей груди яростно так стучит. Ревность? Обида? Возмущение, что я стала лишь одной из многих?

— Не, — Эрвин не спускает с меня внимательного взгляда, — не убедительно.

— Ох уж эта вечная тяга исправить плохишей, — Вестара присасывается к бутылке, — на этом, Тина, — усмехается, — я и играю. И самые плохиши из плохишей — это бабники. Это вызов для женщины, которая хочет стать особенной для искушенного мерзавца.

— Да он только хуже делает, — Анрей замечает то, что я краснею под взглядом Вестара. — Невероятно.

— Честность мужчины может быть оружием, — Вестар отставляет бутылку и откидывается на подушки, — главное, подгадать момент. Честные бабники — это всем вызовам вызов.

И ведь действительно меня такая злость сейчас берет, что я хочу привести Вестара к тому, чтобы он передо мной на коленях ползал, в глазки с любовью заглядывал и щекой к моим ладоням прижимался.

— И фантазии тоже у всех одинаковые, — устало вздыхает Вестар. Молчит минуту и шепчет. — Ты милая, забавная девчушка, а я по своей сути вечно голодное чудовище. Близость, женщины, интриги, сплетни, суета, драки и оскорбления… Это моя суть, Тина.

Его честность срабатывает на мне не только возмущением, но и упрямством. Он — недоступный мудак, которого я просто обязана приручить.

— Некоторых нельзя приручить, Тина, — Вестар недовольно причмокивает, а затем заинтересованно тянет, поддавшись в мою сторону, — хотя…

— Даже любопытно, что он опять придумал, — Эрвин переглядывается с Анреем. — И купится ли Ягодка?

— Хочешь проверить?

— Хочу, — глухо и мрачно отвечает Эрвин. — Как-то меня сильно напрягает вся эта ситуация с Вестаром.

— Вы же потом оба опять будете кидаться на меня, — Вестар косит на Анрея и Эрвина подозрительный взгляд.

— Даем тебе фору, — Эрвин щурится.

— О чем речь? — едва слышно спрашиваю я. — Какую фору?

Глаза Вестара вспыхивают мягким светом, и он похлопывает по подушке, что лежит рядом.

— Присядь, Тина. Что ты там сидишь, как сиротка?

И голос — тихий, проникновенный и ласковый. Он завораживает даже волчицу в моей груди.

— Знаешь, милая, некоторые обручены с одиночеством…

Понимаю, что я уже сижу на подушке перед Вестаром, а он задумчиво наматывает мой локон волос на палец, вглядываясь в мои глаза.

— Незавидная судьба, да? Возможно, проблема в том, что я никому не доверяю и боюсь подпустить к себе. Вот ты…

— Что я? — едва слышно спрашиваю я.

— Зачем ты пришла, если ты с Эрвином и Анреем? Подпущу тебя ближе, а что в итоге? Ты ведь их девочка? Да, я сыграл с тобой, и этого достаточно. Не хочу ревности, сомнений и вины, ведь однажды я вздумаю во вспышке эгоизма выбрать…

— Что выбрать? — у меня немного голова кружится, и по телу растекается слабость от шепота Вестара.

— Кого, Тина, — выдыхает Вестар. — Кого ты выбираешь, мой ангел, близнецов или меня? Прогонишь ли ты их? И уйдешь с ними? Если ты боишься рискнуть? Да, любовь — это риск. Все или ничего, Тина. Я или близнецы?

Я будто выпила настойки на дурман-траве, и мои мысли с желаниями открыты перед хитрым Вестаром. Касается моей души призрачными нежными пальцами.

— Ты опять играешь, — неразборчиво шепчу я.

— Кто знает, — едва слышно отзывается он, — может, ты переиграешь меня, Тинара. Я тут подумал… А я готов жениться на тебе. И мои слова не шутка, ведь я говорю их перед Лордами Северных Земель.

Не могу понять, когда наш разговор зашел о замужестве, но у меня такое чувство, что я в шатре провела с Вестаром целую вечность. Поэтому в его предложении нет ничего странного.

— Но два мужа лучше, чем один, — отвечаю я, срывая с себя последние запреты, сковывающие душу. Я открываюсь тихой провокации Вестара, который нырнул слишком глубоко и коснулся того, что я в себе давила. — И они Альфы, Вестар. Альфы против Советника-кобеля? — закусываю губу и щурюсь. — Если кем и будешь, то любовником.

— Любовником? — Вестар вскидывает бровь. — А ты за близнецов замуж собралась?

— Да.

— Вот это поворот, — шепчет Эрвин, но я в его голосе не слышу возмущения. Только удивление. — А где твои приличия, Ягодка?

— Какие тут приличия? — щурюсь на Вестара.

— Ты меня извини, — Анрей вздыхает, — но вторым мужем я не буду.

— Как и я.

— Тогда кто-то из вас любовником будет, — шепчу я, зачарованная колдовским сиянием глаз Вестара. — Тоже мне проблема.

— И кого ты тогда выбираешь, Ягодка? — Вестар ухмыляется. — Тут-то выбор посложнее, да? Оба Альфы. Оба статусные самцы.

— Разговор заходит куда-то не туда, — невесело отзывается Эрвин.

— Тихо, — Вестар вскидывает в его сторону руку. — Такой вопрос затронули… Так, кто будет мужем, а кто фаворитом юной и очень любвеобильной волчицы?

— Они могут меняться, — тихо отвечаю я, — а я буду делать вид, что не замечаю разницы. Близнецы же. И внизу они тоже одинаковые.

— Где же наша скромница? — охает Вестар.

— А вы ее съели.

— А, может, ты хочешь близнецов подразнить, мой ангел? — глаза Вестара вспыхивают яркими огоньками озорства.

Анрей и Эрвин глухо и с угрозой порыкивают.

— Может быть… — наши губы почти соприкасаются, и я мягко отстраняюсь с улыбкой. — А, может быть, я не против тебя подразнить с близнецами… Вероятно, для Советника и такие забавы тоже по душе? Наблюдать со стороны?

— Вестар, выключай свою магию, — шипит Эрвин. — Она совсем разошлась. И замуж внезапно собралась.

Вестар хватает бутылку, жадно присасывается к горлышку, скосив на меня взгляд.

— Советник заинтересован в моем предложении?

— Советник, дорогуша, — Вестар вытирает губы и щурится, — в изумлении, потому что я уже давно из твоей головы вылез.

— Вылез? — уточняет Анрей.

— Ага.

Минутное молчание, и выхватываю из рук Вестара бутылку с вином, а затем делаю несколько крупных и быстрых глотков под неожиданной вспышкой смущения.

— Дааа, — тянет Эрвин, — вот уж удивила так удивила.

— Меня больше волнует вопрос, с чего она нас в мужья-то записала, — Анрей задумчиво поглаживает кадык, — и сразу двух.

— И от Советника не отказывается, — насмешливо хмыкает Вестар. — Наверное, потому что Ягодке мало только нижних поцелуев, так? Она очень любопытная. С близнецами-то все понятно, а вот со мной нет.

— Извращенец, — цежу в его лицо.

— И это интерес подогревает, да? Насколько я извращенец? Будь честной, Ягодка. И насколько ты прониклась соблазнами?

— Замуж меня не берут, — усмехаюсь я, — вот и поперли соблазны.

— Разве два Альфы могут быть с одной женой? — смеется Вестар. — Вот уж извращение так извращение, Тина. И если они не берут, то я возьму.

Всматриваюсь в его глаза.

— И каким ты мужем будешь?

— Хорош! — рявкает Анрей и встает.

— Давай будем честными. Вдвоем вы на ней не женитесь. Гордость не позволит, — Вестар откидывается на подушки. — Одно дело одну девочку на двоих делить, когда это игры без обязательств, но и уступить не уступите друг другу.

— Каким ты будешь мужем? — повторяю я.

— Ты их дразнишь или серьезно спрашиваешь? — Вестар косит на меня взгляд. — если дразнишь, то мое уважение. У них уже пар из ушей валит.

Анрей с рыком шагает ко мне, хочет схватить за руку и рывком поднять, но я огрызаюсь, клацаю зубами в попытке его укусить за ладонь.

— Замуж за него собралась? — отводит руку в сторону и щурится.

— Вот так скандал, — Вестар потягивается, — Истинная Альф предпочла Советника. Или… Альфы отказались от Истинной и швырнули ее Советнику. Как ни поверни, а какие слухи поползут! А если все-таки вы переженитесь? Милостивая Луна, да это сплетни на века!

И тут я понимаю, что пришла к Вестару не за тем, чтобы он стал для меня третьим мужчиной или потому что влюбилась в него.

— Так-так-так, — он заинтересованно садится и щурится. — Зачем ты тут?

У него нет совести, стыда и границ, и от этого он видит мир иначе. Он не прячется за стыдом, правилами, воспитанием и манерами. Ему на всех начхать. В нем нет страха, нет тупого благоговения перед близнецами и если они решат вспороть ему брюхо, то он не станет молить о пощаде.

И моя волчица кинулась его защищать от зубов Анрея и Эрвина не для того, чтобы потом раздвинуть перед ним ноги.

Вестар — важная часть стаи. Его выходки — отвратительные и мерзкие, но вместе с тем он честен с другими, и в нем нет осуждения. Поэтому и с ним можно не юлить и не бояться.

— Ты влюбилась, крошка, — Вестар щурится.

— Какое у тебя самомнение, — рычит Эрвин.

— Они такие тупые, — Вестар касается моей щеки. — Но в молодости мы все идиоты. Влюбилась, и аж кричишь, что хочешь быть с ними и стать для них женой.

— Это неправильно…

— Да тебе сам Верховный Жрец подыгрывает, — Вестар усмехается. — Истинной тебя назвал.

— Но это ведь не так…

— Нет, не так, — Вестар качает головой. — И, как Советник, Тина, я бы сказал близнецам, чтобы они явились в Храм Полнолуния, постучали старикам по их головешкам и осадили их. После я бы подыскал им прелестных волчиц, которых бы и стоило признать, как Истинных.

— Звучит разумно, — шепчу я.

— Да, и никаких некрасивых сплетен, — Вестар откидывает волосы за плечи. — Все чинно и благородно. А ты за меня замуж. Пусть болтают о том, что Маркиз Вестар внезапно остепенился.

— Но ты не остепенишься, — слабо улыбаюсь я.

— Нет, — честно и спокойно отвечает Вестар. — Будешь сидеть в моем поместье, а я наслаждаться тайными связями. Мне кажется, мне понравится роль неверного мужа. В этом есть остринка.

Оглядываюсь на мрачных и молчаливых Анрея и Эрвина. Понимаю, что сейчас малиновые пирожные у меня выйдут идеальными, и сегодня ночью я завершу нашу сделку.

— Вы в храм, а я в замок и на кухню? — едва слышно спрашиваю я. — Мне уже пора кормить двух Лордов десертом.

— Да, ребят, — Вестар присасывается к бутылке и делает несколько глотков, — игры кончились. Игры всегда кончаются, — потягивается, — когда женщина влюбляется. И когда Жрец начинает свою игру вести. Завтра утром под каждым кустом будут обсуждать, что у Альф Северных Лесов одна Истинная.

— Я в замок, — решительно поднимаюсь с подушек под мрачными взглядами молчаливых близнецов.

— А, может, останешься со мной, искупаемся в озере… — сладко воркует Вестар.

— Ты сам сказал, — смотрю на него сверху вниз, — игры кончились, а каждый из вас несерьезен, похотлив и… да неважно, — отмахиваюсь от него и, подхватив юбки, семеню на носочках к выходу из шатра.

— Я почти готов бросить всех своих шлюх!

Оглядываюсь, и Вестар расплывается в улыбке. Вот уродился же такой: насмешливый и бесстыдный.

Слишком уж он глубоко сегодня залез в мою голову, и теперь в нем для меня нет загадки и соблазна.

Или дело в том, что моя злость на близнецов, которые продолжают молчать, перебивает его очарование любвеобильного кобеля? Засунули языки в жопу, когда запахло жареным!

Кидаю на них презрительный взгляд и рявкаю:

— Козлы!

А затем выскакиваю из шатра и бегу к Лиде, которая терпеливо ждет меня в сторонке.

— Я должна вернуться в замок!

— Да, Госпожа, — тихо отвечает Лида и опускает взгляд, а затем мы обе недоуменно смотрим друг другу в глаза.

— Госпожа? — с опаской переспрашиваю я и затем коротко. — Какая я тебе госпожа?

— Вырвалось, — неуверенно отвечает Лида. — Вы… ты… ты такая злая выскочила, что я аж испугалась.

— Неважно! — фыркаю я и решительно направляюсь к зарослям рябины. — Я сейчас такие пирожные приготовлю! Они меня достали!

— Вы поссорились?

— Я в них влюбилась, — резко разворачиваюсь к Лиде, которая ойкает и отступает. — Вот! И да мне не стыдно об этом говорить, потому что в моей голове столько раз копались, что я теперь и свои слова не контролирую! Я влюбилась! В двух идиотов! И, похоже, мерзкий старикашка это понял раньше остальных!

— А Вестар? — шепчет Лида.

— А он просто не может пропустить мимо себя новую юбку, — фыркаю я. — Он развлекается.

— Ох, отпустило, — Лида прижимает руку к груди. — Он тот еще гад.

— Но свой, — твердо отвечаю я.

Лида щурится и все же коротко кивает.

— А то, что я в братьев втрескалась…

— Да они одинаковые, — Лида криво улыбается. — Я их до сих пор путаю.

— Но их двое, — шепчу я.

— Не мое дело осуждать. Ты тут не по своей воле оказалась.

— Вот именно! — тычу пальцем ей в грудь, будто она в чем-то передо мной виновата. — А теперь они еще морды воротят, когда игры их перешли на другой уровень! Кобели! И ведь оба — бессовестные мерзавцы! Хотя бы один мог взять меня замуж? Второй бы не остался в обиде!

Глаза у Лиды — круглые, лицо — бледное, и я понимаю, что говорю те слова, которые бы никогда не сказала приличная леди.

— А я и не леди, — хмыкаю я, развернувшись к лесу, и продолжаю свой яростный путь. — Я просто игрушка. Шлюшка, которой попользовались и можно выкинуть. Подумаешь, от смерти их спасла! Какая мелочь! Еще и покусали! И превратили в монстра!

Опять разворачиваюсь к Лиде. Чувствую, как лицо вытягивается в пасть, как сквозь кожу пробивается шерсть.

— Вот кто я? М? Чудище в платье! Шерстяное чудище!

— Госпожа, ну что вы так…

— Опять госпожа? — рычу я в бледное лицо Лиды. — Я безродная девка. Дочь шлюхи и ведьмы. Конечно, кто на такой женится. Только если Советник…

— Ой, только не он, — шепчет Лида. — Я его не пожелаю даже ведьмам и шлюхам. Ну, поразвлекались вы с ним, и хватит. Ну его, Госпожа. Знаете, он из тех, кто может взять и проиграть жену в карты.

— Да знаю я, — обнажаю клыки.

С рыком продираюсь сквозь кусты. Ненавижу оборотней, ненавижу себя. Жила себе спокойненько, к свадьбе готовилась, о детках мечтала и планировала тихую уютную жизнь, а теперь бегу по лесу мохнатой уродиной в платье.

— Госпожа…

— Я не Госпожа!

— А я не могу теперь по-другому вас звать!

— Это еще почему?

— Потому что вы Госпожа и все, — Лида едва поспевает за мной. — У меня была Госпожа Илина, а теперь Госпожа Тинара. Да не бегите вы так! Мне будет затруднительно поклясться в верности!

— Это из-за жалости? Это ты так хочешь меня поддержать?

— Я не знаю, как объяснить, что вижу и признаю в вас сейчас Госпожу. И тут дело не в личных симпатиях или жалости, Тинара. Я оборотням с юности служу, и взаимодействие с ними немного другое, чем с людьми. Свою Госпожу я должна признать, и вот я вас признала.

— А бывшая Госпожа не разгневается, что ты от нее отказалась?

— Такова уж жизнь в лесу.

Я резко притормаживаю под волной обиды на Анрея и Эрвина. Прислушиваюсь к шорохам и шелесту в надежде уловить их зов, который требует у Ягодки, чтобы та немедленно вернулась к ним.

— Примите мою клятву верности, — говорит позади меня запыханная Лида. — Буду служить верой и правдой.

— До того момента, как появиться новая Госпожа? — оглядываюсь на Лиду.

— Справедливое замечание, — слабо улыбается она. — Но что я могу поделать? Госпожа вы и все.

— Это странно.

— Я принимаю этот ответ, как то, что вы приняли мою клятву, — Лида распрямляет плечи и шепчет, — и замок в другой стороне. Вы не туде побежали.

— Альфы ожидают вас в серебряной гостиной, — говорит блеклый слуга, у которого под глазами пролегли темные круги.

Он едва сдерживает в себе зевок.

— Они вернулись? — тянусь к миске со свежими ягодами малины.

На кухне горят лишь три свечи, но для моих новых волчьих глаз полумрак перестал быть проблемой.

Я думаю, что я бы и в темноте справилась с пирожными, которые вышли у меня настоящим произведением искусства.

Не хочу хвастаться, но они такими идеальными не получались даже у моего папы. Каждым завитком я готова восторгаться, пуская слюни, что, собственно, и делает ночной слуга.

Глаз от пирожных не отводит, сглатывает, тяжело дышит и не моргает.

— Можешь взять одну пироженку, — кладу малинку на завиток крема и придвигаю к краю столу, — снимешь пробу, так сказать.

Недоверчиво смотрит на меня, и киваю.

— Но Госпожа…

— Да какая же я госпожа?! — рявкаю я. — Бери, блин, пироженки и молча ее жуй.

— Слушаю и повинуюсь.

— Да елки-палки, — скрещиваю руки на груди. — Ешь давай.

Слуга аккуратно подхватывает с тарелки пирожное, влюбленно на него смотрит и делает небольшой укус.

Мычит, прикрыв глаза, и мне как-то становится неловко. Медленно выдыхает и жадно сжирает пирожное, размазывая по лицу сливочный крем и малиновый джем.

— Как же вкусно, — стонет он, облизывая пальцы, и не замечает ничего вокруг.

Зрачки расширены, на щеках — румянец, дыхание сбитой.

— Госпожа, — переводит на меня маслянистый и завороженный взгляд, — это было… восхитительно…

— Можешь идти, — ежусь под его темным и слегка безумным взором.

— Как прикажете, Госпожа.

— Иди!

Я аж сама чувствую, как мои глаза вспыхивают злыми огоньками. Слуга бледнеет, пятится и выбегает из кухни.

— А Госпоже-то, наверное, стоило поинтересоваться, где находится серебряная гостиная, — аккуратно поправляю пирожные на тарелке деревянными щипцами. — Приперлись и ждут. Такие важные, куда деваться.

Я стягиваю фартук, кидаю его на стул и подхватываю блюдо с пирожными. Красивенькие. Так и тянет их сплющить, изуродовать и расрошить, но я медленно выдыхаю.

Я ведь хочу покинуть замок и Лес, верно? Меня мама с папой ждут, и когда я вернусь, то продадим пекарню и уедем, чтобы начать новую жизнь. Новую волчью жизнь.

Возможно, будем переезжать с места на место, как кочевая семья. Купим пару лошадей, уютную кибитку и нигде надолго не будем задерживаться.

Мне нравится. Осталось только уговорить маму и папу на мой замечательный план.

“Ягодка”

Стены, пол и потолок вибрируют тихим и сонным недовольством Анрея и Эрвина.

— Да иду я! — зло фыркаю я. — Иду!

Выхожу из кухни в темноту и на секунду замираю.

Я знаю, куда идти.

И мне не нужны ни свечи, ни мои глаза. Тьма, что сейчас пронизана волей Анрея и Эрвина, ведет меня по коридорам, лестницам и вновь коридорам. Каблуки туфель то стучат по камню, то утопают в ворсе ковров.

Под юбку ныряет холодный сквозняк, а нос улавливает в воздухе запах камня, пыли, дерева и горького масла в обмотке потухших факелов.

Одна лошадка у нас будет Одуванчиком, вторая — Ромашкой. Я в наших путешествиях я забуду об этом замке, и его хозяевах, которые развратили меня, влезли в мысли и запятнали душу.

Останавливаюсь у массивных дверей из темного дуба. Сквозь щель у пола пробивается тусклый свет зачарованных свечей белой полоской.

Самое время испортить пирожные и напроситься на наказание грубыми ласками, голодными поцелуями и жестокими объятиями.

— Нет, Ягодка, — раздается ленивый голос Эрвина за дверьми, — мы готова к десерту.

— А вы не лезьте в мою голову!

— Тогда тебе не стоит так громко думать, — от насмешливого голоса Анрея под затылком пульсирует жар, который затем прокатывается по спине мягкой волной.

— Да заходи ты уже.

Двери бесшумно отворяются передо мной. Швырнуть блюдо, и оправдаться тем, что я споткнулась?

— Мы опять отправим тебя на кухню, — вздыхает Анрей. — Без наказания, которого ты так жаждешь.

Белые свечи выхватывают из темноты посеребренные и резные ножки мебели, светлые ковры на полу, массивные рамы на картинах с зимними пейзажами. Блики от огоньков переливаются в вышивке на обивке кресел, софы, подушек и задернутых тяжелых шторах, что собраны в глубокие складки.

Анрей и Эрвин развалились на полу среди разбросанных подушек. Веки прикрыты, и может показаться, что они задремали в ожидании десерта.

Медленно проплываю мимо них к низенькому столику, и мои юбки непростительно громко шуршат в мрачной и напряженной тишине. Я стараюсь игнорировать их голые торсы, плавные, но четкие линии мышц и пресса.

Задерживаю дыхание. В воздухе витает не только запах воска, но и густые феромоны с остротой мужского пота. Каждый вдох разгоняет кровь в венах и размывают мысли.

Близнецы вернулись из Леса голодные. Во всех смыслах.

— Ты тоже сейчас по-особенному пахнешь, Ягодка, — лениво отзывается Эрвин. — Мы чуем зверя в твоей крови, в твоем желании…

С тихим стуком и без слов ставлю тарелку на столик, и опять гордо шагаю мимо. Открывают глаза, провожают взглядами и хмыкают, когда я дергаю двери за холодные ручки, а они не поддаются моей решительному желанию сбежать.

— Какого лешего? — возмущенно оглядываюсь я.

— Немедленно выпустите меня, — разворачиваюсь к близнецам, которые потягиваются на подушках и похрустывают шейными позвонками, разминая плечи и шею. — Эй, вы меня слышите.

— Закрой сделку, как подобает, Ягодка, — Анрей садится и щурится.

— Такая важная, — Эрвин смеется и тоже садится. — Оставила и ушла? Ты настолько в себе уверена?

— Да.

— Допустим, — Анрей хмыкает. — Однако Альф стоит угостить сладеньким со своих рук.

— Что? — возмущенно вскидываю бровь и делаю глубокий вдох.

Аромат малины и сливочного переплетается с густым и терпким амбре Анрея и Эрвина, и я реагирую на их запах румянцем на щеках и частым сердцебиением.

В свете белых свечей их волосы кажутся серебряными, а кожа — фарфором. Нет. Мрамором. Хочу коснуться их, почувствовать напряженные мышцы под руками.

— Пожалуйста, искушайте пирожные, Альфы, — шепчу я, и мой голос дрожит низкой вибрацией.

— Искушаем из твоих миленьких ручек, — Эрвин касается кончиком языка верхнего правого клыка. — Такова наша воля.

— Вы были в Храме? Последовали совету Вестара? — скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть волнение.

— А как это относится к нашей сделке, Ягодка? — Анрей вскидывает бровь.

— Я не буду кормить вас с рук, — упрямо говорю я. — Этого не было в сделке.

— Ты должна со всем почтением преподнести нам пирожные, — Эрвин пожимает плечами. — Ты, конечно, можешь упрямиться дальше, но тогда ты нескоро купишь двух лошадок, чтобы укатить в далекие дали.

— Да вы охамели, господа! — повышаю голос. — Вы крутите и вертите условиями сделки, как вы того пожелаете!

— Да, потому что конкретных условий не было оговорено, — Анрей ласково смеется. — И мы Альфы. И прислушайся. Лес против нашей воли?

— Да вашему Лесу начхать на происходящее! Ваш Жрец может вам наклепать новых Истинных, и ветерок не дунет!

— Так или иначе, Ягодка, условия сделки дополнены, — Эрвин расплывается в ехидной улыбке.

— Я вас кормлю и ухожу, — цежу я сквозь зубы.

— Это если ты нас удивишь пирожными, — Анрей ухмыляется. — Может, они на вкус отвратительные. В прошлые разы ты нас совсем не впечатлила.

— В этот раз все иначе, — медленно выдыхаю. — Они идеальны.

— Твоя самоуверенность, — Эрвин окидывает меня взглядом и вновь всматривается в глаза, — очаровательна.

— Тогда я тоже дополню условия сделки, — вскидываю подбородок. — Если мои пирожные сегодня ночью закроют сделку, то никто больше не будет вам готовить малиновые пирожные.

— Интересно, — Анрей тихо усмехается.

— И к чему это? — Эрвин недоуменно моргает.

— Для вас, Альфы, малиновые пирожные останутся лишь в памяти и будут под запретом. Вы будете тосковать по этой ягодно-молочной сладости, но ее никто больше не повторит.

— Ммм, — одобрительно тянет Эрвин, — звучит зловеще-соблазнительно. Тосковать по пирожным и упрямой Ягодке? Думаешь, ночами спать не будем?

— Ну? Принимаете условия? — мило улыбаюсь.

— Принимаем, — Анрей медленно кивает, и в окно бьет порыв ветра, что приносит шелест Леса.

— И Лес принимает, — Эрвин скалится в улыбке. — Очень уж ему нравится эта тема с пирожными.

— Может, потому что нам нравится? — Анрей клонит голову набок, разглядывая меня, как забавную зверушку.

На его лицо падает локон, и он становится еще более томным в белом полумраке.

— Мы проголодались, Ягодка, — шепчет он. — Очень уж хочется сейчас сладенького. И нам стоит насладиться десертом сполна, раз нам больше не светит малиновых пирожных.

Подхватываю юбки, и братья опускают взгляд на мои щиколотки. Слишком высоко подняла? Очень может быть, но ничего приспускать стыдливо не буду.

Вскидываю подбородок и дефилирую к близнецам, но я не создана для того, чтобы с достоинством выеживаться перед мужчинами.

Мои ноги путаются в юбках, я спотыкаюсь и лечу с открытым ртом в немом визге на белый ковер.

Но меня ловит Анрей, который быстрой и ловкой тенью подрывается подушек и в мгновение ока оказывается рядом со мной. Резко, но плавно в моем полете разворачивает к себе лицом.

Одна рука под моей спиной, вторая мягко сжимает вскинуту ладонь, а сам я выгнута в пояснице и запрокинута назад.

— Пусти, — шепчу я.

— Тогда ты упадешь, — скалится в белоснежной улыбке. — Разве я могу это допустить.

— Я и так низко пала…

— Сколько поэтичности, Ягодка, — хрипло отзывается он, — и трагичности.

— Да, так и есть…

Тянет к себе, крутанувшись в легком и небрежном па, и давит на поясницу, чтобы прижать к себе.

Я чувствую жар его тела, а в его запахе смешались хвоя, влажный мох, смола и мускус. Голова кружится, щеки горят, и дыхание сбивается.

— Твои глаза золотом сияют, — губы Анрея так близко, что я вдыхаю его выдох. — Золотом солнца, Ягодка.

— Это тоже поэтично, — хмыкает Эрвин, пристально и внимательно наблюдая за нами.

— Что поделать, — Анрей скользит взглядом к моим полуоткрытым губам, — ночь такая. И самые сладкие томные ночи перед расставанием, да?

Не дожидаясь ответа, уверенно разворачивает меня и толкает к Эрвину, который уже успел подняться на ноги.

— Поймал, — рывком привлекает к себе, вглядываясь в глаза. — Действительно, золото солнца.

Подается чуть вперед, чтобы поцеловать меня, но затем с улыбкой отстраняется, когда я вспыхиваю горячим смущением:

— Нет, все же вернемся к пирожным, Ягодка.

Сижу, подобрав под себя ноги, между братьями к ним лицом. Передо мной — блюдо с пирожными.

— Мы готовы, Ягодка, — шепчет Эрвин.

Тонкая ткань их штатном натянута на их мужских достоинствах. Зрачки расширены, а на скулах — легкий румянец возбуждения.

Я шумно выдыхаю.

Глупо спорить с тем, что они сейчас чертовски соблазнительны.

— Ты медлишь, Ягодка, — Анрей щурится. — Что такое?

Они должны запомнить эту ночь. Она должна въесться в их память, чтобы потом годами до самой их смерти отравлять их тоской.

И я не хочу, чтобы они влюбились в меня.

Я желаю посадить их на короткий поводок одержимости и сожаления, что обидели такую миленькую Ягодку.

Такую сладкую Ягодку, с которой они сыграли в жестокие и порочные игры.

И если моя мама считает, что я могу быть ведьмой и у меня есть силы в женских чарах, то я этим сегодня воспользуюсь.

Мне нечего терять.

Подхватываю с блюда пирожное и подношу его к губам Эрвина, вглядываясь в его глаза. Когда он хочет его укусить, я отстраняюсь, прищурившись, и сама кусаю свое сладкое творение, чтобы затем прильнуть к его губам и затолкать в рот сладкую воздушную массу.

— Ух ты, — хмыкает Анрей. — Неожиданно.

Мягко отшатываюсь от Эрвина, который удивленно моргает и глотает.

— Ну как? — тихо спрашиваю я.

— Хорошо, Ягодка, — глаза Эрвина вспыхивают одобрением.

— Теперь твоя очередь, да? — смотрю на Анрея, который медленно кивает.

Я пальцами отламываю мягкий кусочек бисквита с джемом и кремом, и кладу в ложбинку меж грудей. Затем сверху добавляю одну малинку.

— Не изволите ли, Альфа, — поддаюсь в сторону Анрея, — испробовать мое пирожное.

— Изволю.

И вот он уже подхватывает губами угощение, слизывает с кожи крем и заглядывает в глаза:

— Вкусно и сладко.

Откладываю пирожное на блюдо, облизываю пальцы и сажусь спиной к Эрвину. Оборачиваюсь через плечо:

— Поможешь со шнурками?

— Решила во все тяжкие пойти?

— Это не ответ.

Усмехается, подползает ближе и медленно ослабляет шнуровку на тесном корсете, выдыхая в шею:

— Ты решила поиграть?

— Возможно, — поднимаю руки, и Эрвин стягивает корсет через голову.

Вновь разворачиваюсь к близнецам лицом и бесстыдно оголяю грудь, припустив тонкую сорочку на живот.

Эрвин и Анрей медленно выдыхают. Соски под их взглядами твердеют.

— Неужели ты это сделаешь? — Анрей вскидывает бровь, предугадывая мой план.

Я молча, вскинув подбородок, разминаю в руке пирожное, чтобы затем размазать крем с кусочками бисквита и ягод по голой груди и ключицам.

Анрей и Эрвин удивленно переглядываются, и шепчу:

— Десерт подан, Лорды.

Закрываю глаза, когда они поддаются в мою сторону с жадными влажными ртами. Слизывают, покусывают и тихо порыкивают. Они поднимаются все выше и целуют шею, жарко выдыхая.

Голова кружится.

Губы Анрея сменяются ртом Эрвина. Сливочно-малиновые поцелуи становятся глубже и нетерпеливее.

Шарюсь рукой, нахожу пирожное, которое размазываю по лицу Анрея, чтобы собрать с его щек и подбородка сладкую субстанцию, а затем поцеловать Эрвина.

Он валит меня на спину, а Анрей рвет юбки.

Рывком стягивает сорочку, и я в решительном порыве переворачиваю Эрвина на спину. Ныряю рукой в его штаны, освобождаю его твердый член из плена и без смущения седлаю жертву.

Приподнимаю бедра, обхватив пальцами основание мужской плоти. Упругая головка скользит по клитору, влажным складкам, и я с громким стоном насаживаюсь на охнувшего Эрвина. До снования.

— Пирожные понравились? — шепчу в его губы и подхватываю кончиком языка с его верхней губы сладкую крошку.

— Ты хорошо постаралась, Ягодка, — его ладони бегут по моим бедрам к ягодицам, которые он мягко раздвигает.

Чувствую влажные теплые пальцы Анрея на тугом колечке мышц. Поглаживают, массируют, медленно скользят по кругу.

— Какая ты сегодня развратница… — Анрей с шепотом вжимается головкой между ягодиц и мягким, но уверенным толчком входит в меня.

Со стоном выдыхаю, въедаюсь в губы Эрвина, с болезненным удовольствием раскрываясь глубокому проникновению его брата.

— Ты мне такой нравишься, — шепчет Анрей и награждает меня новым толчком.

Мой каждый выдох обрывается стоном. Покачиваюсь, как в сладком дурмане, который обращает тянующую боль в густое удовольствие. Оно заполняет меня с двух сторон, обволакивает внутренности спазмами.

Распирают, растягивают рывками. Их дыхание сбивается и переходит в рык, что отзывается в моей груди жаркой вибрацией.

Кровь вскипает, плавит мышцы, и из глубин нутра расходятся волны острого удовольствия.

Лоно пульсирует, сжимается под толчками, что выбивают из меня крики и стоны. Мягкие горячие выстрелы семени растекаются во мне, мужская плоть внутри вздрагивает, и на несколько коротких мгновений в громком удовольствии мы становимся одной яркой вспышкой в вязкой бурлящей темноте.

Под мой всхлип Анрей выскальзывает из меня, падает на подушки и рывком тянет к себе. В тихом стоне закусываю губы, когда член Эрвина выскакивает из меня, и обмякаю между близнецами, которые хрипло и тяжело выдыхают.

— Ягодка опять нас удивляет, — Анрей похлопывает меня по бедру. — И не только пирожными.

Я знаю, что сейчас точно могу уйти, и Лес меня выпустит. Сделка закрыта.

— Я больше для вас не Ягодка, — неуклюже сажусь, перевожу дух и тянусь к сорочке. — Я Тинара.

— Вот так и уйдешь? — спрашивает Эрвин, когда я невозмутимо натягиваю панталоны и затягиваю тонкие подвязки на талии.

— Таков был уговор, — встряхиваю волосами, а затем аккуратно подхватываю с локона жирную крошку бисквита.

— Какая серьезная Тинара, — смеется Анрей.

Оглядываюсь, и он щурится:

— А как же заснуть в наших крепких объятиях, сладко посопеть и проснуться под поцелуями.

Звучит очень заманчиво. И да я хочу развалиться между близнецами и в сонной неге поболтать о каких-нибудь глупостях.

— А потом на утреннюю охоту, — шепчет Эрвин. — за сладкими зайчиками, или ты уже готова на целого оленя? Молодого самца.

Волчица в груди скребет когтями. Она хочет оленя.

— Твоя пушистая красавица тоже будет тосковать, — Эрвин вглядывается в мои глаза. — По Лесу, в котором она родилась.

— Найду новый лес.

Решительно подхватываю сорочку, надеваю ее через голову и неуклюже просовываю руки через проймы.

— Все-то у тебя продумано, — хрипло отзывает Анрей.

— А то, — поправляю сорочку. — Потом встречу Нареченного, — оборачиваюсь через плечо с улыбкой, — настоящего.

— И всего-то одного? — Анрей смеется.

— И тебе одного хватит после двух Альф? — Эрвин самодовольно усмехается. — Мы-то у тебя тоже в памяти останемся, Ягодка.

Конечно, останутся. И в памяти останутся не только близость с ними. Я влюбилась. И их поцелуи, грубые ласки, сильные руки я буду вспоминать не со стыдом и злостью, а с тоской.

— Тинара, — шепчу я. — Мое имя Тинара.

— Для нас останешься Ягодкой, — Анрей потягивается. — Вредной Сладкой Ягодкой.

— Сделка закрыта, — отворачиваюсь я и перешагиваю через его мускулистые ноги. — Все, я больше вам ничего не должна.

Но я все равно жду, что они сейчас кинуться за мной, швырнут под мои возмущенные крики на подушки и никуда не отпустят.

И не просто не отпустят.

А признаются в чувствах.

Просто быть в плену двух оборотней я не хочу.

Мне нужны признания. И это они прекрасно знают, и им очень льстит моя глупая влюбленность.

Поэтому они бы хотели, чтобы я осталась. Чтобы развлекла не только телом, но отчаянными взглядами, обреченным ожиданием и бессмысленной надеждой.

Это же ведь так приятно, когда глупая пленница любит и ждет чуда.

— А я не буду ждать, — шагаю к двери. — Вы неисправимы.

— Может, ты рано сдалась со своей дрессировкой? — шутливо спрашивает Анрей.

Я оборачиваюсь.

— Я ухожу, — говорю я по слогам, и выхожу в темный коридор.

Приваливаюсь к холодной каменной стене, прижам руку к груди в желании успокоить сердце.

Как я могла влюбиться?

Ну что я за дура-то такая?

Чувствую, как по внутренней стороне бедра стекает вязкая капля семени и моей смазки, и с рыком вытираю ее подолом тонкой сорочки.

Влюбленная, потасканная и грязная.

И ведь сейчас Анрей и Эрвин затихли и бессовестно подслушивают мои мысли, и наслаждаются моей девичьим гневом.

Мерзавцы.

Замираю, когда неожиданно улавливаю в темноте обрывки вибрирующих эмоций.

И не моих.

В вязкой сонливости Анрею и Эрвину не хватает среди подушек меня. Убаюканные тихим дыханием, они бы с удовольствием нырнули в мои сны, вдыхая мой запах. В своих-то они все видели.

Только хочу зацепиться за их мысли крепче, как они исчезают, растворяются, и опять одна в темноте и тишине.

— Вот блин, фыркаю я.

Ко мне приближается тусклый огонек свечи. Лида. Я шагаю к ней и важно объявляю ей:

— Я покидаю это место.

— В таком виде? — охает она.

— Да, — вскидываю подбородок.

— Не пущу, — понижает она голос до низких ноток. — Не позволю.

Оглядываюсь на нее и хочу рявкнуть, что я не спрашивала ее мнения, но сама понимаю, что выгляжу отвратительно.

Я не могу вернуться домой к родителям растрепанная, со следами пирожных на груди и в одной тонкой сорочке.

Это будет отвратительное зрелище, которое доставит моей маме и папе много боли.

— Пойдем, Тинара, — семенит мимо. — Приведем тебя в порядок. Ты бы видела себя сейчас.

— Я знаю.

— Знаешь, но хотела в таком виде в город вернуться? И чтобы я тебя еще сопровождала?

— Сопровождала?

— Да, — Лида приподнимает подбородок.

— Подожди.

Я притормаживаю и замираю, прислушиваясь к тишине.

Хочу поймать мысли Анрея и Эрвина в темноте, а они спят. Я, кажется, слышу их умиротворенное дыхание в стенах замка.

— Вот же…

— Что? — шепчет Лида.

— Они заснули, — возмущенно вглядываюсь в ее глаза. — Вот после такого я точно не останусь тут. Да ни за что.

Зло топаю ногами, будто хочу своими громкими шагами разбудить двух бессовестных Альф, которые уснули в сытости и тепле.

— Мужчины такие, да, — вздыхает позади меня Лида. — А ведь были такими сладкими мальчиками, такими пушистыми пупсиками. Подслеповатые, неуклюжие. А как ворчали.

Поджимаю губы, в груди нарастает жар, который прокатывается по телу и ныряет в живот. Приваливаюсь к стене под волной слабости, выдыхаю и смотрю в темноту, которая вспыхивает солнечными видениями крошечного слепого волчонка, который чихает под мамиными влажным и теплым языком.

Во мне растекается такая нежность к этому комочку, который пытается рычать и поскуливать, что по щеке катится слеза, а сердце замирает.

— Госпожа?

Он такой миленький, неуклюжий и… мой.

Он — мой.

Прижимаю руку к животу.

Я беременна.

Я это точно знаю, и это не галлюцинации.

Вот блин.

И какой сладкий волчонок у меня будет.

Но блиииин!

— Госпожа, — шепчет Лида, опускает взгляд на мою ладонь на животе, а потом поднимает глаза. — Госпожа?

И она совсем не дура, что очень жаль. Глаза округляются, зрачки расширяются, и она сипит:

— О, Милостивая Луна… Госпожа Илина будет рада такой новости, — она отступает.

— Нет, рот на замок, — шепчу я. — Нет… Никто не должен знать…

— Простите, госпожа, но это не то, о чем я буду молчать, — пятится.

— Я твоя госпожа…

— Которая ждет волчонка…

Я кидаюсь к Лиде, которая задувает свечу и бежит прочь:

— Простите, госпожа!

Заворачивает за угол, я за ней, а ее нет. Будто она растворилась в темноте.

— Да чтоб тебя! — топаю ногой и принюхиваюсь к воздуху, пытаясь уловить в нем запах Лиды.

Но он тоже истончается каждой секундой и исчезает в темноте, но вместо него нос обжигает амбре вина и древесного парфюма:

— Я так и знал, что она ведьма, — замираю под шепотом Вестара, который шумно выдыхает в ухо. — Что вы не поделили? И куда так рванула эта ведьма? Да еще с таким восторгом в ее слабом сердце?

— Не твое дело, — шепчу я, судорожно соображая над тем, что мне сейчас предпринять.

— Да ладно, Тинара, я и так все понял, — фыркает Вестар.

— Если понял, то чего спрашиваешь? — разворачиваюсь к нему лицом и скрежещу зубами. — Это в мои планы не входило.

— Да неужели?

Он усмехается мне, как дурочке.

— Или ты думаешь, что волчат находят под елочками и кустиками?

— Надо Лиду остановить, — шепчу я.

— Идем, — Вестар хватает меня за руку и тащит за собой. — Вот молодежь пошла. Тыкаться знают куда, а вот, что от этого дети бывают, даже не и думают.

— Этого не должно было случиться!

— С чего это вдруг? Ушки и хвостик отрастила, — шепчет Вестар и посмеивается, — значит и к волчатам должна быть готова.

— Но я не готова!

— Конечно, не готова. Очень тебя понимаю. Ты же себе запланировала гордый и красивый побег, а тут, надо же, пузо отрастишь.

Тащит меня по коридору, а затем заталкивает к себе в спальню, в которой полный хаос. Перешагивает через одежду, подхватывает халат с сундука у кровати и накидывает на плечи:

— Ладно ты, — он фыркает, — а эти охламоны? Я же им лекции читал про пестики, тычинки и пчелок.

Шагает к комоду у окна, выдвигает ящики, копается в них и продолжает шепотом ругаться о том, какие с Эрвином и Анреем безалаберные юнцы и что нас мало пороли в детстве.

— Да, меня не пороли, — обиженно бубню я.

— И мамка, видимо, важному ничему не научила, — оглядывается. — Она же чародейка! Вырастила какой-то цветочек, а сама ведь такой никогда не была!

— Хватит о моей матери!

— Давай, еще и на меня зубы поскаль, — возвращается к ящикам и выуживает из него флакончик из темного стекла. — Нашел.

Взбалтывает, смотрит на просвет у огня свечи и шепчет:

— Как раз хватит.

— Что это?

— Раз не готова, — шагает ко мне, — то у меня, как у кобеля и ловеласа, есть решение твоей маленькой проблемы.

Через пару секунд стоит вплотную ко мне и вкладывает флакончик в руки:

— Выпей и лети, ласточка.

— Что это? — повторяю я, крепко сжимая в пальцах маленький флакончик.

Стекло и не думает нагреваться в моем кулаке. Обжигает кожу холодом.

— Я же сказал. Решение твоей проблемы.

Щурится, и его глаза вспыхивают серебром в полумраке.

— А Лида? — шепчу я.

— Сама напридумывала себе всякого, — голос Вестара походит на ветер, который пробегает по сугробам. — Да и какое тебе дело? Ты же понимаешь, что бежать за Лидой нет никакого толка. Оставишь волчонка, то и без нее папуля почувствует, что осеменил Ягодку. Кстати, кто постарался? Анрей? Эрвин?

Я поджимаю губы и стискиваю зубы.

Он прав. Выйти сухой из воды мне позволит только яд. Но смогу ли я его проглотить?

— Давай решайся, — зевает, прикрыв рот кулаком, и шагает к куче одежды, среди которой ищет штаны. — А мне надо еще другим вопросом заняться. Восточные Волки выдали Охотникам Шамана и двух волчиц, которые связь разорвали. Скоро будут у границы наших лесов.

— Их все-таки две? — шепчу я.

— Тоже близняшки, — Вестар натягивает штаны, скинув халат, и приглаживает волосы ладонью. — И Верховный Жрец шепнул, что связь истинности может восстановиться при личной встрече наших птенчиков.

— Да много веры этому старому козлу, — цежу я сквозь зубы. — Что он вообще тут устроил?!

— Ревнуешь? — оглядывается Вестар. — Мое предложение стать мне женой все также в силе, крошка. Я тебя и после этого, — переводит взгляд на мой кулак и вновь всматривается в глаза, — приму. Своих нарожаем.

— Да не пойду я за тебя, — медленно выдыхаю из себя ярость.

— Ну, — пожимает плечами и подхватывает из кучи одежды кожаные сапоги, — как знаешь.

Шлепает босыми ногами мимо, помахивая сапогами:

— И не тяни кота за хвост, Тинара, — кидает усталый взгляд, — через несколько часов будет уже поздно.

— Это зелье точно сработает? — едва слышно спрашиваю я, сглатывая болезненный ком слез.

— Точно, — мрачно подтверждает Вестар и выходит из спальни, разминая шею и плечи. — Уж кто-кто, а я в таком разбираюсь.

Я со всхлипом оседаю на пол, сжимая в пальцах холодный, как кусочек льда, флакон и зажмуриваюсь:

— Да как же так…

Не стану я пить отраву.

И не буду предавать свою волчицу, которая уже прониклась материнским инстинктом к нерожденному волчонку.

Я обману всех.

Я тоже могу быть хитрой и коварной. Я торопливо бегу на кухню.

Под светом двух свечи я откупориваю флакон и принюхиваюсь к нему. Отдает корицей и еловыми веточками. Вдох, и этот запах морозом схватывает носоглотку.

Я выливаю прозрачную жидкость в миску, нахожу на нижней полке в одном из ящиков щелочь, которую мешаю с ядом Вестара. Добавляю воду и все это выплескиваю в дыру для слива в дальнем углу у печи.

После хорошенько вымываю флакон, заливаю в него масла.

Затем выплескиваю пару ведер воды в слив и принюхиваюсь. Следы моей хитрости уничтожены. Запаха яда не чувствую.

Я — умничка.

Теперь надо найти свидетеля, который увидит, как я со слезами на глазах присасываюсь к флакону и проклинаю всех на свете.

— Милостивая Луна, — слышу голос Дазы. — Опять эти охламоны пирожными недовольны? Опять погнали на кухню? У них совесть есть? Ни свет, ни заря! Я тебе не дам тут опять бардак устроить, дорогуша. Сначала я займусь своими делами, а потом только ты. Ты меня поняла?

Выдавливаю из себя слезы и аж вся краснею от усердных потуг.

— Милая?

Я оглядываюсь, состроив самую жалостливую и печальную гримасу, которую могу. Даза тоже в ответ испуганно кривится и вскидывает бровь, прижав пухлые руки к груди.

— Могу ли я тебя попросить кое о чем?

По щеке катится невероятно выстраданная слеза.

— О чем? — испуганно шепчет Даза.

— Поблагодари Советника Вестара за его помощь, — сипло отвечаю я и присасываюсь к флакону.

Закрываю глаза, театрально выдыхаю и вновь решительно смотрю на Дазу. Она ни черта не понимает, что происходит. И она устала от меня и от того бардака, который я каждый раз оставляю после нашествия на ее уютную кухню.

— Передашь? — понижаю я голос и бессовестно проскальзываю в ее мысли, вкладывая в них, что очень важно передать Вестару, как я что-то выпила из флакончика, как поплакала и как поблагодарила его за помощь.

— Да, передам, — Даза медленно моргает.

— Благодарю тебя, — слабо улыбаюсь и спешно покидаю кухню.

— Я так и не поняла, — летят мне в спину недоуменные слова Дазы, — пирожные получились в этот раз?

— Да. Сделка закрыта.

— И ты покидаешь замок?

— Именно!

Дальше я совсем уж наглею. Приказываю слугам подать мне карету. Не стану я бежать из Леса ни человеком, ни волчицей, которую я усилием воли загоняю в темный угол, чтобы она своим звериными инстинктами не сдала меня спящим близнецам.

Ее опять накроет восторгом, что станет скоро мамочкой, а эту радость поймает среди грез Анрей или Эрвин.

Плакал тогда мой гениальный план выйти из игры победительницей.

Карету подают мне со всеми почестями, и прячут взгляды, потому что я ведь вышагиваю босая и в одной тонкой нижней сорочке.

Но я не позволяю себе краснеть. В конце концов, их Альфы вообще могут по замку шастать голыми и никого не стеснятся. Потому что они — оборотни.

Я теперь тоже оборотень. И могу пройти к карете голой или даже мохнатым чудищем. и только пусть кто-нибудь фыркнет.

Сожру.

И, видимо, мой настрой бледные слуги уловили, раз глаза испуганные тупят в пол.

— И ты нас все-таки покидаешь? — раздается насмешливый и высокомерный голос в предрассветной серости, когда моя босая ступня касается холодной подножки кареты.

— Сделка завершена, — я даже не оборачиваюсь.

— Это да… Можем придумать новую?

— Придумывайте новые сделки для Истинных, к которым рванул ваш Советник, — небрежно бросаю я. — И да, их двое. И они тоже близняшки. Как вам повезло. Можете меняться ими каждой ночью для разнообразия.

— Что ты несешь?

— Это уже неважно, — ныряю в салон кареты и захлопываю дверцу. — Я покидаю это проклятое место.

Выходит громко и истерично.

Я чувствую недоумение Анрея, и его желание выволочь меня из кареты, чтобы затем потащить в замок и кинуть под бок спящему брату.

Но сделка закрыта. И нет никакой другой причины, чтобы остановить меня и заставить поспать в их объятиях.

Я продолжаю давить в себе волчицу и громко топаю ногой. В воздухе свистит хлыст. Всхрапывают лошади, поскрипывают колеса, и я крепко зажмуриваюсь, когда слышу вой Анрея.

Я ему не отвечу, ведь улавливаю в его зове издевку, что я не забуду двух наглых близнецов из Северных Лесов.

Не забуду.

Но и им не видать малиновых пирожных. Даже от Истинных, если восстановление их связи возможно.

Звери-то найдут покой в мохнатых подружках, а мужчины, у которых теперь запрет на малиновый десерт?

Глупая Сладкая Ягодка тоже останется в их памяти. В памяти мужчин, которые делили одну женщину на двоих.

— Выкусите, — зло шепчу я, когда карета выезжает за ворота.

Верчу в пальцах флакончик из темного стекла.

Какой- же Вестар подонок, раз решил напоить меня отравой.

Поэтому никто и не любит оборотней. Бессовестные и развращенные мерзавцы.

И сама стала такой же.

И тоска по жадным поцелуям двух мужчин и их объятиям останется навсегда со мной.

— Сделай мне немедленно амулет, — трясу маму за плечи, — который скроет… скроет…

— Что скроет? — мама обеспокоенно вглядывается в мои глаза.

— Я беременна! — взвизгиваю я, со слезами отступаю и хочу криком повторить свои слова, но мама кидается ко мне и прижимает холодную ладонь ко рту.

Тяжело дышит, в глазах паника и недоумение.

— Что?

Она не чует во мне волчицу, потому что я ее изо всех сил давлю в себе.

— Это невозможно, — шепчет мама.

— Они меня обратили, — всхлипываю я. — И я не могу… показать себя, потому что тогда… мам, мне нужен амулет или чары… Слышишь? Я не хочу, чтобы они узнали… И мы должны немедленно уехать, как можно дальше. И где папа?

— В лесу, — шипит мама. — Побежал в Лес вызволять тебя и уши обрывать близнецам. Только кто слушает меня? Лес же его не пустит к Альфам!

— Как ты могла его отпустить?!

— Когда это мужчины слушают женщин, а? Особенно оборотни?!

— Не кричи на меня!

— Ты уверена, что…

— Уверена, — меня начинает трясти. — Вестар хотел помочь… Но я не могла…

Мама хватает меня за руку и тащит за собой:

— Идем.

Мы спускаемся в подвал, шагаем мимо мешков муки к деревянному шкафу, который мама с рыком сдвигает в сторону. Свеча в подсвечнике на стене зловеще вспыхивает.

— И от кого? — мама приваливается плечом к шкафу, а за ней зияет черный проход. — Или у нас тут тоже чудеса чудесатые, и ты сразу понесешь от двоих.

— Я думаю… от Эрвина…

— Думаешь? — сердито сдувает локон.

— Мам, я не виновата…

Виновата. Я же сама этой ночью решила поиграть в великую соблазнительницу, о ночи с которой должны были вспоминать с черной тоской.

Никто меня не принуждал. Не брал силой и не принуждал к близости.

— Значит, Эрвин, да? А Анрей в сторонке стоял?

— Ма-аааам, — всхлипываю я и прикрываю лицо руками. — Прекрати.

— Хотя какая разница, кто постарался, — мама ныряет в проход, суетливо подхватив юбки, — у них зверь один на двоих. Значит, оба папаши.

— Мам…

Семеню за мамой и ежусь, когда на стенах вспыхивают красные зачарованные свечи. Крохотная каморка с небольшим столом и несколькими ящиками с разным барахлом: склянки, кристаллы, ветки, мотки цветных ниточек. На стенах: пучки трав, амулеты из камушков и перьев, какие-то кривые и острые знаки.

— Мам…

— Что? — мама резко разворачивается ко мне. — Будешь мне нотации читать? Это мое увлечение, мой отдых и… большая часть из этого, — она разводит руки в стороны, — просто баловство. Чтобы закваска для теста готовилась быстрее, чтобы булочки дарили хорошее настроение. И не просто же так наша пекарня стала лучшей в городе.

— Просто у папы талант, — шепчу я.

— На таланте далеко не уедешь, — мама скрещивает руки на груди. — Мы будем возмущаться или решать твою проблему? М?

В маме пробивается злая стервочка, и я едва слышно отзываюсь:

— А под решить проблему ты…

— Вот какого ты обо мне мнения, да? Думаешь, я внука вытравлю из тебя?

— Но…

— Немедленно извинись, — мама зло щуриться на меня.

— Прости меня, — жалобно всхлипываю. — Прости, я не хотела тебя обидеть. Мне просто очень страшно.

Мама привлекает меня к себе, обнимает, целует в висок, а затем торопливо лезет в один из ящиков.

— Тебе помочь?

— Найди в ящике в углу шкатулку с горным хрусталем, — кидает на стол кожаный шнурок. — Черная гладкая шкатулка без опознавательных знаков и не открывай.

— Почему?

— Потому что открыть ее надо с заговорами, чтобы кристалл остался чистым и пустым.

— Почему ты меня сюда никогда не приводила? — вытаскиваю шкатулку.

— Потому что, — мама лезет в другой ящик и выхватывает из него пузатую склянку, — у тебя должна была быть обычная мама, Тина, — выдыхает и повышает голос, — обычная, черт их всех дери! Обычная простая тетка! И ты должна была быть обычной!

— А что в склянке? — решаю перевести тему, потому что мама очень злиться и вот-вот расплачется.

— Кровь невинной нецелованной девы, — мама шмыгает и садится за стол.

— Что? — у меня лицо кривится. — Откуда и зачем?

— Во-первых, неважно откуда, — мама отставляет склянку, — во-вторых, у меня есть еще и кровь девственника.

Мои брови ползут на лоб, а мама ловко собирает волосы в пучок и закалывает их острой шпилькой, которую вытягивает из корсета:

— И вот с девственниками совсем беда.

Я протягиваю ей черную шкатулку:

— Может, если бы ты меня обучила, то со мной бы всего этого не случилось…

— Случилось бы другое, — серьезно всматривается в глаза, — во всем этом очень легко потерять себя, Тинара, и возжелать того, что может привести к краху. Не к маленькому розовощекому малышу, а к тому, что своих детей не будет. И Жрец меня вовремя выдернул из всего этого, иначе бы и любви не было. А теперь выйди, пожалуйста.

— Мам…

— И ты действительно не хочешь, чтобы близнецы знали о твоей беременности?

— Я для них игрушка и только, — сглатываю ком. — И, возможно, они скоро вновь обретут своих Истинных. Их нашли… И скоро они встретятся…

Всхлипываю и выбегаю из каморки. Прячусь у мешков муки и утыкаюсь лицом в колени.

— В двоих, что ли, влюбилась, — печально вздыхает мама. — Ну, будет вдвое больше слез.

Мама сказала, что амулет подавит во мне волчицу, а значит и волчонка в моем ребенке, и его не учует зверь Анрея и Эрвина.

И амулет — временное решение, потому что я все же оборотень и должна выносить оборотня.

И ей надо подумать, как скрыть ее внука.

— Ты дома, — тяжело вздыхает папа за дверью моей комнаты. — Тина, как ты? Лес меня так и не пустил к ним. Тина… Это правда?

— Да.

В комнату врывается рыжий пушистый волк, который прыгает ко мне на кровать и вглядывается в мои глаза. Ворчит.

— Амулет, пап, — шепчу я в ночи. — Я тебя не понимаю. Я теперь из амулета с кровью девственницы просто человек. Нецелованный человек, — фыркаю. — Ты знал, что у мамы в подвале есть тайная комната?

Виновато прижимает уши и облизывается. Конечно, он знал.

Ложится и кладет морду на грудь, тяжело вздохнув.

— Мы должны уехать, — шепчу я. — Далеко-далеко.

Папа согласно моргает один раз.

Я тоже хочу растянуться на одеяле пушистой волчицей, прислушаться к себе, но нельзя.

Если решила играть в серьезную игру, то должна дойти до самого конца. Дам слабину, то все полетит к лесным чертям.

Анрей и Эрвин вообще могут забрать моего ребенка.

У них же ни стыда, ни совести.

Папа слизывает мои слезы мягким влажным языком, а я обнимаю его и утыкаюсь в его могучую шею.

— Они меня не любят… Я им не нужна… Поиграли и бросили…

Папа успокаивающе урчит, касается своим носом моего, и решительно щурится. Мы справимся, мы воспитаем замечательного оборотня и все будет у нас хорошо.

— Полежи со мной, — откидываюсь на подушки.

Папа с тихим ласковом рыком устраивается рядом. Закрываю глаза, почесывая его за ухом и медленно выдыхаю.

Анрей и Эрвин не заслуживают того, чтобы я по ним лила слезы. Я сильная и смелая.

Под умиротворенные вдохи и выдохи я со всхлипами засыпаю, чтобы проснуться в кромешной тьме и одной. Прислушиваюсь к тишине, и до меня доносится приглушенный бубнеж.

Злой такой. Неприветливый и холодный.

Я встаю, укутавшись в одеяло и бесшумно выскальзываю из комнаты. Спускаюсь по лестнице, заворачиваю в закуток, что приведет меня на кухню, и замираю у двери.

— Да как ты посмела заявиться сюда после всего, Илина? — шипит мама.

У меня руки холодеют, пальцы на ногах немеют.

— Я за свои грехи перед тобой и твоей семьей наказана сполна, — продолжает тихо клокотать мама. — Уходи. Я тебя умоляю. Оставь мою девочку в покое. Настрадалась она от твоих сыновей. Ответила за меня и за то, что я натворила.

— Я не могу уйти, — отвечает ей Илина тихо и спокойно. — Моя служанка сказала, что она ждет волчонка.

— Врет эта сучка тебе, — глухо и с ненавистью отвечает мама. — И где твои сыновья, если оно так? Зверь бы их привел к волчонку, но я их что-то не вижу. Или спрятались за твоей юбкой?

— Не учуяли? Молодые и глупые? — отстраненно отзывается Леди Илина. — И, кажется, вы во внезапных сборах. Куда так торопитесь?

— Мы здесь не останемся после всего, что произошло. Мою дочь обесчестили двое оборотней, — мрачно говорит папа. — Думаешь, слухи уже не ползут об этом? Конечно, мы уезжаем.

— Куда? — спрашивает Леди Илина.

— Не твое дело, — клокочет мама.

— При желании каждого из вас найдут, — Леди Илина вздыхает. — Вы Оборотни Северных Лесов. В крови твоего мужа и дочери зверь рожден от крови моих сыновей. Выследят и найдут, Гриза, если пожелают.

— Это мы еще посмотрим, — отвечает мама и напряженно замолкает.

И я понимаю, что она на эмоциях сболтнула лишнего. Наверное, в ее силах нас всех скрыть под чарами от Охотников и Близнецов.

— Я тебя раздражаю, да? — вздыхает Илина. — Ты меня тоже, Гриза. Уж не думала, что ты и я спустя столько лет окажемся в подобной ситуации. Это, как минимум возмутительно.

— Скажи спасибо за это своим сыночкам, в воспитании которых ты что-то упустила, — едко отвечает мама. — Какая ирония. У милой скромной Илины сыновья выросли подонками.

— И ведь хочется ответить тебе, но нечего.

Гнетущее молчание, и Леди Илина вновь подает голос:

— Тина, я знаю, что ты за дверью. И твоя мама знает, и папа.

Кутаюсь в одеяло поглубже, закрываю шею и грудь, чтобы спрятать амулет мамы и вхожу.

Обе, моя мама и Леди Илина, бледные. Стоят друг напротив друга по обе стороны стола. Папа у окна. Бородатый, красный и злой. И у всех глаза горят.

— Здравствуй, — Леди Илина цепко щурится на меня, а затем решительно подходит и кладет руку на живот.

Закрывает глаза, а через несколько секунд с недоверием всматривается в глаза.

— А теперь проваливай, — рычит мама.

— Лида — женщина внимательная и не дура, Тина, — Леди Илина медленно выдыхает. — Объяснись, пожалуйста.

— Я тебе сейчас выволоку, — скрипит мама зубами.

— Вестар все объяснит, — шепчу я в ответ и вскидываю подбородок.

Леди Илина выхватывает из складок сложенный записку. Раскрывает ее в длинную полоску с мелким острым почерком и тихо читает:

— Я девочке наших мальчиков дал глотнуть настойку для свежих поцелуев. Схитрит не схитрит? И никаких вопросов, дорогуша, сама все потом поймешь, — поднимает усталый взгляд. — Речь об этом, Тинара? Ты все-таки решила схитрить?

— Схитрила, Тина? — Леди Илина недобро щурится.

— Отстаньте от меня! — рявкаю я. — Что вы все ко мне пристали? Вот вам самой нужен этот ребенок? М? Сами вы ему рады? Если и внуки, то законных жен сыновей, истинных, а не от… шлюшки! Так ведь?

— Тина, — мама вздыхает. — Она тебя все равно не поймет.

Леди Илина переводит на нее злой взгляд и медленно выдыхает:

— Ты все скалишь и скалишь зубы.

— Ой да ладно, — мама упирает руки в боки. — Ты же сюда прибежала не женить своих волчат на моей девочке. Ты ведь вся такая правильная…

— Да! Мне все это не нравится! — Леди Илина топает ногой. — Но я умею быть благодарной!

— Да ты что?!

— Твоя дочь спасла моих сыновей. И пусть лучше будут живыми и с одной волчицей, чем мертвыми! Я не одобряю всего этого! Это все… какое-то безумие! Я не думала, что буду вести с бывшей любовницей моего мужа подобные разговоры!

— А твой муж-то сам что думает? — мама с издевкой вскидывает бровь.

— Мне не нравится это разговор, — сдержанно вздыхает папа, и я слышу в его словах ревность и недовольство.

— Да разве имеет значение, что он думает? — Илина разводит руками в стороны. — У него, что ли, спросили, когда сделку с твоей дочерью заключили? Нет! Или ты ждала его? А?

Мама вместо криков и возмущений сжимает переносицу, медленно массирует ее и поднимает усталый взгляд:

— Я люблю своего мужа, Илина. Больше жизни.

— Я знаю, — Леди Илина падает на стул и подпирает лоб кулаком. — И что нам делать?

— Мы уедем, — тихо отзывается папа, — и все. Просто дайте нам уехать.

— Это же и мой внук, — Леди Илина смотрит на него, — разве я могу…

— Будут другие внуки, — папа слабо улыбается.

— Я хочу его услышать, — леди Илина переводить на меня печальный взгляд. — Увидеть волчьими глазами.

— Нет, — качаю я головой. — Это лишнее. Вы же сами это понимаете, Илина.

Илина слабо иулыбается, коротко кивает и опять подпирает лоб кулаком. Сидит в молчании около минуты и шепчет:

— Жрец их призвал на границу Северных Лесов, — голос тихий. — Я не знаю, чего ждать… Зачем мне в истинных невестках две гадины, которые чуть не убили их своей тупостью? Что это за связь такая будет?

— Это уже не мои проблемы, — шепчу я и сглатываю ревнивый ком слез. — Если их Зверь признает, то…

— То что? — косит на меня блеклый взгляд. — Все будут счастливы?

— А что? Не так? — приподнимаю бровь.

— Да ладно, — Илина смеется. — Ты их вытащила из лап смерти, и думаешь, что это все просто так? И теперь просто так забеременела? И просто так без драк и ссор делили тебя? Они свои игрушки в клочья рвали, Тина, а тут…

— Чего ты от нее хочешь?! — мама повышает голос.

— Я хочу, чтобы мои сыновья были счастливы! — Илина отвечает ей в том же громком и отчаянном тоне. — И да, они не очень умные, но как и все мужики! С этим будешь спорить?

— Мой папа умный!

— Я бы так не сказал, — папа печально вздыхает. — Живи я только своим умом, то у меня бы с твоей мамой ничего не вышло.

— Ой вот только не начинай про Жреца, — мама отворачивается от Илины и скрещивает руки на груди. — Я тоже хочу, чтобы моя дочь была счастлива, но возможно ли это? — оглядывается на Илину. — Готова породниться со Свечной Ведьмой?

— Так, я не поняла, — медленно и недоуменно моргаю, — разговор заходит куда-то не туда.

— Если они примут решение быть вместе, то нас, увы, никто не спросит, Гриза, — Илина пожимает плечами. — У нас нет власти над их жизнями и решениями. Детки выросли.

— Только вот наши детки не должны были встретиться.

— Но встретились.

— И, что, — мама вскидывает подбородок. — И внуков наших будешь любить?

— И буду любимой бабушкой.

— Это мы еще посмотрим, дорогуша, — мама переходит на угрожающий шепот.

— Так, — папа медленно выдыхает, — никаких войн между бабушками. Остыли. Переженить вы переженили, но…

— Я отступлю, — Илина встает и переводит на меня взгляд. — Я принимаю твое решение схитрить и подергать моих сыновей за усы. Ничего говорить я им не буду, но они сами придут.

— Как придут, так и уйдут, — неуверенно говорю я под учащенное сердцебиение.

— Кто-то обязательно скажет, что все это неправильно и возмутительно, — Илина мягко улыбается, — и, конечно, будут обсуждать и осуждать, но если не вас, то кого-нибудь другого. Всегда есть о чем или о ком посплетничать шепотом, но разве это причина прожить долгие годы в сожалениях? А живем мы долго, Тина. Дольше, чем люди.

— Уходите.

— И мужчинам невероятно тяжело признать, что они влюбились, — Илина щурится. — И я бы сказала, что в некоторых случаях влюбленность мужчины будет посильнее Истинности.

Грациозно разворачивается, подхватив юбки, и плывет к двери, у которой оглядывается:

— А ты свое мастерство не растеряла Гриза, — хмыкает, — я совсем не чувствую в ней волчицу.

— А ты как всегда утонченная, мягкая и разумная.

Илина коротко кивает и, шурша юбками, выходит, и я закрываю глаза, привалившись к стене плечом:

— У меня нет слов.

— Мамки вас переженили, любезностями обменялись, — хмыкает папа и лезет в шкафчик за рябиновой настойкой, — а что это значит? Это значит, что шансов вам не оставили. И мне надо теперь точно выпить.

— И мне плесни, — мама опускается на стул и подпирает лицо ладонью, — да уж. К такому не была готова.

Я и Анрей резко тормозим у склона. Внизу — густые кусты лещины и ковер из сочного клевера. Среди ветвей проглядывает равнодушная луна.

Тормозим молча. Без рыка или разговора.

Смотрим на луну, затем переглядываемся.

Жрец призвал. Две Истинные сучки на границе.

Но зачем нам к ним?

— Мы же сами приказали их найти, — Анрей облизывается, — их нашли.

— А зачем?

— Чтобы наказать? — неуверенно спрашивает Анрей. — Кинуть в темницу и все такое? А Шамана освежевать, вырвать сердце и сожрать его?

— Оно нам сейчас надо?

— Не знаю.

Ветер пробегает по его шерсти, и он опять щурится на луну:

— Может, зверю надо?

— Ты сейчас что-нибудь чувствуешь? Тебя тянет на границу.

Я и так знаю, что не тянет. Он бы сейчас не отказался от малиновых пирожных и стыдливого румянца на щеках Тинары.

Вот ее можно наказать.

Но не темницей и угрозами, а поцелуями, объятиями и желанием, которому она не может сопротивляться.

— Может, тогда к черту? — Анрей переводит на меня взгляд, и его глаза вспыхивают ярче. — Да и бежать еще далеко. Я устал.

— До пирожных еще дальше, — хмыкаю я.

Стоим под легким ветерком, медленно выдыхаем и нетерпеливо перебираем лапами. Зверь тоже готов броситься к Малиновой Ведьме, которая взяла, махнула хвостом и гордо сбежала.

Зря отпустили.

и ведь была права. Тосковать по пирожным уже тоскуем. И по ее упрямству, смущению, мягким волосам, запаху и изгибам тела.

А какая у нее бархатная кожа и сладкие губы. Сейчас бы впиться в ее мычащий рот, взять с двух сторон и насладиться ее стонами.

— Слушай, а эти восточные стервы нам не испортят малину-то? — меня из фантазий вырывает глухой рык Анрея. — Ну… Опять какая-нибудь внезапная хрень, и побежали мы на четырех лапах непонятно куда.

— Хм.

— Не хочу я опять бегать, — Анрей скалит зубы. — надо закрыть вопрос.

— Как?

— Если зверю так нужны мохнатые не пойми кто, то пусть так и будет, — прижимает уши.

— Да мы чуть не подохли в прошлый раз!

— Если и идти к Малиновой Ведьмочке, то без хвостов… Фигурально выражаясь, — Анрей щурится на меня. — Оно тебе надо потом огрести от нее люлей за какую-нибудь шутку Жреца, который возьмет вместе с шаманом забавы ради и связь восстановит.

— А это будет на него похоже, но если мы явимся такие пушистые и красивые и… нас переклинит? И опять под коготь зверя заползем?

— Одичаем, — мрачно отвечает Анрей.

— Что, без пирожных и жизнь не мила? — ехидно спрашиваю я.

— Да сам-то тут все слюнями залил.

Опускаю морду. Действительно, все в слюнях, которые переливаются искорками под лунным светом на пожухлой траве.

— И ведь никто из нас не согласится быть любовником, да? — Анрей потягивается, опустив передние лапы. — Два мужа?

— Наш лес — наши правила, — самодовольно фыркаю. — Мы и так уже извращенцы. У нас в Советниках — Вестар. Нам уже так-то нечего бояться. Пф. Одна жена. Тоже мне сенсация. Вестар перекроет эти слухи очередной своей пьянкой с голыми акробатками и… не знаю… шпагоглотательницами.

— Тогда погнали.

Прыгает со склона грациозными прыжком, и его шерсть вспыхивает под лунным светом серебром.

Я за ним.

Не готовы мы, как мужчины, отказываться от малиновых пирожных. И если Зверю суждено пасть под лунным проклятьем и роком, то отпустим мы его на волю.

Летим белыми призраками в ночных тенях, которые расступаются от нашего рыка. Ветер, шорохи, шелест сливаются в одну лесную песню, которая ныряет в наши волчьи легкие свежим воздухом. У нас с лесом одно дыхание, и оно ведет нас через густые заросли… к судьбе?

— Милостивая Луна, что за хрень у тебя в голове? — недовольно огрызается Анрей.

— Да что-то накрыло, — выскакиваю из папоротника. — Девочки, кстати, любят стихи.

— Оставь эту ерунду для Вестара, — Анрей встряхивает ушами. — Это его забавы.

— Резонно.

Ускоряемся. Лес пропускает нас через тени, открывая короткий путь. Мы сливаемся с его глухими звуками и легким туманом в одно целое. Становимся его ветром и выпрыгиваем из зарослей молодой рябины к прогалине.

— А вот и наши Лорды! — пьяно восклицает Вестар, развалившись на траве возле мрачных Охотников. Поднимает серебряный бокал. — Прибежали таки наши красавчики. Ну, посмотрите на них. Какая прыть, какая грация, какая шерсть!

— Он опять нажрался, — рычит Эрвин.

— Почему это вас удивляет? — раздается ехидный голос Верховного Жреца.

— Действительно, — хмыкает Вестар и присасывается к бокалу. Бубнит. — Пили бы вы так, то не были бы такими мрачными. Тоже мне. Пью когда хочу, пока могу.

Я слышу недовольный храп лошадей в лесу и испуганный скулеж.

— Да несите вы уже их, — фыркает Вестра.

Выходят три Охотника. У двух на плечах — связанные черные волчицы, третий толкает вперед тощую и морщинистую бабку в черных лохмотьях и шкурках куниц:

— Пошла.

— Грубиян, — шипит бабка и кривит рожу Верховному Жрецу, — а ты урод.

— Никаких манер, — вздыхает он в ответ.

Охотники кладут волчиц на траву, они поднимают морды, и наши взгляды пересекаются. Мы замираем, и… ничего.

— Ну? — Вестар отхлебывает вина. — Как девочки?

А девочки тоже недоуменно переглядываются, навострив уши, и вновь на нас смотрят.

— Не будет вам счастья, — хрипит бабка-шаманка и грозит нам с Анреем пальцем. — С северными волками не бывает счастья. Их мужьями должны быть восточные волки. А не вы! Испоганите их кровь! Лорды! Ишь ты! Черная кровь для черной, а не для белой!

Я, Анрей и две черные одинаковые волчицы щуримся, пытаясь друг в друге разглядеть свою судьбу или хоть ее отголоски.

— Это точно они? — спрашиваю я.

— Точно, — Жрец цыкает. — Ну и? Сердечко екнуло, нет?

Мы с Анреем оглядываемся и кривим морды.

— Ягодка? — он вскидывает бровь.

Один глухой и сильный удар в моей груди, и он вторит удару сердца Анрея.

— Я тебе говорила, старый обормот, что я мастер своего дела?

— Я не против, чтобы ты тешила свое самолюбие, — Верховный Жрец пожимает плечами и сует травинку в зубы. — Конечно, дело в твоем мерзком колдунстве, а не в малиновых пирожных.

— Да ты не в своем уме! Какие еще пирожные?

Мы с Анреем облизываемся, переглядываемся и кидаемся прочь.

— А девочек я могу себе оставить на перевоспитание? — кричит Вестар.

— Нет! — рявкаю я. — Если они из важных и благородных, то потребуй взамен золота, земли или еще чего. Да ты сам уже все поди пронюхал!

— Да нихрена у них нет!

— Тогда отпускай! — подвывает Анрей.

— Но у их потенциальных мужей можно кое-что спросить!

— Вот и спрашивай!

— Понял!

— А старуху я к себе забираю! — ветер доносит голо Жреца. — Она мне, гадина такая, все секретики расскажет!

— Не дождешься! — визжит шаманка. — Я себе язык откушу!

— Откусывай! Ох ты ж, дура! Разожмите ей пасть!

Вновь переглядываемся с Анреем, и с рыком скрываемся в ночи, подгоняемые легким ветром, в котором чуем малину.

— Свежая малина! Последняя! — кричит торговка. — Самая сладкая! Лесная!

Поправляю на шее шарф, под которым спрятан зачарованны мамой амулет, и торопливо бегу мимо прилавков и игнорирую торговцев и торговок, которые обещают самую лучшую морковь, ароматные травы, свежую утреннюю выпечку.

Сегодня мы покинем город. Вещи почти собраны.

Я хочу верить, что Леди Илина сдержит обещание и не раскроет сыновьям правду о том, что их игрушка носит под сердцем волчонка, ведь я уже полна фантазий, как воспитываю малыша или малышку. Без Анрея и Эрвина.

И в этих фантазиях я гордая и сильная волчица без сожалений о прошлом, которое подарит мне милого волчонка, и похож он будет только на меня.

Замираю. Кто-то за мной наблюдает. Оглядываюсь, выискиваю среди человеческих глаз волчьи и горящие голубым светом, но не нахожу.

Показалось?

Если Леди Илина наябедничала на меня, то я не прощу ее. Я имею право воспитывать своего ребенка без их семьи. Уедем, и ничего никому мы не должны.

Ускоряю бег, перескакиваю выбоины от копыт и ныряю в темный переулок. Обхожу кучу лошадиного помета и через несколько шагов застываю от тихого голоса моего бывшего жениха Малька за спиной:

— И кто же это у нас? Волчья подстилка?

Оборачиваюсь через плечо, придерживая шарф у шеи:

— Вот черт.

— Вернулась из леса, да? — скалится в улыбке. — И все-таки осмелилась показаться на люди?

Делает ко мне шаг:

— Что ты молчишь?

— Оставь меня в покое, Мальк. Ты иди своей дорогой, а я пойду своей.

— Скорее поскачешь по членам?

Недобро щурюсь. Я знаю, что он не представляет для меня угрозы, если я сорву с шеи амулет и выпущу из тени волчью ипостась. Сбежит, обмочив штаны, которые у края сапог заляпаны серой грязью.

— Может и поскачу по членам, — цежу я сквозь зубы, — и это тебя не должно волновать, Мальк.

— Ты была обещана мне, — еще один шаг.

Заводит руку за спину, откинув полы куртки из грубой шерсти, и через секунду он скребеткончиком ножа с костяной рукоятью по своей челюсти:

— Ты должна была быть моей женой, Тинара.

— А потом внезапно откинут копытца? — усмехаюсь я. — От загадочной болезни, да?

— Мне бы пошла роль вдовца, — его губы растягиваются в жуткой улыбке. — Я бы так горько порыдал на твоих похоронах.

— А теперь ты меня решил ножичком порешить? — вскидываю бровь. — Серьезно, Мальк? А потом? Думаешь, что тебе это спустит с рук моя мама.

Глупый и жалкий. И как же мне повезло, что я узнала о его планах до свадьбы с ним. Судьба ли это была или случайность, которая уберегла от мерзкого и жестокого урода?

— Я тебя любил, Тинара, — спускается кончиком ножа к шее.

— Какой бред.

— Ты сейчас пойдешь со мной, — понижает голос до шепота, в котором я улавливаю угрозу, — и меня и моих друзей. На прощание. Если справилась с двумя оборотнями, то с пятью тоже справишься.

Мои губы кривятся, будто я съела гнилой лимон, а затем я отступаю, когда в проулок ленивой и неторопливой шагом заходят Анрей и Эрвин.

Задерживаю дыхание. Вышитые золотом сюртуки, атласные жилеты, высокие сапоги, в руках по красному яблоку.

— Нет… — шепчу я.

— Да, — усмехается Мальк, приняв мой страх на свой счет.

Анрей с улыбкой и хрустом откусывает яблоко и подмигивает мне. На меня одновременно обрушивается жар и холод.

Мальк разворачивается, и Эрвин ловким и выверенным движением швыряет в него яблоко, которое бьет ему по лбу. Глухой звук, яблоко сминается, трескается и брызжет соком. Мальк падает, роняя нож. Затылок Малька в лошадином дерьме.

— Зря, — Анрей вздыхает. — Нас не обманули. Сочные.

Эрвин вырывает у него из руки яблоко и смачно кусает, шагнув к Мальку, который приподнимается на локтях:

— Какого хрена?

— Действительно, — Эрвин оглядывается на Анрей, — сочные.

Затем давит на грудь Малька сапогом, вынуждая его опять откинуться в кучу лошадиного помета. Наклоняется и всматривается в бледное лицо Малька:

— Так это ты?

Его глаза вспыхивают желтым огнем, и он усмехается:

— Может, ты нас позовешь к твоим друзьям?

— Я… — Малька начинает трясти. На лбу проступает испарина, захлебывается. — я… просто мимо проходил… я… я…

Эрвин молча щурится и вновь кусает яблоко. Мальк не моргает, затихает и не отводит взгляда.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

Анрей подносит палец к губам. Воздух, кажется, сгущается от молчания Эрвина, который продолжает всматриваться в глаза Малька, который выползает из-под сапога.

Он неуклюже встает, не отводя дикого взора от Эрвина, а затем шагает прочь. Скидывает сапоги, куртку. Стягивает штаны, рубаху и голым бросается к рынку с криком и вскинув руки над головой.

Визги женщин, ругань мужиков, и Анрея хмыкает вслед Малька:

— Роль городского дурачка ему подойдет.

— Определенно, — Эрвин отбрасывает огрызок и переводит на меня взгляд. — Скучала, Ягодка? Мы вот соскучились.

Молча подхватываю юбки и срываюсь с места, крутанувшись на носочках.

— Нет, не скучала!

— Врет, — вздыхает Анрей.

— Определенно, — усмехается Эрвин. — Так скучала, что решила устроить нам побегушки.

Шарф соскальзывает с шеи, и Анрей тихо и бархатно смеется:

— И бежит как настоящая леди. Красиво и с изящной провокацией.

— Оставьте меня!

— Да разве мы можем? — с легкой издевкой отзывается Эрвин. — Без малиновых пирожных жить? Нет уж, Ягодка! Сама виновата!

— Валите к своим к Истинным! — захлопываю дверь и приваливаюсь к двери спиной тяжело дыша. — Оставьте меня!

В нескольких шагах от меня застыла мама с ящиком в руках.

— Открывай, — ласково воркует Эрвин за дверью.

Если я еле дышу, то у него и намека нет на отдышку.

— Она им сказала, — шепчу я, — а обещала молчать.

— Вот же стерва! — мама с грохотом роняет ящик. — Так и знала, что она не сможет сдержать язык за зубами!

— Кто и что нам сказал, Ягодка? — недоуменно уточняет Анрей. — О чем речь?

Мама и я смотрим друг на друга. Бледные и испуганные.

— Кто-то должен был сказать нам о твоей любви к нам? — голос Эрвина тихий, мягкий и бархатный. — Нет, такого нам никто не говорил, да и выслушали бы мы только тебя.

Нет, леди Илина ничего им не говорила, и они ничего не знают.

— От нас что-то скрывают, — хмыкает Анрей. — Теперь мы точно никуда не уйдем, Ягодка, потому что мы просто обязаны узнать в чем дело.

— Папа где? — шепотом спрашиваю я.

Вряд ли папа сможет противостоять двум Альфам, но у нас троих больше шансов одолеть нахалов, заковать их в цепи и запереть в подвале. Только вот цепи еще надо найти. Цепей у нас нет.

— Папа за лошадьми пошел, — шепчет мама и замолкает.

— Перешептываются, — тихо отзывается Анрей. — Точно что-то скрывают.

Мама решительно шагает ко мне, отодвигает в сторону рукой:

— Отойди.

А затем бесстрашно распахивает дверь:

— Что вы тут потеряли?

— А вы и есть мама, да? — спрашивает Анрей, и я прикрываю лицо руками.

— Здрасьте, — тянет Эрвин.

Мама захлопывает дверь и бледнеет пуще прежнего, сжимая ручку двери. Медленно выдыхает, глаза разгораются желтым огнем, а губы вытягиваются в тонкую ниточку гнева.

— Кажется, мы ей не понравились, — вздыхает Анрей.

— Да мы само очарование.

— Мам.

— На отца похожи, — шипит мама и переводит на меня взгляд. — Как ты могла?

— Что? — жалобно попискиваю я.

— Ты прикажешь мне их рожи терпеть? — мама медленно выдыхает. — С Илиной мы вроде как… помирились, если можно сказать… но… они… Тинара… Это… — переходит на злой шепот. — Полная жопа! Вот что это, Тина! Они не должны были прийти!

— Но мы пришли! — повышает голос Эрвин. — И эта дверь нас не остановит.

— Они еще и угрожают! — мама рявкает и зло смотрит на меня, будто я могу как-то приструнить незваных гостей.

— Мы не угрожаем, — отвечает Анрей. — Что вы. Как мы можем угрожать? Мы вежливо просим впустить нас либо сами впустим себя.

— Вот опять! — мама вновь распахивает дверь и рычит. — Это, что, не угроза? выползли из леса и вздумали зубы скалить? Это мой дом!

— Нам, наверное, стоит представиться, — тихо отвечает Эрвин.

— Я знаю, кто вы, — цедит сквозь зубы мама. — Зачем явились?

— Как-то невежливо разговаривать с нами через порог, — недовольно вздыхает Эрвин. — Ну, допустим, — мама отступает.

— Нет, — шепчу я, — не впускай их. Мам…

Вваливаются в дверь, оправляют сюртуки за лацканы, и Анрй вскидывает в мою сторону руку:

— За ней и явились.

— Наша она, — Эрвин расплывается в улыбке и деловито скрещивает руки на груди, а я пячусь в угол.

— Ваша? — мама копирует позу Эрвина. — Вот как. Она вам, что, вещь?

— Мы точно вам не нравимся, да? — Анрей вскидывает бровь.

— Нет, не нравитесь.

— Зато, наверное, очень нравился бывший жених Тинары, да? — Анрей ревниво щурится.

Мама вскидывает подбородок. Да, к Мальку она тепло отнеслась и не увидела в нем жестокого урода, который хотел использовать нас всех.

— И волчье чутье может подвести, — глухо отвечает мама. — Но этот мерзкий говнюк в прошлом, как и вы двое.

— А вот и нет. Ничего мы не в прошлом, — Эрвин скалится в улыбке. — Без нашей волчицы с золотыми глазами никуда не уйдем. Наша она.

У меня сердце ухает в пятки от его слов, затем рывком возвращается в грудь и оглушает частыми ударами.

Когда Анрей переводит на меня взгляд, сияющий голубым огнем, я прячу руки за спину. Его зверь высматривает в моих глазах волчицу, но она спит под силой амулета. Он опускает взор, недобро хмурится и шепчет:

— А у нас цацка зачарованная. Волчицу давит.

— А я-то думал, — Анрей тоже направляет цепкий взгляд на амулет, — что это наша девочка не рычит и глазками не стреляет.

— И вопрос зачем? — Эрвин делает шаг ко мне. — Тина.

— Отстань, — голос срывается в истеричный писк.

— Мальчики, оставьте нас… — шепчет мама.

— Нет, — глухо рычит Анрей, и от его рыка трещать доски пола.

Мама медленно выдыхает, с отчаянием вглядываясь в его глаза, и я понимаю, что у нее не будет столько сил, чтобы пойти против воли Альфы. Она сейчас и слова не сможет сказать.

— Что ты скрываешь, Тина? — ласково шепчет Эрвин, всматриваясь в мое лицо, и доска под его сапогом тихо поскрипывает. — Милая моя девочка… Нет… Наша милая девочка.

— Не говори так, — сипло отзываюсь, и у меня дрожат пальцы. — Я не могу быть вашей девочкой. Это ведь неправильно.

— Неправильно? — Анрей тоже делает шаг в мою сторону, и мама опускает взгляд, тяжело вздохнув. — Придумаем новые правила, чтобы все стало правильно. Мы скучали, Тина.

— И не должны были отпускать.

— Мам.

— Да поздно мамкать, — тихо и ласково говорит мама.

— Нет, не должны были отпускать, — Анрей соглашается с Эрвином. — И теперь не отпустим.

Их глаза разгораются ярче. Пробиваются сквозь чары в мои мысли своей тоской и теплой радостью, что вновь рядом со мной, и ищут тень волчицы, чтобы она почувствовала их. Они открываются передо мной, приглашают коснуться и их души и зверя.

Тихий треск. Зачарованный кровью хрусталь идет трещинами и в следующее мгновение осыпается красной крошкой под ласковым рыком Анрея и Эрвина.

И моя волчица пробуждается.

Зачарованный хрусталь осыпается под ласковым рыком Анрея и Эрвина, и меня волной уносит в их мысли.

Они не отпустят меня, а решу сбежать, то кинутся по следу. И в шкуре зверя, и в облике человека, ведь без меня ждут их одинокие холодные ночи. И преследовать меня они готовы до и после смерти. Если не в этой жизни будем вместе, то в следующей.

В молчании наши мысли переплетаются в один поток, в который ныряет крохотная искорка. Она разгорается, и на мгновение вспыхивает призрачным волчонком. Я отшатываюсь и вжимаюсь в угол.

Лица у Анрея и Эрвина недоуменные и растерянные. Переглядываются, а затем смотрят на меня в ожидании ответа.

— Ягодка, — хрипло шепчет Анрей. — Ты…

— Ты…

— Я иногда забываю, насколько тупыми могут быть мужики, — бурчи мама, подхватывает ящик и шагает прочь. — Пока они поймут, ты уже родишь, Тина.

— Мам… — шепчу я и закусываю губы, когда близнецы опять переглядываются.

И да. В их головах рассосались все мысли. Спроси их сейчас, кто они и как их зовут, не ответят.

— Родишь? — шепотом спрашивает Эрвин.

Я киваю, а мама в глубине дома громко и разочарованно вздыхает:

— Зря мы боялись, что они что-то прочухают.

— Это после пирожных… — шепчу я. — После той последней ночи…

Мне кажется, что я аж чувствую, как напрягаются их извилины в черепной коробке, пытаясь осознать происходящее. Они выпали из реальности.

Медленно выдыхаю и хватаю их за руки. Прижимаю их руки к своему животу, и закрываю глаза, нырнув под тень волчицы.

Мокрый волчий язык, слепой недовольный волчонок, солнечные лучи и ароматы хвои и влажного мха.

— Я беременна, — едва слышно отвечаю я, — от Эрвина…

Затем я вздрагиваю от громких и диких возгласов. Приоткрываю один глаз. Анрей с хохотом толкает Эрвина в плечо:

— У нас пацан будет! Пацан! Охренеть! Мы папками будем!

Затем они кидаются друг на друга, со смехом взъерошивают друг другу волосы, обмениваются ударами по груди и плечам.

— Сами еще дети, — из-за косяка выглядывает недовольная мама.

Затем они вскидывают лица к потолку и с восторгом воют. Через секунду я и сам им подвываю.

— Иди сюда, — Анрей рывком привлекает меня к себе, и я через секунду задыхаюсь от поцелуев и объятий.

— На это я смотреть не буду, — фыркает мама и исчезаем в коридоре. — Самое время вспомнить о смирении, принятии и о том, что мудрая и хорошая мама, а мудрая и хорошая мама счастлива, если счастлива ее дочурка. Что ж поделать. Будет два зятя. Переживу.

— У нас мальчик будет, — Эрвин обхватывает мое лицо и хрипло повторяет. — Мальчик.

— А, может, девочка? — сипло отзываюсь.

— Мальчик, — Анрей рывком разворачивает меня к себе и вглядывается в мое раскрасневшееся лицо. — И девочка тоже будет. обязательно будет. Как же без дочки. Дочка от меня будет.

Поскрипывает дверь, и заходит папа:

— Все! Девочки, можно вещи грузить!

А потом он замечает меня, Эрвина и Анрея. Замирает, хмурит рыжие брови и недобро щурится:

— Ах вы, поганцы.

Эрвин первым получает кулаком в челюсть. Я взвизгиваю, и папа разворачивается к Анрею, чтобы и его одарить приветственным ударом в нос, который хрустит и брызгает кровью.

— Папа! — я кидаюсь к нему. — Не надо!

Эрвин с хрустом вправляет челюсть, сплевывает кровавую слюну и выдыхает:

— Хороший удар.

— Отойди! — папа отталкивает меня в сторону и опять с рыком бросается на Эрвина.

— Пошли, — за моей спиной появляется мама и тащит в коридор. — Дай им поболтать.

— Они не болтают!

В этот раз Эрвин уворачивается от удара папы, и сам отвечает ему кулаком в глаз.

— Ах ты сучонок! — ревет папа, и от его баса трясутся стены.

— Эт болтовня по-мужски, — мама заволакивает меня в коридор и тянет на кухню, сдвигая ногой ящики и мешки. — А мы чай попьем, милая.

— Получил, урод?! — гаркает папа и раздается грохот, а затем новый глухой удар. Голос становится глухим и сдавленным. — Вот же…сучий потрох…

— Я твой Альфа! — рычит Анрей. — Ты моей крови!

— Хренальфа! Меня твоей кровью обманом напоили!

— Тогда бы ты, рыжий дурак, помер бы!

— Да лучше бы помер!

— Можем устроить!

— Это я вам, гаденыши, устрою!

Рык грохот, удары и ругань, а мама захлопывает дверь кухни, приглаживает волосы и медленно выдыхает:

— Это было ожидаемо.

— Они поубивают друг друга! — рвусь к двери, и мама отталкивает меня к столу.

— Делим роли, Тина. Они друг друга убивают, а мы пьем чай с булочками и вареньем! — зло шипит на меня. — И болтаем о женских глупостях!

— О каких?!

— О том, какую ткань купить для пеленочек! — мама повышает голос, чтобы заглушить рев папы и рык Анрея. — А какие ленточки к ним закажем! Раз мальчик, то голубые! Но какие оттенки голубых? М? Об этом уже сейчас надо подумать! А еще о платьях, — плывет мимо к печи, — тебе будут нужны новые платья. Корсеты уже не поносишь, дорогуша, а красивой и изящной надо быть и с животиком, а то некоторые как пузатые коровы ходят.

Оглядывается и ласково улыбается:

— Твоему папе надо выпустить пар. Даже твои мальчики это поняли.

Вваливаются и садятся за стол. Все трое всклокоченные, с кровавыми потёками на лице и с порванной одеждой.

— Давай, жена, три стакана и рябиновую настойку, — говорит папа и смотрит на меня, когда открываю рот, — а ты помолчи пока.

Рот закрываю. Затем он с рыком вправляет вывихнутый мизинец.

Встает и шагает к ящику в углу кухни:

— Так и думала, что пойло твое не надо далеко прятать.

Анрей и Эрвин смотрят на меня и не моргают. Хотят схватить меня в охапку и без лишних разговоров утащить в лес, но это будет очень невежливо. Да и цель у них теперь не только в том, чтобы быть рядом. Им надо еще и подружиться с моим папулей, который оказался нормальным мужик. Свой он.

Мама разливает настойку по стаканам. Садится и с осуждением вздыхает.

— Будем, — папа хватает стакан.

Они сурово чокаются, залпом выжирают настойку и все трое рычат в кулаки. Мама закатывает глаза.

— Они на твои руки сердце пасти раскрыли, — папа стакан отставляет и серьезно вглядывается в мои глаза. — Я, как простой человек, не одобряю двух мужей. Потому что это, доча, изврат. Но с другой стороны, — переводит взгляд на Анрея и Эрвина, — они же одинаковые. Кто есть кто я так и не понял. Просто один охламон разделился на два. Поэтому буду считать, что потенциальный зять у меня один, и у меня в глазах двоится.

Вновь смотрит на меня:

— Не хочешь замуж, то не пойдешь, — папа пожимает плечами. — Тебе решать. Можем бегать всей толпой от двух придурочных волков. Тоже развлечение. Там еще парочку детишек родишь, пока мы кочуем, и уже тогда можно будет вернуться.

— А по какому пути вы собрались ехать? — спрашивает Анрей.

— По очень запутанному, — отвечает папа и щурится на него. — Никаких прямых и легких путей.

— Тогда вам точно не обойтись без двух крепких охранников, — Эрвин улыбается. — Запутанные пути таят много опасностей.

— И, что, вы лес бросите? — мама недоверчиво вскидывает бровь.

— Так-то мы должны быть мертвыми, нет? — Анрей хмыкает. — И лес бы принял такой исход, если бы, — смотрит на меня, — не вмешалась одна упрямая и решительная красавица. Ради этой красавицы можно теперь и побегать.

Прячу руки под стол и молчу, но и без моих слов понятно, что я смущена, взволнована и рада тому, что близнецы явились ко мне.

— А давайте мы вас троих отправим в увлекательное путешествие по очень запутанному пути, а? — папа подпирает лицо рукой, — а мы останемся тут. Я же не выдержу всех этих долгоиграющих брачных игр под носом.

— Поехали, Тина, на край света? — шепчет Эрвин, вглядываясь в мои глаза. — Втроем. Бросим все, если ты этого хочешь. Тогда нам точно никто не указ, как жить и как любить.

— Да будто сейчас указ, — мама скрещивает руки на груди.

— Без обид, но вы мешаете нам, — вздыхает Анрей.

— Конечно, легко объясняться в любви наедине без свидетелей, — хмыкает мама.

— И звать на край света. Ишь ты, уже решили совсем куда-то увезти мою дочь.

Напряженное молчание, и Эрвин медленно выдыхает. Смотрит на меня:

— Будь с нами, Тина. И наши жизни связались не в ту ночь с пирожными, а в тот солнечный день, когда ты вырвала нас из лап смерти. И у нас не будет другого выбора, как следовать за тобой, потому что ты есть наша жизнь.

— Мы… — глаза Анрея горят желтым огнем, — теперь только твои. И разве женщины не в ответе за тех, кого приручили? У тебя получилось, Ягодка, приручить двух волков. И этого мы боялись. Оказаться в женской власти и зверем, и человеком, но под этой властью нам мягко, уютно и сладко.

— Хотим засыпать и просыпаться с тобой. И неважно где. В лесу, в спальне, в поле, в дешевой комнате трактира или в телеге.

Сердце стучит громко и сильно.

— А ты этого хочешь? — едва слышно спрашивает Анрей.

— Конечно, она этого хочет, — шмыгает папа и вскидывает в мою сторону руку. — Да она сейчас разревется!

— Вот теперь соглашусь, что мы тут портим атмосферу, — мама вздыхает и придвигает к себе пустой стакан. — Но мы никуда не уйдем.

— Мы не знаем, как правильно любить, — Анрей тянет ко мне руку через стол, и я несмело вкладываю свою ладонь в его. — Но мы тут по зову сердца, а не по зову Луны. И тосковали мы не по неизвестности, а по твоим глазам, смеху, и даже по твоим оскорблениям.

— Будь нашей любимой, нашей женой и нашей волчицей, — Эрвин тоже протягивает руку, и я сжимаю его пальцы.

— И я буду одной единственной? — шепчу я. Одной единственной на всю жизнь.

— Одной единственной, — отвечают Анрей и Эрвин.

— Я, как ведьма, принимаю и свидетельствую ваши слова, зайчики, — с угрозой отзывается мама. — И важно уточнение, свидетельствую до согласия или отказа моей дочери. И если откажет, то не будет у вас других. Ни женщин, ни волчиц.

Потолок над головой потрескивает, а тени по углам кухни вздрагивают от слов мамы.

— Да к черту их, — Эрвин не спускает с меня взгляда. — Тина, ты станешь нашей женой? Позволишь любить тебя? Неправильно, возмутительно, но длиною в вечность?

— Я стану вашей женой, — шепотом отвечаю, — потому что вы обещали мне еще и дочку.

— А теперь не дергаемся, — мама выхватывает из складок своей юбки клубок белой шерсти.

Отрывает четыре нитки. Две завязывает на моих запястьях, и по одной на руках Эрвина и Анрея.

Я чувствую, как от ниток идет теплая вибрация, к рукам Эрвина и Анрея.

— Это любовь, — мама поливает папе настойку, — раз не вспыхнули огнем, то все серьезно. Ну что, — поднимает стакан, — за неправильную любовь.

— Давай, — слышу сквозь сон голос Адира, — лезь.

— Сына, — сонно ворчу я и накрываю голову одеялом, развернувшись к Анрею. — Тссс-сссс…

— Да, сына, — Эрвин сзади закидывает на меня ногу. — Слушай маму.

— Атака! — рявкает Адир, и по нам скачет Мира на четырех лапах.

Лезет под одеяло, лижет лица и опять скачет под хохот брата, который сам прыгает на кровать неуклюжим волчонком.

— Так! — Анрей откидывает одеяло, хватает взвизгнувшую Миру, прижимает к себе и ворчит. — Спим.

— Да, спим! — Эрвин ловит рыкнувшего Адира и затаскивает его под одеяло. — Баю-баюшки баю… Спим… Сладенько спим…

— Но мы не хотим! Мы хотим в лес! — со смехом отзывается Мира.

— Вчера же были, — сонно вздыхаю я. — До ночи за вами бегали. А вы к бабушке Илине и дедушке Ивару не хотите?

Прошлую неделю наши детки выносили мозг моим маме и папе, которые перебрались из города в простую хижину в лесу, чтобы внуки бегали по кустам, а не по грязным закоулкам. И бегают они много, и выматывают до состояния “помогите хоть кто-нибудь” за несколько дней.

Вот теперь очередь Леди Илины и ее мужа просить о пощаде, а то они там, наверное, заскучали в своем тихом поместье без криков, визгов рыка и разбитых ваз.

— И да, у них там тоже много леса, — вздыхает сквозь сон Эрвин.

— Хотим! — Адир выползает из объятий Эрвина.

— Отлично, — тот переворачивается на спину.

— Но дядя Вестар обещал нас на охоту завтра утром отвести, — бурчит Адир.

— Когда он успел? — с отчаянным стоном вопрошает Анрей.

— Сегодня, — шепчет в его лицо Мира. — Мы и его разбудили. А еще он сказал, что ему пора прятаться, — замолкает и зловеще тянет, — от нас. Мы же его не отпустим?

Наш дядя Вестар уже не в первый раз угрожает, что покинет замок и забаррикадируется у себя в поместье на несколько месяцев. Говорит устал, и ему пора вспомнить себя молодого и дерзкого, а то сейчас и вина не выпить без страха, что ворвутся мелкие и испортят его томный вечер.

Странно, но между нами нет неловкости после всего произошедшего, и после наших клятв с Анреем и Эрвином он не кинул в меня ни одного сомнительного намека. Я чувствую к нему родственную привязанность, тепло и надеюсь, что однажды ему встретиться женщина или волчица, которая скрутит его в бараний рог, но пока горизонт чист, и намека нет внезапную любовь для хитрого Советника.

Может, он из тех, кто счастлив и самодостаточен с бокалом вина и с разными женщинами в постели. По крайней мере, я ни разу не видела его тоскливым или рыдающим.

— Я думаю, что дядя Вестар не обидится, если охоту вы пропустите, — шепчу я.

— Мы с него слово взяли, — вздыхает Мира и продолжает с тихой угрозой. — Так что, без охоты мы его не оставим.

— А потом можно к бабушке и дедушке, — кивает Адир. — И с ними пойдем на охоту, а потом вернемся и с вами на охоту.

— А потом к бабушке Гризе и дедушке Саймону… — тихо и с предвкушением отзывается Мира.

— Дай угадаю, — Эрвин смеется, — и тоже на охоту?

— Да! — Адир вскидывает руки над головой и сдувает белокурый завиток со лба.

У него и у Миры мои глаза. И горят солнечным золотом.

— У нас какие-то очень кровожадные детки, — Анрей чмокает Миру, и та звонко смеется.

— Кстати, — голос Эрвина становится тихими и заговорщическим, — можно сегодня устроить охоту на дедушку Жреца.

Да, мои дети и мужья придумали себе удивительное развлечение гонять по лесу Верховного Жреца, которому, кажется, эта игра тоже нравится.

Поговаривают, что он вытряс из шаманки Восточных Лесов секрет того, как разорвать истинную связь без вреда для одной из сторон, но он и его старые друзья все отрицают.

Кстати, за тех волчиц Вестар выбил у их потенциальных женихов неплохую сумму золота. Девочки оказались из обедневшей семьи, но с чистой кровью. Никаких обращенных в семи поколениях.

— Дедушка Жрец опять будет ворчать, — фыркает Мира.

— Он всегда ворчит, — потягиваюсь и сажусь.

Тру глаза, и Адир с Мирой лезут через Анрей и Эрвина ко мне с объятиями и поцелуями. Взъерошиваю их волосы и шепчу:

— Хотите на завтрак пирожные?

Глаза загораются, но с ответом Адира и Миру опережают их отцы:

— Хотим. Что за вопрос?

Стук в дверь, и обеспокоенный голос Лиды:

— Они у вас?

— У нас, — чмокаю бархатные щечки, которые обрастают шерстью.

— Я задремала, а они ускакали! — Лида приоткрывает дверь. — Вы умылись?

Адир и Мира спрыгивают с кровати, просачиваются между дверью и косяком, и Лида повышает голос:

— Бегом умываться!

— Я думаю, что у нас есть еще пять минут, — падаю на подушку, и мои мужья обвивают меня руками, зарываются лицами в волосы.

— Любим… — шепчет Анрей.

— Тебя, — заканчивает Эрвин.

И мои сладкие грезы переплетаются со сновидениями Эрвина и Анрея в солнечный лес, в котором резвятся два волка и волчица.

Да, наш брак — скандал и причина множества сплетен, но против Верховного Жреца и его заявления, что я Истинная, никто не вякнет.

Разве мы виноваты, что Мать Луна решила так пошутить? Кто мы такие, чтобы идти против судьбы, верно?