Некоторые люди, несмотря на бедность, происходят из благородных семей. Семья же, в которой я родилась, была хоть и весьма богатой, не могла хвалиться «хорошим» родом. Богатство нашей семьи было настолько велико, что, в конце концов, обернулось ее несчастьем. И вполне справедливо то, что несколько лет назад все это богатство было потеряно. Те, кого интересует моя родословная, могут с учтивостью задать вопрос: «Почему же Вы не считаете свой род «хорошим»? Во-первых, потому что известность пришла к нашей семье не так давно, и начало взяла с моего деда по отцовской линии - Асадуллы. В переводе с арабского это имя означает «любимец Аллаха», и в действительности оно себя оправдало. Так вот, мой пращур, будучи простым крестьянином, пасшим отару на своем каменистом участке земли, вдруг превратился в миллионера, когда на этом участке забил нефтяной фонтан. С другой стороны, большинство представителей нашего рода были настолько бестолковыми и никчемными людьми, что говорить об этом не хотелось бы. Впрочем, возможно я еще вернусь к этим личностям и, если будет желание, расскажу о них поподробнее. Свидетельствовать о неприметных вещах трудно. Как автор я этого желаю, но в дальних уголках моей души еще мерцают едва различимые отблески семейной амбициозности.

Словом, зимним днем беспокойного года и пришла я на свет в необычной, экзотической, богатой семье. Тот год был одним из самых кошмарных в истории. Это был год исторических потрясений. Он был ознаменован общественными беспорядками, забастовками, столкновениями, погромами и прочими похожими событиями. Азербайджанцы и армяне, составлявшие основную массу населения Баку, убивали друг друга. Армяне были лучше подготовлены к такому ходу событий, поэтому зверствовали, мстя за прошлые обиды. Азербайджанцам же ничего не оставалось, как учесть все на будущее. Каждый преследовал свой умысел. Но жертвами оказались абсолютно безвинные люди, несчетное количество загубленных в водовороте событий душ.

Никто не поверит, что и я была участницей тех событий, тех погромов и убийств. Ведь и я, придя в этот мир, убила свою мать, стала причиной ее смерти... Бедняжка была на сносях. Спасаясь от погромов, она скрывалась в одном из нефтяных поселков. Когда пришло время рожать, она оказалась в жутких условиях. Сразу после родов у мамы поднялась высокая температура. Кроме того, в это время случилась сильная буря, которая отрезала путь помощи, и состояние женщины еще более ухудшилось. Оставшись без должного ухода и помощи, она пыталась бороться с недугом одна. Но тщетно. Она умерла, так и не получив никаких известий о судьбе своих близких. Ушла из жизни совсем молодой, не насладившись сполна величайшим даром - молодостью.

События тех лет неслись бурным потоком, и столь драматичное рождение маленькой девочки было неприметной его каплей. Потребовалось немало лет, чтоб я научилась осознанно, трезво смотреть на жизнь. Мой собственный реальный мир начался с игрушек, которые отец привез из Берлина. И хотя состояла эта реальность из символов, я, будучи совсем ребенком, воспринимала их как самую что ни на есть настоящую жизнь. Пискляво мяукающий плюшевый котенок, серый слоник из юфти с восседавшим на нем расчудесным индусом, смешной пестрый клоун - вот те «реалии», которые окружали маленькую девочку и составляли ее мир. Заполненная этим миром, она и начала свою жизнь.

По правде сказать, мое раннее детство было пречудесным. Я была младшей из четырех сестер. Потому внимания и заботы мне уделялось больше. А попользоваться этим я умела! Но самой нежной заботой, самой искренней лаской одаривала вырастившая меня женщина-немка с берегов Балтийского моря. Святой был человек! Я говорю это совершенно искренне. Она была мне и матерью, и няней, и защитницей. Замечательный, бескорыстный и самоотверженный человек, растративший на нас свое здоровье, нервы, силы, она относилась к категории людей на редкость искренних и способных к самопожертвованию. Милая фрейлейн Анна! У нее была белая-пребелая кожа и гладкие шелковистые волосы. Мы же, четыре вверенные ее заботам восточные девочки, были внешне прямой противоположностью: смуглые, черноволосые, черноглазые, с темным пушком на руках и ногах. Нас иногда фотографировали вместе. Неописуемая была картина: белолицая женщина-северянка в окружении горбоносых, густобровых чернявых девиц. В те годы было модным фотографироваться, и мы (несмотря на запрет «истинной веры») часто делали памятные фотоснимки: в самых красивых нарядах, в парке, среди родственников и друзей. Мода на фотографию так пришлась по душе моим близким, что порой делались чрезвычайно нелепые и смешные фото. И все же эти фотоснимки дороги мне, и я бережно храню их и по сей день.

Да, поговорим о фрейлейн Анне. Несмотря на то, что жила она в неистово-мусульманской семье, в самобытном городе со всей восточной атрибутикой, фрейлейн Анне удалось создать вокруг себя своеобразный европейский дух. Она пела нам песни, которые прежде слушали белобрысые ребятишки, ввела в обыкновение рождественскую елку и необыкновенно вкусные пирожные с кремом, приучала к быту и обычаям своей родины, доказав, что твердость и терпеливая настойчивость также свойственны ей, как мягкость и терпимость. Это была трудолюбивая, твердая в намерениях, мужественная женщина. В те годы сил и воли у нее было несколько больше: мы еще не совсем замучили свою любимую няню непослушанием, упрямством и дурными выходками. С одной стороны, мы подвергались влиянию фрейлейн

Анны, с другой - нашей бабушки, матери отца, которая жила на первом этаже дома. Таким образом, создавался некий баланс, равновесие сил, задействованных в нашем воспитании. Бабушка была крупной, полной, властной по характеру женщиной. Как и все настоящие мусульманки, она своевременно совершала омовение и намаз. Предпочитала сидеть на полу на ковриках и подушках. Носила чадру и была строга и неулыбчива. Порой в порыве религиозных чувств она даже поругивала иноверцев. Бабушка не позволяла прикасаться к своей посуде «неверным». Если такое все же случалось, она раздавала «оскверненные нечистым прикосновением» предметы бедным. Когда недопустимо близко от нее проходил посторонний мужчина, бабушка сплевывала, поругиваясь. Самым мягким ругательством в этом случае было «собачий сын». Оттого, что наши воспитатели были христианами, бабушка и с нами «держала дистанцию». Она, поглаживая чистой, морщинистой рукой наши детские головки и целуя личики, порой, как бы спохватившись, менялась в лице, изображая недовольство и брезгливость. Ее бы воля, бабушка никогда не доверила бы нас попечению фрейлейн Анны. Тут нет никаких сомнений. Представляю, сколько упреков и нареканий пришлось выслушать от нее отцу за наше европейское воспитание и образование. Страна давно уже была российской колонией, и влияние русских чувствовалось во всем. Под этим влиянием рос интерес к европейскому образу жизни, новой культуре. Люди предпочитали чадре свободу, фанатизму - образованность. Особенно этому влиянию было подвержено молодое поколение.

Итак, препоручив нас заботам белорукой фрейлейн Анны, отец все меньше времени уделял семье. Он часто путешествовал, был в разъездах. Отец, как старший сын в семье, возглавлял семейный бизнес: нефтяные фирмы на берегах Каспия и Волги, Московские, Варшавские и прочие филиалы самых разных предприятий. Вдохновленный прогрессом, отец намеревался еще более расширить производство и хозяйственную деятельность. Человеку, привыкшему к путешествиям по бескрайним Российским просторам, Берлин не казался столь отдаленным местом. Потому-то известия о нем довольно часто приходили также из Германии.

Германия в канун мировой войны 1914 года представляла для наших соотечественников, только-только ощутивших вкус прогресса, большой интерес. Из Германии поступали к нам автомобили, прислуга, служащие, пианино и даже мода носить усы «а-ля Вильгельм». Отец, возвращаясь из «немецких» поездок, наряду с многочисленными подарками, «привозил» оттуда по-новому подстриженные и завитые усы. В те времена Вильгельм II объявил себя защитником турок и мусульман. Азербайджанцы, будучи сродни туркам, питали к немцам те же симпатии. Это было взаимно.

Мне кажется, до повторного брака, отец был гораздо счастливее. Он был молод, богат, красив. Желающих стать его женой или заполучить в любовники было хоть отбавляй. А отец, частенько испытывавший любовные приключения, жениться не спешил. Но среди родни холостяцкая жизнь считалась гораздо непристойнее для мужчины, чем даже многоженство. Многочисленных кандидаток, предлагаемых родней ему в жены, он отклонял: это были, в основном, малообразованные, непривлекательные, необаятельные мусульманки. Отец же решил избрать себе «культурную» спутницу жизни. Женщины, которые нравились ему, не нравились бабушке. Его европейских избранниц она называла «сучьими детьми» и считала непристойным жениться на иноверках. Вся семья опасалась такого брака, а бабушка - та и вовсе презирала подобный. У нее были на то основания: когда-то собственный муж бросил ее, женившись на русской девице с сомнительным прошлым и дурной репутацией. Мне тогда было шесть лет. И с тех пор дед жил в Москве, в доме, переполненном иконами. И хотя дед перессорился из-за той женщины со всей своей родней, отношение с новой женой не ладились. Не уважала его русская жена. Останавливал ли пример деда моего отца, не осмеливавшегося жениться на христианке? Ведь пример-то был весьма поучителен для любого мусульманина. Так или иначе, но на второй брак отец долго не отваживался.

Третий этаж нашего городского дома принадлежал детям. К дому с двух сторон примыкали другие здания, а часть его выходила на параллельную улицу. Комнаты, что находились друг против друга, были абсолютно похожими. Дома были разделены внутренним двором, но соединялись друг с другом длинными галереями.

Мы с сестрами и фрейлейн Анной жили в южной части здания, где всегда было солнечно и светло. В сумеречной части с северной стороны находилась комната отца. Здесь, в тишине, проводил он дни между поездками и делами. С гордостью называемые нами «приемными залами» столовые комнаты находились тут же. В одном из залов стоял рояль. По праздникам моя старшая сестра Лейла исполняла на нем прекрасные мелодии, которым обучила ее фрейлейн Анна. Это неизменно приводило в восторг других воспитателей и гостей. В моей памяти вновь и вновь возникает изящная позолоченная лампа в руках негритенка, что стояла на одном из комодов в зале. Эту лампу включали лишь по торжественным случаям, и я подолгу с наслаждением любовалась ею. Она была такая красивая и таинственная!.. Возможно, именно тогда, любуясь чудесной статуэткой, я впервые порадовалась, что мы - богачи.

В обычные дни мы редко заходили в «приемный зал». Да и то по случайности. Все время проводили мы в просторном и светлом учебно-образовательном помещении. Было тут и пианино. Это был учебный инструмент и доставлял нам массу неприятностей. Ни дать ни взять инструмент для пыток! Чуть ли не целый день поочередно каждая из четырех сестер, сидя за этим ненавистным деревянным монстром, тыкала неумелыми пальцами в гладкие черно-белые зубья клавиш. Гаммы, арпеджио, надругательство над сонатами Моцарта, которое называлось «исполнением». Сопровождаемые этой музыкой, мы и росли, плача, смеясь, протестуя, учась. Росли под опекой верной своему предназначению фрейлейн Анны, которая, внушая нам сентиментальный дух чистой немецкой девушки, искореняла в наших душах свойства наследственные. Она пыталась превратить нас в хорошеньких, мягкосердечных Гретхен. Но мы были потомками своих предков и с этим ничего нельзя было поделать. Чем взрослее мы становились, тем более укрупнялись наши носы, становился гуще и чернее пушок под ними, бюст безобразно выпирал из-под модных тогда блузок-матросок. Бедная фрейлейн Анна с отчаянием наблюдала за столь интенсивным физическим развитием своих толстозадых девочек. Она еще кое-как терпела наши внешние метаморфозы, но как дошло дело до перестройки духовной, последовали еще большие неприятности. Моей сестре Лейле исполнилось тринадцать лет, когда она объявила о своей влюбленности в нашего кузена. У того едва стали пробиваться усики, но глаза уже кипели страстью. Фрейлейн Анна была ошеломлена и с той минуты потеряла покой. Какое-то время ей удавалось уберечь нас от нежеланных эксцессов, сопутствующих проблемам роста. Но ведь мы не просто росли - мы взрослели и созревали! Жизнь бедной фрейлейн Анны стала мучительной, невыносимой. Она жила в постоянном страхе и сомнениях. Мы же начинали ополчаться против няни, считая ее опеку чрезмерной и ущемляющей. Мы становились жестокими злючками. Конечно, различия между европейскими девушками и их своенравными восточными сверстницами весьма ощутимы. Но от такого объяснения фрейлейн Анне не становилось легче. Наш бунт причинял ей страдания.

Когда мы были еще малютками, мы просто обожали фрейлейн Анну. Я, во всяком случае, говорю это с уверенностью. Не думаю, что мать можно любить больше. Или любовь к матери чем-то отличалась бы. В моих глазах фрейлейн Анна была прекраснейшей из женщин. Каждое утро я с разинутым ртом наблюдала, как она расчесывала свои гладкие и длинные русые волосы. Я зажмуривалась, когда свет падал на ее белую кожу, а ясные голубые глаза с нежностью смотрели на меня. В такие минуты я ощущала приливы счастья. Белокурая, ясноглазая фрейлейн Анна выглядела среди нас пришелицей из иного мира, необычной, прекрасной, неким небесным созданием. И это белокожее небесное создание окружали мы - смуглые, смоляно-волосые, густобровые взрослые и дети. Самые светлые и счастливые воспоминания моего детства связаны с фрейлейн Анной. Помню, однажды в Рождественское утро, проснувшись, я увидела около своей кровати сверкающее сооружение. Перевернувшись, почувствовала, что от него исходит чудный аромат. Я протянула руку и укололась обо что-то: это была настоящая Христианская елка! Такая, какую из года в год украшают для христианских ребятишек. Эта елка была куплена, чтобы изменить наш мир, наши вкусы и понятия. Так же, как и тайно привезенная и скармливаемая нам франкфуртская колбаса. Возможно, это была первая елка в истории ислама, которая стояла, украшенная в комнате мусульманских девочек. Как долго лишали нас этой радости! Но, в конце концов, и бабушка, и отец сдались, и в наш дом пришла красавица-елка, очаровавшая и околдовавшая нас. Мне почудилось, что я потеряла дар речи, так велико было мое восхищение. Я ходила вокруг чудесного дерева, тихо напевая. Осторожно касаясь пальцами разлапистых веток, вдыхая чарующий запах хвои. Елка была украшена серебристой мишурой, цветными шарами, красными и зелеными свечами, крошечными крылатыми ангелочками, хрустальными переливчатыми сосульками. У основания была разложена вата, изображавшая снег, по всей вероятности. Это был счастливый день. Мы не учили уроки, не занимались немецким, глаголами, музыкой и прочей бессмыслицей. Смысл всего окружающего мира в тот день был сосредоточен в этом благоухающем чуде. Миром правила красота! Все худое куда-то ушло, растворилось в ощущении бесконечного счастья. Кроме всего прочего, фрейлейн Анна обещала сводить нас в Общество немецких женщин. Это было очень уважаемое и религиозное общество. Мы ходили туда с большим удовольствием, встречались там с немецкой молодежью и стариками, ели всякие вкусности, пили пиво. В конце торжества с наслаждением пели вместе со всеми псалмы, славя Господа. Удивительно! Мы, четыре девочки-мусульманки, с большим удовольствием пели эти религиозные песни христиан. Такие новшества и перемены приводили нас в восторг. Но дома об этом ничего не знали. Мы держали все в строгой тайне - ведь наш Пророк запретил такое действо! Сторонница правдивости и честности, фрейлейн Анна в этом случае и сама лукавила: она понимала наш интерес к таким мероприятиям и не хотела лишать нас этой радости. Ведь эти милые торжества не принесут серьезного вреда - так полагала наша нянюшка. Приобщая нас к христианским праздникам, она была очень осторожна в вопросе религиозной идеологии. К вопросу религиозной нравственности и духовности фрейлейн Анна подходила очень осторожно, вела себя весьма тонко, не допуская нежелательного вторжения в чужие религиозные понятия. А ведь это было совсем просто: в нашей семье к религиозному воспитанию, учению ислама относились абы как. Даже приверженца истинной веры это особо не заботило. Я не умела молиться. Знала на память лишь небольшую суру из Корана. Моя религиозность была так мала, что желая подразнить бабушку, я выжидала момент, когда она приступит к намазу, раскрыв перед собой Коран. Тогда я начинала дергать ее за край шали или подол, мешая совершать ритуальные поклоны и отвлекая от молитвенного текста. Иногда, слишком распоясавшись, я дразнила ее, гримасничала. Корчила рожи, ловя бабушкин взгляд. Но бабушка, прервав молитву, совершенно спокойно и поучительно журила меня, а затем вновь продолжала шептать себе под нос молитву, нараспев выделяя отдельные фразы.

Религиозные праздники, например, Новруз или последний день Уразы, были официальными и общенародными. Мне очень нравились эти праздники, они проходили весело. В день весеннего равноденствия, 21 марта, отмечался Новруз-байрам. Это был день всеобщего обогащения детей. Ребятишки бегали от дома к дому, поздравляя родственников и соседей. За это их угощали замечательными сладостями и всякой невообразимо вкусной снедью. Столы ломились от яств и разнообразных блюд по содержанию праздничной хончи - подноса с угощениями - можно было определить достаток каждой семьи. В домах попроще на столах стояли лишь местные сладости, фрукты и крашеные яйца. В культурных семьях столы украшали более разнообразные угощения. Яйца напоминали пасхально-христианские, а блюда из индейки считались не только признаком благосостояния, но и определяли уровень культуры. Московский шоколад нес дух святой Руси. Какое это было объедение!

Так вот, сперва нас угощали сладостями. Затем хозяева дома, дяди, тети и другие родственники, доставали кошельки. Оттуда извлекался золотой (с которым расставались не без сожаления) и отдавался детям взамен на влажный и смачный поцелуй. К вечеру наши животы были полны тяжело усваиваемой пищей, а карманы - деньгами.

Ураза (Рамазан) была несколько иной. В годы моего детства она всегда совпадала с летними месяцами (Рамазан перемещается год от года), и мы отмечали ее в деревенском доме. Такие, как мы, «культурные», не держали пост. Лишь изредка постились в последние дни священного месяца, оставаясь голодными на протяжении дня. Каждый делал это добровольно, не без своих целей. Никто никого не неволил и не принуждал поститься. Иногда и я постилась. Не для того, чтобы понравиться Аллаху, а для того, чтобы оставлять его своим должником. Я загадывала желание и надеялась, что Он, видя мое усердие, исполнит это желание.

Все светлое время дня запрещалось есть и пить. Даже полоскать рот было нельзя. Курильщики в такие дни прекращали курить. Мужья не прикасались к женам. Но только блеснет в небе первая звезда, все набрасывались на еду. Проголодавшись за день, верующие наедались до отвала. Потом снова и снова. И так до утренней зари. Даже спящих будили, чтобы те успели набить свои желудки.

В последний день Поста резали барашка. Посреди двора устанавливался очаг, на котором сперва готовилось жаркое из внутренностей, жирное и восхитительное на вкус. Итак, начинался наш бурный праздник. В детстве самые вкусные блюда готовились в дни праздников. (Впрочем, торжества, отмечаемые с немецкими девочками, тоже замечательно проходили). Еда была такой божественно вкусной, что мы слизывали с пальцев последнюю капельку жира. Отовсюду доносился аромат восточных пряностей... Боже! Какое славное было время!..

Но были и такие религиозные дни, которые мне вовсе не нравились. То были дни символического траура по убиенному в Кербале в 680 году хиджры Хусейну. Сыну имама Али, и казненным членам его семьи - Махаррам. Дни этого траура, священные для мусульман-шиитов, не значат ничего для суннитов. Моя бабушка всегда отмечала эту церемонию траура по сподвижнику Пророка. По местному обычаю, комната устилалась коврами и подушками в ряд. Пол был завален подушками, когда гостей было особенно много. К центру стены прилаживался небольшой столик - здесь восседала молла-ханым.

Стекались гости, закутанные в чадру, стуча башмаками и шурша юбками из шелка и атласа. Женщины вели беседы, исполняли «марсия» - своеобразные «плачи» из «жития» святых имамов, их жен и детей.

В праздники платья шились из дорогой ткани. Национальные одеяния были весьма нарядными и придавали женщинам особый восточный шарм. Поверх белой блузы надевалась красивая кофта своеобразного покроя с глубоким вырезом. Блуза, выглядывающая из такого выреза, украшалась жемчугом, золотыми «империалами», дорогие колье и цепочки обвивали шею и грудь, сверкали дорогие броши-заколки. Многочисленные ювелирные украшения не всегда были высокого качества, но все они сверкали, звенели, бренчали и радовали глаз. Для счастья хозяек этого было довольно. Юбки надевались одна поверх другой. Достаток женщины определялся качеством и количеством таких юбок: «Покажи мне свою юбку, и я скажу, что ты из себя представляешь».

Но в день траура, Махаррам, по случаю казни имама Хусейна, женщины облачались в черные одежды и не надевали украшений. Люди заполняли комнату, подушечки исчезали под многочисленными шуршащими юбками. Когда молла-ханым, усевшись на свое место, начинала читать Коран или «марсия», беседы прерывались. Затем молла, отложив Коран, уже на азербайджанском языке продолжала описывать в подробностях трагедию имама Хусейна. Сначала женщины слушали молча. Потом кто-то из них начинал плакать, и вскоре рыдали уже все. Все лили горькие слезы и стонали. Казалось, слезам не будет конца. Но стоило молле умолкнуть, в тот же миг женщины, прервав внезапно плач и стоны, вновь переключались на беседу. Мы, дети, разносили в специальных сосудах воду, настоянную на розовых лепестках и прыскали ею на протянутые ладони женщин, которые производили символическое омовение лица, глаз. Это была своеобразная небольшая пауза, «антракт» в траурном действе. После вновь читался Коран и молитвы, вновь возобновлялся плач и лились накопленные во время паузы слезы. Интересно, как удавалось этим женщинам плакать «по заказу»? Не знаю. Но на такие собрания нередко приглашались и профессиональные плакальщицы. Они-то и начинали причитать первыми. Их умение «заводить» восхищало. Вторя им, рыдали все, умывая лица вполне настоящими слезами. Словом, благодаря этим необычным профессионалкам, траурное собрание проходило на должном уровне. Это был некий ритуальный спектакль, вполне профессиональное религиозное представление.

Нас с сестрами во время таких мероприятий очень привлекали ритуально-фальшивые слезы. По правде сказать, мы по-своему развлекались на этих собраниях. Нам доставляло удовольствие наблюдать за притворно страдающими тетками и порой с трудом удавалось сдерживать смех. Одна пожилая дама казалась нам забавнее всех. Ее стоны, мимический драматизм, двуличие доставляли нам истинное наслаждение. Мы давились от смеха, видя, как она, рвя на себе волосы и обливаясь ручьями слез, умудряется наблюдать за окружающими: каково впечатление от ее мастерства? На таких мероприятиях мы тоже покрывали голову платками, поэтому могли скрывать под ними свои лица и прятать улыбки. А подергивающиеся от смеха плечи можно было принять и за плач. Бабушка, к примеру, именно так и думала. Оттого у нас увеличивались шансы заслужить ее симпатии и уважение, чем мы непременно и очень умело пользовались. Когда фрейлейн Анна приходила за нами, чтоб увести в свои спальни, родня, и особенно бабушка, недовольно косились на нее. Ей приходилось возвращаться без нас. А мы, продолжая хихикать под платками, изображая глубокую печаль, в такие дни ложились спать очень поздно.

Ребенком я очень любила бабушку и еще глубоко не осознавала разделяющие нас черты. Но, взрослея, я все больше ощущала разницу между нами, и моя детская любовь к бабуле иссякла: бабушка принадлежала к иному, чуждому мне миру. Но, а как же кровное родство? Признаюсь, что не чувствовала особой привязанности к своим родственникам. Не знаю, было ли это обусловлено какими-то объективными причинами. Может быть, я сама просто плохой человек. По моим наблюдениям отношения между даже очень близкими родственниками резко ухудшаются, когда дело доходит до личностных интересов. Если последние не расходятся с интересами семьи, то семейная жизнь протекает в мире и согласии. Правда, порой чувство долга и ответственности подменяют в семьях истинную любовь и привязанность. Мне кажется, что безразличие и равнодушие между членами семьи не такое уж редкое явление. Ведь выбираем мы себе всего несколько друзей среди огромного количества знакомых. Как же трудно выбрать среди немногочисленной родни хорошего человека!

Вот так и увеличилась пропасть между нами и бабушкой. Ее жизнь была продолжением мусульманской истории, возникшей с рождением ислама. Значит, и возрастная разница между нами исчислялась не десятилетиями, а четырнадцатью веками хиджры. Бабушка категорически отвергала европейскую культуру, которую в наших краях представляла культура России. Она даже не знала русского языка, потому что в годы ее юности знание его было необязательным. В ее представлении русские были захватчиками, губителями национальных традиций, народ враждебный. Бабушка относилась к русским с неприязнью и брезгливостью. Эта неприязнь со временем видоизменялась: муж покинул ее, женившись на русской женщине, а дочери, воспитанные на лоне ислама, выйдя замуж, перестали носить чадру, переоделись в европейские платья, стали говорить на каком-то диком смешении азербайджанского и русского языков. И если бы только дочери доставляли бабушке огорчения своим отступничеством! Сыновей и вовсе попортили все дела: получив по настоянию отца образование в лицеях, попутешествовав по миру, они перестали придерживаться строгих канонов веры, соблюдая ее лишь на облегченном, бытовом уровне. Открытые в Баку богатейшие нефтяные залежи ускорили развитие и преображение мусульманского населения Кавказа. Нефть стимулировала обогащение и прогресс, и все стремились приобщиться к «культурной жизни», используя любую возможность. Молодежь уже не устраивали патриархальные и суровые устои и традиции простоватых предков.

Все эти изменения бабушка очень остро ощущала через нас, своих внуков. Детей она воспитала и вырастила сама, и они в какой-то степени еще сохранили уважение к вере и обычаям. В их образе жизни бабушкино воспитание продолжало играть роль. Мы же принадлежали совершенно к новому поколению, воспитанному в чуждой среде, и были непримиримы к издержкам прошлого. Даже родной язык знали очень плохо. Мы часто забывали многие слова, зато прекрасно помнили ругательства, услышанные из уст все той же бабушки. Когда я пытаюсь ее вспомнить, перед глазами встает сварливая, сквернословящая старуха. Она часто ворчала совершенно без причин. Просто так, чтобы самоутвердиться, показать свою значимость. Но если бабушка бранилась и скандалила по-настоящему, тогда от ее голоса дрожали стены дома.

Бабушка, женщина высокая, крупная, дородная, всем своим видом изображала властность. Внешностью своей она внушала трепет домочадцам и прислуге. Бабушка привыкла командовать в доме и держать всех в состоянии покорности и подчинения. Ее внешние данные к этому очень располагали: даже бранясь и крича, она не теряла достоинства матроны. Личность бабушки странным образом сочетала в себе властность и простоту. Не могу сказать, что она вовсе не любила меня, ее отношение ко мне было сложным. И мне доставалось от нее немало ругани и упреков. Да, немало! Но иногда мне удавалось вызвать ее доверие, приластиться, чтоб выклянчить какой-нибудь барыш. Ах, как она не любила, когда я просила у нее денег! Бабушка допускала лесть к своей персоне, но была жутко скупая и не спешила расставаться с денежками.

Ежедневно, спускаясь на первый этаж, мы виделись с ней. Она же редко поднималась к нам наверх. Ей трудно было нести свое грузное тело по ступеням вверх. Это давалось с трудом, остановками через каждые 2-3 ступеньки, тяжкими вздохами. Порой она так долго, переводя дыхание стояла, вцепившись в перила, что нам становилось ее жалко. С трудом одолев подъем по лестницам и войдя в комнату, она плюхалась в кресло, долго отдувалась, а потом, положив на колени пухлые ладони, выкрашенные хной, наблюдала за нашей жизнью. Наши занятия были чужды ей, созерцание их не могло доставлять ей никакого удовольствия, смысл был ей неясен, а дурной язык, на котором мы общались, казался ей грубым. Бабушка смотрела на наш образ жизни не столько с укором, сколько с надменным снисхождением. Она считала себя и себе подобных более «правильными», а свой ограниченный мир более устойчивым и надежным. Нам, привыкшим к роскоши и богатству, бабушка предрекала сложную жизненную дорогу, полную ошибок. Она оказалась права: свобода порой очень дорого обходится.

Женщин, закутанных в чаршаб, нельзя было назвать несчастными. Им не чужды веселье, смех, танцы, шутки (порой достаточно грубые). Такие развлечения иным даже недоступны. Мечты таких женщин так же просты, как и их жизнь. А многоженство, которое так критикуется многими, вовсе не доставляет им хлопот и переживаний. В отношениях с мужьями они несут иную функцию, чем любовники или подруги: муж - господин своей жены, обязанность ее - рожать детей. Жены редко видят своих мужей. Зато вполне мирно сосуществуют друг с другом и даже часто дружат, вместе ведут хозяйство, растят детей. Могу привести пример такого уклада, который не был чужд и нашей семье.

У брата моей бабушки, которому исполнилось уже шестьдесят лет, при единственной жене не было детей. Его жена тосковала в одиночестве: ни подруги, ни деток! И это доставляло ей немалые душевные страдания. Она так устала от одиночества и скуки, что решила однажды: мужу необходимо завести новую жену!

Как-то утром, когда бабушка клала хну на волосы, к нам пришла Бегим (так звали ту родственницу). Она была возбуждена и сердита:

- Погляди-ка на Аббаса. Говорю, женился бы ты, Аббас! Знаешь, что он мне ответил? «Недосуг мне!». Убила бы его, будь моя воля!. Мне, говорит, и одной жены достаточно. И все тут! У Пророка (да наполнится светом его могила!), говорю, несколько жен было. Неужели ты вторую завести не хочешь?

- Пророк никого не принуждал многократно жениться, - отвечает он мне. - Да, верно, - говорю. - Но я тебя заставлю! Хоть одну возьми! Во-первых, она нам дитя родит. Да и мне тяжко одной. Бегаю от порога к порогу, только бы поговорить с кем-нибудь. Одна я среди подруг такая, от скуки изнывающая. Нет, Аббас, женись - и точка!

- Но ведь я уже не молод, - стал он меня уговаривать.

- Не убудет от тебя! На брачную ночь да на одно дитя сил хватит!

- Отвяжись, - говорит, - глупая баба! Мне 60 лет, самому виднее, что для меня лучше. Всё!

А потом начал меня ругать. Я раскричалась: «Женишься! Женишься!»

- Ни за что!

- Бессердечный, - ору я на него, - безмозглый мужик! Какой же ты мужчина, если не хочешь иметь две жены?

- Обругала его последними словами. А он рассердился и ушел из дому. Запугал! Нет, я этого так не оставлю! Что же мне делать? - едва сдерживал слезы, вопрошала Бегим.

- Что делать?

Бабушка аккуратно укладывала листья фисташкового дерева поверх хны на моих волосах. Наконец она произнесла: - Выбери сама понравившуюся молодую девушку. А как выберешь, приходи ко мне. Постараюсь уговорить Аббаса. Безумец, дурак безмозглый! Может быть, и он хочет походить на русских, чтоб их змеи покусали!

И жена одна, и детей нет - ничего себе! Ты, давай, найди себе подругу, после посмотрим. Да, знаешь, у свояка нашего Мухаммеда, горбатого Аслана, чудная дочка подросла. Хорошенькая такая. И характером, говорят, покладистая. Погляди, сходи, на нее. По-моему, она тебе понравится. Будет тебе хорошей подружкой.

Бегим так и поступила. Повидалась с девушкой и облюбовала ее. А бабушка переговорила с Аббасом. Тот сперва упрямился и категорически отказывался. Долго спорили. Никак не соглашался Аббас жениться! Но бабушка была настойчива, и ее упорство было вознаграждено: Аббас обессилел в споре и сдался! К сожалению, у него все равно не родилось дитя. Зато Бегим была довольна. У нее наконец-то, появилась подруга! Со скукой и одиночеством покончено!

Как видно, многоженство имело и свои положительные стороны.

Оттого, что половину года мы проводили в деревне, была возможность ближе узнать жизнь мусульман. Население Баку было смешанным: были здесь и русские, и армяне, и грузины, и европейцы. Население же деревень составляли исключительно мусульмане.

Я очень любила эту благословенную деревню. Здесь было меньше учебы и больше свободы. Времени для игр и развлечений было гораздо больше. Кроме того, в деревне мы находились вместе со своими двоюродными братьями и сестрами. Это замечательные ребята. Я расскажу о них чуть позже.

С наступлением весны я с нетерпением ожидала завершение ненавистной городской жизни. Уже в мае Баку становился знойным, пыльным и невыносимым городом. Подготовка к переезду была долгой - ведь нам предстояло провести в деревне шесть месяцев. В то время у нас еще не было автомобиля. Путь в первой половине лежал по железной дороге, а затем продолжался на фаэтоне. В солнечное майское утро неторопливый поезд не спеша повез нас в деревенский край, такой желанный. Об этом мы мечтали всю зиму. Когда я впервые увидела поезд, он показался мне красивым и торжественным с виду. Раздавался свисток - сигнал отправления. Поезд медленно трогался и начинал свой путь через каменистые поля, с недолгими остановками, приближаясь, наконец, к пыльной станции, где полно мух и пахло нефтью. Вокруг находились буровые. Вся окрестность заполнена нефтяными вышками и огромными чанами. В воздухе всегда стоял запах нефти. Но мне он нравился. Я с удовольствием вдыхала его. Ведь я родилась в поселке нефтяников, и этот запах был мил мне с детства. Я наслаждалась им.

На крошечной станции нас уже поджидали разрисованные сверкающими на солнце узорами фаэтоны и два извозчика с похожими именами - Зейнал и Зейни. Мы громко здоровались с ними. Зейнал и Зейни разглядывали нас, как заботливые отцы, радуясь тому, что мы подросли несколько с прошлой осени. Затем нас рассаживали, багаж укладывали, и фаэтоны, набирая скорость, стучали колесами, выбивая эхо из стен вдоль буровых. Зейнал и Зейни, погоняя лошадей, всю дорогу громко говорили. Фаэтон переваливал через холмы и катился по абсолютно голой степи. Мы пыхтели от жара и пыли, то и дело повторяя: «Ну и жарища! Ну и пылища!» И так два часа тряски и неудобств. Но через два часа все менялось. Хотя дорога по-прежнему оставалась неудобной, вдалеке показалась чудесная лазоревая гладь моря, которой мы любовались, еще издали с крутой степной дорожки.

Море лежало за высокими каменными стенами нашего двора - сада. За противоположными стенами была голая степь. Сады, полные благоухающих цветов, напоминали оазисы в пустыне. Было удивительно видеть столько зелени внутри каменных оград, когда вокруг лежит безводная степь.

Фаэтоны, минуя небольшие электростанции, снабжавшие электричеством наше хозяйство, хлева и загоны для скота (я их называла «бараньими квартирами»), останавливались перед красивыми лестницами нашего дома. Первые минуты после прибытия в деревню были самыми приятными. Даже цветы сперва казались гораздо больше, свежее, ароматнее. Вода же в бассейне была чище и прозрачнее. Я сразу же принималась за обход подряд: ягнят и телят, цветов и деревьев, и даже с камнями здоровалась. Как и большинству детей, все предметы казались мне одушевленными. Я верила, что деревья и цветы слышат меня и понимают. Они даже отвечали мне на своем незатейливом языке. Надо было уметь их понимать, не каждому это дано. Иногда фрейлейн Анна, заметив, что я «разговариваю» с деревом или поленом, журила меня, грозясь наказать. Меня это очень удивляло: за что же? Мне казалось несправедливым, что видимый и доступный мне мир не видят взрослые. Они просто слепы! Краски мира взрослых были более тусклыми, а явления унылыми. Иногда я сердилась на старших за их недопонимание. Но порой и жалела их: как же скучен их мир!

Все деревья в саду были моими братьями. С теми, что помоложе, я не очень ладила: они были юными и упрямыми. Деревья постарше дружили со мной и уважали меня. Играя в железную дорогу, мы с двоюродными братьями использовали листья этих деревьев в качестве железнодорожных билетов. Ветки побольше заменяли нам лошадок. А мелкие ветки использовались мальчиками для устрашения. Иногда мы плели венки из тонких и гибких веточек, водружая их на голову своему предводителю. Самое старое дерево я избрала себе в дедушки. Оно было очень величественным и мудрым. Дерево очаровало меня таинственным шелестом своей листвы, будто шепча ласковые слова. А когда я что-либо рассказывала ему, оно навостряло листья-ушки и очень внимательно слушало. Дерево было снисходительно ко мне и терпеливо.

В песке большого виноградника местами торчали серые обломки скалы. Один из самых крупных камней считался моей собственностью, и с этим вынуждены были соглашаться даже мои двоюродные братья. Когда солнце нагревало мой валун, я, лежа на нем, воображала себя на песчаном полуострове, а вокруг - море.

В винограднике была старая лоза. Сидя под ее развесистыми ветвями, я представляла себя в старинном доме. Прислонившись к стволу, рассказывала лозе, как старому другу, свои самые сокровенные тайны. А мудрая старая лоза ничему не удивлялась. Именно здесь я впервые раскурила сигарету, в тени безмолвной старушки-лозы.

Среди виноградных кустов был старый высохший колодец, к которому я часто наведывалась. Он был никому не нужен и оттого жалок и несчастен. Я представляла себе его заплаканные покрасневшие глаза и сочувствовала бедняге. Среди нагретых солнцем камней старого колодца шныряли юркие ящерицы. Они были верными подружками заброшенного колодца. Я искренне радовалась, когда количество ящериц становилось больше: значит старый колодец не одинок, друзей у него стало больше и можно быть за него спокойной.

Мои же друзья в саду встречались повсеместно. Это было и грушевое дерево, и вьюнки, и розовые кусты, и бассейн, и даже лестница. Я сама выбрала себе этих друзей и была ими довольна. В отличие от людей, они помнили добро и умели быть благородными. И я относилась к ним с нежностью и заботой.

Дом наш был велик и разделен на две части. В каждой части - по десять комнат. Площадку у входа мы называли «долан». Здесь даже в самые жаркие дни было прохладно -постоянный сквозняк, которого так боятся европейцы. А для нас он ровным счетом ничего не значит. Наоборот, сквозняки специально устраивались, чтоб принести в дом прохладу. Поэтому небольшие площадки - «доланы» в деревнях имелись перед каждым домом.

Несмотря на просторность дома, летом он едва вмещал всю собравшуюся родню. Бабушка приезжала со своей прислугой, а тетка - с мужем. Муж другой тети был недружен с моим отцом. Они часто ссорились. Поэтому он на дачу не приезжал. Но его жена привозила сюда пятерых своих детей. Фрейлейн Анна терпеть их не могла. Все они были лгунами, воришками и ябедами, портили нам весь отдых. Кроме нас, четырех сестер и фрейлейн Анны, жил на даче и младший брат отца Ибрагим. Он был еще холост, был веселым и озорным малым. Вместе со своей родней, бесчисленной прислугой, пятнадцатью садовниками, извозчиками и пастухами, наша дача напоминала небольшой поселок.

В доме были и хозяйственные постройки. Пекарня находилась в распоряжении бабушки. Хлеб здесь выпекался сразу на всю неделю. Был у нас и курятник, и прачечная, и многое другое. Но более всего заслуживала внимание просторная баня в конце двора.

Из-за этой бани все родственники победнее завидовали нам. Она была одновременно и местом встреч бабушки со своими гостями.

Делать покупки на рынке не было необходимости: хлеб выпекался дома, фрукты и овощи выращивались в своем хозяйстве, мясом обеспечивала собственная скотина. Словом, все было «под рукой».

До тех пор пока отец был холост, мы были вместе. Вместе собирались и за большим столом. Нетрудно себе представить размеры такого стола! Во время обедов шум стоял невообразимый. Дети перекрикиваем друг друга, стараясь быть услышанными. Да и беспорядок создавался соответственный. Например, восседавшая во главе стола бабушка ела руками, по старинке. Но делала это намного аккуратнее, чем мои дяди и тети, которые пользовались вилками и ножами. Фрейлейн Анна была единственной чужестранкой за этим столом. Она испытывала определенный дискомфорт. Потому что не могла делать нам замечаний по поводу неправильного поведения за столом и неряшливости - это могло обидеть других присутствующих. В те времена наша грубость и неотесанность не были заметны мне. Все представлялось само собой разумеющимся. Лишь сейчас я понимаю, какие чувства мог испытывать за нашей необычной трапезой человек из Европы, носитель совсем иной культуры.

Плохой русский язык старших, немецкий, на котором фрейлейн Анна обращалась к нам, азербайджанская речь -все это создавало странное языковое смешение. Свой родной язык я не любила. Он казался мне грубым и крикливым. Неприязнь к своему языку мешала мне изучать его.

А сколько невинных барашков закалывалось для блюд, готовящихся к нашему столу! Мы ели не только баранину, но и говядину. Правда, ее покупали, заказав заранее у мясника. Бабушке приходилось раскошеливаться. Она руководила бюджетом всех присутствующих здесь семей и была очень экономна. Но, несмотря на ее прижимистость, всего было вдоволь. И все же расходы причиняли ей, человеку, экономившему даже на дармовых продуктах, глубокое расстройство. Изъятие денег из заветных кошельков было для нее делом мучительным, и она всячески старалась избегать этого.

У бабушки было три дочери - пышнотелые, волосатые дамы, кичащиеся своей приверженностью к новомодной европейской культуре. Они говорили на смеси русского и азербайджанского языков, курили папиросы, шили себе наряды в самых дорогих бакинских «Домах моды». А уж как они любили украшения! Были увешаны ювелирными украшениями с головы до пят. Даже к волосам прикалывали золотые заколки. По характеру же все три были очень ехидные, обожали сплетни и интриги. Говорили они очень громко, перекрикивая друг друга. Со стороны могло показаться, что они ссорятся. Весь день тетки без устали болтали, без конца играли в покер и бездельничали. Тем не менее, эти бестолковые болтушки были такие высокомерные, что относились свысока даже к своим родителям. Никто им не нравился! Стоило одной из этих дам покинуть помещение, как остальные тотчас начинали говорить о ней и ее детях и -ничего хорошего. Казалось, они ненавидят друг друга. Тем не менее они никогда не разлучались, всегда были вместе и очень скучали друг без друга, если ссорились.

Серьезные споры и дрязги среди них начались после смерти деда. Не стало покоя, когда возник вопрос о разделе наследства. Сестры оказались меж двух огней: мужья заставляли их требовать от моего отца своей доли имущества. Но отец, будучи главой семьи и руководителем фирмы, при разделе наследства мог потерять свою руководящую функцию. Когда одна из сестер отважилась, наконец, смущаясь, попросить у него своей доли, он преспокойно спросил у нее:

- Тебе-то деньги для чего, сестрица?

- Муж требует.

- Твой муж лодырь и бестолочь. Этот тунеядец хочет пожить за твой счет.

Муж ее разгневался, когда жена вернулась с пустыми руками.

- Твой брат вор! Либо ты возьмешь свою долю, либо я разведусь с тобой, - стал угрожать он жене.

Так что, сестры и стали жертвами лукавого братца и разгневанных мужей. Нельзя было позавидовать их положению.

Родственники, не стесняясь, бранили отца даже в моем присутствии. Но, странное дело, меня это не возмущало. Наоборот, я еще больше зауважала своего отца, и считала его поступок правильным. Исходящие злобой и завистью из-за наследства, дядьки обзывали моего отца разбойником, жуликом, мерзавцем. В их глазах он представал вором и интриганом. Но не только они считали себя незаслуженно обойденными. Вскоре вторая жена деда, русская женщина, обратилась с иском в суд, требуя своего права на дедово имущество. Дела стали совсем плохи. Все так запуталось и ухудшилось, что трудно было в чем-либо разобраться. Наследники грызлись меж собой, не умея найти какое-то приемлемое решение.

Никто не хотел уступать. Все завидовали друг другу. Неприязнь, подозрительность, враждебность, зависть - вот как можно было охарактеризовать отношения между родственниками. Вот так и прошли в судебных тяжбах долгие годы. Но грянула революция, и разом решила все их споры.

Одна из моих теток с мужем и тремя детьми жила по соседству с нами, в доме за высоким каменным забором. Между нашими дворами была дверь. Но не простая: она, как барометр, реагировала на накал страстей между родней. Когда отношения были нормальными, дверь оставалась открытой. Когда же они портились, запиралась с обратной стороны.

Только старшая из теток, Рена, нравилась мне. Это была женщина с непростым характером - вспыльчивая, нервозная, беспокойная. Но сердце у нее было доброе. Меня, сиротку, она жалела и относилась с нежностью. Своих детей у Рены не было. Среди сестер Рена была самой «культурной». Она наняла для себя учителя музыки, обучалась игре на фортепьяно. С большим трудом ей, наконец, удалось осилить модную в те времена мелодию вальса «Над океанскими волнами». Правда, исполняла она этот вальс неважно, постоянно сбиваясь с ритма. Пытаясь приобщиться к европейской культуре, тетя Рена бралась за чтение французских романистов. Это давалось ей с таким трудом! Отец все время посмеивался над ней, утверждая, что Рена завершила чтение «Войны и мира» за семь лет. Были у нее попытки заняться и французским языком. Наняв преподавателя, Рена стала изучать французский. Но и эта наука давалась ей с трудом: ее французский оставлял желать лучшего. Так, нарочито подчеркивая разницу между своим мужем и собой, она немедленно говорила: «Ты есть глупый». А муж, казалось, сознательно раздражал ее. Этот огромный, но очень мягкий по характеру человек был несколько глуховат. Глухота, однако, была ему на пользу. Она помогла дяде мирно уживаться с самыми деспотичными и злыми на язык родственниками жены. Случалось так, что тетя Рена, вовсе не смущаясь присутствия мужа, достаточно громко произносила:

- Несчастный думает, что я его люблю. А я его просто терпеть не могу!

Ее муж, охраняемый своей глухотой, не огорчался и чувствовал себя вполне счастливым, не слыша и половины бранных и унизительных слов в свой адрес. Потому и с отцом моим был дружен только он, в отличие от других зять-ков. А дружить с моим отцом-скандалистом было не так-то просто. Правда, иногда возникали мелкие трения, но они были несущественны. В целом, в отношениях этого дядьки с моим отцом правили мир и дружелюбность.

У младшей тетки, которая проводила с нами лето, было пятеро детей. Двое самых младших были неинтересны мне -совсем малютки. Остальные трое - нечто особенное! Самую старшую звали Гюльнар. Это была болтливая, двуличная интриганка. Кроме того, в свои двенадцать лет она вела такие разговоры о мужчинах, как будто имела в этом вопросе богатый опыт. Говоря мне о наших предстоящих отношениях с противоположным полом, Гюльнар со знанием дела поучала:

- Мужчины эгоистичны и себялюбивы. Им ничего не стоит сделать нас беременными. Воспользуются любым удобным моментом! Надо быть начеку - своего не упустят!

- Неужели все так, как ты говоришь? - поражалась я ее «опыту» и «способностям».

- Не только я говорю! Все именно так и есть! - утверждала Гюльнар. Говоря мне эти слова, она сама не упускала возможности строить глазки проходящему неподалеку садовнику. Ох уж эта Гюльнар! Она только и думала о мужчинах. А вот об учебе ей думать не хотелось. Ее беспечная мамаша не обращала внимания на ранние фантазии дочки. Отец, правда, иногда поругивал. Но это было несерьезно и длилось недолго.

Гюльнар я любила. Но и ее младшие братья-близнецы, Асад и Али, мне тоже нравились, даже несмотря на их грубость и неискренность. Я многому научилась у этих мальчишек и даже слушалась их. Старания фрейлейн Анны препятствовать нашему общению были безрезультатны. Я всегда находила для этого возможность. Что-то тянуло меня к этим чрезмерно раскованным, ворчливым сплетникам и воришкам. Именно так! К их рукам прилипало все, что плохо лежало. Спрятав в карманы чьи-то по рассеянности забытые деньги, они цинично заявляли: «Мы - единая семья, и все у нас общее». Они произносили эти слова не как оправдание своей вороватости, а как непреложную истину. И других мнений быть не может! А как эти братья красочно описывали процессы, идущие в их желудках после обильного приема пищи! Мы с Гюльнар слушали их, разинув рты. Заходить в туалет после этих чревоугодников было просто невозможно. Все выбеленные стены туалета были вымазаны нечистотами! Их «художества» могли поразить взгляд и изображением небесного светила, и абстракционистским кошмаром. А бегающие по этим «шедеврам» сороконожки, привлеченные сыростью, придавали им особый вид - восхитительно-омерзительный. И сейчас, вспоминая ту картину, я ощущаю отвратительный запах сырости и нечистот. А увидев сороконожку, словно вновь попадаю в это побеленное и замаранное мальчишками отхожее место.

И курить меня научили двоюродные братья. Зная их дурной нрав, я не ходила курить с ними туда, куда они звали. Моей курительной были прикрытые виноградником тайные местечки. Я курила, давясь от кашля, а мои «учителя» смеялись надо мной и дразнили. Отправляясь в «курилку», мы с Гюльнар набирали в карманы сухие чайные листья и жевали их после курения, чтоб отбить запах табака. А потом соревновались, плюясь: кто дальше заплюнет. Это тоже входило в число наших развлечений. Безусловно, в таких соревнованиях, победителями выходили именно они, Асад и Али. А уж как они любили карточную игру! Надо сказать, играли они мастерски. Мы с Гюльнар понимали, что братья ведут себя как настоящие карточные шулеры, и мы останемся в проигрыше. Но от этого желание играть в карты не уменьшалось. Порой удавалось подловить близнецов на обмане. Тогда начиналась настоящая свара. Мы бранились и дрались. Но, тем не менее, продолжали играть и, плача, мириться с проигрышем. Иногда, проявляя великодушие, Асад и Али, устраивали «консервное угощение», потратив выигранные у нас же деньги. Они покупали у щербатого бакалейщика консервы и угощали нас на своеобразных «банкетах». Эти «банкеты» были для нас истинным наслаждением!

Асад и Али были жуткими обманщиками. Они врали даже тогда, когда в этом совсем не было необходимости. Эти лицемеры утверждали, что ложь - тоже благо. Ведь она так часто избавляет от наказания!

Мальчишки врали с легкостью, убедительно, даже, должна сказать, с неким изяществом. Поэтому сомневающимся было трудно распознать ложь, и им верили. Они казались такими искренними! Эти мальчики были мастерами преображения.

Именно братья-близнецы объяснили мне, что происхождение детей из капусты - чушь! Милую сердцу фрейлейн Анны блажь о капусте, в которой находят детей, братья весьма категорично опровергали:

- Они считают нас дураками? - выходили из себя разгневанные братья и, указывая на свое срамное место, утверждали: - Вот она, их капуста!

А еще эти мальчишки были страшные грязнули и неряхи. С водой они не дружили, мыться не любили и часто ходили чумазые. Правда, в очень жаркие дни им нравилось плескаться в бассейне.

... В наших засушливых краях все растения нуждались в поливе. Воду качали из глубоких колодцев, заполняли ими бассейны, а затем посредством канавок поливали сад. В огражденном каменной стеной саду с раннего утра до позднего вечера работали десять-двенадцать садовников. Своими кетменями они то рыли новые, то перекрывали старые канавки, обеспечивая равномерный полив растений. Чистка бассейнов тоже входила в их обязанности: их чистили, мыли, наполняли свежей водой. Бассейнов в саду было несколько. Они были разные и по форме и по объему: одни большие и глубокие, другие поменьше, одни округлой формы, другие квадратные. А вокруг бассейнов росли фруктовые деревья и замечательные цветочные кустики. Вода в некоторых бассейнах была такой чистой и прозрачной - так и манила своей голубизной и свежестью.

Самый большой бассейн играл роль водохранилища. Он был так велик, что чистить его было почти невозможно. Поэтому вода в нем становилась затхлой, мутной и грязной. Этот бассейн находился на самой длинной аллее сада, окруженный развесистыми деревьями. К нему можно было подняться по лестнице и спрятаться наверху. Ограды по краю не было. Можно было запросто свалиться в илистую вонючую воду или в противоположную сторону, на землю. Но Асад и Али, постоянно лазившие по краю бассейна, ни разу не свалились в него, ни разу не ушиблись и не отведали его грязной водицы.

Деревья окружали бассейн зеленым кольцом. А на его широких стенах друг против друга стояли лежаки, на которые всегда падала прохладная тень густых ветвей. Кожура их плодов лопалась прямо на глазах, и мы с легкостью их собирали. Место, где находился бассейн, было несколько удалено от дома и выглядело очень живописным и поэтичным. Казалось, что в водорослях, покрывающих дно, обитают таинственные существа. Я часто лежала на краю этого огромного бассейна, устремив взгляд в мутную воду и пытаясь обнаружить в шевелящихся водорослях какие-нибудь фантастические создания. Как им удается так хитро прятаться? Я лежала так долгие часы, подставляя жарким лучам солнца спину. Иногда мне чудились чьи-то изучающие глаза, и я в страхе вскакивала и убегала, приняв свое собственное отражение за водяное чудище, готовое схватить меня и уволочь на дно, как это бывает в сказках Андерсена. Страх придавал силы моим ногам, и я неслась подальше от таинственного места, туда, где стоял шум и гвалт играющих ребятишек, где мне становилось привычнее и спокойнее.

Но самое большое удовольствие доставляло нам купание в Каспийском море! Несмотря на отдаленность от дома на несколько километров, с нашего холма темно-синяя гладь моря казалась совсем рядом. Почти до самой воды вереницей тянулись плоские крыши домов и дворы, зеленеющие листвой смоковниц и виноградников. Эти маленькие домишки и садочки не принадлежали богатым и надменным нефтяным магнатам Баку. Здесь жили их менее удачливые и бедные родственники, которым фортуна не подарила нефтеносного клочка земли. То были жилища бедняков.

Говорят, что Каспий постепенно мелеет, отступает, испаряется. Когда я думала об этом и представляла, как уходит от нас все дальше это чудесное море, мне становилось очень грустно. Неужели наступит день, когда я не увижу море со своего балкона?! А что же станет тогда с теми, что живут ниже? Но, к счастью, море все еще радовало глаз серебристо-синей гладью, и я не уставала любоваться им. Часто в море виднелись нефтяные танкеры и баржи. Некоторые из них принадлежали нашей семье. Они гудели, проплывая, как бы приветствуя нас.

Дорога к морю создавала массу неудобств. Можно было запросто увязнуть в глубоком зыбучем песке. Передвигаться по такому песку можно только пешком, либо на мулах, да и то очень медленно. До пляжа добирались почти два часа. Но желание окунуться в ласковые лазурные волны было так велико, что мы без раздумий пускались в это короткое путешествие под палящим солнцем, по изнуряющему раскаленному песку. В повозки укладывались старые паласы, узелки с одеждой, хлеб, овощи и фрукты. Мы отправлялись в путь, а те, кто оставался дома, молились о нашем благополучном возвращении. Повозки двигались, стуча о камни, натыкаясь на куски скалы, утопая в песке и поднимая пыль всю дорогу. Когда Асад и Али спускались с повозки, чтоб продолжить путь пешком, я увязывалась за ними. Мы шли вслед за арбой, ругались, неприлично бранились - тоже своего рода развлечение. Иногда мы ранили босые ноги об острые камни и колючки, но все равно предпочитали идти пешком. К счастью, наши огрубевшие за лето ступни были привычны к таким походам. Летом отец приучал нас ходить без обуви. Считалось, что это способствует укреплению здоровья и выносливости. Возможно, что это так. За лето наши исцарапанные, обожженные пятки становились грубыми, как у дикарей.

Дорога изнуряла, но мы не соглашались вновь взбираться на повозки. Конец пути был самым трудным, мы уставали до крайности, но были довольны своим упрямством.

Есть восточная поговорка: «Неприлично взбираться на ишака. Но слезать с него неприлично вдвойне». Вот мы из упрямства и не садились в арбу, тащась за ней уже из последних сил.

Как я уже говорила, наш дом находился на холме, а ниже, по всему пути до моря, располагались низкие неказистые на вид домики бедняков. Богачи смотрели на них кичливо, свысока. Дома их бедны, заборы кривы и низки, а во дворах, кроме смоковниц и винограда, почти ничего не росло. Здесь не было глубоких колодцев и ирригационных приспособлений. В каждом дворе рылся небольшой, обшитый изнутри природным камнем колодец, воды которого едва хватало людям и скоту. В домах бедняков не было электричества, тут пользовались керосиновыми лампами. Эти бедняки были очень милые и добрые люди. Любой, кто встречался нам на пути, обязательно здоровался и улыбался тебе. Каждый приглашал войти в дом, быть его гостем. Взобравшись на плоские крыши своих лачуг, люди приветствовали нас. И все это было очень искренне до умиления. Если все же приходилось войти в чей-то двор, то хозяева обязательно угощали нас инжиром и виноградом со своих деревьев, подносили прохладной колодезной воды. Женщины заводили беседы. Им так охота была посудачить со своей богатой родней!

- А знаешь, что учудила Ага-баджи? - говорит одна. Другая перебивает: - А что Бахар-ханым говорит, знаете?

Без умолку, крича, смеясь, поругиваясь, все хотели принять участие в разговоре. Итак, заглядывая то к одним, то к другим дальним родственникам, мы, наконец-то, добирались до моря. Наши тела, еще не соприкоснувшись с волнами, ощущали их свежее дыхание. Их чудный шелест и журчание проникал в наши уши, мы вдыхали с наслаждением непередаваемый горьковато-соленый морской воздух. И нипочем нам были острые ракушки, впивающиеся в ноги! Вот и море -лазоревое, прохладное, с белыми «барашками» на невысоких волнах! Журча, волны набегают на песчаный берег и тотчас тают, а шелковый южный ветер, гилавар, вмиг снимает всю усталость от длинного и утомительного пути.

Модники тех лет носили купальные костюмы, какие носят в Европе. Эти костюмы выглядели эксцентрично: какие-то черные мешки с дурацкими оборочками. Простые люди, далекие от таких «культурных» нововведений, купались в нижнем белье, которое походило на пижамы: рубашки с длинными рукавами и панталоны до щиколоток. Наши женщины почти все были очень толстые и бесформенные. Большие животы, обвислые груди, необъятные зады - все это признаки, вероятнее всего, их малоподвижного образа жизни. Многие из женщин были очень волосатыми, с короткими шеями и безобразно расползшимися талиями. Правда, некоторые были весьма миловидны на лицо. Но фигура -просто омерзительная! Да простит мне Аллах такие слова!

И лишь одна фрейлейн Анна с ее гладкой и белой кожей вызывала у меня чувство восхищения.

Не желая участвовать в морских приключениях двоюродных братьев, я наслаждалась лежа на мелководье. Небольшие волны то и дело накрывали меня. Они заботливо охлаждали тело, перегретое на солнце.

Я готова была лежать так часами, но у фрейлейн Анны были свои порядки и строгий контроль. Она считала, что соленая каспийская вода может причинить мне вред. Поэтому каждые двадцать минут я слышала тревожный оклик своей няни. Меня это очень огорчало. Ну почему так необходимо выполнять все указания? Неужели так будет всегда? Мне было тревожно за будущее. И чем больше я думала о контроле и запретах, тем больше огорчалась. Выходит, всю свою жизнь придется выполнять чьи-то указы, чужую волю, и решение. А поступать по-своему почти не придется?.. Я тяжко вздыхала о своей доле и, чтоб развеять грустные мысли, начинала поглощать сочный виноград...

Моя бабушка была странной женщиной. Она командовала всеми, кто окружал ее каждое лето в деревенском доме. Да и ее необъятные формы располагали к повелительству. Я уже говорила, что она была своенравной и властной женщиной. Когда она вставала со своего топчана, казалось, что перед тобой возникает сказочное чудище. Обладательница такой внешности не могла быть кротким человеком. Дни напролет она то и дело отдавала приказания, что-то требовала, бранилась, сотрясая стены дома. Полнота не позволяла ей много передвигаться. Бабушка чаще сидела в своем кресле, напоминающем трон Луи XIV. Она восседала, как императрица, в этом кресле и так принимала своих посетителей. Ее гигиенический сосуд-афтафа неизменно стоял рядом. С мужчинами она говорила со свойственной мусульманской женщине почтительностью и скромностью, покрывая лицо покрывалом. Надо сказать, несмотря на сварливый характер, своим видом она вызывала уважение. В отличие от мужчин своего сословия, другим от нее частенько доставалось. Не раз она, например, задавала трепку трясущемуся от страха какому-нибудь садовнику. Бедняга трусливо дрожал от одного ее вида! Точно так же бранила она своих дочерей, сыновей, зятьев. Даже отец, ставший после смерти деда во главе семьи, в ее присутствии не чувствовал себя абсолютно свободным и независимым человеком. Правда, отец всегда поступал по-своему, но старался не обидеть мать. Только нас, детей, не касался ее гнев. Нас она жалела и, как могла, нежила. Мы часто этим злоупотребляли, добиваясь своих целей. Бабушка часто угощала нас пахлавой - самым вкусным в мире лакомством. Когда фрейлейн Анна искала нас, мы прятались под подолом ее огромных складчатых юбок. Бабушка дарила нам цветные лоскутки на платья нашим куклам. Самым же высоким проявлением любви к внукам было одаривание деньгами. Для меня же ценнейшей и желанной наградой были посещения бани, куда бабушка брала меня с собой. Посещение бани с бабушкой - особенный ритуал, и он доставлял мне неописуемую радость.

В банные дни в нашем доме собирались бабушкины бедные родственницы со своими ребятишками и узелками с чистым бельем и банными принадлежностями. Садовники с раннего утра принимались за растопку бани. Она состояла из предбанника, раздевалки и просторного помещения для купания. По краю, у стен, были каменные бассейны - один с холодной водой, а другой - с горячей. Воду набирали из кранов, расположенных вдоль стен. В бане было весело. Женщины мыли головы специальной пенящейся белой глиной-гюлаб. Терли друг друга мочалками, удаляли с тела волосяной покров с помощью натурального средства, не очень приятно пахнущего. Они чистили лица специальной ниткой, такой экзотический способ не знаком европейцам. После начинался ритуал окраски хной, которую клали не только на волосы, но и на отдельные части тела. Было порой и такое неприятное зрелище: приходилось видеть, как кое-кто выводит вшей. Не совсем понятно, как ими успевали обзаводиться, еженедельно основательно купаясь. В бане женщины не только мылись. Это была огромная говорильня. Женщины беседовали, обменивались шутками, рассказывали сказки и разные истории. Иногда, здесь же, в бане, женщины решали и брачные вопросы. Такие разговоры делали банную процедуру еще интереснее и насыщеннее. Надо было видеть, как распаренные толстозадые тетки в паузах между намыливанием и обливанием решают судьбу своих холостяков и девушек!

За участие в «банном празднике» я была готова на все. Случилось как-то, что бабушка в наказание за не очень существенную провинность решила не брать меня в баню. Я очень рассердилась и решила отомстить. Как только все женщины собрались в бане, я закрыла снаружи дверь и спрятала ключ. Затем я отправилась играть с ребятами и совсем забыла о своей проказе. Когда женщины, накупавшись и завершив «банное торжество» собрались выходить, дверь оказалась запертой. В панике они начали кричать и причитать, но никого поблизости не было, никто их не услышал. Женщины были страшно напуганы, они не могли даже дотянуться до слишком высоко расположенных окошек. Больше часа, крича и вопя, перепуганные, злые и голодные, были они пленницами в жарко натопленной бане. Наконец, их голоса услышал случайно проходивший мимо садовник и, приблизившись к двери, обнаружил, что она заперта на ключ. Он побежал в дом и рассказал о случившимся. Дверь бани открыли другим ключом, и бедные женщины, измученные жарой, обрели свободу.

Когда я узнала о происшедшем по моей вине, из-за моей шалости, то чуть не умерла от страха. Я была очень перепугана и не призналась, а все подумали, что это проделка Асада и Али. Как они не клялись, никто им не поверил, и мальчики были наказаны. Правда, не очень строго, ведь вину их доказать не смогли.

Но, хотя и не сурово, но все же наказанные, они не хотели мириться с наказанием - это несправедливо! Когда прошел страх, все стало казаться мне смешным и забавным: вечные лгунишки, Асад и Али, впервые говорили правду, а им никто не поверил! Как в сказке про пастушка-обманщика: у лгуна сгорел дом, но никто ему не поверил.

Наши бедные родственники иногда с разрешения бабушки стирали свое белье в бассейне, полном лягушек. Из-за квакушек бассейн называли «лягушачьим озером». В вечерние часы из него доносилось невообразимое тысячеголосое кваканье, от которого закладывало уши.

- Ох, уж эти лягушки! - качали головами родичи.

Этот бассейн был невысоким, но широким, поэтому очень удобен для стирки. Женщин, стиравших в нем белье, совсем не смущала мутная и грязная вода. Здесь же иногда мыли бабушкину посуду, купали детей. Иногда даже обмывали ноги.

Однажды Асад и Али принесли мне радостное известие: есть возможность подшутить над нашей дальней родственницей, которую называли «Ами досту». Мы и сами не понимали, за что не любили эту несчастную женщину - она ведь не сделала нам ничего плохого.

Вот и отправилась я вместе со своими братьями-задирами к «Лягушачьему озеру». Вокруг него стояло с десяток женщин-прачек, усердно теребя, полоща и выкручивая белье. Они развесили рядом свои чаршабы, которые развевались, как огромные черные флаги. Все знали, что во время стирки никто из мужчин не ходит в сторону этого бассейна. Женщины ловко расправлялись с бельем, полагая, что в такой воде оно станет чище (?). Крупные хлопья грязной пены стекали то в один, то в другой угол бассейна, скапливаясь на поверхности воды. Языки женщин работали так же бойко, как и руки. И одно не мешало другому. Наоборот, чем больше уставали руки, тем шибче работали языки, облегчая накопленное на душе. И бабушка присутствовала тут. Правда, она не стирала белье, но внимательно слушала разговоры прачек, наблюдая за их работой. Когда начинала говорить бабушка, все почтительно умолкали. А она говорила, не обращаясь ни к кому, как будто говорила и с водой, и с женщинами, и с окружающими деревьями, и с птицами. Вот и на этот раз, когда мы подошли поближе, бабушка «вела» беседу. Увидя нас, она на мгновение замолкла и посмотрела на нас с подозрением:

- Ну, что вам здесь нужно, дьяволята?

- Ничего, бабушка. Просто пришли, посидеть возле тебя, - вкрадчиво ответили мы, изображая саму невинность. Мы по очереди подошли и поцеловали ее потное лицо (было очень жарко!). Но похоже, она не больно нам поверила: опыт подсказывал ей, что принявшие учтивый и застенчивый вид близнецы что-то затевают, какую-то очередную пакость. Мы тихонечко присели возле бабушки, а она, глубоко вздохнув, продолжила разговор.

Асаду и Али еще не исполнилось тринадцати лет. Поэтому им разрешалось присутствовать на женских собирушках. А женщины не прятали от них своих потных лиц, их чаршабы по-прежнему развевались неподалеку. Женщины продолжали увлеченно отжимать и выкручивать свое белье. Даже знойное солнце не могло заставить их прекратить работу.

- Да, - продолжала бабушка, - значит, Фарида ответила, что не хочет идти замуж за Акпера. Ему, мол, 60 лет. Вот оно, влияние неверных! Боже, что же с нами будет? К чему мы идем?

- Боже! - хором подхватили женщины.

- К чему мы идем? - взволнованно повторила бабушкин вопрос Амидосту, из-за которой, собственно, мы сюда и пришли.

Она посмотрела маленькими глазенками на бабушку и с беспомощным выражением лица еще раз повторила:

- К чему мы идем?

Бабушка сделала неопределенный жест, взмахнув ладонью над головой. Перстни на ее пухлых пальцах сверкнули в лучах солнца. Потом она опустила руку на согнутое колено и произнесла:

- Все во власти Аллаха!

Десятиголосный хор женщин разом подхватил:

- Все во власти Аллаха!

На небе не было ни облачка. Солнце нещадно палило, раскаляя воздух вокруг. Пот стекал со смуглых женских лиц прямо в воду, капая на отжимаемое в ловких руках белье. Никто и не пытался вытирать пот. А что пользы? Зряшное дело - сразу же снова вспотеют! И не стоит понапрасну тратить на это силы. Женщины продолжали работу и беседу. Каждая считала, что ее слова достойны большего внимания, старалась говорить громче всех. Поэтому шум стоял такой, что хоровое пение квакушек казалось чуть ли не шепотом. В жаркие часы послеполуденного отдыха женские голоса разносились в отдаленные концы большого сада. Садовники, усмехаясь, качали головами: «Лягушачье озеро» вполне оправдывает свое название.

- Вы слышали, - начала новый разговор бабушка, и все тотчас затихли, - дядя свояченицы моей племянницы Сары, Ахмед, занедужил сердечной болезнью? Наверное, помрет. Все мы смертны. Все - гости в этом мире. лишь Бог вечен!

- Лишь Бог вечен! Все мы смертны,.. - вторили ей женщины.

Глубокие вздохи слились со шлепками вытряхиваемого белья. Амидосту вздыхала глубже всех, у нее даже слезы навернулись на глаза. Бабушка продолжила незаконченный разговор.

- Так вот, представьте себе, что эта девчонка, Фарида, отказывается идти замуж за дядю своей тети. Ему, говорит, уже 60 лет! Самой-то Фариде шестнадцать. Она ведь родилась в год большого Сураханского пожара, не так ли? Девчонка - а перечит! Все от русского влияния! Мои дети тоже умом тронулись, чада свои как иноверцы воспитывают. Сами на себя беду кликают. Поймут, да поздно будет! Но, что поделаешь? На все воля Аллаха!

- На все воля Аллаха! - хором подтвердили женщины.

- Вот это верно! - вдруг серьезным тоном произнес Асад. Он поднялся с места и подошел к Амидосту, вытащил из кармана небольшую склянку и стал выплескивать содержимое на одежду женщины. В это время Али достал коробок спичек, приготовившись запалить.

- Что вы делаете, собачьи дети? - встрепенулась бабушка, почуяв неладное.

Асад спокойно ответил.

- Бабушка, сотни раз я тебе говорил: ругая нас, ты ругаешь себя! Если мы собачьи дети, то кто же их родители? А эта Амидосту нам так осточертела! Сейчас мы ее подпалим.

Амидосту завопила, молнией вскочила с места, сбросила забрызганный соляркой чаршаб. Стала развязывать пояс, чтобы снять замаранную горючим юбку. Она пыталась раздеться, ведь ее платье было забрызгано горючим, а Али уже приближался к ней с зажженной спичкой в руках. Пожилая женщина бросилась бежать по широкой аллее сада, дико крича и зовя на помощь. Бабушка тоже кричала и ругала детей. Остальные женщины поддержали ее дружным хором. Меня же трясло от смеха, я едва держалась на ногах.

Наконец, не устояла и упала, покатываясь со смеха. Ами-досту с открытым лицом и в исподней юбке бежала впереди братьев-близнецов, грозивших поджечь ее одежду. Обезумев от страха, она неслась в таком виде мимо садовников и других мужчин. Интересно, почему ей не пришло в голову спрыгнуть в бассейн?..

Все остальное время, помимо ежедневного пятикратного намаза и приема гостей, бабушка проводила в кухне. Вот это был и вправду ее салон! Вокруг нее без конца вилась бедная родня. Но в кухне собирались и родственники побогаче, и бедняки, которые родственниками не приходились. Среди них особенно выделялась одна, по имени Фатма. Поговаривали, что она двуполая (гермафродит). А еще говорили, что Фатма принадлежит к роду потомков Пророка. Но это родство не дало ей ничего, кроме гордости. Она и замужем никогда не была - единственная мусульманка, засидевшаяся в старых девах, которую я знала. Может быть, слухи о ее двуполости были небезосновательны. А может быть, причиной тому оказалась ее внешняя непривлекательность? Непривлекательность - это мягко сказано. Даже не боявшиеся никого Асад и Али, при виде Фатмы поеживались. Ее морщинистое, волосатое, очень крупное и грубое лицо напоминало морду пса. Не будь у нее таких громадных титек, которые шли волнами, когда она ходила, все принимали бы ее за мужчину. Еще Фатма отличалась чрезвычайной прожорливостью. С каким удовольствием она поглощала фрукты, которыми угощала ее из вежливости бабушка! Хотя Фатма была и уродлива, она нравилась мне больше других, потому что не лезла, как другие женщины, целоваться, прижимаясь ко мне своим потным лицом и влажными губами. Эти омерзительные целования вызывали у меня чувство брезгливости и выводили из себя. Наши родственницы - беднячки - каждый раз с таким необъяснимым рвением лезли целоваться. С такой жадностью зацеловывали, слюнявили и вымазывали своим потом мое лицо! Мне приходилось терпеть, закусив губу, эти приступы нежности. Я начинала ненавидеть этих теток! Как только процедура лобзания заканчивалась, я начинала тщательно вытирать лицо платком или подолом платья. Женщины видели это, но не переставали досаждать своими поцелуями. Как будто у них вовсе не было самолюбия!

Но вернемся к бабушкиной кухне. Это очень просторное помещение всегда было полно женщин и детей разного возраста. Здесь всегда можно было увидеть женщину, кормящую грудью младенца. И даже ребенка постарше - пока прибывало молоко, детей от грудного кормления не отлучали. Я не скрывала своей неприязни к их грязным и крикливым детям. Некоторых женщин это обижало, и они называли меня бесенком. Чтобы оправдать такое прозвище, я вела себя еще хуже. Дразнила детей, высовывая язык и гримасничая, дергала детей за волосы, больно щипала их.

В кухне с семи утра и до девяти вечера готовилась всевозможная пища. Мы с Асадом, Али и Гюльнар часто бывали здесь. Не потому, что были голодны. Просто хотели показать другим детям разницу между нами и ими. С этой целью мы демонстративно макали пальцы в тазы со свежесварен-ным вареньем, пробуя его. Или, выхватывая из кипящих чугунков полусырое мясо, жевали его, обжигаясь и давясь. Хозяйским детям все дозволено! Бабушка в таких случаях грозила нам скалкой или ухватом. Но мы знали, что угрозы символичны, потому как подняться на ноги бабушка все равно не сможет. Вот и озорничали, лазая в кастрюли и тазы руками, мешая готовить еду. Когда терпение бабушки иссякало, она просила кого-нибудь из женщин - гостей выставить нас из кухни. С какой готовностью и удовольствием исполнялся бабушкин указ!

Но, бывало, мы приходили в кухню и с другой целью -послушать сказки. В кухне не было специального стола, и мы, усевшись на камышовой подстилке, молча слушали.

Гундосая сказительница завораживала нас сказочными небылицами. Странно, почему все сказительницы говорят в нос?.. Младенцы сопели на груди своих мамаш, женщины обмахивались соломенными веерами, некоторые перебирали четки. Но все очень внимательно слушали. А сказительница с упоением, в который раз, рассказывала сказочные любовные истории Ахмеда и Сурайи или Мохаммеда и Лейлы. Наши женщины, лишенные понимания любви по жизни, просто обожали слушать красивые легенды о любви. Сказки всегда начинались словами: «Когда еще не было никого, кроме Бога, жили-были...». Сказки текли, лаская наши души, волнуя и радуя. А за это время «поспевал» катык из кислого молока, залитого в большие глиняные горшки, поджаривалась жирная баранина, в медных сковородках готовилась халва.

Родственниц-беднячек я не любила не только за их назойливые лобзания. Некоторые из них были весьма бесцеремонны: они заходили в наши спальни. Открывали шкафы и ящики, разглядывая вещи, вертели в руках платья, интересуясь их ценой, самые нахальные щупали нам грудь: поспевают ли девочки? Им очень хочется все знать о своих богатых родственницах, поэтому задаются самые невероятные вопросы: стали ли мы девушками? С каких пор? Которую из нас отец любит больше всех? Сколько у нас платьев? Сколько мы платим своей гувернантке-немке? А сколько платят другим нянькам-христианкам? Эти женщины притрагивались и изучали все предметы, которые были им в диковинку: пианино, механические игрушки, ракетки для тенниса - все трогали, все щупали. Но несмотря на восхищение, они не завидовали нам. Эти женщины считали изобилие чуждого опасным: в будущем могут быть сложности и неприятности. Свое житье-бытье казалось им более спокойным и надежным. Когда наши незваные посетительницы становились чересчур надоедливыми, мы прогоняли их из комнаты и захлопывали двери. Но они не обижались, и через некоторое время снова досаждали нам своим присутствием и бесконечными вопросами.

Бабушка своих гостей защищала и в обиду не давала. Ведь все эти беднячки и простолюдинки были послушны ей, охотно выполняли любое ее поручение. Это были как бы ее подданные, верные, льстивые, исполнительные. Кроме того, они сообщали бабушке все городские новости, а для пущей убедительности, дополняли и приукрашивали их на свой лад. Бабушка была довольна! Взамен услужливые тетеньки вознаграждались: бабушка одаривала их кусками ситца, непригодного самой, отдавала им баранью требуху, водила с собой в баню. Если бабушка, бранила своих «придворных дам» (бывало и такое), они молча сносили обиду - такова участь всех слуг.

* * *

Очень важное место в наших семейных отношениях занимали ссоры и дрязги. Было тому две основные причины: первая - это прирожденная язвительная суть и вредность некоторых членов семьи, и вторая, самая важная, - это НАСЛЕДСТВО. Вторая причина возникла после смерти деда. Ссоры по вопросу раздела наследства стали самой большой проблемой. После слова «НАСЛЕДНИК» надо бы поставить несколько восклицательных знаков. Причиной скольких скандалов, ненависти, проклятий оно стало! Братья, сестры, зятья, жены деда - все грызлись между собой за право наследства. Отношения взрослых сказывались и на отношениях детей. Детям враждебно настроенных родственников запрещалось играть друг с другом. В эту «войну» были втянуты все члены семьи. И продолжалась она до 1917 года. Тут уж нет необходимости рассказывать об исходе «войны» -комментарии излишни.

Но дети, обреченные на отчужденность из-за капризов взрослых, скучали друг без друга. Мы продолжали поддерживать отношения втайне от взрослых. Нам это даже нравилось - своего рода приключение. Ведь запрет только усиливает желание. Подстрекаемые враждебно настроенными родителями, Асад и Али стали позволять себе грубость по отношению ко мне, обзывали меня и обижали. Это больно ранило мою детскую душу.

Как я уже говорила, отец Асада и Али, Сулейман, был в ссоре с моим отцом. Поэтому не приезжал летом на дачу, но жену и детей своих присылал. Да еще поручал ей до возвращения решить с братом вопрос о разделе наследства. Именно после таких разговоров братья-близнецы становились недружелюбны ко мне. А ведь я их так любила! Но они, видно, больше любили своего отца и подчинялись его указаниям. Он нарек моего отца «вором» и запретил сыновьям играть с «дочерью вора». Сыновья повиновались почти всегда. Но если между нашими родителями заключалось перемирие, братья-близнецы снова начинали со мной дружить. Я понимала, за что Асад и Али любят и уважают своего отца. Злые языки распространяли сплетни, будто он болел сифилисом. А сам, мол, вор и преступник. Если прислушиваться к недоброжелателям, то скоро, кроме себя, перестанешь верить всем. Отец близнецов был очень красивый мужчина, несколько своенравный, но трудолюбивый. Не знаю, какими путями, но он сумел сколотить себе капитал, женился на дочери миллионера и отстроил в городе такой великолепный дом, что все приходили в восторг. Во дворе дома имелось даже стойло для слонов (оно так и оставалось без них) и огромная оранжерея для сирени (где она так и не произросла). Некоторые постройки еще не были завершены. Но я глядела с разинутым ртом на фонтаны посреди огромной комнаты для приемов, исполненной в восточном стиле. На украшенный в стиле Ренессанс зал, на зеркальные стены спальни, где стояла двуспальная кровать, скрытая за узорчатыми занавесками.

Однако, несмотря на всю эту красоту и роскошь, в доме всегда был какой-то беспорядок. Безусловно, вина в том лежала на домочадцах. Я уверена, что Асад и Али и в Елисейском дворце умудрились бы создать беспорядок. Человек везде покажет, на что способен.

...Но вернемся к семейным склокам. С сестрой и зятем, что жили на даче по соседству, вопрос решался скоро: дверь во внутреннем заборе запиралась, отношения прерывались. Когда обстановка особенно накалялась с высоты двухметрового забора доносились оскорбления и ругань. Но однажды случилось нечто, что заставило соперников обернуться против общего противника: на дачу приехала русская жена деда! Нас, детей, тотчас заперли в одной из дальних комнат. Однако даже сюда доносились дикие вопли, крики и истерические визги выясняющих отношения сторон. Все взрослые члены семьи были на веранде. Еще утром непримиримые враги, они сплотились перед общей опасностью и общим врагом. Позже я узнала, что и русская жена деда была не робкого десятка. Не боялась ни бога, ни черта. Она не только достойно оборонялась, но и сама переходила в наступление. Не знаю точно, что происходило на той исторической встрече, но наша неродная бабка вскоре уехала в город. Когда нас выпустили наконец, нашим взорам предстала волнующая кровь картина: лица женщин были перекошены злобой и гневом, глаза их воинственно сверкали, волосы были растрепаны. Во время обеда все говорили по-азербайджански: родной язык почему-то вспоминался в состоянии гнева. Но как только общий враг покинул «поле боя», родственники вновь разделились на лагеря и продолжили свою междоусобицу. Собравшись после обеда на террасе, они вновь и вновь повторяли одни и те же слова, бранились и спорили. Все завершилось крупным скандалом. В тот вечер все были очень рассержены и злы друг на друга. Настолько сильно, что целую неделю враждующие стороны не разговаривали. Это были тяжелые дни. Нужно было отворачиваться при встрече с «неприятелем», прикидываться слепым, глухим и немым, не видеть «врага» в упор, изображать презрение, словом, придерживаться всех правил серьезной ссоры.

Но не только дети скучали во время ссор друг без друга. Три мои тетки, родные сестры, привыкшие к своему обязательному покеру, тосковали. Они так любили покер, что вкладывали в эту игру всю свою невостребованную страсть, целиком уходя в игру. Иногда, начав игру сразу после полудня, прерывали ее лишь на короткое время обеда. А затем продолжали до вечера. Потом играли ночью. и так до рассвета. Выходит, что во время семейных ссор сестры были в убытке и становились пострадавшей стороной! Надо было видеть, как поспешно они усаживались вокруг стола под зеленой скатертью, когда, наконец, наступало перемирие! И мы становились веселее, наблюдали за играющими, болели (необыкновенное чувство!), сопереживали. Поддерживали «везунчика», который совал рублик в карман тихо сидевшему рядом племяннику или племяннице. Если выигрыш был солидным, то нам перепадал не один рублик. Фрейлейн Анна не одобряла это, но кто с ней станет считаться! Дающие не обращали на нее никакого внимания, а берущие вряд ли отказались бы от денежек. Так мы обогащались, чтоб потом самим проиграть эти рублики в карты. В результате все деньги доставались братьям-близнецам. До сих пор сомневаюсь: жульничали они или просто играли лучше нас. В любом случае они были не без способностей. Замечательные ребята!

Помните, я рассказывала о некой девушке, Фариде? О ней вела разговор бабушка у «Лягушечьего озера», где женщины стирали белье. Хотя ей было 16 лет, она, умница, не хотела идти замуж за шестидесятилетнего мужчину. Через некоторое время после того разговора, она, по настоянию своего отца, все же сдалась и дала согласие на брак. Того и следовало ожидать!.. У этой милой девушки, скрывающей свое лицо от парней, не было возможности самой найти себе избранника. Позже, когда грянула Кавказская революция, та девушка бросила обоих - и чадру, и своего пожилого мужа. Вскоре после этого она вышла замуж за своего сверстника.

Не знаю, правда, с которым из мужей она была более счастлива, с первым или со вторым?

Свадьба Фариды была назначена на середину июня. Мы, ребятишки, не вникали в отрицательные стороны этой свадьбы. Нас интересовало само торжество, веселье и развлечения. Мы здорово повеселились на этой свадьбе! Детям нашего возраста разрешалось присутствовать как в мужской, так и в женской половине помещения, где проходило торжество. Все женщины, родственники жениха и невесты (в том числе и сама невеста), расположились в одной части дома, а жених с гостями-мужчинами - в другой. В обеих половинах люди ели, пели, плясали, пили сладкий цветочный шербет. Казалось бы, что зазорного, если бы все праздновали событие вместе? Но нет! Господа мужчины так не считали. А у женщин никто и не спрашивал.

Красавица Фарида сидела на стуле посреди комнаты, выделенной для женщин. Лицо ее было скрыто под красным покрывалом. Поэтому красота невесты оставалась недоступной посторонним взглядам. Согласно обычаям, невеста должна была сидеть вот так, неподвижно, и молчать. Бедняжка не могла веселиться вместе со всеми. Наверное, ей было очень скучно. На нее и внимания-то уже не обращали! Словом, всем было весело... кроме невесты.

Уж мы с братьями повеселились на свадьбе! Гюльнар и я, как всегда, следовали всюду за братьями-близнецами. Они ходили из комнаты в комнату, угощаясь в каждой, успевая то там, то тут отведать чего-нибудь. Пошалить тоже успевали: кого-то дразнили, кого-то сердили. Эти мальчишки умели из любой обстановки извлечь для себя выгоду. Они никогда не шли по течению. Все свои действия планировали загодя. Братья-близнецы шныряли повсюду, отдавали какие-то указания прислуге, сами никого не слушались, даже свою мать.

И мы с Гюльнар следовали примеру Асада и Али, баловались, проказничали, пили шербет и айран, уплетали сладости. Фрейлейн Анна не была приглашена на мусульманскую свадьбу, и мы наслаждались свободой. Но зато бабушка была рядом. Она не хотела нас бранить и портить праздник, но время от времени одергивала, незлобливо и мягко окликая проказников: «Ах, собачьи дети!». Так бабушка пыталась призвать нас к порядку. Но стоило нам чмокнуть ее в потную щеку, как все грехи нам тотчас прощались. Любой проступок наказывался чисто символическим шлепком. Укоризненным взглядом или легким поругиванием.

На свадьбах очень много плясали. Не танцевали только очень старые или больные. Но и они дружно прихлопывали в такт музыке, исполняемой на своеобразных восточных инструментах.

Мужское общество веселилось еще более оживленно. На их половине присутствовали специально приглашенные певцы и танцовщицы. Мугамы (протяжные народные песни) мне не нравились. Когда певец принимал соответствующую позу, предваряя исполнение мугама, я уходила. Меня обучали музыке Моцарта и Баха, и эти странные песни были непривычны моему слуху. Ритм их был несложен, слова мне непонятны. Но окружающие слушали с таким упоением, с таким восторгом!

Отец уехал в Москву. Его брат, Ибрагим, тоже отправился вслед за ним. Когда через 10 дней дядя вернулся, он привез нам неожиданное известие. За ужином семья собралась за столом. Подали баранину. И тут дядя Ибрагим заявляет:

- Ваш отец женится. Он хочет, чтоб Лейла поехала со мной в Москву на его свадьбу.

Сначала стало очень тихо. Но потом поднялся такой гвалт! Перебивая друг друга, родственники задавали вопросы:

- Кто родители девушки? - интересовалась сестра отца.

- Богаты ли они? - спрашивала другая.

- Чем торгует ее отец? - перебивала, чуть ли не крича, третья сестра. Бабушка была мрачна. Она хмурилась и молчала. Похоже, она кое-что знала.

- Девушка из бедной семьи, - ответил дядя Ибрагим.

- Что?! - возмутились мои тетки, ошеломленные ответом.

Но ответы на последующие их вопросы были еще более удручающими. Слава Богу, что девушка хотя бы мусульманка! Правда, оказалось, осетинка.

Самым большим недостатком было то, что отец девушки ничем не торговал. Как же так? Мужчина обязательно должен быть купцом: хоть нефтью торговать, хоть арбузами. Но, как оказалось, отец избранницы моего отца был простым инженером, инспектором на железной дороге, обыкновенным служащим. Правда, он состоял на государственной службе, но профессия была не из доходных. Его первая жена, мать Амины (моей будущей мачехи), умерла. Сейчас он женат вторично, на еврейке.

Тут бабушка рассудительно произнесла:

- Ну, что ж, евреи - хороший народ, достойный. Во всяком случае, гораздо лучше «нечистых» христиан.

Мы с жадным вниманием прислушивались к словам дяди Ибрагима, впитывая их, как пустыня капли дождя. Так значит, эта необычная семья живет в Москве. Отец девушки (их две сестры) воспитывал их в европейском духе. Когда дядя произнес эти слова, он значительно обвел глазами окружающих. Дядя все время старался усилить впечатление от своих слов, удивить всех. Когда это ему удавалось, очень гордился собой. Но родня и без того была обескуражена, больше молчала и вздыхала. Известие о свадьбе отца больше огорчило теток. Они восприняли его как траур. Оказалось, что будущий тесть нашего отца не довольствовался московским образованием своих дочерей и отправил их на учебу в Париж. Они жили там одни - да-да, одни! Тут наступила гробовая тишина. Ужас обуял души теток. Дядя Ибрагим ничего не знал о парижской жизни избранницы отца. Но его отношение к этому очень четко передавалось мимикой, жестами и тоном. Например, он говорил, что девушки в Москве часто видятся с творческими людьми (тут слышались взволнованные ахи-охи), по вечерам прогуливаются с мужчинами. При этих словах бабушка вдруг громко застонала. Ей дружно вторили дочери:

- Боже! Боже! - стонала бабушка.

Еще выяснилось, что в двадцать лет Амина вышла замуж за какого-то волжского мусульманина (так ведь она и в девках засиделась!), но через шесть месяцев развелась и вернулась к своему папаше-инженеру и его жене-еврейке. Мой отец познакомился с Аминой на каком-то торжестве, вскоре безумно влюбился. Попал-таки в колдовские любовные сети! Амина долго колебалась, прежде чем ответить согласием на предложение отца. Тетки, услышав это, стали горько смеяться.

- Ну и ну! Простолюдинка, беднячка, бесприданница не хотела идти замуж за мужчину из самой богатой, известной и уважаемой бакинской семьи?! - удивлялись возмущенные тетки, утирая слезы горечи.

Жениться по любви на нищей девице! Никто не хотел в это верить. Поступок отца, преступившего мораль, обычаи и традиции, объясняли одной фразой: он потерял рассудок! Если мир бабушки и теток прежде сотрясался, то теперь он рушился. Они даже знали, кто в этом виноват - проклятые иноверцы.

Но мы, дети, были представителями нового поколения. Мы радовались происходящему. Так значит, наша мачеха будет молодой, культурной, белолицей женщиной! Дядя Ибрагим даже привез ее фотографию. Мы не могли ею налюбоваться: какая красавица! Но тут же начинали завидовать старшей сестренке Лейле. Она поедет в Москву!.. А может быть, даже в Париж. Ведь дядя Ибрагим говорил, что Амина изъявила желание съездить в Париж, прежде чем приедет в Баку. Но отец не мог оставить своих дел, поэтому поручил Ибрагиму сопровождать Амину в путешествии во Францию. Лейла же будет ей подружкой в пути. Таким образом, если говорить официальным языком, предполагалось свадебное путешествие. По некоторым обстоятельствам оно становилось и семейной прогулкой.

Вот и повидает подросшая Лейла Париж! Мало ей того, что вокруг уже женихи вьются! Разве не обидно станет другим сестрам, если столько внимания одной только из-за того, что ей уже 16 лет? И это причина для поездки в Европу?!

Судьба отвернулась от меня - думала я. Чувство несправедливости сжимало мне сердце. Я даже стала вспоминать свою несчастную любовь к русскому юноше. Кругом несправедливость! Спрятавшись под старым виноградным кустом, прижавшись к лозе, я подолгу обливалась слезами и горевала.

Следующие два месяца тянулись медленно. За эти месяцы мы получили множество писем и почтовых открыток из Варшавы, Берлина, Парижа. Письма представлялись мне прилетевшими издалека волшебными стрелами. И я пыталась раскрыть их таинственную силу и смысл, многократно перечитывала, представляла, как эти бумажные листки, минуя страны и города, добирались до нас. По ночам я не могла уснуть, подолгу думая, как было бы замечательно оказаться рядом с Аминой, проводить время в путешествиях и развлечениях.

Я мысленно сопровождала Амину в Париже, Ницце, Риме. Какое счастье! Новый сюжет для воображения так занял меня, что были позабыты даже братья, к которым я совсем недавно испытывала такие глубокие чувства. При встречах они уже не казались мне такими привлекательными. Их красота уже не завораживала меня.

Те летние месяцы я провела в незабываемом мире грез. Так не хотелось расставаться с этим чудным миром! Мне нравилось помечтать в одиночестве. Оставаться наедине со своими мечтами, сказочными грезами - какое это счастье! Но, чтоб прийти к нему, нужно было прибегнуть к массе уловок, ведь рядом всегда были сестры, тетки, прислуга и особенно хитроглазые Асад и Али. Скрывшись от глаз окружающих, я пряталась в винограднике, и растянувшись на ласковом теплом песочке, зажмурив глаза, удалялась в мир своих фантазий. Мысленно я была рядом с Аминой, заменив волоокую, грудастую, толстозадую Лейлу. Как я ненавидела свою сестру! И вот гуляем мы с Аминой по улицам Парижа, она покупает мне подарки. А я, забыв интриганство и пакостничество, которому обучилась у двоюродных братьев и сестер, люблю Амину всем сердцем и все крепче привязываюсь к ней.

И вот настал день встречи... Такой долгожданный и желанный. С самого утра мы украшали дом цветами. Повсюду стоял чудесный аромат. В пять часов все, кроме бабушки, вырядившись в самые красивые платья, стояли у ворот. Старшие на время прекратили свои ссоры. Я была так взволнованна, что в знойный летний день дрожала, будто от холода. С утра я даже не ела от волнения. Кроме воды, ничего не шло в горло. Сердце стучало, как молот. Сцену торжественной встречи и нежности я представляла себе так: сойдя с фаэтона, она увидит меня раньше всех остальных, подойдет, протянет ко мне руки и, со слезами на глазах, будет шептать мне на ушко ласковые слова - «мой любимый маленький ангелочек». Но настоящее счастье наступит позже, после долгожданной встречи. Оно произойдет не из слов, а из чувств.

Мы сидели на каменных лавках у ворот, устремив взгляды на дорогу. Пыль вдалеке у нас вызывала волнение, аж дух перехватывало. Ощущение счастья портили тетки. Они крикливо переговаривались, судачили, «мыли кости» женщине, которую даже не видели. Их сварливое брюзжание начиналось обычными фразами и перерастало в брань и хулу. Мои сестры и кузины со своими нянечками сидели одной группой, изображая «хороших девочек». В опрятные косички были вплетены зеленые ленты. Воротнички на модных блузах-матросках тоже были зеленые. Верхнюю губу сестричек украшал темный пушок. С трудом сдвинув кривые ножки, они сидели смирно, положив ладони на коленки, как будто собирались фотографироваться. А братья-близнецы были верны себе: они пинались, толкались, огрызались друг на друга, не обращая внимания на торжественность момента. Я впервые в жизни их ненавидела.

Наконец, вдали опять заклубилась пыль. Неужели -едут? Облако пыли, приближаясь, росло. Сомнений нет -они! Мы уже их видели и узнавали: вон отец, позади извозчика! И вот фаэтон приближается и останавливается у ворот. Сначала сошел на землю отец. Он был, как всегда, подтянут и уверен в себе. Но таким веселым я видела его впервые. Вслед за ним спрыгнула Лейла и (наконец-то!) - она. Сердце мое готово было выскочить из груди. Мне казалось, что их несколько, этих колотящихся сердец: одно в груди, другое в голове, третье в горле - да и повсюду. Все эти сердца стучали в унисон, и волнение мое было небезосновательным: Амина гораздо красивее, чем на фото! Она была просто лучезарна. Ее слегка вздернутый носик чуть не лишил меня сознания, губки ее, алые и пухлые, растянуты в улыбке. Каштановые волосы отливали золотом в лучах солнца. Она шла в нашу сторону, стройная, изящная, очаровательная.

Отец поочередно представил ей всех собравшихся. По моим замыслам Амина должна была узнать меня сама, выделив достойным образом среди всех этих болванов, почувствовать мою к ней настоящую любовь. Но она сперва расцеловалась с моими тетками, кузинами и даже с этими пройдохами близнецами. Я, забытая и необласканная, осталась за пределами ее внимания. Когда все двинулись по главной аллее в сторону дома, отец заметил меня, одиноко бредущую за тетками и, спохватившись, представил Амине: «А это самая младшая дочурка». Только после его слов она обернулась ко мне, поцеловала в лоб и провела рукой по моей щеке.

- Ах, чернушечка, - улыбнулась Амина и, взяв мужа под руку, снова повернулась ко мне спиной.

Я была обескуражена. Но дети умеют прощать. И я, спрятав глубоко свою печаль, стала жить в пропасти, разделяющей мечту и действительность, оправдывая поведение Амины и продолжая любить ее. Правда, с меньшей надеждой на взаимность. Амина была безразлична ко мне. Когда видела, была ласкова, когда не видела - забывала. У нее множество других забот, и недосуг заниматься влюбленной в тебя девчушкой, налаживать с ней какие-то исключительные отношения. А в семье возникли некоторые казусы. Амине, непривычной к запретам и ограничениям, было не по себе среди женщин, закутанных в чадру. Как будут уживаться столь разные люди? Какова ценность в такой обстановке знаменитой «нефти»? Есть ли от нее польза? Конечно, нефть может превращаться в ценные украшения, дорогие наряды, меха и прочие предметы роскоши. Но в таких условиях все они теряют смысл. Как появляться в присутствии усатых золовок в платье, сшитом по последней парижской моде? Как показываться перед консервативными братьями мужа в парижской косметике? В доме никогда не было посторонних мужчин. Исключение составляли несколько пожилых инженеров и служащих фирм, почтенных старцев, ну и конечно, мальчики, дети родственников. Приглашать в дом чужого мужчину считалось неприличным. Правда, мой отец не был человеком таких уж строгих правил и не возражал против присутствия гостей-мужчин. Но остальные члены семьи были в этом вопросе очень строги и контролировали «чистоту нравов».

Поначалу жизнь Амины в нашей семье была не очень радостной. Привыкшая к раскованности и обстановке европейского духа, Амина попала в окружение «темных» людей. Но ни я, ни мои сестры не понимали ее внутренних переживаний, радовались ее присутствию и гордились ею. Она многому нас научила. Амина привезла из последней поездки в Париж множество музыкальных записей.

Не понимая смысла слов, мы тем не менее с удовольствием распевали эти песни. Мелодии танго, «Танец апачи», песни Майола и модные в то время другие музыкальные произведения оставляли в тени наши конкретные номера. Кроме того, скоро я познакомилась и с такими композиторами, как Равель и Дебюсси. А прочтя «Парижскую жизнь», познакомилась и с духом французской литературы. В этой книге были замечательные иллюстрации. Они приводили меня в восторг. Мировоззрение наше расширялось, рос интерес к познанию окружающего мира. Иного мира.

Позже я серьезнее заинтересовалась культурой Франции. И в этом была большая заслуга Амины. Француженка Мари Сарман стала обучать нас французскому языку. По инициативе Амины, одновременно был приглашен преподаватель из Англии. Она должна была учить нас языку Шекспира, английскому этикету. Учительница с рвением приступила к нашему обучению. И в первую очередь стала знакомить с правилами поведения за столом. Это была такая тоска! Мы, привыкшие грызть кукурузные початки, ухватившись обеими руками, должны были отныне накалывать кукурузные зерна на вилку и постепенно подносить ее ко рту. Мисс Коллинз сама даже кукурузу ела при помощи ножа и вилки, по одному зернышку. Но мы, с интересом наблюдая за действиями мисс Коллинз, все равно пытались есть кукурузу как прежде, грызя по-своему, по-кавказски.

Фрейлейн Анна несколько упала духом по приезду новых гувернанток. Безусловно, отношение к ней не изменилось, было уважительным, как и раньше - она ведь почти член семьи, но функции ее несколько ограничились. Теперь нашим кумиром была единственная женщина - очаровательная Амина-ханым. Она всесторонне влияла на нас. Мы восхищались ее прекрасным французским, роскошными нарядами, привезенными из Парижа, чудесными каштановыми волосами. Ее умом, обхождением, манерами. Притягательность Фрейлейн Анны несколько потускнела в моих глазах... Одним словом, я была влюблена в Амину! Даже наши прежние игры стали мне малоинтересны. Я все меньше играла в куклы. Наши обычные «дочки-матери» или «войнушки» стали для меня скучны. Я придумала новую игру под названием «Амина»: подражала жестам и движениям своей обожаемой мачехи, ее походке, голосу, манере носить дорогие платья (их мне заменял кусок ткани), даже ее французскому произношению. Когда мы играли дома, роль моего отца исполнял Асад. Надо сказать, он делал это мастерски. Али и Гюльнар изображали то прислугу, то докторов, то купцов или полицейских.

В моем представлении слово «Амина» было тождественно слову «Франция». Моя последующая любовь к Франции, ставшей мне новой Родиной, произросла именно из любви к Амине. Я хотела, чтоб вокруг все говорили по-французски, даже бабушка. Подойдя к ее «трону», обращалась к ней со словами: «Bonjour mapetite fille». Бабушка сначала беззлобно ругала меня, а потом с трудом, но ласково отвечала: «Бонжунтифи». Я уговаривала ее многократно повторить непривычные слова, обучала все новым и новым. Наконец, ей это надоедало, и она, легонько шлепнув меня и обругав непонятными словами, прогоняла. И тогда я, оставив в покое бабушку, пускалась на поиски более терпеливого ученика.

Появление Амины изменило и моральное, и материальное состояние в семье. Осенью мы собирались переехать в новый дом, мебель для которого была заказана в Москве. Скоро старый дом будет забыт, а вместе с ним уйдет из памяти и часть нашей прежней жизни. Прощай, наша привычная квартира! Прощайте, нарядные, забавные куклы! Заканчивалась пустившая чудные корни в азербайджанской земле эпоха немецкой сентиментальности. Начиналась новая -эпоха Амины.

Мне вновь придется вернуться назад, прошлое продолжает удивлять меня, воспитанную одновременно в восточных, немецких и русских традициях. Мечтательная, нелюдимая, с дурным характером - все это я. Порой воспоминания кажутся мне чужими. Как будто все происходило не со мной. Я захожу в собственную память, словно гость, а не хозяйка. Баку остался в ней далеким миражом, а моя семья кажется выдуманной. Возвращая свои мысли в воспоминания, я порой испытывала наслаждение, а порой - горечь и растерянность. Прежде я была счастлива. Но счастье иссякло, я стала замкнутой и нелюдимой, мне было одиноко рядом со старшими сестрами.

Все перемены наступили, когда отец женился во второй раз. Амине удалось оживить мои мечты и превратить воображаемое в действительность. Передо мной возникал новый мир. Я поняла, что кроме любимой фрейлейн Анны и нашего деревенского дома существуют и другие люди, другие места. Прежде я думала, что Баку - самый красивый город, а наша семья самая достойная и уважаемая. Но мои представления не сходились со взглядами Амины. Это меня огорчало. Амина не любила Баку, наша семья ей не нравилась, наш образ жизни вызывал у нее неприязнь. И я, поразмыслив, решила соглашаться с ее мнением, быть ее единомышленницей. Отныне Баку представлялся мне, хоть и богатым, но мерзким городом. Мои близкие - грубыми и неотесанными; образ жизни - невыносимым. С тех пор мои мечты стали казаться еще более невыполнимыми и безнадежными. Если бы в те времена кто-то сказал мне, что в будущем я стану совершенно независимой, буду жить за границей, не испытывать тех переживаний, которые угнетали Амину, буду наслаждаться созерцанием красот Парижа, ежедневно прогуливаться по площади Канкорд и посещать Лувр, - я бы очень удивилась и не поверила. Мне и на ум не приходило, что после изнурительной войны и революции осуществятся мои самые невообразимые фантазии. Да, я еще не знала своего будущего... ведь меня готовили к совсем иному: замужество с каким-нибудь бакинским нефтяным магнатом, несметные богатства, множество ювелирных украшений и куча детей. Самой большой моей мечтой было желание иметь красивого и любящего мужа. Оттого, что я рано стала думать о любви, очень хотелось побыстрее ее испытать.

От Баку, который был мне дорог в детстве, не осталось и следа. По отечеству тосковали лишь пожилые эмигранты, скитавшиеся по миру с ностальгическим грузом на сердце. Страдания презренных миллионеров никого не волновали -они терпели заслуженную кару. Ислам сошел со своего истинного пути, заплутал и потерял изначальный смысл. Вера, смешавшаяся с реалиями современного мира, не покоила сердца. Она стала помехой в сиюминутных интересах и была отброшена за ненадобностью. Разве Коран не запрещает азартные игры? Но весь Баку играл. Выигрывал и проигрывал деньги мешками. Пророк запретил употребление вина. Но все пили! Пили и водку, и коньяк, и прочие алкогольные напитки, лицемерно утверждая, что эти напитки - не вино. Изображение человека считается запретным в исламе. Но мусульмане толпами посещали фотоателье, чтоб затем украшать стены своих домов собственными изображениями.

Да, годы моего детства были удивительными! Каждому человеку детство представляется чем-то очень далеким. Но мое детство осталось далеко и по временным меркам, и по географическими, и уже ничто с ним не связывало: ни моя вера, ни потерянные миллионы, ни вещи, ни люди. Прошлое для меня - давно завершившаяся жизнь, полузабытый сон, услышанная где-то сказка.

...Едва мы перебрались из деревни в новый городской дом и начали обустраиваться, как из Москвы прибыла новая мебель. Когда я увидела ее, мое восхищение вкусом Амины выплеснулось за возможные границы. Эта мебель была не просто очень дорогим приобретением, признаком богатства и роскоши, но и настоящим произведением искусства. Она очаровывала своей оригинальностью. Исполнена в мавританском стиле, близком нашим восточным вкусам, украшенные изящным орнаментом, тонкой резьбой шкафы, софы, диваны потрясали красотой. Мы привыкли к широким и мягким диванам. Но эти, новомодные, были узкими и жесткими, и подолгу сидеть на них было неудобно. Зато красоты они неописуемой! Стены нового салона, выкрашенные в чудесные тона, напоминали посещение дворца Альгамбра.

Для двух других салонов мебель была выполнена в версальском стиле. Она была менее притязательной и роскошной, чем мебель «мавританского» салона. Но простота не делала ее менее красивой. Малый зал тоже украсила новая мебель. Здесь был и гардероб Амины. Ширмы и перегородки посреди комнаты удивляли теток и дядек своей непривычностью. По их мнению, диваны, кресла и хрустальные канделябры за этими ширмами - признак беспечности и баловства.

Но самой красивой была выполненная в готическом стиле столовая. Здесь стояли такие высокие шкафы, что их остроконечные, узорчатые верхушки доходили почти до потолка. Диваны были драпированы дорогой материей, вытканной золотом. Дубовые двери украшены медными узорами, вся обстановка напоминала восхитительный средневековый замок. Работа мастеров была выше всяких похвал.

Спальня Амины тоже была несколько упрошенной «алабамской» направленности. Здесь стояли отражающие тот стиль плоские кресла и округлые столы. Ах, какая у нас была чудесная квартира! Постепенно здесь менялось все. Прежде между прислугой не было определенного раздела труда. Каждый выполнял необходимую в данный момент любую работу. Теперь появился управляющий домашними делами, и каждый из прислуги, мужчины и женщины, выполняли только свою, персональную работу. По требованию Амины отец приобрел два автомобиля «Мерседес-бенц». Купить их оказалось не самым сложным. Гораздо труднее ими управлять. Баку был не так велик, а большому автомобилю просто негде было развернуться. Потому мало у кого возникало желание покупать эти дорогие и неоправдывающие себя в местных условиях «чудеса техники». Выезды за город были редки и малоинтересны. Мы ездили на нефтяные промыслы «Биби-Эйбат». Кругом пустынный берег, утыканный нефтяными вышками. Шум морских волн и ветра -такой пейзаж вызывал меланхолические настроения.

Я сидела, прижавшись к Амине, и разглядывала каменистый берег, на который море сердито обрушивало свои волны и остро чувствовала грусть этой картины. Осенние прогулки на автомобиле меня не радовали.

Весенние выезды были веселее. У семьи Нобель в Баку имелись сотни буровых, и мы ездили на их дачу, окруженную нефтяными вышками. Территория дачи простиралась на несколько гектаров. Здесь росли выносливые виды растений. Мы собирали здесь цветущие вишневые ветки и, привезя домой, украшали ими комнату Амины. Так в наш дом приходила весна! Перемены, пришедшие в наш дом после женитьбы отца, продолжались. Амина, борясь с суровыми обычаями, то терпя поражение, то победу, наконец-то добилась того, что двери дома открылись для гостей. К нам стали приходить не только родственники, толстые степенные старики, женатые мужчины, но и очень красивые «безродные» холостяки. Чтобы добиться этого, Амине пришлось очень часто напирать на слово «культура». И хотя это слово часто преследовало несколько иные цели, далекие от его содержания, нам такое положение дел нравилось. Оставшись несколько в стороне от строгих норм фрейлейн Анны, мы расширяли кругозор. Две новые гувернантки, помимо Амины, тоже внесли в это свою немалую лепту.

Мадемуазель Мари Сармен была умной, жизнерадостной учительницей. У нее был «бурбонский» профиль, густые волосы и большие груди. Телом она было несколько мелковата. Поэтому бюст казался еще больше. Она даже стеснялась этого. Я до сих пор помню наш первый с ней урок. Он был такой яркий и красочный! Весь урок мадемуазель Мари говорила о красках и цветах: красный, голубой, сиреневый... Она велела записывать названия цветов в тетрадки, по несколько раз повторяла их. Я с беспокойством думала: «Вот и англичанка заставит нас зубрить английские слова. Если так дальше пойдет, за десять лет придется изучить десять языков». Я представляла, как это будет трудно и очень огорчалась. А мадемуазель Мари, слегка потряхивая меня за плечо, отвлекала от грустных мыслей и, задрав свой бурбонский нос, торжественным тоном произносила фразу на французском: «Этот карандаш красный!» Поднося к моему лицу тот самый карандаш, она требовала повторить фразу. Мне казалось, что у мадмуазель Мари разорвется сердце, если я этого не сделаю, и из приличия подтверждала усталым голосом: «Этот карандаш красный».

Целый час цветные карандаши мелькали перед моими глазами, и я пыталась называть их цвета на французский манер, с необходимым произношением. И тогда мадмуазель Мари, поцеловав меня в обе щеки, говорила по-русски, очень нежно, что я чудесный ребенок. Скоро у меня не осталось в этом никаких сомнений, а мадмуазель Мари стала моей любимицей.

У меня были и другие причины любить мадмуазель Мари. Однажды, внимательно изучая меня взглядом, она сказала: «Ты будешь знаменитой!» Мне это очень понравилось. С тех пор стремилась поскорее вырасти, чтоб приблизить желанное время и очень переживала оттого, что так долго остаюсь маленьким, никчемным человечком. Ах, милая мадмуазель Мари! Вы были замечательной учительницей и чудным человеком! И хотя те слова так и не претворились в жизнь (тому много причин), я все равно вам благодарна. Слышать добрые слова от человека, которому ты веришь, вселяет надежду и дает силы.

Через несколько дней, сидя перед мисс Коллинз, я тоскливо повторяла по-английски названия цветных карандашей: «Красный, синий, белый.» Я озабоченно думала, что не будь этих занятий, осталась бы необразованной, неряшливой девчонкой. А дальние страны так и оставались бы неосуществимой мечтой для этой маленькой замарашки, не знающей иностранных языков и лишь по два часа в день бренчащей на пианино. Мисс Коллинз не была такой обаятельной, как мадемуазель Мари. Поэтому изучение английского языка делало меня счастливее, чем я себя ощущала прежде, будучи маленькой замарашкой.

Мисс Коллинз была несколько чопорна и осторожна. Это отталкивало. А в том, что английские слова напоминают несколько измененные немецкие и французские, я мысленно обвиняла именно ее. Мне не нравилось, переставляя буквы, коверкать слова. Эти хмурые англичане, заимствовав слова из других языков и немного изменив их, придумали себе новый язык, да еще с гордостью учат ему других! Я не понимала их гордости. Говорили бы себе на немецком или французском, без всякого лукавства! Тогда ни мне, ни четверти мира не пришлось бы изучать этот переделанный язык. Поэтому, испытывая неприязнь к англичанам и считая их двуличными и неискренними, ставила в один ряд с нелюбимыми народами - греками и армянами.

Еще одним преимуществом нового дома было то, что тетя Рена жила здесь же, на верхнем этаже, и мы стали соседями. Такое соседство, выгодное мне, очень меня устраивало. Во-первых, тетя Рена часто пекла восхитительные торты и приглашала нас в гости. Во-вторых, в ее квартире часто собирались на покер другие тети и дяди, и тогда нам перепадали денежки. Но, самое главное, тетя Рена часто «одалживала» меня у фрейлейн Анны, чтоб не оставаться одной, если ее муж был в отъезде. Фрейлейн Анна соглашалась нехотя. Но что поделать - приходилось уступать. Тетя Рена была трусишкой и боялась спать одна. Фрейлейн Анна советовала ей устроить одну из служанок в соседней комнате. Но тетя Рена и в постели боялась оставаться в одиночестве и всегда выбирала меня. Так что мне иногда приходилось ночевать у своей тетушки. Часто такие перемещения длились одну-две недели и доставляли мне огромное удовольствие: тетя Рена без конца играла в карты со своими сестрами, а я, оставшись одна в большой квартире, могла, пользоваться случаем, читать любую книгу. Рядом со спальней была небольшая комната, а в ней шкаф, набитый книгами, в большинстве своем переводами с французского - Мопассан, Флобер, Золя и еще множество других. Я читала эти книги по ночам, оставаясь одна. Некоторые из них даже перечитывала по нескольку раз. В девять часов, отправляясь спать, я брала какую-нибудь книгу. Тетя Рена возвращалась почти на рассвете, увлекшись карточной игрой. До ее возвращения я читала и осмысливала содержание книги. Но после трех часов ночи приходилось быть настороже. Заслышав звуки подъехавшего экипажа, шаги на лестнице, быстро возвращала книгу на место, гасила свет и лезла в постель. Тетя верила моему притворству и, чтоб не разбудить спящее дитя, передвигалась по комнате тихонечко, на цыпочках. Тогда я, жалея ее, делала вид, что только проснулась, ласково спрашивала, как прошла игра, чем закончилась. Тетя Рена, обрадованная появлению собеседницы, укладывалась в кровать. Поворочавшись и покряхтев какое-то время, она, наконец, успокаивается и, произнеся короткую молитву, засыпает. Но ненадолго. Через некоторое время она внезапно просыпается.

- О, господи! - недовольным сонным голосом произносит тетя. - Кажется, начинается.

Затем она встает с постели и спешит к ночному горшку, который стоит в дальнем углу комнаты между шкафами.

-- Что же делать? Недержание у меня, детка, - смущаясь говорит Рена извиняющимся голосом. А мне было все равно, я уже почти уснула.

Оставаясь в одиночестве, я тоже иногда испытывала страх. Помню, однажды, читая что-то из Мопассана, была так напугана, что тряслась от страха, когда раздавался слабый скрип, шуршали шторы на окнах или гудел ветер в трубах. Но больше всего пугали тени вокруг. Они вот-вот превратятся в чудищ и набросятся на меня! Меня прошибал холодный пот, в висках стоял стук. Я в страхе боялась шевельнуться. Страх порой не покидал подолгу, повергая меня в дрожь. Но это не останавливало моего интереса к книгам. Я вновь соглашалась на ночлег у тети Рены, предвкушая сладостное путешествие в мир французских романов. Если бы бедняжка фрейлейн Анна только знала об этом!.. Но, к счастью, она в неведении мирно спала в своей комнате на нижнем этаже. А я зачитывалась Чеховым, Гюго, Мирбо и многими, многими другими. Так прошло несколько лет, и некоторые книги удалось перечитать не раз. Не все из прочитанного было мне ясно. Но это неважно. Я домысливала непонятные места по-своему, придумывая не менее интересный сюжет, входила в образы женщин, героинь произведений, становясь то мерзкой или чистой, то трусливой или отважной, то нежной или жестокой. Часами, будучи в «образе», как больной человек, я переживала чужую жизнь. Как чудесны порой воспоминания! Даже ворчание тети Рены и ее «общение» с ночным горшком не могли испортить общего впечатления, и мои герои и образы подолгу оставались рядом. Они не были рождены исключительно воображением, но и являлись результатом прочитанного.

Первая весна нашей совместной с Аминой жизни была ранней. Дули теплые ветры, шумно чирикали воробьи, лопались почки. Смена времен года, сопровождалась переменой мест, прогулками и переездами. Амина не желала проводить лето с нашей родней в деревне. Она не смогла бы жить в одном доме с дикарями Асадом и Али, среди толпы неряшливой бедняцкой родни, сплетницами золовками и подозрительными ко всему деверями. Она хотела съездить во Францию, но ей не позволили. После долгих разговоров отец решил, что поедем на Северный Кавказ, где находятся курорты с минеральными источниками, в Кисловодск. Мой дед по материнской линии предоставил нам одну из своих тамошних вилл. Это было очень удобно, так как и в отсутствие отца можно было спокойно проживать в доме. В гостиницах таких городов нельзя без надзора оставлять молоденьких женщин и детей.

Наконец-то появилась возможность выехать за пределы Баку. К тому же мы поедем на настоящем, красивом пассажирском поезде. Совсем не то, что маленькие простенькие поезда, которые везли нас летом в деревню. В путешествие мы взяли кучу платьев. Их Амина сама выбирала. Ей нравилось окружать себя красотой. Я любовалась новыми платьями. Одно из них просто сводило меня с ума: белое, с оборочками на рукавах и красной вышивкой. По ночам я подолгу представляла себе, как, надев это чудесное платье, буду выходить на прогулку с Аминой. Ей обязательно должно понравится мое платье, и тогда она станет любить меня еще больше. Я лезла из кожи, чтоб понравиться Амине. Все мои предыдущие усилия не дали ощутимого результата. Я чувствовала, что безразлична Амине. Амина была красавица, а я -полная ее противоположность. Обыкновенная чернявая дурнушка. Кто же станет любить такую?.. Эта мысль очень огорчала меня. Почему я такая непривлекательная? Глядя на Амину, мне становилось все тоскливее от осознания своих внешних недостатков. Я тайно молила бога о чуде: пусть он превратит меня в красавицу! Очень надеялась на такое чудо. А вдруг однажды утром я проснусь белолицей, голубоглазой, русоволосой чаровницей?

Я впервые садилась на настоящий поезд. Амина, Лейла и отец уехали несколько раньше нас. Теперь же и мы, фрейлейн Анна с тремя «малютками», отправлялись следом. В день отъезда было очень жарко, дул сильный порывистый ветер, поднимая облака пыли и песка. Я бесцельно ходила из комнаты в комнату, не находя себе места от волнения. Окна в доме были закрыты, на полу уже лежала пыль. Сестры тоже волновались. От волнения нам и кусок в горло не шел, мы весь день ничего не могли есть. Чтоб несколько снять напряжение, фрейлейн Анна предложила нам перед обедом сходить на море, искупаться, а после пообедать в одном из кафе на бульваре. На вокзал поехали бы сразу оттуда, не возвращаясь домой. Эта мысль пришлась нам по душе.

Бакинский бульвар занимал огромную береговую линию, покрытую асфальтом. Этот бульвар играл очень важную роль в общественной жизни города. Деревьев здесь было немного, но всюду стояли скамейки. Люди приходили сюда покрасоваться, да и на других поглазеть, услышать последние новости, музыку, посидеть в кафе. Одним словом, бульвар мог удружить каждому. На открытых площадях выступали музыканты, пели исполнители народных песен. Здесь, в кафе, можно было заказать йогурт, кумыс, простоквашу и другие молочные продукты. На центральной аллее была эстрада, где играл городской оркестр. И это еще не всё! Музыка доносилась и с прогулочных катеров, которые стояли у самого берега. На катер можно было перейти с берега по небольшому деревянному мосточку. В самом городе нет общего пляжа. Желающие искупаться арендовали крошечные купальни.

Проведя день на замечательном Бакинском бульваре, мы отправились на вокзал.

Поезд был очень нарядный. Вещи были погружены в купе. А какие это были роскошные купе! Зеркала, полированные сиденья, яркие фонари, коврики, плюшевые покрывала были восхитительны. Купе с трудом умещало всю эту роскошь. На каждый сантиметр площади здесь приходилось столько красивых вещиц, что ими запросто можно было обставить целую комнату. Фрейлейн Анна уложила меня на постель. Сестры тоже устроились, и вскоре все уже спали. Но я уснула не сразу, долго еще ворочалась и разглядывала купе. На столике стояла красноватая ночная лампа, похожая на икону. Глядя на нее, я заново переживала мысленно пройденный день, предвкушала грядущие события. Перебирала в памяти свои платья, выделяя среди них то белое с красной вышивкой. Я снова и снова задавалась вопросом: «Ах, почему же мы не такие беленькие, как фрейлейн Анна и Амина»?

У моей сестры Зулейхи над верхней губой уже чернели темным пушком усики. А у Сурайи, сестры постарше Зу-лейхи, усики уже виднелись довольно четко. Лейла, самая старшая сестра, была самой усатой. Ей часто приходилось делать эпиляцию, удалять волоски с лица. Глядя на некрасивых, волосатых сестер, я очень огорчалась, представляла свое недалекое будущее. Через несколько лет я стану такой же дурнушкой! Об еще отдаленном будущем, о старости и дряхлости, я еще не думала.

Проснувшись утром, я вспомнила, что нахожусь в пути. В окно заглядывало чудное голубое небесное око. Вдоль полотна виднелся лес. Я никогда прежде не видела леса. Какие сказочные пейзажи лежали за окном! Что может быть краше зеленых полей, коврами расстеленных вокруг, и волшебства лесов?! Наши садовники разинули бы рты, увидев сразу столько зелени. Бедняги, без конца поливая песчаную землю нашего сада, с таким трудом выращивают в нем деревья и цветы!

Поезд остановился в степи. Нет, это не была голая степь, неподалеку был домик дорожного смотрителя. Он подошел к паровозу, приблизился к машинисту, и они стали о чем-то разговаривать. А вокруг было тихо. Но эта особая тишина, тишина временной остановки, одинокого полустанка, тишина одновременно радостная и щемящая.

Домик дорожного служащего был окружен небольшим садом, из которого доносилось пение птиц. На подоконнике распахнутого окна стояла алая герань. В окне показалась светловолосая, очень молодая и пригожая женщина. И домик смотрителя, и герань на подоконнике, и эта юная красавица, чудный лес в лучах золотого солнца - все это до сих пор со мной. Даже пение птиц звучит в ушах, когда я, закрывая глаза, вспоминаю эту картину.

Боже! Сколько же прошло времени! Возможно, той красоты уже и нет, но моя память сохранила ее, сберегла и будет беречь вечно.

Дом моего деда Мусы снаружи был увит плющом. В комнатах было полно сороконожек, пауков, моли. Здесь давно никто не жил. Было забавно наблюдать, как паучок дремлет на своей паутине, а сороконожка, линяя, меняет «наряд». Мы днями напролет ловили насекомых. Охота была то обильной, то неудачной. Насекомые помогали нам не скучать, когда мы оставались дома одни. Эти создания были моими друзьями и во время болезни (я заболела свинкой, как только мы приехали в Кисловодск). Целый месяц я болела и сутками разглядывала насекомых, лежа в кровати. Мне было тоскливо в полутемной комнате. Единственное окошко было наполовину прикрыто плющом. А снаружи светило солнышко, пели птички, прогуливались люди. Я была лишена всего этого. Мое замечательное белое платье с красными узорами висело в шкафу, где пахло нафталином. Черные лакированные туфельки смирно стояли на нижней полке шкафа. Они тоже терпеливо дожидались моего выздоровления и грустили вместе со мной. А жизнь за стенами дома текла и без меня: люди развлекались, радовались, огорчались, ссорились, мирились. Тогда я услышала от фрейлейн Анны, что русские вступили в войну против немцев и наших братьев турок. Но это меня вовсе не интересовало, болезнь была моей самой серьезной проблемой. Некоторое время спустя я начала потихонечку подниматься с постели, прохаживаться по комнате и очень скоро покинула стены надоевшей комнаты. Как только мне разрешили выходить во двор, я пошла в гости к своему деду Мусе. Он часто приезжал в Кисловодск. Дед сидел в саду, под огромной чинарой, в своем старом кресле. Он был не очень красивым мужчиной и не очень разговорчивым. К нам, детям покойной дочери, дед был несколько холодноват. Если честно, и я его недолюбливала, не нравился он мне. Но приличия требовали навестить деда, и мне пришлось это сделать - вынужденный жест уважения. Увидев деда в тени чинары, я смело двинулась ему навстречу. Подойдя к нему, одарила легким поцелуем в бородатую щеку. Потом уселась на скамейку поблизости от деда и стала с интересом разглядывать облака: уж лучше смотреть на облака, чем на него! Мы оба молчали, отдавая таким образом дань вынужденному родственному общению. Дед должен был вот так, молча, терпеть мое присутствие, а я сидя на скамейке и любуясь облаками, своим присутствием выражать уважение к нему. Воспользовавшись незначительным поводом, я встала, чтобы покинуть деда и уйти, а он полез в карман, чтоб выполнить свой «долг»: одарить меня деньгами. Дед долго возился, в руки ему лезли только крупные купюры. Наконец он нашел денежку помельче, удовлетворенно перевел дыхание (жадина!) и вложил мне в ладошку десять копеек. Среди нашей родни было принято вместо подарков дарить деньги. Это вошло в обычай и считалось нормальным. Я не возражала против такого обычая, и даже, напротив, он был мне по душе. Но ценность монетки, которой одарил меня дед, была возмутительной. Я была сконфужена, но вынуждена принять эту подачку с благодарной улыбкой.

Но тут мне повезло: к нам подошла вторая жена деда, приветливо поздоровалась со мной, поцеловав в щечку и обиженным голосом обратилась к мужу: «Ага-Муса, дай ребенку приличные деньги. Что же она купит себе на 10 копеек?» Женщина, в знак почтительности, обращалась к мужу со словом «ага» - господин. Дед с недовольным выражением лица вновь начал рыться в кармане. Наконец, раскопав рублик и протянув его мне, обиженно отвернулся.

Мой дед Ага-Муса, будучи одним из самых богатых бакинских нефтепромышленников, слыл человеком прижимистым. О его скупости говорили многие, и эти россказни были часто очень противоречивыми. Чтобы читатель имел какое-то представление о несклонном к щедрости дедушке, я расскажу одну историю.

Иногда разные благотворительные общества проводили акции, например, продавали на улицах искусственные цветы. Продавщицы прикалывали фиалку на грудь какому-нибудь прохожему, протягивая ему металлическую баночку для пожертвований. Говорят, что в такие дни дед не выходил из дому. Но когда дедушка умер, стало известно, что он давал в долг малознакомым людям огромные деньги, без всякого залога или расписки, веря им на слово. Кроме того, он оплачивал учебу множества неимущих юношей и девушек. Такой вот, противоречивый малый был мой дед Ага-Муса Нагиев. Его два раза похищали с целью выкупа, требуя больших денег. Но деду удавалось выходить из этих передряг. В те годы в Баку нередки были похищения людей, а американские гангстеры были детьми по сравнению с местными «гочу». Как и американские коллеги, «гочу» всегда действовали по плану, аккуратно и рассудительно. В этом деле им очень помогали русские жандармы - главные советники местных разбойников. «Гочу» были практически безнаказанны. Наоборот, их даже уважали и относились с почтительным страхом. Похищенные люди никогда, после освобождения, не рассказывали, как с ними обходились похитители. Но, было похоже, что их не обижали, хорошо кормили. Настолько хорошо, что многие из освобожденных возвращались домой заметно растолстевшими. Их отпускали сразу же, получив выкуп. Словом, сделка была справедливой, без нареканий!

Мой дед Ага-Муса, этот Гарпагон, был славен еще и тем, что украсил Баку великолепными зданиями. Это было его слабостью. Когда умер от чахотки мой дядя Исмаил, единственный сын Ага-Мусы, дед возвел в память о нем жемчужину архитектуры - здание «Исмаилийя». Позже в этом здании располагался недолговечный парламент Независимой Азербайджанской Республики.

Хочу, чтобы читатель знал значение слова «Азербайджан» - оно означает «Страна огней». Издревле на поверхности земли пылали естественные факелы, нефть и газ; выбиваясь наружу, они пламенели чудесным образом.

Кисловодск - красивый город. Природа вокруг него дивной красоты. Такие чудесные пейзажи! Всюду цветущие поляны, тенистые деревья, увитые лианами. Прохлада и влажный воздух после сухой бакинской жары растекались по всему телу бальзамом. В ясную погоду виднелись заснеженные гряды Кавказских гор, величественный Эльбрус будоражил мое воображение.

В то лето я поняла, что иногда фантазии могут становиться былью. Я поверила в это, когда наконец-то, надев чудесное белое платье с красной вышивкой и широкополую шляпку, вышла на прогулку со своей обожаемой Аминой. В парке было множество нарядных и красивых женщин. Но все обращали внимания на Амину - она была краше всех! Прохожие оглядывались на нее и провожали долгим взглядом. Многие останавливались, глядя нам вслед. Как мы этим гордились! У меня просто кружилась голова от счастья и гордости! Сейчас, став взрослее и рассудительнее, я понимаю, что Амина вовсе не была такой неотразимой красавицей. Но в ней было нечто более привлекательное, какое-то особенное обаяние. Она была свежа, стройна, одевалась со вкусом. Но все это было лишь частью ее привлекательности. Амина обладала какой-то внутренней притягательностью, от которой мужчины теряют головы. Как я их понимаю! Я завидовала этим мужчинам, ревновала к ним Амину. Мне хотелось занять место одного из них, который бы понравился ей. Какое-то невообразимое желание: быть не уставшей от болезни и лекарств девчонкой, а свободным, зрелым мужчиной!

В тот проклятый 1914 год в Кисловодске было полно русских. Обычно они выезжали за границу. Но война на этот раз помешала. На минеральные воды Северного Кавказа съехались князья, миллионеры, другие известные личности. Танцы, концерты, балетные представления, всевозможные экскурсии были их основным занятием. Амина, свободная от мусульманских запретов бакинской жизни, наслаждалась их обществом. Ее предприятия поддерживала моя старшая сестра Лейла, любимица отца. Лейла полностью поддерживала Амину и ее прихоти. А прихоти росли. Амина пользовалась успехом у окружающих, и это ее вдохновляло.

Лейла была уже взрослой девицей, ее тело, внешность, манеры говорили о достаточной зрелости. По совету Амины она очистила от излишнего волосяного покрова лицо. Выщипала брови, сменила свое богатое тафтовое платье с жемчужинами на более изящное и простое. А ведь мои тетки считали, что девушка из самой богатой бакинской семьи не должна так одеваться! Лейла была чересчур полной. Это ее удручало, и она решила похудеть, для чего сама изобрела особый способ. Он был прост, но давал хорошие результаты. Когда приходило время обеда, Лейла втайне ела шоколад, который отбивал у нее аппетит. За столом она так и сидела, ни к чему не притрагиваясь, как небожительница, наблюдая за нами. Но, кроме шоколада, Лейла пила и сок недозрелого винограда, абгора. Такая диета очень скоро дала видимые результаты. Лейла сильно похудела, стала ладной и стройной. Даже ее грудь, похожая на грудь кормящей женщины, уменьшилась. И бедра стали гораздо уже, округлое лицо несколько вытянулось. Она научилась закидывать ногу на ногу, когда сидела, и делала это достаточно легко и непринужденно. Я и сейчас удивляюсь, как удалось ей при такой кошмарной диете не подорвать здоровье. Так или иначе, но Лейла превратилась в стройную и достаточно привлекательную девицу. Огромные черные глаза добавляли шарма похорошевшей Лейле. Отец Амины часто повторял: «Подумаешь! У кавказских овчарок тоже большие глаза». Тем не менее, даже он сам был очарован чудесными глазами Лейлы.

У Лейлы, однако, были и свои странности. Ее выходки, порой просто ошеломляли. Одним из ее «пороков» была привычка «рвать на себе волосы». Обычно этот ритуал имел место во время траурных церемоний. Здесь дело обстояло иначе. Лейла совершала это действие очень своеобразно. Я опишу эту дурацкую привычку сестры, но пусть читатель не думает, что мною руководит желание увлечь его - все обстояло именно так. Лейла, усевшись за стол, ставила перед собой какую-нибудь книгу. Потом, выдернув из шевелюры длинный волос, некоторое время держа перед собой, внимательно разглядывала. Затем клала его на книгу и снова любовалась им. Насладившись созерцанием выдернутого волоса, она выдергивала другой. Это привело к тому, что у нее стали появляться залысины. Лейле запрещали дергать волосы, но было бесполезно. Она продолжала свое бессмысленное занятие, спрятавшись от посторонних глаз в своей комнате. В итоге она лишилась красивой прически и пришлось покупать ей парик. Лейла носила его с удовольствием. Но по-прежнему не прекращала своих дурных занятий по выдергиванию волос. Только по истечении нескольких лет

Лейла в конце концов оставила эту мерзкую привычку, и ее залысины скоро покрылись новыми волосами.

Может быть, и нехорошо выставлять на смех дурацкую привычку сестры, ведь и у меня самой были некоторые неприглядные прихоти. Я сама, например, часто выдергивала собственные ресницы. Могла заниматься этим часами. Теребя в пальцах ресницы, я поначалу и не думала их выдергивать, и даже надеялась, что они не поддадутся. Но, вероятно, они при этом слабели и выпадали. В результате я осталась без ресниц, как Лейла без волос. Мои верхние веки становились абсолютно голыми. Дней через десять они обрастали новыми ресничками, которых ждала участь прежних. Эта привычка не покидала меня несколько лет. Я часто зарекалась не дергать ресницы. Но мои пальцы, привыкшие все время в чем-то ковыряться, не слушались. Позже в медицинской энциклопедии Ларусса я обнаружила название этой привычки, кажется, трихомания.

Была у меня еще одна дурная привычка - потрогать все руками. Я обязательно прикасалась к краю стола, спинке стула, электрическим приборам. Мне могло прийти в голову встать с постели для того, чтобы, пройдя в столовую, потрогать край обеденного стола. Превозмогая лень, я поднималась с кровати и направлялась в другую комнату, чтоб удовлетворить «своих чертей». Затем я возвращалась, полагая, что теперь можно и уснуть спокойно. Но не тут-то было! Мне приходилось вновь подниматься с постели и повторять бессмысленное действие. Но вернемся в Кисловодск.

Через три недели после нашего приезда сюда съехались почти все родственники. Сначала приехала тетя Рена. За ней - остальные тетки со своими детьми и, наконец, дядя Ибрагим с молодой женой. Они, вероятно, думали так: - Почему это Амина и Мирза (мой отец), его дети могут отдыхать в Кисловодске, а мы - нет? Разве мы менее культурные? Отчего мы должны проводить лето в деревне? Таким образом, все родные, кроме бабушки, съехались на минеральные воды Кисловодска. Амина чуть не плакала от возмущения. Ей снова придется «заковаться» среди родни! К счастью, тетушки не смогли найти поблизости подходящую квартиру и сняли домик достаточно далеко от нас. Кисловодск - небольшой город, и по вечерам все стекались в парк или казино. Поэтому мы часто сталкивались со своими родственниками. Уверенная в поддержке мужа, Амина не обращала внимания на недовольство родственников, их слежки и пересуды. Вела себя независимо. Она встретила здесь своих московских друзей. Завела, как говорили мои тетки, «сомнительные» знакомства. А Лейла, одурманенная своей новой, привлекательной внешностью и опьяненная свободой, гуляла с кем попало! Она готова была дружить со всеми мужчинами старше 16-ти и моложе 60-ти лет. За ней требовался серьезный контроль. Но даже 6 или 7 человек не справлялись с этой задачей.

- Мирза, девку пора выдавать замуж! Куда ты смотришь? - возмущались тетки, обращаясь к своему брату. Но отец отвечал им, что времена нынче иные и говорил что-то о новых правилах и свободе женщин. Тетки безуспешно пытались внушить ему, что он безумец и плохой мусульманин -ничего не помогало. Каждый оставался при своем мнении. Хотя желающих жениться на Лейле было немало. Ее уже давно сватали. Многие холостые мусульмане сочли бы за честь взять в жены дочь Мирзы Асадуллаева. Но ни один из них пока что этой чести не удостоился.

Осенью, по возвращении в Баку, Амина и Лейла по-прежнему не хотели менять образ жизни, вели себя достаточно вольно и, по местным понятиям, непозволительно. Они считали, что прогресс касается всех. А отец без конца уступал им и потакал во всем. Родственники с ужасом наблюдали картину «падения нравов», не имея возможности что-либо изменить. Дома устраивались вечеринки, на которых под музыку оркестра женщины танцевали с чужими мужчинами. На одной из вечеринок Лейла, переодевшись простолюдинкой, изумляла присутствующих, приводя в бешенство теток. Вместо приличествующих положению бесед с отпрысками достойных мусульманских семей, Амина и Лейла, развалившись на диванах в восточном заде, выряженные в возмутительные короткие юбки, с бесстыдством хохотали с заигрывающими с ними сомнительными иноверцами. Так оценивали ситуацию мои тетушки. После женитьбы отца вино в нашем доме стало обычным делом. И это несмотря на каноны веры, на запреты ислама! Оттого и навис над нашим домом гнев Аллаха. Шампанское, лившееся в доме рекой, выпивалось целыми реками. Так и текла разгульная жизнь, пока не грянула беда.

Хмурым зимним утром фрейлейн Анна долго стучала в дверь спальни Лейлы, полагая, что та еще спит. Но Лейла не отвечала. Фрейлейн Анна, открыв дверь, завопила диким голосом. В комнате было пусто. Здесь никто и не ночевал. Лейлы же нигде не было. У фрейлейн Анны от волнения дрожали ноги, а сердце выскакивало из груди. На столе она обнаружила письмо, прочла его и ужаснулась: «Я ухожу к любимому, без которого не могу жить. Не ищите меня. Простите и прощайте».

Через час вся семья толпилась вокруг отца. Все кричали, бранились, возмущались. Состоялось настоящее торжество мусульманских традиций.

- Я же тебя предупреждала! - вопила одна из теток.

- Такого позорного конца следовало ожидать! - вторила ей другая.

- Так тебе и надо! Ты сам во всем виноват! - упрекал зять.

- Вот теперь и призадумаешься! - прошипел, словно змея, отец Асада и Али, Сулейман, который после последнего скандала не появлялся. А теперь наслаждался, ужалив отца.

Все эти крики и вопли не слушал лишь глухой муж тети Рены. Прикладывая руку к уху, он переспрашивал:

- Что он сказал?

- Отвяжись ты ради бога! - отмахивались от него взволнованные и разъяренные родственники.

Сторонники «прогресса» потерпели крах. Отец сразу поник и состарился. Он не мог представить себе, что его любимица, обожаемая доченька, так с ним обошлась. Как это возможно, чтоб Лейла сбежала с каким-то мужчиной! Ведь она девушка из самой богатой, самой знатной и уважаемой бакинской семьи! С кем она сбежала? Наверное, он не мусульманин - такую низость мог совершить лишь иноверец (будь они прокляты!).

- Не будь проклятых иноверцев, не обрушился бы позор на наш дом! - кричала бабушка. - Да покарает их Аллах!

Происшедшее получило название «великий позор». О нем говорили как о бедствии вроде землетрясения или смертоносной эпидемии.

- Я убью ее как собаку! - уверял отец с твердостью. Мужчины одобряли его решения. А женщины, рыдая, заранее оплакивали Лейлу.

Прежде чем исполнить обещание, требовалось разыскать Лейлу. Но один из недостатков Российском империи -ее бескрайность. Как тут найти беглянку? Где ее искать? Но, так или иначе, нужно было действовать. Была поставлена в известность полиция. На все железнодорожные станции отправлены телеграммы. Отец решил сам поехать в Москву. По его предположениям, беглецы, скорее всего, направились именно туда. Амина, которая вела себя «тише воды, ниже травы», стала объектом всеобщей ненависти и упреков отца. Ведь это именно она выдвинула лозунг «Прогресс - для всех!» Она предложила отцу взять ее с собой, чтоб он в ярости не наделал глупостей. Семья одобрила это предложение.

- Не выдержит, наломает дров, - соглашались родственники, беспокоясь за отца. В последний момент дядя Ибрагим изъявил желание ехать с ними, якобы, для поддержки. На самом же деле, ему хотелось прогуляться. Почему бы не воспользоваться случаем?

Они отправились в путь, а дом застыл в напряженном ожидании. Я с ужасом думала: «Неужели Лейлу убьют?! А может быть, того мужчину? Но вдруг убьют обоих?! Что станут делать с сестрой, если все же не убьют? Ведь не простят же! Разве можно такое простить?» В моих мыслях возникали сотни вопросов, а сердце сжималось от жалости к отцу. За судьбу сестры мне тоже было страшно. Но к этому страху примешивалось и злорадство: «Вот она, месть, за то, что ты краше и привлекательнее других!» Все эти мысли утомляли меня и пугали. Ведь сегодняшние предположения очень скоро могут осуществиться! На следующий день пришла телеграмма: «Лейла нашлась, завтра вечером возвращаемся вместе с ней домой». Страх уменьшился. Раз уж везут домой, значит еще жива. На следующий день Лейлу и в самом деле привезли. Мы видели ее издалека: она шла между заплаканной фрейлейн Анной и разгневанным отцом, и вошла в свою комнату, будто в преисподнюю. Некоторое время спустя мы узнали, что Лейлу нашли в крошечной гостинице маленького городка, вырвав из рук какого-то бестолкового русского пилота. Они, якобы, очень любят друг друга. Этот влюбленный, бестолковый пилот, клялся отцу, что «не прикоснулся» к девушке, что она «чиста» и, бросившись к его ногам, умолял благословить их брак. Но разъяренный отец был готов убить свою дочь, а дядя Ибрагим - пилота. В итоге никто никого не убил, а зареванную Лейлу вернули домой. Бестолковый пилот с разбитым сердцем остался в крошечной гостинице маленького городка печалиться в одиночестве.

Вернувшись домой, отец отдал такой приказ: «Чтоб никто из нас не подходил к Лейле! А она до принятия нового решения не должна выходить из своей комнаты. Через несколько дней меры наказания были усилены: мы с болью в сердце узнали, что и нас ждет наказание, хотя и незаслуженное. Я даже подумала, что за грядущие грехи. Наши занятия были приостановлены, учительницы французского и английского языков уволены, танцы, музыка, рисование - отменяются. Старшим сестрам предстояло поскорее подрасти и благополучно выйти замуж за достойного мужчину из благополучной и уважаемой семьи и стать добропорядочными женами. Меня же отправили в городскую школу для мусульманских девочек. Занятия в этой школе проводились на азербайджанском языке, и многие девушки носили чаршаб. Старших сестер в школу не определили, вероятно, по причине их подверженности вредоносному «прогрессу».

Только я до сих пор считалась неиспорченной его дурным влиянием, и потому могла получить желаемое моральное воспитание.

Ну, и школа же была! Ровно два месяца я ревела и ревела. Дети из богатых семей получали европейское образование, поэтому здесь учились дети бедняков, и я вынуждена была учиться среди этих грубых и неулыбчивых девиц. Они без всякой причины ненавидели меня. Считали меня своим классовым врагом. Меня презирали, дразнили, избегали всякого общения со мной. Педагоги тоже были мусульманками, главным образом из Казани. Казанские мусульманки не носили чадру и были хорошо образованны. Но сами - очень некрасивые, зловредные и крикливые. Обедала я в школе. Обеды были омерзительные. Меня до сих пор тошнит, когда вспоминаю приготовленную на бараньем сале лапшу. Но противнее всего было соседство с девочкой, что сидела рядом во время уроков: от нее так мерзко пахло потом! По субботам еще можно было ее терпеть, потому что в пятницу она мылась в бане. Но, начиная с воскресенья, от нее уже несло потом. Надо сказать, что в мусульманских школах в воскресные дни велись занятия. Выходные были по пятницам. Запах пота от соседки был так мучителен для меня, что мешал сосредоточиться, и я плохо соображала, что говорили учителя. А преподаватель считал меня тупой и ставил плохие отметки. Со временем я и на самом деле стала тупее. Девицы-одноклассницы радовались моим неприятностям, а я все замыкалась и грустнела. Становилась угрюмой и желчной. Мне некому было жаловаться. Я была одинока и несчастна. Но, наконец, когда я заявила, что смерть лучше такой жизни, отец избавил меня от этой школы пыток. Два месяца, проведенные в ненавистной школе, стали черными днями моего детства.

Все снова изменилось: к нам вернулись прежние учителя и гувернантки, возобновились уроки танцев и музыки. Лейла была выпущена из-под «ареста». Ей позволили выходить из комнаты, а Амина заказала новые платья. Отец сжалился над нами и отменил наказания, сердце его смягчилось. Он решил в скором времени выдать Лейлу замуж. Приданое Лейлы измерялось миллионами, но, несмотря на это, была опасность «растерять» женихов. Отец не хотел рисковать и терять время на долгое сватовство. Он пригласил одного из наших родственников и предложил взять Лейлу в жены. Его предложение было очень похоже на принуждение. Отец даже не поинтересовался мнением бедняги-кандидата. Он считал, что этот человек должен быть счастлив такому родству. Этот молодой человек приходился одновременно двоюродным братом отцу и шурином нашему дяде. Таким образом он стал моему отцу тройственным родственником: зятем, кузеном и шурином. Разве бывает родство более надежное? «Жених» жил в Москве, руководил одной из фирм нашего деда. Была тут еще одна выгодная сторона: если Лейла совершит какой-либо дурной поступок там, то здесь мало кто об этом узнает. «Жених» был старше Лейлы на двадцать лет, оттого-то ему пришлось бы нести и «наблюдательные функции». Глаз да глаз нужен за этой девицей! Но Лейла, кажется, с благодарностью приняла «подарок судьбы». Ее обрадовало не только замужество, но и возможность жить в Москве. Она сказала, что Амина не любила Баку и тосковала по Москве. Теперь Амина будет завидовать Лейле! Лейла предвкушала счастливую и свободную жизнь в Москве. Она знала, что будущий муж, приходившейся ей двойственным дядей, будет носиться с ее капризами всю жизнь. Ее предположения полностью сбылись.

Почти одновременно у Амины и Лейлы родились мальчики. До сих пор в семье были одни девочки. Отец парил в небесах от радости. Его счастью не было предела. Он раздавал магарыч всем и каждому. Устраивал шумные пиры в честь своего наследника. Наш дом был забит цветами и безвкусными подарками.

Но рождение малышей было мне интересно. Рождение племянника стало для меня более радостным известием, чем появление братишки. Ведь, становясь «тетей», я в какой-то степени уравнивалась со взрослыми. А моя безответная любовь к Амине в то время начала охладевать: Амина по-прежнему не питала ко мне особых чувств, я была ей безразлична. Не могла же я всю жизнь безнадежно любить ее! Но и без любимого человека жить было скучновато. И я снова влюбилась - на этот раз в офицера, сына грузинского князя. Он пришел в наш дом одним из первых, после того, как был снят запрет на прием гостей. Тетки мои таких мужчин не любили, посылали им всяческие проклятия.

Этот молодой грузин был очень красив, изыскан и, говорят, рассудителен. Но его, конечно же, больше интересовала Амина, а не я. Меня он вовсе не замечал. Я была ему не более интересна, чем булыжник на дороге.

Но не только я была влюблена в молодого князя. Мои сестры, Зулейха и Сурайя, тоже были неравнодушны к нему. Мы с сестрами не раз испытывали чувство «коллективной» влюбленности. Сестры! Я только сейчас вспомнила, что почти ничего не рассказала о них. Это несправедливо по отношению к ним. Меня могут упрекнуть в непоследовательности повествования, необоснованности сюжетной линии. Но это не столь важно... я и не собиралась что-то «строить» или «создавать». Пишу, как пишется.

Вторую из сестер звали, как вы поняли, Сурайя, а третью - Зулейха. Сурайя была спокойной, уравновешенной и ласковой девочкой. Зулейха, наоборот, вспыльчивой, крикливой и воинственной. Она считала себя самой умной и вела себя надменно. Сурайя, хотя была и постарше, сносила ее выходки терпеливо, не обращая внимания на склочный нрав сестры. Но я не хотела подчиняться приказам Зулейхи - самодурки, возражала против ее глупых выходок, сердилась на нее. Один только вопрос ставил меня в зависимость от Зулейхи - любовный. Потому, что объект внимания первой обозначала именно Зулейха. Она выбирала достойного, на ее взгляд, кандидата в предмет страсти, и мы всей группой (все три одновременно) влюблялись в него. Если Зулейха начинала «строить глазки», менять тон на более нежный, общаясь с кем-то, я понимала, что очень скоро мы вдвоем влюбимся в этого человека. И тут я уже начинала морально подготавливать себя к новому чувству. Поэтому, когда Зулейха, заводя разговор о том самом грузинском князе, Тенгизе, часто и глубоко вздыхала, стало ясно, что мне пора обратить на него внимание, что я и сделала. Уже через неделю мой интерес перерос в страстную любовь.

Тенгиз жил на нашей улице. Окна восточного салона нашего дома смотрели на их квартиру. Весь день я держала под наблюдением входную дверь дома, в котором жил Тенгиз. Стоило мне хоть на мгновение увидеть возлюбленного, одетого в длинный архалук, уши мои закладывало от ударов собственного сердца.

Однажды, более часа проторчав в холодном зале, я увидела, что Тенгиз, выйдя из дома, направился в нашу сторону. Когда он шел в сторону города, я видела его спину. А сейчас он наверняка шел к нам - ведь у нас намечается прием. Я не ошиблась: Тенгиз приблизился к нашей парадной и вошел внутрь. Тотчас, примчавшись ко входу, я дождалась, пока послышатся шаги, и открыла дверь. Тенгиз стоял передо мной, стройный и красивый, в облегающей епанче, папахе, сдвинутой несколько набок, и смотрел на меня пронзительно-светлыми глазами.

- Ах, добро пожаловать! - приветствовала я, будто оказалась здесь случайно. Маленькая притворщица, я продолжала лукавить. - А я собиралась к своей тетушке. Вы, наверное, пришли навестить Амину?

- Да, если можно, - ответил Тенгиз. Он снял верхнюю одежду, и я проводила его в приемный покой мачехи. Сказала, что Амина в своей спальне, но я ее позову сейчас же.

- Вы очень добры, мадемуазель, - по-французски сказал Тенгиз.

С этими словами он взял мою руку, поднес к губам и поцеловал кончики пальцев, которые обездвижили меня -так я была взволнована. Он впервые внимательно посмотрел на меня, как на человека, а не на булыжник с мостовой. Тень улыбки скользнула по его устам. Неужели он почувствовал мое волнение? Тенгиз пригнулся ко мне и продолжил по-французски:

- Вы позволите поцеловать вашу щечку?

Дрожа от смущения и возбуждения, я подставила щеку для поцелуя. Наши лица соприкоснулись. И я коснулась губами его щеки. Страх и радость обуяли меня: если бы кто-то увидел нас в тот миг - тогда мне конец!

- Ну вот, а теперь, милая девушка, пойдите и позовите Амину.

Он снова улыбнулся, а я тихонько, как после постыдного свидания, бесшумными шагами покинула комнату.

Вернувшись к сестрам, я, задрав нос, смотрела на них с гордой надменностью. Они даже и представить себе не смогут, что Тенгиз поцеловал мне руку и щеку! Им и на ум не придет, что я тоже его поцеловала! У меня не оставалось сомнений: я ему нравлюсь! Иначе зачем же ему целовать меня? Да еще позволить ответить поцелуем. По моему виду ушлая Зулейха поняла, что произошло нечто особенное.

- Что случилось? - стала выпытывать сестрица. Но я молчала, усиливая ее любопытство. С тех пор, когда Тенгиз приходил к нам, я вспоминала тот поцелуй, заново переживая волнительный миг и думала, что у нас с ним есть общая тайна. Уже сейчас, готовая ради него сменить веру, отречься от семьи и богатства, я представляла себя его обожаемой супругой - княгиней. Я готова была идти за ним в любой край России, даже в Сибирь, хотя ужасно боялась холода, нарожать ему кучу детишек.

Стоило мне влюбиться, я теряла покой и сон. Это случалось постоянно. Любовь и бессонница неразлучны. Бессонница была самым изнуряющим процессом в период очередной влюбленности. Невозможно было от нее избавиться -я не могла спать. Лишь грезила и томилась, лежа в постели. К счастью, Тенгиз уехал из Баку, и я обрела покой. Временный. До новой, безуспешной любви.

Именно тогда со мной впервые заговорили о замужестве. Точнее, я получила первое официальное предложение.

После того как в нашей семье появилась Амина, я почти не виделась со своими двоюродными братьями, и даже не вспоминала о них. Восхищение ими развеялось с приходом мачехи. Отныне я любила только Амину. Ну, разумеется, если не считать последующих «любовных переживаний» из-за молодых людей. С двоюродными братьями в городе мы виделись нечасто. Наше общение происходило, главным образом, на даче, в летние месяцы. Примерно раз в неделю, навещая городской дом своей тети, я встречалась с кузенами и мы вели наши игры. Предводителем всегда был Асад. Он так уверенно командовал, что мы беспрекословно выполняли все его приказы: выстраивались в ряд, маршировали, изображая армию. Асад был любимчиком отца. Ему прочили большие успехи в будущем. Под успехами подразумевалось богатство. Вот он и искал для сына выгодную партию. Наконец, Сулейман остановил свой выбор на мне. Решил, что, став наследницей миллионов своего деда Ага-Мусы, я вполне сгодилась бы и в жены его сыну. Прежде я не понимала смысла ласкового взгляда дяди Сулеймана, когда приходилось навещать свою тетушку. Обычно старшие трепали за щечку детишек, которые им особенно нравились. И дядя Сулейман щипал мне щеку и ерошил волосы, ласково называя «мамочкой». Его особое внимание к моей персоне было непонятно мне, по наивности я еще не думала, что в этом может быть какой-то расчет. Но однажды Сулейман увел меня в свой рабочий кабинет, усадил на колени и завел разговор. Разговор проходил в комнате, устроенной наполовину в стиле барокко, наполовину в восточном. Здесь было множество книг, но никто и никогда к ним не притрагивался.

- Скажи-ка, детка, не хочешь ли ты выйти замуж? -начал свою предварительную «разведку» Сулейман.

- Еще как хочу! - подумала я, но промолчала, сделав удивленные глазки. Я думала об этом день и ночь, строила сотни планов! Но дети моего возраста при таких беседах должны делать вид, что ничего не понимают.

- Что же ты молчишь? Отвечай же, хочешь замуж? -настаивал дядя Сулейман.

- Мне еще рано об этом думать, - опустив глаза, отвечала я, изобразив скромницу.

- Все будет хорошо! - ущипнул меня весело Сулейман.

- Что значит, рано думать? Ты же не малокровная христианка! Обе твои бабки вышли замуж в тринадцать лет. Моя матушка - в 14 лет. Да и тетки твои в 14-15 лет были замужем. Очень скоро и твое время подоспеет. Ну, отвечай же, хочешь замуж?

Я, не отвечая толком, что-то бурчала себе под нос.

- Я спрашиваю, потому что присмотрел для тебя жениха. Такого замечательного! Даже не можешь представить, какого расчудесного, - не отставал дядя Сулейман.

- Ах,.. - слабо вздохнула я.

- Что значит «ах»? Асад - отличный юноша. Он будет очень сильным, когда вырастет. Красавец станет. Вот увидишь! Он накупит тебе кучу драгоценностей, построит такой дворец, что все вокруг обзавидуются. Ни у кого в Баку не будет дворца лучше, даже у самого Таги Русланова. Там будут мраморные стены, фонтаны с золотыми рыбками. Будешь есть из золотых тарелок, пить из хрустальных бокалов.

- Сулеймана обуял приступ красноречия. Вдруг он разошелся, с жаром выдав свою давнюю мечту. - Твои тетки станут у тебя прислугой, а дядьки будут твоими служащими. Ты будешь командовать ими, как настоящая хозяйка! Я заставлю их кланяться тебе! Они будут пресмыкаться перед тобой, как собачонки! Ну что, согласна?

- Это дело будущего,- ответила я, не зная, что ответить. Никакой твердой уверенности не было.

- Разумеется, дело будущего, - смачно чмокнул меня Сулейман. - Оставайся сегодня с нами ужинать. Я закажу твое любимое шоколадное мороженое. Когда станешь женой Асада, будешь каждый день есть такое мороженое. А летом я буду смешить тебя, глотая мороженое с мухами.

Об этом следует рассказать отдельно. Я уже говорила, что Сулейман редко приезжал на дачу из-за неладов с моим отцом. Но когда приезжал, показывал странное представление. Во время десерта мы то и дело отмахивались от назойливых мух. А Сулейман, поймав одну, обмакивал в мороженое и поедал, чавкая и облизываясь, как будто это действительно доставляет ему удовольствие. Гувернантки не могли видеть эту сцену, тетки брезгливо морщились. Но дети, разинув рот, с восхищением наблюдали за «мастерством» Сулеймана. Мы считали его виртуозом в поедании мушиного мороженого. Он просто талантище! А как он рыгал! Я никогда не встречала больше таких «рыгачей». Он делал это, как будто по нотам: громко, беспрерывно, с упоением. Эта его привычка возмущала гувернанток, вызывая омерзение. Но нас, детей, она забавляла. Сулейман так невозмутимо рыгал, даже в присутствии уважаемых людей, что они уже не обращали на это внимания. Бывало, потихонечку и сами порыгивали. Но наши гувернантки считали, что поведение Сулеймана возмутительно и плохо влияет на воспитание детей, что его невежество просто оскорбительно. А мы и вправду пытались подражать дяде Сулейману, неумело рыгая. У нас не получалось. Куда нам до такого аса, как Сулейман! Это был рыгач - всем рыгачам рыгач, мастер суперкласса. Другие его чудачества мне тоже нравились. Однажды в Берлине он несколько раз платил полицейским штраф. Как известно, в германской столице запрещено плеваться на улицах. Но дядя Сулейман, в прямом смысле слова, плевал на немецкие законы. Он нарочно плевался там, где ему хотелось, и раздавал штраф. Главное, его «эго» было удовлетворено. В другой раз, умышленно испортив лифт в одной из гостиниц, он заставил бедного лифтера сотню раз подниматься по лестнице. В фойе Парижской оперы дядя Сулейман распевал наши народные песни, писал с балкона гостиницы на улицу, с наслаждением громко рыгал в элитном ресторане «Максимс». Каждый раз, возвращаясь из дальних поездок, он наряду с подарками гордо демонстрировал вещицы, украденные из самых известных гостиниц. Это «баловство» доставляло ему особое удовольствие, и он, хвалясь, раздавал нам уворованные из гранд-отелей тарелочки, пепельницы, вазочки и прочую мелочь. А мы берегли эти вещички пуще самых любимых игрушек. Человеческая натура имеет множество странностей. Сулейман казался мне очень забавным и нравился больше других именно из-за своих недостатков, как я сейчас понимаю.

И сейчас, нащупав мое «слабое место», Сулейман всячески пытался заинтересовать меня. Мне, конечно, очень нравились его проделки, но стать женой Асада, по-правде сказать, особого желания не было. Я предпочитала влюбляться в принцев и князей. Асад, безусловно, малый не без талантов. Но он не герой моего романа. Но Сулейман был настойчив. Он объявил о своем решении в семье и даже получил предварительное согласие. Мое желание в этом случае не имело значения. Сулейман считал, что когда придет время (то самое!), он с легкостью получит желаемое. Он был уверен в этом.

И вот настали времена, полные драматизма, давшие бесконечные темы историкам и усугубившие тяготы народа. После известных событий в России был свергнут царь, грянула Октябрьская революция, Керенский сдал власть, гражданская война столкнула красных и белых. Империя рухнула. На фоне этих потрясений национальные территории государства стали самоопределяться, создавая независимые республики.

На Кавказе народы Азербайджана, Грузии и Армении спешили восстановить свои права, начав активную деятельность. В Баку, столице Азербайджана, шла бурная политическая жизнь. Благодаря деятельности всевозможных политических новообразований усиливалось соперничество, разруха и противостояние. Известная армянская организация социалистической направленности под лозунгами «во спасение страны от коммунистического переворота» создала в стране военную диктатуру. Но среди людей ходили слухи, что во главе этой организации сами большевики и стояли. Кем бы они не были, во время этой черной эпохи началось истребление мусульман. По выражению некоего английского писателя, народ стал жертвой политических интриг. Представители самых высоких, ведущих слоев, независимо от национальности, во время политической свары и погромов, поддерживали друг друга. Их объединяли общие интересы. А резню поочередно, в определенное время, начинала та из сторон, которая на тот момент была сильнее и которой это было выгоднее. Если в Турции истреблялось и депортировалось христианское население (издержки первой мировой войны!), то в Азербайджане армяне убивали азербайджанцев. Русское правительство наблюдало эту трагедию со спокойным безразличием, придерживаясь политики «Разделяй и властвуй!» Оно давало возможность республикам обескровить друг друга.

Однажды в два часа ночи меня разбудила фрейлейн Анна. Я проснулась, но кругом была кромешная тьма. Свет погас во всем городе, не стало электричества. Город упал в бездну тьмы. В этой ужасающей тьме слышались выстрелы, неизвестно откуда производимые, со свистом пролетали пули. Вдали раздавался треск пулеметных очередей. Мы со страхом ждали появления «дашнаков» (так назывались армянские националисты) в нашем доме, с отчаянием думали, как будет разрушен дом, как будут истреблять нас самих. Телефон тоже был отключен. Дом напоминал одинокий остров в окружении враждебной и опасной тьмы. Мы собрались в темной спальне Амины и ждали. Что же нам еще оставалось? Только ждать. В четыре утра в парадную дверь начали так сильно стучать, что показалось - сейчас рухнет весь дом, а вместе с ним и все наши надежды. Вот они, дашнаки! Сейчас всех нас перережут!. Отец взял револьвер и вышел из комнаты, вслед за ним вышла и Амина. Для слабой женщины такой поступок был признаком отваги и верности. А мы готовились к смерти. Но, видно, несколько поторопились. Некоторое время спустя отец и Амина вернулись. С ними были наши соседи-армяне, жившие напротив. Они пришли, чтоб предложить нам укрыться в своем доме. Там будет безопаснее. Их предложение было с благодарностью принято. Что же нам оставалось? Мы тотчас схватили свои маленькие чемоданчики и побежали вниз по лестнице. Нам нужно было всего лишь перейти улицу. Но бесконечно пролетающие отовсюду пули даже этот короткий путь делали смертельно опасным. Нам велели бежать через улицу, в противоположном конце которой шел бой. Щелкали выстрелы, со свистом и воем пролетали пули. От нашей обычной лени не осталось и следа. Скорее добраться до соседского дома! Мы бежали, спасаясь от пуль, спотыкаясь в темноте о камни и колдобины, дрожа от страха. Только отец передвигался не спеша, осторожно: он держал на руках моего крошечного братишку и боялся споткнуться и упасть. Но Аллах сжалился над ним.

Хозяева встретили нас, окружив заботой. В тот момент это много стоило и было очень трогательно. Укладываясь спать, мы испытали множество неудобств. Кроватей оказалось гораздо меньше, чем людей. Поэтому некоторым пришлось спать даже на полу, разложив матрасы на ковре. И я улеглась на полу в небольшой комнатушке. Здесь же расположилась на диванчике и фрейлейн Анна с моим маленьким братишкой. Так и не удалось мне уснуть до самого утра: всю ночь плакал ребенок и трещали выстрелы.

Утром следующего дня мы увидели грузовые автомобили, стоящие перед нашим домом. Какие-то люди, обмотанные патронташами, заполняли их вещами, которые выбрасывали прямо из окна. Эти люди, одетые в грязную армейскую одежду, вызывали чувство страха и ненависти. Но, глядя на сцену гнусного грабежа, мы одновременно внутренне радовались: ведь, окажись мы сейчас там, дома, и нас, не колеблясь, повыбрасывали бы из окон. Все содержимое дома очень скоро вывалилось наружу: вслед за ложками и вилками летело женское нижнее белье, корсеты и панталоны, подсвечник в стиле XV века летел вместе с зацепившейся за него кашмирской шалью.

- А вот и мое зеленое бархатное платье... - печально вздохнула Амина. А фрейлейн Анна со слезами на глазах смотрела на покрывало, которое вязала целый год. Оно летело по воздуху, лохматясь шелковой бахромой.

- Моя замечательная новая ночная рубашка. - подавила крик Зулейха.

Я же, всегда относившаяся к вещам как к одушевленным предметам, тихонечко шептала: «Бедное мое пальтишко! Тебя обижают. прощай! Прощай, мое любимое пальтишко с меховым воротником, мое чудесное пальтишко, летящее через окно в этот гадкий грузовик!».

В тот же день отец и Амина покинули нас: для них, разыскиваемых армянскими головорезами, оставаться здесь было небезопасно. Один из армян, друзей отца, увел его в более спокойное место. А положение все ухудшалось. Как это часто бывает, главари потеряли контроль над своими людьми. Те же превратились в обезумевших грабителей и убийц.

Нас разбудили в три часа ночи, когда отца уже рядом не было. В доме какие-то вооруженные люди проводили обыск. Они шарили всюду: лезли на крышу, заглядывали в шкафы, ящики, под кровати, прокалывали штыками все места, где мог укрыться человек. Не найдя никого, эти негодяи выпили все вино, что нашли в доме и, грязно ругаясь и грозясь, ушли.

А утром откуда-то появилась группа военных и установила на крыше пулемет, из которого стали расстреливать пустой дом. Так мы прожили две недели, полные тревог и страхов. Мы были абсолютно подавлены, морально и материально, прячась от озверевших солдат и шальных пуль. Весь день сидели в доме, не отворяя окон. А по вечерам, дрожа от страха, собирались вокруг слабого света парочки свечей. Свечи нужно было экономить. Провизии тоже не было. Две недели мы жевали осточертевшую чечевицу - и утром, и днем, и вечером. Ничего другого не было. А хозяева дома ласково уговаривали нас:

- Вы ешьте, ешьте чечевичку. Не беспокойтесь, ешьте сколько угодно. Ее у нас много! Еще два мешка есть.

Странно, но чечевица не вызывала отвращения. Даже сейчас я ем ее с удовольствием, вспоминая ту вынужденную чечевичную «диету» в доме соседей-армян.

Удручал нас не только скудный стол, но и нескончаемый плач трех старушек, которые жили в доме наших спасителей. Эти женщины стонали и рыдали без конца: то по очереди, то вместе, исполняя свое гнетущее траурное трио. Сердце сжималось от горя! Самая старшая из женщин была и самой «плакучей». Стоило ей посмотреть на нас, и слезы ручьем текли из ее глаз. Я хорошо помню ее шелковистые седые волосы, ласковый взгляд черных глаз, бледное старческое лицо. Эта женщина была добра со всеми, и остальные относились к ней с любовью. Старая женщина часто прижимала меня к груди, гладила и успокаивала, когда я, трясясь от страха, бессильно всхлипывала. Но успокоить меня было не так-то просто. Мне было так одиноко! Вся эта обстановка удручала - где мои сверстники? Где друзья? Сестра Зулейха не очень дружила со мной. Несмотря на малую разницу в возрасте, между нами было некое отчуждение. А ее жуткий характер совсем не располагал к общению. Двоюродные братья жили далеко. Взрослея, мы все больше отдалялись. Одних это радовало, других огорчало. Все менялось. Неизменной оставалась только любовь фрейлейн Анны. А я с глупым упорством и бессердечностью пыталась избавиться от ее опеки. Сейчас она была, главным образом, занята моим братишкой. И очень беспокоилась, что не может уделять мне должного внимания. А я по-прежнему пыталась завоевать симпатию Амины. Но оттого, что это не приносило видимых результатов, чувствовала себя все более одинокой. Ничего не поделаешь, приходилось с этим мириться.

Когда обстановка в городе несколько стабилизировалась, к хозяевам, приютившим нас, стали приходить их родственники. Был среди них и светловолосый, голубоглазый паренек (нечастое явление среди армян - русые волосы). В первый же день он вызвал у Зулейхи интерес к рисованию, а заодно и к себе. Стоило этому юноше появиться в доме, как Зулейха уводила его на террасу, в укромный уголок, и заставляла позировать, одновременно строя ему глазки. Я знала, что «творческое вдохновение» - это всего лишь повод. Размышляла: стоит ли сделать этого юного армянина объектом своей любви? Вела подготовку к очередному состоянию влюбленности.

Позже мы встретились с этим симпатичным пареньком в Париже. И сейчас наши встречи продолжаются. Правда, он уже не так хорош, как в юности, но волосы и глаза не изменились. Когда он сердится на меня и сестер, говорит: «Зря я спасал этих женщин от резни!» Но тогда ни мне не удалось завести любовную интрижку, ни Зулейхе - закончить портрет. Две недели, ознаменованные поеданием чечевицы, уличными перестрелками и перерывами между боями, закончились. Однажды нам сообщили, что вечером мы поедем к отцу. Собирались мы недолго, гораздо дольше и трогательнее проходило прощание с хозяевами дома. Все обнимались, плакали и вздыхали. Наконец, благословленные заплаканными старушками, уселись в прибывший за нами фаэтон. Сейчас, описывая прошлые события, полные драматизма, я пользуюсь обычными словами. Но в то время они не поддавались привычным понятиям. То, что я знаю сейчас, было непонятно тогда. Кроме того, тогда я не знала, что все благополучно обойдется. Поэтому страх не покидал меня.

Уже два дня, как перестрелки в городе почти прекратились и до семи вечера можно было появляться на улицах. После семи начинался комендантский час. Город выглядел ужасно. Это была горькая картина: магазины ограблены, брусчатка выбита из мостовых, стекла в окнах расколоты, а стены домов в щербинах от пуль. Такое зрелище удручило бы самого сильного оптимиста. Даже ехидная Зулейха огорченно помалкивала. Фаэтон, не выезжая на центральные улицы, в объезд вышел к порту и скоро подъехал к маленькому домику неподалеку он стропил судоверфи. Мы вышли из экипажа, и извозчик повел нас в домик. Тут была Амина и какой-то мужчина в оборванной одежде рабочего. Боже! Так это же наш отец!» Мы бросились в объятия друг друга и, долго обнявшись, плакали. Потом нам сказали, что отец повезет нас в Иран. Он надеялся спрятать нас в более безопасном месте, чем родные горы. Собственно, по всей России было небезопасно. Но не схватят ли нас в Иране? Удастся ли покинуть Родину незамеченными?

Тот домик, где мы собрались, был жилищем капитана нефтяного судна. Судно уже готово к отплытию, и мы очень скоро сели на него. Но прежде его должны были проверить дашнаки. Что, если отца узнают? Тогда всем нам конец. Было решено переодеть отца рабочим котельни и спустить в трюм судна. Мы должны были изображать детей капитана, а закутанные в чадру фрейлейн Анна и Амина - его добропорядочных мусульманских жен. К счастью, все благополучно обошлось: дашнаки, которых капитан щедро угостил водкой, особенно не потревожили нас, вели себя спокойно. Они не стали и дотошно проверять машинное отделение, где мой отец, вымазанный сажей, в папахе, натянутой на глаза, в грязной одежде кочегара, пытался походить на рабочих, которых прежде эксплуатировал. Пьяные дашнаки, увидев кучу детей и женщин, записанных на имя капитана, очень удивились. Видно, у них двоилось в глазах от выпитого и нас показалось еще больше. Но нас они все равно отпустили с миром и убрались. Через некоторое время тень родного города, лишенного электричества, потихоньку растаяла вдали.

Но тут создалось новое и необъяснимое положение. Наше состояние можно было оценить как «синдром минувшей опасности». Мы превратились в молчаливые, испуганные, плохосоображающие существа, физически и морально истощенные. Непонятно отчего, болели зубы и сводило челюсти. Сон превратился в кратковременную, чуткую дремоту. Страх не давал глубоко уснуть. По мере того, как вместе с береговой линией отдалялась и опасность, мы начинали приходить в себя. Необъяснимое чувство счастья нового рождения! Тело стало легче, дыхание глубже, мысли, освобожденные от мучительного беспокойства, яснее. Одним словом, человек ощущает радость свободы! Наиболее чувствительные плакали от счастья, верующие молились, вознося хвалу Аллаху, моряки пели и плясали. Но одно желание объединяло всех - страшно хотелось есть! Как только судно вышло в открытое море, мы все бросились к столу. После двухнедельной «чечевичной диеты» это было поистине царское угощение: здесь была икра, осетрина, плов с курицей, миндаль, пирог. Мы так спешили, что ели икру ложкой, а курицу - руками. Все увлеченно жевали, чавкали, грызли. Страшные мысли рассеялись. Мысли о революции заняла курица, воспоминания о погромах померкли перед жареной рыбой. Но вслед за насыщением пришла тошнота. Мне становилось все хуже и хуже. Я побледнела, голова кружилась, еда подступала к горлу, рвясь наружу. Пришлось бежать в туалет.

Весь путь сопровождался морской болезнью. Она вымотала меня! Морская болезнь заняла место только что ушедшего страха. Почему она приключилась только со мной? Все остальные прекрасно себя чувствовали. Мне становилось еще хуже, когда я об этом думала. Когда мы прибыли в иранский город Анзали, я была похожа на настоящее чучело.

Мы пробыли в Иране более шести месяцев. Время, проведенное на чужом берегу, видится мне в мрачной тени неприятных воспоминаний. Оно сопровождалось скучными и длинными днями, жаркой погодой и высокой температурой - меня и тут угораздило заболеть. В Анзали нас поселили в каком-то домишке на краю то ли канала, то ли речушки. Позже отец принял решение перевезти нас в Решт. Это тоже был небольшой, невзрачный городок. На совершенно голой земле стоял единственный каменный дом. Остальные постройки были выполнены из какого-то другого материала.

Не успели мы обустроиться в Реште, как местные патриоты под предводительством некоего Кучук-хана подняли бунт против англичан. Началась война. Патриоты-националисты держали длинные бороды, которые они поклялись не стричь, пока не изгонят со своей земли агрессора.

Город бомбили аэропланы, на улицах шла стрельба. А мы вновь стали жертвами исторических потрясений и кровавых событий. Видно, такова наша участь. Мы теснились в нелепом домишке, опасаясь, что пули пробьют его слабые стены.

Когда война за независимость завершилась, мы продолжали маяться от скуки. Дел у нас никаких не было, но и выходить из дому было невозможно: здесь принято ходить закутанными с головы до пят в чадру. Но мы, дети прогресса, ее никогда не носили, а потому и не могли никак приладить к себе. Тут нужно было умение. Да и ходить в чадре не так-то просто. Полагалось прикрывать краем чадры лицо так, чтобы виднелись только глаза. А тело должно быть полностью в нее закутано. Не думаю, что такой наряд можно считать достижением ислама или его хорошей чертой. В Баку эти покрывала были, но по крайней мере, цветными. Но здесь, в Иране, все носили черную чадру. Казалось, повсюду гуляют стаи ворон.

Еще одной «головной болью» Ирана является шиитство. Правда, и в Азербайджане, прежде бывшем частью Персии, исповедуется эта разновидность ислама. Но Амина была сунниткой, а в Иране это не приветствовалось. Приходилось скрывать ее «недостаток», как какую-то порочную болезнь. Амина же, никогда не придававшая значение религиозным порядкам, очень сердилась, нервничала и страстно желала, как и все мы, поскорее вернуться домой, на Родину...

С родных берегов тем временем начали приходить обнадеживающие слухи. И отец решил вновь перебираться в Анзали - ведь Баку был оттуда совсем рядом! Мы снова вернулись в лачугу на берегу Каспийского моря, и потянулись дни ожидания. Тут-то и прихватила всех какая-то болезнь, и мы по очереди промаялись в жару и бреду. Я до сих пор не забыла, как полыхало мое тело от высокой температуры.

Так прошло несколько месяцев. Наконец однажды мы узнали, что турки-османы заняли Баку и навели порядок. Мы без промедления начали собираться домой, но пришлось несколько задержаться. Турки, опасаясь проникновения большевиков, не впускали судна в бакинские порты. Чем больше добрых известий приходило из Баку, тем нетерпеливее мы становились. Так хотелось поскорее оказаться дома!

Наконец-то настал долгожданный день, и мы, поднявшись на борт судна, привезшего нас в Анзали, поплыли к родному берегу. На всем Каспии не было более умелого, отважного и веселого капитана, чем наш. Покачавшись на каспийских волнах, заново переболев изнуряющей морской болезнью, мы (слава Богу!) прибыли в желанный, дорогой нашему сердцу город и оказались в своем разграбленном доме. В комнатах, кроме огромной мебели, ничего не осталось, да и она была вся побита и покорежена. Шкафы «украшали» пулевые отверстия, а резные части мебели отбиты. Один из шкафов в стиле Луи XIV был опрокинут на пол, кругом лежали осколки дорогой разбитой вазы. На этой вазе когда-то было изображение обнявшихся Амура и Психеи. Человеческая жестокость, разбив вазу, разлучила этих несчастных. Но все равно мы были счастливы оказаться в своем милом доме. И даже беспорядок и разруха не уменьшали нашей радости. Наконец, и о родственниках поступили известия. Мы восемь месяцев о них ничего не слышали. Теперь узнали, что Лейла, ее муж, сын и Сурайя, гонимые русской революцией, долго скитались и сейчас обосновались в Одессе. Они дожидались судна, которое ходило раз в два месяца. Но их ожидание могло затянуться: заминированное Черное море продолжало оставаться полем боя для разных пароходов и стран.

А в Баку турки наводили порядок. Почти ежедневно состоялись казни. Вешались преступники и мародеры. В одном из городских парков была установлена виселица, на которой ветер раскачивал тела казненных, в устрашение прочим. Надо признать, такая мера давала хорошие результаты: очень скоро прекратились разбои, грабежи и прочие преступления. В городе были полностью восстановлены порядок и покой.

Конечно, прибывшие на Кавказ турки, не преминули наказать армян. И в очередной раз простой народ стал жертвой разбушевавшихся националистов. Соседей-армян, которые прятали нас в дни погромов, никто не тронул. Мы повидались с ними, и встреча была очень радостной. Вспоминая те страшные дни и килограммы съеденной чечевицы, все смеялись от души. Материальные потери, которые понесла наша семья, не огорчали - слава Богу, не произошло ничего непоправимого.

Но в скором времени турецкую оккупацию сменила английская. Турция, будучи в союзе с Германией, потерпела поражение и отступила. Победители-англичане потянулись на запах милой их сердцу нефти и по-хозяйски устроились в богатом нефтеносном краю.

Наш дом стал местом встречи английских офицеров. Подросшая Зулейха вместе с Аминой без конца принимали гостей. А я завидовала их дружбе и тому, что Зулейха повзрослела раньше меня. Она менялась быстрыми темпами. Дело дошло до того, что Зулейха, не стесняясь, курила папиросы в присутствии других.

Баку стремительно менялся, втягиваясь в европейский образ жизни. Менялись обычаи, и традиции теряли устойчивость. Религия почти полностью утратила свои позиции. Семья уже не обращала внимания на поведение Амины. На фоне событий, происходящих вокруг Кавказа, по сравнению с тем, что происходило в России, ее короткое платье и раскованность - не самое страшное. Отец сейчас же увлекся политикой и дал ей полную свободу действий. Везде говорили и думали только о свободе, независимости, процветании Азербайджана, Армении, Карелии, Туркестана и т. д. Атрибуты независимой республики - вот что было важнее всего для всех! Вскоре и англичане покинули Кавказ, а чудесный город минаретов и нефтяных вышек Баку стал столицей Независимой Азербайджанской Республики. Был создан парламент новой республики, а количество партий чуть ли не приравнивалось количеству депутатов парламента. Республика стала создавать и собственную армию, в которую призывались юноши, никогда не державшие в руках оружия. Был проведен военный парад. Произносились парадные речи, полные патриотизма и восторга. Один молодой композитор написал музыку к гимну Независимого Азербайджана. Как и в других хорошо организованных республиках, и новая Азербайджанская управлялась Кабинетом министров, избрала президента. Мой отец был назначен министром торговли. Отныне наш дом охраняли два солдата -ведь это был дом министра! Отец носил широкую желтую ленту. Не снимая ее до самого падения Независимого Азербайджана. А мы гордились его должностью.

Вскоре после ухода англичан в Баку вернулись задержавшиеся в Одессе Лейла и Сурайя. Все радовались их счастливому возвращению. Бедняжки столько пережили! На их лицах до сих пор лежала тень перенесенных тягот и бед. Сестры были усталыми, изможденными, плохо одетыми. Сурайя надела какой-то костюм из груботканой материи, похожий на мужской. Она и сама очень плохо выглядела. Бедняжка! Видимо, пережитое дурно повлияло на ее вкус. Она очень смутилась, когда ей сделали замечание по поводу безобразного костюма. На Лейле была одежда не лучше: платье, подбитое гардинной шерстью. Оно было слишком вульгарным. Но Лейла своего платья не стеснялась. Она по-прежнему стремилась к «свободной жизни». Пока ей удобно было жить в родительском доме. Поэтому она распространяла слух, что ее муж - мерзавец и жить с ним невозможно. Но, знающие этого человека, понимали, что Лейла лжет. Уговоры и легкие угрозы не возымели действия. Упорство Лейлы было осознанным. Вскоре она заявила, что желает развестись, рассчитывая на возможность вернуться в дом отца. Она поселилась в своей прежней комнате. А в соседней устроила сына. Муж стал помехой, превратившись в обыкновенного престарелого родителя. Но, пока не получив развода, Лейла мирилась с таким положением. Муж обожал ее и разводиться не хотел.

Он жил у своей матери и приходил к нам навещать сынишку. Бедняга, как мог, пытался вернуть Лейлу. Смягчить ее сердце. Но все зря! Если женщина хочет «независимости», муж превращается в обузу. Лейла была тверда в намерении развестись.

Одни желают выйти замуж, другие пытаются избавиться от мужа. Вот Сурайе и Зулейхе, к примеру, пришло время подыскать себе муженька. К нам уже стали похаживать потенциальные женихи из «хороших мусульманских семей». Многие из них были «почти» врачами или инженерами (похоже, не доучились!). Это были желающие взять одну из моих сестер в жены. Все равно, какую, которую отец предложит - на той и женятся. А самые расчетливые даже готовы были подождать, пока вырасту я.

Независимая Азербайджанская Республика активно действовала. В Женеву была послана группа представителей, Республика и ее права были официально признаны. Баку стал националистическим, и даже несколько шовинистическим городом. Собственно, столица нового независимого государства и должна быть таковой. Одни партии делали упор на традиции, другие требовали «равенства и эмансипации». Последние были сторонниками женской образованности и участия женщин в общественной жизни. И вправду, порой мужеподобная Дездемона, которую в театре играл мужчина, вызывала, мягко говоря, недоумение: в те времена женские роли в театрах исполняли мужчины. Можно представить, как нелепо выглядели такие «женщины» в париках и накладных бюстах!

В молодой столице кипела и бурлила жизнь. Здесь было много россиян, покинувших объятую революцией родину. Все искали «удобное место под солнцем» или временное пристанище, чтоб переждать смутное время в России. Они были уверены, что скоро все кончится, через пару-тройку месяцев, большевики покинут сцену, и каждый займется своим делом. Дожидаясь этого «безусловного времени», люди брали взаймы. Развлекались и были беспечны. Приемы в нашем доме стали бесконечными. Ну, а мы, сестрицы-девицы, подбирали среди посетителей «достойных нашей любви» мужчин. Например, однажды за очень короткий промежуток времени мы «коллективно влюбились» в русского музыканта, юношу из Прибалтики, и в шведского инженера. Наши привязанности и любовь были скоротечными.

В канун весны мы познакомились с молодым офицером. Он-то и стал объектом нашей очередной влюбленности. Предыдущие сразу же померкли. На широкой груди молодого офицера красовались знаки отличия. Это был чернобровый и очень красивый мужчина. Правда, характером он был несколько язвителен. Поэтому с ним мало кто дружил! Не обратить внимания на привлекательного человека? Мы не могли себе этого позволить! И, конечно же, как всегда, поочередно влюбились в него. Кажется, он был перс. Но из благородной семьи, поэтому получил образование в Петербурге. Будущие офицеры, получавшие образование в том петербургском учебном заведении, даже беря в руки книги, надевали перчатки, чтоб не замарать руки, ведь чтение - это тоже труд, а молодым господам трудиться негоже. Они же не простолюдины какие-нибудь! Зато у них было принято повязывать на шею шелковые чулки своих возлюбленных, пьянствовать, губя свою память. Многие из них были настолько честолюбивы, что постоянно изыскивали возможность проявить героизм, порой кидаясь в бессмысленные авантюры. Во имя воинской чести они совершали поступки, требующие особой отваги и бесстрашия. Поступив на военную службу в 16 лет, Мурад проявил себя смелым и отчаянным воином, заслужив несколько медалей. Но после революции, когда воинская служба потеряла свою ценность, Мурад вместе с родителями приехал в Баку. Здесь у них жили родственники. С нами он познакомился благодаря тем же родственникам.

Моя любовь, точнее, наша коллективная любовь к Мураду, оказалась безуспешной для двух сестер. То есть, две из трех сестер вынуждены были отказаться от своей «привязанности». Меньше всего шансов было у меня, и я это хорошо понимала. Но именно поэтому мое чувство было и самым страстным. Я успокаивала огонь страсти в своем сердце тем, что брала с вешалки его кепку, когда он был у нас в гостях, крепко-крепко прижимала ее к груди, жарко целовала, вдыхала ее запах, пьянея от него. Обращаясь к головному убору Мурада, как к живому существу, я, лаская ее, говорила: «Милая кепка, передай Мураду, что я люблю его. Если он захочет, я сделаю его счастливым!» Много чего шептала я кепке своего возлюбленного! Возможно, некоторые из них она донесла своему хозяину, потому что он смотрел на меня несколько иначе, чем грузинский князь. Его взгляд был более чувственным. Иногда он даже заводил со мной беседу. Жесткие нотки в его голосе и пугали меня, и очаровывали. Мне казалось, что Мурад почувствовал наше к нему особое отношение и наслаждался, играя чувствами трех сестер. Мои с ним беседы не были продолжительными - то Зулейха встревала, то Сурайя. Так они меня и оттесняли. Приходилось сдавать позиции, уединившись в уголке, безнадежно печалясь. На официальные приемы меня не допускали. На семейных обедах же я сидела в самом конце стола, ощущая себя ненужным предметом. У меня не было никакого права на любовь и надежду! Я не могла быть его возлюбленной!

Вспоминаю то время со странным чувством. Из-за разницы в возрасте с сестрами меня считали ребенком, но моя нравственная зрелость намного опережала физическую. А меня ставили чуть ли не в один ряд с маленьким братишкой и племянником. Потому-то я их и не любила. Когда малыши, с детской наивностью приближались ко мне, я сердито отворачивалась. Для меня, начитавшейся романов Мопассана, получившей «уроки мудрости» от своих двоюродных братьев, такое положение дел было настоящей пыткой. Но как же можно относиться ко мне так, будто я ровня этим мальцам! А еще меня очень огорчало обязательное правило ложиться спать. Вечером, оставаясь в спальне, я мучалась от бессонницы. Музыка, голоса, смех, доносившиеся из гостиной, заставляли меня страдать. Я ворочалась в постели, плакала от обиды: почему меня не допускают к участию в веселье? Вместо этого я мучаюсь в опостылевших стенах своей комнаты! Кошмарная несправедливость! Так и задыхалась я от горечи и обиды. В то время, как Зулейха и Сурайя вертелись среди взрослых, кроме всего прочего, мне стали гораздо меньше уделять внимания и в вопросах обучения. Все были заняты своими делами. К счастью, я могла проводить время за игрой на пианино. Это помогало рассеять грусть, часть дня проходила за инструментом, часть - за чтением книг и в раздумьях.

Если б я поделилась о своих переживаниях с фрейлейн Анной, то не чувствовала бы себя такой одинокой и несчастной, ведь, несмотря на нынешнюю нашу некоторую отчужденность, она по-прежнему любила нас. Но по своему недомыслию я не только охладела к своей няне, но и стала недолюбливать ее. Давно мы уже не замечали фрейлейн Анну, не считались с ней. Немалая заслуга в этом и Лейлы, которая, став замужней дамой и мамашей, говорила, что советоваться с няней глупо. А попавшие под влияние Амины Зу-лейха и Сурайя считали фрейлейн Анну несовременной, ее наставления нудными и воротили от нее нос. Фрейлейн Анне не нравился образ нашей жизни по поведению, но она помалкивала. Так как лозунг «Прогресс - для всех!» шел от хозяйки. И наши чудачества были продолжением «политики верхов».

Тем не менее фрейлейн Анна не всегда молча наблюдала за происходящим, иногда и она выражала свой протест. Вот потому-то мы и стали к ней хуже относиться. Последние годы жизни фрейлейн Анны в нашем доме стали несколько сложнее. Ее почти приравняли к обычной прислуге, перестали слушаться, посмеивались над ее мнением. Самой бессовестной по отношению к няне стала я. Мне казалось, что фрейлейн Анна, на попечении которой были самые младшие члены семьи, хотела силой удержать меня в детстве. Я стала груба с ней и получала удовольствие, иногда доводя до слез эту замечательную женщину. Но порой прежняя любовь просыпалась в моем очерствевшем сердце, и я каялась, вспоминая ее доброту. Такие мысли приходили обычно по ночам, когда мучила бессонница. Перед глазами оживали картинки прошлого, и мне становилось стыдно за свою грубость и несправедливость. Хотелось вскочить с постели, побежать к ней, обнять и попросить прощения. Но с такими мыслями я засыпала, а наутро продолжала обижать бедняжку фрейлейн Анну, которая всю свою жизнь сталкивалась с бесправием и несправедливостью судьбы и людей. Она двадцать лет верой и правдой служила нашей семье! А теперь подвергалась оскорблениям и унижениям. Лишь Богу известна тайна несправедливости...

Но поговорим о Мураде. Покуда я обитала среди малышей, стали проясняться его планы. Потихоньку стало известно, что он избрал для супружества Сурайу. Мурад был мусульманином. Вероятно, особых причин препятствовать этому браку не нашлось бы. Скоро Мурад и Сурайа были помолвлены, а мы с Зулейхой принялись искать нового «возлюбленного». Это было несложно, и через весьма короткое время «объект новой страсти» был найден. Им оказался некий русский полковник.

Несмотря на одобрение отца, брак Сурайи и Мурада не пришелся по сердцу некоторым нашим родственникам. Во-первых, потому что бакинцы не любили родниться с «чужеземцами». Во-вторых, моя тетя, что жила по соседству, давно приглянула Сурайу для своего сына Мирзы. Разве могли родственники допустить «утечки капитала» на сторону? Я еще не рассказываю читателю о кузене Мирзе. У нас с ним была ощутимая разница в возрасте. Поэтому он больше дружил с Зулейхой и Сурайей. Моими же друзьями в детстве были братья-близнецы, Асад и Али. Мирза не особенно был любим окружающими. Он, как и все, мог приобщиться к культурной жизни. Но не воспользовался такой возможностью. Родители лезли из кожи, чтоб «сделать его человеком», тратили на это немалые средства, но ничего не получалось. Если недостатком Асада и Али считалась их чрезмерная жизнерадостность, то Мирза, наоборот, был грубым и хладнокровным. Он напоминал неотесанное животное. С детства няньки намучились с ним. Многие, не выдержав его тяжелого нрава, покидали их дом. Мирзу не раз выгоняли из школы за буйный нрав и драчливость. Но родители обожали своего единственного сынка и прощали ему все недостатки. Родительская любовь слепа.

Итак, мать Мирзы строила планы на его брак с Сурайей. Но это не пришлось по душе ни моему отцу, ни самой Сурайе. Услышав о помолвке сестры с Мурадом, мать Мирзы устроила такой скандал, словно ее обманули и ограбили. Вся родня вновь перессорилась и разделилась на два лагеря: меньшая половина поддерживала сторону Сурайи и Мурада. Большая - противилась их браку, осыпая отца упреками. Но отец, как всегда, не обращал на их склоки никакого внимания.

Однажды кто-то стрелял в Мурада, когда он уходил от нас. Но, к счастью, пуля его не настигла. Все догадывались о причине покушения, поэтому не стали искать виновного и раздувать вопрос. Сам же Мурад не принял этого происшествия всерьез, его забавляли наши «внутриклановые разборки». Он был снисходителен к странностям родственников и насмехался над ними. Мурад посещал дома всех наших родственников и получал удовольствие от их своеобразных нравов. Особенно забавляло его семейство дяди Сулеймана.

- Я приехал к ним на фаэтоне. Когда сошел, увидел на балконе вашу кузину Гюльнар. Поздоровался, как и полагается. А она, вместо того, чтобы ответить на приветствие, заорала: «Чего тебе надо?» - рассказывал нам Мурад. - Я ей отвечаю: «Ничего, уважаемая. Ничего мне не нужно. Просто я хотел повидать вашу матушку, чтоб выразить ей свое почтение». А она не поняла и опять спрашивает: «Чего-чего?» Смотрит на меня с подозрением и велит подождать. А потом исчезает в доме. Я долго ждал. Подумал даже, что она забыла обо мне. Но спустя долгое время она отворила дверь и сердитым голосом позвала меня в дом. Я пошел за ней следом и попал в какую-то странную комнату. Вся семья вашего дяди Сулеймана была тут в сборе.

- Знаешь ли, меня не волнуют военные мундиры и прочие достоинства. Мы не носим френчей, но зато имеем деньги, - очень грубо заговорил ваш дядя. Затем достал из кармана кошелек и гордо ударил себя в грудь. Вот, мол каков я!

- После такого «вежливого» знакомства мне стали задавать неуместные и бессмысленные вопросы. Каждый считал свой вопрос очень глубокомысленным и гордился своей проницательностью, а дети потихоньку хихикали. Странная семейка! И еще не понимаю, почему они так громко орут, когда разговаривают. У вас что, такой обычай? - продолжал Мурад свой рассказ о знакомстве с нашей родней.

Сурайя краснела от стыда. Среди родственников Мурада были высокопоставленные сановники, послы. А ее родственники, хотя и миллионеры, но ведут себя как неотесанные невежи. Она стыдилась их.

Дядя Мурада был избран президентом одной из новых северокавказских республик, обретших независимость. В эти исторические дни он находился в Париже. Мурад тоже собирался ехать туда, к своему дяде, и эта поездка одновременно должна была стать его свадебным путешествием. Там молодожены намеревались провести чудные дни и переждать смутное время большевистского нашествия.

Многие начинали беспокоиться затяжным присутствием большевиков, хотя почти никто не сомневался, что их власть долго не протянет. Со временем тех, кто подпадал под категорию «почти», становилось все больше. Беспокойство от затяжного присутствия большевиков росло, и поползли слухи, что после завершения гражданской войны в России, Кавказ будет захвачен ими. Слухи были самые разные, но толком никто ничего не знал.

Решение Мурада о поездке в Париж ввергло Амину в уныние. Кто-то поедет в Париж, а она останется в Баку - это невозможно вынести! Амина стала убеждать отца, что и ей с Зулейхой необходимо направиться в Париж. Она придумала сразу несколько причин: во-первых, стала выражать беспокойство какой-то своей несуществующей болезнью, лечение которой возможно лишь в Париже; во-вторых, Сурайе будет одиноко на чужбине; в-третьих, Зулейха обязательно должна учиться, по ее мнению, в Парижской Академии художеств -у нее безусловный талант, и она будет гордостью милой Родины. Да к тому же у них так оскудел гардероб! Нет, ехать в Париж просто необходимо!

Отец сдался и на этот раз, как всегда. Но поставил условие: Амина возьмет с собой и маленького сына - в такое смутное время мать не должна покидать свое дитя, лучше если она будет рядом. Амина же ради этой поездки была готова принять любые условия! Что касается меня, то об этом речи не шло. В очередной раз я почувствовала себя бесполезным предметом в доме. Это было болезненно. Одиночество становилось моим роком. Может быть, у них были какие-то причины оставить меня в Баку, но таковых я не видела, и не понимала. Поэтому до сих пор считаю, что со мной тогда обошлись очень несправедливо.

Раньше всех, чудесным солнечным днем, отправились в путь Мурад и Сурайя. Окно вагона было открыто, и я видела последнюю улыбку Сурайи, улыбку, смешавшуюся с цветами в ее руках. Мы все верили, что будущее сестры будет таким же прекрасным, как эти цветы. Никто не знал, что ждет ее впереди. Наверное, и хорошо, что не знали.

Затем уехали и остальные. До последней минуты я надеялась, что они изменят свое решение и возьмут меня с собой в Париж! Зря надеялась! Никто не думал обо мне, ни упаковывая вещи, не отправляясь в путь.

В девять вечера ожидалось отправление поезда. С четверти девятого началась церемония прощания. Придумав незначительный повод, я удалилась в сторонку, чтоб не разрыдаться при всех. Я спряталась в опустевшем большом зале и прислушивалась к звукам отъезжающего экипажа.

Прижав себя к стеклу в полутемном зале, я молча прислушивалась и ждала. Внизу открылась дверь. Послышались последние напутствия. Затем дверь захлопнулась, и фаэтон отъехал от дома. Наступила тишина - итог всему .

Вот такая приключилась несправедливость. Амина и Зулейха покинули меня, оставив одну-одинешеньку. Их дорога представлялась мне в ярком свете, которому я не находила названия. Мне же пришлось остаться здесь, в безнадежной тьме. Будущее представлялось мрачным, печальным, полным бесправия и несправедливости. Именно так я себе его рисовала. А Зулейха и Амина в это время будут жить в ином мире - в Париже! Париж был для меня не просто географическим понятием. Это слово означало сказочный мир чудесных грез. Да, Амина и Зулейха буду жить там, а я. Тут слезы бурным потоком полились из моих слез. Казалось, все мое существо обратится в слезы, выльется и меня не станет. Лучше бы так! Зачем жить в этом ненавистном мире, полном грусти и бесправия? За что я несу такое наказание? Но и слезы кончаются. Измотав, они прекращаются.

Как глупа я была, думая о бессмысленности и никчемности своей будущей жизни! Многое произошло, но все имело смысл.

Через месяц умер наш дедушка Муса. Он оставил нам, четырем внучкам, огромное богатство. Оно было ощутимым, даже на фоне достояния десятков бакинских миллионеров. В тринадцать лет я стала обладательницей несметных богатств, превратилась в богатейшего человека. Но и это недолго протянулось. Через несколько дней ранним утром меня разбудили звуки «Интернационала», доносившегося с улиц. Я бросилась к окну и увидела множество солдат, вовсе не похожих на солдат азербайджанской национальной армии. Это были русские солдаты. Как оказалось, в полночь революционный бронепоезд пересек границы Независимой Азербайджанской Республики и привез на вокзал спящего города солдат Одиннадцатой Красной Армии. Вот так, без единого выстрела, Национальная армия Азербайджана сдала свои позиции. Республика пала, а победившая Россия вновь вернула себе прежнее «имущество». Я видела своими глазами конец целого мира!

С падением Азербайджанской Республики, с концом того мира, свидетелем которого я была, закончилось и мое детство. В тринадцать лет. Отсутствие рядом сестер, брата, мачехи усиливало мое тягостное состояние. Взрослую жизнь я встречала в полном одиночестве. Но, возможно, такое неожиданное завершение детства было и к лучшему. По-моему, вера в красоту жизни, непоколебимость привычного мира являются главными чертами детства. Как только иссякла вера, закончилось и детство. Оно еще не совсем далеко ушло, его чистота и беспечность были где-то рядом. Но они были мне не по сердцу. Детский взгляд на мир мешал видеть его истинное лицо, мешал ощущать его настоящие радости и беды, красоту и уродство, горечь и сладость. Так легко любить мир радости! Гораздо сложнее любить его таким, какой он есть на самом деле.

Я продолжала тяжко переживать отъезд сестер, успокаивая себя тем, что в скором будущем и мы с отцом отправимся в Париж. Но пока я грустила и страдала. Мои страдания несколько скрадывало присутствие старшей сестры, Лейлы. Хотя это трудно назвать присутствием. Она редко бывала дома. У нее своя семья, свои заботы. А фрейлейн Анна стала нервозной и болезненной, у нее ослабло зрение, и это очень угнетало бедняжку. Она ухаживала за моим маленьким племянником, сыном Лейлы. Ее редкое внимание и забота обо мне натыкались на мою грубость и неприязнь. Отношения с отцом были еще холоднее. Не ощущая его теплоты, я стеснялась отца и, кроме почтения, ничего не испытывала к нему.

Итак, первым серьезным, сильным чувством в моей жизни было одиночество. Сестры отправились в путешествие без меня. Надежды рухнули. Вскоре я увидела и первого в своей жизни покойника. Тело моего деда Мусы лежало на кровати, накрытое покрывалом. Покрывало будто прятало от взоров его распухшее, обезображенное смертью тело. Я и прежде не любила своего деда. А его смерть принесла мне облегчение вместо переживаний. Дед долго болел, и полагалось каждую неделю его навещать. Нетрудно представить, какие приходилось испытывать чувства, подолгу сидя у постели умирающего старика. Считать минуты утомительного молчания, которые походили на часы! Это было невыносимо. Признаюсь, что я желала его смерти. Постоянная, вынужденная «вахта» у его скорбного ложа была пыткой не только для меня. Вероятно, его жена, другие родственники, дальние и близкие, испытывали те же чувства. Интересно, о чем думал он сам? Говорили, он очень боялся смерти. Но болезнь деда Мусы была изнурительной и тяжкой, что и сам он, возможно, желал поскорее умереть. Будучи здоровым, дед, панически боявшийся смерти, запрещал в своем присутствии даже говорить о ней. В одной древней восточной легенде говорилось, что человек, строящий дома, никогда не умирает. Вот Ага-Муса и строил роскошные здания за миллионы, которые приносила ему нефть. На момент смерти этих зданий было уже больше шестидесяти. Но легенда солгала - дед умер, не достроив до конца последнего дома.

Похороны деда Мусы проходили очень торжественно. Его степенно несли на носилках - мафе - поочередно десятки мужчин, пока другие шли следом.

Впервые в жизни увидела мертвым близкого человека. Я не горевала, но боялась. Кроме того, мне было и любопытно: воображала, что покойник - не мой дед, а кто-то чужой. А где же сейчас дед? Каков там мир мертвецов? Куда он отправился? Я со страхом смотрела на укрытое тело покойного, на выпирающий, вздутый живот. Лицо его, еще более подурневшее от смерти, было открытым: большой нос заострился, щеки запали. Борода поседела, не сохранив следов хны. Вдруг мне в голову пришла омерзительная мысль, такая тошнотворная, что и говорить стыдно. Я подумала: интересно, как пахнут покойники? Наверное, очень противно! После эта мысль не покидала меня несколько месяцев, вызывая отвращение и брезгливость. Мне даже снился тот мерзкий трупный запах. Но потихоньку запах смерти был забыт. Почему я об этом вспомнила?

По мусульманскому обычаю покойника омывают в мечети, а затем тело устанавливают в центре комнаты. Над телом священнослужители начинают читать Коран. В помещение, где находились муллы, женщины не допускались. Они сидели в другой комнате, плакали и причитали. И я рыдала вместе со всеми. Но не по покойному деду, а так, за компанию. Слезы, ручьем заливавшие мои щеки, были вызваны воспоминаниями о гуляющих по Парижу сестрах, о своей одинокой доле.

Носилки с телом деда несли впереди бесконечного потока сопровождающих. Покойник мерно раскачивался на носилках, как дитя в люльке. Вереницей тянулись мужчины в фесках и каракулевых папахах.

В течение недели ежедневно поминали покойного Ага-Мусу, подавая посетителям обильное угощение. Сотни бедняков, угощаясь жирным пловом с цыплятами, молились об усопшем и горько плакали. А когда обстановка поминок несколько стихла, начались разговоры о наследстве. Огромное богатство деда должно было быть разделено между его женами и четырьмя внучками. Меня мало интересовало это богатство - не очень-то верилось в возможность так скоро разбогатеть. В конце концов, именно так и случилось. Не досталось мне ни самого наследства, ни пользы от него.

Красная Армия, захватив Азербайджан, вернула его в лоно Русской Империи, облаченной в новое, советское, идеологическое платье. Капитализм рухнул, и мы потеряли все свое состояние, все богатства. Мой отец, как и вся остальная родня, был в растерянности. Никто не хотел верить в свою нищету, не мог смириться с условиями новой жизни. Те, кто рассчитывал на создание мистической Мусульманской империи, осознав несбыточность своих надежд, горевали. А богачи беспокойно дрожали за судьбу своего капитала. Они день и ночь молили Бога о милости, о сохранении их собственности, о защите. Но Бог был на стороне их противников. С каждым днем в городе становилось все больше красноармейцев и сопровождавших их комиссаров. Шла весна, наполняя мир цветами и бабочками. А в Баку пышным цветом произрастали и расцветали всевозможные комитеты и советы. Весна же шла своим чередом, делая свое дело, украшая и оживляя природу. И ей не было никакого дела до человеческих проблем.

Погода стояла чудная, но отец не выходил из дома, опасаясь за свою жизнь. Желтая лента министра была заброшена в ящик шкафа. Не осталось ни парламента, ни депутатов. Никто ничего не мог предугадать о своей судьбе. «Мы свободны и независимы!» Это признала и Женевская конференция. Они не осмелятся посягнуть на нашу независимость! Они ослаблены войной и разрухой», - так с гордостью и уверенностью утверждали государственные чиновники Азербайджанской Республики, образованной из обломков Российской империи. Два года просуществовала Независимая Республика.

Отец был повержен в глубочайшую депрессию. Он все время молчал, испытывая горечь, и в глубине души коря себя. Отец не перевел свои вклады в зарубежные банки, своевременно не уехал из Баку, обманувшись должностью министра недолговечной республики. Желтая папка министра опустела, караульные у наших дверей были сняты, его должность потеряла смысл. Отец терзался мыслями о своей недальновидности.

Некоторое время никаких серьезных перемен не происходило. А потом отца арестовали. Министр, богатый человек, руководитель оппозиционной партии, не мог остаться вне поля зрения новой власти. К нам в дом нагрянула с проверкой комиссия. Осмотрев дом, члены комиссии решили, что он слишком велик для нас. В тот же день у нас поселилась семья комиссара и его сослуживцы. Первая встреча с революционными чиновниками была доброжелательной. Курносенькая, светловолосая жена комиссара, Лейла, иногда приглашала меня на чай. Она угощала чаем из наших же сервизов (ей было совсем не жалко для гостей ничего!) и вела беседы о литературе. Лейла очень любила читать. Она говорила о «Плененном сердце» или «Тайне ночи» - эти произведения были модны в то время среди образованных людей, и беседы наши проходили достаточно интересно. Чувствовалось, что имеешь дело с начитанным и чувственным человеком. Но моя тетя Рена, которая все еще жила на верхнем этаже, и фрейлейн Анна, сердились, выражая недовольство моим общением с «этой женщиной». А мы продолжали знакомство, как из политических соображений, так и из интереса к новым переменам. Может показаться странным приглашение к чаепитию ребенка, но, несмотря на юность, я могла общаться со взрослыми на их уровне, поддержать беседу. Вот и с комиссаровой женой у нас разговор вполне клеился. Я была даже более начитанна, чем она. Книги, прочитанные в квартире тети Рены, когда мне приходилось скрашивать ее одиночество, пришлись очень кстати. Мы не только говорили о литературе, но и задавали друг другу вопросы. Множество вопросов! Ведь наши взгляды на окружающий мир, на события так разнились! Порой и сам комиссар подключался к беседе, и тогда вопросам не было конца. Он был интересным человеком, умным и рассудительным: очень хотел разобраться в нашей полумусульман-ском-полуевропейском житье-бытье. Комиссар был атеистом, презирал религию, видел в ней все беды мира. Помните лозунг «Религия - опиум для народа»? Вот и нам он пытался внушить такое отношение к вере. Иногда мы соглашались с ним. Но, расставшись, возвращались к своему мнению. Наши любопытные чаепития недолго протянули. Наступило лето. Отец, от которого часто приходили письма, очень хотел, чтобы его дочери уехали в деревню. Он считал наше деревенское жилище надежным убежищем от общественных потрясений. Мы выполнили желание отца - ведь все равно видеться с ним не было возможности. Помочь ему мы тоже ничем не могли. Какой смысл оставаться в жарком, пыльном, ставшем чужим городе? А в деревне мы всегда раньше приобщались к природе и покою. Кроме того, в городе участились аресты. Люди жили в постоянном страхе. Кто боялся за свое добро, а кто и за жизнь. Вот и мы поспешили поскорее покинуть город, чтобы насладиться свежей зеленью своего сада и голубой водой его бассейнов.

Как мы обрадовались, увидев свой сад! Садовники по-прежнему работали, ухаживая за деревьями и цветами. Они знали о нашем бедственном материальном положении, но продолжали работать и без денежного довольствия. Жили они тут же. Овцы и ягнята подросли, зеленели картофельные грядки - этот процесс не могла изменить никакая революция. Цветы, особенно сирень, по-прежнему благоухали и пьянили чудным ароматом. Все было как раньше. И это лето могло походить на прежние. Голубизна небес равнодушна к земным революциям. Море продолжало журчать ласковой прибрежной волной, а земля плодоносила. Постоянство явлений природы и непреложность ее законов вступали в противоречие с нашей без конца меняющейся и мечущейся из крайности в крайность жизни. Эти противоречия повергали меня в меланхолию. Мир вечен. Человеческая жизнь - коротка. Я начинала осознавать это. становилось грустно и больно...

Прежде не находила себе места, когда представляла парижскую жизнь своей мачехи и старшей сестры Лейлы. С тех пор прошло несколько лет, и теперь я испытывала те же чувства, думая об Амине и других своих сестрах, гуляющих по улицам Парижа. Они присылали письма и открытки. На фотоснимках все они выглядели нарядными и счастливыми. Одна очень популярная актриса тех лет, Габби Деллис, снимала для них квартиру в Шан-Элизе. Бог мой! Каждый, кто грезит Францией, впадает в глубокую печаль, слыша об Шан-Элизе .

В течение суток я слонялась без дела. Я была полностью освобождена от прежней опеки и надзора. Иногда нарочно лицемерная мысль щекотала мое самолюбие: «А ведь у революции есть положительные стороны!» Кто бы мог подумать - меня радовала общая беда! Время от времени я садилась за пианино. Очень редко такое случалось. Бывало, что читала книги, но чаще всего бесцельно бродила по саду или отдавалась своему воображению. Куда же еще может направить свою чувственность покинутый всеми человек? В то время я нашла новое место для уединения. На самом краю дачного участка, среди старых виноградников, лежал на земле большущий валун. После полудня, в самую жару, здесь никого не бывало, я ложилась на этот разогретый солнцем валун и, любуясь морскими волнами, размышляла. Представляла себе, что виноградники на подпорках - это мои стражники. Листья перешептывались на своем чудесном языке. Иногда ветерок прогонял над моей головой обрывки облаков. И тогда шелест листьев становился громче. Голубое небо и разрозненные прозрачно-белые облака - я могла наблюдать их без устали. Это бескрайнее небо со стайками облаков становилось для меня символом бесконечной жизни. Ощущение этого величия вызывало у меня слезы грусти и восторга.

Вскоре появилась у меня и подруга. Моя двоюродная сестра Гюльнар со своей матерью приехала на дачу. Остальные члены их семьи все еще оставались в Туркестане -не было транспорта, чтобы возвратиться на родину. Зимой мы с Гюльнар почти не встречались, и я была рада видеть ее здесь. Ведь мы дружили с раннего детства. Странности ее характера всегда привлекали меня. Гюльнар была веселой интриганкой, не очень хорошо воспитанной, раскованной девицей. Общаясь с ней, я приобщалась к несколько чудному мне, но порой весьма притягательному миру. Ей всего 16 лет. Но познания жизни Гюльнар были довольно обширными. Рассуждала она, как зрелый, взрослый человек. Я восхищалась ею! Гюльнар как будто соткана из эмоций! А как ей нравились мужчины!... Но, противоречивая девица, она могла одновременно презирать их. Влюбляясь в кого-либо, она в то же время испытывала некую неприязнь к объекту своей влюбленности. Мне даже казалось, чем сильнее она в кого-то влюблена, тем больше презрения вызывает у нее этот человек. Какая это была кокетка! Гюльнар кокетничала со всеми мужчинами подряд. Она была достаточно привлекательна: высокая, стройная, совсем непохожая на грудастых и толстозадых местных девиц. Очень рано она стала носить бюстгальтер и корсет, не давая своему телу излишней свободы. Гюльнар очень любила разглядывать себя в зеркало, делала это часами и очень собой гордилась. У нее были красивые глаза и пухлые губки. Мужчин она просто околдовывала! А они были бессильны перед ее чарами. Но, несмотря на свои многочисленные любовные похождения, Гюльнар была целомудренной, девственницей. Как она говорила: «Врата в рай никто не открыл». Она рассуждала, как умудренная жизнью: «Видишь ли, нужно блюсти невинность до замужества. Не то можно наломать дров. Но уж после!...» После этих слов Гюльнар многозначительно посвистывала. То есть, после будет множество любовников, приключений и страстей. Она наперед знала, каким должен быть ее муж. Скорее всего, им станет один из дальних родственников отца, безумно в нее влюбленный, слабый по характеру, безвольный, уступчивый, во всем жене потакающий, не ограничивающий ее свободу. Гюльнар предполагала, что не позже осени, по возвращении в Баку, ее отдадут замуж.

- Не могу больше терпеть! - стонала Гюльнар, исполненная неги. Но она и сейчас не теряла времени. Частенько, уводя меня в свою комнату (якобы для полуденного сна), она начинала интимные игры, страстно прижимаясь телом и лаская меня, как ласкала бы мужчину. Мне не очень нравились ее ласки, но приходилось на них отвечать - таковы были правила игры. И я им подчинялась. Так хотела моя подружка. Гюльнар скучала на даче. Кому здесь строить глазки, кроме садовников?

- Как мне тоскливо! - ныла она целыми днями. Когда я предлагала ей почитать, поиграть на пианино, помечтать, она сердито обрывала:

- Не надоедай! Неужели ты не понимаешь? Меня интересуют только мужчины!

Когда к нам однажды нагрянула «комиссия по организации домов отдыха», Гюльнар очень обрадовалась. Это была интересная история.

Перед нашими воротами стояли четверо мужчин. Садовники, встретившие их, поинтересовались, что они хотят. Те показали какие-то бумаги, но безграмотные садовники не сумели прочесть. Ни посетители, ни садовники никак не могли понять друг друга. Наконец, один из прислуги доложил о визитерах бабушке. Бабушка, завершив намаз, спросила:

- Что нужно этим мерзким безбожникам? Хотят осмотреть наш дом? Гоните их, эту нечисть отсюда!

Бабушка побагровела от злости. Перед ней все еще лежал Коран, но она не могла унять гнева. Мы пытались объяснить бабушке, что ее протест бессмыслен, русские сейчас наши хозяева и нельзя оскорблять их. Они могут сделать с нами все, что угодно! Но бабушка и слушать ничего не хотела. Пока мы безрезультатно уговаривали бабушку, комиссия без всякого разрешения прошла во двор. Увидев их, старая женщина разразилась такой бранью! К счастью, пришедшие были русскими и ничего не поняли. Все четверо были очень симпатичными мужиками. Когда они выразили желание осмотреть дом, Гюльнар, не обращая ни на кого внимания, вызвалась сопровождать их. Она провела их по всем комнатам. А бабушка осыпала бранными словами и свою внучку. Той было абсолютно безразлично! Пусть бранится! А мужчины больше смотрели на Гюльнар, чем на помещение. Бабушка же так рассвирепела, что совсем не следила за своими словами:

- Ах, вы посмотрите на эту маленькую шлюху! Поглядите-ка, как она вертит своим обезьяним задом! Это твое воспитание, - обратила она взор к своей дочери. - Вырастила проститутку! И что же хотят от нас ЭТИ?

Бабушка не хотела принимать никаких новых объяснений. Ей были непонятны слова «Дом отдыха» и связь этих слов с нашим имуществом. Но мы-то все поняли! «Комиссия» решила конфисковать по крайней мере половину наших комнат, отдав их под нужды санатория. Члены комиссии вели себя корректно, а их главный убеждал: мы должны гордиться тем, что в нашем доме будут отдыхать и поправлять свое здоровье пролетарии.

- Зачем вам столько пустых комнат? - громко, как на митинге, говорил главный. - Отныне эти комнаты переходят в распоряжение отдыхающих. Наша святая обязанность -превратить излишки одних в достояние других.

Когда члены комиссии уходили, Гюльнар, глядя им вслед, глубоко вздохнула. Ей очень приглянулся высокий, курносый, светловолосый русский паренек.

- Что вы хотите сказать, - орала бабушка, сверкая очами, - в моем доме будут жить русские? В моем доме будут есть свинину, пить водку, хозяйничать здесь? Уж не они ли арестовали моего сына?! Никогда! Не позволю! Скорее умру!

Но бабушка не умерла. Она смирилась. Что же оставалось делать?..

Наш дом разделили на две равные части. Мы все собрались на бабушкиной половине. Здесь было десять комнат. Пока было не особенно тесно. К тому же Лейла вернулась в город: ее мужа арестовали. Она уехала и больше не возвращалась. Каждой из нас досталось по комнате. Я подумала, что поделиться таким большим домом с другими - не так уж несправедливо. Но говорить об этом вслух не осмеливалась. Через неделю в наш дом приехали две группы старых революционеров. Они выглядели усталыми. Похоже, действительно очень утомились на своем поприще и нуждались в отдыхе. Были среди них вечно ссыльные старые идеологи, учителя с горящими глазами коммунистических фанатиков, поэт-украинец, кашляющий после чтения стихов, комиссарская жена, уставшая от злоключений мужа, и другие, которых я уже плохо помню. Мы с Гюльнар очень скоро со всеми перезнакомились. А через пару дней обе влюбились в старого идеолога. Я сказала «старый», но это только с точки зрения четырнадцатилетней девочки. Григорию Тарасову было около сорока лет, но выглядел он гораздо моложе. По профессии он был историк, а по жизни - пропагандист коммунистической лирики. Благодаря обаянию Гюльнар, он простил нам принадлежность к эксплуататорскому классу. В сущности мы и были лишь остатками этого класса. Не обращая внимания на наше «прошлое», Григорий старался приобщить нас к идеям коммунизма. А убедить нас в чем-то было вовсе не трудно. Да и возможностей предостаточно. Гюльнар кокетливо поддакивала каждому его слову. Но на деле она и не слушала его, а изучала его губы и руки. Я же была более внимательна, с интересом выслушивала его коммунистические «проповеди». Кое с чем можно было согласиться.

- Разве справедливо проигрывать в карты миллионы, тогда как страдают от голода и холода несчастные трудящиеся?

Согласны, - несправедливо!

- А женщины, беспечные и праздные, или мужчины, игроки и бабники - что вы о них думаете?

- Ничего хорошего! Они и нам не по душе. Так вот и начал Григорий внушать нам идеи марксизма. У него это так хорошо получалось, что через месяц в наших жилах начинала закипать новая кровь. Григория приводили в восторг результаты собственных усилий. Он смотрел на нас, как художник или ваятель на свои произведения. Ему удалось околдовать наше сознание. Как-то раз он съездил в Баку и по приезде подарил нам два значка с изображением Ленина, нацепил их нам на грудь и после этого относился к нам как к созданию своих рук. В благодарность за значки я отвела его в свой тайный уголок. Там Григорию очень понравилось. После мы каждый день приходили сюда и, лежа на огромном камне, пахнущем кишмишом, болтали о всяком. Григорий называл нас маленькими восточными девочками, рассказывал о себе, о революции, о наших правах. Однажды он сказал нам:

- Можно сказать, все наши великие поэты и писатели говорили о Кавказе. Я всегда мечтал побывать здесь. Очень хотел познакомиться с такими, как вы, девушками. Вы так непохожи на русских девушек! Вот вы, Гюльнар, напоминаете прекрасный бутон на кусте, который пугает своими шипами. Человек чувствует аромат этого бутона, хочет прикоснуться, но боится уколоться.

- А вы попробуйте, прикоснитесь, - тихо отвечала Гюльнар, - тогда и поймете, что я вовсе не так опасна. -Григорий пристально посмотрел на ее спокойное лицо, полузакрытые глаза.

- Не могу осмелиться, - наконец ответил он. - Если даже не уколюсь. Все равно могу попасть в беду.

Потом он обратился ко мне:

- Вас я опасаюсь меньше. И очень уважаю. Хотел бы иметь такого друга, которого можно превратить в верного спутника, самоотверженного соратника, женщину, готовую на самопожертвование. Если бы вы знали, как не хочется с вами расставаться! Очень жаль, но скоро я уеду.

- Нет! Не уезжайте! - вдруг вскрикнула Гюльнар. - Но почему вы не хотите прикоснуться ко мне? Я не уколю вас!

Она взяла руку Григория и приложила к своей груди. Он начал ласкать Гюльнар, а я закрыла глаза. Долго ли я так сидела?

- Поздно, надо идти, - вдруг очнулась я от приглушенного, взволнованного голоса Григория.

... Во время следующих встреч он много рассказывал о себе. Его жизнь была полна опасностей, трудностей и тревог. Дважды он был сослан в Сибирь, и оба раза бежал. Участвовал в различных покушениях, работал в тайной типографии. Два года жил в Женеве, год - в Париже. Его жена и сын умерли во время эпидемии.

- Вот видите, маленькие восточные девочки, какая у меня тяжкая жизнь? Верите, что я заслужил отдых, который мне предложила партия?

Разумеется, мы были согласны с этим. Мы постепенно начинали понимать, что не все революционеры - дикие звери. Понимали, что и капитализм имеет свои недостатки. Отныне недовольство моих родственников социалистическими переменами удивляло меня. Ведь они считали, что их богатство и право на роскошь - совершенно естественны. А другие не должны к этому стремиться. Рабочий должен трудиться в поте лица, а они - наслаждаться плодами его труда. Они и не могли думать иначе.

Но не только Григорий проявлял интерес к «маленьким восточным девочкам». Почти все приехавшие на отдых относились к нам с особой симпатией. Русские, приехавшие с севера, смотрели на Кавказ, как французы на Марокко. Для них это была загадочная, далекая и очень красивая страна. Недаром русские поэты создавали произведения, посвященные горделивым горам, восхитительным девушкам и необычным нравам Кавказа. Этот край обладает особым обаянием и привлекательностью, которую непременно ощущают все русские, которым свойственен вкус и особая духовность.

В глазах гостей мы «газели с чудесными очами», «наложницы гаремов». А в экзотических романах нас чаще всего изображали «маленькими дикарками».

Дела наши шли неплохо. Мы с Гюльнар радовались созданию «Дома отдыха», потому что приезжавшие сюда скрашивали нашу поблеклую жизнь. Моя бабушка, тетя, фрейлейн Анна запрещали нам общаться с «этими людьми», ругали, запугивали, что расскажут отцам. Но мы не обращали внимания на их запреты. Наши отцы были далеко, а остальных мы не боялись. На груди у нас красовались значки с изображением Ленина, мы клялись Карлом Марксом и историческим материализмом. Кроме Григория, к нашему обучению подключилась еще одна учительница. И эта женщина посвятила свою жизнь революции. Когда она говорила о революции, светилась, словно говорила о своем чаде.

- Революция крепнет и развивается. Она необратима. И будет еще крепче. Ее необходимо беречь и защищать! -голосом, исполненным любви, утверждала она. Когда она рассказывала нам о тяжком прошлом и печальной доле рабочих, об эксплуатации бедняков, наши сердца переполняли гнев и ненависть к богатым. А ей того и надо было!

- Верьте нам! Верьте всем сердцем! Доносите идеи коммунизма до тех слоев, которые недружественны к нам, -вела она пропаганду.

Вела, надо сказать, успешно. Ведь мы-то и были теми самыми «недругами», а слушали ее, разинув рты, и соглашались! Эта женщина была родом из семьи мелкого собственника какой-то кавказской провинции. С юных лет ее удручало тягостное положение бедноты и несправедливость. Как с этим можно было мириться! Она получила образование, стала учительницей, вступила в компартию и отказалась от личного достатка, предпочтя жизнь в лишениях, не думая о каких-то удобствах и собственном благополучии. Только революция занимала ее мысли, была целью и смыслом всей жизни. Низкорослая, худенькая, отважная женщина всегда думала лишь об общественных интересах, ставя их выше собственных. Она была далека от мечтательности и удивлялась, когда я говорила о своей привычке пофантазировать.

- Фантазии? Зачем они нужны? Жизнь и без того прекрасна и удивительна. Она лучше любых фантазий.

- Но, когда человек мечтает, он выходит за пределы привычного мира,- возражала я ей.

- Для чего тебе уходить из своего мира? Я, например, вполне довольна тем, что вокруг меня.

Именно это и вызывало мои сомнения: если ты доволен своим миром, зачем же его менять?

- Займитесь серьезным делом. Тогда у вас не останется времени для пустых фантазий,- поучала она.

Но советовать - просто. Гораздо сложнее выполнять советы.

Мария Николаевна (так звали ту женщину) однажды, подойдя к нам с Гюльнар, торжественно вопросила:

- Ну, девочки мои, мне кажется, ваше сознание созрело, а сами вы готовы быть с нами. Может быть, пора доказать эту готовность на деле?

- С радостью.

- Дело вот в чем: мы должны создать комиссию и составить список имущества окружающих домов. Это не так сложно, но скучновато. Нужно взять ручки, тетрадки и терпеливо потрудиться. Следует описать все имущество в домах. Согласны?

Странный был вопрос. Нам еще кое-как простили бы дружбу с коммунистами, но войти в состав комиссии, описывающей имущество наших родственников - это уж слишком! Однако Марии Николаевне удалось нас уговорить. Она понимала наше колебание и положение перед родней, но, поощряя наши чувства, одновременно старалась их заглушить:

- Каждое начало сложно. Только мужеством и упорством можно побороть любые трудности, - увещала нас учительница-революционерка.

Если уж мы решили измениться, следовало приступать к действию. Рано или поздно это должно произойти. Оставшись наедине с Гюльнар, мы долго совещались и решили дать свое согласие. Заявлять об этом поручалось мне. Гюльнар была гораздо смелее в делах любовных. В остальном отваги у нее недоставало. Напрасно моя тетя и фрейлейн Анна пытались объяснить, что мы ввязываемся в дурное дело.

- Что бы не толкало вас на это, вы должны помнить, кто арестовал вашего отца, мужа Лейлы, других родственников. Именно они, организаторы этого дурного дела! -твердили тетя и фрейлейн Анна.

Но нас уже ничто не могло остановить: ни бабушкины проклятия, ни уговоры тети и гувернантки. Мы приняли решение! Нас уже зацепил бурный поток революционных преобразований. На груди мы носили образ Ленина. Взяв в руки тетрадки, приступили мы к делу, думая, что делаем шаги в коммунизм. Группа, состоявшая из Марии Николаевны, Гюльнар, меня и высокого застенчивого юноши, называлась «Комиссией по описи», но она не производила должного впечатления. Если бы не Мария Николаевна, ничего у нас не вышло бы. Вот что происходило. Сергей, вытаскивая из кармана листок бумаги, говорил:

- Так, начнем с дома ваших соседей Мустафаевых.

- Нет-нет, не надо к ним идти! - в один голос протестуем мы с Гюльнар.

Сергей читает второе имя по списку:

- Тогда пойдем в дом Мухтаровых.

- Что вы! Хозяин - такой сердитый человек! Не надо к нему!

- Что же делать? Ладно, идем к Алекберову, он третий по списку.

- О боже! Этот еще хуже. Он знает нас с колыбели, рассердится и прогонит.

- Ну вот что, хватит! - выходит вперед Мария Николаевна. - Мы не развлекаться пришли сюда, а дело свое сделать. С первого по списку и начнем.

Мы с Гюльнар застыли в растерянности. Первым же по списку был старик Мустафаев. Его жена, строгая и вспыльчивая женщина, приходилась родственницей моей бабушке. Да она нас в порошок сотрет! Мы уперлись и не шли к дому соседей, несмотря на уговоры Марии Николаевны. Она сама пошла первой. Когда же эта серьезная в своих намерениях женщина нажала на дверной звонок, нашей прежней отваге пришел конец. В тот миг мы подумали, что лучше бы идеи исторического материализма не воплощались в жизнь, и все оставалось бы по-прежнему - в книгах он выглядел гораздо привлекательнее. Дверь открыл хорошо знавший нас садовник. Увидев меня и Гюльнар, он обрадовался и вежливо поздоровался.

- Баладжаханум будет рада вас видеть. У нее очень плохое настроение. Говорят, эти русские свиньи хотят отобрать у нас дом. Да покарает их Аллах! А это ваши друзья?

- оглянулся он на Сергея и Марию Николаевну. - Ну и ну! Наверное, они говорят только на своем свинячьем языке и меня не понимают, слава Богу! В какое время мы живем! Спаси, Аллах! Чем все это закончится? - следуя к дому, мы все больше переживали. Наше беспокойство росло. Хозяйка, Баладжаханым, считалась легендарной личностью. Она лупила своих дочек метлой. Бывало, и мужу от нее доставалось. Если ей кто не нравился, она сбрасывала ему на голову мусор с балкона. Свирепого нрава женщина! Говорили, что в кармане, в складках своих юбок, она носит револьвер, чтоб походить на мужчин. Сплетники поговаривали, что болезнь ее мужа - результат «жениных» ласк. Так вот, выходит, и в мусульманских странах женщины могут давать жару мужчинам. Когда Баладжаханым наказывала дочек, она запирала их в комнате на месяц. Бедняжки и носа не могли высунуть из своего «карцера»! Вот к такой гостеприимной хозяйке мы сейчас и направлялись. Я представляла, как встретит нас Баладжаханым, узнав о цели визита. Она будет браниться, кидать в нас горшки, плевать в лицо (а почему, собственно, и нет?...). Возможно, станет размахивать своим револьвером. А что, если выстрелит? Не убьет, так напугает до смерти.

Когда хозяйка вышла к нам навстречу, у меня затряслись коленки, а марксистский дух выветрился вмиг. Увидев постороннего мужчину, она закрыла лицо платком и уперлась в нас своими горящими орлиными глазами. По-русски она не знала, как и все ее ровесники, начала говорить по-азербайджански.

- Храни вас Аллах! Добро пожаловать, я рада видеть в своем доме внучек уважаемой мусульманки. А кто эти люди рядом с вами?

- Эти люди. Эти люди. - у меня заплетался язык. -Мы, то есть, они. ну, вот.

И вдруг меня прорвало:

- Эти люди живут у нас. Они очень опасны! Заставили нас идти с ними, чтоб помочь. Они хотят описать ваше имущество. Мы не хотели им помогать, но они пригрозили, что арестуют нас. Простите, Баладжаханым, но мы вынуждены выполнить их приказ .

Мария Николаевна и Сергей внимательно слушали, ничего не понимая. Они думали, что я поясняю обстановку хозяйке, и терпеливо ждали.

- Да обрушатся черные недуги на их души! Чтоб и внукам и правнукам их покоя не было! Чтоб они в аду горели! Чтоб их бесы пытали! Да постигнет их гнев Аллаха, беды нескончаемые!

- Она что, сердится на нас? - спросила Мария Николаевна.

- Да, немножко, - пыталась я несколько смягчить обстановку. - Не волнуйтесь. Все уладится.

- Хорошо. Но пора начинать. Мы с вами останемся здесь, а Гюльнар с Сергеем опишут все, что в соседней комнате.

Она бесцеремонно прошла, села за стол и, не обращая внимания на хозяйку, стала вносить в список ковры. Брань Баладжаханым текла рекой... Вдруг она замолкла, ткнула пальцем в значок на моей груди и спросила:

- А что это ты нацепила? Портрет мужчины? Не стыдно тебе? Мало того, что ходите среди людей с открытыми лицами, так еще портреты мужиков на себе носите?! Кто это?

- Это их главный. Они заставили меня. Что я могла сделать?

Я глубоко вздохнула, изобразив страдание.

- Собаки, шакалы, свиньи!.. - Баладжаханым последовала в соседнюю комнату за Сергеем. Если бы он понимал хоть половину из бранных слов, которыми осыпала его хозяйка, наверное, умер бы от стыда. Но вскоре подошло время намаза, и Баладжаханым угомонилась.

Работы у нас было много: в доме нужно переписать все

- от ложек и кастрюль до ковров и подушек. Мы сильно устали и утомились. А Мария Николаевна работала с таким рвением! Ей казалось, что своей писаниной она дает дыхание революции. Гюльнар успокаивало присутствие Сергея, который начинал ей нравиться. А я просто изнемогала! Хотя мне и удалось скрыть правду, но страх меня не покидал. Вдруг Баладжаханым догадается? Представляю, сколько ушатов отборной брани выльется на мою голову. Мне не-терпелось, чтоб марксистское действо поскорее закончилось.

Вернувшись вечером домой, мы столкнулись с бранью еще трех женщин: бабушки, тети и фрейлейн Анны. Они с жаром набросились на нас, упрекая и стыдя. Но мы с уверенностью демонстрировали свою независимость, отвечали на все их нападки. И даже, воспользовавшись моментом, занялись коммунистической агитацией:

- Ну, что такое? Нас всего пятеро, а кастрюль целых двадцать четыре, две дюжины одеял, двести тридцать тарелок, и прочее. А у многих рабочих недостает самого необходимого. Зачем нам лишняя утварь? Нет, нет, нет. У вас совсем нет совести!

- Провалиться тебе в преисподнюю, ослиная башка! Бесстыжая! Отец в тюрьме томится, а она с этими вражина-ми развлекается!.. - вопила бабушка.

- Мы совсем не развлекаемся, а помогаем возрождению нового мира, - возразила Гюльнар.

- Слушай, ты, тупица, - встряла мать Гюльнар, - будь здесь твой отец, надавал бы тебе палок! Сразу забыла бы «возрождение нового мира» и страдания народов. Задушила бы тебя в колыбели, кабы знала, какой дрянью вырастешь!

- Не надо было рожать меня. Я что, тебя об этом просила? - огрызнулась Гюльнар. - Это вам с отцом было нужно.

Мы спорили и бранились больше часа. А после побежали к Григорию и плакались ему, жалуясь на родню. Он пытался объяснить нам, что жизнь состоит из противоречий. А в конце с усмешкой добавил:

- Трудно быть коммунистом.

... Да, послужили мы делу революции! Было описано имущество двадцати домов в округе, поразили мы свою родню! Наша семья еще простила, считая, что по неразумению, по молодости делали мы глупости. Но в стране, где четырнадцатилетние девочки становились женами и матерями, этого молодостью не оправдывали. Марксизм повлиял на наше становление. Гюльнар глубоко им не увлекалась. Ее больше интересовали носители идей марксизма - революционеры, поправляющие здоровье в «Доме отдыха». Особенно Григорий. А я верила в эти идеи искренне. Единственным препятствием для серьезной активности был арест моего отца. Тетя Рена и Лейла в Баку прилагали усилия для его освобождения, выстаивали очереди на прием к разным народным комиссарам, налаживали связи, уговаривали рабочих с наших бывших промыслов писать заявления в пользу отца. Но результатов пока не было. Отца все не освобождали, и он очень страдал. Он работал слесарем в тюремной мастерской. Эта маленькая хитрость могла помочь ему облегчить дело. Но оставаться в тюрьме все же было небезопасно. Правда, террор, распространившийся по России после разгрома белой армии, еще не докатился до Баку. Пока не происходило трагедий, и никого из наших родственников не расстреляли. Но, все равно, необходимо было в ближайшие месяцы вызволить отца из тюрьмы. Некоторых уже выпустили, и это вселяло в нас тревогу: почему же не освобождают отца? Его заключение затягивалось, а наше беспокойство росло. Из писем чувствовалось, что его восточный фанатизм помогает выносить тяготы тюремной жизни. Он писал, что на все воля Аллаха. Отец покорился судьбе, не жаловался. А я стеснялась своего происхождения и искала вину за это в других. Я не могла винить коммунистов за то, что отец арестован. Не могла ненавидеть околдовавших меня идей марксизма. А Григорий тем временем продолжал вдохновлять нас этими идеями. Мы ежедневно встречались на заветном куске скалы и подолгу беседовали. Ускользая из-под надзора домашних, каждый вечер, после шести, когда спадала жара, мы бежали к тому камню, на встречу с Григорием. Гюльнар с ним растягивались на поверхности валуна, рядышком, а я сидела чуть поодаль. Когда голос нашего идейного вдохновителя замолкал, я понимала, что он увлекся чарами Гюльнар. Я отворачивалась и молча ждала, когда они намилуются и продолжат беседу. Мы уже знали все о жизни Григория, о его печальных и радостных днях, которые стали близки и нам. Один из его друзей вскоре должен был приехать в Баку по заданию партии. Он обещал навестить Григория в деревне. Мы с таким нетерпением ждали его приезда! Григорий столько рассказывал нам об отваге, мужестве, уме, несгибаемости своего друга, что девичьи сердца уже заранее трепетали, предвкушая новое знакомство.

- Это самый целеустремленный человек, которого я когда-либо встречал. Он одновременно тверд, как сталь, и чуток, как поэт, и мудрец, и мечтатель, и интеллигентный, и работящий человек. Он может быть жестоким и ласковым. Очень многосложная личность!

Человек, о котором шла речь, был членом Революционного Совета, по этой линии он и направлялся в Баку. Мы так много слышали от Григория об Андрее Масарине (это и есть тот человек), что ждали его как своего хорошего старого знакомого. А я уже настраивала себя на очередную влюбленность. Прежде мне приходилось вздыхать по общим с сестрами мужчинам. Выбирать самостоятельно не удавалось. Грядущий приезд друга Григория будил мое воображение. Хотелось, чтоб мы с Андреем Масариным стали возлюбленными. Я ждала этого совершенно чужого человека, как невеста. Даже не представляла себе, что может быть иначе. Однажды мы с Гюльнар пришли на скалу раньше обычного. Гюльнар долго говорила мне о предстоящем отъезде Григория и очень этому печалилась. Ей хотелось завести с ним настоящий любовный роман. Гюльнар было мало его обычных ласк. Она вся пылала от страсти.

- До замужества я не могу стать его любовницей, - с бесстыдством объясняла она. - Нужно сохранить невинность до брака с Салимом. Хорошо, если Григорий задержится здесь. А уж после я отдалась бы ему! Он так мне нравится! Какие же у нас глупые обычаи!..

Она говорила, заводила себя, непроизвольно теребя мох на поверхности скалы. Вдруг у нее обломился ноготь и выступила кровь. Гюльнар в сердцах выругалась, но, увидев идущего Григория, замолкла. Он был не один.

- Они идут. - тихо произнесла Гюльнар

Я поднялась с места, глядя вперед. Григорий шел, утопая в песке, сквозь заросли инжира и винограда. За ним шел его друг.

- Это Андрей Масарин, это он! - взволнованно зашептала я.

- Вот познакомьтесь, - это мой друг Андрей, - еще не приблизившись, крикнул Григорий. У меня пересохло в горле и затряслись руки от волнения. Нет, это был не член Реввоенсовета Андрей Масарин - это был герой «Войны и мира» Андрей Болконский! Я часто вспоминала его образ и не хотела верить в смерть князя. А теперь он ожил и шел ко мне навстречу! И выглядел именно так, каким я себе представляла: гордый, серьезный, статный. Он сел на камне между мной и Гюльнар. Ему очень подходила черная военная форма. Она придавала его образу силу и некую грусть.

- Мой черный рыцарь, ты пришел за мной, не так ли?-спрашивало мое трепещущее сердце. Я молчала в оцепенении, не сводя глаз с Андрея. А он разговаривал с Григорием и Гюльнар, не обращая на меня никакого внимания. После произнес:

- Какой здесь странный, необычный пейзаж. Как же русскому человеку не влюбиться в эти виноградники, золотой песок и синее море? А этот камень, вероятно, ваш остров?

- Да, это наш остров, наша страна. А мы принцессы этой страны. Вы же - князь Болконский, не так ли? - ответила я, хотя он и не ко мне обращался.

Андрей обернулся и впервые посмотрел на меня внимательно. Гюльнар встряла:

- Не обращайте внимания на мою кузину. Она всегда фантазирует.

- Кроме того, перечисленные вами титулы не подходят для коммуниста, - усмехнулся Григорий.

- Вы считаете себя Наташей? - без улыбки спросил Андрей.

- Нет, - воскликнула я. - Я не смогла бы предать вас!

Сказав это, я покраснела, а Григорий и Гюльнар засмеялись. Лицо мое горело, я готова была провалиться сквозь землю от стыда. Но губы Андрея неожиданно тронула улыбка. Он нагнулся в мою сторону, взял меня за руку и сладко-сладко поцеловал. После повернулся лицом к Григорию, и они продолжили свои политические суждения. Андрей пробыл в деревне несколько часов. Вечером за ним приехала машина, и князь моих вдохновенных грез уехал.

- О, боже! Если мне не суждено больше встретиться с ним, лучше умереть, - с грустью думала я.

Эта мысль долго не покидала меня. Неужели я всего один раз в жизни увижу человека, которого столько ждала! Надежд встретиться вновь почти не было. Где и когда это могло произойти? С отъездом Григория потеряется связь. Но я готова была любить Андрея и впредь, несмотря ни на что! Я пошла бы за ним хоть в Сибирь. И она была бы желаннее даже Парижа! После отъезда Андрея я старалась подвести к разговору о нем все наши беседы с Григорием. Побольше бы говорить о нем! И Григорий делал это с охотой и не скрывал особой привязанности к Андрею.

- Да, я восхищаюсь им! Все люди состоят из разных частиц. Но Андрей состоит из самых чистых, кристальных. Он бесстрашен, великодушен и обходителен. Мы вместе брали Кронштадт. Его отвага вдохновляла меня. Андрею не страшны никакие испытания. Ни голод, ни холод, ни боль. Он очень стоек. Для двадцатипятилетнего человека даже слишком. Просто кремень! - с жаром говорил Григорий о своем друге.

Эти похвалы лились бальзамом на мое сердце.

Отъезд Григория очень опечалил нас. Мы встретились по полудни на скале. И еще раз, в последний - после ужина, вечером. Было уже темно, но мы не расходились. Григорий и Гюльнар лобзались на валуне, а я представляла себя в объятиях Андрея. Его черная военная форма слилась с ночью, а мое платье напоминало огромную белую птицу. Мы целовались до потери памяти.

К началу сентября мы вернулись в город. Было жарче, чем летом. Мы возвращались опечаленные: все знали, что потеряли свой дом.

Кое-как обустроились в городе - дом был конфискован. Но тетя Рена смогла отстоять две верхние комнаты. Остальные заняли какие-то музыканты. Мне пришлось жить с ней. Целыми сутками приходилось слушать духовую музыку. Играли что попало и как попало. Покоя не было совсем! Повезло только глухому мужу тети Рены. Он ничего не слышал и своим спокойствием выводил тетку из себя. А тетя, и без того нервная, стала совсем невыносимой, срывала свою злобу на окружающих. Спокойствие мужа ее так озлобило, что она жалела, почему его не арестовали.

- Что за беда? Всех мужей пересажали, а жены их, наконец, обрели покой. Одна я терплю тебя! Мне и в этом счастья нет!- сокрушалась тетя Рена, вздыхая и брюзжа.

Муж ее, приложил руку к уху, пытался что-нибудь расслышать. Но потом, пожав плечами, говорил: «Твой самый большой недостаток - слабоумие».

Сделав поводом мое сиротство, тетя Рена по-прежнему укладывала меня спать рядом. А муж ее спал в соседней комнате на узеньком диване. Его ноги свисали на пол, от неудобства он храпел до утра. Иногда храп был таким громким, что заглушал военный оркестр наших новых жильцов.

- Никогда не выходи замуж, девочка моя! - с горечью говорила тетя Рена, наблюдая всю эту картину. - От мужей один вред. Днем они терзают нашу душу, а ночью - тело. А уж порой и тело-то толком потерзать не умеют. Вот как мой олух!..

Я не верила своей тетке. Не верила, что Андрей Масарин будет мне в тягость. Но не спорила с тетей. Тетка моя и сама была не сахар. Мужу своему досаждала не меньше. Она специально говорила вполголоса, чтобы он больше мучился, напрягая слух.

- Что ты сказала? Что ты сказала? - то и дело переспрашивал он, сердясь. А жена делала ему знаки не кричать, указывая на дверь музыкантов. Он так и стоял, хлопая глазами и ничего не понимая.

Я любила свою тетку Рену. И не только за то, что она жалела меня. Мне нравились ее доброта, чувственность, ум, интерес к культуре и упорство. Тетя Рена была не из тех, кто сдавался без боя! Если уж быть до конца откровенной, даже ее недостатки мне нравились: и ее страсть к карточной игре, и вспыльчивость, и слабость к сплетням. Мы часто не спали до утра, разговаривая во время вынужденной бессонницы: за стеной храпел муж, репетировали музыканты, свистел свирепый бакинский норд - как тут уснешь? Вот мы и болтали до утра. А в доме был полнейший хаос! В начале осени вышел из строя городской водопровод и, изнывая от жары, город утопал в нечистотах. Никто не спешил чинить водопровод. Питьевую воду покупали у уличных разносчиков. О купании и стирке пришлось надолго забыть. Мы жили в ужасной грязи! Обнаружив в волосах первую вошь, я испытала отвращение. Но сотая вошь - была привычной. Вокруг стоял смрад. Соседи-музыканты пользовались горшками и они подолгу оставались в комнате, их редко выносили и почти не мыли из-за отсутствия воды. Весь дом провонял насквозь! Стоило войти в дом, как в нос забивалась отвратительная вонь, а в уши - музыкальные шедевры наших новых жильцов. Вспоминая те дни, я, тем не менее, не сожалею: ведь тогда я получила очень серьезные уроки терпения и стойкости. Хорошо еще, что мы не голодали. Кавказ - щедрая земля. Здесь никогда не было в чем-то недостатка. Природа не скупилась на свои дары, да и производство не прекращалось.

Отсутствие транспорта останавливало вывоз продукции, поэтому товары оставались здесь же, создавая достаток. В то же время в самой России был страшный голод. Словом, жизнь на Кавказе была несравнимо лучше, чем в России. В республике не действовал «сухой закон», как по России. Водка продавалась везде, кое-кто закупал ее для перепродажи в других городах России. Одним этот бизнес принес приличный барыш, другим - тюрьму.

У моей сестры Лейлы была служанка по имени Катерина. Она тоже везла в Москву водку для продажи. Поезда были набиты до отказа. Катерина везла водку в плоских алюминиевых жбанчиках, привязанных к телу. Многие пользовались таким «контейнером». Катерина привозила вырученные за водку деньги и отдавала Лейле. Эта добрая женщина была очень привязана к ее малышу и заботилась о нем, как о родном.

Через неделю после нашего возвращения в город подошло время свидания с заключенными. Тюрьма находилась на въезде в город, в Биби-Эйбате. Это место, как и все нефтяные территории, представляло собой пыльное, задымленное пространство, лишенное какой-либо растительности. После обеда, в самую знойную пору, мы с Лейлой отправились в путь. Лейла везла с собой казан с жареной бараниной, а я - узелок со снедью. Мы ехали на конке, подобии трамвая, рельсовом экипаже. Вагончик, бегущий по рельсам, со впряженными лошадьми, был единственным общественным транспортом в городе нефтяных миллионеров. Люди, утонченные, чувствовали себя в конке очень неуютно. Сердце сжималось при виде двух тощих лошадей, тянущих тяжелый вагон, до отказа набитый людьми. Пассажиры даже висели на подножках. Извозчик безжалостно стегал несчастных животных, надрывающихся, волоча вагончик с людьми. От последней остановки экипажа до тюрьмы было еще несколько километров. Дорога лежала вдоль берега моря, и душная жара бакинского сентября обжигала горячим дыханием. По краю дороги виднелись унылые нефтяные вышки. Прежде мы проезжали по этой дороге на автомобиле, минуя Биби-Эйбат, двигаясь к окрестным селам. Эти села были иссушены зноем, но близость моря кормила их. Сейчас мы шли пешком по пыльному пути, который прежде проделывали на дорогом автомобиле. Ноги гудели от усталости, на сердце было тягостно. На ворчание Лейлы, ее брань в адрес революции, жары, собственного мужа, я изредка отвечала ничего не значащим поддакиванием. Дорога изнуряла, и я призвала на помощь свои фантазии. В моем воображении рисовался образ Андрея. «Князь Андрей» был сейчас в Баку. А что, если он и сейчас смотрит на море, как и я? Случайность могла и его привести сюда. И он, наверное, мучается от жары. Воображение соединяло нас.

Через час мы добрались до тюрьмы. Пришлось еще немало подождать. Тюремный двор был полон посетителями. Нас спасала привычка южан к зною. Мы просидели под жаркими лучами солнца, отмахиваясь от досаждавших мух, целый час. Потом к людям вышел конвоир со списком и начал зачитывать фамилии в алфавитном порядке. К счастью (!), наша фамилия - Асадуллаевы - шла первой по списку, чем было существенно сокращено время ожидания. Я прошла вперед и передала солдату казан и узелок, затем нас впустили в другой двор, где тоже пришлось переждать некоторое время. И тут было полно народу. Ожидание было таким утомительным! Наконец, пришел конвоир и провел нас в прилегающий двор, разделенный на две половины колючей проволокой. За ней стоял отец, вцепившись пальцами в ограду. Он был одет в безобразную тюремную робу. Отец так исхудал! Лицо его заросло щетиной. Увидев нас, он протянул через ограду иссушенные, почерневшие руки. Я, не сдерживая слез, стала с жаром целовать его руки.

- Не плачь, успокойся! Как видишь, мое положение не хуже, чем у других. - успокаивал меня отец.

Я не могла говорить - слезы мешали. Слова, сказанные отцом, разрывали мне сердце: живя в этой грязи и лишениях, отощавший и униженный, он не жаловался! Но в такой обстановке его стойкость вызывала еще большую жалость и сострадание. Во время одного из посещений тюрьмы произошел случай, впечатливший меня. В самые тяжкие дни жизни иногда происходят незначительные, казалось бы, вещи, которые делают человека счастливым. Такие эпизоды вспыхивают искоркой во мраке черных дней и после уже не забываются никогда.

Однажды, возвращаясь со свидания с отцом, я особенно устала. Было уже холодно, шел снег, укрывая улицы и тротуары. Обувь у меня прохудилась, и ноги промокли насквозь. Другой обуви у меня не было - у нас конфисковали даже одежду! Когда я дошла до дому, у меня даже язык во рту примерз. Закутавшись в одеяло, я пыталась уснуть и забыть увиденное в тюрьме, свою безрадостную жизнь и несчастья последнего времени, но и в комнате было очень холодно, уснуть было трудно. Тут вдруг на меня накинули еще одно одеяло. Стало теплее, и я забылась глубоким сном. Это милая тетя Рена отдала мне свое одеяло, подарив краткий миг блаженства. Никогда не забуду ее трогательной заботы и чуткости!

Семья Гюльнар вернулась из Туркестана. Кузина очень радовалась возвращению своих близких. Но радовала ее не встреча с родными, а возможность наконец выйти замуж.

- Моя невинность тяготит меня, - как-то раз сказала Гюльнар. - Не пойму, как это некоторым женщинам удается сохранить ее до смерти? Вот, хотя бы фрейлейн Анна. Ведь Бог создал нас для соития, люди должны пользоваться своими возможностями. Будь я господом Богом, наказывала бы тех, кто не пользуется этими возможностями.

Родительский дом Гюльнар тоже был конфискован новыми властями, как и все дома богачей. А их семье из семи человек выделили две тесные комнатушки в другом конце города. Вскоре это жилище превратилось в гнездо склок и скандалов, в настоящий дурдом. Дядя Сулейман пытался по-прежнему вести себя по-хозяйски. Но его орлиный взгляд не соответствовал никчемной душе.

- Зачем мне слава и почет? Меня интересуют только деньги, - часто поговаривал Сулейман, потирая пальцы в характерном жесте. Его семья и без того была неопрятной и скандальной. Но в большом и богатом доме это не всегда было заметно. Сейчас в крошечной квартире все выглядело гораздо хуже. Оставшись без имущества и прислуги, семья сразу обнаружила свои дурные стороны. Родители целыми днями бранились. Пятеро детей вели свои склоки. Драки и ругань временно затихали, лишь когда эти скандалисты ложились спать. Однажды мне пришлось заночевать у них, но я так и не смогла до утра уснуть. Хотя не спать всю ночь было для меня не впервой.

Жених Гюльнар, Салим, приходил к ним каждый день. Это был очень стеснительный, ласковый и простоватый паренек. Он садился в уголке комнаты на стул и с удивлением наблюдал за причудами своих новых родственников. Салиму нравилось все, что делалось в этой ужасной семейке -ведь он был по уши влюблен в Гюльнар. Жених не сводил глаз со своей суженой, которую боготворил. Салим внешне был похож на своего отца, моего дядю. Но по характеру был полной его противоположностью. Здоровенный, грубоватый на вид, он был мягким и чувствительным, рыдал, как девица, услышав какую-нибудь печальную историю. Салим был очень услужливым. Пытался помочь каждому, даже предлагал свои деньги. Зная об этом, братья Гюльнар, особенно Асад и Али, все время клянчили у него деньги. Но ушлая Гюльнар вскоре взяла финансовые дела жениха в свои руки, оградив его от расточительства. Однако братья-близнецы досаждали своему зятю не только выуживанием денег. Они были хороши собой и склонны к гомосексуализму. В те времена происходил какой-то редкий упадок нравов, стало много бисексуальных мужчин. Братья-близнецы моей кузины тоже грешили этим недостатком: они пользовались своей привлекательностью, чтоб заработать денег. Не преминули они обойти «вниманием» и своего зятька. Они кокетничали с ним, делая неприличные намеки. Но Гюльнар была начеку! Она рассказала родителям о проделках братьев. Мне пришлось видеть сцену их наказания. Их лица распухли от пощечин, одежда была растрепана. Сулейман тряс их за плечи, осыпая бранью и затрещинами. В конце концов близнецы пустились в рев, а вместе с ними разревелись мать и младшие братья. Одна только Гюльнар смотрела на происходящее спокойно и хладнокровно. Она радовалась и подливала масла в огонь.

- Все могут оступиться! В детстве всякое бывает. Но ведь Салим жених вашей сестры! - вопил Сулейман.

- Вот именно, жених сестры, - с горечью вторила ему Гюльнар.

- И все ради денег? - возмущался Сулейман.

- Именно из-за денег! - подтверждала Гюльнар. - Да еще в такое время, когда все в нужде.

Дядя Сулейман вновь начинал трясти и поколачивать сыновей. А Гюльнар не унималась:

- Они оба пытались совратить Салима! Как всегда, пакостят вместе. А если бы им удалось это? Ведь Салим доверчив, как дитя! Его всякий обманет.

Но тут Сулейман и ей влепил оплеуху.

- Заткнись, змея! Хоть ты постыдись! Тебе негоже говорить о таких вещах!

Гюльнар обиженно замолчала. Асад и Али, несколько обрадованные тем, что и сестре влетело, радовались недолго. Разъяренный Сулейман все бил и бил их.

- Ну, погоди, дрянь! Получишь ты у нас. - говорили они глазами, с ненавистью смотря на сестру. Но Гюльнар никого и ничего не боялась!

Кузина настаивала на браке, и через месяц после возвращения из Туркестана родители сыграли свадьбу Гюльнар и Салима. «Свадьба» - громко сказано. Нынешнее тяжелое положение исключало пышные торжества. Приготовили немного плова, собрали родню и заключили брачный договор, согласно шариату. Вот и все.

Заключение брака и развод по шариату - очень простая процедура. Молла объявляет об этом в присутствии родителей (отцов) жениха и невесты. Свидетелями могут быть и опекуны. В брачном свидетельстве указывается, что некто берет в жены такую-то, а при разводе обязуется о том-то. На этом вопрос и решается. После свадьбы Гюльнар поселилась в крепостной части города, где у Салима была квартира из трех крошечных комнатушек. Гюльнар сразу же взяла бразды правления в свои руки, и никто ей в этом не строил препятствий. Салим во всем с ней соглашался, даже в том, что не совсем понимал. Гюльнар была довольна своим домом и мужем - он оказался на должном уровне. Кажется, ее торг на этот раз удался.

- Надо выбирать такого мужа, чтоб и ласков был, и умел, - любила поговаривать Гюльнар, будто выбор мужа также прост, как выбор товара.

- Ах, если б ты знала, как сладко быть любовницей! - с глубокой негой в голосе говорила она после свадьбы. - Не зря я ждала этого! Но я даже не представляла, что от этого можно уставать. Скоро и ты это познаешь. Как у тебя дела с Джамилем?

Да, кстати, о Джамиле. Мне не хотелось прежде говорить о нем - он был мне неприятен. Джамиль был одним из претендентов на руку моих старших сестер. Он очень активно пытался помочь нам в освобождении отца. Часто бывал у нас в доме и старался понравиться. Теперь уже - мне. Ведь и мое время подошло. С двумя старшими сестрами ему не удалось, может быть, получится со мной? Возможно, моя неприязнь к Джамилю была несправедлива. Он был среднего роста, крепкого здоровья, неплох собой и очень опрятен. Но Джамиль был рыжеволосым - это мне не нравилось. На Кавказе к таким относятся с подозрением. Если бы я любила Джамиля, его глаза казались бы мне умными. Но поскольку чувств не было, они виделись мне хитрыми. Нос у Джамиля был длинный, а голос с неприятным скрипом. Говорил он жестикулируя. И мог говорить на любую тему, пытаясь представить себя образованным и интеллигентным. Он не завершил своего образования: три года учился во французском городе Льеже на инженера, немного знал французский язык. Но из Льежа он вернулся с любовницей-бельгийкой. Несколько лет они вместе прожили в Баку. За эту связь Джамиль считался развратным. По сравнению с нами, он был небогат, но жил неплохо. Даже мог просаживать деньги в карты, как многие состоятельные люди. Но его желание казаться умнее, чем он есть на самом деле, было невыносимо. Долгими разговорами ума не покажешь! А он все говорил и говорил! Не мог согласиться с тем, что другие умнее его. А может быть, он был прав? Ведь его долгие речи утомляли других, а не его самого.

Со временем я не только не стала снисходительнее к Джамилю, а и вовсе его презирала. Когда его помощь в деле отца стала приносить плоды, он загордился. Интересно, он знал, что противен мне? Я избегала разговоров с ним, почти не реагировала на шутки и очень радовалась, когда он уходил. Он бывал у нас часто, приносил известия об отце. Джамиль был дружен с каким-то комиссаром, который обещал помочь освободить отца из заключения. Но чем больше становилось шансов на освобождение отца, тем тревожнее было мне. Странное дело - я уже опасалась его возвращения домой! Ведь это обязывало меня принять предложение Джамиля. Как я ненавидела его рыжую шевелюру! О таких людях ходили всякие небылицы, дурные слухи. А когда бабушка рассказала нам сказку о рыжем пройдохе, я так переволновалась! По преданию, рыжий ребенок приносит в дом несчастье. А в одной персидской провинции рождалось множество рыжих ребятишек. Как только в семье появлялось рыжее дитя», на нее обрушивались несчастья. Поэтому люди ненавидели рыжих, считая их дурными вестниками. Люди думали, что рыжие - пособники дьявола и колдуны. Но однажды им в руки попали какие-то древнеегипетские записи. В них говорилось, что нужно отрезать голову рыжему, несколько дней поколдовать над ней, почитать заклинания и сварить эту голову, заправив травами. Затем вытащить из казана и установить в специальном углу. Если опыт не удавался, голова портилась. Но если удавался, голова начинала говорить! Она вещала о прошлом и будущем. И все сбывалось! Очень скоро в этой провинции не осталось ни одного рыжего - их головы резко подскочили в цене.

Глядя на Джамиля, я представляла его рыжую голову, сваренную под заклинаниями и вещающую с того света. Меня начинало тошнить от таких фантазий. Но Джамиль не мог читать моих мыслей и все больше старался мне понравиться. Меня мутило от омерзения, когда я представляла себя с ним в постели. Это не то, что «князь Андрей» - с ним я могла мысленно миловаться бесконечно!

... Проводить в Баку коммунистическую пропаганду было несложно. Несмотря на то, что это один из богатейших городов мира, в сфере транспорта, водоснабжения и канализации здесь имелись серьезные недостатки. Рабочие жили в жалких домишках. Заработок их был очень низок. Отстаивать свои права они не умели. Говорят, что однажды рабочие изложили свою просьбу моему деду Мусе: выделить им мыла, увеличить зарплату, проявить человеческое отношение.

- Проявите к ним человеческое отношение, - поручил дед своим помощникам, выполнив одну из трех просьб рабочих. Разница между богатыми и бедными в Баку очень заметна. А коммунисты, например, в первую очередь, улучшили сферу транспорта - запустили в городе трамвайную линию. Этот революционный трамвай был даже выкрашен в красный цвет. По вечерам его прожектора превращались в зрелище. Были и другие новшества. Коммунисты открывали ликбезы для женщин. Они знали, что, ощутив преимущества культуры, женщины сами сбросят чадру. Для мусульманок была создана и национальная консерватория. Здесь были курсы пения, музыки и танца. Во время организации музыкальных курсов я получила письмо от заведующего. Он приглашал меня «для очень важного дела». Я была удивлена, но пришла в назначенное время на встречу. Школа искусств располагалась в конфискованном доме одного из бывших миллионеров. Женщина-заведующая уже ждала меня. Звали ее Зейнаб-ханым. Я много о ней слышала и давно хотела познакомиться. Зейнаб-ханым была хорошо образованной мусульманкой, разбиралась в музыкальном искусстве. Но некоторые ее дела приводили в ужас консервативное мусульманское население города. Зейнаб-ханым обзывали шлюхой, а ее мужа - не имеющим чести. Но она не обращала на это внимания и вела свою независимую от канонов и запретов жизнь. Ее муж был беспечным и общительным человеком. А сама Зейнаб-ханым не очень придерживалась общепринятых нравственных норм. Она не была красавицей, но достаточно мила и обаятельна: красивые губы, крупные глаза и какой-то внутренний магнетизм. Когда мы встретились, она так обрадовалась, будто увидела свою спасительницу. Позже я узнала, что другие игнорировали ее просьбу.

- Видите ли, консерватория - это очень важное дело для мусульманок, - начала разговор Зейнаб-ханым. - Но нам нужны преподаватели, знающие азербайджанский язык. Ведь ученицы здесь будут, главным образом, наши укрытые чадрой соотечественницы. Они не знают других языков. Вы нам очень нужны! Не торопитесь отказываться! Я знаю, вы еще юны, не имеете опыта преподавания, глубокого музыкального образования. Но я знаю, что делать. Подумайте над моим предложением. Уверяю Вас, это очень важное и благое дело!

- Каково будет мое жалование? - смущаясь, спросила я.

- Ах, да! Вы будете получать шестьсот миллионов ежемесячно. И еще кое-какие продукты раз в неделю: сахар, сухофрукты и прочее. Я приняла предложение. И не только из-за денег - 600 миллионов не такие уж большие деньги. Но сидеть дома в тоске, одиночестве и тяжких раздумьях? Уж лучше работать. Тем более, заняться таким полезным делом. Зейнаб-ханым очень обрадовалась.

- Замечательное решение! Вы будете нашей первой учительницей. Это принесет Вам удачу! - сказала она, и мы обговорили некоторые детали. С первого числа грядущего месяца я приступаю к работе!

Вскоре музыкальная школа под руководством очаровательной Зейнаб-ханым стала лучшим учебным заведением для мусульманок. Дела школы шли замечательно, жизнь здесь шла активная и радостная. Поначалу я долго размышляла, как буду объяснять девушкам основы музыки - ведь я получила образование на русском языке. А мои ученицы этого языка не знали. Переводить свои теоретические знания на родной язык было сложно, и я решила вести практические занятия, не рассказывая, а показывая: играла гамму и, ничего не объясняя, просила девушек ее повторить. К счастью, эти девушки из бедных семей очень стремились получить образование. К тому же они были довольно способными. Очень скоро они самостоятельно наигрывали некоторые гаммы. Моя преподавательская деятельность началась успешно. Но, как и чему учить дальше? Ведь дело не кончалось несколькими гаммами и сольфеджио. Иногда у меня не хватало терпения, и я даже ругала своих учениц. Тут бабушкина школа брани пришлась к месту! Некоторые ученицы были старше меня, и им не нравилось такое обхождение. Девочки раздумывали: чем бы угодить учительнице? Они стали делать мне подарки. Сначала я возражала и не принимала их. А потом уступила: почему бы не взять? Я делала вид, что брать не хочу, и принимала подарки лишь после долгих уговоров. Это было удобно. Девочки приносили мне продукты: сахар, рыбу, лепешки, яблоки. Если у меня было плохое самочувствие, Зейнаб-ханым переносила урок, уводила к себе (она жила на верхнем этаже училища), поила чаем. Мы беседовали, играли в четыре руки на пианино. Часто к нам присоединялся муж Зейнаб-ханым, добродушный и приветливый человек. В их дом приходило много мужчин, которые были не прочь пофлиртовать с хозяйкой. И тогда дела в школе несколько послаблялись: ученицы становились менее усердными, а учительницы менее серьезными. Но и в этом была своя прелесть.

Однажды, придя утром в консерваторию, я застала Зейнаб-ханым очень взволнованной. Она суетливо бегала по коридорам. Оказалось, что к нам должны прийти гости из Народного Комиссариата Просвещения и еще какие-то официальные лица. Их интересовало умение, которое получили мусульманские девушки в области искусства и их музыкальное образование.

- Это большая честь! - волновалась Зейнаб-ханым. -Мы должны оправдать доверие! Надо хорошо подготовиться.

Мы поднялись к ней в квартиру, чтобы составить план мероприятий. Было просто необходимо завоевать симпатии комиссара.

Прежде всего было поручено рабочим устроить в зале небольшую сцену: голоса поющих и играющих учениц смешались с ударами молотков. Зейнаб-ханым прослушала девочек и выбрала из них наиболее достойных для выступления. Всю неделю ученицы готовились развлекать гостей. Готовили концертную программу. Ближе к концерту школу украсили, как подобает в праздник. Бюст Карла Маркса возвышался на постаменте. Вокруг него расположились бюсты Ленина, Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Все они были украшены бумажными цветами и гирляндами. На стенах висели флаги, в кадушках красовались пальмы. Пианино стояло на новой сцене, а на полу были расстелены конфискованные ковры. Мне было поручено исполнить «Интернационал», когда войдут гости.

Девушки-ученицы (многие в чадре) сгрудились в одной половине зала, глядя на улицу. А я сидела перед инструментом и ждала. Наконец, к зданию подъехал автомобиль. Взволнованная Зейнаб-ханым побежала их встречать. Вскоре гости вошли в зал, и я изо всех сил начала играть «Интернационал». Закончив, я встала и повернулась лицом к залу. У меня остановилось сердце: там, среди гостей, слева от комиссара, сидел он - «князь Андрей!» Я растерялась и побежала к ученицам. Концерт, посвященный почетным гостям, начался. Дети пели, играли и исполняли танцы на сцене, покрытой коврами. Но я никого не видела - только его, Андрея! Он сидел в кресле и строго смотрел на сцену. Иногда по его лицу пробегала тень недовольства. Я была рада видеть его, но к этому чувству примешивалась горечь: скоро мы вновь расстанемся! У меня был номер для выступления. Голова кружилась от волнения: как я его исполню?! Узнает ли меня Андрей? Мог ли он вспомнить девочку, с которой виделся всего два часа в тени виноградника? Посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась: нелепая и безнадежная девица! Обратит ли на меня внимание двадцатипятилетний герой революции, член Реввоенсовета? Надежд почти не было. Но я с грустью смотрела на своего рыцаря в черной военной форме. Он и сейчас, как тогда, был в ней. Потому и выделялся среди цивильно одетых гостей.

Концертная программа продолжалась. Время быстро проходило, приближался мой черед для выступления. У меня уже дрожали коленки, в глазах был туман, а в ушах стоял звон. Кое-как поднялась на сцену и села перед пианино. Я должна исполнять «Риголетто» - очень сложное произведение. Взяла первый аккорд, и музыка потекла. Казалось, она звучала непроизвольно, сама собой, и вовсе не я ее исполняла. Пальцы бежали по клавишам независимо от моей воли, они жили своей жизнью. Во время отрывка, требующего особого мастерства, Наркомпрос наклонился к Зейнаб-ханым:

- Замечательно играет! Как ловко бегают ее пальцы по клавишам! - выразил он восхищение своей комиссарской души.

Зазвучали последние аккорды, и я перевела дыхание. И консерватория, и комиссар остались довольны. Зейнаб-ханым взяла меня за руку и подвела к нему. Когда я подошла ближе, увидела, что он одноглазый. Он говорил, что я буду великой пианисткой и в будущем принесу славу родине. Его единственный глаз сверкал при этом от восторга. Но мое внимание было рассеянно: меня волновало присутствие Андрея.

- Здравствуйте, мадемуазель Наташа, - вдруг услышала я его голос.

- Как? Мадемуазель Наташа? - с удивлением переспросила Зейнаб-ханым.

- Мы поняли друг друга, не так ли мадемуазель? -смотрел на меня Андрей.

- Да ... - чуть не теряя сознания, произнесла я короткое слово, не в силах что-то вымолвить.

Я чувствовала себя глупой и счастливой. Он, Андрей, стал еще привлекательнее. Его жизнь была жизнью настоящего мужчины - умного, деятельного, ответственного и героического. Я вдруг подумала, что должна стать женой

Джамиля. Этого убожества. Андрей же будил во мне жизнь.

Зейнаб-ханым успокоилась, ее волнение отошло - мероприятие прошло успешно. Она пригласила комиссара и его товарищей в столовую. Ученицы нашей школы принесли чай. Искушенная в любовных вопросах, Зейнаб-ханым усадила меня рядом с Андреем.

- Так значит, вы уже вернулись из деревни? - начал разговор Андрей. - А где та красавица, Гюльнар? Григорий в письмах часто о ней вспоминает. Кажется, он здорово влюбился.

- Она вышла замуж за очень хорошего человека и счастлива.

- Хотелось бы и с ней увидеться. Смогли бы вы нарушить свой обычай и прийти на встречу со мной? Я был бы счастлив. - Андрей смотрел мне прямо в глаза. Я растерялась и стала путать слова. - Вы смутились? Конечно, Вы очень молоды. Наверное, еще играете в куклы.

Но тут-то я осмелела и ответила с уверенностью:

- Нет, Вы ошибаетесь! Я и прежде не любила играть в куклы. К тому же в этом году выхожу замуж.

- Вас это радует?..

Я промолчала, и Андрей продолжил.

- В любом случае, я буду рад видеть и Вас, и Гюльнар. Я живу по улице Пушкина, дом 14. Мой телефон 31-34. Вы запомните?..

- Неужели?... Неужели Вы живете в этом доме?..

- А что в этом удивительного?

- Все! Я выросла в этом доме.

Это мой родной дом. Здесь я научилась ходить, говорить, играть на пианино, читать книги.

- Вот оно что! Но я не верю в судьбу. Хотя это совпадение может ускорить Ваше согласие. Так придете? - он улыбнулся. На этот раз ласково. Как будто что-то изменилось в нем, в глазах промелькнуло некое чувство, интерес.

Но я боялась ошибиться в своих предположениях. Зато куда-то подевалась моя стеснительность, и я, осмелев, разговорилась с Андреем, пообещала обязательно навестить его, но с Гюльнар.

- Значит, вы опасаетесь приходить одна в гости к мужчине, члену Реввоенсовета, потому что...

- Гюльнар обязательно согласится, - перебила я его. -Она будет очень рада. Правда, в ближайшие дни это вряд ли удастся.

- Передайте ей, что я живу не один, а с другом. Он такой бабник! Если я тогда не ошибся, такие мужчины ей по вкусу.

Чаепитие продолжалось, гости становились все разговорчивее и шумнее. Наконец, комиссар встал и поднял чашку с чаем для тоста. Его приветствия и пожелания были долгими и полными надежд. Все глаголы он произносил в будущем времени: «Мы построим, мы создадим, мы увидим.»

... Когда-то дядя Сулейман прочил меня в жены своему сыну Асаду. Но этому противилась Гюльнар. Она считала, что Асад мне не пара.

- Я не хочу, чтобы ты стала женой Асада, - сказал мне как-то Гюльнар. - Он дрянной мальчишка. Ты не будешь с ним счастлива. И между прочим, ему больше нравятся мужчины. Зачем тебе такой муж? Раз в месяц ублажит тебя, а в остальное время будешь иметь дело с грубияном, жлобом и негодяем. Я против вашего брака! А вот кандидатуру Джамиля она одобрила сразу. Правда, он сам ей не особенно нравился. Но уж получше Асада! И еще у Гюльнар возникла идея переселить меня к себе. А если она что-то решит - так тому и быть! В споре с тетей Реной по этому вопросу она одержала верх. Тетка долго сопротивлялась моему переезду, но я все же перебралась к молодой семье. Это и мне было по душе.

Крепостная часть города имела своеобразную планировку. Крепость спускалась с холма к морю. В самом центре расположен замок средневековых правителей, а вокруг него более поздние плоскокрышие дома. Есть здесь и мечети. Улочки в крепости узкие и извилистые. Даже революция не сразу сориентировалась в лабиринтах «Ичери шехер» и здесь не происходили особые перемены: муэдзины призывно пели с высоких минаретов, люди стекались к намазу, совершали религиозные обряды.

Перебравшись жить в «Ичери шехер», я сразу почувствовала, что живу в мусульманском городе. По его узеньким улочкам могли пройти только верблюды и ослы, машин здесь не было. Все женщины носили чадру. Среди кустов сирени мальчишки играли в «альчики». Словом, была истинно восточная атмосфера. Город за стенами крепости жил иной жизнью: его атрибутами были современные здания, автомобили, кинотеатры. Сейчас многие из бывших собственников, чье имущество конфисковано новыми властями, перебрались в крепостную старую часть города. Старый город принял нас, как добрый и незлопамятный дедушка, и приютил, хотя мы были надменны с ним совсем недавно. Мне нравился старый «Ичери шехер». Здесь было спокойно и мирно. В самом воздухе старого города витали слова: «На все воля Аллаха! Безгранична милость Его, подчиняйтесь его воле - он превыше всего!». Эти слова умиротворяют и успокаивают. Старый город оберегал своих детей от внешнего мира с его страхами и бедами и придавал уверенности.

И еще меня очень радовало общество Гюльнар. С ней связано много моих детских воспоминаний - и хороших, и не очень. Мне всегда нравились ее эмоциональность, нагловатость, авантюризм. Правда, к этому можно добавить и распущенность, но и она мне нравилась.

Я просыпалась рано и шла будить молодоженов: не то проспят до полудня! Садилась на край кровати и слушала подробности прошедшей ночи, о которых Гюльнар так живописала, что ее муж от стыда лез с головой под одеяло.

- Чего прячешься, болван? - бесстыдно приставала к нему Гюльнар. - А помнишь, ночью?...

Такие сцены повторялись почти ежедневно.

Всю домашнюю работу выполнял Салим. Он ходил на базар, топил печь, готовил обед. У него даже мысли не было протестовать. Уж так поставила дело Гюльнар! Мы ласково улыбались ему, и он становился безропотным слугой наших улыбок. Разве он позволит нашим нежным ручкам выполнять грубую работу? Через месяц нашего совместного проживания Гюльнар сожалела об отмене многоженства.

- Жаль, что и ты не можешь стать женой Салима! Как мы хорошо жили бы все вместе! Мужчина он сильный, обеим хватило бы. А еще можно и любовников завести. Скажу тебе по-секрету, очень хочется завести любовную интрижку. Семейная жизнь несколько скучновата: один и тот же мужчина порой надоедает. Ведь и им тоже нравятся другие женщины. Помнишь, как говорил Григорий? «Верность - противоестественное состояние. Она утомляет. Те, кто хранят верность, становятся унылыми, скучными и быстро стареют».

- Да, очень жаль, что отменили многоженство! - продолжала сожалеть Гюльнар. - Пора, пора подыскать себе любовника. ты говорила, Андрей Масарин живет с другом?...

- Мы можем пойти к нему сегодня после полудня, -ответила я и сразу пожалела. Мне стало неловко за свое нескромное предложение. Но Гюльнар захлопала в ладоши от восторга:

- Конечно, пойдем! И лучше без предупреждения. Не будем к нему звонить. Не застанем дома - пойдем завтра. Ничего страшного.

Гюльнар быстра в своих решениях и не откладывает их. Во время обеда она объявила мужу, что хочет пойти со мной в консерваторию.

- Мне хочется поиграть на пианино. Я так давно не играла! Как жаль, что у нас нет инструмента, - лицемерила она, готовя почву для дальнейших интриг.

Но перед домом на улице Пушкина Гюльнар неожиданно оробела. Она долго сомневалась, прежде чем нажать звонок. Этот двухэтажный дом обреченно смотрел на нас окнами закрытого балкона. Он как будто звал нас - ведь мы с ним знакомы с детства! Я жила здесь до 10-летнего возраста. И после навещала тут свою грозную бабушку. Она жила в том доме до самого прихода большевиков, а потом переехала в старый город. Сейчас мы живем с ней по соседству.

Наконец, мы позвонили в дверь. Андрей спустился по лестнице и уверенными шагами направился к нам.

- Спасибо, что пришли, я давно вас ждал! Не сердитесь, что я принимаю вас, как гостей, в вашем бывшем доме?

Когда мы съехали из этого дома, отец отдал его одному из своих служащих. Я пришла в свою бывшую спальню, и мне показалось, что вижу сон. Мне снилось моя детская спальня с ее красными занавесками, старым ковром, прежними запахами и уютом. Сейчас здесь был кабинет Андрея. Вчерашний и сегодняшний день этой комнаты, переплетясь, вызвали в моей душе странное волнение: это и моя комната, и его! Я молча села на диван, за которым располагались книжные полки. Из окна виднелся знакомый пейзаж. А Гюльнар в это время завела веселый разговор с Андреем. Она рассказывала ему о своем замужестве, а он слушал, улыбаясь.

- Наши девушки рано выходят замуж. Ведь у них нет иного способа познать мужчин. Обычай требует хранить невинность до брака. Вот мы и спешим поскорее замуж!

- Но по вашим законам, девушки не выбирают себе женихов сами. И даже тогда вы торопитесь замуж?

- Конечно! Уж лучше старый, либо увечный муж, чем никакой! К тому же, при желании женщина может найти себе любовника. Ну, а те, кто не могут - пусть мучаются.

- А какой себя считаете Вы?

- Я? Первой, безусловно! - Гюльнар сладострастно посмотрела на Андрея. От ее взгляда у меня заныло сердце. В это время в дверь постучали, и в комнату вошел высокий, худой мужчина.

- А вот и Бирюков! Мой друг и сослуживец. Страшный человек! Он инженер и лингвист - знает семь языков. А еще он колдун! Может сломать любую волю. Иногда ломает мебель, когда гневается. Что еще сказать?

- И этого достаточно! Я рад с вами познакомиться, девушки. Можете не представляться. Андрей столько мне о вас говорил, что мы почти знакомы. Вы - Гюльнар-ханым. А вы - Наташа-ханым. Видите, я даже знаю, что необходимо прибавить к вашим ангельским именам слово «ханым». Стоит мне дней десять пробыть в какой-либо стране, и я уже знаю ее обычаи и изучаю язык. - Бирюков произнес несколько новых для него слов с легкими акцентом.

- А теперь, хоть это и противоречит нормам ислама, позвольте поцеловать ваши ручки. Это в отместку вашим предкам. Когда-то они во время пиров усаживались верхом на наших. Но думаю, что получали при этом не большее удовольствие, чем я сегодня! - Он очень учтиво поцеловал нам руки. - Странно, - подумала я, - эти люди почти такие, как и те, что приходили когда-то в гости к моему отцу. Так же учтивы и образованны.

А Бирюков уже пристально изучал Гюльнар, не скрывая своего интереса. Она же просто таяла от удовольствия! Андрей тоже смеялся вместе с ними над шутками Бирюкова. Только мне почему-то было грустно. Хотелось плакать. Почему? Наверное, начинала понимать, что правда жизни не так романтична, как в перечитанных мною книгах. Андрей -прекрасный «князь», а я должна быть женой постылого Джамиля. Не отважного, красивого, умного «князя», а мерзкого, ненавистного червяка - Джамиля! Я грезила Андреем, ждала его, но мы не могли быть вместе!

Я не нужна ему. Но если бы и стала нужна, все равно не могла принять его любви. Слишком велика социальная разница. Предрассудки сильнее моих мечтаний! Он русский, революционер, представитель враждебного мира. А я.

- Почему Вы так задумчивы? - вдруг спросил Андрей. Но как объяснить ему это? Я отвечала ничего не значащей улыбкой, а он и не ожидал ответа, сменил тему. Мы стали говорить о моей семье, обо мне. Когда пришло время уходить, казалось, что наше знакомство - очень давнее.

В грезах я навсегда осталась с Андреем. Но зачем обманывать себя?

Родители Гюльнар с четырьмя своими сыновьями решили уехать за границу. Сделать это законным путем было невозможно - заграничные паспорта не выдавались. Чтобы получить паспорт, необходимо было преодолеть невообразимые преграды. Поэтому дядя Сулейман принял решение «бежать». Ему нравилось это слово, и он часто с гордостью его повторял. И весь день говорил о предстоящем «побеге». Хотел произвести впечатление на окружающих. А члены семьи давали ему возможность похвастать. Не каждый мог похвалиться пониманием близких и их искренней симпатией. Чаще всего в семьях старались подавить волю других. Но семья Сулеймана - это исключение. Дядю Сулеймана здесь уважали, любили, его считали мудрым, им восхищались. С любыми его решением или поступком соглашались беспрекословно. Это был эдакий семейный идол, божок.

Свой грядущий побег Сулейман считал делом простым и сам был в восторге от собственной отваги. Предполагалось провести «побег» поэтапно. Он должен был состоять из трех стадий: сначала предстоял путь поездом, затем на повозке, и в конце - пароходом до Ирана. Все уже все знали наперед, хотя мудрее было держать это в секрете.

- Я хочу избавиться от ужасов революции! Хочу спокойно жить и свободно дышать! - бил себе кулаком в грудь Сулейман, не поясняя, что мешает его свободному дыханию. Ему не перечил никто, кроме моей тети. Только она не соглашалась с мыслью о побеге за границу и сердито говорила:

- А я хочу умереть на родине!

- Вот уйдут большевики, вернемся, вернемся - и помирай на своей родине!

- Думаешь, они так скоро уйдут?

- Когда-нибудь должны. это я тебе говорю! - делал он ударение на слове «я». Сулейман был горд своей уверенностью.

- А ты не можешь ошибиться? - приставала к нему тетя.

- Я ошибся однажды, когда женился на тебе по своей дурости.

Спор мог длиться довольно долго и заканчивался возвращением к теме «побега».

- Почему он не может дождаться ухода большевиков здесь, дома? Деньги у нас пока есть. Чего тебе не хватает?

- Воздуха!

- И там не будет тебе воздуха! Терпеть их не могу! -фыркала тетка, имея в виду иранское население.

- Воздух! Воздух! Мне нужен воздух! - не унимался Сулейман, колотя себя кулаками в грудь.

- Ну, и черт с тобой! Бери своих детей и проваливай куда хочешь. А я останусь здесь, на земле своих дедов. Здесь и помру!

- Вот и помри сейчас же! - орал на нее неугомонный Сулейман - Обрел бы, наконец, свободу. Пустоголовая!

Желание жены не могло изменить его решения. Оно крепко засело в его мозгу. Время побега не оглашалось - но все его знали! И члены семьи , и друзья, и друзья друзей. полгорода знали о планах Сулеймана. Люди рассуждали о трудностях, которые ждут Сулеймана в пути и на чужбине. А Гюльнар плакала, когда вспоминала о предстоящей разлуке. Но не от любви к близким, скорее, от зависти. Она завидовала всем, кто покидал родину. Хотя сама, если честно, не очень к этому стремилась.

На вокзал семью Сулеймана должны были провожать только я, Салим и Гюльнар. Багажа у них было мало - чтоб облегчить путь. С собой они взяли все ценности и украшения, спрятав их в самых неимоверных местах: проверка могла быть очень серьезной! И подготовились к ней, как казалось, тоже серьезно. Но, как говорится: человек предполагает - Бог располагает.

Около восьми вечера мы прибыли на вокзал. Было очень холодно, фонари слабо мерцали в сумерках. Сердце сжималось от тоски. Я всегда грустила, провожая кого-нибудь в дорогу. Отъезд семьи Сулеймана огорчал меня. Все сидели на чемоданах, поджидая поезд. А поезд несколько задерживался. Братья Гюльнар, ее мать и она сама потихоньку утирали слезы. Только Сулейман не плакал. Он считал это слабостью. Но нам не суждено было дождаться поезда. Неожиданно в зал вошли около десятка грозных милиционеров. Они отняли у нас чемоданы и стали их ворошить. Один милиционер что-то спросил у Асада и, услышав невразумительное мычание, огрызнулся:

- Ты что, толком говорить не умеешь?

Милиционер был похож на сказочного людоеда; глаза блестели, черная борода покрывала почти все лицо - он был просто ужасен! Но Асад и на этот раз не мог дать четкого ответа.

- А-а, понял! - закричал милиционер. - Открой рот! Что ты там спрятал? Вот почему не можешь говорить!

Асад открыл рот. Милиционер раздвинул пошире его челюсти и вытащил большущий перстень с бриллиантами.

Милиционеры торжествовали, а семейство Сулеймана застыло, как ледяные столбы. Затем всех нас повели в какую-то комнату. Женщины, одетые в милицейскую форму стали обыскивать женщин, лазая в самые «заветные» места. Их руки, привычные к своему делу, так и шныряли по нашему телу. Даже в волосах моей тети были припрятаны камушки. Украшения были и в складах одежды, и во рту, и много еще где. Мне было от души жаль своих родственников - они выглядели, как покойники. Но дурацкий, неуместный смех душил меня, когда камни доставали из интимных мест.

- Вот это сюрприз! - радовались сотрудники милиции.

- Ай да багаж! На несколько миллионов потянет.

- Ну что, старый ишак в львиной шкуре, ты по-прежнему прав, да?

- Безмозглый олух! - сквозь рыдания бранила мужа моя тетка.

А Сулейман молчал и гневно наблюдал происходящее, удивляя спокойствием и выдержкой. Даже когда милиционеры сказали, что повезут нас в тюрьму, он не дрогнул. Сулейман вел себя, как каменная твердь.

- Да отпустите их! - произнес один из милиционеров

- Ценности мы забрали, а сами они нам ни к чему. Зачем еще кормить их в тюрьме?

Так и сделали. Нас отпустили, и замерзшая, обобранная семья Сулеймана вернулась домой. Это было тягостное зрелище.

- Ха-ха, вот и поправились наши дела! Уменьшился наш груз, можем спокойно дышать! - горько смеялась жена Сулеймана, мешая горечь и злорадство.

- Заткнись! - глухо пресек ее муж. - В деревне осталось зарытое золото. Еще надолго хватит.

У многих бывших богачей были заначки. Так все они и жили, потихоньку продавая свои украшения и червонцы. Считалось, что до ухода большевиков должно было хватить. этой мыслью успокаивали себя многие. Бывшие миллионеры даже не представляли, что можно и бедствовать, и голодать. Они не хотели верить, что их капитал будет служить кому-то другому. Но покой - удел только безгрешных.

Мы с Гюльнар обедали у Андрея. Салиму сказали, что приглашены в гости к Зейнаб. А Зейнаб знала о наших похождениях и с радостью покрывала их. Какая-то взъерошенная стряпуха приносила нам еду, совершенно постную и безвкусную. Но ели, что было.

К тому же для меня это было не есть невозможно: здесь, у Андрея, мне нравилось все! Даже плохая еда. В последние две недели мы почти каждый день виделись с Андреем. Моей радости не было предела: я была влюблена в него! Я боготворила Андрея! Трудно сказать, кто мне был люб больше: сам Андрей Масарин или Андрей Болконский, оживший в его лице. Андрей Масарин и относился ко мне, как к Наташе Ростовой. Это были некая опека и нежность. Никаких плотских желаний! По крайней мере, я так думала. Возможно, я ошибалась. Но мне хотелось думать именно так! Андрей своими словами или действиями вовсе не стеснял меня. Чувствовалось, что он при любых обстоятельствах умеет держать себя в руках.

- Если человеку удается победить страх смерти, остается очень мало жизненных целей. Я так часто сталкивался со смертью лицом к лицу, что принимаю жизнь как счастливую случайность, а не цель, нуждающуюся в защите. Поэтому к желаниям некоторых отношусь с презрением. Вы меня понимаете? - сказал мне однажды Андрей. Последний вопрос он задавал довольно часто. А я, действительно, не всегда понимала его рассуждения, и это удивляло Андрея. Последний вопрос он задавал довольно часто.

- Вы еще ребенок. А я говорю с Вами, как со взрослой женщиной.

- Нет, ошибаетесь! Мне уже 15 лет. Наши женщины в этом возрасте становятся матерями. Не путайте меня с русскими девушками.

- Да, кажется, я еще должен к этому привыкнуть...

А Гюльнар была, как рыба в воде! Она купалась в веселье! Бирюков рассказывал всякие небылицы о себе. Но, может быть, и не так уж привирал. Андрей утверждал, что большая часть рассказанных Бирюковым историй - правда. И даже часть их делала его не таким, как все. Он ежеминутно целовал руки Гюльнар, прикасаясь губами все выше и выше. Он уже был разогрет страстью.

- Когда дойдет до шеи - пропадет, - шепнул мне Андрей. - Да и она готова.

Меня пугало поведение Гюльнар. Она выпила столько водки! Как же мы будем добираться домой?

- Еще лучше! - заорал Бирюков. - Останьтесь тут! Скажите мужу, что попали в комендантский час и заночевали у Зейнаб. А мы ей позвоним и предупредим.

Его предложение всем понравилось. Гюльнар стала еще увереннее и пила без конца. А Бирюков принялся рассказывать новую занимательную историю. Закончив ее, он вытащил из кармана пиджака колоду карт и стал показывать удивительные фокусы. Мы смотрели с разинутыми ртами и ахали. Наконец, он убрал карты и сказал:

- А сейчас я покажу вам самый чудесный из своих номеров: через секунду Гюльнар окажется у меня в постели!..

... Наконец-то комиссару, другу Джамиля, удалось вызволить отца из тюрьмы, и в конце декабря он вернулся домой. День его возвращения не был известен, поэтому отца никто не встречал. Через девять месяцев заключения отец пришел в дом к своей матери. Мы жили неподалеку. Одна из старушек, родственниц бабушки принесла нам это известие.

Отец сидел на бабушкиной кровати. У него был усталый, утомленный вид: под глазами круги, лицо покрыто морщинами, руки тряслись. Жалкое зрелище. Но уже через час он ожил. Глаза заблестели, дрожь в руках прекратилась. Когда-то Андрей сказал такую фразу: «Человека можно уничтожить и оживить пустяком». Свобода оживила отца всего за час. Андрей, как всегда, оказался прав. Глядя на отца, я думала об Андрее, которого считала своим женихом. Сейчас его не было в Баку. Но через неделю он должен вернуться. На три дня. Мне предстояло объясниться с отцом. Мысль о предстоящем разговоре пугала. Нет, она ужасала. Мне было неловко перед отцом. Он хотя никогда и не сердился на меня, но был человеком строгим. И несколько холодным. Это превращало мою застенчивость в страх. Я не знала, как начать разговор о женихе - члене Реввоенсовета. Помоги мне, Господи!

- Как твои дела? - спросил отец ласково. Таких ноток в его голосе я прежде не слышала. - Довольна работой в консерватории? Ты выросла, дочка.

- Нужно поскорее выдать ее замуж, - перебила его бабушка. - Гуляет среди мужчин с открытым лицом! Это ваше европейское житье-бытье ни к чему хорошему не привело. Один срам! Видишь, что самому пришлось пережить? За что, за что, скажи мне!

Отец пожал плечами, а бабушка заплакала. Это были слезы ярости. Они обрушивались на нечестивые головы иноверцев. Бабушка делила людей не по политическим взглядам, а по религиозным. Большевики тоже были для нее иноверцами. Отсталые взгляды бабушки удручали меня. Но как ей все объяснить? И стоит ли? Не разгневается ли она еще больше? Что будет, когда она узнает, что я собираюсь замуж за русского? Несомненно, она придет в бешенство. А когда узнает, что этот самый русский из тех, кто отнял их дом, богатство, сына!.. надвигалась буря. Нет, катастрофа! Уж лучше пока молчать и подумать, что можно предпринять. Надо подождать, пока вернется Андрей. Меня бросало в холодный пот от мысли о предстоящем разговоре. Умереть и то легче! Но если молчать, Андрей может уехать без меня. Похоже, что мои переживания отражались на лице. Отец внимательно посмотрел на меня и спросил:

- Что-то произошло? Ты не больна? Почему ты дрожишь?

- Да, мне нездоровится. И холодновато, - ухватилась я за мысль. Потом я набралась храбрости и решила открыться, но ... голос пропал! Страх победил. Я была бессильна перед ним. Но тут в дверь постучали. Пришли друзья отца, и моя внутренняя борьба несколько стихла. Голос вернулся и отвага тоже - ведь в них уже не было нужды.

Джамиль тем временем решил не затягивать вопрос о браке. Наутро после возвращения отца он заговорил об этом. Он вел себя, как жених, и считал, что имеет на это право. Окружающие тоже так считали - это было, с их точки зрения, вполне справедливо. После встречи с Джамилем отец вызвал меня к себе и завел разговор о сватовстве.

- Джамиль помог мне выйти из тюрьмы. Если бы не он, неизвестно, когда б это случилось. И это не все. Ты знаешь, как трудно получить загранпаспорт, а я хочу уехать за границу. Его друг, комиссар, может мне помочь. Я не могу тебя заставить, но прошу подумать над его предложением. И еще скажу тебе - он надежный человек, образованный, деловой. Да и любит тебя. Почему ты должна ему отказывать? Повторяю, я не неволю тебя. Подумай хорошенько и ответь завтра.

Боже, как я могла возразить? Как я могла сказать, что люблю другого? Я опустила голову, делая вид, что размышляю. Покинув отца, я ощутила в душе ненависть к нему. Говоря о помощи Джамиля, он хотел разбудить во мне чувство долга и любви к родителю. А я его уже почти не любила! Почему меня должны принести в жертву прихоти отца, который уедет, оставив меня мыкаться с нелюбимым мужем? Я долго и горько плакала, сжав кулаки. Это были слезы гнева и бессилия.

Гюльнар не узнала о планах Андрея. Почему-то я скрыла это от нее. Наверное, побоялась предательства или непонимания. Гюльнар, хотя и верила в любовь, вовсе не верила в верность и клятвы. Она тоже хотела, чтобы я стала женой Джамиля. А дальше - видно будет!

- Выходи за Джамиля. Пусть отец получит паспорт. После делай что хочешь, - уговорила меня Гюльнар.

В то утро, когда мы вернулись от Андрея, она спросила меня о целомудрии.

- Ты сохранила невинность?

- До этого и не дошло, - ответила я.

- Как так? - удивилась Гюльнар. - Ты хочешь сказать, что вы и не миловались? Неужели он не овладел тобой?

- Нет. - отрицательно покачала я головой.

- Ну дела! Этот парень совсем олух!

Какие же мы с ней разные! Я не стала объяснять ей свои чувства. Она все равно не поймет.

- А и хорошо, что так обошлось! Вот и ладно, что товар не попорчен, - бесстыдно болтала Гюльнар. - Андрей мне нравится больше, чем Бирюков. У этого умения в языке больше, чем в постели. Если бы не моя инициатива, ничего толком и не произошло бы. Вот тогда я и разочаровалась бы!

- По-моему, Андрей более духовен. Он меньше думает о постели, - немного смущаясь сказала я.

- И ты дура! Любит - не любит, а не переспать с хорошенькой девушкой?! Олух, одно слово, - фыркнула Гюльнар и стала разглядывать себя в зеркале.

Разговор с отцом совсем выбил меня из колеи. Я лежала на диване и думала. В комнате было тихо и холодно. Мои мысли тоже были слабыми и холодными, сил не было вовсе, даже думать.

Бабушка приготовила плов в честь освобождения отца и созвала родственников. Отец помылся, побрился, надел чистую одежду. Он как будто помолодел. Прежде он был очень сдержанным, а теперь говорил без умолку и веселился с окружающими. Он ждал моего ответа.

- Как ты скажешь, так я и поступлю, - безвольно соглашалась я, зная наперед, что он скажет. Итак, вопрос был решен. Джамиль был счастлив и вел себя, как подобает жениху: просто замучил своим вниманием! Так и осыпал чуткостью и комплиментами!

Но несмотря на разлуку с Андреем и постоянное беспокойство, я все еще надеялась на какие-то перемены. Надеялась на чудо.

В просторной комнате, которая и считалась бабушкиной квартирой, около двадцати близких родственников расправлялись с пловом. Многие сидели на полу - места за столом не всем хватило. Но настроение было праздничное, недостаток мебели никого не коробил, бабушкина родня не очень тяготела к европейским веяниям. Простые люди до сих пор предпочитали сидеть и спать на коврах, а не на кроватях. Вечером постель расстилалась прямо на полу, а утром сворачивалась и убиралась.

Тетя Рена тоже пришла в гости к бабушке. Она, как всегда, курила и выглядела нервозной, по привычке все время придиралась к своему глухому мужу. А он не обращал на нее внимания и с удовольствием наворачивал горячий, жирный плов. Моя старшая сестра тоже была здесь. Последнее время мы редко с ней виделись. Она сидела со скучающим видом, не скрывая своего недовольства. Повод на то был: муж все еще в тюрьме. Но она лицемерила. На деле повод не был причиной - судьба мужа ей безразлична. Лейла часто зевала и смотрела на часы, торопя время, чтоб покинуть скучное общество.

Фрейлейн Анна, двадцать лет жившая в нашей семье, тоже была здесь. Даже моя религиозная и верная обычаям и нравам бабушка считала ее членом семьи, не придавая значение христианской вере. Ослабевшие ласковые глаза фрейлейн Анны часто останавливались на мне. Не стоило рассказывать ей о своих переживаниях, она и так все поняла. Когда я молчала, она не докучала мне вопросами. Иногда фрейлейн Анна бросала сердитый взгляд на Джамиля. Тетя Рена рассказывала, что наша верная гувернантка пыталась отговорить отца выдавать меня за Джамиля, убеждая его в моей молодости. Она не считала Джамиля подходящей парой для меня. Но кто станет ее слушать! Я совсем забыла сказать: Джамиль был старше меня на двадцать лет.

Сулейман тоже присутствовал здесь со всеми своими домочадцами. Некоторое время спустя он даже устроил скандал. Сулейман верен себе! Когда-то он хотел обручить меня с Асадом, преследуя свои корыстные цели. Он и сейчас был уверен, что «большевики скоро уйдут», и мы заживем как прежде, расчудесно и беспечно. Как только он вошел, стало ясно, что душа его переполнена и назревает ссора. Дядя Сулейман грубо ответил на приветствие Джамиля и демонстративно отвернулся. Его сыновья сердито смотрели на Джамиля и перешептывались о чем-то. Все присутствующие это заметили, однако Джамиль не придал такой непочтительности никакого значения и продолжал обхаживать меня на глазах у родственников, опьяненный любовью.

Мы угощались пловом с цыпленком и жареной осетриной. Потом пришел черед самоварного чаепития. Тут отец и завел разговор о предстоящем бракосочетании.

— Вы, наверное, слышали радостную весть — моя дочь выходит замуж за Джамиля.

Отец еще не закончил своих слов, как дядя Сулейман вонзил в него гневный взгляд и ударил кулаком по столу. Пиалы с чаем аж подпрыгнули на столе.

— И ты еще называешь эту весть радостной! Такое сокровище (это обо мне!) отдать какому-то ничтожеству! И как ты до сих пор не сгорел со стыда!

При этих словах Джамиль тоже подпрыгнул на месте, как чайные пиалы.

— А ну, заткнись! — заорал Сулейман на Джамиля, который еще и рта не раскрыл. — Не смей встревать! Я не с тобой говорю, а с твоим будущим тестем. — Сулейман снова ударил по столу. Чашки снова подпрыгнули, выражая солидарность с ним звонким дребезжанием.

— Ты всегда был лжецом, — кричал Сулейман на моего отца. — Отцовскую фирму к рукам прибрал? Денежки наши присвоил? Наследства лишил? Если бы эти несчастные женщины (он указал на моих теток) не вышли замуж за состоятельных людей, они умерли бы с голоду! Ты обобрал своих сестер!

Тут поднялся такой шум, началась такая свара, что даже громоподобный голос Сулеймана стал не слышен. Кричали все: одни протестовали, другие соглашались, третьи угрожали, четвертые о чем-то просили. Отец и Сулейман осыпали друг друга отборной бранью. Но и их голоса тонули в общем гвалте. Асад и Али наблюдали скандал, не скрывая удовольствия. Им вообще нравились семейные дрязги. Братья явно наслаждались «представлением», их глаза блестели. Поддерживая то моего, то своего отца, они подливали масла в огонь, умело разжигая страсти. В упоении они блеяли, как барашки, прыгали, как черти.

- Да! - перекрикивал всех Сулейман. - А теперь ты и дочь свою делаешь несчастной. Бросаешь ее в объятия этого ничтожества только из-за того, чтобы получить загранпаспорт! А ведь она до сих пор считалась помолвленной с Асадом! Посмотрите, люди, какой это красавец (это, разумеется, об Асаде!), какая умница! Он очень хороший сын и был бы замечательным мужем. Но нет! Этому мерзавцу нужен паспорт! До остальных ему дела нет - гори все в аду! Пусть Аллах покарает тебя своей страшной карой!

- Закрой рот, а не то я убью тебя! - наконец сквозь зубы процедил Джамиль, приблизившись к Сулейману.

- Чем ты собираешься убить меня? Своими усами? -Сулейман ухватился за усики Джамиля и дернул.

- Не будь вы дядей моей невесты, я задал бы вам трепку! Убил бы?

Отец рвался к Сулейману, тетки с трудом удерживали его. Бабушка кричала, обращаясь к Аллаху, чтоб он успокоил всех. Сестра Лейла больше не смотрела со скучающим видом на часы. Наконец-то она развеселилась. И ей скандал доставлял удовольствие. Она тоже наслаждалась зрелищем. Бедняжка фрейлейн Анна держалась за голову обеими руками и причитала растерянно: «Боже мой! Боже мой!» Внезапно дядя Сулейман вырвался из рук Салима и Гюльнар, ухватился за скатерть и потянул ее. Все с громом и грохотом посыпалось на пол: и огромный кипящий самовар, и посуда, и угощение. Это был финал битвы. Сулейман с воинственным видом Чингисхана покинул поле боя, то есть вышел из комнаты. Вслед за ним разошлись и родственники. Эта была последняя встреча Сулеймана с моим отцом.

Через четыре дня после скандала я получила короткое письмо от Бирюкова. Андрей сообщал ему, что завтра будет в Баку и хочет встретиться со мной после полудня.

На следующий день у меня выпрыгивало сердце из груди, когда я нажимала на дверной звонок. Помощник Андрея сказал, что у него посетитель и просил подождать. Я села на диван и стала разглядывать панораму в окне. Мне не раз прежде приходилось делать это - салон раньше был нашей учебной комнатой. Здесь нас учили немецкому языку, русской грамматике, арабскому правописанию, музыке. Все это когда-то было. Было, было.

Наконец вышел Андрей и направился ко мне. Я бросилась в его объятия, ища защиты от терзающих меня мыслей.

- Пойдем на наш диван. Там наш личный мирок, - с нежностью сказал он.

Вообще-то, диван был не очень удобным. Кожаные диваны российского производства были тогда в моде, узкие, жесткие, холодные. Но для нас с Андреем он был по-своему мил. Этот диван стал свидетелем нашей любви, нашей первой нежности и близости. Андрей усадил меня и взял за руку.

- Говорите, как Ваши дела? Вы побеседовали с отцом? Вижу по Вашему лицу, что нет. Не осмелились?

Я опустила голову.

- Может быть, Вы передумали? - Андрей отпустил мою руку. - Вы не хотите ехать со мной?

- Нет! Хочу! Очень хочу, - с таким жаром воскликнула я, что смутилась и покраснела.

- В таком случае, я ничего не понимаю. Ехать хотите, а объясниться с родителями опасаетесь. Послезавтра я уезжаю. Необходимо поставить родню в известность.

- Я боюсь.

- Могу встретиться с вашим отцом сам.

- Нет-нет! Не нужно. - У меня пересохло в горле от одной мысли об этой встрече.

- Что же делать? Вы хотите уехать, не предупредив их? Мне-то все равно. Но, по-моему, сбежать - это трусость. Вам так не кажется?

- Верно. Но я трушу.

- Пусть так! Придется уезжать тайно. Возможно, это выход. - Андрей, поняв мое состояние, попытался поддержать. Он говорил, что надо быть смелее, самостоятельнее.

Моя семья, мол, живет прошлым и зря не соглашается с новым временем, новым миром и новой жизнью. А мне необходимо жить по-своему. Мы должны быть вместе.

- Знаете, что такое жизнь? Это отношение к предметам, людям, событиям, служение великой цели, чувство долга, способность быть сильным и деятельным. Человек должен быть увлечен! Мы будем вместе делать общее дело!

- С Вами я стал склонен к лирике, - улыбнулся Андрей. - Вы юны и милы. Я хотел бы сделать из Вас отважного, полезного, необходимого обществу человека. Согласны?

- Согласна, да. - мне так хотелось верить в свою перемену, и я повторила тверже: - Согласна!

Андрей посмотрел на меня с нежностью. Прежде его лицо было холодным. Но сейчас . Да, я дорога ему!

Андрей проводит меня к выходу.

- Завтра я пришлю Вам записку и сообщу о времени отъезда. Пока я и сам этого точно не знаю... вы придете сюда, и мы вместе поедем на вокзал.

У дверей он обнял меня и впервые произнес самые важные, самые замечательные, самые желанные слова:

- Я люблю Вас!...

Андрей прижал меня к груди.

- Верьте мне. Я буду ждать Вас послезавтра. - С этими словами он открыл дверь, и я вышла на улицу. Я стала более спокойной и уверенной. Оглянувшись, увидела Андрея. Он жмурился от солнца и улыбался.

Меня смешила забота Джамиля. После разговора с Андреем он даже стал мне нравиться. У него ведь свои планы. Джамиль собирался ехать в Тифлис сразу после свадьбы, а оттуда - за границу. В Тифлисе мы должны были дождаться получения пресловутых паспортов. Затем проводить отца через Батуми.

- Вам по душе такой план? - спрашивал Джамиль.

Мне было смешно. Сейчас мне все нравилось!

В комнату вошла Гюльнар и протянула мне письмо.

- Зейнаб-ханым передала для тебя.

Но я знала, что это от Андрея. - Прошла в другую комнату и дрожащими руками раскрыла конверт.

Андрей назначил мне встречу на утро следующего дня, в десять часов. Он будет ждать меня у себя дома. Я прочла послание и вернулась к Джамилю.

- Ваш отец будет счастлив вновь увидеть свою семью. Бедняга так настрадался. Он заслужил счастье. По старым верованиям, счастье имеет определенные пределы. Они не меняются. Просто переходят от одних к другим. Становясь несчастным, вы создаете почву для счастья других. И это успокаивает. Но когда вы сами обретаете счастье, кто-то теряет его. Возможно, очень близкий и дорогой Вам человек. Удивительное представление, не так ли? И совершенно справедливое.

Зачем он это сказал! Меня снова стали терзать сомнения. Если я уеду с Андреем, отец лишится последней надежды получить паспорт и встретиться со своими родными. Он жил надеждой на встречу с семьей! Нет, я не могу уехать!...

- Простите, я плохо себя чувствую, хочу побыть одна. - я не могла видеть этого человека. Джамиль снова стал мне омерзителен. Его резкий голос резал мне слух. Я не могла его слышать!

Улегшись на кровать, обессиленная и уничтоженная, я пожелала себе одного - смерти. Потом позвала Гюльнар и рассказала ей все. Она не могла поверить.

- Как ты могла скрыть это от меня? Ведь прежде ты все мне рассказывала!

Но у Гюльнар не хватило духу сильно ругать меня. Мои слезы растрогали ее.

- Прошу тебя, пойди завтра к Андрею и все ему объясни. И о паспорте, и Джамиле. Я не могу предать отца, семью. Ты объясни ему сама. Хорошо?... - просила я кузину, давясь слезами. Гюльнар обещала выполнить мою просьбу. А я, проглотив четыре пилюли снотворного, уснула. Проснулась в 10 утра со страшной головной болью и горечью во рту. В доме стояла глубокая тишина. Гюльнар ушла к Андрею, а Салим - по своим делам. Я с трудом поднялась с постели. Шел дождь, в комнате было холодно. На душе скребли кошки. Вспомнила слова Джамиля: «Своим несчастьем ты, возможно, дала кому-то шанс на счастье». Сейчас они казались мне бессмысленными. Но почему же я не должна быть счастлива! Почему я, думая о других, должна обрекать себя на муки, терять любимого человека, возможность начать другую жизнь? Я потеряла его! Моего черного рыцаря! Он навсегда уедет из Баку, и мы никогда больше не увидимся. У меня не было сил даже плакать.

- А где Гюльнар? - войдя в комнату, спросил Салим.

- Не знаю. Я только что проснулась. Кажется, я заболела.

Салим после того неприятного разговора с женой несколько изменился. Он осунулся, стал угрюмым. Салим ходил по комнате. А мне так хотелось побыть одной!

- Я еще немного посплю. Разбуди, когда придет Гюльнар, - попросила я его, предполагая, что через полчаса она вернется. Салим вышел из комнаты.

Но Гюльнар не вернулась. Ни днем, ни вечером, ни наутро. Вообще исчезла! Салим вдруг обнаружил, что из дома пропали некоторые ее вещи, платья и чемодан. Меня осенила догадка. Как же сказать Салиму?

- Неужели она и тебе ничего не сказала?

Этого не может быть! Умоляю, заклинаю, скажи правду! - обезумел Салим. И я готова была поклясться! Бедняга Салим то плакал, то замолкал, горестно глядя в пол.

- Почему она так поступила? - недоумевал он. - Я же не вынесу этих страданий!

На него тяжко было смотреть, сердце обливалось кровью. Я даже подзабыла о своем горе. А ведь меня грызло подозрение, что Гюльнар заняла мое место и сбежала с Андреем. Он и ей очень нравился. Кроме того, последнее время она часто повторяла, что живет с мужем из последних сил. Неужели Гюльнар уехала с Андреем? Нет, это подло, возмутительно! Да, Гюльнар способна ради своих прихотей переступить через чувства других. Даже через меня? Но понять такое - выше моих сил!

... Я сидела в маленькой комнате с крошечным окошком и ждала своей «доли». В соседней комнате молла в присутствии свидетелей и жениха совершал обряд бракосочетания. Когда эти люди подпишут свидетельство, я стану женой ненавистного Джамиля. Строчки плыли перед глазами. Тягостное волнение отнимало последние силы. Собственно, зачем нужно это бестолковое чтиво? Жизнь похлеще любого романа! Перед ее правдой их надуманные сюжеты - детский лепет! Нет, читать сейчас невозможно. В голове одна омерзительная мысль: «Я принадлежу Джамилю!» Знать, что отныне ты будешь спать с ним в одной постели, соприкасаться с ним телом. Это ужасно! Я закрывала глаза и представляла, как его руки, покрытые рыжими волосами, будут обвивать мое тело, ненавистные губы станут лобзать меня, слышала его противный дребезжащий голос. До сих пор и получасовое присутствие Джамиля угнетало меня. Отныне придется терпеть его ежедневно, ежемесячно, ежеминутно. Всегда! Горе обуяло меня. Но слез не было. Горе смешалось с ненавистью к родным, к отцу, Джамилю. Потому и не было слез.

Дверь открылась. Я спрятала книгу. Пришло время думать не о книгах, а о семье. Я встала. Мои тетки со слезами радости на глазах (что свадьба, что поминки - всегда плачут!) стали поздравлять меня:

- Слава Богу. Ты стала мужней женой. Пусть жизнь твоя наполнится счастьем!

- Счастливее не бывает! - огрызнулась я. Выставлять свое недовольство напоказ уже не имело смысла.

Мне только что исполнилось 15 лет. Джамилю было тридцать пять.

Вечером того же дня мы выехали в Тифлис. Отец должен был отправиться во Францию через Батуми. Нам предстояли его проводы. А пока он дожидался своего паспорта. В самый разгар революционных преобразований получить загранпаспорт - это было почти невозможно. Никто не верил, что дело выгорит.

Но тот комиссар, друг Джамиля, дал слово. А я стала разменной монетой в их сделке, жертвенным барашком.

На вокзале были все признаки военного времени: лишения, страдания, нищета, грязь. Маленький локомотив тянул непомерную для себя ношу - слишком длинный состав. Их размеры не соотносились. Поэтому локомотив быстро «уставал». Остановки были частыми. В поезде было полно чужеземцев. Считая Кавказ относительно мирным и сытым, сюда отовсюду тянулись гонимые войнами люди.

Отец тоже пришел на вокзал. Были тут тетя Рена с фрейлейн Анной. Они плакали вместо меня. Лейла делала какие-то поручения Джамилю. А он так и кружил вокруг меня, словно мотылек. Хотя... он, все-таки, больше похож на мерзкого червя. Ненавистный голос Джамиля заполнил все пространство вокруг меня и оседал на моем теле, как липкая влага.

У нас были билеты в восьмиместное купе. Но сюда уже набилось пятнадцать человек. Как оказалось, у всех были вполне настоящие билеты на эти же места. Начались споры.

Наше путешествие длилось два дня, вместо предусмотренных восьми часов. Мы прибыли в Тифлис и на фаэтоне добрались до дома друга Джамиля. Хозяева уже поджидали нас. Как и все кавказцы, это были гостеприимные люди и очень говорливые. Сколько они задавали вопросов! А мы, усталые с дороги, должны были уважительно отвечать на них. Наконец нас провели в заранее приготовленную спальню, где стояла большая двуспальная кровать. Я села в кресло и заплакала. От усталости, тоски и безысходности. Предстояла ночь в объятиях постылого мужа. мысль о том, что меня ждет этой ночью, вызывала обильные мурашки по всему телу. А Джамиль обхаживал меня и недоуменно спрашивал:

— Что с тобой? Почему ты не раздеваешься? Будь умницей, сними платье.

Он уже обращался ко мне на «ты». Что я могла ему ответить? Произнеси я хоть слово, слезы вновь хлынули бы рекой. На его предложение раздеться я отрицательно покачала головой. Ни за что! Мысленно я толкала, била, убивала Джамиля! О какой близости могла идти речь?

— Ну хорошо. Что же мне делать? — вопросил Джамиль. Он вышел из комнаты и принес стакан воды. Я оттолкнула его, выплеснув воду из стакана. Джамиль сел на край кровати. Я продолжала плакать, но слезы текли уже не так обильно. Но тут вдруг я услышала. храп. Оторвав руки от лица, увидела, что Джамиль уснул. С меня будто сняли тяжелую поклажу. Я тихонечко разделась, погасила свет и улеглась в постель. Уснула мгновенно. Глубокой ночью проснулась оттого, что почувствовала на себе его руки. Я отмахнулась и в темноте угодила кулаком в лицо Джамилю. Он вскрикнул, а я спрыгнула с кровати.

— Если Вы прикоснетесь ко мне еще раз, я оденусь и проведу ночь в кресле.

— Но ведь я твой муж! — произнес Джамиль обиженным голосом.

— Ну и черт с Вами! Ненавижу Вас!

— За что? Что плохого я тебе сделал?

Я не ответила. Через несколько минут, успокоившись, он сказал:

— Ладно, ложись спать. Я тебя не трону.

Я легла на самом краю кровати, оставив между нами широкое пространство. Но Джамиль не делал попыток овладеть мною.

... Мы пробыли в Тифлисе три месяца, хотя рассчитывали на три дня. Друг - комиссар прилагал все усилия ускорить получение паспорта, но не получалось. Мне начинало казаться, что жертва была напрасной. Но Тифлис мне нравился. Здесь я чувствовала себя лучше, чем в Баку. Жизнь в городе била ключом, всюду ощущалось веселье. Те, у кого еще оставались деньги, тратили их в ресторанах, театрах, на скачках. Джамиль продал бриллиантовое кольцо, и недостатка в деньгах у нас не было. Мы посещали театры, выходили на прогулки с друзьями Джамиля. Словом, не скучали, интересно проводили время. Я по-прежнему думала об Андрее, все еще любила его. И презирала Джамиля. В течение двух месяцев, ложась в постель, я брала в руки книгу и изображала на лице гнев. А Джамиль плакал, ласкал мне спину и уговаривал смягчиться. Если он был слегка пьян и делал более смелые поступки, то мне приходилось грубо отталкивать его. На этом его «поползновения» и завершались. Мне вовсе не было жаль своего мужа. Наоборот, доставляло удовольствие мучить его. В моих глазах он был глупым уродом. Хотя, на самом деле, я искажала действительность. Другие считали его достаточно привлекательным и умным. Был, правда, у Джамиля и настоящий недостаток - скупость. Он был щедр, только проигрывая в карты. А уж какой это был хвастун! Хвалился всем и каждому: и умен он, и образован, и благороден, и утончен! Джамиль радовался, что женат на наследнице самого богатого человека. Его не волновало то, что имущество «наследницы» осталось лишь в воспоминаниях. Но и эти воспоминания были ему сладостны. Джамиль считал большевизм случайностью, а наше банкротство временным и исправимым. Он с такой гордостью говорил о нашем канувшем в Лету богатстве! Джамиль очень огорчался, когда собеседник не проявлял интереса к разговору о наших несметных богатствах, о бесчисленных капиталах и прочем имуществе. Но если кто-то слушал его с завистью и уважением, Джамиль был просто счастлив. Тогда и я «обладательница наследного права», соответственно, еще больше росла в его глазах. Может быть, поэтому он был снисходителен к моим капризам. Он уважал во мне не личность, а представителя знатного и богатого рода. Будь я полнейшей кретинкой, он все равно уважал бы меня как «дочь миллионера». Конечно, это было мне на руку. Но я все равно презирала его, и презрение росло. То, что в других людях могло нравиться мне, в Джамиле вызывало отвращение. Меня раздражала его манера есть, говорить, одеваться - все, все, все! Порой я наслаждалась этой ненавистью: специально разглядывала его, чтоб найти еще что-нибудь отталкивающее. К счастью, он не мог читать моих мыслей, а молчание принимал за скромность. А может быть, просто притворялся?

Я начинала любить Тифлис. Мне все больше нравился этот город. Мы снимали небольшую квартирку в центре. Но обедать ходили в ресторан: я не умела готовить даже яичницу. Оно и хорошо! Это избавляло меня от обязанности заботиться о Джамиле.

У меня был свой, воображаемый мир. Я жила в ином, фантастическом измерении, где рядом был Андрей. Не знаю, Гюльнар ли сейчас с ним или кто-то другой, но это не мешало мне рисовать в воображении волшебные картины нашей любви. Думая об Андрее, мне легче было переносить присутствие Джамиля.

В нашем окружении появлялись новые люди. Их становилось все больше. Это были, главным образом, любители покера. А Джамиль считался одним из самых известных игроков на Кавказе. Картежники так и тянулись к нему! Вскоре наша квартира превратилась в некий клуб игроков в покер. Они играли с вечера до рассвета, в промежутках между играми ходили в рестораны, ели, пили, набирались сил и вновь садились за зеленое сукно игрального стола. Эти люди играли с таким азартом, что даже конец мира не взволновал бы их. Огромные кучи денег переходили из рук в руки, выигрывались и проигрывались. В начале кавказской революции у игроков еще оставалось немало золота и бриллиантов.

Иногда и я присоединялась к ним. Мне не впервой была карточная игра. У нас в доме все играли в покер, и я знала карты с младых ногтей, а сейчас у меня был такой мастер - наставник, как Джамиль. Тут уж, как говорится, сам Бог велел! И очень скоро я превратилась в игрока, подающего большие надежды. Теперь и я частенько заигрывалась за зеленым столом до раннего утра в компании профессионалов, курила, переживала волнение истинного игрока. Насколько такой образ жизни был нормальным для 15летней девушки, мне трудно было разобраться.

Одна из жен игроков стала моей подругой. Она предлагала мне чаще выходить на прогулки, а не проводить все время за картами.

- Так Вы очень скоро состаритесь, - увещевала она. -Нельзя так много времени отдавать картам.

Я согласилась с ней, и мы, оставив Джамиля и его дружков дома, выходили на прогулку. Эта женщина была милой и легкомысленной. Она была настоящей охотницей за мужчинами. Надо сказать, удачливой охотницей. Обворожить мужчину не представляло для нее труда: она была ласковой, как кошка, с очень изящными манерами. Мужчины сами тянулись к ней. Выбрав меня своей подругой, невысокая, ладная, миловидная женщина часто говорила:

- Мы совсем непохожи, поэтому не будем мешать друг другу. Наоборот, можем привлечь еще больше мужчин. Ведь у них есть выбор!

Мне не очень-то хотелось отлавливать любовников, но и спорить с ней не стоило. Предпочитала молчать. Но Саломе, как звали эту женщину, сумела обворожить и меня - я рассказала ей об Андрее.

- Как?! Разве можно любить большевика! - возмутилась она. Но, выслушав мою повесть до конца, согласилась.

- Действительно, надо привыкать и к такой мысли. Если честно, и в нашем доме живет один комиссар, очень достойный и красивый мужчина. Но, к сожалению, он на меня вовсе не обращает внимания (она глубоко вздохнула). ... И все же я боюсь этих большевиков.

- По правде сказать, ни в Баку, ни в Тифлисе обстановка не такая уж ужасная.

- Просто им пока не до нас. Подождите немного и сами убедитесь. Кошмары еще впереди.

Но пока все было хорошо. Люди в Тифлисе были хорошо одеты, не голодали. Дома многих богачей были конфискованы, и они жили на съемных квартирах, достаточно уютных. Среди наших гостей не ощущалось тревоги в связи с революционной ситуацией. Они были веселы, нарядны, их жены носили дорогие украшения. Положение в России не бросило пока сюда своей кошмарной тени и трудно было представить, что может произойти позже. А пока жизнь в городах Кавказа больше походила на европейскую.

Проницательной Саломе нетрудно было заметить мое отношение к Джамилю. Очень скоро она начала задавать множество вопросов о нас с ним.

- Как так? Вы не спите вместе?! - вытаращила глаза Саломе, узнав о нашем «супружестве» столь деликатные подробности. - Что же он делает? А как вы себя ведете?

- Я поворачиваюсь к нему спиной и читаю книги.

- А он?..

- Ничего.

- Что значит «ничего»? Он не делает попыток приблизиться к Вам?

- Делает.

- Но ответьте, ради Бога! Он ничего от Вас не требует? Не пытается овладеть Вами? Ничего не говорит?

- Говорит. Жалуется все время. Ноет и раздражает меня. Если бы Вы знали, как порой мне хочется убить его! Сдавить, как вошь, уничтожить! Каждую ночь он допекает меня уговорами, пытается смягчить, пробует ласкать. Мне это противно! Саломе, я испытываю к нему физическое ужасное чувство!

- Послушайте, милый ребенок, а может быть, Вы не заметили, когда он овладел Вами?..

- Нет-нет! Я знаю, что говорю.

- Интересно, очень интересно. А позвольте спросить, какие книги Вы читает по ночам? Какие-то особенные?

- Разные. Сейчас, например, перечитываю Достоевского.

- Понимаю. Вам следует завести любовника, прежде чем сблизится с ненавистным мужем. Не то Вы никогда не вкусите сладости любовных утех.

Саломе настаивала на своем выводе. Ее не волновало мое упорство и нежелание иметь друга. Мои доводы казались ей глупым ребячеством.

- Я старше Вас на десять лет и лучше знаю, что Вам нужно!

Лето было в самом разгаре и одаривало теплом, небесной голубизной, пением птиц, фруктово-ягодным изобилием. Лето я люблю больше всего - это для меня пора обновления. Один наш знакомый, состоятельный человек, устроил чайную в личном саду, под открытым небом. Мы часто приходили сюда, почти ежедневно. В жаркие летние дни трудно представить место лучше этого. Здесь росли старые тенистые каштаны, чудесные розовые кусты, зеленые лужайки радовали шелковистой травой. Прохлада, пение птиц, шоколадное мороженое, которое я могла есть без счета - просто сказка! И мы повторяли эту сказку почти каждый день, спеша в свой маленький райский уголок.

Однажды я все-таки позволила Джамилю овладеть моим телом. Не знаю, что меня подвигло на это - естественное женское желание или желание стать свободнее. В ту ночь я не читала. Как обычно, я просто молча лежала и ждала: он обязательно начал бы уговоры и просьбы. А когда Джамиль попытался обнять меня, я не стала сопротивляться.

В конце октября мы получили телеграмму от отца. Он сообщал, что в ближайшие дни отправится в путь. Мы сели в поезд и поехали встречать его в Батуми.

Отец показался мне помолодевшим и веселым. Его взгляд, походка, жесты стали гораздо увереннее. Он жил на квартире у своего друга. В те времена снять квартиру в Батуми было сложно. А мы арендовали какую-то развалюху на берегу моря. Эту лачугу с прогнившими рамами трудно назвать жильем. В комнате гулял ветер, дуло во все щели, крыша была худая. В случае дождя укрыться не представлялось возможным. Прелести дырявой крыши мы ощутили позже, а пока в Батуми стояла ясная солнечная погода. Дожидаясь судна, на котором уплывет отец, мы прогуливались по набережной, любовались Черным морем. Почему — Черное? Его воды гораздо лазурнее каспийских, а берег украшен тропическими пальмами с веерообразными ветвями. Кругом в песке возились дети. Жизнь казалась обычной и мирной. На самом же деле призрак революции тревожил людей и гнал их из страны. Меня это очень огорчало.

Отец и Джамиль без конца говорили. Джамиль был очень уважительным и почтительным зятем. Он боготворил моего отца. Отец тоже был доволен им.

- Я не смог получить паспорт для всех. После моего отъезда постарайся сделать это и для себя, - советовал отец Джамилю.

Джамиль же обещал ему сделать все возможное, чтобы выехать в Европу. Эта мысль меня радовала, хотя и был страх перед неизвестностью. Как сложится жизнь там, в далекой, чужой стране?...

Волны бились о береговые укрепления и забрызгивали нас черноморской водой. А судно, раскачиваясь, уносило отца от берега. От того берега, где осталась я. Прежде я думала, что оборвать цепь, приковывающую меня к этому берегу, будет невозможно.

- Все было бы иначе, если бы и я тогда уехала с сестрами в Европу, - думала я с тоской. - Не познала бы несчастной любви к Андрею. Не стала бы женой ненавистного Джамиля.

А отец удалялся все дальше и дальше. Вскоре его лицо, мокрое от накрапывающего дождя и озаренное счастливой улыбкой, исчезло вдали. Судно становилось меньше, меньше, меньше. Превратилось в серую точку на горизонте и пропало. Мне захотелось вернуться домой. Очень знобило, нужно было согреться, залезть в постель, зарыться под одеяло и забыть эту щемящую тоску. Ветер усиливался, трепля ветки пальм. Но и дома он гулял по комнате, проникая через щели. Через дырявую крышу дождь наполнял тазы и плошки, выстроенные на полу.

Я без сил улеглась в кровать. Кажется, у меня поднялась температура. Она росла вместе с моей грустью.

Мне было так плохо!... Джамиль вызвал врача, и тот сказал, что мне необходим постельный режим. Болеть мне понравилось, а выздоравливать вовсе не хотелось. Разве не замечательно быть безразличным ко всем, ненавидящим все больным человеком?

В комнатушке становилось все холоднее. Начались осенние дожди. Я прислушивалась к каплям, стекающим с потолка в посуду, что стояла на полу. Ветер кружил хоровод вокруг моей кровати. Пейзаж за окном был серым и унылым: серое небо, серое море, серая улица. Дождь смыл все краски. Казалось, он никогда не кончится. Мои мысли были такими же серыми, как все вокруг. Я с тоской думала об отце, который увидит Стамбул, Париж. Представляла его встречу с сестрами. Интересно, они когда-нибудь вспоминают обо мне? Как сложилась бы моя жизнь, будь я там, рядом с ними? А если бы там рядом со мной был Андрей?.. От этих дум становилось еще горше. Когда поднималась высокая температура и я уходила в полузабытье, мне снилась чудесная сказка: мы живем с Андреем в хрустальном замке, нам прислуживают невидимые джинны, поэтому кажется, что мы совершенно одни. В нашем волшебном мире было только два существа - я и он. И эти два существа были бесконечно счастливы среди зелени садов и благоухающих цветников. Никто не мешал нам любить друг друга. Это мое воображение преобразилось в сон... И не хотелось просыпаться.

Врач сказал, что меня надо переправить в Баку и пообещал устроить меня в санитарном вагоне, который скоро пойдет туда. Через пару дней я сидела в сером вагоне с огромным красным крестом и дрожала, укутавшись в одеяло. Напротив сидела санитарка, а за перегородкой кто-то стонал. Санитарка сказала, что это тифозный больной. Я знала о множестве вшей, которые стали знаком нашего революционного времени и укус которых может быть заразным. Заболеть тифом ничего не стоило. Но мне не было страшно. Наоборот, стоило заболеть и умереть, сразу закончились бы все муки и кошмары, думала я.

Через два дня поезд прибыл в Баку и меня отправили к свекрови. Скоро я стала идти на поправку. Молодой организм умеет противостоять болезни. А еще оставалась надежда на перемены к лучшему.

Каждый день меня навещала фрейлейн Анна. Она по-прежнему жила у Лейлы, ухаживала за ее сынишкой. Но у нее уже была мысль уехать к сестре, в Англию. Та давно звала Анну к себе. Моей милой нянечке не представляло особого труда получить загранпаспорт - ведь она считалась иностранкой. Не то что нам, гражданам России. Что дали фрейлейн Анне годы долгой и верной службы нашему семейству? Ничего! Мы и сами стали банкротами. Чем же могли помочь ей? Да и вообще, мы вели себя не очень хорошо по отношению к ней и прежде. Не умели оценить ее по достоинству, любить и уважать, как она того заслуживала.

Я разглядывала седые пряди склонившейся надо мной фрейлейн Анны. У нее очень ослабло зрение и свободное время она посвящала вязанию. Мне становилось теплее от ее ласковых голубых глаз. Я не всегда подавала виду, отвечала на вопросы сухо и коротко, не говорила ей нежных слов благодарности. А фрейлейн Анна не держала обиды, она говорила и говорила, - обо всем, и более всего, о предстоящем путешествии. Будь ее воля, она бы не уезжала. Но видя наши трудности, не хотела быть нам обузой. Однако, стоило заговорить о разлуке, как фрейлейн Анна начинала горько плакать. Я поражалась ее любви к нам, такой беззаветной и бескорыстной. Разве можно любить просто так, ни за что? Мы не стоили ее любви, а она все равно нас любила. До сих пор мне трудно понять, за что эта женщина одаривала нас своей истинно материнской любовью.

Спустя некоторое время фрейлейн Анна покинула нас. Сперва ей предстояло поехать в свой родной город Ригу. Дорога лежала через Россию, объятую революцией и потрясениями. Эта дорога была длинной и тяжелой. Но когда, наконец, фрейлейн Анна встретилась со своей сестрой, она обрела так необходимые ей внимание и покой.

Дом родителей Джамиля тоже был конфискован, и теперь все жили вместе. Три молодых человека, братья Джамиля, тоже жили с нами. Это были очень вспыльчивые, разговорчивые и прожорливые юноши. Они часто ссорились, чем огорчали свою мать, которая в равной степени заступалась за каждого. После смерти отца Джамиль считался в семье старшим, но и ему осточертели ссоры братьев. Мать с утра до вечера готовила еду ненасытным сынкам и проливала слезы из-за их бесконечных стычек. Она почему-то надеялась, что мне удастся примирить ее драчливых сыновей.

- Доченька, ты свет моей старости, бальзам моих ран,

- говорила она языком сказок «Тысячи и одной ночи». - Постарайся примирить братьев. Они ссорятся по сущим пустякам! Я порой думаю, что Бог наказал меня за глупость, одарив сыновьями-дурнями. Храни тебя Бог, дочка! И тебя, и твоих будущих детей.

Она исподтишка поглядывала на мой тощий живот в надежде, что скоро усилиями ее сына он округлится. Но ее надежды не сбывались, и свекровь очень огорчалась. У мусульман бездетные семьи были не в чести. Свекровь весь день вздыхала и призывала Аллаха, даже когда готовила обед.

Мне вовсе не хотелось толстеть и превращаться в жирную гусыню. Но свекровь, заставляя меня съесть полкурицы, две тарелки супа, рис и сладости, ворчала:

- Ты совсем ничего не поела! Весь Баку будет корить меня, что плохо кормлю сноху. Смотри, какая тощая!

Дни шли своим чередом. Наш друг комиссар обещал рано или поздно достать нам загранпаспорта. Но мне уже не верилось, я стала совсем пессимисткой.

Я занималась тем, что играла на пианино, читала английские и французские книги, изучала персидский язык.

Иногда выходила гулять или играла в покер. Я играла со своими тетками, обыгрывала их и огорчала этим. Но любимым моим прибежищем по-прежнему оставался мир грез. Только здесь мне было уютно и привычно.

Однажды дверь распахнулась и вошла. Гюльнар! Я вскрикнула от удивления. А Гюльнар подбежала и обняла меня. Я любила ее, но между нами пролегла обида. Она предала меня, поэтому я не могла ответить на ее поцелуи.

- Не будь дурой! - как всегда, уверенная в своей правоте, начала Гюльнар. - Андрея ты отвергла. Вот я и сблизилась с ним. Зря сердишься. Я у тебя ничего не отнимала. Но если хочешь знать, он все равно любил тебя, а не меня. Пойми, переспать - это одно, а любить - совсем другое. Ты-то как? Нравится тебе быть женщиной?

Гюльнар пыталась остудить мою сердечную рану. Но я не была готова к примирению.

- Ты меня предала!

- Ох, какая ты! О каком предательстве идет речь? Сама не захотела уехать с ним! Вот я и поехала. Зря ревнуешь.

- А кто простит тебе позор родителей, слезы Салима? Никто! Нет, твоему поступку оправдания найти нельзя.

- Какие вы все отсталые! Пустоголовые, пропащие буржуи. Бестолочи! - Гюльнар села на кровать. Потом разлеглась на подушках и заговорила, сладостно расстягивая слова. - Если бы ты знала, как хорошо жить без всяких обычаев, запретов, правил! Твоя жизнь может меняться с каждой встречей!

Я поняла, что у нее произошло новое любовное приключение. Гюльнар не могла жить без приключений! Смысл ее жизни составляли всевозможные любовные похождения и интриги.

- Мы недолго прожили с Андреем, - продолжала Гюльнар. - Сначала поехали в Киев. Через месяц его послали в Москву на какой-то съезд. Терпеть не могу политику! Мне необходимо было поразвлечься, а это Андрею не понравилось. По-моему, я и сама ему не нравилась. Он думал о тебе. Не позволял мне говорить о тебе, перебивал, менял тему разговора, иногда сердился. Эх! Я относилась бы к нему иначе, если б он меня так же любил! Но наши отношения не протянули и месяца. К нам пришел как-то один из его друзей и.

— Ты совсем спятила, — возмутилась я ее легкомыслием. — Как ты себя ведешь!

— Разве плохо? Почему я не должна спать с мужчинами, если они мне нравятся! Глупо! А ты самая глупая из всех людей! Ах, да, вспомнила: как этот бедняга Салим? Он успокоился? Как он перенес мой побег?

— Так ты еще не виделась с ним?! Когда же ты вернулась? Где твои вещи?

— Час назад. Вещи дома оставила. Салима не было. Хотелось тебя повидать прежде, чем родителей.

— Спасибо.

— Пойдешь со мной к нашим? Что-то мне одной не по себе, вдвоем проще..

— Какая ты беспечная! — рассердилась я на кузину. — Сначала отняла Андрея.

— Никто его у тебя не отнимал. Ты сама его упустила. А я — раз! — и сцапала, чтоб не пропал. Тебе не все равно?

— Ты отняла у меня Андрея.

— Не отнимала.

— Отняла.

— Нет.

— Да!

— Ладно! Допустим. И что дальше?

— Ничего.

— Вот и хорошо. Хоть и я «отняла» Андрея у тебя, но ты все равно пойдешь со мной к родителям. Я прошу тебя! Ведь мы были сестрами!

Я молча сидела на краю кровати.

— Действительно, — думала я, — если Андрей не любил ее, значит, она его и не отнимала. Узнав Гюльнар поближе, он, возможно, еще больше полюбил меня.

— Ну что, идем? — снова спросила Гюльнар.

— И не знаю.

— Моя милая кузина! — Гюльнар заключила меня в свои объятия. — Не покидай меня! Не мучай!

Удивительно, но в глазах Гюльнар блеснули слезы, а голос был печален. Это так на нее не похоже!

- Я никого в этом мире не люблю, кроме тебя и матери. Прости, если я виновата! Давай останемся друзьями. Как прежде.!

- А где же Андрей?.. - мой вопрос успокоил Гюльнар. Она поняла, что прощена.

- Он уже два месяца в Анкаре. То есть должен быть там. Друзья говорили, что у него хорошее будущее, в смысле карьерного роста. Ему прочили стезю дипломата, -Гюльнар помолчала и продолжила. - Он красив, но не ласков и холоден.

- Неправда! Он очень хороший, очень ласковый! - закричала я и расплакалась. Гюльнар обняла меня, погладила и спросила:

- Неужели он был ласков?

- Андрей был со мной нежен.

- Возможно. Не спорю. А со мной - нет.

Однажды он чистил свой револьвер и вдруг направил его на меня. Я спросила: «Ты можешь убить меня?» Он ответил: «Конечно! Если так будет нужно, и рука не дрогнет!» Он так серьезно сказал это, что мне стало холодно. После этого разговора нетрудно было с ним расстаться. Что было, то прошло. Пойдешь со мной?

- Ладно, пошли, - утерла я слезы. И вправду, не стоило ревновать. - А что ты скажешь дома?

- Пока не знаю. Может быть, сказать, что меня похитили?

- Но ты же забрала из дома вещи.

- Да, уж. надо подумать. А и нечего думать! Мой муж мне осточертел и все!

Когда мы подошли к двери дома, Гюльнар замялась. Она подтолкнула меня, и я вошла первой.

- Смотрите, кого я привела! - притворно храбрилась я.

- Все воскликнули от удивления. Моя тетя побледнела и задрожала. Она бросилась к дочери и стала целовать ее.

- Чем целовать эту бесстыдницу, лучше спроси, где и с кем она была? Да - с кем! - угрюмо, злобно прорычал Сулейман.

- Ни с кем, отец. Салим допек меня своей ревностью. Вот я и ушла. Захотелось переменить обстановку.

- Ха, ха, ха! - заорал Сулейман. - Салим ее мучил! Да он блоху не обидел за всю жизнь. Шлюха!

- Шлюхой тоже быть непросто! - нагло отпарировала Гюльнар. - Надо было это видеть!

- Прекрати, бесстыжая! - снова заорал Сулейман. -Чем ты занималась? Где шлялась?

- Ну, ладно. Помните Марию Николаевну, учительницу? Так вот, с ней я и уехала. Она увезла меня с собой в Москву. Там я работала в детском саду.

Я всегда знала об изворотливости и лживости Гюльнар. Но сейчас была восхищена ее находчивостью. Она так хитро и умело плела ложь, что даже ушлый дядя Сулейман поверил ей! Но уж братья-близнецы, пройдохи и лгуны, сомневались. Этих прохиндеев не так-то просто было провести! Они стали хихикать. Сулейман несколько растерялся. Он не знал, кому верить.

- Но почему нас не предупредила? Почему не писала?

- Я писала, отец. И сама удивлялась, почему вы мне не отвечаете. Ты же знаешь, как сейчас работает почта. Наверное, мои письма где-то затерялись.

- Да что ты! - съязвил Асад.

- Ну и дела! - подхватил Али.

- Заткнитесь оба! - огрызнулась на них Гюльнар. - Уж кому за вами поспеть в срамных делишках! Рассказать, что вы делали с маленьким Асланом, другими мальчиками и девочками? Воры, вруны, жулики!

Вот теперь я узнавала это семейство! Все старались перекричать друг друга: отец, сыновья - все орали. Вдруг распахнулась дверь и в комнату ввалился бледный Салим.

- Я увидел чемоданы. понял. Гюльнар. вернулась, - бедняга не мог говорить от волнения. Он с жаром обнял Гюльнар и стал осыпать ее поцелуями. - Я знал, что ты вернешься! Я ждал тебя! Все время ждал!

Салим плакал от счастья. Все, даже Асад и Али, смотрели на эту сцену с изумлением.

Салим и Гюльнар снова зажили вместе. Но Салим стал более грустным. Гюльнар многократно пересказывала удачно придуманную ложь о Марии Николаевне, о детском садике, ласковых ребятишках, которые в ней души не чаяли. Она говорила с таким упоением, так искренне, что я немела от удивления. Она даже передразнивала детское лопотание, когда рассказывала о своих «воспитанниках».

- Тебе надо писать романы, - сказала я ей однажды, восхищаясь ее способностью к сочинительству.

- Может быть. Но не сейчас. Позже, когда у меня пропадет интерес к мужчинам.

Писать произведения не лучше, чем быть их героями!..

- она смачно прищелкнула языком.

Уже через месяц Гюльнар заскучала и снова собралась в дорогу. Пока еще не знала, с кем и куда. Порой я завидовала ее решительности. В отличие от Гюльнар, я была склонна к сомнениям и труслива. Наверное, и счастье свое упустила по этой причине. В то время мне и на ум не пришло бы, что смогу впоследствии так измениться и осуждать свою прежнюю слабость и уступчивость. Время может разрушать одно и строить другое, иногда из материала разрушенного.

Весна в этом году была какая-то особенно чудесная. Она будто несла на своих крыльях недосягаемую мечту.

Природа меняла наряд, и весной он одинаково прекрасен -будь то на Кавказе или во Франции. Она ликовала, празднуя свою победу над унылой зимой, и ей вторили треск лопающихся почек, оглушающее чириканье воробьев, теплый ветерок, доносивший отдаленные раскаты весенней грозы. Только я была в стороне от этого праздника, он еще больше усугублял мои страдания. Где, в каких небесах укрыто мое счастье? Ожидание превратилось в образ жизни. Мы должны были получить загранпаспорта. Обещания нашего друга комиссара стали несколько увереннее. Один из чемоданов давно уже стоял наготове, на самом виду. Он стал для меня символом свободы и счастья. Когда мне было совсем худо, я смотрела на него и обретала надежду. Гюльнар разглядывала его с завистью.

- Счастливая! Вот уедешь во Францию, будешь спать с французами. Говорят, они очень умелые любовники. Хочу иметь кучу любовников! Не смогу спокойно смотреть на привлекательных мужчин. А с тобой так бывает?

Я отрицательно замотала головой.

- Ты все еще ненавидишь Джамиля? Сбеги ты с Андреем, я бы тебя еще поняла. Но зачем хранить верность своему мужу?

В вопросе отвращения к Джамилю я была с ней согласна.

- Нельзя сказать, что будет дальше, - продолжала Гюльнар. - Возможно, в будущем ты станешь давать мне кое-какие уроки.

- Боюсь не оправдать твоих надежд.

Так и текли дни. Я играла на пианино, Гюльнар искала любовников, птички пели и чирикали. Но однажды взволнованный Джамиль принес известие: он своими глазами видел загранпаспорт, этот знак новой жизни. Мечта становилась явью. Оставались незначительные детали, несколько формальных пометок. Я от волнения рухнула на стул и заревела.

- Что ты ревешь, дура? - останавливал меня внутренний голос. - Радоваться надо, а не плакать!

Из кухни вышла свекровь и, узнав причину моих слез, тоже заплакала. В одной руке она держала шампуры для мяса, а другой утирала слезы на впалых щеках.

- О, Аллах! Значит вы оба уедете! А ты так и не подарила мне внука! Кому будет нужна моя старость? Этим трем дебоширам? - указала она на сыновей.

Служанка свекрови тоже присоединилась к нам и пустилась в рев. Так мы и плакали в три голоса, а Джамиль ходил из угла в угол и сам едва сдерживал слезы.

Мы с Джамилем перебирали имена людей, с которыми предстояло попрощаться. Список был бесконечным: его родственники, мои родственники, друзья, знакомые, соседи. Со всеми нужно было повидаться, повздыхать, поплакать. А сколько времени уйдет на выслушивание ненужных советов! И я решила сократить список: убирала из него целые семьи. В итоге осталось несколько самых необходимых людей. Но у меня было и желание: очень хотелось увидеть напоследок наш деревенский дом, попрощаться с теми, кто был невидим другим и бесконечно дорог мне. Ведь я никогда уже не вернусь на Кавказ!

На последней станции железной дороги я пересела в фаэтон. Здесь были и другие пассажиры. Извозчик был незнакомый, поэтому не приветствовал меня как прежний. Лошади тоже были без прежних кисточек и бубенчиков, которые так нравились мне в детстве: мне хотелось сорвать их и прикрепить к своей шляпке. Старая дорога через степь была частично отремонтирована новой властью. Выровняв колдобины, революционные чиновники хотели показать свою заботу о трудящихся в пику их бывшим хозяевам-соб-ственникам.

Фаэтон, как и раньше, остановился перед входом, не въезжая во двор. Я сошла на землю и осталась одна. В это время года в деревенском домике бывало мало народу, всего несколько садовников. Кругом было очень тихо. Позвонив в дверной звонок, я нарушила эту тишину. Ждать пришлось долго. Наконец, железные ворота распахнулись, и я увидела растерянное лицо нашего садовника Фирдовси.

- Здравствуйте, госпожа! Храни Вас Аллах! - радостно заговорил он. - Как я рад Вас видеть! А то здесь уже и нет человеческих лиц, кроме этих иностранцев-свиней. Просто замечательно, что Вы приехали.

Я рассказала ему о предстоящей поездке к отцу, во Францию.

- Да, жаль Вашего батюшку, - посочувствовал садовник. - Он был добр к нам. Храни его Аллах! Вот так все, один за другим, и уезжаете? А что дальше?...

- Ты позволишь мне погостить здесь денек?

- Что за вопрос! Это честь для меня!

И Хадиджа, и Софья, и Севяр будут рады Вас видеть, -перечислил Фирдовси имена своих жен. Старшей из них было тридцать, младшей - пятнадцать лет. Все трое закричали от радости, увидев меня рядом со своим мужем. Они бросились навстречу и принялись целовать меня. Шестеро их детей, три кошки и облезлый пес тоже вертелись вокруг нас. Как они обрадовались, узнав, что я заночую здесь! И тут же искренне огорчились, когда услышали о моем предстоящем отъезде из Баку. На их лицах было неподдельное сожаление. Женщины принялись хлопотать у печки, готовя для меня ужин, а я вышла в сад насладиться красотой деревенского вечера. У садовника был большой дом. Здесь жила не только его многочисленная семья, но и два других садовника. Дом стоял недалеко от входа, отсюда не виден был наш, укрытый зеленью. Я попросила Фирдовси не провожать меня и направилась сквозь виноградные стойки в сторону нашего дома. Старые лозы, окружив меня, приветствовали тихим шелестом. Здесь я чувствовала себя по-настоящему среди родных! Сотни розовых кустов начинали цветение, мягкий песок слегка похрустывал под ногами. Мне показалось, что ничего здесь не изменилось, но вскоре я поняла, что ошиблась. Изменилось все! Как, собственно, и я сама. Раньше и я ничем не отличалась от окружающих меня деревьев, песчинок, была такой же частью деревенской природы. Все и сейчас стояло на своих местах, но было каким-то. безжизненным. Может быть, мои прежние друзья обиделись, что я покидаю их? И поэтому старые деревья стояли надменно, отступив от меня, как будто отвернулись?

Я села на краю огромного бассейна, наполненного чистой голубоватой водой.

— Мы видимся с тобой в последний раз, — думала я, опустив руку в прохладную воду. В ней и сейчас, как прежде, отражались зеленые ветви деревьев, синее небо с клочьями белых облаков. А как, интересно, поживают чудища, живущие в глубине бассейна? Они знают, что я уезжаю?.. Вспомнилось, как мы бегали с Асадом и Али вокруг этого бассейна, шумели и безобразничали. Как фрейлейн Анна бранила меня за мокрое платье, а тетя Рена звала на помощь

— она никак не могла застегнуть свой корсет. Все это было. И никогда больше не повторится.

Посидев у бассейна, я направилась к дому. Фирдовси дал мне ключ. Сначала я прошла в бабушкину кухню. Закрыла глаза, воскресив картину прежней бурной жизни. Здесь, на этой кухне, всегда было шумно: сидя на полу и вытирая обильно стекающий с лица пот, бабушка грозилась каталкой внукам, крича и бранясь. Иногда кто-то удостаивался ее похвалы, иногда оскорблений. Сейчас тут было тихо, холодно и тоскливо. Мне стало не по себе. Будто я очутилась в склепе. Прошла в комнату и села за пианино. Хотелось наиграть что-нибудь веселое, но звуки были фальшивыми и траурными. Я встала, закрыла крышку и направилась в другие комнаты. Везде была атмосфера траура: угрюмая, тоскливая тишина. Прошла на балкон и села в плетеное кресло. Солнце спешило к горизонту, в предзакатном небе лениво хлопали крыльями какие-то птицы. Последние лучи окрасили в золотисто-красный цвет желтоватые стены дома.

- И ты покидаешь меня? - обреченно и обиженно спрашивал меня дом моего детства.

Я поспешила туда, где когда-то встретилась с Андреем, в глубь сада, в густой виноградник. Вот она, моя скала! Легла, как и раньше, ощутив ее прохладу. Тут, на этом камне, я впервые встретилась с Андреем, когда он пришел с Григорием. А мы с Гюльнар ждали их.

- Ты сама упустила свое счастье, не кори судьбу, -шептал мне прохладный валун. И я соглашалась с ним. Никогда больше не буду гладить его замшелые трещинки, не увижу голубой морской глади вдалеке - все что было мне так дорого здесь, уходило, уплывало, таяло, исчезало. Только теперь я поняла, что жизнь состоит не из приобретений, а из потерь: мы каждую минуту что-то теряем - и так до самой смерти. Прощаясь с морем, садом и домом, я получила от них этот напутственный урок.

Паспорт лежал на столе, и все, кто приходил в дом, разглядывали его с уважительностью и завистью. Это был талисман от невзгод, знак грядущей свободы. Паспорт - кусок свежей бумаги в картонном переплете - напоминал волшебный предмет. Гюльнар то и дело досаждала мне своим шипением.

- Дуракам всегда везет! Могла ведь уйти с Андреем -не ушла! Не воспользовалась даром судьбы. Ей бы следовало тебя наказать! А она, наоборот, дала тебе шанс уехать за границу! Нет, это несправедливо! Я ненавижу тебя!

Но потом она подходила ко мне, обнимала и начинала плакать. Но у меня даже успокаивать ее не было времени.

- Пойдем вместе повидать родню, - предложила я ей.

- Пошли, конечно, хоть какая-то радость, - утирала Гюльнар ручьем текущие слезы.

Мы навестили ее семью, где, как обычно, состоялась очередная склока: Сулейман, уходя из дома, забыл кошелек.

Асад стянул из него триста миллионов. На эти деньги можно было купить несколько пачек табака (инфляция достигла чудовищных масштабов!). Но Асад ошибся, полагая, что находится дома один - его младший брат сидел под столом. Он возился там со своими оловянными солдатиками. Став свидетелем кражи, он тотчас доложил отцу об этом.

- Я растил тебя для того, чтобы ты меня грабил?! -орал дядя Сулейман.

- Верно, надо было грабить других, - огрызался Асад и получил оплеуху от отца. Асад признавал только силу и только ей подчинялся. Он сразу умолк. А тетя немного поплакала и тоже успокоилась.

- Значит, уезжаешь? - брезгливо поморщился дядя Сулейман. - Да еще с таким ничтожеством! Нет, чтобы выйти за этого!..

Тут Сулейман указала жестом на стоявшего за его спиной Асада. Асад же скривил мне такую мерзкую гримасу!

- Ты еще пожалеешь, что не вышла за него замуж!

- Сулейман, прекрати бранить девочку! Она не виновата. - Это все ее отец, - вмешалась его жена.

- Не произноси при мне имени этого вора, преступника, мерзавца! - воскликнул Сулейман. Его лицо перекосило от ярости.

- Замолкни! Не забывай, что он мой брат, а ее отец.

- Не замолкну! Лучше бы он не был нам никем. Присвоил твою долю отцовского наследства.

- А тебе какое до него дело? Мое было наследство.

- Твое?! А зачем же я на тебе не женился? Весь расчет и был на твое наследство. Неужто ты, старая образина, думаешь, что иначе я взял бы тебя в жёны? Это - он не успел договорить. Тетя схватила подушку и бросила ему в лицо. Младшие сыновья радостно захлопали в ладоши. Старшие радовались молча. Гюльнар посмеивалась в кулачок. Но реакция Сулеймана была такой же необычной, как и он сам: дядя взял эту подушку, положил ее на стул и сел сверху.

- Ладно, поговорим о чем-нибудь другом, - совершенно спокойно произнес Сулейман.

Тетя принесла чай, и разговор стал теплее. Мы с удовольствием вспоминали прошлые времена, когда наша семья вызывала уважение, восхищение и зависть других.

- Помню благотворительный вечер в резиденции губернатора, - бахвалился дядя Сулейман. - Этот трепач Таги Русланов записал 50 000 рублей. А я подошел после него и внес 70 000! Вы бы видели его багровую рожу! Он готов был меня загрызть. А я наслаждался его злобой.

Много чего еще вспомнил дядя Сулейман. Но все его воспоминания сводилось к громким именам, родословным и деньгам.

- Эх, деньги - это прекрасно! - вздохнув, завершил беседу Сулейман.

Все остальные тоже вздохнули. А Гюльнар помолчала и добавила:

- Хорошо, что закончилась власть богачей и эксплуататоров.

- Идиотка! - снова вскипел Сулейман. - Где тебя этому научили? В твоей дурацкой школе?

- Нет, она научилась этому, когда спала с господами из Третьего Интернационала, - съязвил Асад.

- Прекрати, слуга шайтана! - крикнула на него мать. -Будь твоя воля, ты загрыз бы сестру!..

- Я должна уходить. Нужно еще попрощаться с бабушкой и тетей Реной, - поднялась я с места, видя, что снова начинается скандал.

Все замолкли. Мы начали прощаться. Дядя Сулейман вытер слезу (такая редкость для него!), в горле у него застрял ком. Он, действительно, расстроился. А тетя уже ревела во все горло. Асад и Али ущипнули меня легонько - это знак уважения и любви.

А младшие дети тянули меня за подол. Наконец, мы вышли за порог и направились к бабушке.

Бабушка была угрюма. Для нее все за пределами пятидесяти километров считалось чужбиной. Что Батуми, что Франция, что Америка - один черт!

- Ты скажи отцу, чтоб скорее возвращался, - ворчала бабушка. - А тебе и самой лучше бы дома сидеть и детишек рожать, чем вертеться в бесовских краях среди бесстыжих людей. Ничего не поделаешь, такова воля Аллаха. - смирялась она. Затем бабушка прочитала напутственную молитву и еще раз наказывала вести себя хорошо и не предаваться разврату. Она призывала к этому всех своих внучек. Бедная бабушка очень постарела. Она была уже не той властной и грозной хозяйкой дома. Перемены сильно на нее подействовали, состарили и сломали. Бабушка не понимала смысла этих перемен, но очень хорошо видела их результаты. Ее сильная воля была сломлена. Она уже не бранилась и не командовала, не отдавала распоряжений и не была столь требовательна. Бабушка привыкла жить по законам ислама и, умирая вскоре после моего отъезда, обратила свои последние слова к Богу. Она спешила к Нему, потому что новый мир был ей чужд и непонятен.

...Тетя Рена, прощаясь, тоже долго плакала. Она любила меня больше всех своих племянниц. Рена чувствовала, что мы уже никогда не увидимся.

- Теперь я чувствую себя по-настоящему нищей, одинокой и старой, - сказала она, мрачно посмотрев на глухого мужа. Сейчас он стал совсем туг на ухо. Часто приходилось писать на бумаге, обращаясь к нему.

- Лучше бы он умер! - с жестокостью сказала тетя Рена. - Зачем нужна такая жизнь? И сам мучается, и нас допек.

- Не говори так! - возразила я. - Если все больные и немощные умрут, на земле и половины людей не останется.

- Вот и ты уедешь. Увидишь другие страны, других людей, другие народы, - горько заплакала тетя Рена. - А я из-за него никогда никуда не ездила! Он всегда обещал повезти меня в Ниццу. Обманул! И жизнь прошла. Но у тебя, слава Богу, все впереди.

Мне было жаль несчастную тетку. Я была согласна с ней в том, что передо мной открываются новые перспективы, я стою на пороге новой жизни. Пока эта жизнь представляла собой голое, чистое поле, где мне предстояло насадить сад и взрастить плоды. Не хотелось думать, что это чистое поле может остаться заросшим бурьяном и колючками. В начале пути думается только о хорошем.

- У тебя впереди много перемен. Жизнь еще одарит тебя добром, - утирая слезы, говорила тетя, и ее слова придавали мне уверенности.

На вокзале нас провожали братья Джамиля, Лейла и Гюльнар. Сейчас здесь было уже чище, чем некоторое время назад. Беженцев из России стало меньше, в вагонах было уже попросторнее. Наше купе, пока пустое, радовало чистотой. Возможно, нам так казалось от счастья: все виделось лучше, чем есть на самом деле.

Последние объятия, поцелуи - и я поднимаюсь на ступеньки вагона. Трижды прозвенел звонок, поезд тронулся, а Лейла и Гюльнар вновь заплакали. Состав набирал скорость. Вскоре вокзал остался позади. Слезы радости застилали мне глаза. Правда, к этой радости подмешивалась и горечь разлуки с близкими.

Огни Баку остались вдали, и поезд нырнул в темноту. Стук колес рождал в душе странную мелодию. И тут я снова вспомнила об Андрее. Последние дни я почти не думала о нем - слишком много было забот. А сейчас, отдаляясь от России, отдалялась и от него. И надежды на встречу почти не осталось. Где бы я сейчас была, если бы уехала с ним? В какой стране, в каком городе? Не стоило терзать себя бессмысленными вопросами. Всё в жизни предопределено. Зачем думать о том, что могло бы случиться, если?... Что это

- фатализм? Безусловно.

Шесть дней пути на паршивом суденышке по Черному морю измотали меня. Морская болезнь отнимала последние силы. В Турцию я прибыла в ужасном состоянии. Но очень скоро пришла в себя и с интересом стала изучать эту страну. Прогресс тут был налицо. В новой Турецкой Республике женщины не носили чадру и не закрывали лица. Головы многих из них покрывали белые или цветные платки из разнообразных тканей. Я тоже повязала голову таким подобием чалмы. Перепробовала несколько ее разновидностей. Интерес к Турции постепенно угасал, и я стала с нетерпением дожидаться французского паспорта. Отец писал Джамилю, что хочет приехать в Стамбул по своим делам и просил дождаться его. Примерный зять, Джамиль, выполнил просьбу отца и оформлял паспорт только для меня. Необходимо было получить визу всех стран, через которые пройдет Ориент-Экспресс. Это была очень трудоемкая работа. Она затянулась на два долгих месяца. За это время я исходила весь Стамбул вдоль и поперек.

В Стамбуле было много «русских кабаре». Позже эти кабаре распространились на Запад и, наконец, сконцентрировались в Париже, где было изобилие русских эмигрантов. Мужчины занимались торговлей и любой низкооплачиваемой работой. Женщины шли в служанки или на панель. Тут они имели успех. Ядреные русские бабы имели массу поклонников в этой экзотической стране.

Иногда Джамиль приводил меня в известное кабаре «Черный цветок». По-моему, здесь его привлекала одна дама. Но мне было все равно. Я развлекалась, пользуясь случаем - раньше никогда в таких злачных местах не бывала. Думала, что это неприлично.

В кабаре пели русские песни, пили шампанское и «страдали в тоске по родине». Удивительно, что в таком месте, где следовало развлекаться, люди собирались, чтоб предаваться ностальгии. И вряд ли они согласились бы сменить такой вид «развлечения» на более веселый.

— Мы приходим сюда поплакать, а не посмеяться, -рассказывал мне один из постоянных посетителей. — Ведь мы всё потеряли: родину, состояние, царя.

Похоже, тот мужчина, князь, обо мне думал так: «Она нас не поймет — ведь она не русская. Да к тому же простолюдинка. Какое ей дело до гибели России!».

— За нашу матушку, святую Русь! — орал он, держа в руках бокал.

Я тоже из приличия поднимала бокал, хотя святая Русь меня вовсе не интересовала.

Приходилось даже пригубить из бокала, выражая свою солидарность и уважение к проблемам этих несчастных людей, потерявших все. Но разве мы потеряли меньше?..

Днем я бывала в мечетях, вечером в кабаре. Вот так и текли дни. Мне не терпелось поскорее уехать из Стамбула. Я уеду одна, без Джамиля! Даже сестры не спрашивали о нем в своих письмах, только передавали приветы из приличия. Джамиля тревожило такое отношение. Его вполне справедливо беспокоила такая холодность. Выходит, полноправным членом семьи он пока не считается. На деле так и было. Никто, кроме отца, не одобрял этот вынужденный брак. В свое время старшие сестры отказали Джамилю. Его положение было щекотливым. Будучи намного старше меня, в других вопросах он уступал. В нашей семье его не любили. Джамиль был обеспокоен тем, что я уеду в Париж одна.

— Ну вот, — сквозь слезы сказал он однажды, — скоро уедешь к своим, больше я вам не нужен. Никто не станет меня искать. Ведь ни твои сестры, ни мачеха не любят меня. Они постараются нас разлучить.

Глупец! Можно подумать, я люблю его! Он даже не предполагал, как противен мне. Правда, моя прежняя ненависть к нему несколько попритихла, но в привязанность не переросла. Я лицемерно успокаивала его. Говорила, что мы думали совсем не так: мне хотелось поскорее избавиться от него!

Я ждала отъезда. Джамиль проигрывал в карты последние деньги. И в один «прекрасный» день он объявил, что у нас не осталось ни копейки. Но человеку, привыкшему к деньгам, трудно без них. Джамиль взял в долг, но и эти деньги через неделю закончились. Мы трижды на протяжении недели посетили «Черный цветок», остальное время он провел за картами. Джамиль написал моему отцу и попросил у него помощи. Удачливость в карточной игре отвернулась от него в Стамбуле, и он не мог поверить в это, продолжал играть. Но фортуна отвернулась от Джамиля. Возвращаясь утром с пустыми карманами, он жаловался мне:

- Идет в руки сильная карта, а сопернику еще сильнее! Беру другую - снова у него крупнее! И так весь вечер. Отчего такое невезение?! - Он чуть не рвал свои рыжие волосы.

- Лучше не играй, - советовала ему я, зная заранее, что это бесполезно.

- Ты права. Пора прекратить, - отвечал он, тоже понимая, что не сможет.

В карты не везло, расходы увеличивались, долги росли. Ростовщики тоже не давали больше денег, зная положение Джамиля. Дело дошло до того, что живя в роскошном доме, мы ложились спать голодными. На жалкие гроши, которые находили в карманах своей одежды, мы покупали хлеб и рыбные консервы. Джамиль не находил себе места от мучающей его тревоги, а я была невозмутима. Меня забавляло наше положение - ведь скоро я уеду, и все это не будет меня касаться.

Когда-то в детстве я мечтала наесться рыбных консервов. Мне так нравились жирные сардины! Но дома не позволяли есть «плебейскую» пищу, и я делала это в тайне. Сейчас рыбные консервы были единственной доступной пищей, но не надоедали мне. А Джамиль стыдился их. Он все задавал вопросы, на которые некому было ответить.

- Ты уедешь, а я останусь. Как же я без тебя, а? Когда приедет твой отец? Пришлет он мне, наконец, денег? Ведь и тебе на дорогу нужны деньги, и для других дел.

Мне так надоело его нытье! В конце концов, я грубо обрывала его:

- Как ты мне надоел! Уймись!

И тогда он начинал плакать, отказываясь есть консервы. А я, пользуясь случаем, ела и свою, и его порцию.

За неделю до моего отъезда отец прислал немного денег. Мы вернули долги и купили мне билет до Франции. Кое-что осталось и на покер. Две ночи ему «шла карта», и он выиграл немало. Мы снова проводили время в «Черном цветке». Я даже посетила классические места паломничества. Здесь было очень жарко. Казалось, и воздух плавится от зноя. Священное кладбище спало глубоким вечным сном без печали и забот. Чинары охраняли покой каменных надгробий. А там, через Босфор, виднеется азиатская часть Турции. Чуть восточнее - Анкара. Андрей, наверное, сейчас там. Я всегда знала, что счастье дается человеку горсточками, обрывками. Но и эти крохи не всегда попадают в наши протянутые руки.

Слава Богу, я наконец, получила паспорт! Все визы были на месте, все штампы проставлены. Через два дня мы с Джамилем пришли на вокзал. Поезд Ориент-Экспресс был не чета тому, на котором мы ехали из Баку. Все вагоны были спальными, освещение такое, что рябило в глазах.

Я вошла в купе и села. Бледный и печальный Джамиль сел рядом.

- Ты будешь мне писать? - то и дело с тоской спрашивал он.

- Конечно, буду, - однообразно отвечала я одно и то же. - Обязательно буду.

- Не забудешь меня?

- Нет, не забуду, - лицемерила я.

Но Джамиль чувствовал, что мы расстаемся навсегда. Он поцеловал меня. И в этом поцелуе были мольба, страх и почтение.

- Я знаю, что теряю тебя, - заплакал он.

Что я должна была ответить? Что делать? Я пыталась успокоить его, уверяла, что это не так, что мы будем жить вместе. Кажется, он немного отошел. За минуту до отправления Джамиль покинул вагон. Я смотрела на него в окно и желала, чтоб эта минута скорее закончилась. Хотелось плакать. На этот раз от радости. Наконец-то я расстаюсь с ним! Мы оба были жертвами обстоятельств. Поезд тронулся. Джамиль шел рядом с окном. Потом побежал, но остановился, застряв в толпе.

- Не забывай меня! Пиши мне! Прошу тебя! - услышала я его последние слова. Он затерялся в толпе. Все!..

Поезд уже шел полным ходом. Я вдруг поняла, что большой кусок счастья оказался у меня в руках и не могла сдержать слез. Сжав руки на груди, я благодарила Бога за эту долгожданную радость. Всю ночь я провела, сидя у открытого окна. И не думала спать. В воздухе витал аромат ночи.

Поезд шел по местечкам, не обозначенным на карте: здесь обитали драконы и рыцари, гномы и великаны. Их голоса смешивались со стуком колес. Лишь на рассвете я легла, не раздеваясь, и сразу уснула. Всю дорогу я не выходила из купе. Я покидала его лишь чтоб поесть в ресторане.

На четвертый день пути мы приближались к Парижу. Я испытывала необъяснимое волнение. Такое случилось со мной лишь однажды - когда ОН был рядом, Андрей. За окном расстилались зеленые поля. Их аромат чувствовался в теплом воздухе. Озера и холмы, речки и луга бежали мимо окон. Я смотрела на небо и вспоминала слова Андрея: «Ваша жизнь как будто проходит в небесах». То были мои самые светлые дни. А сейчас, приближаясь к Парижу, я готовилась сбросить тесное платье минувшего и начать новую жизнь. Из прошлого я возьму в нее с собой лишь ту часть, которая протекала в небесах.

Хотелось бы добавить несколько слов к тому, что изложил господин Г. Годжаев в предисловии к азербайджанскому переводу «Кавказских дней».

Перевод романа на русский язык приурочен к столетию со дня рождения Банин в 2005 году. Я приступала к этой работе с большим интересом, ведь Ум-эль Бану - кузина моей матери, Солмаз-ханум (Нагиевой), их деды были родными братьями. Поэтому интерес был не только творческого плана. Признаюсь, с некоторыми моментами, указанными господином Годжаевым, и я не могу согласиться; более того, многое меня возмущало. Но, чем дальше шла работа, тем яснее становилась причина этих неточностей и противоречий: тоска, обида, недопонимание, естественная потребность человека в любви, стремление найти свое счастье.

Работая над переводом, я с удивлением ловила себя на том, что иногда не заглядываю в книгу. Но когда, спохватившись, возвращаюсь к тексту, вдруг поражаюсь: именно об этом шла речь! Что это - «память предков» или «зов крови»? Не знаю, но многие вещи так знакомы! Даже предметы, описанные Банин. Мне приходилось видеть такие в доме своего деда, а его рассказы, услышанные мной еще в юности, оживали в описании улиц Баку, характеров родни, деревенского дома и дачного сада. И мне приходилось бродить по огромному саду, принадлежавшему когда-то нашим общим предкам, и я испытывала в такие минуты непонятное чувство тоски и тревоги, странного внутреннего волнения. Сейчас понимаю, что рождало эти чувства: призраки прошлого сопровождали меня в этих прогулках, ими пропитан воздух того сада, они живут в листве последних погибающих деревьев, до которых никому сегодня нет дела! В одной из глав романа автор говорит о том, что все в жизни предопределено. Вероятно, не случайно перевод книги Банин был поручен именно мне: призраки прошлого объединяют нас. Слову «призраки» я придаю условно-символическое значение. Они связали нас с Банин не только кровным родством, но и генетической памятью. Я с радостью принимаю эстафету из рук «французской» азербайджанки Ум-эль Бану и надеюсь, что мое творчество тоже будет востребовано и интересно читателю.

Ориент-Экспресс стремительно двигался туда - к обители надежды. Он, оглушительно ревя, несся, стуча по рельсам, как молодая, горячая необъезженная лошадь, минуя пути и стрелки. Поезд своим звонким металлическим голосом сообщал мне о скором приближении желанного места спасения и долгожданного счастья. Он нес меня из разрушенного четырехлетней революцией и обезображенного мира в страну, манящую светом надежды. Четыре года назад, когда Кавказ был еще свободен, часть моей родни перебралась сюда. Я же со своим отцом, который был министром в Правительстве Независимой Азербайджанской Республики, оставалась на родине. Позже русские вновь захватили Кавказ. Отец был арестован и объявлен врагом (ведь он был богат!), а меня в пятнадцать лет вынудили выйти замуж. В самые безнадежные дни всех этих чудовищных времен я не переставала грезить о волшебстве грядущего счастья, успехов и побед. Мое воображение переносило меня в далекие страны, где я обретала мирный кров, радость и умиротворение. Не переставала рисовать себе эту сказку...

Наконец, я осознала, что такое решающие моменты в жизни человека. И вот сейчас, в один из таких судьбоносных моментов, я приближалась к райским вратам новой, неведомой, но желанной жизни. От волнения я не чувствовала своего тела, в горле пересохло, а сердце, казалось, стучало в каждой клетке организма. Я вся была одно колотящееся сердце, переполненное чувствами, терзаемое необъяснимыми приливами неких бурлящих потоков и гулко стучащее.

Разглядывая через окно пробегающие картины кипучей жизни, я не замечала захламленных и неопрятных пригородов. Волнение переполняло меня, и я видела лишь то, что хотела видеть - свои грезы, свое воображаемое счастье. Теперь я крепко буду держать его в руках и никогда, ни за что не отпущу! Это моя победа - я не отдам ее! Я пришла к порогу своей Надежды! Добралась до нее, бежав с Кавказа в Стамбул, обманув лживыми обещаниями постылого мужа и покинув Стамбул. Какое мне дело до его любви и желания встречи со мной? Я больше не хотела его видеть. Никогда! Что ж, и он был жертвой... Как и все мы. Жертвой истории, перемоловшей всех нас под своими колесами, жестокой и беспощадной...

Купол Лионского вокзала принял поезд под свод и укрыл в своей тени. Состав сбавил ход. Он почти бездвижен, едва ползет и, наконец, останавливается. Казалось, вместе с ним остановилось и мое сердце. Я боюсь вздохнуть! Боже, я сейчас умру! Нет, не умерла - тихонько, дрожа и спотыкаясь, спускаюсь по ступеньке на перрон. Ноги едва держат, боюсь упасть и ищу глазами, застланными туманом слез своих близких. Ах, вот же они! Их четверо: моя красавица мачеха Амина, сестры Зулейха и Марьям и зять, которого я не люблю. До чего же он неприятен! Я, смеясь, поочереди обнялась с каждым из встречающих. Прижимаясь к своим родным, я думала, что обнимаю свое счастье, с которым отныне и смерть меня не разлучит. Вскоре слезы сменил смех, бесконечный поток вопросов. Но ответы были короткими и ничего не значащими. В какой-то миг я даже пожалела о том, что была несдержанна в чувствах и слишком взволнована встречей. В нашей семье чувства были не в чести - надо уметь ими управлять! Порой чувственность натыкалась на грубость. Тем более, что среди встречающих был мой зять Шамси. А он славился тем, что мог жестоко шутить, и его смех не всегда означал радость. При таком чудовище расчувствоваться было весьма неосторожно и даже опасно. Он что-то вертел в руках и с неприязнью разглядывал меня. Я чувствовала, что Шамси готов пустить в ход свое ядовитое жало. Его раззадоривал мой головной убор - платок, повязанный на турецкий манер. Он с презрением разглядывал мой дешевый костюм, купленный в Стамбуле, оценивающе мерил взглядом мою походку: провинциалка! Наконец, сделав презрительный указующий жест в мою сторону (я была очень смущена!), Шамси со злой усмешкой произнес:

- Ей Богу, тебе место в пантомиме «Деревенский прогресс»! В таком виде эта роль тебе очень к лицу. Явилась в чаршабе в Париж! А брови точь-в-точь как у кавказских извозчиков! Смотрите-ка на ее костюм - он наверняка из Ташкента. А с такой фигурой в самый раз пристроиться в гарем Адбул Гамида. Нет-нет, ее нужно немедленно увезти отсюда!

Амина и сестры попытались пристыдить его, просили оставить меня в покое. Но он не унимался. Я старалась не подавать виду и, улыбалась, скрывая смущение. Ведь, в действительности причин для радости и смеха было гораздо больше. Жизнь казалась мне прекрасной. Я переживала такие чудесные минуты своей жизни, что сладчайший вкус этих мгновений не могли испортить никакие горькие и обидные слова. Я была переполнена ощущением счастья, пришедшего на смену четырехлетних мук и лишений, взволнована вокзальной суматохой и многоголосицей, долгожданной встречей. Казалось, мне удалось вырваться из холодного, полного теней и страхов подземелья. Я как будто оказалась на чудесном лугу, залитом солнечным светом. Тут-то меня и прихватил «писательский недуг». Его симптомы проявлялись в интересе, с каким я разглядывала украшения и туалеты сестер. И это несмотря на неподдельное волнение и впечатление от встречи! Я заметила, что Зулейха, обладавшая художественными способностями, использовала все краски творческой палитры и весьма серьезно поработала над своей внешностью. Марьям заметно проигрывала рядом с ней. Ее длинные ресницы были отягощены черной тушью и обвисали, как еловые ветки, а слишком густые румяна и яркая помада были нелепы. Конечно же, я не высказала вслух своего мнения о вульгарной внешности сестер, но сделала пометку в памяти. На будущее. Моя сестра Зулейха была верна себе, ее «художественный вкус» был весьма своеобразен: на голову водружена шляпа, напоминающая цветочный горшок (натянула до самых ушей!), огромные серьги висят до плеч, от разноцветных бус на шее рябило в глазах. Пояс был повязан не на талии, а на бедрах. Так было модно. Все яркие краски жизни запечатлела не только одежда, но и лицо Зулейхи.

Мы втиснулись в большущее красное такси. Оно было таким здоровенным, что не пришлось даже нагнуться, садясь в кабину. Сиденье было высоким и удобным. Мой багаж состоял из единственного чемодана. Я поставила его около водителя. Итак, началось мое великое приключение.

Париж. Чтобы полностью прочувствовать смысл слов «Я в Париже», нужно пройти через муки ада на другом конце света. А еще для этого нужно долгие годы мучительно желать оказаться в Париже, ощущая себя в родном городе как в ссылке. Для человека, грезившего Парижем на протяжении всей жизни, этот город отождествлялся с вратами рая. Он вышел из пелены грез и оживал перед глазами, превращаясь из воображаемого в настоящий: с камнями и улицами, площадями и памятниками. Мечты расцветали пышным букетом - в этом заветном мире соединялись все маленькие мирки, смешивались, таяли и превращались в сокровищницу новой жизни.

Будучи по природе человеком непостоянным, я и через полстолетия осталась верна Парижу. Но и то остается фактом, что даже длительная дружба и привязанность имеет не только положительные стороны. Порой и она утомляет, как ни странно, именно своим постоянством.

О, вы, мечтатели, создающие свой мир в воображении! Я призываю вас в свидетели - ведь кому, как не вам, известны все благие и худые стороны таких фантазий. Благо то, что мечта отдаляет от тягот и горечи действительности, дурманит нас. Когда нам худо, мы уходим в мир своих грез, находя в них облегчение и питаем ими свой изголодавшийся дух, как сдобной лепешкой. Но если вдруг грезы материализуются и становятся явью, начинаешь думать: «Только и всего-то?» Когда чистая и светлая мечта оказывается замаранной нечистотами реальной жизни, уныние и разочарование рождает все тот же вопрос: «Только и всего-то?..»

Но мои первые дни в Париже пока еще давали положительный ответ: «Да, именно этого я и желала!» Я была еще очень молода, все вызывало интерес к жизни, будущее вселяло надежду. Даже те грязные и задымленные пригородные территории на подъезде к Лионскому вокзалу были милы моему сердцу - ведь я вступала в Париж! А после я увидела прекрасную улицу Риволи, чудесную площадь Канкорд, напоминающую хрустальный ларец. Водителю велено было ехать через Шан-Элизе. Эта улица в те годы, полвека назад, была еще красивее. Тут был всего один магазин - магазин Грелен. Кроме кафе Селест и Фукс, двух домов мод и гостиницы Кларидж, никаких иных заведений здесь не было, Позже, во времена демократизации, этот чудный уголок изрядно попортили и обезобразили. Тут стояли весы для распродажи конфет, а вдоль тротуара, в киосках, продавались легкие платья, пластиковая обувь, пакеты с арахисом. Здесь еще не было афиш с элементами порнографии, злачных мест и кинотеатров, обслуживающих всякого рода извращенцев.

Медленно двигаясь по Шан-Элизе, мы подъехали к Триумфальной Арке. Сейчас она праздновала триумф надо мной. Проехав чудные кварталы проспекта Буа, мы подъехали к Мюнет. Да, кажется, еще тогда Буа был переименован в Рош. Здесь, на первом этаже одного из роскошных зданий на улице Луи Буали, мои родители снимали квартиру. Мы прожили в богатом квартале до тех пор, пока не кончились деньги, вырученные от продажи немногочисленных ювелирных украшений, которые удалось вывезти с родины. Это были жалкие крохи тех неместных богатств нашей семьи, которые поглотило пламя революции и чрево демократизации, коллективизации, социализации.

Когда мы спускались вниз по проспекту Буа, передо мной вдруг возник образ другого бульвара. Того, что лежал вдоль берега Каспия. Бакинского бульвара. Я вспомнила, как, гуляя, в тени небольших деревьев на набережной, я уносилась в своих фантазиях далеко-далеко... в Париж. И вот, наконец, мои фантазии обрели «плоть» и волна революции забросила меня в Париж. Богатству на родине я всегда предпочитала бедность, но здесь. Нет, не думайте, что я лицемерю. Помните, когда-то, в далеком детстве я была влюблена в красивого юношу одного из двенадцати садовников, служивших в нашем загородном имении? Тогда в своем воображении я рисовала картину банкротства моего отца и мечтала (глупый ребенок!) превратиться в нищенку, чтоб стать ровней предмету своего обожания. Ведь иначе наш союз был бы невозможен... Мечта о банкротстве сбылась. Но брак с красавцем-садовником так и не состоялся. Замуж я вышла за ненавистного Джамиля. Мне незачем пенять на судьбу. Ведь я после сама предпочла Париж тому молодому садовнику, с которым могла бы соединиться в браке. А уж тут, в Париже, наверняка повстречаются мужчины гораздо красивее, умнее, образованнее и утонченнее него. Мои мечты напоминали «Тысячу и одну ночь». Потому-то и будущее представлялось мне в сиянии сказочных богатств Алибабы. Да, много всяких небылиц и сокровищ рисовало мое воображение. Но мне и на ум никогда не приходило, что когда-нибудь я стану известна как французская писательница, буду автором вот этих самых строк.

Отец уже ждал нас у входа в дом. Вероятно, он видел подъезжающее такси. Я не видела его уже три года. С тех пор, как проводила уплывающим на корабле компании Пакс из Батуми в Стамбул, а дальше

- в Париж. Он уезжал, а я оставалась. Но самое худшее то, что тогда мне пришлось оставаться с постылым мужем, возвращаться в Баку, в ненавистную рутину семейной жизни. Ах, сколько же мне пришлось пережить!.. Порой у людей разбиваются сердца. Мое же сердце было просто перемолото... Меня тяготил не отъезд отца, а то, что я не уезжаю с ним. Я оставалась на Кавказе, как прикованный к скале Прометей, и никакой Геракл не мог принести мне спасение.

Отец помолодел, однако! Свобода, неплохое материнское положение и, самое главное, отсутствие страха изменили его внешне. Он поправился, осанка стала прямее. Одет он был хорошо, и я вдруг вспомнила его тюремную робу, его исхудавшее, заросшее щетиной лицо, согбенную спину, его ужасное положение в застенках. По-правде сказать, достаточно и тюремной одежды, чтоб унизить или уничтожить человека. Еще я вспомнила, как отец, держа в руках узелок с едой, приготовленной тетушкой, горько улыбаясь смотрел на меня из-за тюремной решетки. В зимнюю стужу и летний зной носила я отцу в тюрьму узелки с едой, пыталась облегчить хоть самую малость тяготы тюремной жизни. Сейчас, сидя в уютной и просторной парижской квартире, трудно представить себе мрачные тюремные стены, окруженные голой степью, черной от мазута и нефти. Даже мимолетное воспоминание об этом приводит в ужас. В действительности это и был самый настоящий кошмар.

Отец был сдержанным человеком. Несколько смущаясь, мы обнялись. Взгляд его черных глаз всегда вызывал у меня растерянность и некую стыдливость. Не могу вспомнить, ласкал ли он меня когда-нибудь? Кажется, нет, никогда. Даже навещая его в тюрьме, я не ощущала родительского тепла в его глазах. Между нами всегда стояла стена отчуждения. Эта стена мешала нашему сближению. Из-за нее я не смогла некогда открыться отцу, сказать о своих чувствах и в итоге стала женой нелюбимого человека. Мой брак был заключен по желанию отца. А эта холодная стена между нами не позволила мне открыть свое сердце. Сейчас трудно себе представить, что означает понятие «отец» для исповедующих ислам. А мы принадлежали именно этой конфессии. В семье отец был вторым по значимости после Бога, и он мог распоряжаться судьбами своих детей, решать за них, вознаграждать и карать. Причем любой карой, кроме смерти. Думаю, что и сейчас в некоторых мусульманских семьях дела обстоят таким же образом, и отцы до сих пор обладают тем же непоколебимым правом. К счастью, мой отец с годами становился все либеральнее. И это было его положительным качеством. Откуда же были корни этого либерализма? Чем он был обусловлен? Умом или равнодушием отца? Может быть, были причины неизвестные нам? Так или иначе, но нам его либерализм помог получить европейское образование. А это в те времена отнюдь не приветствовалось в мусульманских семьях, к коим и мы принадлежали. Моя мачеха Амина, вторая жена отца, тоже в достаточной мере использовала либерализм своего мужа, порой даже злоупотребляла им. В скором времени мы стали свидетелями еще одного высокого качества отца. Я была благодарна отцу, что он вызвал меня в Париж одну. Наверное, он, таким образом, хотел создать условия для моего развода с Джамилем, за которого я вышла не по своей воле. Я так думала, и эта мысль вселяла в меня надежду. Приезд нелюбимого мужа положил бы конец мечтам молодой женщины обрести свое счастье, по-новому устроить свою жизнь. Я хотела начать эту жизнь с той точки, которую утеряла четыре года назад. Начать ее тут, в Париже, городе моих грез, в ином, новом мире. Ради этого я согласна была пожертвовать многим. Я бы даже терпела жуткий характер сестры

Зулейхи, привыкшей командовать мной. «Дойдешь до моих лет, тогда и узнаешь», - любила повторять Зулейха. Я бы слушалась Амину и выполняла все ее распоряжения. Словом, ради развода с мужем я готова была на все. Когда-то в детстве голос фрейлейн Анны, велящий нам ложиться спать, был ненавистен. «Дети, пора спать!» - приказывала фрейлейн Анна, и это было невыносимо как наказание. Но сегодня, если нужно, я ложилась бы спать раньше всех, вынесла бы все. Но выносить Джамиля не было мочи!

После того, как повидалась с отцом, я обернулась к своему восьмилетнему братишке. Разумеется, после четырехлетней разлуки он позабыл меня и не узнал. На его лице была улыбка, но не чувствовалось никакой радости. Этот белокожий мальчик был настоящим представителем «белой расы». Он был похож на свою мать, уроженку Северного Кавказа. Мы же, черноглазые и чернобровые, отличались восточными чертами внешности. И мы представляли свою расу. И лицами своими, и кровью, что текла в наших жилах.

После я познакомилась с новыми членами нашей семьи. Вниз по лестнице шел воспитатель моего брата. Это был пожилой мужчина с глазами навыкате. У него были невероятно кривые ноги, и шел он очень медленно. Внизу, у лестницы стояли повар и служанка. Увидев меня, эти французы очень эмоционально выразили свои чувства:

- Ах, мадмуазель так юна и уже замужем?

- Мадам... Какие у мадам чудесные глаза!

Это было приятно слышать. Да, в те времена было принято говорить приятные слова. Тогда французы не гнушались ролью прислуги. Не то, что нынче. Конечно, служанка - не очень-то хорошая профессия. Но чем лучше работа машинистки у какого-нибудь взбалмошного начальника или работа на заводе? Что в них хорошего? Просто, люди почему-то отдают предпочтение новым профессиям. В достопамятные прошедшие времена не было социального обеспечения, зато была французская прислуга...

Чувствую, что для сравнения мне не раз придется произносить эти слова - «в те времена». Думаю, прошлое вспомнится не раз. Ведь за прошедшие полвека произошли такие перемены! Словно мы уже живем в другом мире. Мир так изменился! Не стоит перечислять всех перемен -их слишком много. Но один пример я все же приведу. Вдоль улицы Луи Вуали, тянущейся к бульвару прежде была крепостная стена. Когда начинало смеркаться, мы боялись ходить в ту сторону. Говорили, что там скрываются какие-то весьма опасные люди. На другой стороне был парк Мует, но и его нельзя было с уверенностью назвать местом отдыха. Чуть ли не под каждым кустом парка обитали «сатиры». Мы боялись их до смерти. Итак, мы жили между двумя опасными территориями: с одной стороны «крепость», с другой парк «сатиров».

Мое приобщение к парижской жизни началось с того момента, как мы с сестрой Зулейхой оказались в ее комнате. Войдя в комнату, Зулейха огорошила меня и Марьям: она достала из выдвижного ящика шкафа мундштук, вставила в него сигарету и закурила, приняв надменный вид. Глубоко затягиваясь и не обращая внимания на мой кашель, Зулейха с гордостью произнесла:

- Скоро я выхожу замуж!

- Замечательно! - воскликнула я с радостью. Это известие было для меня вдвойне радостным. Во-первых, замужество, создание семьи, бесспорно, дело хорошее. К сожалению, моему неудачному браку способствовали тяжелые последствия Октябрьской революции. Второй причиной моей радости было то, что и Зулейха, наконец, выходит замуж. Ведь я в свои семнадцать лет уже два года как замужем.. А она еще в девицах. Это неправильно. Такое положение дел противоречит не только нормам ислама, но и национальным обычаям. Я была рада, что сестра на пороге новых, приятных перемен в своей жизни.

- А кто же твой жених? Он с Кавказа?

Париж был переполнен эмигрантами из бывшей Российской империи, со всех ее концов. Было тут немало и выходцев с Кавказа.

- Нет, милочка. Зачем мне кавказец? Мой жених испанец, настоящий католик.

Я была потрясена. Своим решением Зулейха нарушала традицию и обрела себя на муки в аду! Придя в себя, я спросила:

- А что говорит отец?

- Что? Отец? Не съест же он меня! Я уже взрослая. Да и Баку остался очень далеко. Какие еще обычаи? Все изменилось. Об отце не беспокойся. На днях я поговорю с ним, расскажу ему о своем Жозе.

В уверенной речи Зулейхи чувствовалось некое хвастовство. Но, по чести сказать, сестрица моя была не робкого десятка. Я, безвольная и слабохарактерная, всегда завидовала ее решительности. Тут заговорила Марьям, такая же застенчивая, как и я.

- Я бы никогда не осмелилась.

- И я не смогла бы, - поддержала я Марьям.

Я знала, что говорю. Не я ли показала самый горький пример слабости и безволия? Нерешительность не позволила мне когда-то убежать с Андреем Масариным. Андрей тоже был христианином (к тому же самым-рассамым!). Он был революционером, большевиком. Я могла бы уехать с ним. Но страх держал меня и парализовал мою волю. Став женой Джамиля, я еще раз показала свою бесхарактерность. Страх всегда преследовал меня, был моими самым жестоким врагом. Именно из-за него я испортила себе жизнь. И сегодня, как и раньше, я ненавижу, презираю в себе это чувство.

Иногда нам приходится делать выбор. Это происходит тогда, когда избранный нами путь вдруг оказывается развилкой. То, опасаясь, трусливо и осторожно, то, не подумав, вслепую, движемся мы по этому пути. А когда оказываемся на распутье, топчемся в нерешительности, не зная, куда же идти дальше: влево или вправо? Где, в какой стороне удача? Но вдруг там беда? Успокаивает то, что всего не предусмотришь, и время все ставит на свои места. Вот и Зулейха была сейчас на распутье. Но она уже приняла решение и была им довольна. Она знала, что делает.

- Но ведь он христианин, - заметила я несмело, - он ничего не знает об исламе. Может быть, даже враждебен к нему. Ведь христиане и мусульмане то и дело воевали.

- Значит, мы, мусульмане, заблуждались, - упрямо ответила Зулейха, стряхивая пепел с сигареты. Этот пепел будто сыпался на прах миллионов христиан и мусульман, павших в битвах. Она стряхивала пепел на католиков Фердинанда и Изабеллу, изгнавших мавров из Испании, на воинов Жуана Австрийского, уничтожившего турок у Лепанта, на войска польских королей, бивших турецких воинов у Вены. На все Крестовые походы! Пепел от сигареты Зулейхи накрыл их всех, а ее любовь к Жозе превратила все кровавые битвы в детские забавы. Может быть, эти люди на самом деле совершали глупости долгие века? Марьям спросила:

- А ты не ошибаешься, выходя за него замуж?

- Я никогда не ошибаюсь. Знайте, вы, несчастные темные и отсталые глупышки, что мы уже полгода любовники.

То, что сказала Зулейха, было подобно удару молнии. У нас пересохло в горле. Мы таращили глаза на Зулейху, не зная, что сказать. Ведь обычай требовал сохранять невинность до свадьбы. И это было свято, как священная Кааба Мекки. Я, волнуясь, возмущенно закричала:

- Ты сошла с ума? Как ты могла допустить такое до свадьбы?

Ведь даже моя кузина Гюльнар, эта распутница, оставалась девственницей до свадьбы. Разве есть пример более убедительный?

- Слушай, дорогуша, - Зулейха глубоко затянулась и выпустила дым одновременно из рта и носа, - хочу тебе напомнить, что благодаря Октябрьской революции нам представилась счастливая возможность оказаться в Париже. А все бестолковые обычаи выброшены на свалку!

Сделав короткую паузу, она продолжила:

- На днях я отведу тебя в его мастерскую. Он художник, и уже достаточно зрелый мастер. - Кивнув в сторону Марьям, Зулейха добавила: - Не знаю, почему эта госпожа не хочет с ним знакомиться.

- Ты же понимаешь. Шамси... Марьям, сказав это, опустила голову. В ее речах и повадках присутствовала традиционная бесхребетность. Бедняжка терзалась между жестоким мужем и упрямой сестрой.

- Да, конечно! Снова этот Шамси. Интересно, аристократом в каком колене изволите его считать? Как же он может породниться с христианином, бедным и безвестным художником?

Зулейха передернула плечами, и ее серьги тихонько зазвенели.

- Думайте о Жозе, что вам угодно. Мне безразлично, я все равно выйду за него замуж. Подумать только: Азербайджанская аристократия презирает творческого человека. Кстати, напоминаю вам, что наш дед вовсе не был родовит. И ему просто повезло, когда, роясь в своей каменистой земле, он наткнулся на нефть. Благословенный черный фонтан, забивший из-под кучи камней, не сделал его кровь благородной. И еще хочу напомнить вам, что всю эту нефть, до последней капли, у нас отняли и никогда нам не вернут, как бы мы, глупые беженцы, об этом не мечтали. Кроме чудных воспоминаний и горсточки надежды у нас ничего не осталось. Да, дорогие мои, нефтяные принцессы! Ваши карманы полны лишь несбыточными мечтами.

Красноречие Зулейхи било фонтаном. Она осыпала оскорблениями всех мнимых и действительных аристократов, мусульман всего мира, всех правых и неправых. Затем подошел черед богачей и знати, сталкивающих народы в кровавых битвах и лицемерно прикрывающихся именем милостивого Господа. И все ради своего благополучия! Она сыпала проклятия на религии, делающие людей врагами и по ее пламенной речи было видно, что Жозе, действительно, любим ею. Я четыре года прожила в мире, заполненном революционными лозунгами. «Религия - опиум для народа!» или «эксплуатация человека человеком» - от таких полупонятных слов закладывало уши. Где правда, а где ложь? А теперь, слушая обжигающую сердце речь Зулейхи, я невольно соглашалась с ней. Хотя сама никогда не осмелилась бы перечить отцу. Я не обладаю той твердостью и решительностью, которая свойственна Зулейхе... Правда, когда отец был в заключении, я подпала под влияние новой идеологии и даже носила на груди значок с изображением Ленина. Но эта дурь скоро прошла. Мне объяснили, что дочери арестованного «классового врага» негоже носить портрет идеолога революции, ставшей причиной всех несчастий нашей семьи. Меня убедили, что все наши беды и лишения связаны с большевистской революцией. Потому-то портрет Ленина вскоре был отстегнут, и я вернулась к прежней морали, разделив с родней общие заботы.

Первая ночь в Париже сопровождалась бессонницей, вызванной волнением и впечатлениями того незабываемого дня. Весь вечер пришлось выслушивать бестолковую и пошлую болтовню Шамси. Были шутки и смех. Говорили о скачках, спектаклях, моде и нарядах, вспоминали чьи-то сплетни, обсуждали женщин легкого поведения. Я была под впечатлением от милой квартиры, красавицы-мачехи, обхождения воспитателей и прислуги, невольно сравнивая все это с «той» жизнью и ощущая разницу с ней. Разве там, на родине, где разрушительные перемены стерли все прежние понятия об интересах и нравах, такие беседы кому-то необходимы? Станет ли нищий и разутый человек думать о модной одежде? Придет ли на ум тем, чьи близкие томятся в тюрьмах, думать о любовных интригах? Там, на родине, магазины и лавки пусты, люди испытывают трудности из-за отсутствия электричества и живут в постоянном страхе от распространяемых жутких слухов. Все это делает жизнь невыносимой. Всего три месяца назад я жила на совершенно другой планете, где в семьях пытались, но не смогли сохранить тысячелетние традиции ислама, где мир был заполнен революционными лозунгами и воззваниями. Я жила среди всей этой революционной суматохи и слышала призывы нового учения. Еще чуть-чуть, и пошла бы по иному пути. Будь я чуть смелее...

А здесь совсем иной мир, жизнь в котором течет спокойно и размеренно. И она вытаскивала меня из прошлой, суровой и жестокой жизни. Теперь я могла видеть разницу между бедой и счастьем, жизнью и смертью, горем и радостью всем, чем наполнен мир. Я думала о миллионах, миллиардах людей, живущих в мире, где постоянно сталкиваются противоречия, о судьбах этих людей, о том, что неведомо мне. На меня нахлынула мощная волна жизни, будя желание познать все ее пути, пройти через пламя, испить из всех источников, даже наполненных ядом. Эта новая, неведомая прежде волна жизнелюбия заронила в душу и некую новую печаль. Последние годы я часто об этом думала. То была печаль грядущей старости. Мне еще не было двадцати лет, а я ежечасно, ежедневно думала о ней. Я чувствовала, что старею! Как и всякая женщина, разглядывала себя в зеркале, подолгу изучала все складочки и морщинки на лице, представляя их в будущем, когда они станут больше и глубже. Когда-нибудь у меня пожелтеют и выпадут зубы, поседеют волосы, притупятся чувства и желания, изменится вся внешность. И я не буду знать любви.. Я уже однажды обжигалась о ее пламя. В моей короткой жизни была ее горечь. Потеряв любовь к Масарину, я наткнулась на любовь немилого человека. Вспомнив, вдруг, о том, что через несколько дней может состояться встреча с Джамилем, я невольно вздрогнула и вскочила с места. Как человек, испытывающий жуткую боль, я медленно опустилась на кровать. Слезы хлынули из моих глаз. Я подавляла рыдания, чтоб не разбудить Зулейху. Наверное ей снится Жозе, и они отдаются своей любви. А может быть любовный дурман мешает ей видеть истину?

Я плакала и за себя и за своего несчастного мужа. Мы оба были жертвами. Мы невольно мучили друг друга, причиняя боль и страдания. Но, кажется вновь повторяюсь. Хотя это истинная правда - мы оба не виноваты в том, что произошло. Тем не менее, я не могла его любить. Могла лишь презирать.

Ту первую ночь в Париже, проведенную в сомнениях и надеждах, безверии и радости, я и сегодня считаю переломной в своей жизни.

Наутро началась серьезная работа над моей внешностью. Когда я вошла в спальню мачехи, чтобы поздороваться, она оторвалась от завтрака и, погладив мои волосы и лицо, озабоченно произнесла:

- Что сделал с тобой Баку!

Вообще, все, что связано с Баку, казалось ей дурным. Разумеется, кроме нефти, приносившей прибыль. Она считала население города диким, наряды возмутительными, нравы ужасными. Здесь все ее пугало и отталкивало. И свою новую родню она не любила, не хотела мириться с их приверженностью к национальным обычаям и традициям. Хотя Амина и сама родилась в мусульманской семье, но жила и училась в Москве, где ее отец служил инженером. Она была под постоянным влиянием окружающих ее русских, общалась исключительно с ними, и сама ничем от них не отличалась, если не считать ее мусульманских корней. Амина считала Азербайджан и его нефтяную столицу Баку частью российской империи, но местный этнос вызывал ее неприязнь. Ни национальные, ни религиозные обычаи ей не нравились. Неужто она вышла за моего отца лишь из корысти?.. Не знаю. Мой отец был довольно привлекательным восточным мужчиной, красивым и статным. Если Амина стала его женой из расчета, то с учетом нынешнего положения, она проиграла. Ко всему прочему, отсутствие нелюбимой мужней родни, не принесло особой радости. Ведь здесь, в Париже, ее ждали другие невзгоды: ей предстояла жизнь в бедности и лишениях. Но в это чудное летнее утро видеть грядущие тяготы никто еще не мог. Вот и Амина еще о них не ведала, и сейчас она была полностью занята изменением моей внешности. Предстояло сделать из восточной женщины парижанку. Она внимательно разглядывала меня, планируя некие «переделки» и повторяя:

- Что с тобой сделал Баку!

Я засмущалась. Мне и так было известно, на что похожа и как выгляжу. Я и сама себе не нравилась, совершенно не соответствовала своему же вкусу.

- Немедленно в парикмахерскую! - решительно произнесла Амина, давая указания Зулейхе.

Зулейха привела меня в парикмахерскую на улице Пасси. Молодой парикмахер, несколько порассуждав и посоветовавшись с сестрой, энергично принялся за работу. Делая какие-то странные движения руками, он колдовал над моей головой, и вскоре она заметно изменила форму, стала более округлой. На лоб опустилась челка, и я стала похожа на Жанну Д’Арк. Словом, немного офранцузилась.

- Прекрасно! Теперь гораздо лучше, - сказала Амина, когда мы вернулись домой. - Я подобрала для тебя несколько платьев. Но придется надеть корсаж. Сначала будет тесновато. Но ничего, скоро привыкнешь.

- Красота требует жертв, - по-французски, с некоторым пафосом произнесла Зулейха.

- Верно. Твой зад и ляжки просто необходимо запихнуть в корсет!

- поддержала ее мачеха.

Надо же такое терпеть! Этот корсет не просто сжимал мое тело. Он мял и душил меня. Тут-то я поняла, какие муки терпят китаянки, нося традиционную обувь, уменьшающую стопу. Но ничего не поделаешь! Высокая мода требовала жертву и мы ее приносили, дабы не выглядеть замухрышками. Корсет держал меня в своих металлических тисках, ходить в нем было истинной пыткой.

Мое платье, приобретенное специально для того, чтобы удивить Париж, было немедленно изъято. Оно ввергло в шок окружающих. На мой взгляд, платье было довольно приличным и нарядным. Но мой взгляд не совпал со взглядом окружающих.

Амина дала мне одно платье из своего гардероба. Несмотря на туго стягивающий корсет, я едва в него втиснулась. Платье показалось мне простоватым: я бы украсила его воротничком, кружевом и новыми пуговками. Мне вовсе не понравилась «Жанна Д’Арк», которая отражалась в высоком зеркале, выряженная в узкое платье. Мое же платье было брошено на комод.

- Не вздумай носить в Париже эту мерзость! - строго-настрого велела Амина, указав на него.

- Вот бы отвести ее в Дом в кошмарном этом наряде! - при этих словах Амина и Зулейха так громко рассмеялись, что вогнали меня в краску. Я не знала еще, что такое «Дом», но все равно, очень смутилась.

«Дом» оказался самым большим кафе Монпарнаса, о котором я имела некоторое представление. Неужели мое платье, да и я сама, так грубы и нелепы, что вызвали бы насмешки посетителей кафе или окружающих? Не знаю. Но, все равно, меня жег стыд.

- А что это за лицо! Оно никогда не знало косметики, - продолжала Зулейха.

- Да, надо научить ее пользоваться косметикой!

Сестра и мачеха поволокли меня к трюмо, усадили перед зеркалом и принялись накладывать румяна, тушь, тени, пудру. Веки стаи голубыми, щеки розовыми, ресницы жгуче-черными. Я смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала.

То напудренное существо - я? Разумеется, Зулейха и Амина хотели сделать как лучше, превратить меня в симпатичную парижанку. Но, по-моему, я скорее напоминала ярко разрисованное пасхальное яйцо. На мой протест Зулейха ответила криком:

- Деревенщина! У тебя было лицо больной нищенки. А теперь ты стала похожа на нормального человека. Знаю, ты предпочитаешь походить на героинь Толстого. Но мы в Париже!

- Мне не нравится!..

- Провинциалка! Деревенщина! - обиженно говорила Зулейха, - и ты собираешься жить в Европе? С твоими-то мозгами?

Да, я желала жить в Европе. Пусть даже с таким, непривлекательным лицом. Просто хотелось провести свой первый день в Европе без зеркал и украшений.

После полудня к нам пришла Марьям и тоже похвалила мою новую внешность.

- Ты совершенно переменилась. Замечательно! Осталось только привести в порядок брови. Сейчас я примусь за это!

Марьям вытащила из сумочки пинцет для выщипывания бровей и приступила к делу. Моя сестрица яро ненавидела эту густую черную растительность, которой Аллах наградил наших женщин. По-моему, она выщипывала волоски даже на руках и ногах, считая их излишними на женском теле.

Тихая и сдержанная Марьям, выщипывая излишки из моих бровей, превратилась в настоящего палача. Отогнув назад мою голову, она склонилась над лицом, быстрыми и умелыми движениями расправлялась с никчемными волосками, с удовольствием изымая их из бровей. У меня слезились глаза, я покрикивала от боли. Но Марьям преспокойно продолжала свою работу, приговаривая:

- Вот-вот, уже скоро! Вот-вот заканчиваем!

Я едва избавилась от Марьям. Места выдернутых волосков болели, кое-где даже проступила кровь. Но Марьям осталась удовлетворена своей работой. В отличие от меня. Слишком много терзаний за один день!

Марьям с мужем снимали квартиру на улице Массене, в десяти минутах ходьбы от нас. Накануне ее приезда в Париж Шамси снял роскошный дом. Позже материальные трудности вынудили перебраться в дом попроще, затем еще проще, после еще... И вот, наконец, переехали сюда, на улицу Массене. Вот так, все ниже и ниже по ступеньке, к простоте и дешевизне. Это уже было традиционно среди эмигрантов. И мои родители прошли сей путь. Когда отец служил министром в правительстве Азербайджанской Республики, Амина снимала очень дорогой дом на Шан-Элизе. Но приход большевиков и арест отца вынудили ее перебраться в небольшой дом на улице Помп. Позже все переехали в эту милую квартирку на Луи-Буали. К этому времени дела на родине стали совсем плохи - большевики и не думали оставлять власть! Эта квартира была последним нашим удовольствием и началом худших дней. Ровно через год мы скатились к самой последней ступеньке и не избегли участи других, прошедших этот горький путь.

Через несколько дней после моего приезда в Париж Зулейха повела меня на встречу с Жозе. Он жил в художественной мастерской на улице Жан-Виало. В те годы эта улица напоминала деревенский пейзаж: маленькие домики утопали в зелени и цветах. Мы вошли в дверь, над которой была надпись «Плотник-столяр». Прошли во двор, где пахло деревом и опилками, слышались звуки пилы и молотка. Справа стоял маленький домик с застекленной верандой. Здесь и находилась мастерская Жозе. Зулейха считала себя тут своим человеком, поэтому толкнула дверь без стука. Дверь отворилась - Жозе никогда не запирал ее. Зулейха вошла, за ней и я. Меня волновала наша грядущая встреча с художником, очень хотелось познакомиться поближе с жизнью творческого человека, о которой имела весьма скудное представление.

Но то, что открылось моему взору, заставило пережить некую растерянность. В комнате был ужасный беспорядок. Кругом валялись какие-то предметы, тюбики с краской, громоздились табло, холсты и рамы, на разбросанных повсюду вещах лежал толстый слой пыли. Некоторые табло стояли на мольбертах, другие выстроились вдоль стен или были прислонены к мебели. Большую часть помещения занимал холст на подставке. Чтобы пройти мимо этого сооружение через все преграды, нужно было умение. Мастерская Жозе напоминала базар Пюсм, где мне довелось побывать несколько позже. Но сходство с базаром было очевидным. В мастерской стоял обогреватель с обломанной ручкой, кругом валялась одежда, пустая стеклянная тара, старая гитара с оборванными струнами, ваза из папье-маше с искусственными розами и прочий хлам. А от самой груды этого барахла исходил смешанный запах пыли, масляных красок и кофе, который приготовил для нас Жозе.

Посреди всей этой груды хлама, с палитрой в левой и кистью в правой руке, стоял мой будущий зять. На нем были штаны из грубой материи и чистая белая рубашка с расстегнутым воротом, откуда виднелась волосатая грудь. Широкий и плоский лоб делал голову Жозе несколько странной, довольно необычной формы. У него были миндалевидные глаза и длинные, как у лошади, ресницы. Внешне он походил на древних египтян: в нашем представлении они были такие же плосколобые, смуглые и широкоплечие. А по характеру он был довольно веселый малый, смешливый, как ребенок. Правда, за этой веселостью чувствовалась грубость и суровость. Говорил Жозе свободно и раскованно, не стесняясь в выражениях, как простолюдин и плебей. Но мог быть и учтивым. Такой расклад сбивал меня с толку. Жозе был словоохотлив и улыбчив. Казалось, он способен и черта к себе расположить. А уж какой он был художник! Его мастерство не вызывало сомнений и очаровало меня. Жозе так обаял меня искусством, что я перестала замечать и толстый слой пыли в комнате, и пятна масляной краски на грубых штанах. Эти вымазанные краской штаны стали для меня символом художественного мастерства. Я поняла, что для настоящего художника чистота и порядок не имеют никакого значения. Правда, когда в дальнейшем мне довелось познакомиться с опрятными и чистоплотными художниками, я изменила свое мнение.

Увидев нас, Жозе отложил палитру, кисть, и подошел ко мне. Он долго и внимательно разглядывал меня. Совсем как лошадь, выставленную на продажу. А потом довольно произнес: «Хорошая девушка!» Затем, раскинув руки для объятия, Жозе подошел к Зулейхе. Очень скоро я увидела, как переменчив нрав Жозе. Он, подобно ребенку, мог и плакать и смеяться одновременно, был по природе человеком очень эмоциональным. Радость при нашей встрече скоро сменил раздраженный крик.

- Ладно! Ладно, скажи, когда ты, наконец, поговоришь с отцом... я не считаю свою семью недостойнее твоей. Возможно, даже наоборот. Конечно, я не из семьи бывших нефтяников, но... - ударив кулаком по столу так, что задрожала посуда, возмущался Жозе.

Его грубость и неучтивые слова о нашей семье неприятно удивили меня. А Зулейха, наоборот, была невозмутима. Она преспокойно ответила своему шумливому испанцу:

- Ты сам знаешь, что дело не в семье, а в вероисповедании.

- Болтовня все! При чем тут религия? В моей семье все такие же католики, как в твоей мусульмане. Думаешь, моя бедная матушка будет в восторге от такой (тут он осекся посмотрев в мою сторону). от иностранки, которую я ей предоставлю в снохи? Я решил. Теперь ты решай.

- Жозе говорил, как настоящий грубиян. Но, когда речь шла о его матушке, он всегда прибавлял слово «бедная». Возможно, хотел подчеркнуть ее вдовство.

Заносчивая Зулейха была растерянна и подавленна. Она пасовала перед своим избранником. Видеть ее такой было непривычно, и мне, если честно, это доставило удовольствие. Выходит, она и перед отцом проявит слабость. Нет, не хватит у нее духу перечить ему! Значит, Зулейха вовсе не так тверда, как мы думали! Хвальбушка!

Зулейха попыталась исправить положение и, изменив тон, сказала:

- В нашем обществе не говорят на языке извозчиков...

- Это в каком таком обществе? Ты же сама рассказывала мне о ваших диких обычаях! Предупреждаю тебя, детка, терпеть твое притворство больше не буду. Или я - или твой отец! Выбирай!

После таких слов продолжать разговор не было смысла. Жозе налил себе стакан красного вина и выпил его залпом. Поняв серьезность разговора и осознав свое поражение, Зулейха, вздохнув ответила:

- Хорошо, обещаю, что завтра или послезавтра. Словом, до конца недели переговорю с отцом.

То ли от этих слов, то ли от выпитого вина Жозе накинулся на Зулейху, сидевшую на софе. Они стали обниматься, целоваться, да так жарко, что забыли о моем присутствии. Я забеспокоилась: они забывали о приличиях! Если так пойдет дальше, я могу стать свидетельницей их соития. Упаси Бог! Совершенно растерявшись, я стала искать место, где спрятаться, но тут вдруг услышала слабеющий голос Зулейхи:

- Выйди, прогуляйся немного по улице. Там так много красивых мест! Минут через пятнадцать вернешься.

Я поспешила к двери. Хотелось поскорее уйти и не видеть этого срама.

- Вот, наконец, ты и познала «прелести» свободной жизни, - думала я. - Любуйся на это бесстыдство!

У самых дверей я вновь услышала голос сестры:

- Постарайся не заблудиться. Запомни номер дома. - Зулейха была верна себе! Она и в такую минуту не теряла самообладания.

Впервые в жизни я гуляла по парижской улице одна. Здесь было и вправду очень красиво: маленькие домики, уютные зеленые дворы. В густых кронах щебетали птички - то было щебетание парижских птичек. Я все еще не могла поверить, что нахожусь в величайшей столице. Деревья вдоль заборов, увитых цветущими лианами, свежая трава, которая зеленеет и без полива - все это создавало путаницу в мыслях. Деревья, цветы и птицы навевали думы о грядущем счастье. Но в каком лице предстанет оно? Узнаю ли я его? Прогуливаясь по пригородной улочке, я вышла на большую улицу большого города. Через нее был перекинут резной мост. Я остановилась и осмотрелась: сначала влево, потом вправо.

- Хочешь, иди налево, хочешь - направо, назад или вперед - все равно кругом Париж, - подумала я.

По мосту с шумом и звоном проехал трамвай. Мимо меня проезжали автомобили. Молоденькая девушка, торговавшая цветами, предлагала их прохожим. Она и мне протянула цветок. Захотелось сделать себе подарок и купить его, но денег с собой не было. Французских денег я еще даже не видела. В них пока не было необходимости. Ведь в краю счастья деньги были не столь важны. Этот мир, созданный моим воображением, выше них.

Пятнадцать минут давно истекли, но я продолжала бродить по Парижу, и эта прогулка навсегда запечатлелась в моей памяти. Но нужно было возвращаться. Так не хотелось! Я возвращалась в мастерскую Жозе без всякой радости. Войдя в комнату, заметила, что уныние обуяло только меня одну. Жозе и Зулейха, наоборот, были очень веселы и уверенны в себе, у них блестели глаза, а лица пылали жаром. Испанец решил, видимо, дать мне урок жизни и совершенно бесцеремонно спросил:

- Секс просто замечательная штука! Не так ли, детка? Согласна?

Он считал, что близость с моей сестрой дает ему право вести со мной такую беседу. Но я, забыв о стыдливости, громко и с уверенностью ответила:

- Нет, не согласна!

Жозе с сожалением посмотрел на Зулейху.

- Девчонка что, совсем спятила?

- Она еще ребенок, - с негой в голоске протянула Зулейха. - Вот дойдет до моих лет.

Она глубоко вздохнула, воображая, что ее двадцать два года достаточно зрелый и мудрый возраст. Меня раздражал этот неприличный и неуместный разговор.

- Очевидно, вы не представляете себе, что значит секс с моим мужем, - с обидой в голосе сказала я, обернувшись к Жозе.

- Нет, душечка, я далек от таких вещей. С мужчинами я не сплю. Хочешь сказать, что он животное? Он сношается, как бык?

Я не знала, как это делают быки, но смысл был мне ясен.

- Не знаю. Но он мне противен. Больше мне не хочется заниматься этим... Когда-то в детстве наша кузина Гюльнар вводила меня в курс дела. Уж она-то была осведомлена в этом вопросе! Уроки интимного свойства, которые давала мне Гюльнар сулили большие радости в будущем. Но этого не случилось. В пятнадцать лет меня выдали замуж за нелюбимого человека и с тех пор мысль о близости с мужчиной вызывает у меня омерзение. Наверное, должно пройти немало лет, чтоб изменить мое отношение к сексу.

Я думала, моя исповедь вызовет насмешки. Но Жозе отнесся к ней с пониманием. Он подошел ко мне и по-отечески ласково сказал:

- Ну и хорошо, малышка, ну и ладно. Целомудрие очень большая ценность.

После он рассказал о своей землячке по имени Тереза Авила. Я ничего не знала об этой женщине. Жозе говорил о ней много интересного. Как оказалось, она была не только хорошей писательницей, но и чистой женщиной, посвятившей себя служению Богу. Как и Жозе, она была родом из Кастлии, но к вопросам нравственности относилась иначе, чем он. Тереза жила в одном из женских монастырей, и тамошние строгие правила сделали ее еще суровее. По рассказу Жозе я поняла, что он с большим уважением относится к своим целомудренным родственницам. Его «бедная матушка» овдовела в сорок лет и больше не выходила замуж. И о своей сестре Анне-Марии, сохранившей свою чистоту и невинность, он говорил с гордостью. Жозе считал этих женщин образцовыми. Поэтому он приветствовал мое решение оставаться в чистоте телесной. Ведь и я, можно сказать, почти свояченица ему. Сам он был далек от такой чистоты: мужчине трудно совладеть со своими страстями, и он боялся нарушить запрет, если бы решил принять обет безбрачия. К тому же он художник. А творческий человек должен пережить разные чувства. Поэтому лучше быть свободным от запретов. Раскованность и независимость Жозе - художника, его испанское происхождение уравновешивалась суровостью, доставшейся в наследство, вероятно, от мавров. Часто у людей наблюдается раздвоение - у Жозе оно было явным. Он с одинаковым пылом пропагандировал и достоинство, и недостаток.

После нашего знакомства в тот летний день мы очень подружились с Жозе, и эта дружба продолжалась даже после его развода с Зулейхой через десять лет. Да, выражение «всякое начало прекрасно» очень подходило когда-то к нашей семье. Но принципы, по которым она создавалась и существовала, постепенно слабели и, в конце концов, окончательно утратились.

Прежде Зулейха спала по ночам, но теперь, как я заметила, ворочалась в постели, глубоко вздыхала, а иногда плакала. Мне было жаль сестру, которая столкнулась с нетерпеливостью Жозе. Он торопил ее, угрожал покинуть и вернуться в Испанию. Зулейха не верила в это, но не хотела рисковать. А вдруг действительно бросит и уедет? Это был риск сродни риску карточных игроков - опасность проигрыша всегда присутствовала. Всякий раз после очередных угроз Жозе Зулейха собиралась поговорить с отцом. Но этому всегда что-нибудь мешало. И все начиналось заново.

Вот так, не смея принять окончательного решения, влюбленные протянули время до осени. Это была моя первая осень в Париже. В парке Мюет спадали с деревьев, кружа и порхая, желтые и красные листья, украшая землю чудными узорами восточных ковров. Дети играли с разноцветной листвой. Воздух становился гораздо прохладнее, дни - короче, а Зулейха все никак не отваживалась открыться отцу. И тогда Жозе, рассердившись на нее, объявил о своей измене. Может быть, это не было правдой, и он хотел лишь припугнуть ее. Женщин-то кругом предостаточно. Но Жозе совершил еще один хамский поступок. Он вызвал Зулейху и грубо сказал: «Ну все! Иди спи с другими.» Зулейхе вовсе этого не хотелось. Она долго рыдала и даже пригрозила Жозе самоубийством. Наконец, решилась пойти на риск и поговорить с отцом, всерьез опасаясь потерять любимого.

Вернувшись домой, Зулейха выпила для смелости чего-то очень крепкого и приняла какие-то возбуждающие пилюли. После этого она несмело прошла в комнату, где отец занимался своими делами. То ли от выпитого, то ли от страха, но на пороге она споткнулась и чуть не упала. Дверь оставалась полуприкрытой, и я воспользовалась этим, чтобы подслушать объяснение сестры с отцом. Можно было даже и заглянуть внутрь.

Дрожащая Зулейха уселась на стул, прямо напротив отца. Но он не обращал на нее внимания и по-прежнему раскладывал пасьянс. Так, молча она просидела какое-то время. Потом я увидела, как Зулейха показывает отцу на нужную карту. Мне показалось, что сестра забыла о цели своего визита и подключилась к игре.

- Ну и все! Снова не получилось, - подумала я.

Но любовь сильнее смерти! Вот и сейчас она победила страх. Зулейха, глядя прямо в глаза отцу, упавши от волнения голосом начала:

- Отец.

- Что случилось? - отец поднял голову. Он думал, что Зулейха снова хочет сделать ему подсказку. Но она опустила глаза и побелевши -ми губами произнесла в одно дыхание слова, которые давно сдавливали горло:

- Я хочу выйти замуж за художника - испанца. Он - католик.

Отец ответил сразу, даже не раздумывая. Его ответ был удивителен и в то же время прост:

- Замечательно! Тебе кто-то мешает?

Он произнес эти слова как-то весело, понимая волнение дочери. А после снова уткнулся в карты, раскладывая пасьянс. Зулейха, разинув рот, ничего не соображая смотрела на отца. Она была готова услышать что угодно, но только не это! Зулейха не могла отвести глаз от отца, а он продолжал раскладывать карты. Прошло несколько минут. Карты легли не очень удачно, и вот отец поднял, наконец, голову:

- Глупая девка, думала, я убью тебя за то, что ты хочешь выйти замуж за христианина?

Отец собрал карты, перемешал и стал вновь аккуратно раскладывать на столе. Знаете, что сделала в тот момент моя дурная сестрица? Она пустилась в рев! Она плакала от волнения, от радости, от благополучного исхода. А может быть от обиды, что до сих пор не отваживалась на разговор и сама толкнула Жозе на измену. Наконец она с болью в голосе произнесла:

- Эх, отец! А я так боялась сказать тебе это!

- Дуреха, ты считаешь меня отсталым человеком старых взглядов? Конечно, я хотел бы оставаться в Баку, выдать вас замуж за мусульман из хороших семей. Хотел бы снова стать хозяином своего добра, когда-нибудь быть похороненным в земле своих предков. Но не судьба. На все воля Аллаха.

Отец еще раз посмотрел на карты, надеясь увидеть в них положительный исход. Затем спросил Зулейху:

- Что он за человек?

Утерев глаза и нос, Зулейха принялась расхваливать Жозе, слишком уж преувеличивая. А это сможет оказаться не на пользу тому, кого хвалят и поставить его в неловкое положение.

- Ах, отец, он такой красивый, такой умный! Он любит меня. Очень любит. По его лицу сразу видно, как он умен. Он читает на память стихи Виллона. (Это средневековый поэт). Жозе и сам сочиняет стихи.

Он будет известным художником и замечательным семьянином. Его произведения напоминают работы Гойи и Веласкеса. Нет, скорее, Гойи. Он очень уважительно относится к тебе, характер у него очень близок восточному. Знаешь, ведь мавры долгое время правили Испанией и оказали на испанцев большое влияние. Жозе любит восточную музыку. Обожает Альгамбру за ее восточный стиль. Во многом он похож на нас, мусульман. А семья его из знатного испанского рода. Ты не волнуйся, если Шамси начнет придираться к его происхождению. Сам знаешь, какой этот Шамси заносчивый. Пусть он не сомневается в родовитости Жозе, уверяю тебя, у него замечательная семья. Ведь для нас, собственно, происхождение не имеет значения. Не так ли? И твой отец был простым крестьянином. Главное - человечность. Поверь, у Жозе золотое сердце. Он беден, но добр. Да и не всегда же он будет бедным! Жозе в будущем станет как Гойа. Скоро он заработает кучу денег! Кстати, вчера он продал две свои картины.

Красноречии Зулейхи било фонтаном и, кажется, она сама приходила в восторг от сказанного. Она еще долго говорила бы, но остановилась, чтоб перевести дыхание, и посмотрела на отца: что же думает верховный судья? Но верховный судья со свойственным ему спокойствием произнес:

- Если хотя бы четверть из сказанного тобой правда, я согласен. Я готов с ним встретиться в любое время.

Зулейха вскочила с места и кинулась целовать отца. Отец насупил свои густые брови, он не любил таких нежностей. Вообще в нашей семье легкость в отношениях не приветствовалась. Но сейчас причиной его сердитого выражения лица было нечто иное:

- Что это? От тебя пахнет вином! Как это понимать? Если тебе угодно стать женой христианина - воля твоя. Но пристрастие к выпивке негодное дело.

- Нет-нет, поверь, я выпила глоточек для храбрости! Обещаю тебе, что...

Зулейха уже бежала к выходу, решив тут же помчаться к Жозе. Хорошо, что я была неподалеку и немного задержала ее.

Знакомство с зятем прошло в мирной и дружественной обстановке. Отцу понравились манеры Жозе, особенно его уважительное отношение к старшим и верное понимание обстановки. А Жозе так быстро приспособился к новым условиям, что очень скоро после знакомства с нашей семьей уже исполнял кавказский танец с кинжалом. Говоря о большевиках, Жозе прибегал к выражениям типа «они разграбили наше добро». Так он сетовал на большевистскую власть, беседуя со своими друзьями. Порой его искренность хоть и раздражала, но его прощали. Одним словом, кроме Шамси, Жозе понравился всем членам семьи. Шамси не воспринимал такое родство. Простой художник, христианин, голодранец! Но отец хладнокровно отвечал на эти нападки: «Этот парнишка очень мил. Кроме того, надо принять во внимания иные времена».

- Я бек! Я принадлежу к дворянскому роду! Почему я должен родниться с этим мазилой и плебеем? - закипал Шамси.

Вероятно, он забыл, что богатый дедушка его жены тоже в прошлом был простолюдином. Простым безграмотным крестьянином, не знавшим даже азбуки. Но, как бы не артачился Шамси, ему пришлось-таки встретиться с «мазилой». На его высокомерное приветствие в виде надменно протянутой руки Жозе ответил очень своеобразно. Он прикинулся простаком, внимательно, как настоящий художник, изучал его внешность и заметил вслух, что Шамси несколько монголоидного типа и напоминает Тимура. Это сравнение было удачным и польстило нашему высокомерному Шамси. Ему было приятно отождествлять себя с великим правителем. И хотя он ничего не ответил, я абсолютно уверена, что с того момента его отношение к Жозе заметно смягчилось. Вскоре Жозе перебрался в более просторную мастерскую и они с Зулейхой сыграли свадьбу. Новая мастерская была так велика, что молодожены, устроив перегородки, разбили ее на несколько «комнат». Вся эта скромная площадь обогревалась единственной печкой. Правда, печь и сама была так велика, что на ночь ее приходилось выключать. А наутро, чтобы растопить ее, приглашали истопника. В туалет Жозе установил ванну и назвал это помещение «водяным залом». Можно ли считать все эти «удобства» достаточными для бывшей нефтяной принцессы? Вряд ли. Но в первые годы семейно жизни любовь компенсирует все неудобства и недостатки быта. Сама свадьба была весьма скромной. Не время было думать о пышных торжествах. В католической семье Жозе Зулейха всегда будет чужим человеком. Да и с позиций ислама негоже было предаваться бурному веселью. Предпочтительнее тихая, скромная свадьба. Однако ни Жозе, который был более атеистом, чем христианином, ни Зулейха, имевшая об исламе весьма скудное понятие, ни на что не обращали внимания. Хотя мы еще не могли считать себя представителями новой общественной формации, все таки Первая мировая война, Октябрьская революция и последующие перемены не могли не отразиться на нашем мировоззрении. Прежние традиции постепенно таяли и растворялись.

Несмотря на то, что каждый по-своему относился к подъему и упадку, прогрессу и отсталости, время делало свое дело, ослабляя традиционные устои. Возможно и уничтожая их. Поэтому согласие отца на брак Зулейхи и Жозе не должно было вызывать удивления. А ведь лет десять назад это было бы абсурдом.

Жозе и Зулейха получили брачное свидетельство в 16-м отделении муниципального управления французской столицы. Регистрация брака испанского юноши и беженки-азербайджанки из Баку была заверена государственной печатью, после чего дома отпраздновали это событие. Состоялось несколько необычное испано-азербайджанское торжество. Часть присутствующих гостей-мусульман неодобрительно отнеслась к этому браку. Но и они, согласно обычаям, веселились и даже пили. Правда, не вино, запрещенное Пророком, а водку и прочие крепкие напитки. Но именно поэтому и хмелели быстрее. Тут уж гости начинали выплясывать кавказские танцы, громко петь хором и, коверкая французский язык, произносить тосты. Слушать эти тосты просто удовольствие. Пьяные гости несли такую чепуху! Одни поднимали бокалы за «новорожденных!», другие пили за «прогресс», третьи желали молодым нарожать детей, которые станут гордостью испано-кавказского союза. Этих говорунов невозможно было остановить. Единственный выход - просто не слушать. Эх, да им все равно! Дом стал напоминать психушку, которую возглавлял мой отец. Он был доволен. Отец отличался от остальных гостей своей восточной мудростью и сдержанностью. Шамси, как всегда, важничал и пыжился. Он был пьян, но старался не терять достоинства. Зулейха вырядилась во все цвета радуги и нацепила огромные нелепые серьги. Она бестолково улыбалась и, по выражению Шамси, напоминала корову с рекламных щитов. Развешанных по всему Парижу, расхваливающих молочные продукты. В присутствии отца Зулейха не прикасалась к спиртному, но украдкой от него выпивала. Жозе был пьян в стельку. Его уже почти не держали ноги, и язык не слушался. Иногда он пытался что-то говорить, но бессвязно бормотал: «Зулу, этот Боженька. еще чуть-чуть и из-за него мы бы не поженились.» Хорошо, что отец не мог этого услышать. Хотя он и слыл либералом, мог все же обидеться на такие безбожные речи. В священной книге говорится от имени Яхве: «Милосердный христианский Господь явился к своей пастве в образе Спасителя. Аллах же, ниспославший Коран, настолько велик, что мусульмане даже мысль о подобии с ним считают кощунством». Жозе объединил в своем восприятии была тремя религиями, и называл его «старик Создатель». Он воображал этого «старика Создателя» сидящим на своем недосягаемом престоле и посылающим оттуда людям всевозможные страхи и беспокойства. Все запреты, которые ему с детства внушались от имени Бога, рождали в душе Жозе простест и неприязнь.

«Зулу» - тоже неудачная находка Жозе. Сократив таким образом имя Зулейхи, он рисковал попасть в немилость к французам. Ведь это имя напомнило бы им сына Наполеона III, погибшего в одном из его неудачных походов. Но на нашем торжестве Францию представлял только один человек, да и то метис: его мать была грузинской княгиней.

Этот гость тоже был очень пьян. Но он все же пытался сохранить свое достоинство. Замечу, что он из рода Мюрата, потому и вправе был гордиться своим происхождением. Но самое удивительное - он так походил внешне на своего знаменитого предка! А ведь прошло не одно поколение!

Далеко за полночь молодые покинули нас. Чувствовалось, что для брачной ночи они вовсе не в форме.

Наконец-то Зулейха вышла замуж. Моей же заветной мечтой был развод. Джамиль часто писал мне из Стамбула. Эти письма, исполненные мольбой, причиняли мне страдания. Я воспринимала их, как дурную весть. Распечатывая конверты и читая ровные, аккуратные строчки, я каждый раз видела перед собой его постылое лицо и испытывала чувство болезненной неприязни. В письмах описывалась старая история односторонней любви. Одна сторона любила и страдала, другая была безответна. Если быть до конца честной, если б не я, Джамиль не оказался бы в Стамбул совершенно одиноким. Ему незачем было покидать Баку, даже захваченный большевиками, и ехать в чужие края. В Стамбуле у него ни денег, ни друзей, ни надежды на будущее! А я сбежала от него в далекий Париж. По содержанию писем было видно, что Джамиль испытывает материальные и моральные трудности. И моей вины в этом немало. Я и жалела, и ненавидела его одновременно. Его любовь рождала во мне озлобленность. В то же время было приятно сознавать, что ты доставляешь любовные страдания мужчине. Я даже сравнивала себя с холодными и жестокосердечными героинями кинофильмов и получала от этого удовольствие. Мало кому знакомы такие противоречивые и взаимоисключающие чувства. Из жалости я отвечала на письма Джамиля, стараясь намеками довести до него свои мысли. Хотелось, чтоб он понял, наконец, невозможность нашего дальнейшего супружества. Даже мысль об этом для меня болезненна!

Амина дала мне понять, что и отец считает мой развод возможным, понимая несостоятельность этого брака. Мысль о разводе давала мне крылья, уносила в мир надежд. Сжимая в руке миниатюрный Коран с серебряным тиснением, я молила Бога о разводе, который дал бы мне желанную свободу. Для Джамиля же он станет горьким событием. Что ж, судьба одинаково жестока обошлась с нами обоими.

Некоторое время наша семья жила неплохо. Это благодаря жемчужному ожерелью. Отцу удалось выгодно продать очень дорогой жемчуг, и какое-то время вырученные деньги позволяли нам жить безбедно, не думая о будущем. Отец и сам боялся думать о будущем. Он часто обращался к Богу, смирившись с тем, что и богатство и бедность - его воля. Не стоит зря суетиться. Большую часть времени отец раскладывал на столе пасьянс, часто подтасовывая расклад в свою пользу, обманывая себя таким образом. Я замечала эти умышленные «ошибки», но мужества корить его не хватало.

Амина тоже жила праздно и видимой пользы домашнему хозяйству не приносила. Наоборот, пустые занятия лишь увеличивали расходы и затраты. Она то и дело посещала парикмахерские и ателье, играла в «махйонг» с дамами, такими же эмигрантками, живущими прошлым и все еще причисляющими себя к высшему свету. Братишка же рос под надзором воспитателя. Воспитатель, пожилой человек, вел себя не очень учтиво и часто, забывая о своем положении в доме, досаждал мне вниманием. Когда он говорил о своих планах на будущее, меня коробили его недвумысленные намеки. Старик раздражал меня своими намеками! Но я быстро забывала все, когда просыпалась утром, осознавая, что живу в Париже и совершенно свободна. Это так меня радовало! После замужества Зулейхи и у меня надежда на счастливое будущее возросла. Я подносила чай женщинам, собиравшимся за картами в нашем доме, слушала их разговоры и уже привыкла к пустой болтовне, которая прежде меня удивляла. Самую большую радость доставляло мне посещение семьи Жозе и Зулейхи по воскресным дням. Я называла эту парочку «Жозезу», объединив их имена. Вечный беспорядок в их доме давал мне ощущение свободы и фантазии - то, что я любила более всего. Жозе и Зулейха находились в постоянном окружении несколько взбалмошных, но довольно приятных творческих личностей. Приходившие однажды в их дом, обязательно возвращались сюда. Дом напоминал одновременно Вавилонское столпотворение, художественную мастерскую, салон высшего общества, торговые ряды и корриду, потому что приходилось писать не только художественные полотна, но и коммерческие картинки. Ведь надо на что-то жить! В доме «Жозезу» велись самые разнообразные беседы. Тут говорили не только на всех европейских языках, но и на иных, малознакомых. Можно было, к примеру, услышать грузинскую или чеченскую речь. Было много смеха, споров и даже скандалов. Склоки и дрязги часто возникали между Жозе и Зулейхой, так как оба они были очень эмоциональными и вспыльчивыми.

Как ни старалась Зулейха, навести порядок в мастерской Жозе было невозможно. Она вытирала пыль, собирала разбросанные повсюду вещи Жозе, вела отчаянную борьбу с мышами. В этой борьбе Зулейха терпела поражение за поражением: мышам удавалось изымать приманку из ловушки и мышеловок, благополучно минуя опасность, а отравленные зерна поедались ими без всякой угрозы для жизни. Никакая отрава не действовала на этих тварей, закаленных борьбой за существование! В конце концов пришлось завести трех котов. Все трое были огромными, жирными и избалованными, любили, когда их ласкают и гладят. Но коты не бездельничали. Они не только добросовестно ловили мышей, но и позировали художникам в качестве моделей. Жозе и Зулейха обращались к своим любимцам на «вы» и требовали этого от других.

- Зачем это нужно котам? Не велики ли почести? - удивлялись некоторые.

Наверное, они завидовали их кошачьей судьбе, их сытой и довольной жизни. Одним из таких людей был русский эмигрант Иван Петрович. Он вел одинокую, ленивую, беспечную жизнь, существовал за счет подачек и догов. Это был самый знаменитый парижский лжец. Его выдумкам позавидовал бы любой писатель. Если, к примеру, велся разговор об Эйнштейне, Иван Петрович тут же встревал и начинал рассказывать, как во время какого-то застолья поразил великого ученого своими математическими знаниями. Стоило заговорить о Троцком, как Иван Петрович убеждал всех, что был знаком с известным революционером и во время тайных встреч инструктировал его. Вот, если бы Троцкий прислушался к совету Ивана Петровича, то избежал бы поражения! Когда же кто-то говорил об охоте на куропаток или на зайцев в Салонии, Иван Петрович с грустной и многозначительной улыбкой начинал рассказывать об охоте на медведя в Сибирских таежных лесах. Бывало, он даже вступал с медведем в рукопашную схватку, и, безоружный, душил могучего зверя! Иван Петрович, великий выдумщик, так складно и занятно излагал свои повествования, что все слушали его с удовольствием. Было ясно, что он врет, но делал он это мастерски. Высокий, русоволосый Иван Петрович, рассказывая свои небылицы, околдовывал окружающих взглядом голубых глаз; менял тон, подражал пению птиц, гудку паровоза, кашлял, кода шел разговор о чахоточном, ревел, как медведь в картинах охоты. Он был не только замечательным рассказчиком, но и очень красивым мужчиной. Поэтому никто не обращал внимание на его вранье, слушая все эти байки. Вообще-то дармоедство в крови у русских и имеет такие давние корни, как царизм. Эта национальная черта очень часто отражалась в русской литературе. Интересно, почему социологи не изучали эту самобытную традицию на Святой Руси, так тесно связанную с ее историей? Живет ли эта традиция там и сегодня?..

Да, я забыла сказать, что мастерская «Жозезу» была окружена закрытым двором и соседей у них не было. Это давало возможность часто устраивать гулянки, не беспокоя окружающих. Жозе любил устраивать шумные воскресные «посиделки», и все приходили на этот островок со своими гостинцами, чтобы провести время «в свободной обстановке». Некоторые приходили и с пустыми руками - главное составить приятное общество. Все чувствовали себя одинаково свободно и раскованно, ели, пили, спорили, плясали, паясничали. В редких случаях не происходили сцены, напоминающие настоящую корриду. Жозе и его кузен Альмерья были любителями корриды и очень часто вели шумные споры на эту тему. Невысокий, худощавый Альмерья, с горящими глазами и резкими движениями, хватал кусок алой ткани и тряс им перед Жозе, приговаривая: «Ну, иди! Иди, глупец!» Конец твоим рогам!» А после он демонстрировал всевозможные движения, как заправский тореро. Жозе терялся и, мешая французские и испанские ругательства, бранился. Но Альмерья не обращал на это внимания и продолжал представление. Он напоминал персонаж какого-то романа, какой-то странный типаж. А его неопрятность, беспечность просто поражали. Интересно, он хоть когда-нибудь мылся? Где еще его кормят, кроме нас? Есть ли у него какой-нибудь документ, удостоверение личности? Все ночи напролет он либо что-то писал, запершись в комнате, либо краснобайствовал на гулянках. Болтать он любил больше, чем есть. В его голове роились всякие беспорядочные мысли. Стоило их как-то упорядочить. Альмерья начинал говорить без умолку, пока не доведет до конца всю тему. Он был хорошо образован, и мог говорить и говорить. Особенно удавались ему любовные темы. Когда Альмерья говорил о любви, его голос принимал жалобные оттенки. Он жаловался на женщин, огорчался их невниманием к своей персоне.

- Они не замечают меня! В упор не видят! - сокрушался Альмерья.

А он так желал любви! Любовь же избегала несчастного Альме-рью. Он считал свои старания в той области пустыми и бесполезными. Неужели это так? Все свои страдания, любовные неудачи и разочарования Альмерью излагал в стихах. Стихи были самым главным для него, смыслом жизни.

Однажды я повстречала Альмерью на улице. Он шел один, жестикулируя и говоря сам с собой. Едва не пройдя мимо, вдруг заметил меня и остановился. Мы впервые встретились наедине. Я вынуждена была терпеливо выслушивать его ворчание в течении пятнадцати минут. Альмерья жаловался, что я делаю вид, будто не замечаю его. Как все остальные женщины, не придаю значения его личности, и это для него равносильно смерти. Я остерегалась Альмерию. Он напоминал мне героев таких писателей, как Достоевский. Понять таких людей до конца нелегкое дело.

В окружении «Жозезу», где преобладали испанцы, русские и кавказцы, стали появляться и французы. Они тоже примкнули к этой куче космополитов.

Помните, я рассказывала об одном человеке из рода Мюрата? Да, тот самый, у которого отец француз, а мать грузинская княгиня. Был еще один француз, барон Барвик, тоже из достаточно известной и уважаемой семьи. Он был потомком французского маршала Жака II и Жака Стюарта. У него было редкое и гордое имя - Хельон. Красивый был мужчина! Он любил театр и брал нас с собой на спектакли. Когда-то в юности и он со своей возлюбленной, актрисой, играл в любительских спектаклях, исполняя главные роли.

Дама господина Хельона была женщиной веселого нрава. Но ее, тем не менее, раздражали грубые или непристойные шутки Жозе. Она так бурно возмущалась, что вызывала у нас смех.

- Жозе, оставь меня в покое! - охая и ахая, краснея и обижаясь, нервничала эта дама. Она вставала, желая уйти, но тут же снова садилась. Несмотря ни на что, она все равно приходила на наши вечеринки, потому что здесь было очень интересно. Эмигрантов становилось все больше и больше, и у нас собирались люди из известных фамилий и всякого рода знаменитости. Был среди наших гостей очень богатый московский купец, любитель и знаток импрессионизма, сын известного коллекционера, приобретшего множество полотен импрессионистов, Иван Штюкин. Мы называли его «наш Ванечка». Он вырос среди полотен прекрасных художников и был большим знатоком и ценителем искусства. Мы с большим удовольствием слушали беседы об искусстве, которые вел Ванечка. Был в нашей компании и царский генерал - вся грудь в орденах! За красоту и стать он был принят танцором в одно русское кабаре. Он был грузин и пел необычные грузинские песни тех времен, когда его родина была большим царством по соседству с Византией. В составе белой гвардии Тваридзе воевал в Сибири. Во время войны он потерял жену и ребенка, пережил трагедию сотен тысяч подобных себе. Генерал был молод, но сед, как лунь. Зато черные горящие глаза, изящной формы нос делали его очень привлекательным. Он говорил по-русски с характерным грузинским акцентом. Точь-в-точь как его ужасный земляк Джугашвили - Сталин. Пел грустные песни под аккомпанемент гитары, потом постепенно веселел и, наконец буйствовал. Некоторые говорили, что он ненормальный, но многие завидовали. В конец концов он заворожил (еще бы!) одну богатую американку, которую пригласил на танец в своем кабаре. Американская миллионерша потеряла голову, очарованная красотой и манерами бывшего генерала. Надо сказать, что, как и большинство грузинских эмигрантов, его считали князем. Американка была влюблена по уши, и они поженились.

Я не намеренна рассказывать подробно о каждом, кого встречала в доме «Жозезу». Многие из этих людей не представляли никакого интереса, так и не сумели найти своего места в жизни и остались на ее обочине. Как возникает симпатия к человеку, к семье, к дому? В доме «Жозезу», безусловно, интерес вызывали прежде всего, они сами, а потом уж их окружающие, самые разные люди. «Жозезу» удалось создать обстановку, где представители разных культур, религий, социального происхождения смогли найти точки соприкосновения и с удовольствием общаться. Мой зять Шамси презрительно называл этих людей «кучкой голодранцев», «мазилами», считая их паразитирующим за счет состоятельных хозяев. Как будто забыл, что приключилось с «хозяевами» совсем недавно! А кто же тогда он сам? Нет, конечно, Шамси ничего не забыл. Просто верил, что это временно . Как только Россия возродится, все изменится. Меня такая перспектива не радовала. Манящий свет неведомой свободы был мне милее нефтяных скважин, ислама, Кавказа. Я еще не видела черных пятен в палитре Парижа, не изведала еще грядущих тягот, верила в свободу и стремилась к ней. А пока жила своими иллюзиями и, благодаря своим знакомым приобщалась к «жизни актеров».

В доме «Жозезу» бывали и артисты. Общение с ними доставляло мне радость и в дальнейшем привело в главный штаб международной эмиграции. Дорога к нему лежала через троицу Дом - Ротонд - Купол, спускалась к шестнадцатому округу и оттуда доходила до Монпарнаса. Здесь собирались представители «смутных времен», достаточно знаменитые люди. По большому счету, «смутными временами» считался исторический отрезок от конца Первой мировой войны до Великой депрессии 1929-1930 годов. Тогда мы еще не знали, как будет названо это время, но на территории своего центра развлекались до потери рассудка. Это место было так знаменито, что туристы, посетив Версаль и Сакре-Кер, спешили и сюда.

Какими оставались в моей памяти 1925-27 годы? Закрываю глаза и окунаюсь в мир воспоминаний. Перед взором встает кафе, похожее на часть зала Ротонд. Здесь было много испанцев, за что его любил Жозе. Повсюду стоят круглые столики с чашками, бокалами, бутылками, кругом громко беседующие, хохочущие люди. «Хелло! Здравствуйте! Бонджорно! Гутен таг!» - слышится отовсюду. Тут можно услышать все языки мира. Говорят, что художник Ги Арну написал вывеску над своей дверью «Французское консульство» и вывесил французский флаг. Таким образом, он приглашал сюда на «общую родину» всех, ставших чужими, французов.

Жозе был очень общительным, поэтому все вновь прибывшие знакомые подсаживались к его столику - выпивка-то за счет Жозе! Приятели Жозе были в основном испанцы. Зулейха же больше общалась с русскими, большинство из которых - художники. Такие, как Яковлев, Гончарова, Ларионов, Аненков, Щукаев и другие после войны предпочитали творить в Париже. На Родине, в России, была полная разруха, горькие последствия гражданской войны были повсюду.

Известно, что задолго до «белой» эмиграции на Монпарнасе побывали представители «красной» - Троцкий, Луначарский, Илья Эренбург и, самый знаменитый из них, Ленин. Правда, утверждают, что Ленин предпочитал кафе на Монпарнасе посещение Национальной библиотеки. Он приезжал в библиотеку рано утром на велосипеде, пройдя длинный путь от улицы Роз Мари, где находилась его квартира. Сейчас в этой квартире расположен музей, и все экспонаты в нем подлинные. Все тут и по сей день в целости и сохранности. Даже небольшой тазик, в котором Ленин мылся, стирал одежду, мыл посуду. Этот тазик лучше всяких длинных диссертаций показывает разницу между тогдашним и нынешним образом жизни.

Квартира, в которой жил Ленин, находилась в одном из зданий, построенная в буржуазном стиле. Сейчас в таких домах нет квартир без ванных комнат. Ленин прожил в Париже около трех лет. Значительная часть русских революционеров находилась тут же. Ленин вел пропаганду известных идей. В то время он написал известную фразу: «Революционный французский пролетариат, имеющий такие революционные традиции, культуру, отвагу и твердый боевой дух не может не создать своей сильной коммунистической партии. Это невозможно!» Он редко посещал собрания на Монпарансе, но иногда приходил сыграть в шахматы в близлежащее кафе «Ограда из тюльпанов». Столик, за которым он играл, показывали посетителям. Русская интеллигенция, да и русские вообще, очень любили эту игру.

Я отошла от описания «смутных лет» и стала рассказывать о Ленине, чей портрет носила в юности на груди. Но причиной такого отступления являются исторические события. Ленин был в Париже незадолго до революции, и с его «легкой руки» сюда же стекалась «белая» эмиграция. Не будь Ленина, не было бы ни эмигрантов, ни этих строк, рожденных моей памятью....

Кто-то сказал, что Бог написал верно, но неясным почерком, а его противник, князь Тьмы, писал неясно и неясным почерком. Оттого-то и история такая бурная и неясная, найти в ней истину трудно.

Сейчас трудно представить, что когда-то территория Монпарнаса включала лишь бульвар Монпарнас, часть бульвара Распай и пересекающиеся с ними улицы Гран-Шомьер, Деламбр, Бреа, Станислас и некоторые части других улиц. Вся территория занимала несколько гектаров площади. Но на этом небольшом участке земли появлялись десятки великих людей будущего. Не стану перечислять всех, но достаточно назвать хотя бы некоторых из них, американцев: соединившие в себе красоту и драматизм неподражаемые Зельда и Скотт Фитцжеральд, Хемингуэй, Генри Миллер, Джеймс Джон.

В книжном магазине госпожи Сильвии Бич собиралась американская элита, группа из русских славян и евреев - Шагал, Квислинг, Стравинский, Прокофьев, Куприн, Сутин и другие. А такие, как Фуджит, Модильяни, Морсас (Пападиамантопулас), Де Ширико, Пикассо обитали на Монмартре и редко наведывались на Монпарнас. Словом, многие из этих талантливых людей обрели славу. Но было немало и тех, кто был уничтожен неудачами. Паскин говорил о Монпарансе так: «Сюда приходят жить и отдыхать». Как бы в подтверждение своих слов он покончил с собой очень жестоким способом. Правда, на Монмартре .

Монпарнас считался деревушкой, а Дом, первый из троицы, домишком. Во что превратился позже этот центр великих людей! Вот так же меняются города, люди, народы. Кто ответит на вопрос: почему у Монпаранса такая судьба? Почему легендарное некогда место сегодня превращено в такое обыденное? Почему всех, и талантливых, и неудачников, влекло именно сюда? Что привлекало их - дешевое жилье, доступная жизнь? Трудно понять это. Но и то правда, что и в старину на Монт дю Парнас жили и вторили многие, кто был влюблен в искусство и красоту. Они трудились, развлекались, любили, гибли тут, в местечке, «посвященном Аполлону и музам».

Все уже в прошлом, но когда я вспоминаю как мы с Жозе сидели в маленьком кафе на улице Компан-Премьер, думая, что где-то рядом могли сидеть Задкин и Модильяни. Как же получилось, что я не заметила этого красивого итальянца, которым позже так восхищалась? Бархатный костюм этого молодого Аполлона «блестел, как агат, умытый дождями и выжженный солнцем». - Эти слова и принадлежат Задкину. Может быть, я и видела тот костюм, может быть, даже прикасалась к нему. Но нет, не заметила я его. и очень об этом сожалею. Порой невнимательность лишает нас очень важных и дорогих воспоминаний.

Большинство итальянцев приходили в кафе госпожи Розалин, которая уважала художников и сочувствовала им. Эта добрая женщина кормила их в долг. Поговаривали, что Модильяни оставлял ей в залог свои альбомы с рисунками, а она забрасывала их в чулан, где хозяйничали крысы. Интересно, какова судьба тех рисунков?

А вот Жозе, например, никогда не кормился в долг. Потому мы с Зулейхой чувствовали себя рядом с ним уверенно, не опуская глаз.

Я хочу сказать еще несколько слов о Модильяни, чья печальная судьба заставляет ныть мое сердце. По своей натуре напоминающий благородного Виллона и случайно оказавшийся в нашем веке, этот необыкновенный человек сгубил свою жизнь пристрастием к алкоголю и дурману. Это было медленное, затяжное самоубийство. Его возлюбленная, Жанна Хебюрторм, прозванная Реймским ангелом, не вынесла смерти любимого и, будучи беременная вторым ребенком, бросилась с пятого этажа. Эти двое продемонстрировали два вида самоубийства: затяжное и внезапное. Желающие свести счеты с жизнью делают это либо из тяжких причин, либо по недомыслию.

На Монпарнасе, где чувственность и переменчивость часто сопровождалась тягой к алкоголю и наркотикам, нередки были и самоубийства. Но это было свойственно не всем людям искусства, потому что среди них немало рассудительных, здравомыслящих и волевых людей. Один из таких примеров - Жозе. Как и всякий испанец, он был склонен к анархии, но упорно трудился, был старателен и целеустремлен. Если же говорить о знаменитостях, то вспоминается Шагал. Вот яркий образец упорства, воли и самообладания! В своей биографии он пишет о трудностях в годы детства и юности. Раньше он снимал на Монпарнасе мастерскую с разбитыми стеклами в окнах и платил за нее тридцать пять франков в квартал. Сегодня найти на Монпарнасе мастерскую без единого оконного стекла за двенадцать франков - это все равно, что найти легендарную Атлантиду. Шагал писал: «Все было прекрасно! Я работал всю ночь!» Он писал ночами в слабом свете керосиновой лампы. А из соседних мастерских доносились крики, споры, плач обиженных натурщиц, итальянские песни. Шагал слышал даже шаги Сутина, несущего с базара мертвых кур для натюрморта. Он писал: «Уже неделю не прибираюсь в мастерской. На полу валяются пустые рамки, яичная скорлупа, дешевые тарелки. А я с азартом работаю при свете керосинки». Читая эти строчки, я вспоминала комнату Жозе, где он жил и работал до свадьбы с Зулейхой. Там тоже был жуткий беспорядок и валялась скорлупа. Но в мастерской Жозе горела электрическая лампа. Время керосиновых ламп ушло.

Повествование Шагала дает сжатую картину жизни обыкновенного художника. Здесь есть все: холодная комната, беспорядок, плохое питание, равнодушие к роскоши. Это счастье, когда труд творческого человека вознаграждается успехом, когда талант и упорство приносит победу. Счастлив тот художник, что прошел трудный путь, надеясь и мечтая, и достиг своей цели, вознагражденный сбывшимися мечтами. Неудачникам же...

Драматические события Монпарнаса не касались меня, молодой, неопытной кавказской простушки. Я не заходила в дебри той жизни, в пьянках не участвовала, а лишь наблюдала за другими, разглядывала предметы. Мне очень нравилось смотреть на все окружающее и изучать его, нравилось это кипение страстей, эта бурлящая жизнь, где смешались племена, народы, языки. Большая часть вечеров проходила за столиками, в беседах и наблюдениях. К нам подходили знакомые «Жозезу», здоровались, садились за наш столик. Пепельница переполнялась окурками, количество бокалов увеличивалось.

Прежде Жозе проводил за столиком все вечера, выпивая и споря. Но сейчас приходилось нести семейные заботы. Если было очень поздно или какой-нибудь сластолюбец слишком уж заглядывался на меня, Жозе отправлял меня домой. Он серьезно относился к вопросам чести. Стараясь оградить свояченицу от нежеланных ухажеров, Жозе не оставлял меня наедине с мужчинами. От желанной свободы я была еще далека.

Расставшись с миром творческих людей, я уединялась в своей комнате. Здесь я чувствовала себя незамужней девушкой, и перебиралась в иной мир - мир своих грез, спасаясь от ежедневных забот, трудностей и безнадежности. Утром я продолжала быть юной девицей, прислуживая гостям Амины, подавая им чай, слушая их разговоры. То есть я делала вид, что слушала, а сама предавалась своим грезам. Я начинала скучать и думала: долго мне еще играть роль прислуги? До каких пор мне суждено оставаться девицей, будучи замужней женщиной? Какое чудо спасет меня и избавит от неопределенности?

«Чудо» случилось через год после моего прибытия в Париж. Очень естественное и обыкновенное «чудо»: наша семья окончательно обанкротилась! Когда было продано последнее ожерелье и истрачены деньги, две служанки и воспитатель моего братишки покинули наш дом. Сами же мы вынуждены были съехать с чудесной квартиры в хорошем квартале. Пришлось искать работу. Из всех новшеств самым сложным была работа. Ведь никто из нас не имел ни профессии, ни каких-либо трудовых навыков. Мы ничего не умели делать! Мы не приспособленные добывать себе пропитание. но судьба сжалилась над нами и, хотя на короткое время, отдалила беду.

Одна из подруг родителей, прежде богатая дама, нашла себе в Париже состоятельного мужа. Она предоставила нам небольшую квартиру и дала немного денег на первое время. Брата отдали в пансион. А для меня мачеха придумала нечто иное. Она решила что с хорошей фигурой можно заработать денег и не имея особых талантов. Не подумайте худого! Не приведи Бог! Речь шла о работе манекенщицы. Среди эмигрантов было немало девушек дворянского происхождения, которые работали моделями. Ничего постыдного в этом не было. Наоборот, не каждую девушку принимали на такую работу. К тому же Амина подыскала мне место в известном доме мод Ворт. Прежде она была клиенткой этого модельного заведения. А еще одна приятельница родителей (у нее было неплохое состояние) предложила мне жилье на улице Шан-де-маре. Это была свободная комната для прислуги в большом красивом доме. Ничего не поделаешь, дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят.

Впервые в жизни я почувствовала себя свободной. Свободы было так много, что я даже растерялась. Полному счастью могла помешать лишь бедность и неуверенность. Но не мешала. Я удивлю тех, кто видит счастье в богатстве - меня радовала даже бедность! Склонность к состоянию бедности была инстинктивной, и жизнелюбие не покидало меня. Это противоречие трудно объяснимо. Еще в детстве, живя среди миллионеров, я мечтала о бедности. Возможно, эта мечта обусловлена теми потрясениями, которые богатство приносило нашей родне. Родственники без конца вели разговоры о наследстве и богатстве, грызлись из-за имущества, скандалили, не доверяли друг другу, испытывали взаимные подозрения. Слово, которое я чаще всего слышала на родном языке

- «деньги». Они целиком поглощали мысли родственников и были главной темой в вечных спорах. Живя в богатстве и беспечности, я так часто слышала эти слова, что меня стала привлекать жизнь, в которой они отсутствуют. Вероятно, так оно и было. Я рассказывала читателю, как в детстве мечтала жить в убогой лачуге. Не думаю, что эта мечта была плодом образного мышления. И вот теперь она сбылась - я жила в лачуге! То была маленькая комнатушка с круглой застекленной форточкой вместо окна. Комната не отапливалась, воды здесь не было. Современная комната для прислуги так не выглядит! Во всех приличных домах такие комнаты подключены к системе отопления, снабжаются водой. Есть в них и душевые. Конечно же, за это следует благодарить прогресс и профсоюзы, которые осуждали «эксплуатирующий класс» и защищали интересы «эксплуатируемых».

Моя комната была очень маленькой. Здесь стояла железная кровать, деревянный стол и один стул. Была и какая-то непонятная подставка. Я поставила на нее кувшин для воды, превратив в туалетный столик. Вешалки, прикрытые занавеской, заменяли платяной шкаф. Была тут и керосиновая плита. Вот и все. Конечно, я рассчитывала когда-нибудь в будущем сменить и эту комнатушку, похожую на келью, и свою жизнь переменить. Я верила в счастливые перемены, жила этой верой, хотя порой сомнения подтачивали мои надежды.

Итак, я пришла в фирму ВорТ, что на улице Пе. Сердце колотилось в груди, коленки тряслись от волнения. Я знала, что здесь принимают на работу худеньких девушек и боялась отказа - бедра у меня широковаты. Даже Шамси, посмеиваясь, говорил, что с такими ляжками меня будут гнать кнутом из дома моделей. Он приводил в пример некий исторический факт и делал пошлые сравнения.

- Русские послы явились к скандинавскому королю Рюрику и сказали: «Наша страна велика, но порядка в ней нет. Придите, возьмите власть в свои руки и руководите нами», - язвил Шамси. - Скажешь своему будущему мужу: «Мои бока широки, надо привести их в порядок. Возьми их в руки и управляй».

Я смеялась этой грубой шутке. Когда мы оставались наедине, Шамси валял меня по полу, приговаривая, что такие упражнения могут сделать мои бока изящнее.

Я праздновала победу: меня приняли на работу манекенщицей! Женщина, проводящая отбор, внимательно осмотрела мою фигуру и промолчала. Хозяин ателье тоже оглядел меня и взял на работу. Правда, без особой охоты. Какая мне разница? Главное, в начале следующего месяца я приступаю к работе. Осталось всего несколько дней. Я была невообразимо счастлива. Даже не мечтала быть манекенщицей - свободной и независимой! Оставалось с нетерпением ждать наступление того заветного дня, который переменит и украсит мою жизнь. В ожидании этого чудесного дня я стала обустраиваться в своей новой лачужке.

Самое опасное в моем жилище, расположенном на седьмом этаже,

- это лифт, черная железная клетка, напоминающая тюрьму. И время в служебном лифте тянулось медленно, как в тюрьме. А я всегда спешила. В лифте был полумрак, и поднимался он ужасно долго. То ли старый был, то ли неисправный. На каждом этаже он со скрежетом останавливался, а после продолжал натужно ползти вверх. Он был похож на больного, страдающего одышкой. И однажды ему пришел конец: дойдя до шестого этажа, лифт вдруг стал непроизвольно ползти вниз. К счастью, со мной ничего страшного не приключилось, но с того дня я прервала все отношения с этим чудовищем. Я стала подниматься на седьмой этаж пешком и заметила, что так гораздо быстрее. На пятом этаже я делала передышку и немного остывала. В такие минуту перед глазами возникала вершина Мон-Блана, которую я когда-то видела на почтовой открытке. Странная картина с заснеженной вершиной частенько чудилась мне. Неужели это признаки ностальгии? Я вспоминала Казбек, самую высокую гору Кавказа. Когда горный пейзаж таял перед глазами, я продолжала, пыхтя и отдуваясь, свой путь по лестнице высокого парижского дома.

Часто воображение превращало мою жалкую комнатушку в роскошный испанский дворец. Я обитала в этом дворце, воображая себя важной дамой, и забывая реальность и действительность. Я приняла решение: «жить своей жизнью», рисуя иллюзорную блестящую жизнь и умирающих от любви ко мне мужчин. Уж если жить - так счастливо! И я твердо решила быть счастливой. Но не знала, как. Поначалу казалось, что профессия манекенщицы может стать трамплином к восхождению, и я обязательно приду к высотам. Я стану королевой Парижа! Но пока до коронации далеко и надо трудиться. Работе могло помешать одно - моя застенчивость. Она мешала мне с детских лет.

И вот наступило утро первого трудового дня. Выпив чашечку кофе со сливками в одном из бистро, я направилась на улицу Пе и ровно в девять часов вошла в дом моделей Ворт. Таким образом, маленький кавказский цыпленок начал новую жизнь. Его бабушка и мать носили чадру, боялись своих отцов и мужей. Но этот цыпленок подавляет в душе чувства своих предков и гонит их от себя. Да, этот кавказский цыпленок приступает к делу, о котором никто и не мыслил. Могли бы бабушка и мать представить себе, как я буду переодеваться перед чужими людьми, демонстрируя им открытые платья? Бедняжки даже не представляли, что есть такие профессии. Но жизнь сделала свое дело, и кавказский птенчик отныне будет моделью в самом известном парижском доме. И не думайте, что это простое дело - у него немало опасных сторон.

Так или иначе, началась новая веха в моей жизни. Она отмечена в моей памяти чередой фотоснимков в журналах мод. В первый же час моего трудового дня я пережила страх быть уволенной. Ко мне подошла сердитая женщина, мадам Бланш. «Конец моей карьере!» - подумала я, но ошиблась. Мадам Бланш, даже презирая всей душой мои широкие бедра и узкие плечи, не могла уволить меня. Мадам Бланш молча повела меня в один из цехов, где какая-то потная дама начала снимать мерки. Кажется, и она успела отметить, что мои параметры не соответствуют стандартам этого заведения. После мадам Бланш привела меня в комнату, называемую «каютой манекенов». Не знаю, почему она так называлась. В этой «каюте» находилось около двадцати девушек - одна краше другой, высокие, стройные, ладные. Одеты все были одинаково, в меховые курточки сиреневого цвета с высокими белыми воротниками. Некоторых девушек такая одежда делала похожими на школьниц. Увидев этих девиц, я поняла, почему не понравилась мадам Бланш: я была среднего роста, бедрастая, с восточным типом лица. Словом, изяществом я не отличалась. Рядом с этими высокими, стройными красотками я выглядела неважно. Мысленно кляла судьбу за свою невзрачную внешность. Одна высокая белокурая девушка, пройдя мимо меня, мило улыбнулась и назвала меня «чернушечкой». Так это имя ко мне и прилипло! На следующий день вырядившись, как все, я стала похожа на остальных. Конечно же, если не рассматривать меня поближе. Меня сводили в специальную комнату, где работали женщины парикмахерши в одинаковых униформах. Перед каждой из них сидела девушка-манекен. И мне показали на одно из кресел. Я уставилась на свое чернявое лицо, отраженное в зеркале и мне стало не по себе: Боже, что за пугало! Тут вдруг послышалась знакомая русская речь. Я обернулась и увидела двух девушек: белокожую, рыжую, с серьезным лицом и узкоглазую, красноносую, похожую на кошку. Обе были довольно хорошенькие. Они громко разговаривали, не обращая внимания на окружающих. Девицы были из той категории эмигрантов, которые считали Францию повинной чуть ли не во всех их бедах. Они были надменны и недовольны тем, то и дело повторяли: «Ах, а вот у нас.» Звали девушек Елена и Сандра. Эти неразлучные подружки частенько ссорились. Речь девушек выдавала в них простолюдинок, хотя обе утверждали, что состоят в родстве с царской фамилией и сами из дворянского рода. Девушки-француженки верили им и прощали дурной характер и обхождение.

Узнав, что я с Кавказа, Елена и Сандра решили приманить меня к себе, но мне не хотелось сближаться с ними. Во-первых, не нравился их характер. А во-вторых, мне было интереснее общаться с местными девушками. Хотелось поближе познакомиться с ними, лучше понимать их. Попадать же под влияние русских не было желания. Такая мысль раздражала меня. Меня выводили из себя их потуги продолжать здесь, в чужой стране, свою колониальную политику. Почему меня должны считать русской? Моя страна была и остается колонией. Да, я родилась в Российской колонии. Но я другой национальности, другой веры, другого нрава! Кажется, во мне заговорил дух моих мусульманских бабушек, презиравших колонизаторов. Но я не презирала русских девушек. Просто старалась держаться от них подальше и не становиться «своей».

Отвязавшись от Елены и Сандры, я решила поближе познакомиться с одной из девушек по имени Альбертин. Красивое имя! Мне оно очень нравилось. Да и сама Альбертин была милой и доброй девушкой, она очень помогла мне приспособиться к новой обстановке. Альбертин стала моей добровольной учительницей, научив правильной походке и движениям. Передвигаться по салону - это искусство. Кругом были знатные дамы, вызывавшие у нас зависть. А ты должна ходить среди них, но с достоинством, стараясь не наступить на их вытянутые ноги и не подавать признаков напряженности! Альбертин научила меня снимать макияж без воды, приклеивать слюной ресницы, доводить до блеска ногти, быстро одеваться не помяв платья, пользоваться косметикой, управлять мимикой. Она так хорошо владела необходимыми в нашей профессии навыками! Но в других делах Альбертин была хуже ребенка: образование никудышное - читала с трудом, по слогам. Она совсем не умела готовить и затруднялась четко выражать свою мысль. За пределами дома моделей Альбертин только ела, спала, развлекалась и распутничала. Она жила в гостинице.

- Мой друг не хочет, чтобы я жила дома и занималась хозяйством. Как же заниматься любовью, если устаешь от домашних дел? Ты меня понимаешь?.. - откровенничала со мной Альбертин.

Я очень хорошо понимала ее.

- Вот поэтому я и живу в гостинице. Он не желает видеть меня на кухне, на рынке. А мне-то что? Платит-то он сам!

По словам и жестам было видно, что такая жизнь вполне ее устраивает. Я даже завидовала: какой у нее внимательный и заботливый друг!

У Альбертин был весьма ограниченный словарный запас. «Да, да», - без конца и без надобности повторяла она. Это была милая простушка. Наверное, именно это качество привлекало и ее друга, который щедро одаривал свою пассию.

Однажды я побывала в гостях у Альбертин и убедилась в том, что ее условия гораздо лучше моих. Она снимала номер полулюкс в гостинице и очень гордилась удобной ванной комнатой. Альбертин заказала для нас по телефону чай и сладости. Она сказала, что всегда заказывает еду в номер, ей лень спускаться в ресторан. Да и ее друг не хочет сталкиваться там со своими знакомыми. Признаю, что я позавидовала Альбертин, вспомнив свою необогреваемую лачугу на седьмом этаже, куда я тащусь по бесконечной лестнице. Разве сравнить наши удобства?

Немного погодя в комнату Альбертин пришел ее массажист. Девушка с ловкостью манекенщицы разделась и легла на кровать. Мужчина - массажист, тяжело дыша, начал массировать ее тело. Я вспомнила давнюю картину детства, когда моя бабушка, грузная и малоподвижная женщина, ложилась в постель и звала нас, своих внуков, помять ей спину. Мы, мальчики и девочки, человек шесть-семь, разувались и весело запрыгивали на кровать, а потом забирались на широченную бабушкину спину и топтали ее что есть мочи. Бабушка пыхтела от боли и удовольствия, а мы прыгали, как маленькие дикари. Бабушка начинала покрикивать, если наш «массаж» становился слишком уж болезненным.

Два вида массажа - два разных мира. День вчерашний и день сегодняшний. Слыша вздохи Альбертин, я переносилась из одного мира в другой, сравнивая их. Разве сравнить стройное тело Альбертин с огромным телом бабушки? Я не хотела вспоминать бабушку, боясь быть когда-нибудь на нее похожей. Не хотелось получать такое наследство.

Альбертин дружила со мной, но никогда не говорила о моей внешности. Наверное, сочувствовала моей непривлекательности. Она старалась помочь мне улучшить свой облик. Даже подарила шкатулку с украшениями. Неужели это могло превратить меня в парижанку? Так, при помощи Альбертин я стала выглядеть лет на десять старше, теряя свой непорочный вид. Кому он нужен в Париже? Альбертин, узнав о моей личной жизни, заявила, что молодой женщине негоже быть одной, без друга. Необходимо завести любовника. Молодого или старого - не имеет значения.

- Куда это годится? Так и будешь жить одна? Я скажу своему другу, и он обязательно найдет тебе кого-нибудь. У него много знакомых на бирже, - предложила мне свои услуги Альбертин.

Я стала просить ее не делать этого. Вероятно, Альбертин решила, что я не хочу «легких» отношений с мужчинами, но серьезных мужчин найти очень трудно. Будь я даже красавицей, эта задача была бы не из легких. Мои понятия о любви по-прежнему стары и нелепы: любовь по расчету я не воспринимала. Когда я сказала Альбертин, что предпочитаю чистую, бескорыстную любовь, она стала возмущаться: «Ну и дура!» Она считала, что Бог создал мужчин с единственной целью - тратить деньги на женщин. И чем больше, тем лучше! Но мужчины часто скупы, а этого допускать никак нельзя. Надо напоминать об их обязанностях и даже заставлять.

- Неужели не понимаешь? Ты сумасшедшая? Что же станет с нами, если такие барышни, как ты, будут соглашаться на «бесплатную» любовь? - сердилась Альбертин. А потом, чуть успокоившись, добавляла. - Слушай, мужчина - это клиент. Если ничего не попросишь, ничего и не получишь. Попользуется тобой и исчезнет. Нет, этого допускать нельзя..

Мы часто вели беседы о мужской психологии. Для таких девушек, мужчины, деньги и развлечение - самое главное. И эти три понятия взаимосвязаны. Ведя разговоры о мужчинах, девушки начинали спорить, шуметь и буянить. И тогда вмешивалась мадам Бланш. Нелегко ей было контролировать двадцать молодых, здоровых, плохо воспитанных девиц!

Девушки, которым удавалось заполучить «серьезного и богатого друга», жили в благополучии и старались оправдать свое счастье. Нелегко оно им доставалось! Одинокие или плохообеспеченные завидовали более удачливым, подсчитывали стоимость их украшений и нарядов. Но все мечтали об одном: выйти замуж, надеть обручальное кольцо, венчаться в церкви! Даже самые легкомысленные жили мечтой о свадебном торжестве. В глубине души об этом мечтали даже имеющие богатых любовников. Брак привлекал всех. Времена безбрачных союзов были впереди.

Девушки из дома моделей были малокультурными, легкомысленными, беспечными. И это не мешало им жить. Они не читали книг, считали это безумием. Но с легкостью ввязывались во всякие истории под знаком «мужчина - секс - деньги». Однажды невероятно красивая и стройная Люсет сказала мне: «Луи XIX построил дворец Гран-Пале для того, чтоб заниматься там любовью со своими красотками». Она была в этом абсолютно уверена! И считала, что я, иностранка, должна восторгаться таким образцом «высокой нравственности». Другие девушки не возразили ей и были даже солидарны.

Низкий уровень культуры и другие недостатки, преобладавшие здесь, не мешали мне и не коробили, как думали многие. Ведь я пришла сюда с определенной целью: заработать свой хлеб. Кроме того, я часто ходила к «Жозезу», а там было совсем другое общество, которое давало мне возможность расширить свой кругозор.

Даже прожив в Париже год, я не могла забыть тягот своей страны, объятой революцией, поэтому торжественность дома мод Ворт доставляла мне удовольствие. Красивые наряды, дорогие меха, свет и уют салонов. Весь этот шик и блеск были мне по сердцу.

К тому моменту, когда я была принята в дом мод Ворт, готовились модели зимнего сезона. Как и другие девушки, я порой полдня простаивала в ожидании модельеров. Владелец заведения тоже был мастером-модельером, но он работал только с двумя самыми красивыми манекенщицами, для которых изготовлял вечерние наряды. Остальные девушки могли входить в его мастерскую только в сопровождении заведующего двадцати четырех модельных цехов. Иногда мы часами молча стояли в уголочке и дожидались решения мастера, вносящего изменения в модель или отменяющего ее. Когда начал угасать первый интерес к новой жизни, работа в доме моделей стала физически утомлять меня. Запах духов манекенщиц и мастеров смешивался, наполняя воздух и вызывая у меня головную боль. В небольших помещениях собиралось множество людей, однообразный труд, одни и те же лица и голоса утомляли и раздражали. Голоса, волосы, наряды, окрики, брань, приказы, заполняли все пространство, окутанное туманом из рисовой пудры. А зоркий глаз мадам Бланш был способен замечать все сквозь любой туман.

Через шесть месяцев хозяин уволил меня, и мадам Бланш с большим удовольствием выполнила его приказ. Видимо, меня терпели тут лишь из-за Амины.

Несмотря на небольшой рост, «неправильную» походку, другие недостатки, отличающие меня от других манекенщиц, владелец дома мод до сих пор не избавлялся от меня. Его можно было считать благородным человеком. Но не стоит об этом говорить. Мне дали дополнительно месячный оклад и подарили меховую куртку. И весенним чудесным днем мне пришлось распрощаться с местом работы на улице Пе. Но я не сожалела. Не жалела ни об этой шумной и утомительной работе, ни о разлуке с милой Альбертин.

- Ну, что ж, прощай, когда устроишься... - не договорила при прощании Альбертин.

Когда мы расстались, в кармане у меня было восемьсот франков, а в сердце надежды на будущее. Хотя ислам не играл заметной роли в моей жизни, один его принцип я все еще носила в душе. Это фатализм.

Этот психологический фактор не считается положительным, но при бессмысленности бунта он смиряет бунтарский дух. К несчастью, сейчас и сам ислам отдаляется от фатализма. Я безропотно соглашалась с волей Аллаха, поэтому он быстро вознаграждал меня. Бесцельно гуляя по улицам, я оказалась перед богатыми магазинами на площади Вандом. Витрины этих магазинов слепят глаза бедным людям. Я любовалась самоцветами, выложенными на бархатных подушечках, а затем купила заколку для волос с бриллиантом: надену ее сегодня, когда пойду в оперу! Сделав покупку, вышла на улицу и на одном из зданий увидела небольшое объявление: дому мод требовалась манекенщица для демонстрации одежды 42 размера. Забыв про стыдливость, поднялась вверх по лестнице. Жесткие законы капитализма лишили меня работы в доме моделей класса «люкс». А в том доме даже у входа было темно. В потьмах повторив дверь, я вошла в комнату. Вся она была заставлена коробками, завалена платьями и кусками шелковой материи. Видно, здесь был склад. Я волновалась. Отсюда меня провели в комнату владельца. Он серьезно оглядел меня. Кажется, подошла. Мне даже не пришлось примерить какое-нибудь платье и сразу же приняли на работу. Я была в растерянности. Не верилось в такую внезапную удачу в жизни, это так редко случается! Обычно мне приходилось с трудом чего-то добиваться, переживать и беспокоиться. Надежда и трудности всегда сопровождали меня и были обычным состоянием.

Этот дом моделей был небольшим, но довольно известным. Здесь специализировались на женской одежде. Клиентками были очень требовательные французские, американские и английские дамы. До меня здесь работали всего три девушки. Все среднего роста. Они не походили на роскошных красавиц фирмы Ворт и были подобраны по вкусу хозяина. Выходит, и я соответствовала его вкусу и могла быть спокойной, что не уволят. Но и обстановка, и нравы тут мало чем отличались от прежнего места работы. Все то же: деньги, любовь, секс. Разница лишь в том, что прежде эти разговоры велись между двумя дюжинами девиц, а сейчас нас было только четверо.

Рискую быть похожей на сплетницу, но все же отважусь рассказать о некоторых особенностях здешних девушек. Хотя их можно принять за легкомысленных, но все-таки чувствовалось некоторое благородство. Сейчас, когда прошло почти полвека и принято ругать средства массовой информации, в них есть и много положительного. Особенно для развития сознания. В наше время манекенщицы были наивны, как дети, и могли думать лишь о деньгах. А для того, чтобы иметь деньги, нужно быть красивой. Вот они и занимались целыми днями своей внешностью. Девушки и не представляли себе, что мужчины - странные создания, иногда помимо красоты они ищут в женщинах и другие качества.

Вот и удивлялись девицы, когда любовники кидали их. Они во всем винили только мужчин, называя своих бывших дружков неверными и ненадежными.

- Да, это так! - соглашались остальные, и разговор завершался словами. - Все мужчины мерзавцы!

Что бы девушки не говорили, они понимали: отношения без любви долго не протянутся. Потому и старались извлечь из дружбы с мужчинами максимальную пользу. Разумеется, при этом не может быть и речи о настоящей дружбе и доверии.

Все, что окружало меня, очень скоро выветрило из души идеализм, сопровождавший меня в годы юности, когда я усваивала идеи ленинизма. Надо было жить сегодняшней реальностью. Я не могла ждать тридцать лет, когда смогу носить сумочку из крокодиловой кожи или меховое пальто!

Смешные и печальные стороны жизни заключены в том, что человек переживает не только из-за высоких чувств, но и из-за более низменных и банальных. Я говорю о материальной заинтересованности. Плохая сторона работы манекенщицы в том и состояла, что, будучи окруженной роскошью, не можешь приобрести эти дорогие предметы на свой заработок. Нам очень хотелось иметь эти ценности, сумочки, туфельки, шляпки, и мы завидовали тем, кто может себе позволить приобретать такие вещицы. Да, зависть - плохое чувство. Порой человек испытывает большие переживания из-за каких-то мелочей. Ведь переживают же дети, когда у них отнимают игрушку! Те же чувства обуревали меня, разглядывающую лисью шкурку в витрине. Ради той лисицы со стеклянными глазами я месяцами жила впроголодь. А когда купила и накинула на плечи, чувствовала себя бесконечно счастливой. В те годы было в моде, как бы непринужденно, носить на плечах такие шкурки, которые утрачивали свое основное назначение - согревать. А когда меховые шкурки выходили из моды, приходилось вновь терзать себя голодом и лишениями ради предметов новой моды. Оттого-то мы и были вечно недовольными собой и жили новыми желаниями. Безусловно, стремление к новизне - ведущая сила в жизни человека. И как можно осуждать порядочных девушек, которые часто становятся на скользкий путь не по своей воле? Хотя есть такие, что ради денег и богатства, продадут не только свое тело, но и родную мать.

В чудесные салоны по улице Вандом приходили звезды Голливуда, дамы известных промышленников, политиков, а мы смотрели на них и умирали от зависти. Чем красивее, богаче, знатнее была клиентка, чем больше зависти она вызывала. С тех пор, как я приобщилась к профессии манекенщицы, во мне возникло и это чувство - зависть. Прежде я не была такой. Раньше я так любила читать! А теперь страсть к чтению угасала. Зависть полностью изменила мои мысли. Целыми днями я мечтала о богатой светской жизни. Я воображала себя то богатой наследницей на скачках, то посетительницей шикарных салонов, увешанной бриллиантами. Я грезила люкс-квартирой, люкс-автомобилем, люкс-любовником, люкс-лошадью! Тащась по крутой лестницей на седьмой этаж в свою лачужку, только об этом и думала.

Одно из моих детских желаний воплотилось в салоне мод. Когда-то моим идеалом была кинозвезда Франческа Бертини. Я обожала «немые» фильмы с ее участием, которые демонстрировались в Баку, запоминала движения, наряды актрисы. Удивительно, но она могла в одном и том же платье сниматься в нескольких фильмах. Разве станет сегодня даже не очень знаменитая актриса сниматься хотя бы дважды в одном наряде? Я знала на память все жесты и мимику Франчески Бертини. Они часто повторялись. Оставаясь одна в комнате, я, подражая ей, надменно вскидывала голову, потирала ладони или повторяла взгляд, приводивший в восторг ее почитателей. Но, восхищаясь актрисой, никогда не испытывала чувства зависти к ней.

Однажды готовясь к демонстрации моделей в одном из шикарных салонов, я услышала от девушек, что в зале находится одна итальянская звезда. Это была она, Франческа Бертини! У меня появилась возможность увидеть вблизи несравненную актрису, обожаемую мной. Горе изменило ее, но не узнать эту фею было невозможно. Я прикоснулась к ней: ей понравилось пальто, которое я демонстрировала, и она пожелала его примерить. Но, помогая этой даме примерить пальто, вдруг почувствовала, как рассеиваются мои иллюзии относительно ее необыкновенности. Вне экрана это была обыкновенная женщина. Куда подевалось ее обаяние и прелести?

- Неужели это та самая Франческа Бертини, из-за которой я не спала ночей, оживляя в воображении волшебный образ? Разочарование было полным. Сейчас эта кинодива оговаривала цену, торгуясь, как обыкновенная покупательница на базаре.

В те послевоенные годы улицы Парижа были полны автомобилей, а в гостиницах жили многочисленные американские туристы. Этих туристов обслуживали русские ночные клубы. Кругом гремела громкая танцевальная музыка, вертелись самодовольные парни и молодящиеся старухи. Пережившим войну и лишения такая обстановка давала ощущение праздника и хотелось, чтобы он продолжался.

Часто мы, стоя у окна, разглядывали автомобильные пробки. Посетителей в салоне еще не было, и можно позволить себе такое «развлечение». Машины стояли вереницей, почти упершись друг в друга. Летом удушающий запах бензина и выхлопных газов доходил до окон. А сверху на сгрудившуюся внизу современную технику с безразличием взирала статуя Наполеона. Интересно, в каком веке он себя ощущает? Я мысленно переносила его в свое время и представляла то сидящим в лимузине, то спускающимся с трапа самолета, то пьющим чай со своей Жозефиной в соседнем кафе, то разменивающим деньги в Вестминстерском Банке. Звуки автомобильных гудков возвращали меня в реальный мир. Мы закрывали окна, устав от шума, духоты улиц, запаха бензина. И снова продолжали разговоры о любви, деньгах и мужчинах, вновь очутившись в своем привычном мирке.

Стояли знойные августовские дни. Богатые посетительницы ели мороженое в прохладных салонах, а мы вертелись перед ними в толстых меховых пальто, демонстрируя зимние модели и обливаясь потом. Казалось, наши кости тают от жары в душных мехах, в тесной лакированной зимней обуви. Пудра превращалась в жидкое тесто, косметика текла по щекам. В такие минуты наша ненависть к дамам, сидящим в удобных креслах и диванах, многократно усиливалась. Хотелось бы представить их на нашем месте! У нас даже не было сил улыбаться шуткам какой-нибудь американки, выбирающей костюм, или веселому замечанию довольного хозяина.

Да, хочу рассказать вам о хозяине, владельце заведения. Между собой мы нарекли его «обезьяной». Это был худощавый коротышка. Его нос напоминал огромный кривой клюв, а походка была высокомерной и неестественной. С нами он был холоден и суров. Кто мы для него? Рабы! Но в отношениях с клиентами он сочетал серьезность и мягкость. В итоге и сам владелец и дамы-покупательницы оставались довольны.

Пока мы, упаковав свои горькие мысли в чудесные наряды, бродили по салону, «обезьяна» стоял в дверях и строго наблюдал за всем и отдавал приказания, как командир своим войскам. Но несмотря на неприятную внешность, хозяин обладал очень тонким вкусом и выполненные им модели пользовались успехом. Эти модели, пересекая горы и океаны, распространялись по миру, увеличивая число клиентов и принося прибыль хозяину. Этот безвестный когда-то портной из Баскской области, стал теперь модельером с мировым именем.

А теперь я представляю вам, мои читатели, четверых девушек -манекенщиц нашего салона.

Ивет - белокурая, худенькая девушка с красивым, но грубоватым лицом. Она старалась вести себя как порядочная буржуа. За это мы нарекли ее «сударыней». Ивет это нравилось.

- Да, среди вас только меня можно назвать госпожой! Сердито оглядывалась на нас Ивет и продолжала заниматься своим делом. Но она, как и все мы, была далеко не принцессой.

Мари - девица, к которой как нельзя лучше подходит слово «простолюдинка». Она обладала всеми качествами плебейки. Манеры, речь, легкомыслие и суеверность этой девушки красноречиво говорили о ее уровне. Мари весьма преуспевала в эротической науке. Удивительно, но эта веселая красотка поражала своей неожиданной рассудительностью.

Третья девушка - это Люси, русоволосая красавица, глупая, как гусыня, но очень добрая. В нашем кругу безмозглость не считалась недостатком. Но тупость Люси была парадоксальной. Если ей не указать многократно, она все сделает наоборот. Несмотря на безмозглость (а, возможно благодаря ей), Люси удалось завести «очень серьезного» друга. Некий очень богатый господин был ее любовником и, кажется, обещал жениться. Вот Люси и верила. Она терпеливо ждала свадьбы. Почему мужчинам нравятся женщины типа Альбертин и Люси? Видимо, мужчинам, особенно богатым, больше импонирую простоватые и неумные девицы. Люси верила своему кавалеру, не смотрела на вещи, трезво и преспокойно жила. Это и делало ее счастливой. Мы завидовали Люси, дразнили ее и издевались. Но она совсем не обижалась.

Почти шесть дней в неделю я проводила с этими девушками и мастером по пошиву одежды. На работу я приходила раньше всех и начинала серьезную, трудоемкую и длительную подготовку - наводила красоту. Остальные приходили, когда я уже заканчивала красить ногти. Сначала приходила тикая Люси, за ней воображала Ивет, а затем неумытая, неопрятная Мари. Но даже такой Мари выглядела красавицей. У нее были шелковистые волосы, крупный, чувственный рот. Она начинала недовольно ворчать, как только входила:

- О, ля-ля! Что за мерзкая жизнь! Всю ночь не сомкнула глаз. Этот тип. Мари рассказывала о бурной ночи любви, а в дверь уже заглядывала одна из продавщиц:

- Ну, девушки, пора начинать.

- Поглядите-ка на этих дамочек! Видно, они хорошо выспались за ночь. Уж их-то по ночам не терзают мужчины!

Мы медленно и с неохотой начинали натягивать новомодные наряды. Но стоило показаться «Обезьяне», как мы начинали двигаться живее и поторапливаться. Перед осточертевшими клиентками мы не должны показывать своего недовольства или усталости! Вот мы и летали по салону, словно птички. Если клиентов было много, то постоянное переодевание оправдывало себя. Но когда в салоне сидело всего несколько человек, а то и одна - единственная дамочка, надевать и снимать несколько десятков платьев - сущая пытка. Мы кипели от злости! В такие часы мы ощущали на своих плечах всю тяжесть социального неравенства. В нашей душе рождались лозунги, призывающие к социальной «справедливости» и равенству, осуждающие власть имущих. Но известно, к чему приводят такие мысли. Это напоминало мне те дни, когда я подвергалась революционному влиянию ленинских идей.

«Набегавшись» до обеда по салону, мы шли в недорогое, но очень хорошее кафе неподалеку, а то и в ресторан. Пообедав здесь, до двух часов гуляли в парке Туплери или бродили по торговым центрам. В два часа вновь приступали к работе, которая завершалась в шесть часов. После этого девушки встречались со своими любовниками, а я оставалась наедине со своей долгожданной независимостью. Я любовалась ею, как чудесным плодом, боялась вкусить. Мысль о любовнике ужасала меня. Нет, не гордость или чувство греховности мешали мне завести «друга». Просто я боялась физической близости, того ощущения брезгливости, которое испытывала, будучи женой нелюбимого человека. В моем воображении все еще жил образ «князя» Андрей Масарина, рожденный юношеским идеалом. Этот образ не вызывал у меня сексуальных желаний, он был слишком чист и духовен. Но где я могла встретить такого мужчину? Каждый раз, ища в знакомых мужчинах черты того образа, я натыкалась на его жалкую пародию. Мне и в голову не приходило, что тот далекий «князь» всего лишь идеализированный воображением герой. А все окружающие меня были обыкновенными людьми. порой некоторых мечтателей не исправит целая жизнь. А я, ожидая героя своих грез, поочередно влюблялась то в Наполеона, то в Луи XIV. Разумеется, рисовав их в своем воображении. Эти образы, возникшие после чтения книг, защищали меня от желания реальной любви.

Дни текли. Хорошо, что в моей жизни были «Жозезу» и их темперамент. Время шло однообразно. До тех пор, пока не произошло одно событие.

Однажды, после легкого обеда у «Жозезу», случилось нечто, что положило конец однообразию. Зулейха разрисовывала абажур вереницей рыцарей с копьями, а Жозе раскладывал пасьянс - этому его научил мой отец. Я, сидя в сторонке, наблюдала за обоими. И тут послышались чьи-то торопливые шаги, затем распахнулась наша никогда не запиравшаяся дверь, и я услышала голос, который узнала бы среди тысяч других голосов.

- Вы дома?

- Гюльнар! - закричала я и бросилась навстречу кузине.

- Это ты, ты? - я не могла найти других слов.

- Да, это я, я, я! - также взволнованно отвечала Гюльнар.

Мы обнимались, целовались, смеялись, плакали, кричали от восторга и волнения. Потом, оторвавшись от меня, Гюльнар бросилась к Зулейхе, и повторился тот же ритуал неожиданной встречи. Затем, освободившись из наших объятий, она обернулась в сторону Жозе, который, поднявшись с места наблюдал встречу кузин.

- Это твой муж? - спросила Гюльнар по-французски и добавила на родном языке с характерным оттенком: - Что за пугало?

На самом-то деле Жозе не был уродом. Мы растерялись, но не ответили грубостью. Тем более, что Гюльнар, подойдя к Жозе, ласково (даже чрезмерно!) поцеловала его. Может быть, я преувеличивала, ведь мысли и действия Гюльнар часто не совпадали.

- Откуда ты явилась? - спросила Зулейха.

- Из Москвы. Через Варшаву и Берлин. Вам нравится мое платье? Красивое, правда?

Одежда на ней была и впрямь очень красивая. Зная парижскую моду, я не нашла в наряде Гюльнар изъяна.

- Ты случайно не вышла снова замуж? - спросила я.

- Да, есть у меня муженек... Об этом после. Со мной столько всего произошло!

Ее приключения нетрудно было себе представить. Я была уверена, что героями ее многочисленных авантюр были мужчины.

Гюльнар достала из сумочки лорнет в золотой оправе, поднесла к глазам и стала внимательно осматривать мастерскую. Я была в шоке от ее манер. Вообще, Гюльнар всегда могла удивить. Этот ее неожиданный приезд, самообладание, умение пользоваться лорнетом, как знатные дамы Парижа и Санкт-Петербурга, поразили меня.

- Чтобы жить в хлеву, не обязательно было приезжать в Париж, -высокомерно произнесла она, сложив лорнет и убрав его в сумочку. -По-французски она говорила торопливо и плохо. Как будто нарочито.

Прошло три месяца, и она говорила на чистейшем французском языке. Вообще она очень быстро умела приспосабливаться. И языки давались ей легко.

- Помни, детка, что эта мастерская художника, - по-испански горделиво возразил Жозе. Греко и Микельанджелло, Вермер и Рубенс создавали в таких мастерских свои шедевры.

- Я их не знаю, - передернула плечами Гюльнар. - Мне нет дела до ваших художников, ни до ваших мастерских. Но вы мне нравитесь. Вы первый художник, с которым я повстречалась.

- Ладно, не морочь нам голову, - несколько обиженно произнесла Зулейха. - Скажи лучше, как ты нас нашла?

- Разве это трудно? В Берлине я разыскала номер телефона нашего президента, - Гюльнар имела в виду бывшего президента Независимой Азербайджанской Республики. - Позвонила к нему, и все дела!

- Ну и плутовка же ты!

- Ты же знаешь, какая я умница, - ответила Гюльнар. Она, и в самом деле была находчива и шустра, чем всегда восхищала меня. А вот Зулейха, образованная лучше Гюльнар, соображала туже.

- Вы, однако, далеки от скромности, - встрял Жозе. Но его глаза смотрели на Гюльнар с восхищением. Не потому, что она была очень красива. Гюльнар обладала необыкновенной притягательностью. В ней привлекало все: и красота, и жесты, и речь. Своим редким обаянием она пользовалась, как орудием добра и зла - по обстоятельствам. Главным образом, для своей же пользы.

Чтобы стали ясны мои отношения с Гюльнар и ее братьями, придется обратиться к прошлому, к нашему детству. Они были моими своеобразными учителями. Все, чему можно научиться в детстве, я познала от своих кузенов. То были и теоретические знания, и практический опыт. Все поучения о нравственности, чистоте, искренности, которые я получала от своих воспитателей, эти порочные и лживые мальчишки сводили к нулю. Моя няня, фрейлейн Анна, опасалась их, но ей даже на ум не приходило, как успешно я усваивала их уроки. Слава Богу, что бедняжка фрейлейн Анна так и не узнала об этом. А ведь я, восхищаясь своими кузенами, часто была сообщницей их пакостей. Из троих своих малолетних «учителей» я больше всего любила Гюльнар. По годам она старше меня лишь на два года, но по мироощущению - лет на десять. Она все знала, понимала и объясняла мне. Гюльнар не стеснялась врать, строить козни, а ее темперамент с годами превращался в пламя. Выйдя замуж за некрасивого, но доброго и застенчивого юношу, она все время изменяла ему, часто уходила из дому, а затем вновь возвращалась. И, наконец, ушла от мужа окончательно.

С тех пор, как я покинула родину, мне ничего не было известно о своих родственниках, никакой связи невозможно было наладить. Этому мешали и материальные трудности, и плохая работа почтовой связи. Кроме того, новая советская власть враждебно относилась к переписке с иностранными гражданами, и наши письма могли поставить под угрозу жизни близких. Это и сейчас так. Конечно, меня печалило то, что не могу иметь вестей от своих родных. Но, с другой стороны, радовало то, что рассталась навсегда с миром, оставившим мне только печальные воспоминания. Помню, первые годы жизни в Париже меня преследовали кошмарные сны. Я часто видела себя во сне на дне глубокого темного колодца, а на грудь мне давила огромная могильная плита. Я билась во сне, пытаясь спастись, и просыпалась в холодном поту. А когда понимала наконец, что я не в Баку, а в Париже, не в глубоком колодце, а в своей постели, начинала плакать.

- Где ты остановилась? - спросила Зулейха у Гюльнар.

- Разумеется, в «Гранд-отеле».

Слово «разумеется» было традицией довоенного времени, когда все приезжавшие с Кавказа останавливались именно там, в «Гранд-отеле». Амина жила в этой гостинице с моей старшей сестрой еще в 1913 году. Наверное, Гюльнар выбрала эту гостиницу в память о прошлом. Но сейчас она решила снять квартиру поближе к «Жозезу». И как можно скорее!

Гюльнар повезло и на сей раз. Она нашла неплохую квартиру совсем близко от мастерской Жозе. Договорившись о цене, Гюльнар решила не откладывая вселиться сюда. И мне предстояло переехать в эту квартиру вместе с ней, покинув свою убогую лачужку. А пока Гюльнар попросила меня переночевать с ней в гостинице - ей не хотелось оставаться одной. Она сказала, что мы больше не должны разлучаться. Гюльнар решала сама! И за нас тоже. Она не подлаживалась под условия. Наоборот, сама диктовала их, жила согласно своему вкусу и фантазии.

Гюльнар пригласила нас на обед в дорогой ресторан. Мы не решались, но она успокоила нас:

- Такие обеды вполне мне по карману!

Мы в этом сомневались, но щедрость Гюльнар была вне всяких сомнений. Еще нас интересовало, где приобщилась Гюльнар к такой жизни, тратам, удобствам? Ведь в Москве, по-прежнему, преобладала разруха.

В десять часов вечера мы с Гюльнар вошли в ее номер. За окном виднелось здание оперы, и доносился шум машин. Мы улеглись на широченную двуспальную кровать, и Гюльнар стала расспрашивать меня:

- Значит, ты работаешь моделью? Мне немного знакома эта работа. В Берлине я часто бывала в салонах мод. Одета ты неплохо. Это радует. Но как ты могла жить в комнате прислуги?! Кошмар какой-то.

- Но я не так много зарабатываю.

- А кто твой любовник? С кем ты спишь?

Я хотела солгать ей, но вспомнила, что обмануть Гюльнар невозможно. Ведь моя кузина и ее братья были настоящими мастерами лжи.

- У меня нет никого.

- Ты сумасшедшая! С каких пор у тебя не стало любовника?

- И вовсе не было . - сконфузилась я, как пойманная на краже.

- Боже мой! Есть еще на свете такие идиотки! Наш Президент говорил, что ты собираешься разводиться. Жить в Париже одной и не иметь любовника?

- Я довольна. А жить с мужчиной нет желания.

- Что значит «нет желания»? Нет, такое положение нужно срочно менять!

После этих слов Гюльнар уснула. Она всегда быстро засыпала. Как ей это удавалось? В отличие от нее, я подолгу не могла засыпать, размышляла и грезила. Сейчас мои грезы были о прошлом. Я вспомнила берег Каспия, те родные места, где мы все росли. Наш сад с тополями, цветущими акациями, дурманящим ароматом жимолости. Здесь пахло, как в раю!.. А наши чудесные бассейны с прохладной водой! Теплые волны Каспия . Неужели я тосковала? Самую малость . Да, я тосковала по голубому небу, морю, деревьям, цветам. По той красоте, милой моему сердцу. Но ведь я отреклась от прошлого! Откуда же пришли эти воспоминания? Зачем?..

Какая-то назойливая муха жужжала над ухом. И она тоже принесла мне воспоминания. Вот так когда-то мы с Гюльнар спали на даче, мухи залетали в комнату, спасаясь от жары и жужжали над ухом.

Я уснула почти под утро.

Думаю, меня не осудят за то, что этот период - время человеческих трагедий - я начну отрывком из исторического рассказа русской писательницы Тэффи. Она и сама эмигрировала во Францию, и ей была близка тяжелая жизнь живущих здесь эмигрантов. Часто даже в трагедиях проглядывают черты юмора. Не буду утомлять читателя и приведу отрывок из книги «Маленький город» в качестве предисловия:

«Речь идет о небольшом городке с населением в 40 тысяч, единственной церквушкой и множеством трактиров. Через город текла речка. Прежде она называлась Секана. Позже ее стали называть Сеной. Но, после того, как на берегах речки возник этот маленький городок, его жители нарекли ее «нашей Невой».

Что в поселке Пасхи, что в местечке Паривгош, люди жили скученно. Молодежь по большой части интересовалась транспортом и работала водителями. А люди постарше открывали чайные или устраивались на работу в таких же чайных. Чернявые называли себя цыганами, либо кавказцами, а белокурые были известны как русские. Женщины занимались тем, что шили друг другу платья и шляпки. А мужчины предпочитали занимать деньги. Остальное население (кроме мужчин и женщин) составляли министры и генералы. Изредка они становились водителями, но чаще делали долги или писали мемуары. Те, что писали мемуары, имели целью возвышать себя и смущать остальных своих соотечественников. Разница между мемуарами была в том, что одни писали отруки, другие - на пишущей машинке. Иногда в маленький городок приезжал театр. На представлениях можно было увидеть «живые тарелки» и танцующие часы. Жители требовали и получали бесплатные билеты, и все равно были недовольны театром. Руководство театра раздавало бесплатные билеты и, стоя в сторонке, выслушивало брань зрителей. В городке выходила и газета, и все стремились приобрести ее даром. Но газета боролась и жила. Общие дела никого не интересовали. Небольшие группы собирались лишь для совместного поедания русского борща. Люди так ненавидели друг друга, что стоило собраться вместе двум десяткам людей, сразу обнаруживалось, что первые десять человек враждебны остальным десяти. Но если случайно собравшиеся не были врагами, то, встретившись, обязательно ими становились.

Маленький городок был окружен не лесами и полями, а улицами самой красивой столицы мира, музеями и театрами. Но население городка не общалось с жителями столицы, отвергало плоды чужой культуры. Даже покупки делались только в магазинах городка.

Жители маленького городка говорили на каком-то странном диалекте. Но филологи без труда определили его принадлежность к славянской группе. А еще жители городка очень радовались, когда среди них кого-нибудь уличали в краже, афере или продажности. Они любили есть сыр и подолгу вести телефонные разговоры. Они были суровыми людьми и никогда не смеялись».

Эмигранты, лишенные чувства юмора, осуждали Тэффи за эти сатирические строчки. А другие смеялись, читая их. Автор произведения и сама терпела много лишений, будучи эмигранткой, но была очень умной женщиной. Она считала юмор лекарством от тяжелой жизни беженцев и не испугалась использовать его в своем произведении. Первый русский писатель, удостоенный Нобелевской премии, Бунин говорил: «Эмиграция - это, действительно, великий и драматический феномен». Он и сам был эмигрантом, жившим во Франции. И, если не считать период получения премии, долгие годы терпел лишения. Премия несколько улучшила его положение, но все равно умер Бунин в нищете. И сама Тэффи прожила жизнь в бедности и одиночестве. Она умерла от сердечной болезни. Однажды она призналась мне, что, пытаясь избавиться от одиночества и чувствовать себя среди людей, часто проводит время в почтовом управлении. Город, который Тэффи называла «маленьким», в действительности был не так уж мал. И жителей было не сорок тысяч, а в два, три, четыре раза больше. Здесь жили, группируясь по классовому, родовому, этническому признаку. Этнические группы представляли собой многоцветную мозаику Российской империи. Только с моего огромного Кавказа прибыли сюда грузины, азербайджанцы, армяне, осетины, черкесы, чеченцы. Затем шли украинцы, крымские татары, цыгане со всех концов страны, балтийские немцы и, наконец, русские. Всех объединяли под названием «русские». Это смешение наций объединяла одна беда. Эти люди потеряли Родину, состояние и социальное положение. Если собрать вместе всех разбросанных по миру беженцев, образовалась бы огромная территория, отколотая от тела Российской империи. Сей удивительный феномен был в центре внимания многих современников. Американец Чапинхунтигтон писал в 1933 году: «Это единая нация, рожденная войной и ее не найти ни на одной географической карте. Численность ее не более одного миллиона. Но по образованности она может занять первое место в мире. Этот народ не имеет правительства, но у него есть столица - Париж. Часть же населения рассыпана небольшими группами по другим частям света. Половина из них - военные, но народ этот не имеет армии. Народ сей имеет парламент, где собраны все левые и правые течения. Нет в нем только коммунистов. Народ открывает свои школы, где детей учат родному языку и традициям: один из семи имеет высшее образование».

Какова же численность этих людей? Разные источники указывают разные цифры, точно ответить трудно. Цифры только приблизительные. Пол Ладат считал, что эмигрантов два миллиона. Советская статистика тоже указывает эту у цифру. Немец Фон Римше доводит эту цифру до 2.935.000. Адам Косовский говорит о 8-10 миллионах. Порой кажется, что никто не назовет точного их числа. И главная причина в том, что пути эмиграции, способы побега с родины были самыми разнообразными. Покидавшие в спешке пределы России через южные, северные, запанные и восточные границы в большинстве своем не проходили регистрации. В Китае, Маньчжурии, Иране и других похожих странах законы отличались от европейских и беженцев не включали в списки.

Многие русские женщины выходили замуж за коренных жителей и исключались из списка беженцев. Не было в этих списках и состоятельных эмигрантов, которые принимали гражданство других стран. В действительности, имеющие на руках паспорт Нансена представляли не всех эмигрантов. Но всех без исключения сделала беженцами революция.

Аристократы, политики, чиновники, военные, бродяги

- огромная масса, стремящаяся покинуть голодную, втянутую в кровавую гражданскую войну Россию и пересечь «Са-нитарскую полосу» между ней и другими странами, недавно пережившими свою войну. Через степи Средней Азии и холодные леса Сибири добравшись до Новороссийска, Одессы, Архангельска, Батума люди покидали родину морским путем. Люди бежали через границы, лежащие тысячи километров, бедствовали, гибли от пуль. Но оставшиеся в живых не отступали. Все бежали в надежде на спасение.

После каждого нового поражения Колчака, Деникина, Врангеля, Петлюры к беженцам примыкали сотни солдат. Поток беженцев, текущий к границам, рос.

Европа задыхалась под волнами эмиграции. Первые волны разливались по турецким и балканским берегам, а оттуда текли дальше. Вышедшая из войны, обедневшая и разрушенная Франция приняла полмиллиона беженцев, большинство из которых были нищими и не имели специальностей. Вся Европа ломала голову над этим вопросом, и часто отношение к эмигрантам было неприязненное. Их было так много! И они были повсюду. Из самой Франции, потерпевшей поражение в войне, около 400.000 беженцев хлынуло в потерпевшую крах Германию. Эти люди обустроились в Берлине, главным образом, в окрестностях зоопарка. Писатель Шиловский говорил: «В Берлине русские вились вокруг старой церкви, как бабочки вокруг лампы». А Англия принимала беженцев, строго контролируя их численность.

Вот один эпизод из европейской истории. В октябре 1921 года после некоего решения Советов сотни тысяч эмигрантов лишились своей национальной принадлежности. Президент Верховного Комиссариата по делам беженцев, Нансен, нашел выход из этого заставшего всех врасплох правонарушения. 3 июля 1922 года на Женевской конференции по настоянию Нансена 16 стран дали согласие на паспорта нового образца. Впоследствии эти паспорта так и стали называть «паспорт Нансена». Таким путем беженцы стали получать возможность для легального проживания и признавались мировым сообществом. Многие современники называли эту идею гениальной. Но Пол Ладам, например, писал так: «Считать «паспорта Нансена» гениальным решением несколько удивляет. В настоящее время вопрос помощи беженцам превратился в серьезную проблему. Но согласен, что в те годы ни одна страна не могла еще знать ни сложности вопроса, ни взятой на себя ответственности». К слову сказать, и сегодня некоторые, эмигрирующие за рубеж в поисках работы, стараются получить статус политических беженцев, чтоб обрести определенные льготы.

«Октябрьская революция породила эмиграцию - этот драматический феномен» - совершенно справедливо говорил Иван Бунин. Некоторые сравнивали эмиграцию с еврейской диаспорой, но это ошибочное мнение. Еврейский вопрос -вопрос религиозный и тянется не первое тысячелетие. Другие пытаются сравнить этот феномен с французской эмиграцией после революции 1789 года. Но и тут разница налицо: и по количеству, и по составу французские эмигранты в большинстве своем были аристократы, высокие чиновники прошлого режима. Кроме того, их переселение не породило серьезных социальных проблем. А в русской эмигрантской среде были представители всех сословий: от простого царского солдата до графа, от звезд балета до крестьянина, служившего в Белой армии. Итак, в «символической России», возникшей за пределами границ, были не только представители разных этносов, но и действовали свои законы: дворянский закон, купеческий закон, крестьянский закон, закон служащих и мелких буржуа.

Можно ли составить список входящих в русскую диаспору известных личностей? Профессор Р.Ковалевский начал такую работу, но только в Париже их были десятки. Вот некоторые из них: Шаляпин, Стравинский, Прокофьев, Кшесинская, Преображенская, Балашова. Две последние, в отличие от балерины Кшесинской, вышедшей вскоре за графа и открывшей в Париже балетную школу, по-моему, не нашли подходящего графа для замужества. Замечу, что в свое время Кшесинская была возлюбленной Николая II, и в ее дворце большевики провели свой первый съезд.

В Париже собрались и русские писатели: Бунин, Тэффи, Ремизов, Мережковский и его жена, Куприн, Зайцев, Арамович, поэты В.Иванов, Марина Цветаева, Бальмонт, Северянин.

Ковалевский писал: «Довоенное поколение (1920-1939) русских эмигрантов в двадцатые годы создало в Париже свой самый сильный по культурному уроню центр». Среди деятелей культуры были философы и религиозные деятели: Бердяев, Шестов, Лосский, Булгаков и десятки других. Немало было и художников: Кандинский, Шагал, Торех, Ковач, Бакет и другие. А сколько было мастеров сцены! Перечислить всех просто невозможно! Об этих людях, оказавшихся в политической ссылке, можно дать лишь примерные сведения. Но большая часть эмигрантов были людьми здоровых тенденций.

Маяковский во время путешествия в Европу (1922) писал: «В Париже собралась самая опасная идеологическая группа эмиграции: Мережковский, Гиппиус, Бунин и другие. Все советское они покрывают мусором». Интересно, как он сам чувствовал себя в новой России? Ведь и он «переехал», избрав для этого иной способ - самоубийство.

Семья Толстых из десяти человек тоже жила в Париже, и все они были крайне бедны. Семья испытывала такую нужду, что когда в Париже демонстрировался фильм «Война и мир», дочь графа, Татьяна Толстая - Сухотина не смогла купить билет на просмотр.

Небезызвестный Юсупов был женат на племяннице Николая II. Он открыл в Париже дом мод «Ирфе» («Ирина-Феликс»). Я хорошо знала этот дом мод - проработала там продавщицей несколько месяцев. Но, к сожалению, не довелось повидать эту, как говорили, очень красивую супружескую пару.

Среди беженцев были и графы. Многие из них не гнушались никакой работой. Один работал водителем такси, другой был фотографом (сейчас эта профессия не считается постыдной). Мужу балерины Кшесинской, тоже графу, повезло. Потому, что его супруга возглавляла процветающую балетную школу.

Две трети русской диаспоры влачили жалкое существование. Они никак не могли приспособиться к новым условиям. Одни не умели работать, другие не могли смириться с унизительным положением, третьим просто не везло.

Несчастные эмигранты изнывали от тоски по родине. Но Родина давно уже была другой. Как-то Тэффи сказала мне, что при слове Россия она видит не березовые рощи или улицы Санкт-Петербурга, а прежнее, исчезнувшее, социально-культурное положение.

- Что мне было там делать? - задумчиво говорила она, но все равно тосковала.

В статье «Родина» Куприн показал разные стороны ностальгической болезни. Он заканчивает статью такими словами: «Болезнь пережила кризис и стала хронической. Живем в чудесной стране (во Франции), вокруг нас памятники высочайшей культуры, но все не то. Будто смотришь фильм. А потом приходит тихая, тупая боль. Это даже не боль по Москве, по России - на их месте осталась черная дыра». А вот строка из стихотворения Бальмонта «Письмо из Парижа»: «Все дальше по дорогам чужой страны, обрывая нити с родиной».

Прокофьев считал себя настоящим русским, и на чужбине творческое вдохновение покидало его. В двадцатых годах Рахманинов говорил американскому журналисту: «Покинув Россию, я потерял охоту писать музыку, потеряв Родину, я потерял себя».

Но известная поэтесса Марина Цветаева в начале своей эмигрантской жизни думала иначе: «Родина - это не только территория, это неотъемлемая часть человеческой памяти и плоти. Тот русский боится забыть Россию, кто так не думает. Носящий родину в себе, может потерять ее лишь вместе с жизнью.» Позже она почувствовала, что носить Родину в себе - недостаточно. И вернулась туда.

Бунин, получивший признание в ссылке, тоже тяготился чужбиной, но вернуться на родину не захотел. Хотя советы и приглашали его.

- Они заставят говорить меня то, чего я не хочу говорить, верить в то, во что я не верю, - ответил он, когда я выразила свое удивление. Нобелевская премия давно истрачена. Но старый и больной человек отказывается от славы и денег - для этого нужна особенная стойкость.

Хотя большая часть русской интеллигенции отказываюсь возвращаться на родину, ни создавать обыкновенные связи, ни приспосабливаться к местным условиям они не хотели. Они общались внутри диаспоры, чуть ли не в виде племени. Не испытывая чувства ответственности сами, они считали «местных» негостеприимными, недоброжелательными. Конечно, иногда бывало и такое. Но не на общенациональном уровне! Франция всегда принимала политических беженцев со всего мира. А может французам надоело это брюзжание пришлых? Возможно, и так. У меня же не было причин обижаться на французов. Меня они приняли, приютили, и говорить о них плохо я считаю неправильным. Некоторые считают, что ко мне благоволят только из-за приверженности французскому духу и писательской деятельности. Но ведь Тэффи и Бунин были признаными писателями. Все дело, по-моему, в том, что они не хотели выходить из своей скорлупы. Считали предосудительным даже говорить по-французски! Русским не нравился лозунг «Сперва мои домочадцы!» Мадлен Доре, написавшая об этих людях полный труд, говорит, что в них сильно чувство национализма. А тоска по родине многократно усилила это чувство. Они считают, что предадут родину, если вступят в более тесные отношения с местным населением. Мадам Доре утверждает: «Даже приняв местное гражданство, русские не забывают своей национальной принадлежности и нечасто общаются с населением. Такие черты присущи, главным образом, первому поколению эмигрантов. Следующее поколение уже тяготеет к местным условиям. Для третьего поколения таких проблем и вовсе нет».

В 1919-1941 годах случаев принятия гражданства было мало. Из 532868 русских, проживавших во Франции, только 18973 человека приняли гражданство. По утверждению мадам Доре, смешанные семьи создавали лишь простые люди, в средних слоях общества такие случаи были редки. В 1930-31 годах было заключено 6055 браков и в 5269^ти из них русские мужчины брали в жены француженок.

«Причиной тому нельзя считать большее, в 2-3 раза количество мужчин - эмигрантов относительно эмигрантов женщин. Дело в том, что русские женщины «офранцуживались» медленнее мужчин, а мужчины-французы им не нравились.

Мои полувековые наблюдения подтверждают правоту мадам Доре. Я встречала немало русских мужчин, выступающих, как настоящие «французские патриоты». А вот женщин таких не припоминаю. Конечно же, я не желаю обобщать все факты и быть уличенной в упрощении. Но я точно знаю, что в результате браков русских женщин и французов было создано очень мало счастливых семей. Таких мужей я назвала бы «жертвами Октябрьской революции». Непросто жить, вечно брюзжа и браня Францию. Можно позавидовать терпению мужа, жена которого принесла ему вместо приданого лишь свои воспоминания о прошлом и иногда «достойное» имя. Нужна была колоссальная выдержка, чтобы мириться с бесконечными капризами такой жены. Однако недовольному мужу не стоило бы выражать свой протест - себе дороже. Сварливая супруга, доказала бы ему, что именно ей не повезло с выбором.

Однажды я стала свидетельницей спора русской женщины, вышедшей замуж за знатного маркиза, со своим сыном.

- Почему ты живешь в этой стране? Ведь ты ей чужая! Лучше уезжай отсюда, - не выдержал сын, слыша очередное проклятие матери в адрес Франции. А женщина принялась клясть свою судьбу.

Десяткам русских женщин удалось все же удачно выйти замуж во Франции. Троих таких и я знаю. Одна вышла замуж за известного нефтяного магната Гери Дефердинга, вторая стала женой Махараджи де Кабуртала, а третья -лорда Абди. Знатный лорд был очарован походкой манекенщицы в одном из домов мод и в итоге женился на ней. Если говорить о том, что русские предпочитали больше общаться со своими соплеменниками, - так ведь это и присуще другим беженцам. Тоска по родине сближала всех, кто покинул ее. Они говорили и думали по-русски, готовили русскую еду, вместе пели хором, оплакивали гибель царской семьи, проклинали большевиков, с одинаковой надеждой поддерживали друг друга, отогревая свои мерзнущие на чужбине сердца.

Если прихожане какой-либо церкви в большинстве своем были русскими, то французы становились здесь «пришлыми». Мне вспоминается один концерт Рахманинова в театре Шан-Элизе, что состоялся до войны. Большинство зрителей были русскими.

Что это? Почему здесь полно посторонних? - громко возмущалась одна русская дама во время перерыва.

Вина французов в том, что они говорят... на своем языке! Дай русским чуть больше воли, и они непременно выдвинули бы лозунг «Франция - для русских!» Когда я шутя высказала эту мысль, они восприняли ее вполне серьезно. Думая, что и Тэффи поддержала бы этот лозунг, будь она жива.

Ленивые обычно русские, с большим энтузиазмом принялись за создание малой России во Франции. Надо сказать, что это происходило на фоне их еще не угасшей надежды на возвращение. Первым делом были открыты русские школы: утерянная родина должна жить в юных сердцах! Профессор Ковалевский считал целью таких школ на чужбине «сохранность детских душ». Он писал, что после 1924 года во Франции открылось 47 русских школ. Если читателю интересен этот вопрос, рекомендую обратиться к двухтомнику автора, самого господина Ковалевского.

По большому счету русским удалось достойно выйти из сложного положения. А ведь большинство из них не имели никаких профессий.

В эмиграции же многие обрели самые разнообразные профессии: стали продавцами, манекенами, офицерами, водителями, служащими в гостиницах. Генералы стали певцами или деятелями кино, грузинские князья превращались в танцоров, военные записывались в иностранные легионы и т.д. Как только разбитая эскадра генерала Врангеля прибыла в Стамбул, вокруг нее собрались и новые люди. Сотнями записывались в это войско романтически настроенные люди, мечтая посетить экзотические страны, испытать интересные приключения. Их манили миражи. Сотни русских служили во Французской армии, а затем вступали в войска сопротивления. Самым известным из них был Зиновий Пешков, сын Максима Горького. Он начал службу в иностранном легионе и вырос до бригадного генерала. Князь Амилахвари стал полковником и, возглавлял 12-ое  подразделение этого легиона, погиб в Эль Алатейне. Офицером французской армии был и Пуришкевич, племянник адвоката Пуришкевича, депутата Думы, подстрекателя убийц Распутина. Нельзя забывать и полковника Мишеля Гарзени, русского француза. Он был профессором военной школы, автором «Тайной войны», посвященной французской разведке.

Воителям такси - русским - можно посвятить целую главу. Среди них были генералы, священники, адвокаты и даже доктор философии и граф. В одно время количество таких водителей дошло до 4.000 человек. У них было два своих профессора, свои адвокаты, гаражи, кооперативы, библиотеки, столовые и дома отдыха. Кроме того они имели и свой печатный орган - газету «Русский водитель» и журнал «За рулем». Можно предположить литературный уклон и уровень этого журнала. Общество водителей проводило интересные вечера, благотворительные собрания, концерты. Люди шли с большой охотой на эти мероприятия. Сообщество водителей было маленьким миром со своими традициями, правилами и духовностью. Я знала немало родовитых московских барышень, которые работали уборщицами в ночных клубах или официантками в ресторанах. Одна из них работает до сих пор, несмотря на преклонный возраст. Она сорок лет изо дня в день вращается между столиками с блокнотом для заказов в руках. Имуществом русских эмигрантов были не только школы, семинарии, консерватория имени Рахманинова, многочисленные церкви. Им принадлежало и самое большое издательство. Абдан-Косовский, исследователь русской эмиграции, писал, что русские во Франции выпускали 62 наименования газет и журналов. Это довольно много для полумиллиона переселенцев. Автор утверждает, что в первые годы русская диаспора издала 1005 газет и журналов. В этой области Франция имела самый высокий показатель по Европе. На Дальнем Востоке, в Харбине, где сосредоточились части разбитой Белой армии, было 147 печатных органов, в Шанхае - 33, в США - 50, а в Африке - 11, в Австралии - 4; что касается книгопечатания, Абданк-Косовский утверждает, что за 50 лет эмиграции было издано 10.000 произведений (с соответствующим тиражом).

Чем меньше становилось эмигрантов, тем меньше численность церквей и молельных. В 16^м квартале, где я жила, шел тот же процесс. На улице Тур, меж двумя сквериками, был храм. Я часто посещала его в свободное время. Не будучи очень религиозной, я наслаждалась царящим здесь покоем, прислушивалась к бедным сердцам, бьющимся среди двух миров. Под взглядами святых с икон, подолгу задумчиво сидела в помещении, освещаемом солнечными лучами.

Но однажды этот храм был разрушен, деревья безжалостно уничтожены, и на их месте выросло девятиэтажное здание. Когда мне доводится бывать там, я смотрю на это здание с горечью. Такое случалось в Париже тысячи раз.

Таким образом, Париж становился обычным городом мира, и великую столицу «пожирали» предприниматели.

При вялотекущей истории и перемены происходят медленно. А во время войн и революций все меняется очень быстро. Главным образом, силой оружия. Так, Октябрьская революция задушила в крови великую Империю, царя, церковь, духовность, собственность. Для одних она была Великим врагом, для других Великой надеждой. Но исторический факт заключен в том, что Октябрьская революция была мировым бедствием. Она превратила в прах человеческие жизни и судьбы. К счастью, нам не привелось прочувствовать до конца эту трагедию. Даже самые трагические страницы истории когда-нибудь переворачиваются. Говоря обо всем этом, я забыла о тяготах, выпавших на долю моей семьи, отца, сестер, о моей юности, совпавшей по времени с революцией. Одни смирились с переменами и нашли свое место в новой жизни. Другие не смогли этого сделать, так и не оторвав своих сердец от прошлого. Вот и мой отец до конца жизни пронес эту боль. Мне кажется, что такое состояние сродни психологическому заболеванию.

Стоило бы рассказать и о таких, как я, эмигрантах-кавказцах. Их тоже было немало. Главным образом, это семьи бывших нефтяных магнатов. Некоторым удалось вывезти с собой большое количество ценных украшений, что позволяло им какое-то время вести сытую жизнь. Они тратили деньги, уверенные в скором конце власти большевиков, и вдруг оказывались в нищете, другие не жалели их тратить, чувствуя свой скорый конец.

Семья одного нефтепромышленника вызывала долгое время интерес окружающих. Глава семьи покинул Кавказ до революции. Не имея своих детей, он содержал огромную семью, в том числе и двадцать пять молодых людей. Этот нефтепромышленник, подозревая, что скоро большевики могут национализировать его нефтеносные участки, постепенно распродал их оптимистически настроенным европейцам. Те еще не сомневались в поражении большевистской власти. Таким образом, бывший хозяин скважин за короткий срок собрал огромное состояние и стал бездумно тратить деньги. Ему хотелось жить по классу «люкс». Этот человек приобрел позолоченный «Роллс-ройс» и скаковых лошадей. Чтоб его дорогой автомобиль и лошади нашли применение, необходимо было завести шикарную любовницу. Он избрал для этой цели одну очень знаменитую актрису и наслаждался красивой жизнью. Но скоро объявился один из его племянников, бежавший из Советского Кавказа. Дядюшка, разумеется, не отказал ему в помощи и дал немало денег. Но вслед за первым, прибыл второй, третий, четвертый. Все двадцать пять племянников прибыли в Париж. У некоторых были и жены с детьми. С тех пор начались злоключения богатого дядюшки. Родня требовала своей доли состояния, а дядя пытался сохранить для себя большую часть. Ему даже пришлось скрываться от недовольных родственников. Это было нелегко. Если в дом прислуга родню не впускала, то уж вне дома спастись было невозможно. Хитрые родственники несли вахту у его дома, разузнали все места, где он бывал и не давали проходу. Они запугивали его, угрожали или умоляли. А он убеждал родню, что продал всего пару скважин. Родня не верит и требует предъявить счета. Тогда он объявляет, что смертельно болен. Тайно выезжая на курорты со своей любовницей, он продолжает там шиковать. В это время родственники испытывают серьезные лишения: один за долги попал под суд, другой не может расплатиться за отопление и живет в холодной квартире, третий делает попытку самоубийства. Правда, он не очень старался умереть и, когда оправился, сердобольный дядюшка отстегнул ему немалую сумму.

Работать родственники не хотели.

- Что?! Мы будем работать, а это чучело - ездить на «Роллс-ройсе»? Ни за что! - поднимали они бунт. Да и как они смогли бы работать, если не имели никаких специальностей. Служить в ночных клубах не позволяло кавказское самолюбие. Но кавказцы - народ красивый. Эти статные, черноглазые молодые люди могли найти себе в ночных клубах богатых американок и жениться. К сожалению, всех богатых американок уже зацапали грузинские князья, которые в этой области имели хороший опыт. Грузинские мужчины считаются самыми красивыми на Кавказе. Им ничего не стоило свести с ума богатенькую дамочку. Княжеский титул носили почти все грузины. Не удивительно, что некоторые из этих «князей» были самозванцами. Тем не менее, это срабатывало и рождало серьезный интерес у дам.

- Ну и дела! - говорил отец одного из таких «князей».

- Оказывается, я князь! Обычно титул достается сыновьям от отцов, а мне он достался от сына.

Некий молодой грузин, решив заполучить одну из самых богатых американских женщин, представлялся наследником грузинского престола. Но нынешняя бедность позволяет ему жениться только на девушке из низкого сословия. Молодой человек так печалился из-за утраченного высочайшего положения, что увидевшая его безмерные страдания и растроганная грустной историей американка бросилась в его объятия. «Наследник» в благородстве своем не смог отвергнуть даму. После церемонии «отречения от трона» невеста подсчитала расходы, и они оказались выше стоимости Грузинского царства. Откуда ей было знать, что это царство не одно столетие является Российской колонией? Но ей известно, что там сейчас захватили власть большевики. Вот скоро они уйдут - тогда все будет о’кей.

Организаторы церемонии «отречения от престола», взяв свой барыш, отошли в сторонку. А молодая «царственная» парочка зажила в радости. Через несколько лет они торжественно развелись, но бывший «наследник престола» и из развода извлек выгоду.

Самые ушлые из кавказцев - это армяне. На всем Востоке они прославились своими купеческими способностями и хитростью. У некоторых это даже вызывало зависть. Во Франции богатые армянские купцы мирового масштаба начинали свой бизнес с мелкой торговли и обмана (присваивали чужое добро). Разбросанные по всему востоку и живущие, как правило, мелкими группами, армяне, в отличие от других, не испытывали ностальгических чувств.

Надо сказать, что и на моей родине, в Азербайджане, армяне были в меньшинстве, но вели себя очень уверенно. Не то, что в Турции, где у них не было высоких покровителей. У нас же, пользуясь расположением русских господ, они не упускали возможности «сесть во главе стола».

Русские же, считая целесообразными христианомусульманские столкновения, создавали для них условия. Накануне несостоявшейся русской революции 1905 года армяне начали резню и истребление мусульман, называя это местью «за прошлые» обиды. После Первой мировой войны, в 1914-1918 годах, в Азербайджан прибыли турецкие войска, и армяне были наказаны. Но стоило туркам покинуть страну, армяне вновь начали жестокую резню. Наша семья бежала тогда в Иран. Мы направились туда на нефтяном судне. Отец, чтоб не быть узнанным, переоделся кочегаром. А мы, женщины и дети, закутавшись в чадру, изображали семью капитана. Этот отважный человек, спасая нас, поставил под угрозу свою жизнь.

А теперь - о деятельности армян во Франции.

Один из них, абсолютно недостойно, стал счастливчиком. Он тоже разбогател на Бакинской нефти и до 1914 года купил за границей корабли. Во время войны на них перевозился груз (и оружие), а деньги за аренду суден оседали во Франции. Когда он перебрался сюда сам, у него уже был огромный капитал. Этот человек влюбился в одну молодую женщину. Стал ее любовником, потом удочерил (!), но в итоге не оставил никаких прав на наследство. Все знали его как очень жестокого человека, но и очень богатого. Несмотря на всеобщую ненависть, он прожил долгую жизнь. Как же не позавидовать такому эмигранту?

Другой пример, прямо противоположный - мой отец. Вот я и сделала вывод: умение управлять своей судьбой ни что иное, как самообман. Обстановка может сломать любую волю. Мне становится грустно, когда вспоминаю выпавшие на мою долю трудности, страдания отца и родственников, умерших в бедности.

- Так угодно Аллаху!.. Все в прошлом.

Человек часто пытается своей волей подменить волю Бога, - так, наверное, сказал бы мой отец, верный своему фатализму.

Читатель, проявивший уважение и прочитавший написанное мной до этих строчек, наверное, заметил отличия между русскими и нами, азербайджанцами, и кавказцами вообще. Несмотря на оккупацию и отделение от Ирана, мы ничуть не стали славянами, сохранили свои национальные особенности, язык и религию. Ассимиляция местного населения - мечта каждого колонизатора. Но изменить совершенно иной народ, особенно верных Исламу мусульманских фанатиков, очень трудно. Например, моя бабушка не знала даже русского языка, но презирала русских. Она считала, что они хотят насадить нам свои обычаи, которые могли уничтожить наши устои, единство и веру, подталкивать к смешанным бракам и другими нежелательными поступками. Бабушка не скрывала своего отвращения к иноверцам и брезгливо плевалась, завидев их.

Идя в ногу со временем, окруженная цивильным миром, я не испытывала ненависти к русским. Но всегда чувствовала нашу с ними разницу. Если меня путали с русскими, я сердилась, мне говорили «вы, русские», а во мне нет ни единой капли славянской крови! Я считаю себя чужой и «тамошним» и «здешним» русским, мне чужд их шовинизм, привязанность к мертвому прошлому. Я не обуреваема любовью к родине, потому что Россия для меня - ничто. А Кавказ не столь важен. Хоть я и родилась там, покоя мне там не было. Не знаю почему, но на Западе мне гораздо лучше. Здесь я чувствую себя увереннее. Но и свою восточную суть ни в коей мере не отвергаю! Восток всегда будет жить во мне. Это и отличает нас от русских: они застряли между Востоком и Западом и не могут сдвинуться с места.

Я не могу дать исчерпывающей информации об эмигрантах. Мои знания невелики. Об эмиграции, имеющей большое историческое значение, можно написать докторскую диссертацию в Университете Сорбонны. Но прежде, чем закончить этот раздел, хочу предложить читателю отрывки из газеты «Русская мысль» за 31 декабря 1970 года, которая случайно у меня оказалась.

С тех пор, как постреволюционные эмигранты прибыли в Европу, прошло более полувека. Но оказывается, во Франции до сих пор существуют какие-то военные «группировки», посылающие друг другу Новогодние поздравления! Вероятно, члены этих общин очень старые люди, но они до сих пор верны своему прошлому. Обратите внимание:

«Директорат

Главного Объединения Русских Военных Инвалидов Франции поздравляет.»

Подпись:

Председатель объединения - полковник Киреев; Старший секретарь - Корнет Валиев.

«Казачий Союз:

Братья казаки, наступает 1971 год (следует текст о родине, будущей победе в борьбе за свободу и т.д.)

Подпись:

Председатель - Кузнецов Секретарь - Лолмакин

«Донская пирамида.

(текст почти прежний, и далее призывы к единству) Подпись:

Казачий капитан Еронин.

«Объединение участников первой Кубанской битвы генерала Корнилова:

Поздравляем товарищей по оружию...

Подпись:

Председатель объединения Елатич.

«Дорогие друзья - Алексеевцы!

(надежды на освобождение родины в Новом году и т.п.)

Подпись:

Председатель - подполковник Кабилинский «Зарубежное общество Гренадеров»

«Кадетский корпус графа Аракчеева»

«Русский кадетский корпус»

«Объединение кадетов во Франции»

«III Кадетский корпус Императора Александра II»

И еще, еще, еще...

Вероятно, читатель удивлен перечнем этих Объединений, Комитетов, корпусов, существующих более пятидесяти лет.

И еще несколько слов о позиции эмигрантов во время оккупации Франции немцами. Как и во всех человеческих сообществах, позиции были самые разные.

Более всего было тех, кто соблюдал нейтралитет. Это средний уровень. Такие люди идут по течению, стоят в стороне от исторических потрясений. Они живут своими мелкими интересами, не ввязываются ни в какие дела.

Многие эмигранты вступали в ряды сопротивления. Эти люди были образцом героизма. Россия, столкнувшаяся с опасностью, вновь превратилась в родину. Воюя в чужой стране, они защищали интересы своей родины.

Большинство «белых» русских бились как настоящие французские патриоты и встали на защиту поверженной Франции. Но когда Советы стали звать их обратно на родину, они и не подумали вернуться. Очень немногие вернулись. Затем часть из них вновь уехала во Францию.

На «черных» позициях стояли те, кто сотрудничал с оккупантами. Но и они были разбиты на две группы. Одни из идеологических соображений, желая в будущем примкнуть к освобождению России от большевиков. Другие имели корыстные цели - обогащение. Они были посредниками для немецкой армии, собирали необходимый материал.

Одним словом, эмигранты вели себя также, как любой народ в условиях оккупации.

Разговор о белой эмиграции не завершен, но, вернемся к Гюльнар. На приеме, устроенном в доме Жозе, у Гюльнар началось сближение с полковником Николаем Карповым и представителем высших слоев французского общества Жеромом де Лабюсери. Трудно представить двух более полярных людей: с одной стороны русский эмигрант Карпов, с другой - французский адвокат Лабюсери. Единственная общая черта - оба были мужчинами. Жером, стопроцентный француз, хоть и внешне хилый. Он был из рода провинциальных аристократов. Жером не был привязан ни к национальным, ни к иным традициям, интересовался всем и всеми, но сам не подпадал под постороннее влияние. Он был человеком независимых взглядов. Хоть Николай и называл его «хилым созданием», Жером представлял собой образец интеллигентности и образованности. Превратить Гюльнар в интеллигентную даму стало его жгучим желанием.

Николай на несколько месяцев стал любовником Гюльнар. А Жером - учителем на длительное время. Жером «трудился» над Гюльнар терпеливо и умело, стал оказывать на нее большое влияние и учил многому, ненавязчиво, со знанием дела. Гюльнар снова повезло. Ей покровительствовал именно такой человек, который был необходим: он желал превратить природный алмаз в сверкающий бриллиант.

Я завидовала. Знала, что при помощи Жерома Гюльнар будет расти, станет еще умнее и привлекательнее. И без того сводящая многих с ума, она сможет увлечь даже самых требовательных мужчин, и рядом с ней мои шансы упадут до нуля. Чувство зависти угнетало меня: я и без того превратилась в ее тень, рядом с ней напоминала угасший костер. А Гюльнар - настоящий огонь. На нее обращали внимание даже те мужчины, для которых женщины были неинтересны. Например, Жером. Правда, он и ко мне питал симпатию, но с Гюльнар дело обстояло иначе. Она была его Галатеей, а он - ее Пигмалионом. Но Жером был только учителем и не более. Почему? Может быть не решался? А может быть, у него иная ориентация? В этом смысле он так и остался для нас загадкой. Этот удивительный человек имел докторскую степень в трех областях: право, литература и лингвистика. Но он не пользовался этим. Жером был богат, но никогда не выпячивался, не кичился этим и вел довольно скромную жизнь. Говорили, что к его собственному добру прибавилось еще и немалое наследство двух родственников. А он и так был богат, мог жить в роскоши, путешествовать. По этой причине он и не работал, т.е. не пользовался своими докторскими степенями - ведь мог занять чье-то место. Жером собирался написать книгу об отношениях невостребованных поэтов XIX века и промышленного роста, проводя большую часть своего времени в Национальной библиотеке. Остальное время он был в поездках, посещал кафе в квартале Сен-Жермен, где жил и устраивал приемы у себя дома. В доме у Жерома было красиво: кругом редкие и дорогие предметы, создававшие атмосферу утонченности. Здесь собиралась интеллигенция самого высокого уровня.

Главной задачей Жерома было зародить в Гюльнар интерес к культуре, приблизить ее к своему высококультурному миру. Надо было видеть, с каким вдохновением читал Жером стихи Расина, и как не скрывающая скуки Гюльнар чуть не засыпала. Но Жером был терпелив, он верил, что добьется своего, и Гюльнар обязательно полюбит поэзию, милую его сердцу.

«Мои предки - отец и боги. Кругом в небесах мои предки! Где же скрыться мне? Ведь и за спиной - ночной мрак!» - в который раз самозабвенно повторял Жером. Упорство порой дает добрые плоды. Однажды, когда Жером чуть ли не в двадцатый раз читал это стихотворение, Гюльнар вдруг с удивлением воскликнула: «Какое чудное стихотворение!» «Педагог» глубоко вздохнул, улыбнулся и поцеловал руку своему прирученному зверьку. Эта первая победа вдохновила Жерома, и он продолжил свои опыты. Да, его работа над Гюльнар напоминала опыты.

- Когда вы станете любить одновременно поэзию Расина, храм Вал де Грас и каменберский сыр, можно будет считать вас человеком приобщенным к французской культуре, - сказал Жером Гюльнар.

- И зачем же мне это нужно? - спрашивает Гюльнар.

- Чтобы быть еще прекрасней! - ответил Жером, сперва несколько растерявшийся. Такой ответ должен был понравиться Гюльнар. Конечно, Жером имел в виду духовную красоту. Но не желал продолжать тему, дал возможность даме самой додумывать.

- Сегодня я видел сон, надеюсь он сбудется, - произнес немного погодя Жером. - Мне приснилось, что вы превратились в мадмуазель Аису, дочь одного черкесского хана. Когда турки пленили ее семью, четырехлетнюю девочку продали французскому послу в Стамбуле, графу Фериолу. Посол привез Аису во Францию и вместе с сыном отдал на попечение своей сестры. Девочка выросла и стала очень образованной и культурной красавицей. Романтическая судьба и восточные черты делали ее еще привлекательнее. Слава о ней росла, и слухи о красоте и обаянии Аисы дошли до Регента Филиппа Орлеанского. Он решил познакомиться с Аисой и сделать своей фавориткой. Но Регент, хоть и был красивым мужчиной, получил отказ. К тому времени девушка была влюблена в рыцаря Аида. Позже у этой пары родилась дочь. Вы, наверное, спросите, почему же они не поженились? Если честно, я забыл причину. Но мадмуазель Аиса не была его официальной женой. Ее письма к мадам Калан-дрини и мадам дю Деффан содержат очень интересную информацию. А позже мадмуазель стала писать книги. Ее романтической судьбе были посвящены три драматических произведения и книга некоего Куртолда «Идилия XVIII века». Многие интересовались этой талантливой женщиной, восточной красавицей. Она очень хорошо писала. Аиса умерла в Париже, в 1730 году. Да упокоит Господь ее черкесскую душу!

Гюльнар внимательно слушала Жерома. Ей пришлась по душе та история, похожая на сказку. Обычно ее сердце заполняла одна мечта - привлечь мужчин. А теперь к этому прибавилось желание стать знаменитой своей образованностью и культурой, утонченной женщиной. А что, можно попробовать и писать! Как та черкешенка. Вот если б она согласилась стать фавориткой Регента, впоследствии сыграла бы и роль мадам Помпадур. Зря не согласилась!

- Эх, была бы я на ее месте! - задумчиво произнесла Гюльнар.

Ничего не поделаешь! Нет сейчас ни регентов, ни королей во Франции. А нынешние чиновники неинтересны ей. Я не сомневаюсь, что образ Аисы стал для Гюльнар примером и возбудил интерес к культурному росту. С того дня она стала внимательнее к урокам Жерома. Сон Жерома действительно стал вещим. Гюльнар стала превращаться в мадмуазель Аису! А почему бы и нет? Голова у нее работала хорошо. И снова я позавидовала Гюльнар. На этот раз не способности нравиться мужчинам, а другим ее качествам. Жером был уважителен и со мной. Но я понимала, что играю при Гюльнар роль бесплатного приложения к дорогому подарку. Огорчаясь, но не подавая виду, я решила извлечь максимальную выгоду из этой игры. Я читала все книги, которые Жером приносил для Гюльнар, ходила с ними в музеи, когда удавалось выбраться с работы. Мы привыкли к благородству и щедрости Жерома. С интересом изучали принесенные им дорогие альбомы, с удовольствием слушали рассказы о культуре кхмеров и майя, об искусстве и архитектуре. Благодаря Жерому я увлеклась Бальзаком, Стендалем, Флобером, Прустом. Считая наше знакомство только с Шопеном и Бетховеном невежеством, он занимался и нашим музыкальным образованием.

Жером часто встречался с нами, и эти встречи были продолжительными. Но Гюльнар не прерывала и своих любовных похождений. Она стала любовницей Николая Карпова, который ревновал ее, как безумец. Николай не считал Жерома своим соперником, но выражал недовольство нашим длительным общением с «этой полудохлой блохой». Частые посещения Жерома так раздражали его, что он и здороваться с ним не желал. Когда Гюльнар говорила об образованности, интеллекте, культуре Жерома, Николай приходил в бешенство, пытался убедить нас, что все сказанное Жеромом - выдумки. Пусть покажет свои дипломы! Чтоб унизить Жерома в глазах Гюльнар, Николай то и дело насмехался над его тщедушным телом. Так он старался отвлечь Гюльнар от желания физической близости с тем. Но и просто духовное общение Гюльнар с Жеромом раздражало Николая.

- Однажды я его убью! Когда, наконец, уберется этот недомерок?

- Отчего ты такая усталая? - с подозрением спросил он однажды у Гюльнар, когда Жером ушел.

- Не волнуйся, не от секса. Но это однообразие мне надоело. Вот Жером.

- Не замечал что-то твоей усталости в постели со мной, - прервал ее Николай. Как и большинство мужчин, он был доволен собой, и считал себя неотразимым любовником. Вряд ли Гюльнар тоже так думала.

Николай ревновал ее еще к одному человеку. И этот его соперник был далеко не хилым. Речь идет об Отто. Хоть и был он вдали от Гюльнар, но часто писал и обеспечивал ее деньгами. А деньги нужны Гюльнар как воздух!

- Мерзавец! Нет, он жид! - гневно шипел Николай.

Как и большинство русских, он был ортодокс, и все неславяне для него жиды.

- Но его мать из рода Галициных!

- Это еще надо доказать! Кто может засвидетельствовать? - ворчал Николай. Николай недолюбливал Отто еще из-за того, что тот сотрудничал с «теми подлецами», то есть с Советами, получая прибыль. А разве сам Николай не пользовался той прибылью? Разве не поглощал он икру, не пил вино, купленное на деньги Отто?

Служанка Клемантин рассказывала Николаю о «старом муже» и оправдывала измену «старику». А несчастный «старик» писал письма, которые Гюльнар так и не дочитывала до конца. Они валялись по всей квартире.

Однажды я попыталась попрекнуть Гюльнар в равнодушии.

- Он тяготил меня своей любовью, - ответила она. -Такие люди напоминают мне птичников, которые силой заставляют гусей есть: Жри! Хочешь - не хочешь, а должен! Страсть делает грубыми и назойливыми даже культурных людей. Вот, представь, что и ты гусыня.

А зачем мне было это представлять? Я и без того знала - гусыня и есть! Потому и одна до сих пор.

- Верно, ты и есть гусыня, - подтверждала Гюльнар. -У нормальной молодой женщины должен быть мужчина. Зря ты кичишься своим целомудрием! Ты просто дура. Если хочешь отличиться - найди другой способ. И вообще, таким поведением ты оскорбляешь меня.

- ?..

- Да, дорогая, оскорбляешь! Очнись, ты просто невыносима! Великая любовь бывает только в дешевых романах, и верят в нее только такие дуры как ты.

- Дешевые романы, говоришь? Выходит, «Красное и черное», «Пармская обитель».

- Стендаль писал и чтоб привлечь к себе женщин, -прервала меня Гюльнар. - Лучше читай Шодерлоса Лаклоса...

Наверное, Жером, очень обрадовался бы, услышав наш спор. Ведь всего пару месяцев, как он обучал нас французской литературе, а мы уже обращались к ней. Образ мадмуазель Аисы начинал вырисовываться.

- Ладно, хватит. Я попросила Жерома подыскать тебе друга среди своих приятелей.

- Я не кошка, чтоб искать себе кота. Нужен будет мне мужчина - сама найду! Не так, как в прошлый раз!

Я намекала на свой неудачный брак. В конце концов, и у меня есть самолюбие. Даже Жером говорил, что не все могут быть распущенными. Вот и я не могу.

Но ни Гюльнар, ни Жером не обращали внимания на мои слова и через несколько дней Жером заявил, что нашел для меня кандидата.

- Этот человек - родственник Жерома. Он живет в Орлеане, хирург, вдовец, очень милый человек, богат и ищет себе подругу. Жером так расхваливал тебя ему, что он просто мечтает о встрече! Чувствуется не хитрец, не мудрец, но очень порядочный человек. Сможешь лепить из него, что захочешь.

- Не хочу ничего лепить! Оставь его себе.

- Не глупи! Начни с этого. А там посмотрим, что дальше.

- Не нужен мне твой хирург! - продолжала я упираться.

- Завтра вечером они с Жеромом придут сюда, - не обращала на меня внимания Гюльнар. - Пойдем поужинаем вчетвером. Будет здорово.

- Для кого?!

- Для всех.

Всю ночь я проворочалась в постели. Я и желала, и опасалась предстоящей встречи. Суть ее была ясна. Все понимали, что после встречи предполагалась близость. Думая об этом, я испытывала стыд. Нет, не надо, я не стану с ним встречаться!

Следующий день был безрадостный. Я ходила как во сне, переодевала платья механически, на вопросы отвечала вяло.

- Что с тобой? - участливо спросила Мария. Все перемены она чувствовала раньше других. Но я ничего не сказала ей: просто у меня болит голова.

Неуверенность не покидала меня и дома. Я и боялась встречи, и опасалась упустить эту возможность. Судьба давала мне шанс, а я колебалась.

- Сделай макияж поярче, - посоветовала Гюльнар, увидев мое бледное лицо.

- Достаточно того, что есть.

- Нет, не достаточно! Нужно понравиться господину Люсьену Грандо. Он провинциал, который собирается встретиться с нарядной манекенщицей. Нужно оправдать его расходы.

- Какие еще расходы? Думаешь, и я хочу быть содержанкой, как ты? - рассердилась я.

- Вот и делай добро людям! - побледнела от злости Гюльнар.

- Какое добро? Я не хочу быть любовницей деревенского хирурга! Разве я не свободна?

- Хорошо. Скажу этим господам, что ты не здорова и не можешь пойти с нами в ресторан.

Гюльнар ушла. А я поплелась в свою комнату. Спеси поубавилось и я стала сожалеть о своем упрямстве. Было слышно, как Гюльнар собирается на встречу. Я едва сдерживала слезы. Теперь мне так захотелось пойти с ней! А она уже не звала. Жером и его родственник должны были подъехать к восьми часам. Я думала и искала выход из положения - ведь мне очень захотелось пойти на встречу! Прислушивалась к шагам Гюльнар и надеялась, что она снова позовет меня. Она вышла из ванной и прошла в комнату. А потом послышался звонок в дверь, чьи-то голоса и смех. Неужели я упрямством спугну свое счастье? Меня никто не звал. Я никому не нужна! И тут я, отбросив гордость, вышла в прихожую. Подошла к Гюльнар и объявила ей сердитым голосом, что изменила свое решение. Гюльнар покачала головой и, обозвав меня пустоголовой дурой, сказала:

- Ладно, собирайся побыстрее. И не веди себя как деревенщина. Люсьен Грандо хороший человек.

Я подбежала к зеркалу и стала укладывать волосы. Подрумянила и без того горящие от волнения щеки. Постояла в нерешительности у двери, вновь прежняя стеснительность сковала мою волю, никак не могла прикоснуться к дверной ручке, какой-то непонятный рефлекс заставлял отводить руку. Если б не догадливость Гюльнар, я так и осталась бы стоять за дверью. Она, будто чувствуя мое состояние, толкнула дверь снаружи, сначала тихонько обозвала меня «недотепой», а потом повернулась в сторону гостей:

- Ах, она уже шла! Проходи, дорогая.

Теперь у меня не оставалось выхода, пришлось войти в комнату. Протянув руку Жерому, поздоровалась с ним, а потом с гостем, села на краешек стула. Сидеть так было неудобно, но я не шевелилась, не проронив ни слова. Гюльнар говорила за всех. Исподтишка я разглядывала нашего гостя: он был приятной внешности и довольно свеж. Мне же почему-то хотелось увидеть перед собой урода и увальня, дабы поскорее прервать «сватовство». Его мягкий голом, манера говорить, скромность начинали раздражать меня.

- Вам нравиться Франция? - задал он вопрос, который в первую очередь задают иностранцам французы. Вопрос был бессмысленным, потому что предполагал заведомо положительный ответ. Даже если Франция кому-то и не нравилась, приличия требовали такого ответа. Поэтому французы и думают, что их страна нравится всем.

- Да, - коротко и тихо ответила я. Мне показалось, что наши роли поменялись. Люсьен был еще более застенчив, чем я. Это несколько вдохновило меня, и я взяла инициативу в свои руки. Почувствовав, что я могу наломать дров, Гюльнар вмешалась в разговор, поясняя мою «грубость».

- Она не первый год живет в Париже, но будто сейчас покинула гарем. Не обращайте внимания на ее суровость -это от застенчивости. Удивительно! Вот я, к примеру, совсем недавно в Париже, а как будто родилась здесь. -Гюльнар делала мне осуждающие знаки глазами, чем еще больше сердила.

Подошло время идти ужинать. Автомобиль Жерома ждал нас внизу. Гюльнар села впереди, рядом с Жеромом, а я устроилась на заднем сиденье, рядом с Люсьеном. Воспользовавшись моментом, он начал делать тошнотворные признания:

- Если б вы знали, как давно я желал познакомиться с восточной девушкой! Жером говорил мне о вас. Но вы, гораздо лучше, чем я представлял. Вы прекрасны! О, чудесный Восток! Девушек, которых называют музму .

- Девушки-музме бывают в Японии.

- Какая разница? Утонченные девушки, музме - все это чудные воспоминания. Чинары, крепости. - Люсьен прямо исходился лирикой! Но вдруг он задал четкий вопрос:

- Скажите, а кто ваш Бог?

- Наш Бог очень неплохой мужик, - с безразличием ответила я.

- То есть, как это?.. - не дожидаясь ответа, продолжил:

- Жером говорил, что вы мусульманка. Вы знаете мусульманский язык?

- Такого языка я не знаю. А мой родной язык - азери.

- Азери?.. Ах, как замечательно!

По-моему, Люсьену понравилось слово «азери», созвучное с «азур» - голубое небо. Он, выражая волнение, взял меня за руку. Но я резким движением оттолкнула его руку. Люсьен несколько опешил:

- Не сердитесь. Я вовсе не желаю, чтобы моя маленькая мусульманочка сердилась. Хотел я увидеть вас в своем гареме! Наверное, вы носили там изящные шелковые одежды.

У меня не было терпения и желания менять его дурацкие представления. Весь оставшийся путь он часто вздыхал, рассказывал о своей Орлеанской клинике, доме в Молоне. Говорил, что будет рад видеть меня своей гостьей. Я отвечала коротко и с безразличием. Мягкость и простота этого человека были мне неприятны. Я уже решила про себя дать ему «отвод». Но давление Гюльнар, настойчивость Грандо и моя слабость сделали свое дело. Люсьен приходил к нам в конце каждой недели, пытаясь уговорить меня. С каждым разом он становился еще более ласковым. Он смотрел на меня влюбленными глазами и волновался, как юнец. Люсьен часто присылал мне аккуратные письма, написанные красивым почерком. Они начинались словами: «Навеки твой!» Принося мне букеты роз, он говорил, что я сама - чудеснейшая из цветов, глаза у меня как у газели, а зубы как жемчуг. Слова, конечно, красивые, но без особенной фантазии. Удовольствия от них я не ощущала.

Гюльнар бранила меня, говорила, что Грандо хорош собой, здоров и нормальная женщина может его полюбить. Я продержалась месяц, а после начала уступать. В один из вечером, когда он снова взял меня за руку, я не отвела ее. И поняла, что влипла.

И не знаю, как приступить к рассказу об этом серьезном происшествии. Может быть, не стоит говорить и выставлять себя посмешищем? Так и быть, расскажу.

Это случилось после того, как мы с Люсьеном пообедали вдвоем. До того момента мы всегда гуляли вчетвером, и я не хотела оставаться с ним наедине. Исход таких встреч ясен всем. Если мужчина хочет привлечь женщину, он одаривает ее, водит в рестораны, угощает дорогим вином. Не стоит сочувствовать такой женщине - она действует по своему плану. На этой паутине два паука приглядываются друг к другу, и пока неизвестно, который из них съест другого.

В тот день я была голодна, как монгольский всадник. Ласкаемая нежным взглядом Люсьена Грандя, я пила вино и съела целого цыпленка. Радуя Грандо своим хорошим аппетитом, я решила подольше сохранить свою независимость, и не раскисать перед человеком, который мне не очень нравится. С этой целью я заказала еще бутылочку коньяка. Но мой кавалер не обращал внимания ни на чрезмерный аппетит, ни на манеры своей дамы. А коньяк тем временем сделал свое дело, и дама уступила. Грандо стал страстно сжимать мою руку и проявлять активность подростка, несмотря на свои сорок лет. После обеда он повез меня в Болонский лес и предложил выйти из автомобиля, полюбоваться лунной ночью. Решил, видимо, что луна придаст большую романтичность нашей беседе. Грандо, часто вздыхая и называя меня «бессердечной музме», отважился поцеловать в шею. Затем стал осыпать меня поцелуями. Во мне началась борьба. С одной стороны, эпитеты Люсьена раздражали меня, но с другой, прикосновение его губ заставляло мое тело дрожать. И так, постепенно, и лес и небеса становились все чудесней, все вокруг начало обретать волшебную красоту.

Через некоторое время наш автомобиль заехал в гараж на улице Бермет. Название улицы мне понравилось. Мы направились в номер гостиницы, снятый Люсьеом. Но здесь я снова стала испытывать неприязнь к нему. Ведь нас видела горничная, и она знала, для чего мы пришли сюда! А после мы поднимались в узком лифте вместе с другой прислугой. Я дважды испытала стыд! Войдя в номер и увидев кровать, я снова сконфузилась. Грандо заставил меня испытать чувство стыда - ненавидела его за это! Не раздеваясь, села на кресло и решила поставить в неловкое положение того, кто вогнал меня в краску стыда. А он, усевшись на подлокотник кресла, стал страстно целовать меня. Прямо как герой кинофильма! Я резко оттолкнула его, и он едва не упал. Грандо ухватился за спинку кресла, чтоб не упасть.

- Оставьте меня, я ухожу.

- Но, дорогая, не причиняй мне боли! Я люблю тебя!

- Ха-ха! - меня рассердило то, что он перешел на «ты», и так я выразила сомнение в его словах.

Если б Грандо знал, что происходит у меня внутри, он удивился бы. В действительности, и мне хотелось любви. Даже этого человека, который не люб мне. Ведь я была молода, и мое тело желало ласки. Но мысль о том, что придется раздеваться перед чужим мужчиной, лезть с ним под одеяло, сводила меня с ума. В какой-то миг я стала сожалеть о своем муже. Правда, он не нравился мне, но к его ласкам я уже привыкла. Со временем все становится проще. Вот теперь бедняга Люсьен Грандо своим видом вызывал во мне протест.

- Почему вы пристаете ко мне? - снова уколола его я.

Несчастный Люсьен начала уговаривать, сетуя на мою жестокость. Он поднес к седой голове свои руки, похожие на руки манекена. Унижаясь, Люсьен увеличивал мою неприязнь. Глупец не понимал, что упускает инициативу и сам толкает меня на суровость. Надо быть тверже, дорогой Грандо! Надо подчинить меня себе, применить силу! А чего он ждал? Чтоб я сняла чулки, как перед сном, разделась и улеглась?

Люсьен терял надежду, видя мое сердитое лицо. Он что-то говорил, но я не слушала. Его нытье совсем меня утомило. Мне самой впору было жаловаться: надо же попасть в руки такому растяпе! Он снова сел на подлокотник, попытался обнять меня, но вновь получил отпор.

- Отстаньте! Идите спать и не надоедайте мне! Я буду спать здесь, в кресле.

Грандо расплакался. Да, этот мужчина хныкал, как дитя, лил слезы и называл меня «жестокой и бессердечной». Его слезы не смягчили меня, а, наоборот, развеселили. Я разглядывала цветы на ковре, и эти букеты вдруг унесли меня за тысячу километров отсюда, в страну поэтов Иран. Когда-то мы бежали в Иран, спасаясь от бед, охвативших родину. Мне вспомнилась длинная аллея из роз, тянувшаяся до берега реки. Запах роз приставал к нашей одежде. Приезд в Иран принес нам покой, но вскоре все заболели и метались в жару. Хорошее и плохое было перемешано в воспоминаниях, как цветы в рисунках ковра. Память на мгновение унесла меня из Парижа, разлучив с Орлеанским хирургом. Оторвавшись от грез, я увидела, что Грандо несколько успокоился и, утирая лицо, смотрит на меня. Затем он встал, вышел в ванную комнату и вернулся переодевшись в пижаму. В серо-зеленой полосатой пижаме Люсьен был похож на клоуна. Пижама - лучшее, что сочеталось с его очками в черной оправе и серьезным лицом. Я отвернулась.

- Не хочешь спать, детка? - спросил Люсьен усталым голосом, накрывшись одеялом.

- Нет!

Люсьен огорченно посмотрел на меня, опустил голову на подушку и глубоко вздохнул.

- Вы мне противны! - ужалила я его. И добавила. - Вы похожи на шута.

Люсьен снова тяжко вздохнул. В комнате был полумрак. Горел лишь светильник около кровати. Я сидела в темном углу и молчала. Моя озлобленность росла и усиливалась, как метель в Сибири. А душу заполнял холод. Мне хотелось остаться и еще больше унизить Грандо. Или лучше молча уйти? Думая, что покажусь благороднее, чем поставлю Грандо в неловкое положение, я встала и уверенно направилась к двери.

- Что ты делаешь? - Люсьен сел в постели. Я не ответила и ухватилась за ручку двери. Но в этот момент он спрыгнул с кровати, схватил меня и прямо так, в шляпке, платье, с сумочкой в руке, швырнул на постель и заключил в свои объятия.

- Вы сошли с ума! - закричала я. Но в этом положении другие слова неуместны. Как сразу стало легко! Наконец, он возьмет меня силой! Сразу исчезла вся озлобленность. Разве есть пристанище желаннее мужской груди? А самая чудесная подушка для женщины это мужское плечо. Ах, эти ласки, эта страсть, обладание и любовь! Я потеряла голову! Но это не мешало мне помнить о помятой шляпке, платье и туфлях на ногах. Грандо будто прочел мои мысли. Он разул меня, отложил в сторону сумочку и шляпку, снял платье. Я краснела, помогая ему, но не сопротивлялась.

Грандо взял меня молча и в тот миг превратился в моих глазах в некую божественную мощь. Ради этого чувства и терпят все тяготы любви. А в ней - начало и продолжение человеческой жизни. Наконец, руки Грандо ослабили, и он тихонько прошептал: «Моя маленькая музме!» В тот же миг «божественная мощь» спустилась с небес на землю и превратилась в обыкновенного мужчину. Самого что ни на есть обыкновенного. Грезы рухнули. Но, тем не менее, свершилось то, о чем я давно мечтала. У меня появился любовник! Можно смело смотреть в глаза Гюльнар. Появилась новая тема для бесед в подругами - манекенщицами. Это поистине важное событие! Я полагала, что и Грандо так думает. Мы будем говорить о любви до утра. Простив заранее его грехи, я прижалась к Грандо. Он ответил слабой лаской. И вдруг, о, Боже! - у самого уха раздался такой грубый, такой примитивный звук. Он храпел! Правда, не очень громко, почти сопел. Но этого было достаточно, чтобы разнести в прах мир сладостных грез. Я ждала ласки и нежных слов, а он - уснул! Я освободилась из его объятий; он что-то пролепетал. Поднявшись с кровати, стала одеваться. Затем вновь уселась в кресло. Замерзну, заболею и умру, но не встану с этого кресла! Я снова готовилась принести себя в жертву.

- Что с тобой? - раздался сонный голос Люсьена.

- Животное! - огрызнулась я.

Он со стоном уселся в постели и начал уговаривать меня. Без очков он казался мне еще противнее.

- Вы бестолочь! Как можно любить такого человека? Только посмотрите на себя! - Я бранила и бранила его. В сущности, я была несправедлива к этому человеку. В чем его вина? За что я так взъелась на беднягу? Наконец, умолкла, он всхлипнул. и снова уснул. Я была в шоке! Около трех часов ночи стало очень холодно. Сначала это меня обрадовало: вот заболею, умру, обреку этого бездушного чурбана на пожизненные муки совести. Возможно, и на смерть! Вот, уж, посмеюсь тогда! Хотя, если умру, то, как же посмеюсь?..

Меня обуяла глубокая печаль, стало жаль свою загубленную молодость. Я заплакала. От одиночества и тоски. Из-за этого человека, который спит в теплой постели, я испытываю муки. Стала плакать громче - пусть очнется наконец. Но он так крепко спал. Я пустилась в рев. Безуспешно! Пришлось столкнуть со стола какую-то вещицу. Она упала и загремела. Грандо, наконец, проснулся и спросил, глядя на меня:

- Что такое? Ты еще в кресле? Да еще раздетая! Бедная малышка, ты совсем спятила!

Он бросился ко мне, взял в охапку. Я дрожала от холода, гнева и усталости. Хотела посопротивляться, но усталость взяла верх. Я позволила донести себя до кровати. Под одеялом лучше, чем в раю! А Люсьен, убрав препятствия, которые я создала, снова приступил к любовным усладам. Физическая близость с ним доставляла мне удовольствие, которого я так давно была лишена. Больше в нем ничего мне не нравилось. Ему не хватало утонченности и духовности Жерома. Я хотела иметь мужчину - настоящего парижанина. И себя я считала парижанкой. Грандо был малокультурен и грубоват, потакая мне, показывал свою слабость. На те страдания, которые я ему причиняла, бедняга отвечал лишь глубокими вздохами. Тем не менее, не будь он так терпелив и благосклонен к столь своенравной даме, наши отношения не протянули бы и нескольких дней.

После нашей такой сложной первой ночи, Грандо вернулся в Орлеан и написал письмо. Он приглашал нас -

Гюльнар, Жерома и меня - в гости к концу недели: «Усталость прошедшей недели мы снимем вместе с нашим очаровательными цветами Востока».

Посмеявшись над содержанием письма, «цветы Востока» приняли приглашение. Жером повез нас в Орлеан по дороге, которая даже в субботние дни не была перегружена транспортом. По сравнению с другими дорогами, ее не окружал яркий пейзаж. Но меня очаровали поля, старые деревенские постройки, башенки церквей, которые виднелись повсюду. С тех пор как я приехала в Париж, это было мое первое путешествие. Я вспоминала голую степь, скудную растительность, живущую только за счет искусственного орошения в тех краях, где выросла. Сравнивала увиденное здесь с тем, что было знакомо прежде там: нефтяные вышки с колокольнями, каменистую степь с зелеными лугами, высокие леса с низкорослыми инжирниками, церкви с мечетями, белокурых детей с чернявыми ребятишками, играющими в альчики, христианские кладбища с мусульманскими. Я делала эти сравнения не потому, что тосковала, наоборот, меня радовало, что отдалилась от прошлого. Вряд ли кто-то еще так радовался бы, оторвавшись от корней или чувствовал себя так спокойно в «ссылке». Это желанная «ссылка»! По прибытии в Орлеан я была восхищена его красотой. И снова сравнивала Орлеан и Баку. Орлеан - второй город во Франции, где я оказалась. Жером и на этот раз просвещал нас, рассказывая историю Орлеанской девы, об окружении города англичанами, об Жанне Д’Арк, разбившей их, показывал городскую ратушу, площадь Марруа, берега реки Луары, разделившей город на две части. Наш добровольный учитель, не утомляя учеников, беспрерывно просвещал нас. Из него получился бы замечательный педагог. Но Жером предпочитал вести независимую жизнь. Кажется, ни Гюльнар, ни я не оценили в должной мере своего замечательного учителя, его всесторонне развитой личности, утонченности, благородства, терпения, веселого нрава.

Урок истории был завершен, и Жером привез нас на окраинную улицу с тротуаром, заросшим травкой. Он остановил машину у белого здания, вероятно, Грандо уже ждал нас. Ворота зеленого двора распахнулись, и мой друг, улыбающийся и взволнованный, встретил нас. Как часто его сентиментальность напарывалась на мое презрение! Бедный Люсьен не раз это испытал.

Машина въехала во двор. Дом будто дремал, прикрыв небольшие окошки - глаза. Этому милому дому уже двести лет, и он впервые встречал таких гостей. Наверное, люди другого «племени» показались ему странными. А мне вдруг почуялось, что дом-добряк подмигнул.

- Моя очаровательная музме, - шептал мне на ухо Грандо, обхватив за талию.

Мы вошли в гостиную на первом этаже. Кругом стояли кресла, зеркала, вазы, дорогие сверкающие предметы. На стенах висели картины с нагими детьми, женщинами и мужчинами. Гардины, гобелены, искусственные цветы были просто восхитительны.

- У вас прекрасный дом, - сказала Гюльнар. Это было искренне. В Баку любили дома с коврами. Отец Гюльнар построил дом в смешанном стиле арабика-готика-ренессанс. Тот дом тоже был красиво и богато убран. Но Жером не разделял вкусов своего кузена и в душе, наверное, смеялся над нами, думая, что следует поработать относительно наших вкусов.

Перед обедом на стол подали легкое вино. После выпитого все стало казаться мне глупым сном: что мы тут, во Франции делаем, если даже через несколько лет после приезда не искоренили в себе дух ислама? Я вспоминала бабушку, все еще закутанную в чадру и живущую по календарю-хиджри. Чтобы она подумала, увидев нас в компании этих мужчин? Воспоминания о прошлом ввергли меня в уныние. Разве не следует радоваться разлуке с ним? Почему же так хочется плакать? Пытаюсь взять себя в руки и не привлекать внимания собеседников. К счастью, они так увлечены беседой, что не замечают моего настроения.

Когда человек меняет климат, в его организме происходит перестройка, срабатывают защитные механизмы. Такие же изменения присущи и психике человека. Это сложный процесс и часто сопровождается тяжелой депрессией. В редких случаях такие перемены приносят хорошее настроение и ощущение счастья. Даже очень сильные натуры чувствуют влияние внутренних «водоворотов». Меня такие перемены будто сжигали изнутри, лишая покоя. Постоянный «выброс» отрицательных эмоций обусловлен именно внутренним противостоянием. К сожалению, от этого страдают окружающие меня люди. Они-то не виноваты ни в чем - вот я и не ищу оправдания.

Я слушала беседу Жерома, Гюльнар и Люсьена и презирала их. Гюльнар за то, что играет роль простушки, Гран-до за его очаровательную сентиментальность, и Жером вдруг стал казаться мне не настоящим. Но больше всех я ненавидела себя! Хотелось убежать подальше отсюда и выплакаться. А вместо этого пришлось пройти с ними в столовую. Комната была богато, но безвкусно обставлена. Правда, еда мне очень понравилась. Вот он пример моей противоречивости: плохое настроение ничуть не мешало хорошему аппетиту. Я ела за двоих, но не стала больше любить Грандо. Мое сложное отношение к нему было заметно. Хотя, что тут сложного? Просто моему телу он нравится, а сознание отвергает его. Меня тяготила его малокультурность, плаксивость, слабость вне постели. Я очень скоро поняла, что Люсьен недалекий человек. Первое время тот недостаток скрывался его доброжелательностью ко мне и физическим умением. А потом и они стали безразличны. Да и кто в этой области изобрел нечто особенное? Грандо и сам был виноват в моем дурном характере. Некоторые люди, как книги или произведения искусства, по-разному воспринимаются. Одни превращают тебя - в ангела, другие - в дьявола. Общаясь с

Грандо, я становилась жутким бесом. Постоянно унижала его, попрекала недостатками. А сама-то чем лучше? Если говорить откровенно, у меня недостатков, ох, как немало. Как говорят у нас, незрячий незрячего слепым обозвал.

Вкусная еда не улучшила моего дурного расположения духа. Наоборот, настроение мое все ухудшалось. Сейчас я готова была умереть! И вовсе не от томящей меня печали, а от какой-то необъяснимой усталости и скуки. И Грандо, и Жером надоели мне. Все сказанные до сих пор добрые слова, замечательные истории, потеряли смысл. Я была занята самокопанием!..

На десерт подали клубничное мороженое. Грандо многозначительно посмотрел на меня.

- Цвет клубники - это цвет надежды, - произнес он.

Мы вернулись в гостиную. При электрическом освещении предметы в помещении блистали еще ярче. То ли от того, что еда была обильной, то ли дурное настроение (болезнь заразная), но разговор не клеился. Даже Жером выглядел усталым. Все казались какими-то опечаленными. Может быть, мне так показалось.

- Моя маленькая музме, вы устали. Не хотите ли поспать? - произнес наконец-то Грандо.

Жером и Гюльнар поднялись наверх, а я поплелась за своим «возлюбленным». Мы вошли в комнату, уставленную вещами и цветами. Какая нелепая обстановка! Красная лампа освещала красным светом красное покрывало на кровати. Но это еще что! Комнату наполнял голубой дымок: в честь меня в комнате жгли ароматическую бумагу!

- Дорогая, я хотел сделать тебе сюрприз, чтобы ты почувствовала себя как дома, на Востоке. Правда, аромат еще не так силен.

Люсьен вынул из шкафчика пачку «армянской бумаги» и стал бросать ее в огонь. Комната превратилась в коптильню. Нет, в курильню опиума.

- Умоляю, открой окно! - задыхаясь, едва выговорила я.

Несколько дней назад Гюльнар делилась с Жеромом:

- Этот Николай почти не тратит денег, а такой нахал! Интересно, чтобы он делал, обеспечивая мое содержание. Шагу не дал бы ступить! Эх, да здравствует Отто! Верно, Жером?

- Хотя я и не знаком с ним, но чувствую, что это благородный человек. Его ошибка в том, что, оставляя вас подолгу одну, господин Отто вредит себе же.

И вправду, Отто отсутствовал уже пять месяцев. Важные дела в Москве, Берлине и еще где-то не отпускали его. Советской России было почти десять лет. Но Гражданская война, обескровила страну. Нищая Россия нуждалась в помощи Запада. Она торговала, строила, творила, привлекала к сотрудничеству инженеров и деловых людей. Таких, как Отто. Николай же, совершенно без оснований, говорил, что Отто - шпион, прикидывающийся промышленником. Он так часто повторял это, что у Гюльнар зародились сомнения. Но она вовсе не обеспокоилась. Наоборот, Отто обрел в ее глазах некую романтичность.

- Ты спуталась со шпионом! - то и дело повторял Николай. Правда, он не уточнял, какую разведку представляет Отто: европейскую или большевистскую. Желательно, конечно, чтоб он оказался советским резидентом. А похож на капиталиста. Поэтому Николай выдвигал еще одно предположение: Отто - двойной агент! Значит, двуличный и продажный человек. Но это так не похоже на Отто! Кроме того, Гюльнар пришлось немало потрудиться, чтоб сменить советский паспорт на эмигрантский. Представляя семью богачей, она не могла жить в стране с коммунистической идеологией. Ей больше подходило государство, где не возбраняется эксплуатация человека человеком. А, говоря языком Гюльнар, мужчины - женщиной. Вот она и эксплуатировала мужчину. Жаль, что он чересчур ревнив, и Гюльнар очень серьезно обдумывала возможность оправдать эту ревность.

- Почему мужчины так ревнивы? - спрашивала она у Жерома. - Мы ведь способны удовлетворить желания многих. А я вынуждена убеждать, что отказываю всем, кому нравлюсь.

Скорый приезд Отто уже чувствовался: денег стало меньше, а писем с ласковыми словами больше. Чем ближе был день приезда Отто, тем суровее и грубее становился Николай. Он просто терзался ревностью! Она доставляла ему такие муки, такие страдания! Стоило зайти разговору о возвращении Отто, Николай багровел, трясся от гнева, нес всякий бред. Он готов был убить Отто! Мы начинали опасаться. Гюльнар стала сожалеть о близости с Николаем:

- Боже мой! Как же мне избавиться от этого бешеного слона? Помогите мне, Жером. Не отходите от него, когда приедет Отто. Вразумите его! Не то быть беде.

И вот однажды Гюльнар получила телеграмму: через день приезжает Отто.

- Вот будет развлечение! - тихонько протянула Клемантин.

Эта женщина вела себя слишком нахально. Пользуясь тем, что была в курсе всех похождений Гюльнар, совала нос везде, встревала в разговоры, лезла во все дела. Она приворовывала из дома вещи и деньги, подслушивала стоя за дверью, пила вино без спросу. А потом, захмелевшая, с красным носом и распахнутым воротом, сидела на кухне и изрекала длинные монологи. Вообразив себя героиней приключенческого романа, Клемантин жаловалась на судьбу, на свое одиночество, на несбывшиеся надежды, на незаслуженно обласканных (таких, как Гюльнар и я), на всех, кто не оценил ее.

- О ла-ла! У нынешней молодежи нет сердца! Она не знает, что такое одиночество. Поймут, когда дойдут до моих лет, что были несправедливы ко мне. Но будет уже поздно! Клемантин не станет!

Она тянула носом, утирая слезы. А после снова слышался звон бутылки и бульканье вина. И вновь продолжалось брюзжание. Все это отражалось на хозяйстве. Клемантин целыми днями сидела сложа руки, бездельничала. А углы квартиры обрастали паутиной, кругом лежала пыль. Гюльнар боялась ее мести и не прогоняла. Ведь Клемантин так много знает!

- Ты прогонишь его! - заорал Николая, узнав о возвращении Отто.

- Ни за что! Он останется здесь! - сердито ответила Гюльнар.

- Тогда я сам выгоню его!

- Ты безумец! - упрямо вскинула подбородок Гюльнар. Это движение она репетировала целый месяц, подражая Матильде де ла Моль.

Она начала изображать героинь прочитанных романов, а мы с Жеромом с восхищением наблюдали за ней. У Гюльнар получилось даже изящнее, чем у тех французских барышень.

- Вы сошли с ума! Что вы собираетесь делать? - повторила она.

Николай и Гюльнар гневно смотрели друг на друга. Огромный, похожий на бойца, готового атаковать, Николай напоминал озлобленную обезьяну. А Гюльнар стояла перед ним и даже бровью не повела. Ее глаза были холодны, а голос зол.

- Животное!

- Это ты мне сказала? Я полковник армии его Императорского Величества! Мой род превосходит ваш!

- И что из того?

Николай говорил на грубой разновидности французского языка, как и многие его соотечественники. Эта разновидность родилась в русско-французских ресторанах, разбросанных по всему Парижу. Некоторым французам такой язык нравился. Мне же этот диалект, возникший от смешения двух языков, противен.

Но вернемся к сцене ревности и гнева. Хорошо, что Жером был рядом. Ему удалось перевести разговор в философское русло судеб мира. Вообще-то уже можно было говорить о чем угодно: Николай сдался. Некоторое время спустя он натянул шляпу на глаза и, приняв байроновскую позу, приготовился уходить. Жером тоже поднялся, заметив умоляющий взгляд Гюльнар.

- Прошу вас вразумите его! - шепнула она Жерому. Гюльнар на самом деле опасалась за действия обезумевшего от ревности Николая.

- Никогда больше не буду иметь дел с молодыми мужчинами! - сказала Гюльнар, когда мы остались вдвоем. - Вся их сила переходит в ревность. Дай Бог, чтоб Жером смог укротить его!

Это, надо сказать, сложная задача. Даже для такого человека, как Жером. Гюльнар очень переживала. Основания, безусловно, были. И виновата в этом она сама.

В субботу я вернулась с работы к обеду и застала дома Отто. Он неплохо выглядел, был весел и свеж. К тому же привез мне и Гюльнар подарки. Как мог такой деловой человек превратиться в руках Гюльнар в слабое, безвольное создание? А Гюльнар, все совершеннее входила в образ Матильды де ла Моль, была заносчива и надменна. Бедному Отто это причиняло страдания. Но гонор Гюльнар был обманчив. В действительности она опасалась непредсказуемых действий со стороны Николая и сознательно вела себя так, готовясь к грядущим обвинениям.

- Что с ней происходит? - спросил Отто, когда мы остались одни. - Она изменилась, ее отношение ко мне ухудшилось. Мне так больно от этого! Ведь я очень люблю ее. Знаю, я стар для Гюльнар. Наверное, она изменила мне.

Разве я могла сказать ему правду? Но, казалось, он и сам не хочет ее знать. Мне было безумно жаль несчастного Отто. А лукавые взгляды Клемантин, получающей удовольствие от коварства, на которое обрекли «старика», раздражали меня. Переглядываясь с ней, я становилась соучастницей этой коварной игры.

В воскресное утро мы мирно попивали кофе после завтрака. Тут позвонили в парадную дверь. Гюльнар посмотрела на меня. Я уловила ее беспокойство: если мы никого не ждали, значит, гость был нежеланный. В прихожей послышались тяжелые шаги. Сомнений нет - это Николай! Да, в комнату вошел Николай, а следом за ним Жером. Было видно, что Жером сконфужен своей ролью неудачливого надзирателя. Он не оправдал надежд Гюльнар и стыдился этого. Позже мы узнали, что, несмотря на все старания, Жером не смог стать гарантом трезвости Николая. Он ходил за ним по пятам весь день и даже остался на ночь, но Николай все равно напился.

Тяжело ступая, Николай старался держаться прямо. Как и всем пьяницам, это давалось ему нелегко. Глаза Николая сверкали. Всем своим видом он бросал вызов окружающим. Гюльнар вполголоса представила его Отто. Чувствовалось, что она раздражена. Гости сели, и Жером с присущим ему красноречием завязал беседу. Николай же, чуждый тонкостей этикета, демонстративно молчал. Чтоб усугубить положение, он уперся в Отто сердитым взглядом. Отто растерялся и заерзал на месте под гневным взглядом этого красивого молодого мужчины. Он хотел что-то сказать, но замолк в ожидании развязки. Николай не заставил его долго ждать.

- Гюльнар должна быть моей, и я пришел, чтоб сказать вам это, - чеканя каждое слово, громко произнес Николай.

- Николай, умоляю вас. Вы же обещали мне, - постарался остановить его Жером. Но Никлай оттолкнул беднягу локтем.

- Да, господин! Не знаю, говорила ли вам Гюльнар, но я предпочитаю открытый разговор: мы с Гюльнар любим друг друга, и я решил жениться на ней.

Тут поднялась Гюльнар. Даже под яркими румянами было видно, как она бледна.

- Я не только не люблю вас, я вас презираю! Никого в жизни не презирала более, чем вас! Вон отсюда!

Николай замолк. Молчал и Отто. Он смотрел то на Гюльнар, то на Николая, будто ища выхода. Глаза его были очень печальны. Более слов Николая его поразила молодость и красота соперника. Этого оружия у Отто не было! Он не раз прежде сокрушался по поводу своих лет, сожалел о старости и понимал, что разница в тридцать лет - это пропасть.

Сейчас он понимал, что пытался заполнить эту пропасть лишь деньгами.

- Уходите прочь! - гневно повторила Гюльнар.

- То есть вы отрицаете, что любите меня?! - поднялся с места Николай и покачнулся (интересно, от слов Гюльнар или от алкоголя?).

- О какой любви вы говорите? Бред! Вы пьяница и грубиян! Мужик! Меня тошнит от вас. Убирайтесь. И чтоб в этой жизни я больше вас не встречала! В аду или в раю - без разницы. Но только не в этой жизни! Вы ничтожество!

Николай снова покачнулся. Жером подошел к нему и взял под руку:

- Пойдем, пойдем, друг мой. Вам нехорошо, пойдем.

Николай был бледен, как покойник. Он молчал. Поддерживаемый Жером, он покинул комнату. Были слышны звуки удаляющихся шагов и захлопнувшейся двери. Безобразная сцена была завершена и занавес опущен. Грязная сцена, однако: обманутый пожилой мужчина, знающий об обмане; пьяница и грубиян, который ведет себя, как животное; молодая женщина, хладнокровно отвергающая этого грубияна, и предпочитающая держаться за курицу, несущую золотые яйца. Но представление продолжалось: Отто вдруг разрыдался. Я вспомнила плачущего Грандо. Мы, женщины, можем терзать себя и других. Все терзают друг друга, как волки. Таковы правила этого презренного мира.

Гюльнар стояла опустив голову, затем подошла, обняла Отто за плечи и стала нежно целовать.

- Не плачь, Отто. Не стоит плакать из-за слов этого пьяного мужика. Вообразил, что я люблю его! Да я насмехалась над ним.

- Он молод и красив, а я стар. - Отто поцеловал руку Гюльнар и с грустью покачал головой.

- Прошу вас, Отто, не думайте о пустяках. Не падайте духом из-за того глупца. Неужели вы поверили его болтовне? Это же чушь! Он влюблен сам, и думает, что взаимно.

-..?

Гюльнар воспряла духом и вновь была «на коне». Ее глаза горели. Она готовилась к атаке, и начала наступление:

- И почему вы оставили меня одну на целях пять месяцев? Предположим, я допустила пару ошибок (!). Ну, и что с того? Какое это имеет значение? Любовники меняются, а муж (!) всегда рядом. Ах, Отто, умейте трезво смотреть на вещи, все это - пустое.

- И много у вас было любовников за пять месяцев? -подумав, спросил Отто. Он несколько успокоился.

- Ах, умоляю, прекратите! Не будем больше об этом. Я люблю только вас, Отто, только вас!

Сцену обмана прервала распахнувшаяся дверь. Вошла Клемантин, будто убрать посуду.

- Что вам нужно? - сердито спросила Гюльнар.

- Ничего, мадам. Хотела убрать со стола, - ответила Клемантин. Но было видно, что она лжет.

- Неправда. Вы пришли, чтоб поглядеть на происходящее. Вероятно, стояли за дверью до сих пор и подглядывали в замочную скважину. Мне надоело ваше лицемерие, пьянство, бесконечные кражи!

- Что-что?! - побагровела разгневанная Клемантин. На нее, честную и порядочную, несчастную, одинокую женщину - так клеветать?..

- Возьмите свои слова назад, мадам, а не то.

- «Не то» - что? Вы угрожаете мне?

Интересно, слышала ли все Клемантин? Знала ли она, что ее угрозы потеряли смысл? Ей больше не в чем обвинить Гюльнар, нечем припугнуть ее. Гюльнар оправдана!

- Убирайтесь отсюда, соберите свои вещи и убирайтесь! - крикнул Отто, указав Клемантин на дверь.

У Отто от волнения заплетался язык. Громко возмущаясь и кляня свою «горькую судьбу», Клемантин вышла из комнаты.

- Ну вот и все, - спокойно вздохнула Гюльнар. И вторая сцена спектакля завершена.

Третья сцена предполагала самоубийство Николая. Ведь Гюльнар говорила, что он способен на все. А может быть такой исход и ожидала Гюльнар? Самоубийство отвергнутого любовника сделало бы ее еще неотразимей. Молва о ее красте превратилась бы в легенду. Почему я так подумала? Нет, это грех.

Николай, конечно, не наложил на себя руки, но для нас он умер. Больше мы его не видели.

После этого происшествия и сам Отто переменился. На первый взгляд все было по-прежнему: он, как и раньше, заботился о нас, был нежен с Гюльнар и ласков, покупал нам подарки, настаивал на моем увольнении с «недостойной работы». Но я часто заставала его задумчивым и печальным. Он сидел, уставившись в одну точку и о чем-то размышлял. Я очень сочувствовала Отто. Отчего же не удостоился сочувствия мною же терзаемый Грандо?...

Как-то раз я вернулась домой около семи вечера и увидела Отто сидящим в полутемной гостиной. Он был один. Я поняла, что он плакал. Порой, войдя в помещение, сразу осязаешь атмосферу печали. Я села рядом с Отто.

- Да, я чувствую, что постарел, - как бы отвечал Отто, хотя я ни о чем не спросила, - а вы обе очень молоды. Ваша молодость тяготит меня. Почему я должен владеть Гюльнар? Потому, что я богат? Богатые есть и среди молодых. Ей стоит только сделать им знак.

- Гюльнар любит вас. Уверяю вас, Отто, ее симпатии на вашей стороне..

- Ах, прошу вас, не говорите о симпатии! Для чего она нужна? Я страдаю рядом с Гюльнар. Вдалеке от нее я ощущаю себя ближе, живу мыслями о ней. А когда я здесь, она тоже страдает. Она в затруднительном положении.

Открылась входная дверь - это пришла Гюльнар.

Через два дня Отто покинул нас. И прислуги у нас теперь не было. Клемантин в тот же день, когда ей указали на дверь, ушла оставив письмо, которое заканчивалось торжественным самосозерцанием: «Разделяю вашу боль. Не оцененная вами по достоинству Клемантин». Письмо по содержанию отвечало ее характеру. Так и осталось неясным, какую именно «боль» разделяет с нами эта алкоголичка. Тем не менее, мы радовались ее уходу и поражались тому, как долго терпели ее. Нам повезло: удалось-таки найти замечательную служанку, молодую, красивую, приветливую и порядочную девушку по имени Мари. Да, в те времена несложно было найти прислугу-француженку.

Жером навещал нас почти ежедневно. Он был настоящим другом. Жером очень привязался к нам, а мы скучали без него. После неприятного случая с Николаем, он советовал Гюльнар быть осмотрительней:

- Выбирая себе любовника, будьте осторожнее, дорогая. Хорошенько подумайте. Если он нужен для удовлетворения ваших физических потребностей, выбирайте тактичного, понимающего человека. Но, если делаете расчет, тоже подумайте. У Отто много достоинств, не забывайте о своей выгоде. Хороший выбор поможет и вашему дальнейшему развитию. Культура - это такое богатство, которое у вас не отнимут ни люди, ни годы. Даже любовь не доставляет столько радости. Конечно, может произойти чудо, и вы встретите молодого, знатного и богатого человека. Но не теряйте времени, обольщаясь этой мечтой. Жизнь может жестоко разрушить сладкие грезы. Правда, оторваться от них нелегко - все желают быть счастливыми.

«Выбирая любовника, не забывайте о своей выгоде.» Этими словами Жером призывал и меня не рвать отношений с Грандо. Он считал наш союз удачным. Жером не ставил меня вровень с Гюльнар, поэтому я ничего не ответила, хотя его совет немного покоробил меня.

- Выбирать лучшее - хорошая черта, - продолжал Жером. - Но такое стремление часто отравляет нам жизнь. Ведь нередко нашим чудным глазами жизнь противопоставляет горькую действительность.

- Вероятно, мое сознание недостаточно отточено вами, - ответила Гюльнар. - Я недостаточно хорошо поняла ваши слова.

- Поймете и осознаете! Обязательно поймете. Но умственное развитие в большой степени зависит от нас самих. Некоторые ученые утверждают, что мы пользуемся лишь одной десятой частью всего потенциала человеческого мозга.

Оптимизм Жерома был порой чрезмерен.

Письма Отто несколько поредели, хотя и оставались теплыми. Гюльнар и сама это заметила и была немного обеспокоена. А потому и начала чертить план на будущее, дожидаясь «правильно выбранного» любовника. Отныне ее избранник должен отличаться и другими достоинствами, помимо физиологических. Страсть - враг разума. И этим нужно было воспользоваться с умом. Гюльнар решила укротить темперамент и использовать всю силу своей красоты и обаяния. Она уже целый месяц напоминала паука, поджидающего свою жертву, затаившись на паутине. Все это время Гюльнар усиленно работала над своим культурным развитием.

И вот тут-то.

Достаточно было взглянуть на небо над ипподромом, чтоб осознать красоту того чудного дня, дарованную Создателем. Небо было чистым-пречистым, прозрачно-голубым, а солнце будто готовилось продемонстрировать весь свой блеск. Чистые небеса словно готовились к празднику. А на земле он уже шел: даже лошади чувствовали его, бодро переступая с ноги на ногу и потряхивая гривами. Радость ощущалась повсеместно. Сейчас и не стоило снаряжаться на охоту за счастьем: оно было рассыпано по зеленым лужайкам и чистым скамейкам. О нем щебетали птицы в кронах деревьев, что прыгали с ветки на ветку, подключаясь к общему бодрому ритму.

Атмосфера всеобщей радости окружала меня. Я наслаждалась, как и птицы, чистым воздухом и солнышком, тоже была бодра и весела. На сей раз я ощущала себя юной, красивой и привлекательной, хотя Гюльнар была рядом. На мне был модный короткий приталенный костюм с цветами на вороте.

Дюма-сын говорил: «Женщина - прекрасное создание. Преображаясь то в колокольчик, то в кочергу, она разнообразит свою жизнь». Эти слова как нельзя точно подходили к нам тогда. В соответствии с модой, мы были туго утянуты с ног до головы и напоминали тонкие трубки. Не скажу о внешности, но одеждой нашей можно было гордиться: мужчины обращали на нас внимание. Я уже была довольна своим нарядом и ждала какого-нибудь фотокорреспондента, который оценит мой вкус и сделает снимок для журнала мод. Надеялась, что на этот раз буду объектом внимания я, а не Гюльнар.

Наш верный друг Жером тоже был рядом. Ему очень шли полосатые брюки и приталенный пиджак. Он без конца здоровался с кем-нибудь и тут же давал нам информацию интимного характера о знакомом мужчине или даме. По разговорам становилось ясно, что гуляющие по лужайкам ипподрома, главным образом, люди известные.

- Бог мой! Посмотрите, сколько конкурентов. Неужели и с мужчинами придется бороться? - с печалью в голосе произнесла Гюльнар, озабоченная мыслями о своем будущем. Она стала говорить о гомосексуализме:

- У нас на Кавказе мужчин на это толкает обстановка, общество, социальные условия вынуждают их идти против естества, дорогой Жером. Женщины под чадрой не всегда доступны им. Вот они и удовлетворяют свои инстинкты между собой. Словом, вынуждены заниматься гомосексуализмом. А еще говорят, что некоторые пастухи, попутанные дьяволом, сношаются со своими баранами. Но у нас, женившись, эти самцы прекращают свои «игры». А ваши мужчины идут на такие дела добровольно. Когда же святые отцы напоминают им об адском огне, ссылаются на своих «коллег», Оскара Уайльда, барона де Шарлюса и кучу других.

Господи, до чего же красиво говорила эта Гюльнар! Бог одарил ее не только сознанием, но и способностью верно мыслить и оценивать. А как великолепно она выглядела -настоящая парижанка! На ней был легкий костюм из черного бархата и белая блуза в кружевным воротником, отороченная бархатом шляпка, украшенная красной лентой. Этот костюм, наряду с некоторыми другими нарядами, Гюльнар заказала в нашем Доме мод. Будучи родственницей такой клиентки, я снискала уважение заведующего и коллег по работе.

Все оглядывались на Гюльнар. Даже Жером не отрывал от нее глаз, и я понимала, что он по-своему любит ее.

- Волшебница! - произнес Жером, оглядев Гюльнар. И он был прав.

В Гюльнар было столько шарма, что даже самые невнимательные люди заглядывались на нее. Словом, она оставалась в центре внимания. Гюльнар притягивала взгляды как магнитом. Я ничего не преувеличиваю - все это истинная правда. Мне же вновь пришлось отодвинуться на задний план, оказавшись в ряду второстепенных образов. Снова поблекли краски, солнышко перестало радовать, и я превратилась в несчастное создание, размышляющее о бессмысленности своей молодости, модного платья и независимости. Ну почему мое состояние так переменчиво? Как Российские вершины: то вверх, то вниз, то радость, то печаль. Вечно смятение сопровождает меня, швыряя, как щепку на бушующих волнах: не примкнуть к берегу, ни дойти до горизонта. Боже, как тяжко! Но никто вокруг, ни Жером и Гюльнар, не видели мук, терзающих меня. А может быть, не подавали виду? Могут же другие скрывать свои чувства! Я тоже старалась. Но безуспешно. Не думайте, что я испытывала к Гюльнар только отрицательные чувства, завидовала, сердилась. И это было, не скрою. Но все-таки я любила ее, преклонялась перед ее благородством, осознавал себя ее должницей. Она помогала тогда не только мне, но и моему отцу и мачехе, жившим у своей приятельнице, которая была замужем за богатым человеком. Гюльнар помогала и «Жозезу», и Марьям, испытывающим материальные трудности, делала им подарки. Даже злясь на Гюльнар, я всегда восхищалась ее решительностью, обаянием и жизнерадостностью. Говорят, что Богу известны все наши помыслы. Вероятно, и мои не были для него тайной.

Мое настроение ухудшилось. Но Жером и Гюльнар не замечали этого и без устали болтали.

- Это мадам «такая-то», - указывал Жером глазами на красивую даму с шустрыми глазками, - очень опасное создание! Редкая лицемерка. Однажды она сказала мне, что предпочтительнее «партуз», нежели обычная любовь между мужчиной и женщиной (через полвека это стали называть «коллективным сексом»). Она говорила, что в таких группах участвуют очень известные личности и можно вступить в половой акт одновременно с несколькими людьми. Говорит, что ее интересует не сам акт - просто хочет все видеть и знать. Уж она-то научилась! Ее мужа часто повышают в чине. Я слышал, скоро его назначат послом в какую-то страну. Тот господин, что справа от нее, и есть ее муж. А слева -граф де Монфорже, очень богатый человек, обожает лошадей. Одна из его лошадей участвует сегодня в скачках. Граф разбирается в скачках, поэтому его прибыль растет.

- Он женат?

- Нет, вдов. У него есть светловолосая, милая дочурка, похожая на Офелию. Отец и дочь обожают друг друга. А мать графа - взбалмошная, тучная женщина. Она известна далеко за пределами Сен-Жермена. Грубая и надменная дама.

- А каково здоровье?

- Чье?

- Графа. Да и его матушки.

- В их роду все долгожители. Отец его погиб на войне. Война укорачивает жизнь и здоровым. Зачем вы спросили об этом?

Гюльнар размышляла о кандидатуре графа. Оторвавшись от этих мыслей, она ответила, что граф внешне напоминает кондитера. Жером пояснил:

- Французская знать выглядит иначе, чем вы представляете себе. Вы привыкли к высоким блондинам с печальными лицами - таков образ русского аристократа. Откуда вам знать о происхождении толстяка Монфорже? Его предки очень благородны и знамениты.

И тут вдруг «потомок благородных кровей» направился в сторону Жерома.

- Я хотел поговорить с вами об одном очень важном деле, друг мой. Но отложим его, а пока прошу вас оказать мне честь и представить этой даме.

Жером немедленно исполнил его просьбу. Несмотря на свою родословную, Монфорже показался мне человеком несерьезным и назойливым. А как же аристократизм? Он нес чепуху, как и Грандо, прибавляя «да-да» к словам. Граф был похож на классический образ «смешного француза» в американских фильмах: невысокий, тучный, с двойным подбородком и симпатичным лицом. У него была белозубая улыбка и черные усы. Наверное, он их красил, как герой Мопассана. На висках у графа серебрилась седина.

Граф не отставал от нас. Делая вид, что увлечен скачками, он исподтишка поглядывал на Гюльнар. Было видно, что граф очарован ею, но остерегается чего-то. Вероятно, не исключал возможности коварства дамы. А Гюльнар поняла, что жертва уселась на «паутину», и приступила к делу. Она вышла из образа мадмуазель де ла Моль и стала играть роль принцессы де Клев. Превратилась в благородную, поэтичную, сдержанную женщину. Гюльнар решила, что этот образ в данном случае более уместен. Судьба послала ей шанс: граф богат, именит, да еще и вдов. Значит, может стать ее мужем! Гюльнар не могла упустить счастливого случая и вычисляла целесообразные ходы. Я не стану описывать главного - ведь в этом и моя писательская интрига.

Скачки в самом разгаре. Но мне они не нравятся. Я скучала. Пришла сюда, чтобы узнать, как развлекаются парижане. Лошади не просто неслись. Они летели, подстегиваемые кнутами наездников. А мне было неинтересно. И что такого в этих скачках? Разве победа какого-нибудь «Тутан-хамона» или «Аменофолиса» что-то изменит в моей жизни? Но окружающие вопили от восторга, перебегали с места на место, вроде тех лошадей. Почтенные дамы, забыв о нарядах и украшениях, вскидывали руки и кричали, репродукторы гремели во всю мощь. А я умирала от скуки! Зачем я сюда пришла? Фотограф уже сделал снимок, и завтра он появится в журнале мод. «Вчера на ипподроме Лонгшам состоялись скачки. Прекрасная модель дома Х» привлекла всеобщее внимание» - такова будет надпись над ним. Теперь мне больше нечего здесь делать, могла уходить. Что меня тут держало? Как обычно: роль второго плана.

Гюльнар «ткала сеть» вокруг графа. Она беседовала с ним, иногда изящно наклоняла голову. Граф задал вопрос, к которому мы уже привыкли:

- Вам нравится Франция?

- Конечно! Очень! - восторженно отвечает Гюльнар и добавляет спокойнее: - Очень нравится! Мало того, я влюблена во Францию! Мне все здесь мило. Я люблю Вал де Грас, Расина, сыр камамбер.

Чертовка слово в слово повторяла услышанное от Жерома! Тут она слегка усмехнулась, будто понимая свое положение.

- Ах, иностранки, да-да, точнее, некоторые тонкие иностранные дамы знают Францию лучше многих французов.

- Меня воспитывала гувернантка-француженка, - томно опустив длинные ресницы, пояснила Гюльнар. - Я была совсем крошкой, когда она начала рассказывать мне о вашей стране. И многому научила.

Что же это такое, Господи! Я просто задыхалась от злости. Что она видела, кроме затрещин отца и интриг братьев, о каком воспитании идет речь? «Гувернантка-француженка!» Бред! Было время, когда мне, чаду нефтепромышленников, запрещали общаться с этой троицей -Гюльнар, Асадом и Али.

- Ох, и актриса! - шепнула я Жерому, наблюдавшему скачки в бинокль. - Граф и не представляет себе, на какую лицемерку заглядывается.

Но, кажется, Жером думал иначе. Он тихонько ответил мне:

- Она идет верным путем. Нужно должным образом преподнести себя. Не будет же она рассказывать о своих любовных похождениях! По-моему, «Аменофис» придет первым..

- Мне все равно, - грубо ответила я и чуть не заплакала.

Можно было предположить, как завершится сегодняшний вечер. Было ясно, что во имя встречи с Гюльнар граф отказался бы даже от ужина с Президентом Франции. Я уже знала, что Монфорже не оставит нас и предложит пообедать вместе. А потом будет пожирать ее глазами, а я, как и раньше, - просто родственница Гюльнар. Куда же он нас пригласит? Безусловно, Монфорже влюбился в Гюльнар. Он был околдован, попал в западню, и слова, сказанные Жеромом до скачек, оказались пророческими.

После соревнования граф начал разговор, часто повторяя свое «да-да». Он говорил очень долго, и мы не сразу поняли, что он приглашает нас отобедать в своей малой резиденции виль-д’Аврейд. Гюльнар согласилась не сразу. Она стала изображать из себя гордячку, которая не ищет поводов для визитов и не придает значения приглашениям. «Поупорствовав» немного, Гюльнар приняла приглашение. Некоторое время спустя она уселась в машину графа с водителем в белом костюме. А я поехала с Жеромом в его маленьком автомобиле. Всю дорогу Жером пытался заговорить со мной, но я огрызалась.

- У вас сложный характер. Ничего не поделаешь, человек не выбирает его сам, - вздохнул Жером.

Я не стану описывать все впечатления от вечера, проведенного в малом дворце графа Монфорже. Эти дворцы, окруженные чудесными садами, называли «Домами фантазий». В словаре Ларусса им дается такое толкование: «дома, построенные в городах или деревнях, отличающиеся особенной фантазией, требуют больших затрат и предназначены для торжественных приемов». Дворец был построен предком графа еще в XVII веке. Предок, похоже, обладал тонким вкусом. Всю эту информацию мы получили в тот же вечер от Жерома. Не хочу говорить об этом вечере - и так все было ясно с самого начала: Гюльнар получила праздник, Жером - развлечение, а я, разумеется, муки и страдания. Но не могу не рассказать о том, что произошло после, когда с трудом удалось отговорить графа провожать нас.

Мы выехали из ворот парка в автомобиле Жерома. Гюльнар развалясь на сиденье и прикрыв глаза, томно произнесла:

- Слушайте оба: я буду графиней Монфорже!

Жером едва справился с управлением от неожиданности, и машина съехала влево. Мимо нас стремительно пронесся большой автомобиль и послышалась ругань водителя. Потом стало тихо. Жером отвел машину на край дороги и повернулся к Гюльнар.

- Вообще-то, должен предупредить вас, что это безумие. Но предупреждаю, что Монфорже никогда, ни за что не женится на такой бездомной бродяжке-иностранке, как вы. К его личному гонору и надменности нужно прибавить и гонор его матушки. Она уничтожит своего сына, но не позволит ему жениться на такой, как вы, авантюристке. Да, вы и сами о себе все знаете. Монфорже женится на иностранке, на.! Разведенной сожительнице сотрудничающего с большевиками подозрительного типа! Эта женщина.

- Да, отец этой женщины мог дырявить пальцем стекло, есть мух, а ее братья, воришки и обманщики, баловались гомосексуализмом.

- Что вы говорите? - несколько смягчившись, прервал ее Жером. - Я не знал таких подробностей о вашем уважаемом семействе. Неужели ваш отец поедал мух? Ему они нравились или он ими лечился?

- Нравились! А еще он громко рыгал, чтоб развеселить нас. Это было так забавно!

- Сожалею, что ваш отец остался на Кавказе. Уверен, графу он понравился бы. Ваш батюшка мог бы развлечь высокое общество. Французские развлечения стали скучны.

- Все верно, - вздохнула Гюльнар. - Вот я и решила сделать последние годы графа веселее, став его женой.

- Дорогая и неподражаемая Гюльнар, я люблю и ценю вас больше, чем вы думаете. Но поймите, у вас столько же шансов стать женой графа, сколько у меня - стать ослом.

- Уверяю вас, все решено и можете считать себя ослом. Граф Монфорже женится на мне, невзирая на мое происхождение, положение, дурное имя и религию. Ее, кстати, можно сменить. Я буду женой графа! Хотите заключим пари?

- Принимаю все условия. Но радуйтесь, что заключаете пари со мной. Кто-то другой обязательно бы этим воспользовался бы.

- Ладно, если в течение года граф Монфорже не женится на мне, вы выиграли пари.

- Решено! Но, бедняжка Гюльнар, вы слишком оптимистичны. Не спорю, вы замечательная ученица, способная и большая умница. Но покорить мир, который не смогли покорить другие! Ваше желание неосуществимо. Есть еще одно препятствие. Небезызвестная матушка графа, большую часть состояния записала на свое имя. Она очень богата, и многое осталось ей от матери-американки. После смерти матери, мадам Монфорже переписала наследство на себя. Эта кровожадная женщина может лишить сына наследства. Правда, и сын богат, но матушка богаче. И еще, Монфорже старше вас лет на тридцать.

- Эх, я привыкла к такой разнице. Это меня устраивает: умрет раньше, а я останусь молодой вдовой.

- Пустая мечта! Я говорил, что это семья долгожителей. Они не оправдывают надежд своих наследников.

- Какая разница? Если заживется - разведусь. Пара миллионов мне перепадет.

Жером не знал, что еще сказать. Он завел машину, и мы поехали дальше по темной улице. Жером молчал. Гюльнар тоже. А я ушла в свои фантазии, в мир своих сладких грез. Как сказал Фортненель, маленькая грусть в моей душе пустила корни и крепла.

Мы миновали мост и заехали в Булонский лес. Тут Гюльнар вдруг вспомнила, что собиралась навестить Жозе и Зулейху.

- Уже очень поздно, - отвечал Жером.

- Ничего. В воскресные дни они поздно ложатся. У них бывают гости. Думаю, они обрадуются нам.

- Вы оптимистичны, как всегда. Но я отвезу вас к ним.

Последнее время я редко бывала у «Жозезу». Жозе мне нравились. Он не подавал виду, но называл нашу жизнь «беспутной». Это касалось главным образом Гюльнар. Чтоб не сталкиваться с ней, и Альмерья стал реже ходить к Жозе. Хотя Жозе знал, что Гюльнар не спала с Альмерьей, но и ее оскорбительного отношения к кузену не одобрял. Знал он и об истории с Карповым. Кого она взяла на «прицел» следующего?

- Если тебе угодно распутничать, делай это на стороне,

- сердито выговаривал Жозе Гюльнар. - Но не в моем доме! Осточертели мне эти бесстыдники! В какое положение ты ставишь своего несчастного мужа? Не совестно тебе?

Когда мы подъезжали к дому Жозе, я поняла, что Гюльнар намерена рассказать им о Монфорже. Видно, решила доказать, что может встречаться с людьми гораздо более высокого уровня. Да еще известить о своих планах.

Гюльнар оказалась права, в мастерской были гости. Был тут и Альмерья. Он держал в руках кусок ткани, изображая корриду. Альмерья был пьян, взлохмачен и неопрятен, а лицо - совершенно бледное. Увидев нас, он замолк, отошел в сторону и постарался быть незаметным. Во главе пира, как всегда, стоял Шамси. Он продемонстрировал нам дыры в старых штанах и патетически пояснил, что у Марьям нет времени их залатать. Дыры были в таких местах, что могли внезапно обнажить неприличные части тела. Поношенные штаны Шамси были в центре внимания присутствующих. Он гордо выставлял на вид свою бедность, пытаясь вызвать сочувствие и симпатию. Кажется, у него это получалось. Они с Марьям часто меняли жилье, будучи не в состоянии расплачиваться. С каждым разом их жилище становилось все меньше и меньше. И, наконец, «последним пристанищем» Марьям и Шамси стал крошечный гостиничный номер. Они погрязли в долговых расписках и квитанциях, не могли показываться на некоторых улицах 16^го квартала: имели долг почти во всех здешних магазинах. Сейчас Марьям и Шамси жили на скудные гроши, продавая последнее. Наверное, скоро и продавать будет нечего.

По классической схеме, сначала продавались ювелирные изделия, затем дорогие предметы быта, а в конце меха и одежда. Шамси уже продал свое дорогое пальто, привезенное из Лондона и с тех пор даже в холод ходил, перекинув через руку старый плащ. Он делал вид, что не нуждается в теплой одежде. Но тяжелее всего было бедняжке Марьям. Когда они приехали в Париж, у нее родился ребенок. Няня, которую наняли тогда для ухода за ним, так привязалась к малышу, что предложила взять его к себе на воспитание. У Марьям не было выбора, и она согласилась. Няня со своим новым мужем и ребенком переехала на юг. Не имея своих детей, эта женщина стала малышу настоящей матерью. А Марьям превратилась во второстепенную. Такое нередко случалось среди эмигрантов.

Я приношу извинения за то, что отвлеклась от главного. Но вернемся в мастерскую Жозе.

Гюльнар ждала ухода гостей, чтоб начать разговор. Она уселась на диван, демонстрируя это окружающим всем своим видом. Поэтому через полчаса в мастерской никого не осталось. Только Жером задержался. Ему предстояло еще отвезти нас домой. Гюльнар поднялась и вдохновенно произнесла:

- Хочу сообщить вам о своем новом знакомстве, которое принесет мне удачу в будущем. Жером познакомил меня на ипподроме с графом Монфорже. Это очень богатый человек. Он владеет скаковыми лошадьми, огромным состоянием, замками.

Гюльнар смотрела на Шамси, зная его интерес к вельможным личностям.

- Граф Монфорже? Не слышал о таком, - пожал плечами Шамси. - Надо будет поинтересоваться. У нас в Петербурге.

- К черту твой Петербург! И Петербург, и его знать, и все его графы давно померли. И ваши громкие звания, чины, титулы усопли! А тебе лучше поискать работу, чем забавляться покойниками и дырами на штанах!

Обстановка накалялась. Шамси побледнел. Кое-как взяв себя в руки, он произнес:

- Дура несчастная! Идиотка! Только приехала из Баку, только вырвалась из дикости, а уже считает себя современной дамочкой! Прикидывается порядочной женщиной и ищет знакомства с графами - самозванцами.

- И не думала искать с кем-то знакомств. Он сам попросил Жерома познакомить со мной. Как только увидел меня! Поверь, он такой же граф, как ты - бек. Ты же гордишься до сих пор своим титулом, все тужишься и пыжишься.

У Шамси был плоский нос, несколько раскосые глаза и очень крупные зубы. Он очень напоминал диких степных кочевников, потомков воинственной Орды. Несмотря на его благородное происхождение, Гюльнар выглядела аристократичнее. Шамси повернулся к Жерому:

- Дорогой Жером, очень сочувствую вам. Мне кажется, что, уделяя столько внимания этим простушкам, так прислуживая им, вы можете потерять уважение.

- Верно. Бедняга Жером, - поддержал его Жозе. - Вы зря теряете время.

Жозе во всем соглашался с Шамси, был его единомышленником. И сейчас делал это от души. Ему, Жозе, тоже не нравились наши проделки, он опасался дурного влияния на свою жену.

- Так этот граф влюбился в тебя? - с интересом спросила Марьям, до сих пор молча слушавшая весь разговор. -Прямо-таки сразу?

- Именно так, молниеносно! Он хочет жениться на мне!

- Почему же тебе не зацапать сразу Президента США?

- громко засмеялся Жозе. Они с Шамси так хотели уличить Гюльнар во лжи. - Правда, у него нет графского титула, но зато он силен в политике и известен. Подумай об этом.

Жозе не любил Гюльнар. А последнее время просто ненавидел. Это было трудно скрывать. Жозе считал Гюльнар распутной, легкомысленной, нахальной. Ее увлечение литературой казалось ему смешным. Когда она восторженно пересказывала историю мадмуазель Аисы и говорила о своем намерении написать книгу, Жозе приходил в бешенство. Он всякий раз пытался поставить Гюльнар в неловкое положение, унизить. Порой был даже слишком несправедлив.

- Смейтесь, смейтесь, - невозмутимо ответила Гюльнар, - придет время, вы заговорите иначе.

На следующий же день начали готовить капкан. Кто кому? Монфорже думал, что ловушку для Гюльнар сооружает он. Графу и в голову не приходило, что эта ловушка предназначена для него самого. Утром Гюльнар получила от графа огромный букет роз. Так Монфорже сделал первый шаг к своей цели. Гюльнар волнуясь нюхала цветы, разглядывала их, как предверие победы. Продавцы цветов говорят: «Извещайте цветами о своих намерениях». Они правы. С того дня Гюльнар стала готовить себя к обществу, членом которого скоро станет. Она упростила прическу и уменьшила грим. Для грядущей встречи с матушкой графа, этой грозой бульвара Сен-Жермен, нужно обрести благородный вид. Гюльнар никогда не унывала и летела к победе на крыльях своего воображения. Ей были враждебны неуверенность, разочарование, печаль. Она всегда жизнерадостна и решительна, чем и привлекала окружающих. И это одна из главных причин ее успеха. Гюльнар ни на миг не сомневалась в победе. Она приступила к изучению английского языка. Ведь будущей графине нужно соответствовать своему титулу! Ее английский должен быть безупречен. В отношениях с графом она выбрала позицию «приветливая, но недоступная». До поры надо держать дистанцию. Для укрощения Монфорже мнимая гордость и неприступность - главное оружие.

Они встречались ежедневно в течении месяца. Монфорже иногда приходил к нам, но чаще мы прогуливались вчетвером, или они с Гюльнар встречались сами. Но граф до сих пор не приглашал ее в свой дом на улице Сен-Доминик, где жил со своей матушкой. Гюльнар сердило это.

- Конечно, он не хочет представить семье такую, как я. Пусть так! Этот Монфорже будет рыдать у моих ног! Посмотрим, кто кого.

- Дорогая Гюльнар, «кто кого» плохо звучит по-французски. Мадмуазель Аиса не должна употреблять дурных выражений.

- Ладно уж, - соглашалась Гюльнар. Сейчас ей предпочтительнее был образ «Гюльнар Монфорже», а не «Гюльнар-Аиса».

- Я предупреждал вас о трудностях. Вчера в Жокей-клубе Монфорже расспрашивал меня об Отто и задал кучу вопросов о вашем происхождении. Я не смог сказать ничего определенного об Отто. Что мне о нем известно? Но могу немного порадовать вас: Монфорже влюблен по уши! Он с таким восторгом и трепетом говорит о вас. Будто о святой.

- Не смейтесь надо мной, - сердится Гюльнар.

- Я пошутил, но самую малость. Монфорже действительно потерял голову от любви.

- Это хорошо. Если не потеряет голову - потеряет меня.

С тех пор, как был установлен «капкан», Монфорже почти через день присылал Гюльнар букеты. Они становились все роскошнее, пышнее. Вскоре наша квартира, уставленная корзинами с цветами, напоминала цветочный магазин. От смешанного аромата даже болела голова. Но Гюльнар, которая прежде радовалась цветам, теперь делала сердитую гримасу. И однажды она попросила графа не присылать больше букетов.

- Мне некуда ставить эти чудесные букеты. От их аромата кружится голова.

- Прекрасно! Да-да, - попытался воспользоваться моментом Монфорже. - Если позволите завтра принесу нечто иное.

Гюльнар была заинтригована: неужто граф отведет ее на встречу с матушкой? «Нечто иное» - это что?

На следующий день Монфорже заехал за Гюльнар. Он пригласил ее в театр. Жером был еще у нас. В его присутствии граф вытащил из кармана какую-то коробочку и протянул Гюльнар.

- Да-да, вам надоели цветы, а этот подарок не утомит вас ароматом.

Монфорже уселся в кресло, ожидая радостной реакции Гюльнар. Нет, граф плохой психолог! Гюльнар открыла коробок. В нем была брошь в форме цветка: сверкающий рубин в окружении бриллиатов. Это приобретение он сделал в фирме Картре. Гюльнар резким движением захлопнула коробок и поставила его на столик около графа.

- Господин. - начала Гюльнар, войдя в образ Марии-Антуанетты, гневно смотрящий на де Рохана. - Господин (тут граф забеспокоился), я не знала до сих пор, что вы обо мне думаете. Полагала, вы уважаете меня. Хоть самую малость. Теперь все ясно: выходит, считаете меня женщиной, которую можно купить за бриллианты!..

Граф едва охнул на месте, но Гюльнар продолжала не обращая на него внимания:

- Вероятно, вы поняли, господин, что я имею право не выходить с вами сегодня.

«Мария-Антуанетта» царственно покинула нас.

Боже мой! Что стало с бедным Монфорже! Несчастного графа не держали ноги, он то бледнел, то багровел, даже кожа его короткого горла покрылась красными пятнами. На строгом лице выступили капельки пота.

- Не понимаю. Да-да. Что произошло? Что тут плохого - ведь это исключительно по дружбе. Правда, я забыл, что она замужем. Конечно, такая тонкая женщина могла неверно расценить мой подарок. Жером.. Что вы думаете?

Граф нуждался в поддержке. Он ждал ее от нас, близких Гюльнар. Монфорже устало опустился в кресло.

- Да, я сделал глупость,.. - Он был не в себе, задыхался от волнения.

У меня даже возникли опасения: а что если с ним случится сердечный приступ? Станет ли граф плакать? Такой вельможный господин, и так несдержан.

Я представила себе такую сцену из давней истории: перед глазами возник один из предков Монфорже, участник Крестового похода. Он повержен Салахатдином в окрестностях Иерусалима. Рыцарь с трудом поднимается, нет, встает на колени, моля о пощаде. Сейчас его потомок, граф Монфорже, пытался вымолить прощение у мусульманки, возможно какой-то ветвью приходящейся родственницей арабскому воину. Во все века история только и делала, что перемешивала или кромсала человеческие судьбы.

- Жером, подите к Гюльнар, - взволнованно просил граф, - скажите, что я сожалею. Молите ее простить меня! Скажите ей о моем глубоком почтении!

Глубокое почтение! Бог мой! Любовь делает мужчин такими нелепыми, жалкими. А как великолепно сыграла Гюльнар! Она просто поразила нас артистическими способностями.

Жером, подхватив игру своей ученицы, серьезно ответил Монфорже:

- Мне кажется, не стоит спешить. Я передам ей ваши слова. Пусть немного успокоится.

- Что же мне делать? Уйти или остаться?

- Думаю, лучше уйти.

Монфорже со смущением взял коробок и положил в карман. Пробурчав несколько раз свое «да-да», он уныло побрел к выходу. Как только граф вышел, из боковой двери выскочила Гюльнар.

- Ну, как вам моя игра? - радостно заверещала она. -Господин граф думал при помощи подарка сделать меня своей любовницей. А мне нужен его титул! Он был очень расстроен?

- Очень! Потрясен до глубины души. Горькая чаша печали обожгла его горло.

Мы все рассмеялись. Жером сказал:

- Да уж, умница и красавица Гюльнар, здорово мы развлеклись. Должен сказать, что даже знаменитая Сара аплодировала бы вашей игре. Но замечу вам, в этом деле, которое вы называете «игрой», есть большое несоответствие. Вы, пассия такого добродетельного человека, а ведете себя, как женщина легкого поведения.

- А разве это не так? Вы намекаете на страдания Отто, если «операция» завершится успешно? Не утруждайте себя. Я не намерена провести всю свою жизнь с Отто или Монфорже. Если честно, граф не очень-то мне и нравится. Мне не по душе семейная жизнь, совместный быт. Все время вместе: вместе есть, вести подсчеты, делить все на два - это кошмар. Семья - это однообразие, тоска. Она уничтожает самые сладкие мечты, самые прекрасные чувства.

Жером, улыбаясь, смотрел на Гюльнар. Ее бестолковый монолог доставлял ему удовольствие.

- Вы рассуждаете как Наполеон. Он говорил: «Супруги днем портят друг другу настроение, а ночью портят друг другу воздух».

Хочется еще немного поговорить о привлекательности Гюльнар. Хотя я затрудняюсь выразить словами свое отношение к ней. Понимала ли я ее до конца? Все знают, как непросто выковыривать содержимое мозговых костей. То, что тебя интересует, находится под крепкой оболочкой: копаешь, копаешь, а не получается. Вот и я не могла докопаться до тех участков души Гюльнар, которые были упрятаны слишком глубоко. Видя ее способность добиваться желаемого, я вспоминала слова Ницше: «Жить для себя - это значит высвечивать свою суть и ввергать в пламя окружающих». Возможно, выделять Гюльнар среди миллионов подобных ей красивых авантюристок не совсем правильно. Но не отдавать должного ее упорству, целеустремленности и обаянию, невозможно. Однако, я повторяюсь. Скорее для себя, чем для читателя. Хочу понять причину: как удается маленькому человеку казаться большим?

- Меня озадачивает ваше стремление выйти замуж и, одновременно, нежелание быть замужем, - вновь обратился Жермо к Гюльнар. - Стоит ли из-за своего временного успеха причинять страдания двум мужчинам, Отто и Монфорже?

- Замужество еще не означает успех. Я хочу выйти замуж за очень богатого парижанина. Он должен обеспечить мне достойное имя и состояние. Разве я сказала, что разведусь вскоре после замужества? А вдруг граф помрет, не дожидаясь моей старости? Вы же заметили, что он страдает гипертонией.

- Вы опасная женщина! Такая бакинская красотка должна была оставаться заключенной в гареме. Нет, я сожалел бы об этом. Ладно, скажите, что за план зреет в вашей чудесной головке?

- Я решила не встречаться с ним до тех пор, пока не осознает серьезность моей обиды. Он так исстрадается, так изведется, что откроется, наконец, своей матушке-драконше!

На следующий день граф вновь умолял Жерома помирить его с Гюльнар. Но она вела себя холодно и напоминала бронзовую статую - ни за что! Гюльнар не ответила и на письмо графа. Четыре страницы были переполнены мольбами о прощении и покаянии. Но неожиданно вернулся Отто. И граф прекратил свои визиты. Правда, приезд Отто предполагался, за день до этого он дал телеграмму. А Гюльнар продолжала игру. Теперь она изображала любящую жену, занятую семьей уважаемую даму. А «хитрец», который набивался ей в любовники, уединился в своем доме на Сен-Жермен. Обуреваемый страстью и печалью, он остался с грозной матушкой. Жером сообщил графу о приезде Отто, и Монфорже исчез из виду ровно на месяц.

Отто выглядел неважно. Он похудел, стал более меланхоличен. Лицо его отображало всю душевную печаль. А мне он стал еще симпатичнее. Я видела, что Отто не только пылко любит Гюльнар, но и уважает ее. Он действительно желал ей добра и счастья. До сих пор Гюльнар не встречала такого благородного человека. Отто доказывал это на деле: во время последнего приезда в Париж он положил на счет в банке большую сумму для Гюльнар. Отто заботился о ее будущем, чувствуя приближение старости. Он понимал, что всякое может случиться в жизни, старался скрывать свое уныние. В моих глазах Отто вырос безмерно, став образцом добродетели и благородства.

Чем же я была занята тем временем? Да ничем особенным. По-прежнему продолжались холодные встречи с Гран-до и работа в доме мод на площади Вандом. Здесь меня больше не считали простофилей - ведь, как и у всех, у меня теперь есть друг.

- Наконец-то! Вот ты и поумнела, - воскликнула Мари, узнав эту радостную новость.

Сама она очень часто меняла любовников. Мужчины ей осточертели! В любовных делах Мари была мастером такого высокого класса, что ни один писатель-фантазер не смог бы сравниться с ней. Такие способности в более полезных делах принесли бы ей большие успехи

Хорошо владея словом, она так красочно описывала все тонкости секса! Желая рассердить «мадам», Мари часто заводила такие разговоры.

- Прекратите! - выходила из себя «мадам». - Мне омерзительны ваши разговоры. Я пожалуюсь на вас хозяину!

- Ах-ах, скажите пожалуйста! Не нравится - выйди проветрись. Раньше и сама ежедневно меняла мужчин, а теперь строит из себя непорочную.

- У меня было всего восемнадцать мужчин, - сдержанно отвечает «мадам». Как видно, она любила порядок не только в делах. Даже вела счет своим любовникам.

- Ладно, - спросила у нее Мари, - о чем же нам говорить? Об английском текстиле или садоводстве? Иногда, благодаря мужчинам, мы получаем удовольствие от текстиля и цветов, но это не тема для разговоров. Лучше ты, детка, расскажи, каков твой доктор в постели.

Не уподобляясь псевдо-целомудренной «мадам», я достаточно вольно рассказала о «достоинствах» Грандо, об однообразии наших встреч, о желании прекратить их, о своей холодности и суровости.

- С мужчинами надо быть ласковой, - увещевала «мадам». - Это главная обязанность каждой женщины.

Мари рассмеялась. И Люси стала смеяться. А я замолкла. «Мадам», подавив гнев, больше ничего не сказала. Вообще, если не считать болтовню Мари, приносящую некоторое веселье, разговоры здесь были однообразными.

Я уже привыкла к Грандо и ездила в Орлеан одна. В субботу вечером садилась в поезд и отправлялась в Орлеан. На вокзале меня встречал Грандо или его водитель. Водитель был одновременно и садовников, и служащим Грандо. Звали его Жак. Но меня охватывала скука, как только мы приезжали в дом Люсьена на тихой улице. В прихожей стоял запах мебельного лака, в комнате - ароматической бумаги, которую Грандо жег в мою честь. Здесь было тихо, как на кладбище. Я едва держалась, чтоб не уснуть. Все время клонило ко сну. Иногда хотелось вот тут, рядом с Грандо, без волнений и проблем провести остаток жизни.

Спать, не суетиться, не тревожиться ни о чем, дремать всю жизнь. В такие юные годы я уже ощущала усталость и страх перед жизнью. А что мне ждать от будущего? Рядом с роскошной Гюльнар я была похожа на угасшую звезду. Разве плохо прожить оставшиеся годы в этом тихом местечке, в комнате, пахнущей дымом, слыша звон колоколов близлежащей церквушки? Я не была еще в этом храме, где собиралась христианская паства. Ведь в отличие от христиан, всегда считала Иисуса пророком.

До сих пор я не говорила о нашем с Гюльнар отношении к религии. По-моему, Гюльнар никогда не проявляла серьезного интереса к понятию «Бог». Она так была увлечена сиюминутными радостями, частыми переменами, очарованными ею мужчинами, что не имела свободного времени на общение с неопределенным, мифическим «объектом». Собственно, и моя религиозность была туманной. Она провалялась лишь в маленьком Коране, который всегда носила с собой. Скорее, это был мой талисман; посредством него надеялась воплотить в жизнь свои мечты. Других заслуг перед верой у меня, по сути, и не было. Но как же надеяться на Бога, с которым меня ничего не связывало?.. Ничего общего у меня не было и с Пророком, рожденным в Аравии. Почему он предписывал женщинам носить чадру? Говорят, его слова неверно толковались. Может быть. Тем не менее, гаршаб носили, а я благодарна Аллаху, что он избавил меня от этого мрачного покрывала.

Иногда Грандо уходил навещать больных, и я оставалась дома одна. Сидя в свете красного абажура, отдавалась своим грезам. Проводила время на кровати с красным покрывалом. Когда воспоминания возвращали меня в прошлое, я благодарила Бога за то, что оказалась вдали от этого прошлого. Мысли о будущем приводили меня в уныние от неизвестности. Под звон колоколов я думала о ненужности, бессмысленности своей жизни. Но мысль о внезапной смерти ужасали меня. Хотелось убежать из этой комнаты. Так и буду я прозябать в жизни, возможно и длинной? Убежав от войны, революции, однообразной жизни сестер-мусульманок, жить похожей жизнью? Нет, я протестую против этого! Я согласна терпеть трудности и лишения, но и не подумаю расстаться со своей личной свободой! Она так нелегко далась мне!

Грандо возвращался домой, и мы без особой страсти отдавались любви. Все наши отношения завершались спорами и склоками. Каждое слово Грандо раздражало меня. Даже его умные речи сердили меня. Я внушила себе образ Грандо как малокультурного, неотесанного, неполноценного человека. Если Грандо молчал, я скучала, если говорил - я сердилась. Мы оба тяготились такой обстановкой. Только занятия любовью на короткое время отвлекали нас от уныния. Я знала, что должна прекратить никчемную связь с Грандо. Он и сам это понимал. Но у меня не хватало мужества отвергать любовника, на которого я отважилась с таким трудом. Даже это подобие любви служит человеческим потребностям - я успокаивала себя такой мыслью. «Желание любить и быть любимым неизменно в человеке», - говорил Жером. Была еще одна причина, из-за которой я не бросала Грандо: мне необходимо «загрузить» кого-то своими капризами и дурным характером. Плаксивый и недалекий Грандо был объектом моего гнева и придирок. Почему же он сам не бросал меня? Возможно, проснувшаяся во мне тяга к сексу и редкие ласки заворожили его. Манекенщица из Парижа, моложе на двадцать лет, экзотическая барышня - вот мои преимущества. А почему бы и нет? Я была недовольна своей внешностью. Но, надо сказать, другие так не думали. В субботу и воскресенье мы с Грандо выезжали на охоту. Меня очаровывала тишина, запахи, птичий щебет, красота лесов Солонии. Здешний пейзаж так отличался от сопровождавших мое детство степных пейзажей. Отныне пленительную голубизну Каспия заменили мне картины юга Франции. В лесах Солонии часто стоит густой туман, и оттого поверхность озер как бы дремала. Больше всего мне нравилось небольшое озеро, заросшее камышом близ берега. В камышах всегда стояла маленькая лодка. Лежа в ней, я могла часами наблюдать проплывающие облака. Тем временем Грандо с друзьями охотился. Доносившиеся звуки выстрелов вызывали во мне жалость к судьбе обреченных на смерть животных. А однажды Грандо дал мне небольшое красивое оружье. Таким образом он решил разбудить во мне страсть к охоте. Подвесив на ветке маленького зайчишку, он стал учить меня правильно целиться и предложил сделать выстрел. Несчастный зверек, чувствуя близкий конец, трепыхался в петле. Я выстрелила, но промахнулась. Не попали в цель ни вторая, ни третья пули. Бросив на землю ружье, я расплакалась от стыда. С тех пор прошло пятьдесят лет и мне теперь ясно, как годы меняют человека. Сегодня никто на свете не заставил бы меня выстрелить в связанное, беззащитное существо: не могу понять ту юную особу - себя -и ужасаюсь ее жестокости. Почему «ей» вздумалось хладнокровно целиться и стрелять в несчастное животное? Ради чего она это делала - из интереса, от жестокосердечия, или желая кому-то понравиться?

Сегодняшняя моя суть не может объяснить поступка меня той. А ведь это одно и то же лицо, один и тот же человек, а мое прошлое и настоящее единая судьба этих «двоих».

Иногда, оставаясь в лесу одна, я начинала мерзнуть. Неподалеку находилась ферма, куда я и направлялась. Погостить у хозяйки. В доме была большая старинная печь, рядом с которой можно хорошенько погреться. А позже сюда приходил и Грандо. Иногда с друзьями. Иногда один. Сидя у печки, он рассказывал о своих охотничьих успехах, с аппетитом ел яичницу, приготовленную хозяйкой фермы, пил вино. А толстая хозяйка в грязном платье все время жаловалась на дороговизну.

Жар печи увеличивался, усиливая запах копченой свинины и колбас, развешанных тут же и дразнил хозяйских собак, которые дремали на полу. Отогревшийся и довольный Грандо пытался целовать меня, но я не позволяла делать этого при посторонних. И, вообще, такая развязность раздражала. Снова я проявляю суровость, а Грандо становится несчастным.

Ночью мы возвращаемся домой на автомобиле. Некоторые деревья в темном лесу напоминают драконов. В скромных деревенских домишках горел неяркий свет ламп. Как хорошо, что я не живу в таких условиях! Как хорошо, что мы удаляемся от жестокого лесного холода и возвращаемся в теплый городской дом! А миллионы зверюшек страдают зимой от голода и холода. Да еще беднягам приходится спасаться от людей. Вот и славно, что я не лесная зверюшка! Такие мысли вызывали во мне недолгий прилив нежности к Грандо.

Вернувшись домой, мы рано ложились спать. Усталость не располагала к любовным ласкам, да и утром к девяти надо быть на работе. С вокзала Орсей я направлялась к парку Тюелери и, минуя его, оказывалась на площади Ван-дом. Да, в те годы Орлеанский поезд прибывал прямо в город.

Я рассказала о наших зимних встречах с Грандо. А сейчас сразу перейду к летним. Мы были вместе всего одно лето и провели его на отдыхе в Савуа. Читатель упрекнет меня в непоследовательности, в путанном перечне месяцев, сезонов и даже годов. Но прошло так много лет. Сейчас мне трудно вспомнить все по порядку. Я часто теряю нить мысли и тему. Но знаю точно одно: наш роман с Грандо тянулся ровно год. Ну, а в году, как известно, четыре сезона. И по каждому времени - свои воспоминания.

* * *

Мы выехали из Орлеана чудесным июльским днем. Во время завтрака выяснилась одна неприятная деталь: я поняла, что придется быть экономнее. В каком-то поселке, или городке, мы сходили в кафе, а затем направились в гостиницу. Но, стесненные в средствах, вынуждены были переехать в другую, более доступную по цене. Не доверяя справочнику Мишеля, Грандо сам расспрашивает о стоимости номеров, изучает ценники на дверях. Пока он вел расчеты, я с презрением смотрела на него: он изучал все мелочи, стараясь не быть обманутым в цене. Мне конечно не стоило придавать такого серьезного значения скупости Грандо - ведь сама-то росла в семье таких миллионеров-скряг! Почему меня не смущали мои прижимистые родственники? Наверное большим семьям сопутствуют большие странности. Мой дед по отцу был богатейшим человеком на Кавказе. Он тратил на благотворительность огромные деньги. Но сожалел о каждом проигранном рубле и затратах на приемы. Мать моего отца охала и ахала по каждой копейке, потраченной на продукты, но могла, не колеблясь, снять с пальца и подарить гостю ценный перстень. Тетушки, дядюшки, кузены тоже были жадны до денег. Но и они имели свои странности. А скупость Грандо, слабого и плаксивого буржуа, казалась мелочной и смешной. Я давно поняла, что он не из щедрых. Но в быту это не так заметно. В Париже мы посещали один и тот же ресторан, и цены там были одни и те же. И в Орлеане обходились без проблем. Скупость Грандо коробила меня, но я ставила ее в один ряд с другими его недостатками.

Во время первого и последнего совместного путешествия я получила возможность оценить сполна скупость своего друга. Как он радовался, найдя удобную гостиницу по сходной цене! А ведь в то время это было не сложно. Но

Грандо считая и пересчитывая каждый раз свою выгоду, приходил в восторг от «удачи». Его симпатии к владельцам дешевых гостиниц росли.

В один из вечеров мы сидели в комнате (дешевой и удобной) на берегу Женевского озера и любовались закатом. Тишина и окружающие красоты располагали к любви и нежности. В тот миг я забыла все недостатки Грандо, посожалела о своих несправедливых поступках. Захотела одарить его лаской. Бросившись в объятия Грандо, я заплакала. Мне было жаль себя, наше положение. Грандо тоже прослезился. Еще бы! Его слезы все время «дежурили» в ресницах. Они выкатывались наружу по самому незначительному обстоятельству: сентиментальный пейзаж, сердечное слово, прихлынувшее чувство - все вызывало у Грандо слезы. В этот раз я спросила, любит ли он меня. Он утвердительно ответил самыми торжественными фразами и снова заплакал. Позже, когда я вспоминала эту трогательную сцену, стала понимать причину тех слез - лицемерие и угрызение совести. Как выяснилось позднее, уже тогда Грандо строил планы по женитьбе на одной богатой особе. Разумеется, он оставит свою капризную, неимущую, беспомощную любовницу. Потому он и затеял это «прощальное» путешествие. Пора прекратить это любовное приключение, не приносящее особой радости и обзавестись семьей!

Конечно, Грандо по-своему любил меня, хотя и лицемерил в тот вечер. Особенно сильно его чувство было во время наших первых встреч. Однажды он даже говорил, что хочет жениться на мне.

Итак, самым ярким воспоминанием от того путешествия была сквалыжность Грандо и поток нежных чувств, неожиданно вырвавшийся из моей души и бросившейся в объятия Грандо на берегу Женевского озера. Наша последующая разлука даже обрадовала меня. Временность отношений с Грандо была изначально ясна. Но прервать их я не решалась. А может быть, чертик внутри меня облюбовал мягкотелого Грандо для своих нападок?

Возвращение в Париж и встреча с Гюльнар радовали меня. Ее прыть, способности, щедрость не могли не радовать. Оторвавшись от Грандо, я попадала в другой мир. Как обстоят дела Гюльнар с Монфорже? Придется вернуться несколько вспять, потому что во время моего отъезда с бедолагой Грандо их любовная интрига продолжалась.

Значит, так - история с брошью. Об этом читатель уже знает. О том, что приезд Отто приостановил встречи Гюльнар и графа, я тоже рассказывала.

А после, через месяц, Отто уехал. В то утро я была на работе и не смогла вместе с Гюльнар проводить его с вокзала. Мы попрощались дома. Отто прижал меня к груди, крепко обняв.

- Милый друг, позаботься о Гюльнар, я очень беспокоюсь о ней, - с мольбой в голосе проговорил он.

Я чувствовала себя виноватой перед ним. Какими надеждами питал он себя? «. беспокоюсь о ней»! Да, моя вина бесспорна! Ведь и я участвовала в том предательстве, что готовила ему Гюльнар. Стоило Монфорже узнать об отъезде Отто, как он снова стал просить Жерома помирить его с Гюльнар. Она не соглашалась две недели, дожидаясь пока граф не спекся окончательно на огне раскаяния и надежд. А после согласилась на встречу. Выдвинув условие: Жером и я тоже будем рядом! Гюльнар планировала торжественное «оформление отношений с графом». Ум становился все более зрелым.

Монфорже пришел на встречу с двумя букетами - для Гюльнар и для меня. Не очень большой размер букетов говорили о его решении впредь быть более сдержанным в отношении Гюльнар. Граф поцеловал нам обеим руки. Столь же официально и сдержанно, не делая разницы. Мы начали необязывающий разговор, стараясь затянуть его. Опасаясь серьезной беседы, Жером находил всевозможные обыденные темы. Но у Гюльнар был свой план: следовало направить разговор в нужное русло и взять графа в клещи. Воспользовавшись возникшей незначительной паузой, она вновь обернулась Марией - Антуанеттой. «Господин!» -произнесла Гюльнар, глядя в упор на графа. Монфорже вздрогнул от железных нот в ее голосе. Он весь съежился под суровым взглядом «королевы». Поверьте, я почти ничего не преувеличиваю. Мимика и жесты были очень схожи.

- Господин, я рада, что в нашей беседе участвуют моя кузина и Жером. Они засвидетельствуют ответственность сказанного. Я буду краткой. Зная о том, что я несвободна, вы как мещанин, сочли меня доступной женщиной, - мастерски изображала Гюльнар вельможную даму.

Граф заерзал на месте, поправил ворот. Гюльнар, не обращая на него внимания, продолжала:

- Не знаю, что вы думаете о моем отношении к Отто, но у меня нет мысли изменять ему. Когда мы с Отто встретились, он был уже женат. Сейчас он пытается получить развод. Как только это произойдет, мы поженимся. Разве могу я изменить Отто в канун официального супружества? Если так, то вы первый станете презирать меня. Своей вины я себе никогда не простила бы! Это одна сторона вопроса. Моральная. С другой стороны. подумайте сами, как может женщина отвернуться от человека, который любит ее, заботиться о ней, ради другого мужчины, не принявшего никакого решения? Можно ли оправдать ее поступок?

Во время монолога Гюльнар Жером сидел опустив голову, пытаясь принять серьезный вид. А граф, делал протестующие жесты, не осмеливаясь перебить Гюльнар.

- Ах, - попытался он заговорить, но Гюльнар не позволила.

- Не утруждайтесь, господин, нам известен ваш ответ. Вероятно, я должна была стать одной из ваших любовниц. Возможно, самой любимой. Но не более того. Вы не решитесь жениться на мне. Поэтому я отдаю предпочтение менее знатному, но более решительному человеку, который действительно любит меня. Отто сделал мне предложение, и я его с благодарностью приняла. Вот теперь вам ясна обстановка. Была бы рада узнать, насколько верно вы поняли меня. Я могу быть только вашим другом. - Гюльнар торжественно замолкла. В этот миг я почувствовала, как печаль графа заполняет все пространство. Его сковал страх потерять эту очаровательную женщину. Слабость графа и твердость Гюльнар были очевидны.

- Да-да,. - бормотал Монфорже, не в силах еще что-то произнести. Почему бы ему не принять дружбу Гюльнар? Это был бы выход в какой-то степени. но он молчал. Почему? Держу пари, не из-за уверенности в себе. Я уже начала подозревать, что в действительности граф гораздо безвольнее, чем кажется. Он смущался нашим присутствием. Граф потел, бледнел, задыхался. Багровел. Он вел себя как девица. Духи его благородных предков покинули графа, оставив один на один перед колдовским взглядом мусульманской чаровницы. Не дожидаясь ответа Монфорже, Гюльнар с легкой улыбкой на устах подошла к нему.

- Замечательно, значит, решено, мы остаемся хорошими друзьями. - Гюльнар протянула графу руку. Граф схватил ее ладонь и прильнул к ней губами. Он поцеловал ее как нечто святое. С него будто упал тяжкий груз. Граф не обещал чистой дружбы, но в данный момент был успокоен - от него не отвернулись, у него еще есть надежда! А пока он может спокойно продолжить беседу со «святой» Гюльнар, ее кузиной и Жеромом. Постепенно Монфорже пришел в себя и повеселел. Глаза его засияли, лицо посветлело. Печаль покинула сердце, уступив место веселью. Не подавая виду в личной заинтересованности, Монфорже предложил нам план развлечений на грядущие четыре дня: сначала в ресторан, затем в театр, оперу и, наконец, на праздник в резиденции Виль-Арвей. Уверена, что в тот день он мог сделать нам и подарок в виде чека на большую сумму. В глубине души граф считал себя победителем в обозримом будущем. Но все говорило в пользу Гюльнар. Именно она была победителем, граф же - побежденным. Конечно, не обойдется без скандалов между графом и его своенравной мамашей, без определенных трудностей, разговоров о достоинстве рода и пр., но, так или иначе, победа Гюльнар не вызывала сомнений. Не скажу, что и сейчас не подверглась низменному чувству зависти и вредности.

Мы с Жеромом так и не добились ответа Гюльнар на вопрос о разводе Отто с женой. Неужели то, что она говорила графу - правда? Не знаю, Гюльнар ушла от ответа.

Вопрос развода интересовал меня и по другой причине. Нет, не для того, чтобы оценить свои шансы на супружество с Грандо. Мне хотелось юридической свободы, правовой. Я уже давно не отвечала на жалостливые письма своего мужа. Он, устав от этого, перестал писать. Нас уже ничего не связывало. Не считая ничего не значащего письменного «подтверждения» кябин, составленного священнослужителем-мусульманином. Этот «брак» был заключен с девушкой, читавшей «Войну и мир», думающей об Андрее Болконском, но носившей чаршаб и ставшей женой нелюбимого человека. Хоть кябин был и недобровольным, но оставался препятствием для развода и перемены национальности. Куда мне нужно обращаться, чтоб убрать и это препятствие? Я обратилась к Жерому. Ведь он все знал, да еще окончил юридический факультет, знал многих чиновников в Париже, который стал пристанищем для наций и народностей. Я верила, что Жером поможет мне. Жером навел справки и сообщил мне о необходимости посоветоваться с юристом-турком, так как местные правоведы затрудняются в решении этого вопроса.

- Мой бедный друг, - начал однажды разговор Жером. И я поняла, что вести для меня неутешительны, - возможно вы знаете, что наш суд не может вынести решения о разводе для иностранцев, не имеющих жилья во Франции. Если же один из супругов проживает в другой стране, положение усугубляется. В этом и ваша трудность. Прежде вы считались российской подданной, а теперь ваша национальность и вовсе неизвестна. Кроме того, ваш супруг принял турецкое гражданство, и это касается только его самого. Вы даже не советская гражданка, поэтому и в Советское посольство обращаться бессмысленно. По этой бумаге - вы азербайджанка. При всем уважении к вашей стране, о ней никто ничего не знает. Ваш брак заключен по законам шариата, несмотря на советский режим.

- Мой милый, добрый друг, вы понимаете, как все запутано?

Я молчала, озадаченная его «кроссвордом».

- Французский суд не поможет вам. Вы указали свою национальность - азербайджанка. Это слово знакомо только вашим соплеменникам. Поэтому развод можно оформить только в Турции, там, где находится ваш муж. Истица, требующая развод, обязана присутствовать в суде. Таковы правила.

- Не хочу ехать в Турцию! - закричала я.

- Не волнуйтесь, если и захотите, не сможете. Турецкая сторона не позволит. Там не очень-то стремятся принимать беглецов, особенно из России. Турки не забыли беспокойства, которые доставили им сотни тысяч беженцев из коммунистической России.

- Прекрасно! И что же мне делать?

- Надо заставить французский суд дать ход делу, - ответил Жером после недолгого раздумья.

- А если не будет согласия?

- Выход найдем. Человек должен уметь пользоваться всем, даже несуществующем мужем.

- Не волнуйся, я пошутил, - добавил Жером, заметив мою растерянность. - Я попрошу одного из своих друзей-адвокатов заняться этим делом. Посмотрим, что у нас получится.

С трудом, без всякой охоты французский суд дал добро на рассмотрение вопроса о моем разводе. Но дело оказалось таким сложным, что затянулось на семь лет. Оно стало объектом интереса многих известных юристов и журналистов.

После всех трудностей я смогла, наконец, обрести полную свободу. А вскоре вновь вышла замуж. Правда, через несколько лет разошлась. Вот так, постоянно обновляясь, течет жизнь.

Жизнь продолжалась. Гюльнар становилась все краше, граф изнывал от любви, я причиняла страдания Грандо, а он пока терпел. Отто писал письма, полные любви. В этих письмах были самые нежные слова, которые он знал на всех трех языках. Читая письма, нетрудно было почувствовать переполняющую его грусть. Но Гюльнар не обращала на это внимания.

Но однажды мы заметили, что от Отто давно нет писем. Последнее его письмо пришло из Москвы. Даже Гюльнар, обычно беспечная, стала волноваться. Через месяц один из коллег Отто сообщил нам, что его арестовали за «незаконную торговлю», и положении Отто очень серьезно.

Гюльнар пролила несколько искренних слезинок и стала готовиться к атаке на Монфорже. Ей хотелось, чтоб граф как можно скорее открыл свое сердце. Она еще не спланировала до конца свою затею, но знала, что тянуть долго нельзя. После отъезда Отто визиты графа возобновились, однако он вел себя скорее как друг, нежели как поклонник. Монфорже, безусловно, не был искренним в уверениях чистой дружбы. Но Гюльнар настолько убедительно сыграла роль достойной женщины, что он обращался к ней, будто к монахине. И эта почтительность была искренней. Шутки ради, порой и Жером, оставаясь наедине, называл ее «уважаемая Гюльнар». Она, конечно, была довольна, что к любви графа прибавилась и почтительность. Внешне эта парочка тоже изменилась: Монфорже заметно похудел, осунулся. А Гюльнар, наоборот, немного поправилась - граф терял, Гюльнар приобретала. Монфорже выглядел несколько поникшим, он понял, что не сможет стать любовником Гюльнар, и единственный способ обладать ею - женитьба. Иначе у него не будет возможности заключить очаровавшую с первого дня Гюльнар в свои объятия, прильнуть к ее манящим губам. Происхождение графа возвело между ними Великую китайскую стену. Что делать? Покончить с жизнью? Расстаться с Гюльнар? Граф не знал о том, что произошло с Отто в СССР. Гюльнар просила нас не говорить ему ничего. Иначе он снова осознает шанс стать ее любовником.

Иногда хочется проникнуть в мозг интересующего меня человека. Узнать все его мысли, планы, надежды, всю его суть до мелочей. Нет, не стать невидимкой, чтоб подсмотреть интимные тайны или дурные поступки. Проникнуть в сознание и наблюдать его - это совсем другое. Сейчас, например, очень хотелось узнать мысли Монфорже, его отношение к родне, надежды и сомнения, колебания в выборе. Кого он предпочтет: Гюльнар или свою мать? Его положению не позавидуешь. Каким орудием он намерен разрушить ту самую стену? Неужели такое средство есть в природе?

Но всему когда-нибудь приходит конец. Близилась развязка и этой истории. Однажды, если читатель помнит, Жером пытался остановить Гюльнар и советовал ей не тешить себя несбыточными мечтами: многие молодые женщины грезят красивыми, богатыми женихами. Но моя кузина верила в свою счастливую звезду и не сомневалась в удаче.

И вот однажды прогуливаясь перед витринами на бульваре Сент-Оноре.

Гюльнар стояла перед витриной магазина «Гермес». Все юные, но несостоятельные барышни испытывают глубокое уныние перед блеском богатых магазинов. Сейчас Гюльнар любовалась чудесной сумочкой из крокодиловой кожи. Иметь такую сумочку в Европе, и особенно во Франции, считалось знаком превосходства. Гюльнар колебалась: купить или не купить? Деньги у нее были. Они лежали в ее простенькой кожаной сумке. Эта роскошная вещица на витрине будто околдовала Гюльнар. Денег, оставленных Отто, хватило бы на двухлетние расходы Гюльнар. Она никак не могла решиться.

Очень часто недосягаемое в реальности дня обретается ночными грезами. А сейчас грезы обретали плоть. Мечта всех юных прелестниц - красивый статный молодой мужчина, настоящий принц - наблюдал за Гюльнар, околдованную сумочкой. Казалось, все ее внимание сконцентрировано на этой вещице. Но Гюльнар всегда чувствовала на себе посторонние взгляды. Она обернулась и увидела перед собой воплощение мечты - неотразимого молодого мужчину. Он спросил по-английски, с американским акцентом:

- Уверен, вы говорите по-английски.

- Разумеется! - Гюльнар не зря месяцами совершенствовала свой английский.

А в это время граф Монфорже метался в сомнениях у себя в резиденции на Сен-Жермен. Через несколько дней его решение потеряло смысл - он опоздал. Потому что в первый же день знакомства Гюльнар приняла приглашение в ресторан от Джона Фитцжеральда Кеннеди, на следующий день переспала с ним, а еще через день они отметили помолвку. Обручальное кольцо было куплено в магазине Картье (в том самом, где бедолага граф покупал брошь). А после секретарь господина Кеннеди начал готовить документы, необходимые для бракосочетания.

Конечно, речь шла не о будущем Президенте Америки. В те годы он был еще совсем крошкой. Но Перси Мак Тад-ден был так похож на Джона Кеннеди! Когда через сорок лет я увидела Президента Кеннеди, была ошеломлена их сходством: рост, телосложение, цвет и форма волос, обаятельная улыбка, глаза и все остальное - одно к одному Мак Тадден!

Какое красивое обручальное кольцо получила Гюльнар! Огромный каплевидный бриллиант играл всеми цветами радуги.

Перси и Гюльнар излучали радость. Часть радости Гюльнар можно списать за счет положения, в которое попал Монфорже. Вот и вонзилось острие ятагана басурманки в сердце неверного!

Мак Тадден предложил Гюльнар, мне и Жерому отметить помолвку сначала у нас дома, а затем в одном из ночных русских клубов. Гюльнар праздновала в тот вечер триумф. А я вспоминала во всех подробностях часы своих мук!

После обеда мы с Гюльнар переоделись. Она надела свое чудесное белое платье, а я темно-красное. Красное -назло судьбе! Скоро Гюльнар уедет и покинет меня. Я чувствовала, что без нее мне будет еще хуже. Мучиться рядом с ней проще, чем одной.

Перекладывая вещи в другую сумку, я вспомнила о письме Грандо, которое получила утром и еще не прочла. Ну и что? Я и по аккуратному, нудному почерку знала наперед содержание письма. Скорее всего, он рекомендовал, каким поездом удобнее ехать в следующий раз, и еще что-нибудь в этом роде. Я бросила письмо в сумочку, решив прочитать позже.

Белое платье, подчеркнутое жгуче-черными волосами и алыми губами, делало Гюльнар просто прекрасной! Она вытянула руку. Бриллиант на пальце горел как звезда.

- Какая ты красивая, Гюльнар! - ахнула я, и мое сердце стало наполняться завистью. Почему я не такая, как она?! Для чего нужно было Богу создавать эту разницу? Неужели он играет людьми? Такие вопросы часто мучили меня. Я старалась прогнать черные мысли, но безуспешно.

- Я так счастлива! - сказала Гюльнар. - Просто не верю своему счастью! Разве можно сравнить Перси с этим старым графом? К черту его титул!

Безусловно, родовой титул старого аристократа терял смысл рядом с Перси. Надменность и гонор потомственного графа вызывали насмешку на фоне красавца-американца.

Мак Тадден выглядел очень счастливым. Он всегда улыбался, был весел и мил. Он имел все, что необходимо для счастья: молодость, красоту, здоровье, ум, деньги. Его отец был очень богат. Он создал какой-то особенный химический медицинский препарат и сколотил огромный капитал. Я и после встречала много богатых людей. Но среди них не было счастливых.

Мак Тадден был умен и хорошо образован. Он хорошо разбирался в искусстве, ценил красоту. Перси постоянно проявлял заботу об окружающих. Я была влюблена в него. Слав Богу, что не очень. Но и этого оказалось достаточным для моих мук. Его речь и внешность волновали меня. Он был внимателен ко мне. А как он обожал Гюльнар! Мак Тадден заботился обо мне, как и Отто. Несчастный Отто! От него по-прежнему не было вестей. Это был плохой признак. Помнит ли его Гюльнар? По крайней мере, имени его она не произносила. Я же опасалась напоминать ей.

Мак Тадден так подружился со мной, что обещал и меня увезти в Америку. Я возражала: и одной кавказской дамы достаточно, чтоб удивить ведь Техас. Мои слова рассмешили Перси (он неплохо знал французский).

- Нет, никто не удивиться. Мои родители очень хорошие люди. Они с радостью примут обоих барышень. Прежде им не приходилось видеть таких женщин.

Поздним вечером мы отправились в самый лучший ночной клуб Парижа, чтоб отметить помолвку Перси и Гюльнар. Посетителей было много, очень много. Отовсюду доносились пение цыган, звон бокалов, разноязыкая речь. Как и во всех ночных клубах, русские песни чередовались с американским джазом. Все танцевали. Гюльнар и Мак Тадден танцевали, привлекая всеобщее внимания. Эта красивая парочка исполняла модный голливудский танец. Создавая резкий контраст, молодые люди были одинаково привлекательны: высокий светловолосый улыбчивый мужчина и женщина блистательной экзотической внешности. Прекрасная парижанка в белом платье! От них невозможно было оторвать взгляд!

Мы с Жеромом сидели за столиком. Он не приглашал меня на танец. Так мы давно решили между собой этот вопрос. Жером плохо танцевал. А мне не хотелось вертеться и кривляться, да еще с мужчиной, который не нравится мне. И вообще, сближаться можно и другими способами. Жером не соглашался с этой мыслью.

Вы все упрощаете. Людей издревле привлекали музыкальные ритмы, телодвижения, мимика. Не забывайте, что и царь Давид выражал танцем свою мистическую радость!

Мистическая радость! Да, Жером мог обосновать любое утверждение. Правда, порой его доказательства вызывали у меня сомнение. Мы, не видя других танцующих, любовались Мак Тадденом и Гюльнар.

- Скажите, как обстоят ваши дела с Грандо? Иногда я думаю, что не следовало знакомить вас, - спросил Жером.

- Поздновато сожалеть. Конечно, не стоит говорить о каких-то чувствах. Просто проводим время. Кстати, я получила письмо от Грандо и еще не читала его.

Я достала из сумочки конверт. Стало вдруг интересно прочесть письмо. Чем наблюдать счастье других, лучше увидеть ласковые слова, адресованные самой. Кому они не милы? Извинившись перед Жеромом, открыла конверт и стала читать.

«Дорогая, наверное, мое письмо огорчит тебя. Но, моя бедная малышка, это необходимо и тебе, и мне. Нам не стоит больше встречаться. Мы не схожи во всем: во вкусах, образовании, характерах. Я буду вспоминать с нежностью дни, проведенные с тобой, незабываемая моя. Расстаюсь с печалью .»

И аккуратная подпись - Грандо. Я оторопела, держа в руках этот листок, пахнущий ароматической бумагой, которую жег в мою честь Грандо. Перечитала трижды письмо, извещающее о расставании. Грандо не хочет больше видеться со мной! Эти короткие слова раскололи меня надвое. Да, в тот момент я любила его! Несмотря на скупость, сентиментальность, плаксивость. Любила.

- Что с вами? Вам нехорошо?

Не в силах ответить, я кивнула. Без слез отвечать на вопрос было невозможно. Чтоб подавить рыдания, отпила из бокала. Жером, почуяв неладное, не стал больше ничего спрашивать. Я сложила листок, опустила конверт в сумочку. Все стало ненавистным: и красная сумочка с печальным письмом, и душный шумный зал. Мне захотелось выпить. Не давая Жерому возможности поухаживать, я наполнила бокал шампанским из тяжелой бутылки. Легкое опьянение усугубило мою боль. Так стало жаль себя! Как несправедлива судьба! Подарив счастье Гюльнар, она в тот же миг сделала нечастной меня. Гюльнар получила роскошное обручальное кольцо, а я - прощальное письмо. Меня душили слезы. Вот-вот разрыдаюсь. Я выбежала из зала и направилась в туалет. Меня поприветствовала служащая - одна из бывших высокопоставленных российских дам.

Я вошла в пустую кабинку. Стоило сесть, как слезы ручьем покатились из глаз. Они текли по щекам, рукам, капая на платье и белый пол. Такой же белый пол, как на балконе нашего бакинского дома. Стоя на этом балконе, мы любовались морем. Там мне было. хорошо. А теперь нет ни того балкона, ни пристанища, ни тех дней. слезы потекли еще обильнее. Детские воспоминания усилили боль, я любила эти воспоминания и ненавидела Гюльнар, Грандо. Неужели вся жизнь пройдет в грезах и пустых ожиданиях? Эта мысль обожгла меня.

Я была еще молода. Неудачи могли сломить меня. Протягивала руки к надежде, но они каждый раз оставались пустыми. Необходимо было видеть это, когда все вокруг добиваются успеха, обретают желаемое, становятся счастливыми. Какой смысл в подобной жизни?

Сколько же времени провела я в кабинке, терзаясь муками? Не помню. Наверное, мои спутники начали волноваться. Вино же уже затуманило сознание. Керамическая плитка на стенах будто ограждала меня от новых ударов, ожидающих снаружи. Уж лучше побыть тут подольше, но вдруг послышались чьи-то торопливые шаги и раздался голос Гюльнар, о чем-то спрашивающей у туалетной служащей. Она подошла к двери кабинки и стала стучать. Я не отвечала. Пусть эта дамочка, сосредоточившая в своих руках все вселенское счастье, моя «опекунша» Гюльнар, стучит, сколько угодно. Не буду отвечать!..

- Открой немедленно! Что ты задумала?

Шампанское и горе опьянили меня. Стук в дверь еще больше дразнил меня. Мне доставляли удовольствие волнение Гюльнар и служащей. Внутри кабинки я бессмысленно перечитывала обращение на дверях: «Просьба соблюдать чистоту и порядок при пользовании туалетом».

А что если найдут здесь мой окровавленный труп? Это был бы замечательный подарок к свадьбе Гюльнар! Нет, и это желание (как и все прежние!) останется невыполнимым.

- С ней что-то произошло! - кричала снаружи Гюльнар. - Боже, что делать?

Прислуга тоже причитала: «Боже мой! Боже мой!» Я злорадствовала, добившись всеобщего волнения. Пусть Гюльнар поймет, что Бог несправедливо поделил блага: ей -все, а мне жалкую жизнь.

- Надо позвать мужчин! - кричала Гюльнар.

Я представила себе эту сцену: мужчины всей силой бью по двери, она соскакивает с петель, ударяет по мне и я... умираю! Красная кровь пропитывает красное платье.

Но, наконец, разум побеждает. Я с трудом поднимаюсь, открываю дверь и выхожу. Женщины с изумлением уставились на меня. Волосы мои были растрепаны, макияж смешался от слез, я качалась на месте. Кошмарное зрелище!

- Что с тобой, бедняжка моя? - кинулась ко мне Гюльнар. Она не думала, что я могу напиться допьяна. Ласковые нотки в ее голосе успокоили меня. Забыв обиду и зависть, я прильнула к ее плечу и снова разрыдалась.

- Помнишь наш балкон с видом на море? - Давясь слезами, хрипела я. - А наши скалы в песке? Ты их помнишь? А «чертов дом» на даче? Ты помнишь?..

- Что это с тобой?.. - такие воспоминания в туалете ночного клуба не могли не удивить.

- А может быть, мы были бы счастливее, оставшись там и нося чадру, как наши бабушки? Не искали бы работу, мужчин, свободу!.. Рожали бы детей, ходили бы на женские посиделки, в бани. Ах, Гюльнар, я так несчастна!..

- Вот бы повеселился Жером, если б услышал тебя сейчас. Э-э, да ты пьяна. - взяв меня за плечи, в упор посмотрела Гюльнар.

Я кивнула. И тут же меня стошнило. Как хорошо, что умывальник был рядом.

Что произошло дальше, совсем неинтересно. Ни мне, ни вам.

Они поженились и были счастливы. Но не навсегда, как это бывает в сказках. Не будем забегать вперед.

После бракосочетания они направились в Гагр, где их ждал огромный и роскошный корабль. Пассажиры таких кораблей даже с рекламных щитов вызывают зависть. Тогда между континентами еще не было воздушного сообщения. Морской путь в Америку превращался в замечательное путешествие. А Монфорже? Конечно, Жером все рассказал ему. С самого начала, с витрины магазина «Гермес», у которого соединилась судьба кавказской девушки и американского юноши. Отныне они будут шагать по жизни вместе. Возможно, скоро к их шагам примкнет еще один человечек, чтоб усилить это единство.

Не будем сплетничать о Монфорже. Отвергнутый граф страдал из-за своей надменности и любви. Сожалел ли он об ограничениях, на которые обрекало его происхождение? А может быть, наоборот, его радовало такое завершение их короткого романа? Никто об этом не знает. Ничего не удалось узнать и о дальнейшей судьбе Отто. Как и миллионы других людей, он сгинул в дебрях русских кошмаров, советский государственный молох без следа заглатывал людей. Был ли он в чем-то виновен или нет - не знаем. Земля ему пухом!.. Может быть, я единственный человек, надолго сохранивший память о нем, помнивший его доброту и благодарный ему. Вряд ли Гюльнар сожалела об Отто. Огромное море счастья, в котором она купалась, не могло не смыть из памяти тех малых радостей, которые давал ей несчастный Отто.

Я осталась одна в небольшой квартире. Можно было жить здесь какое-то время, не неся расходов. Гюльнар оставила мне все свое добро. Мак Таден намеревался назначить мне содержание. Кузина, которой я всегда завидовала, заботилась обо мне. Работу манекенщицы решено было оставить. Хотелось заняться умственным трудом. Я была еще очень молода, и жизнь напоминала длинную тропу с неизвестностью впереди. К сожалению, настроение мое не улучшалось. Провожать Мак Таддена и Гюльнар пришли все наши родственники, земляки, друзья во главе с Жеромом. Все радовались удаче соотечественницы, смеялись. И я смеялась. Но на сердце было холодно. Сразу после проводов я покинула близких, чтоб уединиться. Так меньше ощущалось мое бедственное положение. Домой не спешила. Долго бродила по улицам. Улицы все еще хранили свои деревенские особенности и бесхитростность. Эти улицы я знала хорошо. Знала здесь все дома, все дворы и многих жителей. Весь Париж состоит из таких небольших поселков, где люди давно живут рядом и узнают при встрече. А это всегда сближает. Вот так и бродила я по поселку Отой, как вдруг тележка продавщицы цветов остановилась рядом, и девушка-цветочница протянула мне букетик. Именно так и случилось в первую мою прогулку по улицам пригорода! Может быть, это та самая девушка? Тогда мне казалось, что счастье совсем рядом, где-нибудь за поворотом. Рано или поздно я встречу его, прижмусь к нему, почувствую аромат грусти, исходящий от него.

...Покинув грезы, я оказалась на полутемной улице и поежилась. Не помню, как оказалась в парке, ловящем слабые лучи заходящего солнца. По узкой тропинке подошла к одинокой скамейке. Села. Стало тяжко от безнадежности. Все осточертело. Неужели смерть - это единственный выход? Нет, я еще к ней не готова. Но что же делать? Ища ответ, подняла глаза к небу, где обитает Господь. Надо мной пролетела какая-то птаха. Внезапно стало легко. Легко-легко! В душе затеплился огонек. Пусть слабый, но это был свет надежды. Я поняла истину: до тех пор, пока полет птицы, шелест листьев, морские волны радуют человека, стоит жить. Я молода, и многое еще смогу. А не проверить ли мне силы в написании книг, как моя кавказская предшественница Аиса? Ее дух сквозь века навестит меня, станет оберегать, вдохновлять. А может быть именно дух Аисы навеял мне такую мысль.

Я взбодрилась, поднялась со скамейки. Тоска рассеялась. Значит, смерть не единственный выход из страданий. Меня ждала жизнь. Надо спешить ей навстречу!