КНИГА: Ложь Моего Монстра

АВТОР: Рина Кент

СЕРИЯ: Трилогия «Монстра» #2

Ссылка на плейлист в Spotify:

https://open.spotify.com/playlist/3al2NwGIODQG4R5OtBhWLr?si=ced1037f4b6f4689

Кирилл

Настоящее

Сцена начинается в замедленной съемке, но затем становится слишком быстрой. Слишком грубой.

Слишком... сюрреалистичной.

Странно, как некоторые события накладываются друг на друга в совершенно другом ритме, когда происходят в реальном времени.

На мгновение мне кажется, что я сплю. Может быть, это еще один из моих жестоких кошмаров, в которых я постоянно теряю людей, которые мне дороже всего на свете.

Это правдоподобное объяснение... верно?

Человек, который катается по снегу после того, как в него выстрелили во второй раз, не может быть Кириллом.

Просто не может.

Когда его огромное тело останавливается у подножия холма, мое сердце почти делает то же самое. Затем, в течение доли секунды, оно с ревом возвращается к жизни и почти вырывается из своих тисков.

Это не кошмарный сон и не жестокая игра моего воображения. Эта ситуация происходит на самом деле.

Прямо сейчас.

Прямо передо мной.

Дядя Альберт поднимает винтовку, но прежде чем он успевает сделать смертельный выстрел, я прыгаю перед ним.

Мои конечности дрожат, а в голове крутится только одна мысль: почему ты думаешь, что первый или второй выстрелы не были смертельными?

Кирилл, вероятно, мертв...

Нет. Я выкидываю эту мысль из головы, снимаю с лица маску и бросаю ее вниз, бессознательно приподнимая верхнюю губу в рычании.

— Уйди с дороги, Саша, — приказывает дядя чужим голосом. Это папа говорил таким авторитарным тоном — не с нами, а с людьми, которые на него работали. Дядя Альберт никогда бы так не поступил.

Такое ощущение, что я вижу его новыми глазами. Как будто это не тот дядя, которого я знаю двадцать один год своей жизни.

Он начинает отталкивать меня в сторону, но я отталкиваю его изо всех сил, и мне удается заставить его споткнуться на снегу.

— Прекрати! — кричу я, мой грубый голос эхом отдается в окружающей нас пустоте.

— Что ты имеешь в виду, говоря «прекрати»? — дядя Альберт делает шаг вперед. — Это он стоит за смертью нашей семьи, Саша.

Я качаю головой больше раз, чем нужно.

— Я в это не верю.

— Почему, черт возьми, не веришь?

— Я просто не верю! — я тычу пальцем ему в грудь. — Я собираюсь оказать ему медицинскую помощь, и если ты попытаешься остановить меня, я не знаю, как отреагирую. Я предупреждаю тебя. Если ты не хочешь, чтобы один из нас умер сегодня, не останавливай меня, дядя.

Я не дожидаюсь его ответа и бегу по снегу. Ботинки застревают, я падаю на колени, но поднимаюсь и бросаюсь к Кириллу. Я жду, что дядя Альберт попытается схватить меня за руку или запретит мне продолжать миссию, но ничего этого не происходит.

Я бегу быстрее, чем когда-либо, а это и тренировки, и военные задания, и скоростные упражнения. Чужая энергия захватывает меня, и все, на чем я могу сосредоточиться — это добраться до Кирилла.

Мне требуется больше времени, чем нужно, чтобы, наконец, приблизиться к Кириллу. Его огромное тело распростерто на снегу лицом вниз. Брызги крови окружают его и оставляют красные следы на снегу. Тошнота поднимается в моем горле, а сердце разрывается на куски.

Это чувство ничем не отличается от того, когда четыре года назад я поняла, что мои двоюродные братья лежат мертвые на мне. На мгновение я застываю на месте, не в силах пошевелиться. Мои ноздри наполняются металлическим запахом крови, сердце выпрыгивает наружу и подползает к инертному телу Кирилла.

Упав на колени рядом с ним, я хватаю его за плечо, затем переворачиваю его. Маленький вздох срывается с моих губ, когда я вижу огромную дыру в середине его груди и его белая куртка, пропитана красным. Щетина, покрывающая его щеки, выглядит слишком черной и грубой на фоне его бледной кожи. Мои дрожащие пальцы осторожно касаются крови, вытекшей из его рта.

Его... вырвало кровью?

О, Боже. О, нет.

Пожалуйста, нет.

Я подношу дрожащую руку к его носу, и мое дыхание перехватывает, когда я жду от него признаков жизни.

По большому счету, время, которое я жду, ничтожно мало, но мне кажется, что проходят годы. Чем дольше я не чувствую дыхания, тем сильнее бьется мое сердце.

Я чувствую вкус соли, и тут понимаю, что у меня слезы на глазах. Моя рука дрожит, а от вида крови мне хочется вырвать. Это не потому, что я брезглива, а потому, что это кровь Кирилла.

Он потерял так много крови.

Слабо, почти как будто его нет, я чувствую слабое дыхание. Это немного, но это все, что мне нужно. Я отрываю кусок рубашки и надавливаю на рану в безнадежной попытке остановить кровотечение. Затем подумываю поднять его и отнести к снегоходу, застрявшему на середине холма, но боюсь усугубить его травмы.

Поэтому я сажаю его и приседаю позади него так, чтобы его спина была прижата к моей. Затем просовываю свои руки через его и начинаю подниматься.

И тут же падаю обратно.

Это невозможно.

Он не только намного больше меня, но и без сознания, поэтому кажется намного тяжелее.

Если я сделаю это таким образом, то никогда не смогу вовремя оказать ему помощь.

Я отказываюсь от идеи поднять его и кладу на спину. Затем я хватаю его за ноги и начинаю тащить по снегу. Так я не усугублю ситуацию. Но это все равно тяжело. Мало того, что он буквально состоит из мышц, так еще и склон такой крутой, что мои ноги горят и трясутся.

Но я не останавливаюсь и не делаю паузы — разве что слежу за тем, чтобы он не ударился головой о кочки. Как только достигаю снегохода, я отпускаю его и осторожно ставлю его ноги на снег. Затем использую всю свою нечеловеческую силу, чтобы перевернуть машину и подтащить ее к тому месту, где он находится.

Мое сердце сжимается и разрывается при виде огромной раны на его груди, но я не позволяю себе застрять в этой петле.

Я единственная, кто может оказать ему помощь.

Я должна его спасти.

Эти мысли наполняют меня новой энергией, которая позволяет мне затащить его на снегоход.

Я пытаюсь удержать его в вертикальном положении, сажусь перед ним, обхватывая его тело своим для большей надежности, а затем пристегиваю его к себе, завязывая куртку вокруг наших талий. Я собираюсь ехать как можно быстрее, и не могу допустить, чтобы он упал в середине пути.

Убедившись, что он закреплен, я ищу по GPS ближайшую больницу, а затем веду снегоход на сверхзвуковой скорости. Я не обращаю внимания на звуки других снегоходов, преследующих меня. Наверное, это дядя Альберт и таинственные люди, которых он привел с собой.

Мне плевать, потому что я серьезна. Если он хотя бы попытается помешать мне помочь Кириллу, ситуация быстро станет ужасной.

До больницы я доехала за тридцать минут, и то только потому, что ехала на максимальной скорости, наклонившись вперед, чтобы Кирилл не упал.

Я уже готова въехать на нем в дверь больницы, но тут из здания выходят несколько медсестер со своим оборудованием. Я пытаюсь помочь им поднять Кирилла на носилки, но отступаю назад, когда они отталкивают меня, так как знают, как это правильно сделать.

Врач пристегивает к его лицу кислородную маску, а затем все мы бежим по унылому белому коридору.

— У него два огнестрельных ранения в грудь, — говорю я им четким голосом, который я не узнаю. — Он также упал с холма и потерял много крови.

Врач выкрикивает какие-то указания медсестрам, затем запрыгивает на носилки, укладывает его и разрезает куртку Кирилла.

Мое горло сжимается при виде двух пулевых ранений, из которых хлещет кровь. Одно из них выше другого. Вокруг одного больше крови, чем вокруг другого, и красное пятно окрашивает его пресс и татуировки.

О, Боже.

Это там... где его сердце?

Я пытаюсь идти с ними до конца, но медсестры запрещают мне это и просят подождать снаружи. Как только дверь приемного отделения закрывается, я сползаю на пол, слезы и кровь капают на белый кафель.

Я поднимаю свои красные руки и смотрю на резкий контраст на фоне флуоресцентных ламп. Они выглядят размытыми сквозь слезы, и это состояние — тот факт, что я теряю контроль над реальностью — кажется таким окончательным, что это калечит.

Глядя на свои окровавленные руки, я вижу, как в последний раз разговаривала с Кириллом. В машине. Когда он подвозил меня в аэропорт.

Я все еще чувствую вкус его губ на своих, когда он поцеловал меня так, как никогда раньше. Когда он ослепил мой мир и почти заставил меня признаться в каждом извращенном чувстве, которое я испытывала к нему.

Если бы я могла вернуться в прошлое, в тот момент, когда он просил меня не уезжать, я бы осталась.

Я бы все сделала по-другому.

Но я не могу, и проклятый факт остается фактом... Кирилл борется со смертью из-за меня. У него дыра в сердце, потому что я по глупости думала, что я здесь ради бабушки и что я действительно могу избежать его слежки.

Он там из-за меня, и это разбивает сердце, которое до него я считала давно мертвым.

Сердце, которое было упущено в моей жажде мести, проигнорировано и сочтено неважным в моей нынешней жизни. Кирилл — тот, кто вернул его к жизни и взрастил до нынешнего состояния.

И тот факт, что я косвенно всадила две пули в его грудь в качестве компенсации, заставляет меня хотеть содрать кожу и кричать, пока мои легкие не сдадутся.

— Не хочешь объяснить, что ты делаешь, Саша?

Резкий вопрос дяди выводит меня из мрачного состояния. Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, встаю и поворачиваюсь к нему лицом.

Он все еще в своей боевой одежде, но оружия нет — по крайней мере, его не видно, и он снял балаклаву.

— Почему бы тебе не объяснить, что ты делал, дядя? Как ты мог использовать меня, чтобы привести сюда Кирилла?

— Ты бы пришла, если бы я рассказал тебе план?

— Нет!

— Тогда вот причина. Ты сближаешься с Морозовым, и хотя это хорошо, но не защищать свои чувства — нет. Любой, кто работает под прикрытием, должен быть очень осторожен, чтобы не позволить объекту, за которым он шпионит, повлиять на себя. Излишне говорить, что ты не справилась, Саша.

— Мне плевать! — это первый раз, когда я ругаюсь в присутствии дяди, но мне и на это наплевать. — Как ты мог... Ты же знал, что он последует за мной!

— Я не знал наверняка. Пока он не сел на свой частный самолет сразу после того, как взлетел твой. Это не совпадение, и такой человек, как Кирилл, не поступает так.

— У тебя... есть шпионы в Нью-Йорке?

— У меня везде есть шпионы.

— Просто... что ты делаешь, дядя? Кто были все эти люди? Что происходит?

— Я сказал тебе, что происходит. Мы мстим людям, которые уничтожили нашу семью. Или мы как раз занимались этим, пока ты не отвезла его в больницу и не пригрозила, что один из нас умрет, если я вмешаюсь.

— Это потому, что в твоих словах нет никакого смысла! — мои руки и ноги напряглись от напряжения, когда я вцепилась ему в лицо. — Как Кирилл может быть ответственен за резню? Это его отец пришел к нам домой!

— И именно Кирилл разработал план по уничтожению нас.

Мои ноги подкосились, и я медленно покачала головой.

— Это неправда. Кирилл... был в армии во время нападения.

— Гибель нашей семьи была его последним заданием перед призывом в армию.

— У тебя есть доказательства?

— Пока нет, но они мне и не нужны. Вначале я думал, что Роман придумал весь план, но все не сходилось. Он не был таким хитрым. Кроме того, не ты ли мне сказала, что Кирилл был вдохновителем успеха своего отца до того, как он ушел в армию? Тогда я начал копать глубже и выяснил, что он действительно стоял за каждой успешной операцией, которую Роман проводил за последние десять лет, будь то в России или в Штатах.

Я продолжаю качать головой, мое сердце бьется быстро и так чертовски громко, что я слышу его гул в своих ушах.

— Ты проецируешь, дядя. Ты просто пытаешься найти виноватого, и Кирилл случайно оказался на твоем пути.

— А ты отрицаешь, Саша. Ты знаешь, глубоко в сердце, что он тот самый.

— Я сказала «нет»!

— Саша...

— Он не тот. Я подожду, пока он проснется, и спрошу сама.

— И раскроешь свою личность?

— Мне все равно! — дядя не знает, что Кирилл уже узнал о моем поле, и я держу это в тайне.

— Твоей бабушке это не понравится, — говорит он укоризненным тоном. — Она ждет известия о его смерти, и если она узнает, что ты предотвратила это, она...

— Что? Накажет меня? Она может делать все, что захочет, и для меня это уже ничего не будет значить. Я прошла через ад ради этой семьи, но вы с бабушкой решили использовать меня. Готова поспорить, что она вовсе не больна, и все это было подстроено.

— Сашенька... — Он протягивает ко мне руку, но я отстраняюсь.

— Я тебе не Сашенька, когда ты меня, блять, использовал, дядя. Ты заставил меня косвенно всадить две пули в грудь человека, который спас меня, когда я была на грани смерти. Тебя не было рядом, когда я чуть не погибла на том задании, но он был, дядя! Он нес меня и оказал мне медицинскую помощь. Он спас меня.

— После того, как он убил всю твою семью.

— Я же сказала тебе, что не верю в это!

— Сейчас ты ведешь себя неразумно, но это нормально. Мы поговорим об этом. Пойдем со мной к бабушке и Майку.

— Не сейчас. — Я смотрю на дверь отделения неотложной помощи. — Я не уйду, пока не узнаю, что с Кириллом все в порядке.

— Что это за привязанность у тебя к Кириллу? — он сужает глаза. — Есть что-то, что мне нужно знать?

— Нет. — Я показываю на выход. — А теперь иди, дядя. Я не хочу, чтобы ты здесь был.

Он поджимает губы, вероятно, раздраженный тем, как я с ним разговариваю, но это последнее, о чем я думаю.

После его ухода я стою на месте, не двигаясь, и смотрю на дверь.

Проходит целых три часа, прежде чем доктор, наконец, выходит, его лицо измождено, а осанка побеждена.

Мои ноги едва несут меня, а глаза затуманены слезами, когда я спрашиваю таким низким голосом, что мне кажется, он меня не слышит:

— Как...

Доктор говорит с сельским акцентом:

— Мы смогли извлечь пули, но некоторые осколки попали в сердце и повредили мелкие артерии. Он также потерял много крови. Мы сделали все возможное, но остальное теперь зависит от него. Мы переводим его в отделение интенсивной терапии. Следующие двадцать четыре часа определят, выживет ли он или впадет в кому.

Он говорит о причинах инцидента и о том, что по закону он обязан позвонить властям, но я не слушаю. Как только он исчезает из виду, я прижимаюсь к стене и рыдаю так громко, что кажется, что мое сердце кровоточит вместе с сердцем Кирилла.

Что я наделала?

Я в смятении.

После того, как я выплакала все слезы, узнав о ничтожных шансах Кирилла выжить, я до сих пор не могу собраться с мыслями.

Единственная причина, по которой я не ломаюсь — я не могу оставить Кирилла одного. Если я это сделаю, он может оказаться в еще большей опасности. Да, дядя Альберт ушел, но это не значит, что он или его люди не вернутся.

Я все это время стою на страже перед реанимацией, а когда устаю, сажусь. Я не выходила, чтобы переодеться или помыть руки, даже когда медсестры просили меня об этом. Поэтому они принесли мне дезинфицирующие салфетки, чтобы хотя бы убрать кровь с рук.

Прошло пять часов с тех пор, как я услышала новости, и только сейчас врач вернулся, чтобы проверить его.

Я жду, как на иголках, но когда он возвращается, выражение его лица не меняется.

— Он все еще без сознания, но это не является чем-то необычным, — говорит он, прежде чем я успеваю что-то спросить.

— Могу я его увидеть?

— Нет, если только вы не член семьи.

— Я... — Я даже не могу соврать и сказать, что я его девушка, так как выгляжу как чертов мужчина. — Его кузен.

Он смотрит на меня с подозрением, вероятно, потому что мы с Кириллом совсем не похожи. Однако доктор кивает и показывает в сторону коридора.

— Поверните налево, медсестра вас направит.

— Спасибо.

Я собираюсь направиться туда, но доктор преграждает мне путь.

— Как я уже говорил, мы должны сообщать властям об огнестрельных ранениях. Полиция скоро будет здесь, и у нее будут вопросы к вам.

Я киваю, не думая сейчас о полиции. Я сумею ввести их в заблуждение, когда придет время.

Прежде чем мне разрешили увидеться с Кириллом, я привожу себя в порядок и переодеваюсь в свежую одежду из своего рюкзака. Закончив, я тяжелыми шагами следую за медсестрой.

Она уходит, как только мы доходим до окна, через которое я вижу его. Большой ком подкатывает к горлу, и я подавляю всхлип, глядя на открывающийся передо мной вид.

Все белое — свет, кровать, бинты, покрывающие его обнаженную грудь. Даже его кожа бледная, из-за чего темные татуировки резко контрастируют на ее фоне.

Его лицо слишком бесцветное, слишком безжизненное, как будто он сдался и уже переходит на другую сторону.

Мои руки медленно, осторожно касаются стекла, как будто я действительно глажу его по щеке.

— Прости меня, Кирилл. Мне так жаль... если бы я знала... я бы не пришла, я бы послушала тебя и осталась, я бы...

Я загибаю пальцы на стекле, прекрасно понимая, что любые мои оправдания или «что-если», которые я придумываю, бесполезны. Все это случилось, и Кирилл борется за свою жизнь из-за меня. Это правда, которую я не могу изменить, что бы ни делала.

Но это знание не избавляет меня от чувства вины и разочарования.

Я чувствую вкус соли и понимаю, что снова плачу. Что со мной сегодня не так? С каких пор я стала плаксой?

Мое тело просто не в состоянии сдержать все эмоциональные потрясения внутри меня. Сожаления, адреналин, и особенно чувство разрыва между моей семьей и сильным чувством верности Кириллу.

Не знаю, началась ли эта преданность в армии, или после того, как он спас мне жизнь, или даже после того, как я поехала в Нью-Йорк и сблизилась с ним на более чем одном уровне, но преданность сохранилась.

И это иронично, поскольку я довела его до такого состояния.

— Пожалуйста, вернись, Кирилл. Я прошу тебя.

Я не хочу думать о том, что его больше нет. Это просто невозможно. Я знаю его около года, и хотя этот срок не кажется большим, мне кажется, что это целая вечность.

Я просто не могу представить свою жизнь без него.

Хуже того, я начинаю забывать, как жила до его появления.

И если его не станет, я не представляю, как смогу справиться или выжить.

— У тебя есть все эти планы подняться на вершину, верно? — бормочу я, как будто он меня слышит. — Ты поднимешься так высоко, что люди будут ломать себе шеи, глядя на тебя. Ты построишь и разобьешь как можно больше карточных домиков, просто потому что ты можешь. У тебя слишком много планов и дел, так что ты не можешь отказаться от них сейчас... Кроме того, Карина потеряет весь прогресс, которого она достигла, если с тобой что-то случится. Она действительно любит тебя, но у нее не хватает уверенности, чтобы выразить это, потому что она боится, что ты снова можешь уйти. Я думаю, что Константин тоже любит тебя, но он просто сильно запутался из-за твоей матери... А Виктор... что будет с твоей тенью, если тебя не станет? Он не может быть чужой тенью после того, как столько лет посвятил тебе. И Анна... она будет опустошена. Юрий, Максим и остальные мужчины тоже. Они уважают тебя, потому что видят в тебе пример для подражания. Не потому, что боятся тебя... Все эти люди зависят от тебя, поэтому ты не можешь уйти...

Я снова бормочу и рыдаю, пока не вижу его только через затуманенное зрение.

— Сэр...

Когда я поднимаю голову на голос медсестры, я вытираю глаза рукавом пиджака. Я представляю, что они, вероятно, налились кровью и покраснели, так как она дважды проверила меня, прежде чем продолжить:

— У вас посетители снаружи.

Наверное, полиция.

Бросив последний взгляд на Кирилла, я глажу стекло, как будто ласкаю его лицо, и выхожу из реанимации.

Как только я выхожу, моя щека отлетает в сторону от безжалостной пощечины. Я застываю на месте, когда появляется не кто иной, как бабушка в сопровождении моего дяди, который переоделся в повседневную рубашку, брюки и тяжелое пальто.

Моя бабушка — невысокая женщина с квадратным лицом и седыми волосами, собранными в тугой пучок. Ее морщины образуют карту десятилетий, прожитых ею на этой земле. Она одета в консервативное серое платье длиной до колена с толстой золотой брошью на груди. Ожерелье, браслет и фамильное кольцо дополняют образ. И трость, которой она постукивает по полу.

Я всегда знала, что бабушка не предпочитает меня моим двоюродным сестрам или брату, но впервые она смотрит на меня с чистым презрением.

— Мама... — Мой дядя пытается оттащить ее назад, но она отталкивает его и снова бьет тростью по полу.

— Как ты смеешь мешать нашей мести этой гнилой семейке? — спрашивает она с чрезвычайно высокопарным русским акцентом — таким, с каким я говорила до того, как попала в армию и была вынуждена его потерять.

Мои плечи горбятся, как каждый раз, когда она меня ругает. Я всегда добивалась одобрения бабушки, но никогда его не получала, поэтому я не уверена в себе, когда нахожусь перед ней.

Трость с золотой полосой и вороньей головой в ее морщинистой руке была бичом моего существования. В детстве меня чаще всего били ею.

Иногда даже услышать, как она стучит по земле, достаточно, чтобы в моем затылке началось тиканье.

Я дважды сглатываю, прежде чем мне удается заговорить.

— Кирилл не имеет никакого отношения к нашей мести.

Трость проносится в воздухе, прежде чем врезаться в мой бок, и я вздрагиваю, но не ухожу с дороги.

— Так ты теперь переходишь на другую сторону.

— Нет. Но я не позволю никому убить его.

— Ты защищаешь его всем, что в тебе есть. Интересно, как он отреагирует, если узнает, что ты Иванова. — Она поднимает нос вверх. — Он и его отец сделали все, что было в их силах, чтобы устранить нас. Думаешь, он легкомысленно отнесется к знаниям о «выживших»?

— Он не такой. — И я серьезно. Кирилл может быть безжалостным, но он заботится о Карине и Анне. Он не причинит вреда детям, независимо от того, какие цели преследует.

— Саша, — начинает мой дядя. — Ты отрицаешь, и это угрожает не только твоей жизни, но и нашей. Мне нужно убить Кирилла, пока он один и беззащитен. Такого шанса, как этот, у нас больше не будет.

— Нет. — Слово прозвучало слишком грубо и гортанно, и определенно не так, как я обычно разговариваю с двумя самыми почитаемыми членами моей семьи.

— Что ты только что сказала? — недоверчиво спрашивает бабушка.

— Я сказала «нет». У тебя нет доказательств. Кроме того, дядя, разве ты не говорил, что тот, кто заказал убийство, был высшим чином в армии? Разве я не завербовалась, чтобы найти его?

— Тот, кто заказал убийство, был военным, — говорит дядя. — Я тогда не знал его имени, но после смерти Романа из надежных источников узнал, что это генерал Абрам Кузьмин. Но вот в чем дело. Прежде чем я смог добраться до него, он был найден загадочно убитым на улицах Москвы вскоре после того, как Кирилл стал главой семьи Морозовых. Ты думаешь, это совпадение, что единственный свидетель деяний Романа был убит после его смерти? Единственный, кто мог заказать это убийство — Кирилл. Роману незачем скрывать информацию после своей смерти. Однако его сын делает все возможное, чтобы замести следы.

Мой мозг готов взорваться от наплыва информации, но я все равно качаю головой.

— Ему ничего не стоит устранить свидетеля убийства, если он считает, что убили всю семью, а значит, твой источник ненадежен. Вы обо не знаете Кирилла, а я знаю. Он не из тех, кто делает что-то, если нет какой-то выгоды.

— Как ты смеешь защищать его перед моим лицом, нелепый ребенок!

— Прости, но я не позволю тебе причинить ему вред, бабушка.

— Иди и делай свое дело, Альберт. — Она бьет меня тростью с другой стороны и толкает. — Уйди с дороги.

Я впервые в жизни хватаюсь за ее трость. Моя рука дрожит, но я поднимаю подбородок и продолжаю стоять.

— Я сказала «нет».

— Саша, не усложняй ситуацию, — говорит дядя.

— Если ты хочешь убить Кирилла, тебе придется сначала убить меня.

— Саша!

— Александра! — кричит бабушка, вырывая свою трость из моих пальцев и топча ее по земле. — Я должна была знать, что девочка ни на что не годится. Ты влюбилась в монстра, не так ли?

— Н-нет. — Я прочистила горло. — Он мой спаситель, и я отказываюсь предавать его.

— Если ты не уйдешь с дороги, — предупреждает она. — Запомни мои слова, Александра Иванова, я отрекусь от тебя.

Я делаю паузу, мои пальцы дрожат, а сердце стучит так громко, что слышно в ушах.

Пот выступает на моих висках и верхней губе, когда я смотрю на свою бабушку.

Мысль о том, что я чужая для своей семьи, разрывает мне грудь, но не больше, чем мысль о потере Кирилла.

Поэтому я стою, не шевелясь.

— Саша, — умоляет дядя, но я качаю головой.

— Ты для меня мертва, — говорит бабушка, еще раз топнув тростью. — Я буду думать, что тебя убили в тот день вместе со всеми.

Затем она разворачивается и уходит, стуча тростью по земле. Слезы наполняют мои глаза, но я не даю им волю.

— Еще не поздно все исправить, Сашенька, — говорит дядя мягко, почти умоляюще. — Поступай правильно.

— Убить моего спасителя — это не правильно. Далеко не правильно.

— Это не конец, даже если я сейчас уйду. Я вернусь за жизнью Кирилла. Это мой долг перед семьей. Если ты решишь остановить меня, будь готова убить меня. — Его глаза смягчаются, и он испускает долгий вздох. — Лучше бы я никогда не отправлял тебя в армию.

Затем он выходит вслед за бабушкой.

Когда я смотрю на их удаляющиеся спины, часть меня разрывается в груди, выплескивается перед собой и умирает медленной смертью.

Самое ужасное, что я ничего не могу с этим поделать.

Я всегда думала, что буду с ними до конца своих дней, но теперь мне кажется, что все было напрасно.

Но я не хочу долго предаваться страданиям. Мне нужно забрать Кирилла из этой больницы. Сейчас.

Если дядя сказал, что вернется, значит, так оно и есть. И на этот раз один из нас действительно должен умереть.

Я бегу к общественному телефону больницы и набираю номер, который выучила наизусть.

— Кто это? — хрипловатый, полный напряжения голос Виктора звучит с другого конца.

— Это я. Саша.

— Липовский, урод! Что случилось с Боссом? Я знал, что он следит за тобой после твоего импровизированного визита в Россию. Я отправился на его поиски, и хотя на это ушло несколько часов, я нашел только следы крови. Лучше бы эта кровь была не его, иначе, клянусь, блять...

— Это его. В него стреляли, и он в реанимации в местной больнице.

— Какого хрена...

— Послушай меня, Виктор, — прервала я его и наклонилась ближе к телефону. — Его жизнь находится в непосредственной опасности. Ты должен принять меры, чтобы вывезти его отсюда сейчас же. Я останусь на страже, пока ты все не уладишь. Поторопись. Его жизнь зависит от этого.

— Это из-за тебя в него стреляли? — спросил он с пугающим спокойствием.

Я прикусываю нижнюю губу, а затем быстро отпускаю ее.

— Это сейчас не важно…

— Из-за тебя?

— Нет.

Ложь. Я полностью была причиной этого, хотя и косвенно. Но если я скажу это Виктору, он разлучит меня с Кириллом, а я не могу этого допустить.

Он резко вдыхает.

— А теперь слушай меня, ублюдок. Ты будешь охранять его ценой своей жизнью, пока я не приеду. Как только я приеду, тебе лучше не показываться на глаза, иначе я тебя пришибу на месте.

Я крепко сжимаю телефонную трубку, но ничего не говорю.

Неважно, ненавидят ли меня Виктор, Кирилл и все остальные, лишь бы я смогла доставить его в безопасное место.

Виктор может быть самым сильным человеком из всех, кого я знаю, чей характер можно сравнить только со стенами и сталью, но он также и самый эффективный.

Всего за несколько часов ему удалось найти не только транспорт до аэродрома, но и нескольких телохранителей, врача и медсестру, которые будут сопровождать Кирилла на обратном пути в Нью-Йорк.

В течение последнего часа я не переставала изучать окружающую обстановку, даже несмотря на всю охрану, которую Виктор специально нанял для обеспечения безопасности Кирилла.

Неизвестно, что сделает мой дядя и его люди. Черт, бабушка, возможно, дала ему зеленый свет избавиться и от меня, если я посмею встать на пути их мести.

Я постукиваю себя по груди, бесплодно пытаясь ликвидировать узел, который там растет.

Нет, это не их месть. Она и моя тоже.

Я потеряла столько же, сколько и они. И я имею в виду не только своих родителей и остальных членов моей семьи, но и свою личность, свою женственность. Теперь я не более чем объект насилия, который никогда не сможет вернуться к прежнему состоянию.

Это не значит, что я отказываюсь от возмездия, но сейчас, когда Кирилл борется со смертью, я не могу думать о миссии всей жизни.

Моя главная задача — вытащить его отсюда живым. Возможно, я не смогла бы спасти его на том холме, но сейчас я поставлю на кон свою жизнь, чтобы обеспечить его безопасность.

— Липовский.

Я оборачиваюсь на звук голоса Виктора, и мое лицо летит в сторону от его жестокого удара. Щеку жжет, а с губы на больничный кафель капают красные капли. Через долю секунды я чувствую, как опухает мой рот.

Это больно.

Почему люди сегодня дают мне пощечины, бьют и бьют? И это не считая метафорического удара, который я почувствовала, когда мой родной дядя застрелил Кирилла.

Почему этот день не может закончиться?

Несмотря на боль, я стою прямо и смотрю в лицо своему обидчику. Выражение лица Виктора никогда не было приветливым, но сейчас, когда он смотрит на меня, мне срочно нужно бежать, пока он не раздавил меня между пальцами.

— Я говорил тебе, что ударю тебя. На самом деле, я в настроении пристрелить тебя, но сначала мне нужно, чтобы ты ответил на мои вопросы.

— Если ты меня пристрелишь, у нас будет меньше охраны для Кирилла. Мы с тобой оба знаем, что нам нужна любая помощь, которую мы можем получить в этих чрезвычайных обстоятельствах, так почему бы нам не заключить перемирие?

— К черту. Как ты мог позволить этому случиться? И вообще, не хочешь объяснить, почему его застрелили прямо у тебя на глазах?

Я поджала губы. Если Виктор узнает правду, удар будет наименьшей из моих проблем. Он убьет меня, не задумываясь.

А я не могу просто умереть, не убедившись, что Кирилл дома в целости и сохранности.

Конечно, он может убить меня, когда очнется, но я готова встретить его гнев и все, что он может выдать, пока он жив.

Я вытерла уголок губ тыльной стороной ладони.

— Сейчас это не важно. Если мы не вытащим его отсюда в ближайшее время, он будет в смертельной опасности.

— Разве ты не слышал, что сказал доктор? Мы не можем вывести его из реанимации, пока он не очнулся.

Я знаю это, правда. Но угроза нападения со стороны моего дяди в данный момент неотвратима. Я не могу причинить вред единственному отцу, который у меня есть, или косвенно причинить вред Майку и даже бабушке.

Она могла бы отречься от меня, но они трое — это все, что у меня осталось.

Но в то же время не может быть и речи о том, чтобы позволить кому-либо причинить вред Кириллу.

— Что случилось, Липовский? — настаивает Виктор.

— Он расскажет тебе, когда очнется.

— Чушь. — Он хватает меня за руку и трясет до тех пор, пока почти не вытесняет все мои клетки. — Что с тобой такое, маленький ублюдок? Ты постоянно бродишь вокруг него и держишься рядом, несмотря на свои низкие навыки. Может, ты ему чем-то угрожаешь? Зачем ему ставить на тебя маячки и следить за тобой в одиночку в этой чертовой глуши?

Он... установил на меня маячки? Во множественном числе?

Теперь понятно, почему он так пристально следил за мной. Я, честно говоря, думала, что единственный маячок, который он мог на меня поставить, это тот, что на моем телефоне, но, конечно, он всегда на шаг впереди. Должно быть, он подсунул один из них в мой пиджак, когда целовал меня, или что-то в этом роде.

Боже, от мысли, что я могла бы предотвратить весь этот кошмар, проверив свои вещи, мне хочется кричать.

— Ответь мне. — Виктор снова трясет меня.

Я выдергиваю руку из его жестокой хватки и поднимаю подбородок.

— Я сказал тебе спросить его, когда он проснется. Наша главная задача — вытащить его отсюда, пока на нас снова не напали.

— Послушай меня, Липовский...

— Нет, ты послушай меня, Виктор! Я знаю, что ты мне не доверяешь и хочешь выяснить, что произошло, но я говорю тебе, что сейчас не время. Ты должен направить свою энергию на то, чтобы он улетел отсюда, и только когда он будет в безопасности, мы сможем поговорить об этом.

Он протягивает ко мне руку с открытой ладонью, но прежде чем он успевает ударить меня головой о ближайшую поверхность, из-за угла выглядывает медсестра.

Улыбка на ее лице исчезает, когда она видит напряжение между нами, но все равно говорит:

— Пациент только что проснулся.

У меня сводит живот, и меня снова охватывает острая потребность заплакать, но мне удается сдержать эти эмоции, пока я сокращаю расстояние между нами и спрашиваю в словесной рвоте:

— Он в полном сознании? Были ли какие-нибудь побочные эффекты? Говорит ли он? Может ли он дышать без аппаратов? Упоминал ли врач что-нибудь о его способности к перелетам на огромное расстояние? Будут ли какие-нибудь осложнения из-за давления в кабине?

Она улыбается мне доброй улыбкой.

— Вы можете задать все эти вопросы доктору.

Мы с Виктором практически трусцой бежим к палате, в которой лечат Кирилла. Телохранители, вероятно, наемники, судя по их отстраненной позе, стоят у двери.

Через стекло я вижу, как врач и еще одна медсестра что-то вводят Кириллу в капельницу.

Его глаза открыты, но они расфокусированы и выглядят почти мертвыми. Их насыщенный синий цвет тусклый и вымытый, как бесконечный снег русской зимой — безжизненный и бесцельный.

Бессердечный и... жестокий.

Мое сердце разрывается на части, когда я продолжаю смотреть на него, но в то же время я не могу контролировать эйфорию, которую испытываю от осознания того, что он жив. Мне все равно, что произойдет, лишь бы он продолжал дышать.

Может быть, он чувствует присутствие или видит тень, но глаза Кирилла медленно движутся в нашу сторону.

Я перестаю дышать, когда они сталкиваются с моими.

На мгновение кажется, что мы больше не в больнице. Вместо этого мы оба стоим на том поле, куда он меня привел. Нас окружает кровавый снег, а он смотрит на меня с самым страшным выражением лица, которое я когда-либо видела.

Он говорит, что теперь он мой враг.

Не осознавая этого, я медленно качаю головой.

Я не знала, — мысленно говорю я. — Клянусь, я не знала. Я бы никогда так с тобой не поступила.

Но это ничего не меняет ни в его недоброжелательном взгляде, ни в небольшом мускуле, который напрягается в его челюсти.

И тут до меня доходит: ему не нравится, что я здесь.

Так же быстро, как открылись его глаза, они снова закрываются, и я думаю, что от удара мое сердце падает на колени.

Вскоре после этого из комнаты выходит врач, и я бросаюсь в его сторону, едва не столкнувшись с ним.

— Что происходит? Почему он снова потерял сознание?

— Он не потерял сознание, он уснул. — Доктор апатичен и собран, и это напоминает мне манеру речи Кирилла.

Со мной что-то серьезно не так. Теперь я вижу его даже в других людях.

— С ним все будет в порядке? — спрашивает Виктор.

— Да. Его показатели почти пришли в норму, и он не страдает от инфекции.

Мне требуется все, чтобы не прижаться к стене от благодарности. Вместо этого я продолжаю держать себя в руках.

— Мы должны отправить его домой. Сейчас же.

— Я не рекомендую этого делать, — говорит врач. — Это может усугубить его травму. Лучше подождать хотя бы сорок восемь часов...

— У нас нет ни одного часа, — отрезала я ему тоном, не терпящим возражений. — У нас есть медицинская бригада, которая позаботится о нем во время полета, так что я уверен, что с ним все будет в порядке. Виктор, ты все подготовил?

Мужчина-гора сузил на меня глаза.

— Если это еще одна из твоих игр, то клянусь, мать твою...

— Речь идет об обеспечении безопасности Босса. Мы с тобой можем не ладить, но у нас есть общее дело. — Я смотрю ему в лицо, задрав подбородок. — Я прошу тебя отложить наши разногласия в сторону и сосредоточиться на нем. После того, как мы приедем в Нью-Йорк, ты можешь делать все, что захочешь.

Он все еще смотрит на меня с явным подозрением. Виктор никогда не доверял мне, и он не стеснялся говорить об этом Кириллу, но я очень надеюсь, что он видит, что мы с ним на одной стороне.

Если мы столкнемся, у нас не будет возможности исправить эту ситуацию.

После почти полной минуты молчаливого раздумья он поворачивается лицом к людям, которых привел, и отрывистым русским языком приказывает им готовить самолет.

Но я все еще не вздохнула с облегчением. Не могу, пока Кирилл не окажется в безопасности за пределами России и досягаемости моего дяди.

Пусть даже временно.

Несмотря на все мои усилия, я продолжаю засыпать и терять сознание.

Чем больше я держусь за проблеск света, тем глубже проваливаюсь в яму тьмы.

Эта ситуация ничем не отличается от игры против моего тела и очевидного проигрыша.

Неважно, насколько силен мозг. Если тело не может идти в ногу со временем, то все усилия пропадают впустую.

Временами я думаю о том, чтобы просто закрыть глаза и больше никогда их не открывать, но потом вспоминаю, что у меня так много дел, слишком много мест, куда нужно пойти, и незаконченных миссий.

Я вспоминаю обещание, которое дал более слабой и молодой версии себя.

Мы больше никогда не будем слабыми. Мы будем настолько сильны, что никто не сможет до нас добраться.

И я обязан сдержать это обещание и никогда больше не падать в яму безнадежности.

Если ты низок, тебя будут топтать и приказывать, но если ты высок... никто не посмеет посмотреть тебе в глаза.

И я никогда, никогда больше не опущусь так низко.

Не знаю, сколько времени мне понадобилось, но я сумел открыть глаза и не почувствовал необходимости почти сразу же снова погрузиться в дрему.

Мое окружение медленно приходит в размытый фокус. Белые стены, запах антисептика и знакомый аромат... лаванды?

— Кирилл! — хрупкий голос моей сестры звучит так, словно он погрузился под воду.

В ушах звенит, как будто я застрял в последствиях жестокой бомбардировки, но я борюсь с желанием сдаться и заставляю себя прищуриться. В поле зрения появляется маленькое личико Карины, грязное от слез, с красным носом и надутыми губами, вероятно, от того, что она так много кусает их, когда волнуется.

— Ты меня слышишь? Ты в порядке? Виктор! Вызови врача. Он опять проснулся!

Слово снова подтверждает, что я, на самом деле, был в сознание и выходил из него. Сколько времени я потерял в этой крайне неудобной ситуации? Хуже того, сколько времени я буду продолжать теряться, чтобы снова полностью функциональным?

Мягкие руки сжимают мои, а Карина гладит их и пачкает своими слезами.

— Я так волновалась. Я не могла спать и наблюдала за тобой каждую ночь и... и... я даже... даже проделала весь этот путь сюда. Если бы ты умер, я бы убила тебя!

Я улыбаюсь, но это движение вызывает пульсирующую боль в груди. Я кашляю, и это почти заставляет меня выпустить кишки.

Черт.

Меня действительно ударили в сердце, не так ли?

— Ой, Кирюша. — Анна берет меня за другую руку, ее глаза красные, лицо осунулось, когда она мягкой ладонью зачесывает мои волосы назад. — Тебе что-нибудь нужно?

Мне действительно что-то нужно, но она не та, кто может мне это принести, поэтому я качаю головой.

Она продолжает гладить мои волосы и гладит меня по лицу, на веках у нее слезы. Если бы кто-нибудь наблюдал за этой сценой, он бы подумал, что Анна — моя мать. Неважно, что у нас разный цвет кожи или что она меня не рожала. Эта женщина дала мне больше ласки, чем моя настоящая мать, которая, вероятно, в данный момент совершает сатанинские ритуалы, молясь о моей смерти.

Приходит врач и помогает мне сесть. Он делает несколько тестов и упражнения на развитие речи, памяти и подвижности. Все это время Анна, Карина, Виктор и почти все мои охранники стоят у входа в палату и наблюдают за происходящим.

Идиоты покидают свои места, чтобы стать зрителями совершенно скучного шоу.

После того, как врач заканчивает осмотр, он сообщает хорошие новости. Осколки, попавшие в мое сердце, не повредили его, и за те пять дней, что я провел в бессознательном состоянии, я восстановился.

В ближайшие две недели мне не следует напрягаться. Мне нужны постоянные осмотры, и нет ничего удивительного в том, что пулевые раны рубцуются.

Мои люди в основном спорят, кому покупать лекарства, когда врач выписывает рецепт, пока Виктор не бросает на них взгляд и не сует бумажку в руку Юрию.

Это единственный зрелый человек, который не участвовал ни в просмотре, ни в драке. Максим, который первым затеял ссору, настаивает на том, чтобы присоединиться к Юрию.

Они оба здесь, но их самый близкий друг — нет.

Я знаю это, потому что осмотрел толпу раньше, и не было никаких признаков ее гребаного присутствия.

Не то чтобы я ожидал, что она вернется после того, что сделала.

Доктор настаивает, что мне нужен отдых, поэтому Виктор выгоняет всех — Карину и Анну в том числе, хотя с ними он использует более дипломатические методы.

Когда мы остаемся вдвоем, он захлопывает дверь и встает рядом со мной, как падший ангел.

— Разве ты не слышал доктора? — говорю так, словно мне прибавилось несколько десятков лет. — Мне нужен отдых. Я почти уверен, что это означает, что тебе тоже пора уходить.

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Что случилось после того, как мы расстались? Кто сделал это с тобой?

Интересно.

Когда я очнулся и обнаружил себя в Нью-Йорке, я был уверен, что Виктор последовал за мной, спас меня и привез сюда. Но, судя по его словам, это было не так.

Неужели тот сон, в котором мягкий голос звал меня по имени и плакал, все-таки не был сном?

— Как много ты знаешь? — спрашиваю я, вместо того чтобы ответить ему.

— Ничего, кроме того, что этот ублюдок Липовский каким-то образом доставил тебя в больницу и позвонил мне оттуда.

Мои глаза сужаются.

Что это значит? У нее не было причин везти меня в больницу после того, как она привела тех людей в засаду.

Мысли, которые терзали меня, когда в меня стреляли, были не о том, что я потеряю свою жизнь, свои амбиции или оставлю без защиты всех, кто мне дорог. Это был сам факт того, что она предала меня.

И на один глупый момент я действительно потерял всякую борьбу и сдался последствиям этого знания.

Но этот момент закончился. Эта глупая, сентиментальная, абсолютно нелогичная часть меня была убита этими двумя пулями.

— Он стоит за этим? — настаивает Виктор. — Отдай мне приказ. Что угодно.

— Я хочу, чтобы ты вывернул Россию наизнанку. Найди его.

Его бровь сгибается, как будто он не расслышал меня правильно.

— Зачем мне это делать? Он вернулся с нами.

Мои губы приоткрываются.

— Он... здесь?

Виктор медленно кивает, все еще выглядя озадаченным.

Это не имеет смысла. Зачем ей сопровождать меня в Нью-Йорк после этого трюка? Если она думает, что сможет меня обмануть, то клянусь...

Боль пульсирует в груди. Может быть, врачу нужно дать мне больше обезболивающих, чтобы я мог справиться с ситуацией более эффективно.

— Он не должен быть здесь? — спрашивает мой охранник своим обычным подозрительным тоном.

— Где он? Его только что не было с остальными.

— Наверное, тренируется и бьет предметы. Он часто этим занимается с тех пор, как мы вернулись. И ты не ответил ни на один из моих вопросов. Причастен ли Липовский к тому, что с тобой произошло?

Короткий ответ — да, но если я отдам его Виктору, он будет пытать и убьет Сашу, не задумываясь.

Это не так просто и не может быть так просто.

Я единственный, кому позволено иметь с ней дело.

Никому, кроме меня.

Поэтому я качаю головой.

— Если это был не он, тогда кто? — спрашивает Виктор.

— Наемники. — Я говорю ему часть правды. — На них были маски, но я узнал их по тому, как они обращались со своим оружием. Это могли быть враги моего отца или мои собственные из армии.

— Я проверю это.

Я киваю в знак согласия.

— Сделай это незаметно. Я не хочу, чтобы кто-то еще копался в этом инциденте.

— Это может быть твоя мать?

— Она не из тех, кто марает руки.

— Константин, может быть?

— Может быть.

Виктор прочистил горло.

— Он... был здесь каждый день с тех пор, как мы приземлились в Нью-Йорке. Казалось, что он утешает мисс Карину, но он приходил даже тогда, когда ее здесь не было.

Я закрываю глаза и откидываю голову назад. Слова Виктора едва улавливаются. Мои мысли заняты не моей новой жизнью, не моим братом и сестрой, не моими мужчинами.

Это тот горький вкус предательства, который забился мне в горло с того момента, как меня подстрелили.

Этот гребаный вкус — худшее лекарство, которое я когда-либо глотал, и из-за него я чуть не потеряла всю свою силу.

Но это не так.

Теперь я здесь, даже несмотря на то, что продолжаю глотать этот отвратительный вкус с каждой секундой.

— Я оставлю тебя отдыхать, — объявляет Виктор. — Если тебе что-нибудь понадобится, я поручил трем нашим лучшим людям охранять твою комнату. Просто нажми кнопку интеркома, и они будут здесь. Если я понадоблюсь тебе лично, позови меня.

Я киваю, все еще закрывая глаза и видя кроваво-красный цвет. Посреди снега. От резкого контраста у меня кружится голова.

— Босс.

— Хм?

— Липовский здесь. Он, должно быть, слышал о том, что ты проснулся.

Мои глаза открываются медленно, но резко. Я смотрю на Виктора, который стоит у двери, ожидая ответа.

За этой дверью стоит женщина, из-за которой я испытываю эту иррациональную жгучую боль. И я не говорю о физическом дискомфорте от раны. Это не идет ни в какое сравнение с постоянным сжатием в моем израненном сердце.

— Не впускай его, — приказываю я. — С этого момента Липовскому запрещено находиться рядом со мной. Назначьте его чистить и обслуживать оружие.

Виктор поднимает бровь.

— Есть ли причина для этого?

— Делай, что тебе говорят. Я не хочу видеть его лицо.

— Мы можем его уволить.

Конечно, Виктор предложил бы постоянное решение, чтобы избавиться от нее. Но я не отпущу ее насовсем, пока не докопаюсь до сути.

Я выясню, почему, как и кто. Особенно, блять, кто, и только когда я буду удовлетворен, я положу этому конец.

А до тех пор я заставлю ее сойти с ума от скуки.

— Просто выполни приказ. — Я снова закрываю глаза. — Никого не впускай.

— Да, босс.

Я должен был умереть на том снежном холме, но не умер.

Когда я покончу с ней, Александра пожалеет, что не прикончила меня, вместо того чтобы отвезти в больницу.

Кирилл не хочет меня видеть.

Когда Виктор впервые сказал мне, что мне больше не рады в компании Босса, не знаю, почему я решила, что он шутит.

Наверняка это была какая-то ошибка. Да, я предполагала, что реакция Кирилла на то, что произошло в России, будет не очень приятной, но не думала, что он зайдет так далеко, что... полностью вычеркнет меня из своего окружения.

Прошла уже неделя, как он полностью пришел в себя и даже начал вести деловые переговоры из дома, как будто ничего не произошло.

Карина и Анна всегда пытаются запретить ему это, но никто не может переубедить его, если он на что-то решится.

Я знаю, потому что бесчисленное количество раз, пыталась навестить его, поговорить с ним или просто увидеть его издалека, но безрезультатно.

Виктор всегда рядом с ним, как несгибаемая сталь. Всякий раз, когда я прошу его хоть на минуту побыть в присутствии Кирилла, он отшивает меня так быстро и жестко, что моя гордость уязвлена.

Да, это правда, что Виктор не любит меня — или кого бы то ни было, если на то пошло, но это молчаливое обращение было не его идеей. Это Кирилл приказал ему не подпускать меня к нему.

Я смотрю из своей новой тюрьмы — хранилища оружия — на маленький, уединенный сад, где никто не подходит. Максим и Юрий появляются только потому, что я здесь. Иначе они не ступили бы на эту территорию.

До того, как меня привели в это место, я смутно знала о его существовании.

Единственный персонал здесь — это я и двое пожилых мужчин, которые больше не являются телохранителями. Нам поручено доставить оружие и боеприпасы к остальным охранникам. Однако Виктор четко приказал мне не показываться наверху и позволить этим двум мужчинам заниматься доставкой.

Даже мои вещи были перенесены из апартаментов Кирилла в небольшую комнату в подвале оружейного хранилища. Поэтому я не могу встретиться с ребятами. Как будто меня посадили в клетку без решеток.

Это, в сочетании с тем, что дом чертовски огромный, привело к тому, что мне удалось увидеть Кирилла только дважды и только издалека, когда я пробиралась по ночам. В первый раз я увидела его стоящим у окна клиники, его безжалостные глаза безучастно смотрели вдаль.

Я так хотела войти внутрь, но вид других охранников заставил меня передумать. У них строгие инструкции не дать мне поговорить с Боссом, и если они не сделают то, что им приказано, Виктор может пойти на то, чтобы уволить их. По крайней мере, так мне сказал Юрий.

Мои друзья спросили, почему меня перевели в хранилище оружия, и я сказала, что это потому, что я нарушила прямой приказ и в результате поставила под угрозу жизнь Кирилла, за что в него и выстрелили.

Юрий подумал, что странно, что Босс не уволил меня, а Максим сказал:

— Если он тебя только наказывает, значит, он все еще хочет, чтобы ты был рядом, так что держись.

Этой надежды я и придерживалась, пока кралась, как шпионка.

Когда я увидела его в клинике, то осталась там как можно дольше, жадно запоминая каждый сантиметр его лица — глаза в черной оправе очков, прямой нос, квадратный подбородок, рот, выстроенный в линию. Я хотела коснуться его сросшихся бровей и снять затаившееся там напряжение. Я хотела положить руку ему на грудь и убедиться, что его сердце бьется нормально и что преследующий слабый звук, который я слышала, когда везла его в больницу, действительно исчез.

Я хотела сделать много вещей, но больше всего я хотела посмотреть в его глаза и чтобы они снова посмотрели в мои. Даже если бы это было в гневе или в раздумье, или какие бы эмоции он ни испытывал по отношению ко мне. Мне было все равно, лишь бы он действительно смотрел на меня.

Это молчаливое обращение и полная апатия ударили по мне сильнее, чем любой гнев, который он мог бы выразить. Я была готова к его физическому наказанию, но не подозревала, что психический эффект будет в десять раз хуже.

Второй раз я увидела его, когда Карина пригласила меня в свою комнату на обед два дня назад. Это было примерно в то время, когда Кирилл вышел из клиники и вернулся в свою комнату в особняке. Я была начеку, надеясь увидеть его. Хотя я простояла в коридоре с Кариной целых десять минут, он не только не вышел из своей комнаты, но и появился Виктор, который выгнал меня, а потом сказал:

— Дом и его помещения запрещены. У тебя есть доступ только в непосредственной близости от хранилища оружия. Все ясно?

Не имело значения, как сильно Карина протестовала. Титан был на задании и был удовлетворен только тогда, когда я ушла. Либо это, либо причинить Карине ненужный стресс.

Однако, выходя из особняка, я мельком увидела Кирилла на верхней площадке лестницы. Клянусь, я чувствовала на себе его взгляд, но когда подняла глаза, он повернулся и ушел.

Мое сердце и душа в синяках с тех пор, как он придумал этот метод пыток. Это хуже, чем, если бы он ударил меня или позволил другим физически пытать меня.

С этим я бы справилась. Однако его безразличие становится моей погибелью.

Максим все время говорит мне, что это просто этап, и он это переживет.

Но как он может это пережить, если отказывается видеть мое лицо, не говоря уже о том, чтобы поговорить со мной?

Как я могу разрядить обстановку между нами и загладить свою вину, если он не хочет слушать то, что я хочу сказать? За последние две недели я думала о многом, что хотела бы ему сказать. Возможно, это было бы бесполезно, но мне нужно, чтобы он меня выслушал.

Хотя бы раз.

Поэтому я жду, когда закончатся мои дневные часы. Обычно я иду в свою новую комнату в одиноком подвале, которую можно принять за одиночную камеру. Затем кто-нибудь с кухни приносит мне еду, поскольку мне нельзя заходить в комнаты других охранников. После ужина я всю ночь ворочаюсь или тренируюсь до физического изнеможения и, в конце концов, отключаюсь.

Обычно меня мучают кошмары. Некоторые из них связаны с Майком, но большинство из них — это повторное воспроизведение выстрела в Кирилла и жуткие образы его кровоточащей груди и бессознательного лица у подножия холма. Я просыпаюсь со слезами на глазах и с таким тяжелым сердцем, что кажется, оно вот-вот разорвется.

Но сегодня все по-другому.

За последние несколько дней я продумала, как обойти камеры наблюдения и датчики, установленные по всему маршруту к особняку.

Теперь мне требуется минимум усилий, чтобы их избежать. Я не сомневаюсь, что Виктор специально следит за моими передвижениями, чтобы остановить меня, когда я подойду слишком близко.

Тем не менее, я трачу около пятнадцати минут на то, чтобы добраться до особняка, потому что меня поставили в самую дальнюю точку территории, но при этом я все еще нахожусь внутри особняка.

Я направляюсь к задней части главного здания и использую кусты в качестве маскировки. Достигнув места назначения, я убеждаюсь, что вокруг все чисто, и бесшумно ползу к огромному дереву, ближайшему к дому. Затем, последний раз оглядевшись вокруг, хватаюсь за ствол и лезу.

Я всегда говорила Кириллу, что это дерево — угроза безопасности, потому что любой снайпер может использовать его как базу для нападения на дом, но он сказал, что оно усиливает безопасность, потому что обеспечивает уединение.

Во всяком случае, я рада, что он меня не послушал.

Когда я достигаю уровня его балкона, понимаю, что расстояние до земли на самом деле больше, чем я думала. Я смотрю вниз и вздрагиваю от высоты — около трех этажей. Если я упаду, счастливого конца не будет.

Я начинаю перебираться через ветку, которая оказалась менее прочной, чем я предполагала, и подавляю вскрик, когда она ломается. Две другие ветки ловят меня, и, обретя равновесие, я прыгаю к балкону. Моя левая нога ударяется о перила, и я чуть не спотыкаюсь, но впиваюсь пальцами в стену и приклеиваюсь к ней, прежде чем запрыгнуть на балкон бесшумно, как ниндзя. Я не останавливаюсь, чтобы осмотреть травмированную ногу, но поднимаю ее, чтобы не нагружать.

Балконная дверь закрыта, но изнутри до меня доносятся голоса, говорящие по-русски. Первый голос Виктора — брюзгливый и неприветливый, но второй... мое сердце учащается, и мне приходится постукивать себя по груди, чтобы нормально дышать.

Прошло столько времени с тех пор, как я слушала ровный глубокий голос Кирилла, и хотя я не слышу слов отчетливо, я не могу не наклониться. Я ничем не отличаюсь от наркомана, который наконец-то получает удар после почти двух недель лишения.

Если этот план не сработает, то я хотя бы услышала его голос. Он жив. Он здесь.

И ничто не изменит этого.

Всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу только его умирающее лицо. Я не могу стереть его, как бы я ни старалась. Но это... свидетельство того, как он говорит, может помочь сохранить его жизнь в моих кошмарах.

Через несколько минут голос Виктора исчезает. Потом и голос Кирилла.

Но я знаю, что он не ушел. Я чувствую его присутствие в комнате и даже ощущаю намек на его тепло через стены.

То, что он один, дает мне возможность открыть дверь, которую я так долго ждала, но теперь, когда она здесь, я не могу заставить себя двигаться.

Я остаюсь на месте, кажется, целую вечность, заставляя свои конечности сделать шаг вперед, но не в силах сдвинуться с места. Через несколько мгновений я, наконец, берусь за ручку балконной двери, глубоко вдыхаю и открываю ее.

Звук усиливается в тишине, и я задерживаюсь на время, необходимое мне, чтобы пролезть в проем.

Затем я бесшумно проскальзываю внутрь и замираю, когда у моего виска щелкает пистолет.

Черт.

Я недооценила Кирилла. Поскольку он был ранен, я думала, что его рефлексы будут медленнее, но направленное на меня оружие доказывает, что эти мысли далеки от реальности.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

Медленно, я начинаю поворачиваться лицом к обладателю холодного вопроса, но он прижимает пистолет к виску.

— Тебе не нужно менять позу, чтобы ответить.

— Разве я не могу хотя бы посмотреть на тебя? — я ненавижу, когда мой голос звучит так эмоционально и слабо.

Даже если он суров и равнодушен. Даже если он держит пистолет у моей головы прямо сейчас.

— Нет.

И все же я поворачиваюсь.

— Я сказал. Нет.

— А я хочу посмотреть на тебя. — Я поднимаю подбородок. — Так что если ты собираешься стрелять, сделай это.

Чем больше я продолжаю поворачиваться, тем быстрее бьется мое сердце. Я знаю, что он не будет стрелять в меня. Если бы он хотел убить меня, он бы сделал это, когда проснулся. Он не стал бы мучить меня.

Конечно, в тот момент, когда я полностью повернулась к нему лицом, он опустил пистолет на бок.

Я прикована к месту, словно пораженная молнией, потому что могу пристально смотреть на него. Всего его.

Хотя на нем обычные треники и черная футболка, ни то, ни другое не может скрыть мужественного совершенства его телосложения. Он немного похудел из-за травмы, но его телосложение сохранило свою харизматичность.

Татуировки в виде черепов, роз и человеческого сердца расположились вдоль видимых частей предплечий и бицепсов, но теперь они не выглядят призрачно-черными.

Цвет вернулся к его лицу, и его губы больше не бледные и потрескавшиеся. Его волосы, которые обычно уложены, теперь падают на лоб и брови. Он также отрастил более густую щетину, которая дополняет его подстриженную линию челюсти.

Но кое-что еще заставляет меня задыхаться.

Это его глаза.

Они... другие.

Они не такие безжизненные, как те, что я видела в последний раз, когда он очнулся в больнице в России, но это и не те напряженные глаза, от которых у меня сводило живот, когда они смотрели на меня.

Сейчас у меня сводит живот, но это происходит из-за нарастающего ужаса и тревоги. Потому что эти глаза? Они холодные и апатичные. Почти как... у незнакомца.

И это больнее, чем огнестрельное ранение. Теперь я понимаю, что пока я скучала по нему как сумасшедшая и сходила с ума от беспокойства о нем, он, вероятно, даже не думал обо мне.

— Какого хрена тебе надо? — снова спрашивает он своим смертоносным голосом.

Я поднимаю на него глаза.

— Я хотела тебя увидеть.

— Ты увидела меня. Уходи. — Он начинает идти в ванную, но я прыгаю перед ним, широко раскинув руки.

— И это все?

Выражение его лица остается прежним, за исключением легкого раздражения.

— Должно ли быть что-то еще? Может быть, церемония в твою честь?

— Кирилл... пожалуйста.

— Босс или сэр. У тебя нет никаких прав называть меня по имени.

Мой позвоночник резко выпрямляется, и я с трудом сглатываю комок в горле.

— Я знаю, что у тебя, должно быть, много вопросов о том, что произошло в России, и хотя я не могу ответить на все из них, я обещаю ответить на все, на какие только смогу. Даю слово, я бы никогда...

— У меня нет к тебе вопросов. Я получил свои ответы в виде двух пуль.

Его спокойно произнесенные слова вызывают у меня чувство клаустрофобии, которое я испытала, когда его застрелили на холме. Моя грудь сжимается, и мне кажется, что я падаю вниз по спирали, не в силах затормозить. И тут я понимаю, что качаю головой.

— Это не... клянусь, я не знала. Я бы... не пошла туда, если бы знала. Мне жаль, что в тебя стреляли из-за меня. Я понятия не имею, что могу сделать, чтобы ты мне поверил, но я готова сделать все, что угодно.

Его глаза сужаются до пугающего голубого цвета — такого цвета я никогда раньше в них не видела. На мгновение я думаю, что он все-таки выстрелит в меня из пистолета, который держит в руке.

Может быть, он понял, что оставлять меня в живых бессмысленно, и будет лучше, если он меня прикончит.

Но вместо того, чтобы сделать это, он говорит с обманчивым спокойствием.

— Как зовут человека, который был рядом с тобой? Меня не интересуют наемники. Мне нужна личность человека, который стрелял в меня.

Мои губы раздвигаются, и я стою, не моргая. Как он догадался, что эти люди были наемниками, если у всех лица закрыты? Но опять же, дядя Альберт был единственным, кто стрелял в него с единственной целью — убить его. Значит, он должен знать, что именно он ему мстит.

Иногда интуиция Кирилла действительно пугает меня до смерти. Я часто задаюсь вопросом, как много он знает, а как много не знает.

Он делает шаг вперед, наполняя мое пространство своим приятным кедровым ароматом. Это приятное изменение после вони смерти, которую он принес из больницы.

— Ты сказала, что готова на все.

— Раскрытие его личности — единственное, чего я не могу сделать, — шепчу я.

Дядя Альберт все еще моя семья, и хотя я защищала Кирилла от него, я должна сделать и обратное, потому что не сомневаюсь, что Кирилл убьет его, если найдет.

В один момент я стою там, а в другой Кирилл обхватывает пальцами мое горло и прижимает меня к стене. Воздух выбивается из моих легких, когда он возвышается надо мной, его дыхание жесткое, а глаза пылают.

— Это какой-то сложный план между вами двумя? Он подговорил тебя шпионить за мной, а потом, когда пришло время, попросил тебя заманить меня в его логово?

Черт, черт.

Откуда он это знает? Неужели он уже догадался о моих семейных связях?

Хотя дядя Альберт изначально был против моего приезда в Нью-Йорк, он практически использовал меня как шпиона после того, как я рассказала ему, что сблизилась с Кириллом.

— Значит, это правда, — говорит он пугающе низким голосом. — Позволь мне спросить тебя кое о чем, Александра.

Я ненавижу свое полное имя. Я никогда не ненавидела его раньше, но теперь, когда Кирилл использует его, только когда злится на меня, я ненавижу его от всего сердца.

Он продвигается дальше в мое пространство, пока его грудь почти не касается моей.

— Соблазнение было частью плана, или это произошло только потому, что я оказался удобным?

— Нет, нет... это не...

Мои слова прерываются, когда он сжимает пальцы, фактически перекрывая мне доступ воздуха.

— Шшшш. — Его голос приближается к моему уху, как удар хлыста. — Заткнись, блять. Я могу и должен убить тебя прямо сейчас.

О, Боже.

Так вот как я умру? Смотря в эти жестокие глаза, которые, как я когда-то мечтала, смягчатся?

— Я должен выбить из тебя все живое и смотреть, как твои глаза становятся пустыми, как тогда, когда ты стояла и смотрела, пока он стрелял в меня. — Его пальцы впиваются в мою кожу, когда он сжимает хватку. — Но я этого не сделаю. Знаешь почему?

Я качаю головой, мои глаза почти выпучились.

— Потому что ты, в конце концов, приведешь меня к этому ублюдку. Попомни мои слова, я убью его на твоих гребаных глазах, даже если это будет последнее, что я сделаю. — Он отпускает меня толчком, и я падаю на колени на пол, кашляя при неровном дыхании.

Когда я поднимаю на него глаза, мне кажется, что я смотрю на разъяренного монстра.

Я всегда считала его таковым, но это первый раз, когда я действительно боюсь его и того, что он может сделать, чтобы достичь своей цели.

— Ты должна была дать мне умереть, пока у тебя был шанс. — Он наклоняется и сжимает мой подбородок между своими жесткими пальцами. — Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты играла со мной, когда превращу твою жизнь в настоящий гребаный ад.

Я всегда гордился своей способностью сохранять спокойствие. Мне потребовалось некоторое время, чтобы эта сторона меня выросла, но как только я вышел из подростковой фазы, никто не мог залезть мне в голову.

Ни мои родители, ни мои братья и сестры.

Никто, блять, никто.

Я всегда был самодостаточным и полностью полагался на себя. В результате никто не может меня спровоцировать.

Сейчас эта стальная воля испытывается на прочность. Или, скорее, с того гребаного дня в России.

Каждую ночь, когда остаюсь один, я смотрю на две уродливые зашитые дыры в моей груди и проигрываю в памяти сцену на том холме. Образы человека, который открыл огонь, и Александры, стоящей рядом с ним, мучают меня.

Сложные чувства, которые я испытывал в тот момент, не хотят стираться. Прошло три с половиной недели после этого инцидента. Полторы недели прошло с тех пор, как она пробралась в мою комнату, извиняясь и обещая сделать все, чтобы я ее простил.

Все, что угодно, только не раскрытие личности ее гребаного любовника, который хотел меня убить.

И она помогла ему.

Я щелкаю рукой по столу, отправляя карточный домик лететь во все стороны.

Виктор и Юрий, сидящие напротив меня и передающие новости о клубе и картеле, замирают от моей внезапной вспышки движения. К такому они точно не привыкли.

— Если речь идет о картелях, — начинает Виктор. — Не волнуйся, Босс. Мы с Юрием займем их, пока ты не будешь в лучшей форме, чтобы лично встретиться с ними.

— Вам даже не придется, — снабжает Юрий. — Хуан не проделает весь путь из Мексики. Он присылает своих подчиненных. Нет ничего неуважительного или странного в том, что мы с Виктором позаботимся об этих поставках от вашего имени. Что касается клуба, Максим и старшие охранники твоего покойного отца делают хорошую работу, держа все под контролем.

Я рассеянно киваю, просто чтобы они подумали, что это иррациональное настроение действительно связано с положением дел.

Покончив с ежедневными отчетами, Юрий уходит, но Виктор задерживается и запирает дверь.

Он стоит перед столом, расставив ноги на ширину плеч и сцепив руки.

— Я собрал некоторую информацию о нападении в России.

Я делаю паузу, собирая свои карты, затем продолжаю.

— И?

— Я использовал маячки, которые были у тебя на Липовском, чтобы определить координаты места. Склад в том районе, а также окружающий ландшафт и мое местоположение почти идентичны складу, где у нас была последняя миссия спецназа.

Значит, моя интуиция была права. Это место было связано с той проклятой миссией, где я потерял своих людей. Я был уверен, что за всей этой схемой стоит Роман, но, возможно, здесь есть что-то еще.

Я аккуратно складываю нижний ряд карт.

— Ты выяснил, кому принадлежит это место?

— Согласно нашей последней миссии, это повстанцы и незаконные торговцы оружием, и хотя это в какой-то степени правда, я считаю, что может быть скрытая информация о той конкретной миссии. — Он делает паузу. — Ты знаешь о схеме Организации Бельского, верно?

— Организация, которая вступила в противостояние с правительством и хранила оружие, только для того, чтобы потом быть стертой с лица земли?

— Это общеизвестно и военным, но это не так просто и не так оправданно, как об этом рассказывают.

Я продолжаю строить свой дом, несмотря на переменчивый характер моего иссякающего терпения.

— Я не понимаю, почему Организация Бельского имеет отношение к этим двум складам.

— Они принадлежали семье.

Мой взгляд встречается с взглядом Виктора через маленькие треугольники.

— Разве военные не уничтожили их?

— Не все. Невозможно обнаружить все их склады, учитывая, что они прятали их в местах, куда не ступала нога даже КГБ. У них также могли быть союзники в тех местах, чтобы помочь сохранить анонимность.

— Ты говоришь так, как будто они все еще живы.

— Я подозреваю, что несколько человек живы, да. В противном случае, эти склады не остались бы действующими.

— Какая-нибудь другая группа могла бы завладеть ими.

— Могла, но это маловероятно. Эта организация действовала как секта, и никто, кроме членов их внутреннего круга, не знает об их хранилищах стратегического оружия.

— Так ты думаешь, что члены организации Бельского стоят за провалом последней миссии Спецназа и за тем, что меня подстрелили?

— Вполне возможно, да. Я не говорю, что покойный Морозов не приложил к этому руку, но все стрелки указывают в их сторону.

— Загадай мне загадку, Виктор. — Я сцепляю руки в кружок у подбородка и опираюсь локтями на стол. — Почему они нацелились на меня, если я никогда не имел с ними дела?

— Это может быть задание наемников или по неизвестной нам причине. Их охранники наверняка превратились в наемных убийц, которых интересуют только деньги после знаменитой чистки организации.

Я поправляю очки средним пальцем. Как вписывается в эту картину Александра, которая точно не Липовская?

Она состоит в отношениях с лидером оставшихся Бельских?

Может быть, она сама Бельская? Это имеет смысл, если учесть, что она шпионит и ведет себя подозрительно. Есть также факт, что она якобы скрывала свой пол, потому что быть женщиной опасно.

Как бы там ни было, она явно считает меня врагом. Не секрет, что Роман был связан с организацией Бельского — одно из его многочисленных глупых решений. Из-за этого у него чуть не начались проблемы с Паханом, поэтому он сказал, что разберется с этим.

Если под «разбереться» он имел в виду уничтожение организации, то я не удивлен, что они пришли за его наследником, то есть за мной.

Я также собираюсь сделать дикое предположение, что люди, которые похитили, пытали, а затем отправили Константина обратно в мешке в качестве послания, принадлежат к той же фракции.

Александра сблизилась со мной, чтобы получить информацию?

Нет, она явно прошла этот этап и перешла к части казни, где наблюдала, как ее любовник расстреливает меня.

Красная дымка того дня затуманивает мое зрение, и мне приходится ненадолго закрыть глаза, чтобы рассеять энергию. Когда я открываю их снова, ко мне возвращается ястребиная сосредоточенность.

— Мне нужна вся информация об организации Бельского, которую ты можешь найти. Каждый файл, каждый член, каждое движение, которое они совершили до и после их предполагаемого уничтожения.

Виктор на секунду кажется ошеломленным, но затем приходит в себя.

— Это невозможно, босс. Даже правительство и его разведывательная служба не смогли выяснить о них многого, поэтому они и обратились за внешней помощью, чтобы устранить и избавиться от их влияния.

— Копайте глубже. Позвони своим друзьям в КГБ, Спецназ и военным. Мне все равно, что тебе придется сделать, чтобы добыть мне информацию.

— Я могу попробовать, но боюсь, что на этот раз не могу обещать никаких результатов.

— Просто сделай это, Виктор. Если мы не знаем, кто за мной охотится, как мы можем это остановить?

— Понял.

— Не впутывай больше никого.

— Даже Юрия?

— В какой-то степени. Не раскрывай ему всю информацию. Сделай так, чтобы все выглядело, будто ты все еще копаешься в подставе после последней военной миссии.

Он кивает, затем, убедившись, что мне ничего не нужно, выходит из комнаты.

В моей голове бурлят разные варианты. Я не был военным, когда Организация Бельского была уничтожена, но, очевидно, я каким-то образом причастен к этому. Иначе не стал бы мишенью.

Наверное, это из-за моего генетического родства с Романом. Этот старик всегда был не в духе. Не то чтобы я был лучше, но я, по крайней мере, знаю, какие битвы нужно выбирать, а от каких держаться подальше.

Но одно я знаю точно. Александра и ее любовник имеют какое-то отношение к этой схеме.

При этой мысли у меня во рту появляется неприятный привкус.

Любовник.

Я должен убить ее на хрен за то, что она предала меня, но это слишком легкое наказание. Она должна просыпаться каждый день и засыпать каждую ночь, вкушая горькую пилюлю, от которой я выживаю с тех пор, как очнулся в больнице.

Еще одним щелчком пальцев я разрушаю наполовину построенный карточный домик и встаю.

Мои физические силы постепенно возвращаются, но я все еще должен быть осторожен, иначе период восстановления затянется, а это мне совсем не нужно.

Я выхожу из кабинета и спускаюсь по лестнице.

— Кирилл! — Карина догоняет меня на полпути к подъезду и переплетает свою руку с моей.

Она присоединилась к моим ежедневным прогулкам по саду с тех пор, как я смог начать передвигаться.

Теперь я совершаю их только потому, что она охотно выходит из своей комнаты, обычно одетая в платье принцессы и сапожки, как будто собирается на показ мод.

Мне не нравится, как некоторые из моих мужчин смотрят на нее, поэтому я попросил Виктора пригрозить им выколоть глаза из глазниц, если они снова будут пялиться на нее.

Что? Моя сестра еще слишком молода.

Она ровесница Липовской, а ты регулярно трахаешь ее уже почти год.

Я заглушаю этот зловещий голос, пока мускул работает в моей челюсти.

— Тебе сегодня лучше? — спрашивает Карина супервеселым голосом, напоминающим о ее юности. Он напоминает о том времени, когда она либо каталась на моих плечах, либо висела на наших с Константином штанах.

Раньше она тоже просила его понести ее, но после того, как Юля накричала на нее за избалованность, она больше никогда этого не делала.

— Я в порядке.

— Ты выглядишь намного лучше. — Она поглаживает щетину на моей щеке и усмехается. — Мне нравится.

— Мне ее оставить?

— Да! Я собираюсь купить тебе лучший костюм, который будет хорошо сочетаться с этим образом, и когда ты снова выйдешь на улицу, люди будут думать, что ты модель, потому что, да, ты точно модель... — Ее юмор пропадает, когда Юля входит в особняк, за ней следует ее «единственный» сын.

Карина прячется за мной, ее рука крепко сжимает мой бицепс. Эта женщина не только не справилась с ролью матери, но и заставила собственную дочь бояться и опасаться ее — по неизвестным причинам.

Она высоко поднимает голову, как высокомерный монарх, и не разговаривает с нами, проходя мимо нас. Как будто нас не существует.

— Приятно было видеть тебя у моей постели, мама, — говорю я из чистой злобы.

Она оборачивается и сужает глаза.

— О, я была у твоей постели, но только для того, чтобы убедиться, что ты наконец-то умер. Я даже приготовила для этого случая похоронное платье. К сожалению, ты выжил, как дьявол.

— Оу, ты беспокоилась обо мне? Я так тронут.

— Беспокоилась за тебя? — она смеется, звук настолько ядовитый, что даже Константин вздрагивает. — Ты для меня никто, Кирилл. Ничто.

— Рад, что мы чувствуем одно и то же. — Я делаю шаг ближе к ней, и Карина крепче прижимается ко мне. — Поскольку мы ничего не значим друг для друга, я рад сообщить тебе, что у меня есть союзники в твоем банке, дорогая мама. Твои родные братья и сестры предпочитают меня в деловых вопросах. В конце концов, я тоже часть их семьи, как бы ты ни пыталась убедить себя в обратном.

— Ты... — Она поднимает руку, вероятно, чтобы дать мне пощечину. Карина закрывает глаза, но удара не происходит.

Константин хватает ее за руку и переплетает свою руку с ее, ведя ее к лестнице.

— Не трать свое дыхание на таких, как он, мама. Я поговорю с тетушками и дядюшками...

Он продолжает предлагать туманные утешения и все, что хочет услышать Юля. Прежде чем они исчезают на лестнице, он бросает взгляд в мою сторону.

Он краток, почти незаметен, но в нем есть та мягкая грань моего младшего брата, который всегда пытался оградить меня и Карину от ядовитого фаворитизма своей матери.

Эта сторона Константина должна была быть давно мертва, так какого хрена...

— Ты это видел? Ты это видел? — Карина спрашивает с заразительным волнением. — Костя остановил ее ради нас!

— Не будь так уверена. Он слишком глубоко в своей заднице, чтобы сделать что-то для нас.

Она шлепает меня по плечу.

— Не говори так. Он очень беспокоился о тебе, когда тебя ранили, и навещал каждый день. Ну, каждый день, пока ты не очнулся, потому что он знал, что ты станешь засранцем, если увидишь его.

— Он, наверное, шпионил для Юли.

— Прекрати, Кирилл. Просто прекрати. Если ты все время подозреваешь людей, как ты сможешь быть счастливым?

Что, блять, такое счастье?

Может быть, счастье — это достижение вершины. Быть настолько выше людей, что они падают и разлетаются на куски, если пытаются приблизиться ко мне.

Я не отвечаю Карине, пока мы выходим из дома. Она собирается рассказать мне о книге, которую читает — обычно она говорит об этом с таким энтузиазмом — но останавливается, когда мы сталкиваемся с небольшой суматохой.

Моя челюсть сжимается, а рану жжет, когда я смотрю не на кого иного, как на Липовскою. Она стоит у главного входа в темно-сером костюме и синей рубашке на пуговицах. Ее волосы уложены назад, а выражение лица торжественное, холодное и, что самое главное, решительное.

Мне хочется схватить ее за горло, как я сделал это неделю назад, когда она осмелилась потребовать разговора со мной.

Но на этот раз, если буду душить ее, я не смогу гарантировать, что случайно не убью ее. Одна мысль о ее любовнике и предательстве превращает меня в бушующий вулкан.

Я не показываю этого на своем лице, но огонь раскалывает меня изнутри.

— Ты не можешь быть здесь, Саша. — Я слышу, как Юрий шепчет ей добрым голосом. — Если Босс узнает...

— Я убью тебя, — заканчиваю я за него.

Юрий и Липовская выпрямляются. Выражение ее лица смягчается, но только на мгновение, а затем оно закрывается, когда она делает шаг вперед.

— Я хочу вернуть свое прежнее положение.

Мои глаза фиксируются на ее лице.

— Этого не произойдет.

— Я не хранитель оружия. Я снайпер и телохранитель. Я требую вернуть мне мою должность.

— Ты думаешь, что имеешь право требовать от меня чего-либо, Липовский?

Ее позвоночник дрогнул, и губы разошлись, прежде чем она сглотнула.

— Я... не уйду отсюда, пока не получу свою настоящую работу.

— Я отведу его обратно, — говорит мне Юрий и начинает ее тащить.

— Нет. Оставь его в покое. — Я встречаюсь с ее потемневшими глазами, в которые вторглись карие. — Никто не имеет права кормить его. Когда он умрет от голода, он уйдет сам.

— Я. Не. Уйду. — У нее хватает гребаной наглости поднять подбородок и даже смотреть на меня.

Я должен отойти, прежде чем я действительно начну действовать в соответствии со своими развратными мыслями. Все они начинаются и заканчиваются тем, что она подо мной признается, какого хрена она стояла там, когда ее любовник стрелял в меня, а потом, видимо, отвезла меня в больницу.

Это мне сказал Виктор, а он не из тех, кто будет оказывать ей какую-либо услугу, если это неправда.

Я чувствую ее взгляд на своем затылке, пока мы с Кариной бродим по саду.

Как только мы оказываемся вне пределов слышимости, моя сестра говорит:

— Почему бы тебе просто не вернуть ему его работу? Что он сделал? Разве они с Виктором не спасли тебя? Я просто не понимаю.

— Оставь это, Кара.

— Но... О! Он может быть моим телохранителем, если ты не хочешь!

— Нет. Ему запрещено приближаться к тебе.

— Но почему? — она подняла на меня глаза. — Просто чтобы ты знал, Костя попросил Сашу стать главой его телохранителей.

Я переключаю свое внимание на сестру.

— Правда?

— Да, попросил! Но Саша сказал, что он только твой охранник.

Телохранитель, который заманил меня на верную смерть.

Но это неважно, потому что факт остается фактом — теперь ее жизнь принадлежит мне.

Правильно ли я поступаю?

Честно говоря, я не знаю. Но что я точно знаю, так это то, что я отказываюсь уезжать отсюда, пока Кирилл не прекратит это безумие и хотя бы не выслушает меня.

И не говорить, а действительно поговорить со мной.

Я знаю, что просить об этом невозможно, поскольку он считает, что я его предала, но я также не хочу быть сосланной на другой конец дома на неопределенный срок.

Может быть, он никогда не будет удовлетворен, и я состарюсь и поседею в этом скучном хранилище оружия.

Лучше покончить с этим сейчас. Неважно, выиграю я или проиграю, по крайней мере, у меня будет достойное завершение.

Прошло три дня с тех пор, как он велел мне либо вернуться на пост, либо остаться здесь и умереть с голоду. Я по глупости выбрала последнее, потому что, как я уже говорила, меня не заставят вернуться в изгнание.

Несмотря на решимость, которая переполняла меня в начале этой миссии, мне становится все труднее справляться с ухудшающимся состоянием моего тела. Я сижу, прислонившись спиной к колонне у входа в особняк, где меня видят все, кто входит и выходит.

Наверное, я выгляжу жалко, умоляя о шансе Босса, который даже не хочет меня слушать.

От одной мысли о встрече с Кириллом у меня мурашки бегут по коже. Но я бы предпочла испытать этот сюрреалистический дискомфорт, чем знать, что, возможно, больше никогда его не увижу.

Пройдет время, и он полностью вычеркнет меня из своей жизни и продолжит жить так, как будто меня никогда не существовало.

Одна только мысль о такой возможности заставляет меня дрожать от страха. У меня иррациональный страх, что он никогда не будет ценить и уважать меня так же сильно, как я его.

Что в великой схеме вещей я всего лишь удобная остановка на его пути, который он всегда должен был покинуть.

И это пугает меня до смерти.

По приказу Кирилла никто не предлагал мне еду, кроме Максима и Юрия, которые пытались подсунуть мне несколько протеиновых батончиков. Карина тоже принесла мне много еды и сказала, чтобы я не обращала внимания на ее «тупого» брата.

Я покачала головой и отказалась что-либо есть. Если мне суждено голодать ради своего дела, то я сделаю это. Я определенно не буду обманывать систему только потому, что мне так хочется.

Я ничего не пила, пока Виктор сам не бросил рядом со мной большую бутылку воды два дня назад и еще раз вчера вечером.

— Даже не думай о смерти, пока мы все еще расследуем то, что произошло в России.

Я хотела отказаться и от этого тоже, но я мало что могу сделать, не умирая на самом деле.

Поэтому я выпила воду и держала бутылку рядом с собой. Если Кирилл и возражал против этого, он не показывал этого и не угрожал выгнать меня с участка.

Он каждое утро выходит на прогулку с Кариной и не смотрит в мою сторону. Как будто я невидимка. Его сестра, однако, приходит проведать меня и просит меня прекратить это и вернуться в хранилище оружия, пока он не успокоится, затем пытается убедить его вернуть мне мой пост. Он не только не отвечает, но и продолжает игнорировать мое существование.

Как бы я ни старалась не обращать внимания на его холодное поведение, осознание того, что он может так легко стереть меня, ранит сильнее, чем я готова признать.

Надо мной нависает тень, и когда я поднимаю голову, то вижу Анну, стоящую с подносом еды. Она толкает его в мою сторону, сохраняя при этом то же строгое выражение лица, которое она всегда имела по отношению ко мне.

— Тебе нужно поесть, пока ты не потерял сознание.

Мой позвоночник выпрямляется.

— Это... Босс попросил тебя принести мне это?

— Нет. Мне просто не нравится видеть, как люди умирают от голода.

Ох.

Мои плечи сгорбились.

Я подумала, что раз Анна выполняет только приказы Кирилла, то и то, что она принесла мне еду, должно быть потому, что он сказал ей это.

Маленькая надежда, которая расцвела в моей груди, в доли секунды превратилась в пепел.

Я качаю головой.

— Я не буду есть. Кроме того, разве ты не слышала, что приказал Босс? Никому не разрешается давать мне еду.

— Послушайте, молодой человек. Мне все равно, что он говорит. Под моим присмотром голода не будет.

Я снова решительно качаю головой. Если Кирилл упрям, то я в десять раз хуже.

— Если ты не возьмешь ложку и не будешь есть, да поможет мне Бог, я заставлю тебя, — угрожает она. — Ты слишком голоден, чтобы остановить меня.

— Я все еще могу бороться с тобой, Анна. — Я вздыхаю, мне трудно даже говорить из-за полного отсутствия энергии. — Серьезно, я благодарен за усилия, но я отказываюсь есть или двигаться, пока не смогу вернуться на свой предыдущий пост.

Анна собирается что-то сказать, возможно, отругать меня, но останавливает себя, когда Константин выходит из дома. Он подходит к нам, Анна ставит поднос рядом со мной, кивает и уходит.

Брат Кирилла смотрит на меня гораздо более теплыми глазами, чем его брат, возможно, потому что они не такие ледяные. Кроме того, с тех пор как его похитили и пытали, я начала видеть его новыми глазами.

На самом деле он более классически красив, чем Кирилл. Острая челюсть и скулы, светло-русые волосы и более чистая аура. Там, где у Кирилла есть гнусная грань, у Константина есть чувство защитника. Что странно, поскольку, когда я впервые встретила его, то подумала, что это клише злого брата, которого заботит только власть. Только за последние несколько месяцев я узнала, что он совершенно другой, когда рядом Кирилл — антагонистичный, глупый и отталкивающий. Почти как будто он делает это специально.

— Все это просто идиотизм, — сообщает он мне совершенно искренне. — Если ты думаешь, что он изменит свое мнение только потому, что ты это делаешь, то ты не знаешь Кирилла.

— Я отказываюсь быть похороненным в хранилище оружия до конца своей жизни, так что если это то, что я должен сделать, чтобы иметь возможность сбежать оттуда, я не возражаю.

Он приседает и наклоняет голову, чтобы встретиться с моим взглядом.

— Ты всегда можешь стать моим старшим охранником. Это разозлит Кирилла больше, чем этот бесполезный план.

Я думала об этом, когда он спросил меня об этом в последний раз, и он прав. Учитывая, как Кирилл был зол, когда я помогла Константину все эти месяцы назад, эта тактика может привлечь его внимание, но может и дать обратный эффект. Кроме того, я пытаюсь доказать, что предан ему, и я не смогу этого сделать, если пойду к брату, которого он считает врагом.

— Я не могу этого сделать. Я охранник Кирилла.

— Ты ужасно предан тому, кому на тебя наплевать. — Константин встает во весь рост. — Поверь мне, Саша. Этот человек заботится только о себе. Никто другой не имеет значения.

Я качаю головой, но ничего не говорю. Я дошла до той стадии, когда мне нужно беречь силы.

— Мое предложение остается в силе, — говорит он и садится в ожидающую его машину. Я предполагаю, что Юля присоединится к нему и, вероятно, будет смотреть на меня, как на вредителя.

Я жду несколько мгновений, но машина уезжает без нее.

Константин редко ходит на встречи без мамы. Может ли это быть чем-то большим? Они опять сговорились против Кирилла?

Не то чтобы они когда-либо останавливались, но они действительно не могли причинить ему никакого вреда, когда его тети и дяди со стороны Юлии — действительно предпочитают вести дела с Кириллом, а не с Константином. Юля боролась с этим, но можно с уверенностью сказать, что она проигрывает.

Может быть, это странно, что я думаю о благополучии Кирилла, когда он косвенно морит меня голодом, но я действительно имела в виду, что должна быть ему верна.

Потому что только так я смогу быть рядом с ним. Если меня здесь не будет... куда я пойду?

Я не могу вернуться к своей семье. Да и не хочу. Не тогда, когда Кирилл думает, что я предала его, и они могут попытаться заставить меня убить его, когда я увижу его в следующий раз.

Кроме того, мне нужно доказать, что он не имеет отношения к расправе над моей семьей. Он просто не такой человек.

Пока он не проснулся, у меня была возможность пошарить в офисе после того, как они временно приостановили охрану. Мне даже удалось проверить сейф, но там не было никаких файлов, которые Роман мог оставить о моей семье.

Единственное, что я нашла, это несколько контрактов, ценные вещи и бумаги о некоторых сомнительных сделках, которые он хранил как улики против людей, вовлеченных в них — в основном политиков и знаменитостей.

Запах еды, супа, рыбы и какого-то салата наполняет мои ноздри, а мой желудок урчит слишком громко. Я хватаю тарелку, которую принесла Анна, и все силы уходят на то, чтобы оттолкнуть ее, а не поднести ближе.

Капля падает мне на макушку, за ней другая, и через несколько секунд я насквозь промокла от дождя.

Обычно я бы попыталась укрыться, но это означало бы спрятаться и не доказать, насколько я упрямый человек.

Прошло много времени с тех пор, как я чувствовала дождь. Так... долго.

Я встаю на шаткие ноги, и волна головокружения едва не сбивает меня с ног.

Мир начинает расплываться, но я все еще стою, расставив ноги на ширину плеч, положив руки по обе стороны от себя, и смотрю на сердитый дождь.

Я закрываю глаза и погружаюсь в этот момент, не заботясь о том, что моя одежда прилипает к коже или что я едва могу оставаться в вертикальном положении. Последние несколько лет я так много времени уделяла бегу, жизни ради долга и работе над собой, что мне не хватало этих маленьких мгновений, когда я чувствовала и наслаждалась простыми моментами.

Последнее, что я смогла почувствовать — был поцелуй в машине Кирилла перед тем, как все пошло прахом.

Я долгое время хотела вернуться к этому моменту, но горькая реальность такова, что все уже не вернуть. Все, что у меня есть — это последствия, его молчаливое отношение и страшное чувство, что, что бы я ни делала, я уже потеряла его.

Мои ноги отказывают, я спотыкаюсь и падаю. Я готова к удару, но вместо того, чтобы удариться о землю, я приземляюсь на что-то более теплое и безопасное. Сквозь щели в глазах мне кажется, что я вижу мужественное лицо Кирилла. Несмотря на то, что он смотрит на меня сверху вниз, я не могу сдержать улыбку, которая приподнимает мои губы.

Он пришел за мной.

Это последняя мысль, которую я успеваю подумать, прежде чем темнота забирает меня под себя.

— Что, блять, это значит, Кирилл? — Дэмиен делает выпад в нашу сторону, как только мы выходим из дома Пахана.

Я делаю шаг вперед, мои плечи расправлены для драки или ее возможности.

Прежде чем он успевает схватить Кирилла в удушающий захват, я уже стою между двумя мужчинами. Виктор, Юрий и даже охранники Дэмиена не двигаются ни на дюйм, несмотря на явную войну, которая вот-вот произойдет.

— Ты, отойди на хуй, пока я не испоганил твою смазливую мордашку. — Дэмиен говорит так близко, что я чувствую запах никотина.

В большинстве дней у Дэмиена бывают непринужденные и иногда забавные моменты, но сегодня все точно не так. Его плечи напряжены, а глаза пылают смесью светло-зеленого и яростного серого.

Тем не менее, я не могу позволить ему напасть на Кирилла. Остальные телохранители могут не вмешиваться в такие дела из-за приказа обоих мужчин, но я уже пообещала Кириллу свою верность и намерена доказать ее на деле, а не на словах.

Прошло три месяца с тех пор, как я вернула себе работу телохранителя. Или, скорее, как бы заставила Кирилла предложить мне работу обратно. Я думала, что пока нахожусь там, где должна быть, все остальное наладится. Что рано или поздно он снова научится мне доверять.

Я определенно думала неправильно. Я сильно недооценила способность Кирилла полностью стереть меня, даже если мы видимся каждый день.

А он вычеркнул меня на три месяца. Целый месяц не разговаривал со мной напрямую, пока я не подумала, что схожу с ума.

Единственная причина, по которой он вернулся к разговору со мной, и только в виде отрывистых прямых приказов, была в том, что я чуть не подстрелила себя во время неудачной поставки. Он повалил меня на землю — как в тот раз, когда мы были капитаном и солдатом — схватил меня за загривок, чтобы удержать на месте, и сказал мне:

— Лежи, мать твою.

Это были жесткие, холодные слова, но мне хотелось плакать. Под черствостью его приказа я услышал толику заботы обо мне. То, что я думала, что потеряла навсегда.

После целого месяца голодания это казалось сладкой наградой.

Я не преувеличиваю, когда говорю, что мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не обнять его или хотя бы не схватиться за руку, которой он меня держал.

С тех пор он отдавал мне прямые приказы вместо того, чтобы использовать посредника, обычно Виктора, которому, честно говоря, надоело быть посыльным.

Но положение вещей не изменилось. Он не любит, когда я нахожусь в его присутствии в течение длительного времени или если мы остаемся наедине. Я занимаюсь делами, которые находятся достаточно далеко от него, чтобы он не видел и не слышал меня.

Как будто у него аллергия на меня.

Нет. Это еще хуже.

Я ему отвратительна. Он не смотрит мне в глаза без легкого подергивания челюсти и едва заметного потемнения во взгляде.

Я все еще пытаюсь убедить его, что он может мне доверять, а он все еще считает меня врагом.

Возвращаясь к настоящему, мы последними покидаем дом Пахана после еженедельного собрания, и Дэмиен явно взбешен тем, что Кирилл предложил прекратить текущую войну с другой организацией и получил согласие большинства остальных.

Дэмиен, который, что неудивительно, возглавил наземную войну со своей бригадой, плохо реагирует на перспективу лишения его любимого хобби.

Поэтому то, что он набросился на нас, как только мы вышли на улицу, было ожидаемо. Теперь нам придется иметь дело с его вспышками гнева и любыми непредсказуемыми вещами, которые он приготовил для нас.

Я покачала головой, положив ладонь ему на грудь.

— Отойди.

Он хватает мое запястье и начинает выкручивать его с грубой силой, но я освобождаюсь прежде, чем он его сломает. Затем я использую свою хватку на его руке и отталкиваю его назад, двигаясь так, чтобы стоять полностью перед Кириллом.

Дэмиен делает паузу и сужает глаза. Итак, да. Я больше не тот слабак, которого он мог отправить в полет во время первой встречи. Кирилл, может, и отказался от меня, но Максим и особенно Юрий — нет.

Юрий даже разработал для меня специальную программу, по которой я оттачивала свои навыки до совершенства, и я не пропускала ни одного дня силовых тренировок.

В отличие от Виктора и Максима, Юрий не так силен в бою и всегда отступает или показывает низкие результаты на физподготовке. Однако он лучший учитель. В отличие от Кирилла, он не учит силой или террористическими методами. Он больше склонен к постоянному прогрессу, и это прекрасно работает для меня.

Он терпеливый и понимающий, и, что самое главное, я чувствую себя так, будто иду к другу, когда мы проводим наши ежедневные занятия.

— Я предупреждаю тебя, красавчик. — Дэмиен сжимает руку в кулак. На татуировках, украшающих ее тыльную сторону, проступают вены. — Если ты сейчас же не сдвинешься с места, я сломаю твою гребаную шею и скормлю твой поганый труп своим собакам.

Я не меняю позу. На самом деле, мои плечи отводятся назад, и я выпячиваю подбородок вперед, готовая к бою. Верхняя губа Дэмиена приподнимается в рычании, когда он делает шаг вперед. Прежде чем я успеваю занять оборонительную позицию, большие руки опускаются на мои плечи сзади, надавливая, а затем без усилий отталкивая меня в сторону.

Или, может быть, это так легко для него, потому что я слишком ошеломлена, чтобы думать или реагировать. Кирилл делает шаг ко мне, так что он оказывается нос к носу с Дэмиеном, и мне видны только напряженные мышцы его спины.

С тех пор как он оправился от травмы, он всю ночь проводит в спортзале или занимается рукопашным боем с Виктором. В результате он набрал больше мышц, чем раньше.

Его плечи расширились, а телосложение стало более точеным и выглядит более грозно, чем когда мы служили в армии.

Это заметное изменение в его телосложении, конечно, не помогает, когда я пытаюсь перестать ощущать его присутствие, тепло и пьянящий аромат, который я сейчас вдыхаю в свои изголодавшиеся легкие.

Кирилл сунул руку в карман и наклонил голову, обращаясь к Дэмиену скучающим тоном.

— Как я уже говорил всем внутри, а ты, очевидно, не слушал, эта война истощает наши ресурсы и не предлагает ничего взамен, кроме развлечений для тебя. Поэтому она безвкусна, не нужна и, самое главное, не приносит прибыли. Логичнее работать над приобретением союзников, чем потакать бессмысленным войнам.

— Бла-бла-бла и гребаное бла-бла! — Дэмиен вцепился ему в лицо. — Эти войны — мой единственный источник развлечений и единственное, что я делаю лучше всего. Если ты их отнимешь, что, блять, я должен делать?

— Отдохнуть и поработать над своими проблемами с гневом?

— Только если я смогу убить тебя. Уверен, что мои проблемы с гневом будут решены нахрен.

— Я откажусь от этого предложения, но вот тебе другое. Как насчет того, чтобы заняться чем-то другим, кроме драки как сумасшедший? Тебе не скучно?

— Нет, блять.

— Тебе нужны другие источники, которые помогут тебе отпустить всю эту токсичную энергию. Как насчет того, чтобы научиться более эффективным способам инвестировать свое состояние? Я могу помочь.

Дэмиен приподнял бровь.

— Значит ли это, что ты наконец-то согласился сразиться со мной?

— Интересно, как ты понял это из моего последнего предложения?

— То, что ты убил мою забаву и обязан предложить мне что-то взамен, иначе я сломаю твою гребаную шею, пока ты спишь.

— Этого не будет, но вот что. — Кирилл сжимает Дэмиена за плечо, а я отхожу в сторону, чтобы лучше его рассмотреть.

Его лицо безмятежно, спокойно, а поскольку он сохранил легкую щетину после травмы, он выглядит как зверь, но другого типа. Он страшнее, более замкнутый и... недосягаемый.

Я могу наблюдать издалека, но дотронуться до него невозможно. Еще более невозможно узнать, о чем он думает. Как будто он запер себя в хранилище и выбросил ключ.

— Позволь мне инвестировать двадцать процентов твоих активов. Но с одним условием. Я получаю пятьдесят процентов от прибыли.

— Ты охренел? Пятьдесят процентов? — Дэмиен, который, как все знают, наплевательски относится к финансам и уже обанкротился бы, если бы рядом с ним не было нужных людей, считает эту сумму сумасшедшей. — Мой брокер заботится о моих инвестициях. Ты мне не нужен.

— Я говорю тебе, что даже с моей пятидесятипроцентной долей я могу дать тебе больше, чем твой брокер сейчас.

Дэмиен сужает глаза, выглядя разочарованным, затем поднимает руки вверх.

— Мне плевать на деньги. Так что если это твой гениальный план, который ты придумал, чтобы отговорить меня от прекращения войны...

— Я устрою тебе другую войну.

Дэмиен делает паузу, и его глаза сияют, как у ребенка, который нашел бесчисленные подарки под рождественской елкой.

— Как скоро?

Кирилл поправляет очки средним и безымянным пальцами.

— Довольно скоро.

— Если ты надо мной издеваешься...

— Если я не дам тебе эту войну в течение нескольких месяцев, я буду с тобой драться.

— Не месяцы. Только один месяц, и даже это, блять, уже перебор. Я не знаю, что, блять, я буду делать все это время. Я могу начать убивать людей наугад, а никто не хочет такой драмы в своей жизни, не так ли?

— Тебе нужно сдерживать это гребаное безумие, Дэмиен. Это твое самое слабое место и единственное, что удерживает тебя от продвижения вверх.

— Я не хочу двигаться вверх. Я хочу гребаную войну, которую ты устроишь мне через месяц, а если ты меня подведешь, то будешь драться со мной в любое время, когда я захочу. — Он толкает его плечом. — Если ты меня наебешь, я убью всех твоих людей. Начиная с красавчика Саши.

Уходя, Дэмиен похлопывает меня по плечу.

— Никаких обид. Это всего лишь бизнес. — Он наклоняется и шепчет мне на ухо: — Еще раз встанешь у меня на пути, и я зарежу Кирилла, пока он спит, понял?

Мой позвоночник дергается, и я застываю на месте еще долго после того, как Дэмиен и его люди сели в свои машины.

Кирилл поворачивается и смотрит на меня безэмоциональными глазами, которые я начинаю бояться видеть.

— Что он тебе сказал?

— Ты... слышал его.

— Что он тебе сейчас шепнул, Липовский?

— Что... э-э... я не должен больше вставать у него на пути. — Я опускаю последнюю часть, и что-то подсказывает мне, что Кирилл чувствует, что я что-то скрываю, потому что он сужает глаза, мышца сжимается в челюсти, и он остается таким в течение часа, который кажется часом, но на самом деле это несколько секунд.

Затем, как будто не перевернул мой мир с ног на голову, он идет к машине.

Виктор следует за ним, но Юрий остается позади и даже подходит ко мне, когда я перевожу дыхание.

— Ты в порядке? — спрашивает он мягким тоном.

Я ненавижу, что в последнее время он постоянно проверяет меня. Максим не проверяет. Юрий, однако, более чувствителен к людям и изменениям, и он сказал, что в последнее время чувствует, что я сама не своя — несмотря на все усилия, которые я прилагаю, чтобы казаться нормальной.

Не в себе — это еще мягко сказано. Раньше я думала, что возвращение Кирилла — лишь вопрос времени, но с каждым днем эта надежда угасает.

Сейчас, кажется, я на грани того, чтобы оплакивать его. Нет, мы не были лучшими друзьями, но у нас были близкие отношения, он позволял мне иногда обнимать его — в основном после секса. Он шутил, язвил и заставлял меня чувствовать себя в такой безопасности в его компании, что я даже подумывала никогда не уходить.

Все изменилось после гребаной России.

— Саша? — спрашивает Юрий, когда я не отвечаю. — Дэмиен сказал что-то, что тебя беспокоит?

Я качаю головой.

— Дело не в этом. Я просто... не в своей тарелке, наверное.

— Нет, ты в порядке. — Он сжимает мое плечо. — Ты смог вырваться из захвата Дэмиена. Не каждый может это сделать. Я горжусь тем, как далеко ты продвинулся.

Я ухмыляюсь.

— Это все благодаря тебе.

— Не скромничай. Ничего бы этого не было, если бы ты не был дисциплинирован. — Он отпускает меня. — Пойдем. Нам пора идти, пока Виктор не начал быть занозой в заднице.

Мы уже собираемся уходить, когда я мельком вижу Рай — племянницу Пахана, — которую охранники ведут к ее машине. Неделю назад она вышла замуж за человека, которого выбрал ее дедушка. Ее новый муж опасен и загадочен. Все следят за ним.

День их свадьбы был полным безумием, и все, что последовало за ним, было странным.

С тех пор она изменилась, но не уверена, что в лучшую сторону. Рай всегда была осторожной деловой женщиной, сделанной из стали. Она использовала секрет, который держала над головой Кирилла, чтобы заставить его проголосовать за нее, чтобы стать исполнительным директором V Corp — законного прикрытия организации. С тех пор она медленно, но верно устраняет его и даже шпионов Адриана из компании. Оба мужчины этого не ценят и тайно замышляют отомстить ей за это. Как, я не знаю.

При других обстоятельствах мне было бы все равно, но я уверена, что Рай тоже что-то замышляет. Например, сейчас она смотрит на Кирилла, когда он садится в машину. И я не уверен, как долго еще он сможет выводить ее из себя на совещаниях, прежде чем она решит поставить под угрозу его положение и все те победы, которые он принес организации.

Все из-за меня.

С точки зрения логики, у Кирилла нет причин защищать мою личность. Он мог бы сказать ей, что я женщина, и за это меня мог бы убить Пахан, но Рай больше нечем было бы ему угрожать.

Но он этого не сделал.

Почему он этого не сделал?

— Пошевеливайтесь. — Виктор смотрит на нас, заставляя меня разорвать зрительный контакт с ситуацией.

Я забираюсь на пассажирское сиденье. Теперь это мое обычное место, поскольку мне запрещено сидеть с Кириллом. Виктор, занявший это место, позлорадствовал бы, если бы этот человек умел проявлять нормальные человеческие эмоции.

Я как раз проверяю свои патроны, когда мои глаза сталкиваются с глазами Кирилла через зеркало заднего вида, и он смотрит на меня.

Или я так думаю, потому что контакт длится лишь долю секунды, прежде чем он снова сосредотачивается на том, что Виктор говорит ему о показателях клуба в этом месяце.

Я сглатываю. Что, черт возьми, это было?

— Есть ли причина, по которой ты не ставишь Рай на место? — спрашивает Виктор, закончив разговор о клубе. — Она имеет наглость тонко угрожать тебе за столом при всех присутствующих.

Я замираю, но не решаюсь проверить зеркало заднего вида или оглянуться назад, а вместо этого сосредотачиваюсь на высоких зданиях, проплывающих мимо нас.

Даже Виктор замечает ее не слишком заметную враждебность. А значит, и все остальные тоже.

— Она только лает, но не кусается, — непринужденно отвечает Кирилл.

— Это не так. Кроме того, это унизительно, Босс. Люди Адриана, Игоря и Дэмиена спрашивают меня и Липовского, не можешь ли ты убрать Рай со своего пути. Мы не знаем, как им ответить.

— Тогда не надо, — просто говорит Кирилл. — Вы им ничего не должны.

Я говорю, что ничего им не должна, но они, конечно, не верят. Особенно Владислав, старший охранник Дэмиена, и Ян, охранник Адриана. Ян ведет себя по-клоунски, как Максим, но он лучше всех умеет добывать информацию. И я уверена, что он сказал Адриану, что Рай, должно быть, чем-то угрожает Кириллу.

Черт.

— Если Адриан знает... — Я прервалась, когда поняла, что говорю вслух. В машине воцаряется тишина, поэтому я прочищаю горло и смотрю на Кирилла через зеркало заднего вида. — Я попробую узнать у Яна. Мы стали близки.

Или, скорее, мы постоянно вытягиваем друг из друга информацию, притворяясь друзьями. Ни один из нас не признает этого факта, и мы продолжаем танцевать вокруг него в этом странном лимбе, где мы знаем о намерениях друг друга, но все равно продолжаем действовать.

— Ты ничего такого не сделаешь, — приказывает Кирилл своим пугающим тоном.

— Но я могу кое-что сделать. Если у Адриана есть какая-то информация…

— Какого хрена я только что сказал, Липовский? Ты нарушаешь прямой приказ?

— Нет... сэр. — Мне хочется прикусить нижнюю губу до крови, но вместо этого я сжимаю кулаки на коленях.

Напряжение в машине нарастает на несколько секунд, прежде чем Виктор говорит:

— Липовский на самом деле близок к Яну, Босс. Позвольте ему делать свое дело и быть полезным.

— Я сказал — нет. И это, блять, окончательное решение.

На этот раз никто не пытается его переубедить. В воздухе происходит какой-то сдвиг, и напряжение, витающее вокруг Кирилла, можно резать ножом.

Всю оставшуюся дорогу Виктор больше рассказывает о клубе, но это не разрушает недоброжелательную атмосферу. Когда мы подъезжаем к дому, Кирилл говорит, что ему нужно поработать одному.

В груди нарастает давление, и мне приходится несколько раз постучать по ней, чтобы нормально дышать.

В такие моменты я начинаю сомневаться в своем выборе и во всем, что я сделала после России.

Я так близка к тому, чтобы сдаться, но потом он делает что-то вроде того, что спасает меня или обращает внимание на детали, касающиеся меня, и я возвращаюсь к своей глупой надежде.

Только для того, чтобы цикл начался снова.

Сейчас это очень токсично, но я не могу положить этому конец.

Иногда, когда это становится слишком тяжело, я пытаюсь позвонить дяде, чтобы убедиться, что у них все в порядке, но его телефон отключен.

На данный момент я действительно отрезана от своей семьи, и это место — самое близкое, что у меня когда-либо было. Я нашла дорогих друзей в лице Юрия, Макса, Кары и других.

Даже присутствие Виктора, похожего на гору, ощущается как якорь.

Константин тоже. Иногда он присоединяется к нам с Кариной за завтраком, но только когда Юли нет рядом.

Кирилл всегда, без исключения, смотрит на нас, когда видит, и вскоре после этого я получаю приказ, что мы уходим из дома.

Тем не менее, я не хочу терять отношения и принадлежность, которую я чувствую в этом месте. Кирилл может меня не одобрить, но я могу хотя бы внести свою лепту, чтобы отгородиться от ненужных врагов.

Я жду, пока Юрий вернется в пристройку и убедится, что Виктор отправился в спортзал, чтобы помучить остальных, а затем следую за Кириллом в офис.

Оказавшись перед дверью, я делаю глубокий вдох, но прежде чем постучать, она открывается, и на пороге появляется он, высокий, крупный и прямо-таки пугающий.

Мой кулак на несколько секунд нависает над его грудью, прежде чем я окончательно прихожу в себя и опускаю его.

Он скрещивает свои развитые руки на груди, заставляя рубашку натянуться на бицепсы.

— Я знаю, зачем ты здесь, и ответ по-прежнему «нет», и попомни мои слова, Липовская, если ты будешь действовать за моей спиной, я тебя уволю.

Я поджала губы.

— Но...

— Никаких «но». Если ты хочешь доказать свою преданность, ты не будешь нарушать мои приказы.

— Позволь мне спросить тебя кое о чем, — шепчу я. — Почему ты просто не раскрыл мой настоящий пол и не избавился от угрозы, которую представляет для тебя Рай? Возможно, раньше ей не хватало власти, но теперь у нее есть влияние, и она может использовать его, чтобы лишить тебя всех достижений, которых ты добился.

— Это не твое дело.

— Э-э... я как бы в центре проблемы, поэтому я думаю, что это мое дело.

— Делай, что тебе говорят, и оставайся на месте.

— Я... могу сказать ей сама.

— Ты в настроении умереть?

— Если это докажет мою преданность.

— Не будь идиоткой.

— Я не идиотка.

— Ты ведешь себя как самоубийца — это определение гребаной идиотки. Как ты докажешь свою преданность, когда умрешь?

— Тогда ты, наконец, поймешь это и перестанешь относиться ко мне так, будто меня не существует. Я здесь, Кирилл. Всегда рядом с тобой, перед тобой и везде, где ты захочешь, так почему... — Я поперхнулась словами. — Почему ты отталкиваешь меня?

— Ты прекрасно знаешь, почему.

— Сможешь ли ты когда-нибудь снова доверять мне? Неужели я веду проигрышную битву?

— Я смогу доверять тебе, если ты не будешь пытаться убить себя. Поняла?

Мое сердце теплеет, и я думаю, что оно взорвется от давления, которое оказывают на него его слова.

Он может доверять мне.

Ну, считай, что доверяет, но это все равно начало.

Кирилл много чего умеет, но он не из тех, кто раздает пустые надежды.

— И сделай нам всем одолжение. — Он сужает глаза. — Перестань дружить с людьми и быть занудой, Липовская.

— Саша. — Слова застряли у меня в горле. — Я ненавижу, когда ты называешь меня по фамилии.

Его лицо остается прежним, только челюсть сжимается, а сам он медленно поправляет очки.

— Оставайся. Блять. На месте. — Он выделяет каждое слово, а затем, точно так же, закрывает дверь перед моим носом.

Сегодня у меня плохое предчувствие.

В моем обычном распорядке дня нет ничего необычного, но что-то не так. Я не уверен, окружение ли это, еда или может даже мои гребаные люди.

Все в каком-то смысле неправильно — немного криво, извращено и совершенно... недосягаемо.

В последний раз я чувствовал себя так, когда был на вершине того холма черт знает где и увидел наемников за спиной Александры.

Я еще даже не начал разбираться с той проблемой, как мы уже имеем дело с этой. Что бы это ни было.

— Все в порядке? — я спрашиваю Виктора, пока мы идем к машине.

— Как обычно.

Это все еще не унимает неприятное чувство.

Я останавливаюсь перед домом и оглядываю окрестности, которые окутаны ночной тьмой. Три фургона, все они заполнены моими людьми, которых я с таким же успехом мог бы вести на смерть.

Как я поступил с Руланом и остальными.

— Максим, — зову я.

Он поднимает голову, проверяя свое оружие. Мое внимание ненадолго переключается на Александру, которая стоит рядом с ним. Как только я появился, она выпрямилась так, что ее плечи чуть не сломались.

Больше трех месяцев я пытался стереть ее из своей жизни, и у меня получилось только с треском провалиться.

С одной стороны, я хочу связать ее и пытать, чтобы получить ответы, используя неортодоксальные методы, которые больше похожи на сексуальные, чем на физические. Но эта мысль быстро исчезает.

Если я пойду по этому пути, у меня появится проблема, которая дает о себе знать каждый день в виде недовольств моего члена. Он был моим врагом в течение нескольких месяцев после того, как я не смог пользоваться им.

На прошлой неделе, когда ей пришла в голову эта идиотская идея следить за Адрианом, мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не поддержать садистские планы моего члена.

Испытываю ли я презрение к этой женщине? Абсолютно. Однако это не мешает мне видеть в ней предмет безумного желания.

Вероятно, мне следует приложить больше усилий в поисках другой женщины, которую можно трахнуть. Однако есть одна проблема. Мой член — мудак — буквально — потому что он абсолютно не интересуется никакой другой киской.

Он оживает только тогда, когда она в поле зрения. Ему все равно, что она смертельная ловушка, ожидающая возможности захлопнуться. Даже сейчас, когда она выглядит более нервной, чем Карина, находясь снаружи, мой член напрягается в штанах, требуя, чтобы его накормили.

Я должен заниматься чем-то более важным, но вместо этого я наблюдаю за ней. Ее осанка прямая, что отражает четкую дисциплину, которую она соблюдала годами. Хотя она никогда не сможет стать такой же мускулистой, как другие мужчины, она следовала строгому расписанию, которое Юрий специально составил для нее, и она, без сомнения, лучший снайпер, который у нас есть.

Что может быть плохой новостью, потому что она в сговоре с другими людьми против меня.

Под другими людьми я подразумеваю ее гребаного любовничка, которого я до сих пор не могу найти. Виктор ничего не нашел на Организацию Бельского, которая могла бы помочь нам разобраться в ситуации.

По-видимому, его друг в КГБ обладает тем же объемом информации, что и мы. Он пообещал Виктору, что если в России что-нибудь всплывет по этому поводу, мы узнаем первыми.

Что, черт возьми, ты скрываешь?

Я знаю, что Александра добивается моего признания. Она без остановки работала в течение нескольких месяцев, даже когда я был холоден к ней и исключал ее из важных встреч, чтобы она чувствовала себя менее важной.

Что? Она выстрелила в меня, или это сделал ее любовник, а она продолжает помогать ему.

Можете называть меня мелочным, потому что я не перестану так себя вести, пока она, наконец, не скажет мне имя этого ублюдка.

Она сжимает пальцы, будто сдерживается, и незаметно опускает голову. Именно тогда я понимаю, что, возможно, смотрел на нее дольше, чем следовало.

— Да, Босс? — Максим стоит передо мной, не обращая внимания на напряжение, сквозь которое он заговорил.

— Мне нужно, чтобы ты и твоя команда держались в стороне.

Его брови хмурятся.

— Почему? Мы всегда присутствуем на этих поставках.

— Нам не нужно слишком много людей. Вместо этого охраняйте особняк.

— Да, Босс.

Александра направляется к главному фургону, но я поворачиваюсь к ней лицом.

— Ты тоже держись подальше, Липовский.

— Но я на месте главного снайпера…

— Кто-то другой займет твое место.

— Но…

— Это приказ. Ты останешься с командой Максима.

Ее губы поджимаются, а глаза покрываются неестественным блеском, но она делает всем одолжение и молчит. Однако она не двигается, пока Максим не хватает ее за плечо и не тащит за собой.

Я слегка прищуриваюсь, прежде чем взять себя в руки и быстро скользнуть на заднее сиденье машины.

Неприятное чувство, которое я испытывал с сегодняшнего утра, уменьшается, но не исчезает полностью.

Когда Юрий выезжает, я мельком вижу, как Александра сжимает руки в кулаки. Ее губы выдвигаются вперед, из-за чего выглядят надутыми.

Я понятия не имею, почему это вызывает улыбку на моем лице.

Мы приезжаем в порт около половины двенадцатого. Груз в этом месяце прибудет в гавань примерно через тридцать минут. Мэр сотрудничает с нами. Полиция не сует свой нос в наши дела, а некоторые федералы жрут наши деньги, как свиньи.

С ними проблем не будет.

Больше ничего не может помешать этой поставке, кроме предательства Хуана, что крайне маловероятно. Я назвал ему лучшую цену, и он даже предложил расширить наши предприятия во время последней встречи.

Я выхожу из машины и смотрю вдаль на скрытую часть причала и контейнеры, стоящие повсюду, образуя лабиринт. Холодный ветерок обдувает мое лицо, и я опускаю руку в карман.

Виктор присоединяется ко мне после обхода.

— Все в порядке.

— Отправляйся с двумя нашими лучшими людьми на другую сторону пристани. Если почувствуешь намек на опасность, отплыви на лодке и предупреди людей Хуана.

— Я могу послать людей, но зачем мне ехать с ними? Если что-то случится, как ты сказал, кто защитит тебя?

— Я не хрупкая принцесса, Виктор. Я могу защитить себя.

Он прищуривает глаза.

— Ты имеешь в виду, как это было в России.

Туше.

— Это было при других обстоятельствах, — теперь нет Александры, чтобы отвлечь меня. — Кроме того, Юрий и остальные здесь. Иди.

Он колеблется на мгновение, затем кричит двум мужчинам, чтобы они следовали за ним.

— Юрий, — я стучу в окно со стороны водителя. — Держи машину заведенной.

Он кивает, достает пистолет и проверяет обойму. Мне не нужно говорить ему, что ситуация ужасна. Он уже это понимает.

Честно говоря, хоть тот несчастный случай в его жизни и был неприятным, я предпочитаю его после этого инцидента, чем до него. Он был хорошим парнем, отдаленным ото всех, и ему было трудно не отставать от других. Теперь он — ценное оружие в моем арсенале.

Сам по себе он не боец. Я бы не отправил его на миссию, как Виктора или Максима. Он больше стратег.

Я подхожу к другим мужчинам, расположенным вдоль причала, и говорю им, чтобы они тоже не глушили двигатели машин и пошли в укрытие.

Я собирался дойти до третьей группы, когда позади меня началось какое-то движение. Я быстро разворачиваюсь, одновременно вытаскивая пистолет.

Там никого нет.

Нет. Не так. Сейчас там никого нет, но несколько секунд назад определенно кто-то был.

Я нажимаю на устройство для связи в ухе.

— Виктор, возьми лодку и перехвати людей Хуана.

— Да, босс.

Я думаю, что это мог быть Хуан или кто-то из его людей, которые решили создать проблемы, но, похоже, груз был использован как предлог, чтобы подобраться ко мне.

Звук визга шин эхом отдается на расстоянии, и мои люди приходят в состояние повышенной готовности.

— В укрытие! — я даже не закончил выкрикивать слова, когда поток пуль полетел в нашу сторону, как будто их выпустили из пулемета.

К счастью, мои люди вовремя прячутся за машинами и начинают стрелять из собственного оружия. Я прыгаю за большой красный контейнер, чтобы лучше разобраться в ситуации.

У нападающих такие же фургоны, как у нас, и они в лыжных масках, чтобы скрыть свои лица.

Но это не та часть, которая привлекает мое внимание.

Это оружие.

Я где-то видел эти специфические снайперские винтовки, которые нельзя найти в США, но где?

Один из моих людей получает ранение в руку, но прежде чем человек в маске прикончит его, я стреляю ему в голову. Это легко выдает мое местоположение, поэтому я использую крышку контейнера, чтобы перебежать на другой, прежде чем застрелю еще двух человек.

Но я также несколько раз промахиваюсь, в основном потому, что в поле зрения появляются мои люди, и я бы попал в них, если бы выстрелил.

Через десять минут у меня заканчиваются патроны. Осталось всего два выстрела. Я могу использовать только один и оставить другой, пока не доберусь до Юрия. Проблема в том, что из-за постоянной беготни между контейнерами я потерял его местоположение, поэтому ему придется найти меня с помощью GPS.

Конечно, если он не был ранен сам, учитывая, что он действительно дерьмовый боец на земле.

Блять.

Я должен был отменить или отложить эту операцию в тот момент, когда почувствовал, что со всем этим днем что-то чертовски не так.

В мою сторону едет машина, и я простреливаю шину. Она сворачивает в сторону, но продолжает приближаться ко мне с безумной скоростью, поэтому я использую свой второй патрон и попадаю в другое колесо. Бессмысленно целиться в стекло, поскольку оно, скорее всего, пуленепробиваемое. Кроме того, оно тонированное, поэтому я не могу рисковать и пытаться застрелить водителя.

Фургон наклоняется и врезается в один из контейнеров, затем переворачивается. Я хватаюсь за металлический стержень на ближайшем контейнере, затем переношу свой вес на соседний и залезаю наверх. Я едва ли скучаю по тому, как быть застреленным мужиками в фургоне.

В тот момент, когда я поднимаюсь в полный рост, у моего затылка щелкает курок пистолета.

Я позволяю своему оружию перевернуться и повиснуть на указательном пальце.

Так я был целью всей этой операции. Интересно.

— Ты из Организации Бельского? — я начинаю оборачиваться.

Он бьет меня пистолетом по голове, а затем пинает меня сзади по коленям. Я падаю на крышку металлического контейнера с оглушительным звуком.

Красный цвет затуманивает мое зрение, но я улыбаюсь.

— Я приму это как «да». Должен сказать, что использовать день поставки, чтобы добраться до меня, умно. Бьюсь об заклад, ты хотел разрушить отношения между мной и Хуаном, и таким образом, когда ты убьешь меня, это будет отмечено как бесчестная смерть. Но что же делать? Возможно, в этом я на шаг впереди. Ты не можешь потрахаться со мной и выйти сухим из воды. Это не то, как я работаю.

Он снова бьет меня, и на этот раз я вздрагиваю, но использую этот небольшой момент, чтобы обернуться. Я мельком вижу его лицо в маске, но это единственное, что я вижу, прежде чем дуло пистолета тычется мне в лицо.

— Кирилл! — сначала раздается крик, затем следует выстрел.

Блять. Блять. Блять!

Я бы узнал этот голос, даже если бы спал. Но какого черта она здесь делает?

Человек в маске бежит назад, и выстрел Саши попадает ему в грудь, но на нем, должно быть, жилет, потому что крови не видно, и он спрыгивает с контейнера, как ниндзя.

На мгновение я подумываю о том, чтобы побежать за ним, но вспоминаю, что у меня нет патронов, и он, вероятно, застрелит меня на месте.

Однако странно, что он не стал связываться с Сашей.

Если только он не думал, что она привела подкрепление.

Тихие, но быстрые шаги топают по крышке контейнера, прежде чем она падает на колени передо мной, дно ее винтовки ударяется с громким звуком по металлу.

Ее руки обнимают мое лицо, пальцы дрожат, а в глазах блестят слезы.

— Ты в порядке? Боже мой, это огнестрельное ранение...? Ты...

— Выжил бы я, если бы мне выстрелили в голову, гений?

— Нет, я думаю, что нет... — Она говорит со мной, но едва видит меня, когда вытирает мой лоб и щеки тыльной стороной рукава куртки.

Слезы цепляются за ее ресницы, прежде чем упасть и окрасить ее щеки. И эти слезы делают со мной неприятное дерьмо.

Я дотягиваюсь рукой до ее щеки и вытираю ее. Она останавливается и дрожит под моей ладонью.

Блять.

Прошло много времени с тех пор, как я прикасался к ней, и теперь, когда я это сделал, я чувствую себя наркоманом, которого вернули к дурным привычкам.

Я сопротивляюсь желанию закрыть глаза и вдохнуть ее запах, может быть, даже попытаться поглотить ее в процессе.

— Какого черта ты плачешь?

Она продолжает усердно вытирать кровь, как будто это миссия всей ее жизни.

— Я думала… я думала, что тебе будет больно, как... в тот раз и... это чуть не свело меня с ума...

— Я в порядке, — я провожу большим пальцем под ее глазами, но чем больше я это делаю, тем сильнее она плачет. — Нам нужно убираться отсюда.

— Нет, подожди. Подожди... всего одна минута... дай мне избавиться от всей крови, а потом... потом...

Ее слова резко обрываются, когда я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Я в порядке. Это мне не навредит. Поняла?

Ее подбородок дрожит, но она ничего не говорит.

— Мне понадобятся твои рефлексы, Саша. У меня закончились патроны, и ты единственная, кто может доставить нас в укрытие. Могу ли я рассчитывать на тебя?

Ее рука погружается в мою куртку, как будто она ребенок, который держится за кого-то постарше, но выражение ее лица становится трезвым.

Она резко кивает, а затем касается губами моей щеки. Движение достаточно быстрое, и я осознаю это только после того, как она отрывается.

— Спасибо.

Трахните меня.

Я должен внутренне встряхнуться, чтобы осознать текущую ситуацию и то, что я не могу трахнуть ее на крыше этого контейнера.

— За что? — я определенно говорю более непринужденно, чем чувствую.

— За то, что остался в живых, — она усмехается. — И за то, что снова назвал меня Сашей.

Я назвал?

Прежде чем я успеваю ответить, она хватает меня за руку.

— Пошли. Я доставлю нас в целости и сохранности к Юрию.

И эта чертова женщина делает именно это.

В жизни бывают времена, когда все неопределенно.

Ваши убеждения.

Ваша цель.

Все ваше существование.

Однако в середине размытой двусмысленности стоит что-то реальное. И это единственное, во что я сейчас верю.

Единственный человек, благодаря которому я нашла другую цель. Единственный человек, который побуждает меня вставать с постели по утрам и усерднее работать над собой.

Даже если он игнорирует меня большую часть времени и уделяет мне только неестественное внимание.

Так что я рада, что позволила своим инстинктам направлять меня и последовала за ним после того, как он приказал мне оставаться на месте.

Когда я приняла это решение, это было не только потому, что я настаивала на том, чтобы быть рядом с ним, или что я все еще отчаянно пытаюсь доказать свою верность. У меня действительно было ужасное чувство в тот момент, когда его машина покинула территорию.

Карина вышла из своей комнаты и радовалась перспективе того, что мы будем проводить время вдвоем, но этого не произошло. Я не стала утруждать себя оправданиями, взяла свою винтовку, прыгнула в машину и поехала.

Я не обратила на Максима никакого внимания, когда он постучал в окно и сказал мне, по крайней мере, взять его с собой. В то время у меня была только одна цель — добраться до Кирилла.

Оказывается, это было оправданное беспокойство, потому что в тот момент, когда я приехала в порт, шла настоящая война, и его собирались убить.

Нам не потребовалось много времени, чтобы найти Юрия, поскольку он уже следил за GPS, чтобы найти Кирилла. В машину стреляли несколько раз, но она осталась целой.

Вместо того, чтобы немедленно уехать, Кирилл оставался на месте, пока не убедился, что остальные мужчины тоже отступили. Затем мы узнали от Виктора, что он отправил мексиканцев обратно и сказал их лидеру, правой руке Хуана, что Кирилл свяжется с ними и расскажет, что делать дальше.

Самое странное в нападении то, что после того, как Кирилла загнали в угол, а я вовремя подоспела, это было похоже на то, что нападавшие получили приказ отступать. Они полностью исчезли, забрав с собой своих убитых и раненых.

Один из наших людей погиб, несколько были ранены, но никто из них не находится в критическом состоянии.

Несмотря на мои попытки, Кирилл отказался, чтобы его рану на голове осмотрели, потому что другие мужчины были его приоритетом.

Он подчинился только после того, как Анна и Карина вмешались и фактически заставили доктора осмотреть его.

После того, как он распределил всех в клинике и дал указания Виктору о зачистке территории, он покидает пристройку, затем останавливается.

— Ты идешь со мной, Александр.

Мой позвоночник дергается, но это не сопровождается болью, которую я чувствовала, когда он называл меня моей фальшивой фамилией. Александр лучше.

Кроме того, он ранее назвал меня Сашей. Он прикоснулся ко мне, вытер мои слезы и избавил меня от непреодолимого страха, который я испытала, когда увидела пистолет, направленный ему в голову.

У меня были ужасные воспоминания о том, когда он был на грани смерти, окруженный кровью и снегом в России. На секунду я подумала, что на этот раз потеряю его навсегда.

Все мои страхи и кошмары проносились перед моими глазами, и все, о чем я могла думать — это спасти его.

Даже после того, как нападавший исчез из поля зрения, все, что я могла видеть, это кровь, стекающую по его вискам и щекам, и я чуть не потеряла рассудок. Этот всплеск эмоций захлестнул бы меня, если бы он не был рядом, чтобы удерживать меня на ногах.

Максим морщится, когда Кирилл поворачивается и уходит. Я одними губами спрашиваю.

— Что?

— Ты не подчинился его приказу, идиот, — шипит он. — Покойся с миром.

Юрий смотрит на меня странным пустым взглядом, прежде чем сочувственно похлопать по плечу.

О, черт. Я совершенно забыла об этом.

Мои шаги тяжелые, когда я выхожу вслед за Кириллом из пристройки и стараюсь не отставать, когда он шагает в направлении главного здания.

Я подбегаю к нему и прочищаю горло.

— Насчет того, что было раньше, я…

— Заткнись, блять.

— Но…

— Больше ни слова, — он бросает на меня пугающий косой взгляд. — Я серьезно.

Мои губы сжимаются, но остаток пути я прохожу в полной тишине. Мой разум, однако, перегружен.

Как я могу убедить его полностью забыть о том, что произошло, не подвергая опасности хрупкий мир, который мы вновь обрели?

Или, по крайней мере, я обрела. Я не знаю, что он чувствует по поводу недавних событий и чувствует ли он вообще что-нибудь.

Если бы это было последнее, я была бы серьезно убита горем — больше, чем сейчас.

Как только он заходит в свою комнату, я следую за ним и пытаюсь снова.

— Посмотри на это с той стороны, что если бы я не пришла, ты, вероятно, был бы мертв…

В один момент я стою там и говорю, а в следующий момент дыхание выбивается из моих легких, когда сильные пальцы обхватывают мое горло и прижимают меня к ближайшей стене.

Лицо Кирилла в нескольких дюймах от моего. Повязка, обернутая вокруг его головы, никак не спасает от чистого огня, который пожирает меня за считанные секунды.

Прошло много времени с тех пор, как он был так близко, и мне трудно дышать. Это связано не столько с его хваткой на моей шее, сколько с тем фактом, что я вдыхаю его и его вызывающий привыкание аромат с каждым вдохом.

— Я сказал тебе заткнуться, Саша, — его ноздри раздуваются, напряжение поднимается от плеч к сухожилиям шеи, и он сжимает челюсть.

Я сглатываю, и он, должно быть, чувствует это своими пальцами, которые удерживают меня на месте.

— Я просил или не просил тебя оставаться на месте?

— Ты просил, но…

— Это вопрос. Ответ «да» или «нет». Я говорил или не говорил тебе оставаться на месте?

— Ты говорил, но у меня было плохое предчувствие, и я решила поехать за тобой. Кроме того, я спасла тебя, ладно? Если бы меня там не было, ты бы умер!

Ему это не нравится. Ни капельки. Его рука еще сильнее сжимается на моем горле.

— И если бы там был кто-то еще, они бы легко застрелили тебя.

— Но этого не произошло. Все закончилось хорошо.

— После того, как ты не подчинилась прямому приказу.

— Я все равно спасла тебе жизнь. Серьезно, ты должен вознаградить меня вместе всего этого.

— Вознаградить тебя?

— Да. Это здравый смысл.

— Вот тебе еще один пример здравого смысла. В случае неподчинения прямому приказу ты будешь наказана.

У меня мурашки бегут по коже от того, как его голос понижается, когда он произносит это слово.

— Я... могу принять наказание за неподчинение приказам, но при одном условии.

— Что заставляет тебя думать, что ты имеешь право ставить какие-то условия?

Я поднимаю подбородок.

— Тот факт, что я спасла тебе жизнь и доказала свою преданность тебе.

— Спорно. Но давай послушаем.

— Я хочу выбрать свою награду.

— Я не говорил, что награжу тебя.

— Ну, ты должен. В противном случае я буду наказана ни за что, а я не играю в такие игры.

Я могу почти поклясться, что его губы подергиваются в намеке на улыбку, но он быстро исчезает.

— Это за неподчинение приказу, а не просто так.

— Боюсь, для меня это нарушение сделки.

— Ты... — Он замолкает, на секунду закрывая глаза, и мне жаль, что я не могу прикоснуться к его лицу.

Но я не осмеливаюсь. Очевидно, у меня нет той уверенности, которая была, когда я бесстыдно поцеловала его в щеку ранее.

Поскольку меня переполняли эмоции, я не совсем задумывалась о последствиях своих действий. Моей единственной заботой было доставить его обратно в целости и сохранности.

Когда его глаза снова открываются, я втягиваюсь в их мир против моей воли.

— Ты получишь свою награду, — неохотно произносит он, а затем добавляет. — Но только в пределах разумного.

Я могу с этим справиться.

— Однако сейчас самое время для твоего наказания.

Мой визг эхом разносится в воздухе, когда он хватает меня за горло, чтобы затащить на кровать, а затем безропотно бросает на матрас.

Я приподнимаюсь на локтях и пытаюсь, но безуспешно, контролировать хаос, который кружится внутри меня. Не помогает и то, что я лежу на кровати, на которой не была целую вечность. В последний раз это было, когда я упала в обморок на улице, и он отнес меня сюда.

Несколько месяцев назад она пахла мной, но теперь это только его запах, что странно, поскольку я точно знаю, что он почти не спит.

Кирилл стоит напротив меня и неторопливо снимает пиджак, обнажая белую рубашку, облегающую его мышцы. Красный цвет пропитал воротник из-за полученной ранее раны, но это наименьшее из моих беспокойств, когда он расстегивает манжеты и закатывает рукава до локтей.

— Что происходит? — мой голос дрожит, в отличие от меня, и мне приходится прочистить горло, чтобы снова заговорить. — Я думала, что моим наказанием будут отжимания или физическая работа.

— Ты думала неправильно, — его слова хлыстом ударяют меня по коже, и я подавляю вздох.

— Но так наказывают других.

— Сейчас речь не о других, а о тебе, — он расстегивает ремень, и мой взгляд падает на его большие жилистые руки, когда он методично снимает его.

Не осознавая этого, я отталкиваюсь руками к изголовью кровати.

— Что это за наказание?

— Я думаю, ты точно знаешь, что это.

Я качаю головой, даже когда дрожь проходит по всему моему телу и скапливается между ног.

Святое дерьмо.

Я мокрая от перспективы быть наказанной?

Нет. Дело не в самом наказании. Речь идет о том, что Кирилл будет его исполнителем.

Он оборачивает конец ремня вокруг своей сильной руки, и я чувствую, что вот-вот задохнусь. Мои попытки бороться или оставаться сильной ушли в прошлое. Разве справедливо, что Кирилл — единственный, кто оказывает на меня это необъяснимое влияние?

Он собирается наказать меня, и мое тело выбирает именно этот момент, чтобы испытать сексуальное разочарование.

— Я не в первый раз говорю тебе не ослушиваться моих приказов, но ты снова сделала именно это, — он медленно обходит кровать, как хищник, который окружает свою жертву. — И снова.

Он протягивает руку, и я вздрагиваю, ударяясь спиной о спинку кровати.

Черт.

Почему я такая нервная? Это не я.

Кирилл без усилий хватает меня за обе руки, и от этого прикосновения по мне проходит электрический разряд. Прошло много времени с тех пор, как он прикасался ко мне так намеренно и так... интимно.

Вероятно, я должна бороться или сопротивляться этому, но я не могу.

На самом деле, я не хочу.

Поэтому я остаюсь неподвижной, когда он поднимает мои руки над головой и умело привязывает мои запястья к изголовью кровати своим ремнем. Кожа надежно защелкивается, растягивая мои руки и запрещая мне двигаться.

— Ты думаешь, что ставить под сомнение мой авторитет — это весело, Саша? — его указательный палец скользит от моего запястья к руке, а затем к моей щеке.

Мои губы приоткрываются, и огонь вспыхивает везде, где его кожа касается моей.

— Ты так думаешь?

Я качаю головой один раз.

— Верно. Это не так. Поэтому теперь нам нужно решить твою проблему с поведением.

Он тянется к тумбочке, и звук усиливается невыносимой тишиной, покрытой густым напряжением.

Это безумие, насколько я гиперчувствительна. Мои ноздри наполняются кедровым и древесным ароматом Кирилла, а также моими повышенными феромонами, пока я почти не чувствую их вкус.

Я полностью одета, но все еще чувствую покрывало и матрас, как будто они трутся о мою голую кожу. И не только это, но с тех пор, как он схватил меня за горло, мои соски затвердели и начали болеть от того, как давили бинты. Ощущение не просто неудобное, оно полностью болезненное.

Мои губы приоткрываются, когда Кирилл достает военный нож, но прежде чем я успеваю как следует сосредоточиться, он хватает меня за воротник и частично поднимает с кровати.

Я удивлена, что мое сердце не выпрыгивает из груди и не тает в его руках.

Его опасный взгляд изучает меня с головы до ног в медленном ритме, от которого у меня учащается дыхание.

— Я должен был сделать это давным-давно, и не только за этот глупый ход, который ты сделала сегодня, но и за все остальное, черт возьми.

— Я... не сделала ничего плохого.

— Действительно? — он вытаскивает мою рубашку из штанов и разрезает ее посередине, используя нож с ошеломляющей легкостью. Как будто она сделана из масла. — Как ты объяснишь свою причастность к той банде наемников в России?

— Я... действительно не знала, Кирилл. Я клянусь...

Мои слова застревают у меня в горле, когда он срезает повязки с моей груди так же легко, как рубашку. Мои груди мягко подпрыгивают, но это практически не дает моим перевозбужденным соскам расслабиться.

Тот факт, что я связана и не могу ничего сделать, добавляет извращенное удовольствие к моему пульсирующему центру.

— Знала ты или нет, не это, блять, проблема, — он позволяет ножу зависнуть над моей вздымающейся грудью, затем опускается к животу, прежде чем разрезать прямо по центру мои брюки и боксеры, его рука слишком близко к моей киске. — Проблема в том, что ты не только вернулась к своему любовнику, но и вступила с ним в сговор против меня.

Я качаю головой, но не могу найти нужных слов, чтобы ответить. Это невозможно, когда он разрезает мои брюки и боксеры на куски и отбрасывает их в сторону.

Я лежу перед ним совершенно голая, если не считать рукавов моей куртки и разорванной рубашки подо мной.

— Это был он?

— Ч-что?

Он проводит тупым концом ножа по моему бедру и животу, оставляя после себя мурашки.

— Человек, который хитро спланировал сегодняшнее нападение и держал меня на мушке. Он твой любовник?

— Н-нет! Я никогда в жизни его не видела. Кроме того, стала бы я стрелять в него, если бы у меня были с ним какие-то отношения?

— Не знаю. Честно говоря, ты не сильно его ранила, так что, возможно, это было частью тщательно продуманного плана, чтобы заставить меня снова доверять тебе.

— Ты думаешь, я снова подвергну тебя опасности? Я? — я не могу избавиться от грусти, которая цепляется за мои слова.

Я думала, что после сегодняшнего вечера мы добились прогресса, но, может быть, это все иллюзия. В конце концов, это Кирилл. Он не стал бы просто стирать свои подозрения, даже если бы я умерла за него.

Он, вероятно, подумает, что я играю с ним и в этом смысле.

— Я не знаю, Саша. Ты делала это раньше.

Мои губы дрожат, и я отворачиваю голову в сторону. Если я продолжу смотреть на его лицо, я увижу, что он, вероятно, никогда не даст мне шанса, и, скорее всего, заплачу.

Кажется, я часто так делаю рядом с ним. Иронично, что этот бессердечный человек — единственный, кто может вызвать эмоциональную часть меня.

Он приставляет тупую часть лезвия к моему подбородку и заставляет меня снова сосредоточиться на нем.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я сжимаю губы в безнадежной попытке остановить их дрожь, затем шепчу.

— Ты когда-нибудь снова будешь мне доверять?

— Я никогда не доверял тебе полностью, так что «снова» не имеет значения.

— Тогда ты хотя бы поверишь, что я верна тебе, как и была до того, как уехала в Россию?

— Назови мне имя ублюдка, который стоял рядом с тобой в тот день, и я забуду о случае в России.

— Я говорила тебе, что… не могу.

Его глаза становятся пугающе синими, отчего мои мышцы напрягаются, но вскоре они превращаются в ярко-красное желание, когда он проводит ножом по моему горлу, останавливается на пульсе, прежде чем продолжить свой путь к изгибу моей груди, а затем поворачивает острую сторону к моему набухшему соску. Я не чувствую боли, но струя крови стекает по моей груди и животу, а затем скапливается в пупке.

Зрелище должно быть ужасающим, но чистое очарование не позволяет мне отвести взгляд.

— Вот как мы поступим, Саша, — он продолжает двигать нож по моему животу, бедрам, а затем к чувствительному месту между ног. — Я буду продолжать мучить тебя, пока ты не назовешь мне имя. Так что, если ты не дашь мне то, что мне нужно, ты останешься здесь на весь день... — он замолкает, волчья ухмылка растягивает его губы. — Что это у нас здесь?

Его пальцы скользят между моих бедер, и темный взгляд наполняет его глаза.

— Ты мокрая от перспективы быть наказанной?

— Н-нет.

— Твоя киска не того же мнения, что и твой рот, — он гладит мою дырочку и дразнит мой клитор. — Посмотри, как она пропитывает мои гребаные пальцы.

Я должна физически остановить себя от того, чтобы трахать его пальцы и получать от этого удовольствие. Я так долго пребывала в состоянии повышенной чувствительности, что больше не могу этого выносить.

Он скользит пальцами по моим складкам в мучительном ритме, стимулируя меня, но этого недостаточно, чтобы я кончила.

И это впервые. Кирилл всегда старался вывести меня из себя. Будь то его ртом, пальцами или членом. У него была единственная цель — заставить меня кончить для него и, желательно, выкрикивать его имя во время этого.

Но теперь он, похоже, совсем не хочет, чтобы я кончила.

Его средний палец нависает над моим отверстием, и мои бедра автоматически дергаются. Прошло так много времени с тех пор, как он прикасался ко мне, и независимо от того, как часто я делаю это сама, это полностью отличается от того, как это делает он.

Я не знаю, это из-за толщины его пальцев, абсолютного доминирования его прикосновений или его восхитительной интенсивности, но я всегда остаюсь голодной и жажду большего от него.

Просто большего.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул твою маленькую узкую киску, Саша? — за его словами скрывается суровое веселье. — Хочешь, чтобы я облегчил твою боль и заставил тебя кричать?

Я киваю один раз, мои щеки пылают, но сейчас мне было наплевать на смущение.

— Я могу это сделать, — он просовывает палец внутрь, и моя спина выгибается над кроватью.

О, Боже.

Еще... еще... еще…

Мне это нужно.

— Я могу добавить еще один, — он засовывает второй палец. — И еще один. Ты примешь в себя все три, как самая хорошая девочка. Ты моя любимая дырочка для траха, Саша.

Когда он вставляет третий палец, я думаю, что взорвусь. Да, я уже принимала три его пальца, но это было несколько месяцев назад. Быть в безбрачии и иметь только свои пальцы для удовлетворения не помогает.

— Ты такая узкая, что сжимаешь мои пальцы, — он загибает их внутрь, и мои ногти впиваются в кожаный ремень.

— Кирилл...

— Что?

— Пожалуйста…

— Будь более конкретной в своих просьбах. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Трахни меня, — и не только пальцами.

Как бы мне ни нравилось чувствовать их внутри себя, мне нужно что-то большее.

Мне нужно, чтобы он весь прижался ко мне, и его мышцы сокрушали меня, пока он доставлял мне самое сильное удовольствие, которое я когда-либо испытывала.

— Ты едва можешь принять мои пальцы, а уже хочешь мой член? — он толкает их в быстром ритме, который заставляет меня задыхаться. — Ты такая жадная маленькая шлюшка, solnyshko.

Я должна чувствовать себя оскорбленной, но это не так. Ни капельки. Во всяком случае, это делает меня влажнее, пока мое возбуждение не пропитывает его пальцы.

— Я могу это сделать, — продолжает он глубоким, сексуальным тоном. — Я тебя хорошенько трахну. Жестко трахну. Я буду трахать тебя, пока ты не забудешь обо всех других членах и не будешь поклоняться только моему. Ты этого хочешь?

Я несколько раз киваю, совершенно обезумев от его грязных разговоров. Я хочу продолжать смотреть на него, потеряться в этом моменте и не иметь возможности вернуться, но трудно заставить себя открыть глаза, когда сильное удовольствие нарастает в основании моего живота с пугающей скоростью.

Все еще разрывая меня на части своими пальцами, Кирилл опускает голову и шепчет горячие слова возле моего уха.

— Сначала скажи мне его имя.

Мои губы дрожат, но я бормочу.

— Я не могу...

В один момент я на грани оргазма, в следующий ничего будто и не было. Кирилл вынимает свои пальцы из меня, оставляя меня разгоряченной, обеспокоенной и с криком, клокочущим в глубине моего горла.

— Что...? Почему?

Выражение его лица теперь замкнуто, и если бы я не была так расстроена, я бы испугалась.

— Это наказание. Ты не должна кончать, пока не признаешься.

— Ты же это не серьезно...?

Он вонзает в меня рукоятку ножа, и я пошатываюсь от нового давления. Кирилл почти трахает меня ножом, и я не знаю, почему это так возбуждает. Развратно, да, но это так эротично, что мое прежнее интенсивное возбуждение кажется шуткой по сравнению с волной, которая в настоящее время захлестывает меня.

— О, Боже.

— Я единственный бог, который у тебя когда-либо будет, — он двигается быстрее, жестче и настолько неуправляем, что я думаю, что упаду в обморок от одной только его интенсивности. — Как его зовут?

На данный момент я забываю, почему не должна признаваться во всем. Но некоторые клетки мозга продолжают функционировать и запрещают мне это.

В тот момент, когда я качаю головой, Кирилл вытаскивает нож, когда я в секунде от того, чтобы кончить. На этот раз я кричу от разочарования, и слезы застилают мои глаза.

— Прекрати это, пожалуйста, — кричу я.

Пот покрывает мою кожу, мои соски слишком сильно болят из-за стимуляции, и мое сердце кричит об освобождении, которое он мне не даст.

И поскольку мои руки связаны, я также не могу сделать это сама, так что я полностью в его несуществующей милости.

Лицо Кирилла становится каменно-холодным, когда он дразнит мой клитор пальцами и снова засовывает рукоятку ножа внутрь.

— Ты единственная, кто может остановить это, назвав мне его гребаное имя. Чем больше ты сопротивляешься, тем изобретательнее я отказываю тебе в одном оргазме за другим. Я знаю твое тело, Саша, даже лучше, чем ты. Я знаю, когда ты собираешься кончить. Твое дыхание учащается, шея краснеет, а бедра непроизвольно двигаются. Я позволю тебе приблизиться к вершине, но ты никогда не достигнешь ее. Я буду делать это снова и снова, и трахать тебя снова, пока ты не дашь мне то, что я хочу.

И затем он продолжает делать именно это.

Пока я не думаю, что умру.

Я никогда не испытывал разочарования, настолько близкого к уровню саморазрушения, которое чувствую сейчас.

Мне пришлось удалиться из комнаты, прежде чем я сделаю то, о чем буду сожалеть всю оставшуюся жизнь.

Я контролирую свои шаги, но за ними скрывается бушующая гребаная война. Оказавшись в ванной, я несколько раз обрызгиваю лицо холодной водой, но это никак не помогает погасить пламя, пожирающее меня изнутри.

Я смотрю на свое отражение в зеркале и едва сдерживаюсь, чтобы не врезать по нему кулаком. Это ничем не отличалось бы от возвращения к вредным привычкам.

А именно, более молодой, менее уравновешенной версии меня.

Человек, который смотрит на меня в ответ, переполнен негативной, испорченной энергией, которую можно использовать в качестве патронов для оружия массового уничтожения.

У меня было все, что я, блять, хотел. Не из-за привилегий. На самом деле, то, что я родился в этой семье, работало против меня всю мою жизнь. Единственная причина, по которой я оказался там, где я есть — это чистое гребаное желание.

Лучший способ получить то, что вы хотите — это заблокировать все другие пути, чтобы у тех, кто против вас, не было выбора, кроме как обратиться к вам.

И я преуспевал в этом, снова и снова.

За исключением гребаной женщины, привязанной к моей кровати.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь в спальню. Саша лежит посреди своей разорванной одежды и пятен своего возбуждения. Ее кожа потная, красная и покрыта капельками ее крови и влаги, которыми я подразнивал все ее тело.

На ее груди и животе также есть следы от моего ножа, потому что я не смог удержаться и оставил их там.

Сейчас игрушка вибрирует на ее клиторе на низкой скорости, поэтому она близко, но никогда не кончит.

Купил ли я эту игрушку импульсивно несколько недель назад? Да, я это сделал. Но, возможно, это был не импульс, в конце концов, поскольку я все время знал, что замучаю ее до чертиков.

Я просто не знал, что она не сдвинется с места. Даже немного. Даже близко.

Я использовал все возможные методы и отказал ей в большем количестве оргазмов, чем должно быть законно. И все же это маленькое гребаное дерьмо только покачало головой, рыдая и умоляя об освобождении.

Затем, когда я продолжил лишать ее оргазма, она начала обзывать меня и проклинать всеми возможными способами, пытаясь осушить мои пальцы.

Сейчас она на стадии принятия. Ее голова склоняется набок, пот покрывает ее кожу, а соски твердые, как алмазы.

Ее выразительные глаза полузакрыты, а сухие губы приоткрыты. Несмотря на то, что я даю ей время от времени выпить воды, она все еще на грани обезвоживания.

Я хватаю бутылку по пути к ней и поднимаю ее голову.

— Открой.

Она как кукла в моих руках, такая слабая и легкая, что ее можно сломать одним щелчком пальцев, но она все еще смотрит и поджимает губы.

— Ты чувствуешь себя жертвой? — я закрываю ей нос, чтобы у нее не было выбора, кроме как дышать ртом, затем я наливаю воду. — Ничего бы этого не случилось, если бы ты просто назвала мне это гребаное имя.

Она задыхается, и из ее носа брызжет вода, но она выпивает большую часть.

— Неужели этот ублюдок так много значит для тебя, что ты зашла так далеко, чтобы защитить его?

Она снова поджимает губы и смотрит в другую сторону.

Мои пальцы сжимаются вокруг ее горла, и я должен мысленно напомнить себе, что я не могу его сломать, когда я возвращаю ее внимание ко мне.

— Я сказал тебе смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я достаю из кармана пульт и нажимаю на кнопку увеличения скорости. Дрожь проходит по всему ее телу, и ее дыхание начинает учащаться.

Она качает головой, в ее глазах появляются свежие слезы.

— Чем чаще ты выбираешь его, тем грубее я к тебе отношусь. Чем упорнее ты бросаешь мне вызов, тем холоднее я становлюсь. Ты должна уже знать, что я всегда, без сомнения, получаю то, что, черт возьми, хочу.

Она издает всхлип.

— Кирилл...

— Что? Ты скажешь мне это имя?

Чертова женщина качает головой, и я изо всех сил пытаюсь вспомнить, почему она сейчас не на глубине шести футов.

— Я думал, ты хочешь, чтобы мы вернулись к тому, что было до России, но это будет невозможно, если в твоем сердце есть другой гребаный мужчина, Саша.

— Это не... — Ее голос тихий и дрожащий. — Он не мой мужчина...

— Если это не так, тогда назови мне его гребаное имя.

— Я не могу... — Она вздрагивает, ее бедра дергаются и отрываются от кровати.

Я вытаскиваю игрушку. Она всхлипывает и кричит, ее ногти впиваются в кожу ремня.

Ее ноги трутся друг о друга в безнадежной попытке вызвать оргазм, но ничего не получается.

— Ты хочешь остаться привязанной к моей кровати в обозримом будущем? Потому что я могу это сделать.

— Просто убей меня... — Бормочет она сквозь слезы. — Если ты больше не можешь мне доверять, избавься от меня.

Эти слова наполняют мой разум убийственными сценариями, но ни один из них не включает ее.

Только ее любовника.

— Где в этом веселье? — я крепче сжимаю ее шею. — Ты думаешь, что сможешь сбежать от меня, Саша? Ты думаешь, настанет день, когда ты исчезнешь с моих глаз и вернешься к нему? Я всегда буду находить тебя, и когда я это сделаю, я убью его прямо у тебя на глазах.

— Пошел ты... — Шепчет она, и ее веки закрываются.

Когда она засыпала в предыдущие разы, я будил ее какой-то формой сексуальной стимуляции. Я все еще испытываю искушение сделать это только потому, что она послала меня за то, что я угрожал ее любовнику.

Но я этого не делаю.

Во-первых, она вышла за свои пределы.

Во-вторых, я не могу гарантировать, что не оставлю свой след, если она продолжит отказываться назвать мне имя этого ублюдка.

Я пытался найти его самостоятельно, и через расследование Виктором Организации Бельских, и даже копаясь в ее прошлом.

На самом деле я сделал это после того, как она захотела поехать со мной в Нью-Йорк, но поскольку она использует фальшивую фамилию, это связано только с фальшивым прошлым, которому поверили в армии. Или, скорее, она дала взятку, что неудивительно, учитывая ее предыдущий статус богатой леди.

И это оставило только один способ узнать имя ее любовника. Через нее.

Это проблема, когда она полностью отказывается сотрудничать.

Я снимаю ремень с ее запястий и массирую красные следы, оставленные кожей.

Тихий стон слетает с ее губ, и мой член твердеет до болезненной степени. Блять.

Я должен был трахнуть ее до того, как придумал этот метод пыток.

Или, что еще лучше, трахнуть ее, пока я ее пытал.

Я месяцами соблюдал целибат, прежде чем она появилась. Поиск дырки без драмы был хлопотным делом, в котором я не хотел участвовать без крайней необходимости.

Но соблюдать целибат после того, как побывал в киске Саши ровно двести двадцать семь раз, было чистой удачей.

Что? Я не хотел считать, но, возможно, я стал одержим и сделал это бессознательно.

Мои пальцы задерживаются на красных полосах на ее бледной коже. Это ужасно, что я хочу поставить на нее больше отметок, чтобы мир мог видеть, кому она, блять, принадлежит? Возможно.

Однако это не значит, что эта мысль исчезает.

Ее голова наклоняется в сторону и падает мне на грудь. Гребаный блять.

На секунду я забываю, что злюсь на эту женщину. Нет, злюсь — это мягко сказано. Я в ярости и так близок к тому, чтобы сойти с ума, когда думаю, что у нее есть кто-то еще.

Эти мысли заставляют меня задуматься о том, чтобы поджечь всю Россию, просто чтобы избавиться от него.

Такие безумные, совершенно невозможные мысли не оставляли меня в покое с тех пор, как я услышал, как она говорила ему по телефону, что любит его и что вернется к нему.

Как будто я когда-нибудь позволю этому случиться.

Добавьте ощущение предательства и выстрел, и я скатываюсь вниз по спирали по пути, который даже мне не нравится.

Ни капельки.

Я поглаживаю следы своих пальцев на ее шее, и она прислоняется щекой к моей ладони, прижимаясь ближе, как будто я ее безопасное убежище.

Скорее, я ее ад, созданный на заказ.

Когда я вытираю капли пота с ее лица, название бездны, в которую я упал, ударяет меня в гребаное нутро.

Одержимость.

Так это называется, не так ли? Вот каково это — испытывать потребность владеть кем-то, когда я никогда раньше не задумывался об этой концепции. Вот почему меня преследуют образы абсолютного гнева, если кто-нибудь посмеет забрать у меня эту женщину.

И это включает ее.

Я говорил об этом раньше — если она и дальше не будет выбирать меня, я стану самым жестоким монстром в ее жизни. Я полностью уничтожу ее, пока один из нас не умрет.

И это опасно. Не только для нее, но и для меня.

Потому что она начинает выглядеть как гребаная слабость. Она та, кого можно использовать против меня, чтобы поставить меня на колени.

А у меня нет слабостей.

Я всегда был из тех, с кем можно, но стоит играть. Я никогда не подходил слишком близко, никогда не раскрывал свои карты и не позволял эмоциям влиять на процесс принятия решений. Так что представьте мое гребаное раздражение, когда я понял, что самые чертовы основы моего существа были поколеблены никем иным, как врагом.

А Саша — враг. Я мог бы не относиться к ней так, как к своим традиционным врагам —убивать их или манипулировать ими, а затем убивать — но она не та, кому я бы доверял.

У нее связи с Организацией Бельского, и хотя я понятия не имею, почему они хотят моей смерти, я знаю, что они преследуют меня.

И пока я не смогу полностью склонить ее на свою сторону, то есть она ничего не будет от меня скрывать, ей придется оставаться в серой зоне.

Теперь, если бы мой член понял, что трахать ее безрассудно, это было бы замечательно.

Не помогает и то, что ее обнаженное тело распластано передо мной, соблазняя меня взять ее и напомнить ей, кому именно она принадлежит.

Успокойся, мальчик. Наш час еще настанет.

Я приподнимаю ее достаточно, чтобы убрать влажное покрывало вместе с секс игрушками, ножом и моим ремнем, а затем кладу ее на чистую сухую простыню.

Она очаровательно стонет, что не помогает в состоянии с моим изголодавшимся членом, затем со вздохом поворачивается на бок.

Мой самоконтроль был испытан за сегодня больше раз, чем за всю мою гребаную жизнь. Мне требуется вся моя сила, чтобы пойти в ванную и положить несколько полотенец в таз с горячей водой. Когда я возвращаюсь, она снова лежит на спине, каждый дюйм ее обнаженной кожи открыт для меня.

Я смотрю на свой член, который становится чертовски назойливым.

— Серьезно, сейчас? С каких это пор мы увлекаемся сомнофилией?

Единственный ответ, который я получаю — это выражающая свой протест эрекция.

Я думаю о младенцах, лицах людей, убитых пулей в лоб из дробовика, и Юлии.

Последнее помогает.

Я сажусь на край кровати и начинаю с того, что вытираю лицо Саши, затем ее шею, слишком долго задерживаясь на следах от своих пальцев. Затем я смываю кровь с ее груди и живота. После этого я особенно заботливо мою ее неудовлетворенную киску. Она стонет, когда я вытираю ее складки, и это грозит разбудить мой член после того, как я, наконец, усыпил его, поэтому я перехожу к ее рукам. Ранее, пока она сопротивлялась, она повредила несколько ногтей на пальцах. Я поглаживаю их, а затем перехожу к красным следам, оставленным ремнем.

Закончив, я повторяю все снова, касаясь каждого уголка, каждого изгиба и шрама, оставленного пулей на задней части ее плеча. У нее есть и несколько других шрамов — некоторые на животе, но большинство на руках и ногах.

Такое мягкое тело не было создано для армии или работы телохранителем, но опять же, похоже, ей это нравится.

Армия, возможно, не так сильно, поскольку она всегда, кажется, была там на заданиях. Однако с тех пор, как мы приехали в Нью-Йорк, она стала более беззаботной, и я ловлю ее улыбку всякий раз, когда она заканчивает свой командный лист — одна из немногих, кому это удается.

Она дрожит, и я понимаю, что, возможно, увлекся.

Я достаю свежее одеяло и накрываю ее им.

Проходит несколько секунд, пока я смотрю, как она спит.

Знаете что? К черту это.

Я снимаю рубашку и брюки и ложусь на бок, чтобы лучше рассмотреть ее. Я даже не сплю, поэтому тот факт, что я разделся для этого, сам по себе странный. Я даже кладу голову на подушку.

Вид, черт возьми, того стоит.

Я кладу руку на ее грудь и начинаю дразнить ее сосок только потому, что я, очевидно, потерял контроль. Но потом я чувствую ее ровное сердцебиение, и эпизод из прошлого возвращается ко мне.

Это был тот раз в машине, когда она пела мне и заставляла меня чувствовать ее сердцебиение. Моя ладонь тянется к ее груди, и я начинаю прислушиваться. Я почти собирался закрыть глаза.

Но прежде чем я это сделаю, Саша поворачивается на бок и прижимается своей грудью к моей. Ее сердцебиение сталкивается с моим гиперсердцебиением, когда она прижимается лицом к моей груди и закидывает ногу на мою.

Блять.

Теперь я не сдвинусь с места, даже если придется.

Может быть, я сошла с ума.

Нет другого объяснения тому, что я сказала Кириллу неделю назад после того, как он начал отказывать мне в одном оргазме за другим в худшей форме пыток, которую я когда-либо испытывала.

Но когда я проснулась и обнаружила себя в его объятиях, весь этот дискомфорт исчез. Однако в тот момент, когда я действительно твердо решила принять это решение, он не только позволил мне обнять его, но и обнял меня в ответ.

Ну, он только обнял меня за поясницу, но это считается.

Однако это не единственные причины, по которым я это сделала. После того, как мои бабушка и дядя отказались от меня, Кирилл — тот, кто дал мне цель. Да, она была с болью и горем, но все равно это была цель.

Удивительно ли, что я поклялась ему в верности на всю жизнь? В некотором смысле, нет, поскольку это именно то, чем я занимаюсь с тех пор, как приехала сюда с ним после того, как его подстрелили.

И кто знает? Может быть, через пару месяцев, когда его доверие будет восстановлено, я смогу подтвердить, что он не причастен к смерти моей семьи.

Он просто не такой человек.

Поэтому я отказалась от своего предыдущего плана, который предполагал прокрасться в его офис. С этого момента я буду откровенна и воздержусь от использования любых лживых методов.

С одной стороны, я понятия не имею, что еще могу сделать. Но с другой стороны, это лучшее решение, которое я когда-либо принимала. Кирилл не только заставляет меня чувствовать себя женщиной, которой я хочу стать снова, но и заставляет меня чувствовать.

Так много, что это больно.

И неудобно.

Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы я просто отдалилась от него. Может быть, я бы уехала обратно в Россию или совсем в другую страну и начала все сначала.

Но сама мысль о том, чтобы отдалиться от него, причиняет мне физическую боль, и мне нужно несколько минут, чтобы оправиться от ее воображаемого воздействия.

— Отойди, Липовский.

Я стою перед машиной и смотрю на Виктора, который пристально наблюдал за мной с тех пор, как Кирилл объявил, что теперь мы делим должность старшего телохранителя.

Сказать, что ему это не нравится, было бы преуменьшением. Он спросил Кирилла, угрожаю ли я ему чем-то — как будто я когда-либо могла это сделать.

Остальные, тем не менее, восприняли новость хорошо. На самом деле, Максим несколько дней назад устроил для меня вечеринку, и Юрий чуть не убил его, когда тот пытался заставить его танцевать.

Даже Карина появилась в самом красивом кружевном платье и подарила мне подарок — потрясающее пальто, которое я буду носить только по особым случаям.

Она сказала своему брату, что все еще не разочаровалась во мне и однажды наймет меня в качестве своего охранника.

Кирилл, с другой стороны, не был впечатлен всей этой вечеринкой и продолжал наблюдать за всеми, кто держал меня за плечо или обнимал по-братски — в основном за Максимом. Он даже рано ушел в свой офис и провел там всю ночь, сказав нам не беспокоить его.

Виктор, который в настоящее время выглядит так, будто замышляет мою смерть, едва показался той ночью и пришел только для того, чтобы быть тенью Кирилла.

Теперь мы стоим перед главной машиной, в то время как Кирилл, Дэмиен и Рай находятся в традиционном японском ресторане на встрече с главой Якудзы.

Поскольку Кирилл поедет с Дэмиеном в одной машине, только один из нас поедет спереди. Обычно это Виктор, потому что он заставляет всех следовать его приказам.

— Ты отойди, — говорю я небрежно. — Ты можешь поехать с Максимом.

Он делает шаг вперед, возвышаясь надо мной.

— Какого хрена ты только что сказал?

— Ты прекрасно меня услышал.

Его глаза сверкают, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Отойди. Это приказ.

— Ты больше не имеешь права отдавать мне приказы. Я на том же положении, что и ты.

— Слушай сюда, ты, маленький засранец. Я не знаю, чем ты угрожал Боссу, чтобы попасть сюда, но узнаю и вышвырну тебя из этой гребаной страны.

— Ты намекаешь, что Босс слаб и склонен поддаваться угрозам? — говорю я фальшиво встревоженным тоном.

— Я этого не говорил.

— Но у меня сложилось такое впечатление. Я уверен, что это то, о чем он тоже подумает, если услышит об этом после того, как специально сказал тебе, что не было никаких угроз. Ты случайно не называешь Босса лжецом?

— Это не то, что я сказал.

— Я не могу гарантировать, что сохраню эту информацию при себе, — я похлопываю его по плечу. — Но поскольку мы прошли через многое вместе, я притворюсь, что ничего не слышал, если ты отвалишь.

Его плечи напрягаются от моего прикосновения, и я думаю, что он ударит меня или что-то в этом роде, но его ощутимый гнев медленно утихает.

— Это еще не конец, ты, маленький ублюдок.

Я корчу рожу ему в спину и иду провожать Кирилла из ресторана. Поскольку об этой встрече просил Якудза, вокруг дома целая армия их охранников. У нас есть копия их плана охраны, поэтому мы знаем лучшие выходы в случае нападения.

Я киваю старшему охраннику Дэмиена, Владиславу, и он кивает в ответ, когда мы идем в том же направлении. В то время как его босс импульсивен и любит пострелять без причины, Владислав спокоен, как гора. И нет, это не та стоическая гора, которую напоминает Виктор.

Владислав приземленный, мудрый и обладает молчаливым присутствием. Я предполагаю, что он — одна из главных причин, по которой Дэмиена еще не убили.

Телохранитель Рай, Катя, молча присоединяется к нам. Она мне всегда нравилась, хотя я никогда этого не показывала из-за очевидной вражды между ее Боссом и моим.

Как и я, она девушка, которая прокладывает свой путь в мире мужчин. Рай, которая является большим сторонником женщин в организации, лично отобрала ее и помогла сделать ее такой могущественной.

Единственная разница между мной и Катей в том, что она не скрывает тот факт, что она женщина. Да, она получает дерьмо из-за этого от всех, так как она единственная женщина-охранник, но она просто игнорирует их и делает свое дело.

Хотела бы я иметь такую роскошь. Если бы я встретила Кирилла как женщина, позволил бы он мне быть его женщиной-охранником?

О чем, черт возьми, я говорю? Лидер этой женоненавистнической организации не позволил бы женщине защищать его. Его будут считать слабым и прячущимся за ее юбкой.

В случае с Рай все по-другому, потому что она сама женщина, поэтому наличие женщины-охранника не так странно воспринимается.

Кроме того, если бы я представилась женщиной, я, вероятно, не встретила бы его в армии, и ничего из этой запутанной судьбы не случилось бы.

Как только Катя обгоняет нас, вероятно, чтобы как можно дольше не быть с нами, Владислав идет в ногу со мной.

— Сколько у вас машин?

— Две, включая главную. У вас?

— Также. Но мы не знали об этой встрече, так что у нас всего шесть человек.

— У нас восемь.

— У тебя есть какие-нибудь идеи, куда твой Босс ведет нас?

— У меня та же информация, что и у тебя.

Он останавливается и фиксирует на мне свое пустое выражение.

— Мне это не нравится, Александр. Мне не нравится, когда меня держат в неведении.

— Ты думаешь, мне это нравится? — все, что я знаю, это то, что Кирилл получил огромную негативную реакцию от картеля Хуана после провала последней поставки.

У нас возникли проблемы, и в результате доставка была отложена на неопределенный срок. Хуан очень осторожный человек, вероятно, потому, что его предавали больше, чем кто-либо может сосчитать. Поэтому, несмотря на заверения Кирилла, что охрана будет удвоена, Хуан и слышать об этом не хотел.

Конечно, никто в организации об этом не знает. Кирилл просто сказал им, что предстоящая поставка задержится, но не сильно и беспокоиться не о чем.

Я предполагаю, что у него что-то есть на Дэмиена, и он использует это, чтобы привлечь его на свою сторону, но я понятия не имею, как он собирается это сделать или когда.

Все, что я знаю, это то, что крайне важно, чтобы Дэмиен присоединился к нам вместо Рай, которая набирает обороты в борьбе за власть, особенно после ее замужества. Не помогает и то, что она была особенно враждебна по отношению к Кириллу.

— Две рискованные встречи за один день — это не то, что я одобряю, — продолжает Владислав.

— Я тоже, — просто молюсь, чтобы этот день уже закончился, чтобы я могла остаться наедине с Кириллом.

Ну, не в этом смысле, но я снова охраняю его ночью, сижу напротив него, пока он работает, а затем, в конце концов, засыпаю.

Этим утром я оказалась на его кровати, когда он одевался. Я могла бы притвориться, что все еще сплю, чтобы посмотреть эротическое шоу.

Не имеет значения, сколько раз я вижу его голым, он все равно производит на меня тот же эффект, что и в первый раз.

Только теперь я чувствую эту боль всякий раз, когда вижу шрамы от пуль на его груди. Я думаю, что у меня останется это чувство вины на всю оставшуюся жизнь.

Владислав просто бросает на меня взгляд, который говорит: «Это все из-за твоего Босса», затем направляется внутрь. Я мельком вижу Кирилла, выходящего из ресторана с Дэмиеном, которого это явно не забавляет.

Иисус.

Как это возможно, что я сосредоточена только на Кирилле, как будто весь мир вокруг него не существует?

Все, что я вижу, это его впечатляющее телосложение и длинные ноги, преодолевающие расстояние до машин.

Я следую за остальными, но останавливаюсь, когда что-то улавливаю боковым зрением.

Рай на мгновение замирает перед парнем с темно-русыми волосами и зелеными глазами.

— Тетя...? — он говорит ломким голосом, но она совершенно не в настроении. Выражение легкой паники покрывает ее черты, но вскоре оно исчезает, когда мужчина уносит ребенка и извиняется перед ней, возвращая его в ресторан.

Я на мгновение отступаю назад, мои глаза встречаются с глазами Рай на долю секунды, прежде чем я смотрю вперед.

Между ней и этим ребенком есть история, которую я могла бы использовать, чтобы защитить Кирилла, если она попытается рассказать другим, что застукала его с «мужчиной» или что он гей.

Я догоняю остальных, когда Кирилл и Дэмиен садятся на заднее сиденье машины.

Владислав настаивает, чтобы водитель Дэмиена заменил Юрия. Либо это, либо он заменит меня, поэтому я выбираю первое, несмотря на дискомфорт от необходимости доверять вождение кому-то другому, кроме Юрия.

Рай бежит передо мной и начинает залезать на заднее сиденье, прежде чем я успеваю закрыть дверь.

— Какого хрена ты делаешь? — Кирилл огрызается на нее.

— Возьми меня с собой.

— У тебя есть своя машина.

— Она сломана. Руслан пытается решить этот вопрос.

— Я похож на такси?

— Ну, ты мог бы им стать.

— Уходи, Рай, — Дэмиен делает глоток из бутылки водки, которую он принес с собой. — У нас с Кириллом встреча.

— Тогда устройте ее после того, как высадите меня, — говорит она.

Кирилл пожимает плечами.

— Или я могу просто вышвырнуть тебя.

— Ты только что потратил минуту своего времени. Мы доехали бы быстрее, если бы уже выехали. Кроме того… Эйб сказал мне кое-что после того, как ты ушел.

— Кого волнует, что говорит этот бредящий старик? — Дэмиен делает еще один глоток.

Кирилл делает паузу, прежде чем жестом приказать водителю ехать. Я оглядываюсь на Рай, затем сразу же смотрю вперед. Лучше не вызывать у нее подозрений.

Машина едет по улице, пока мы сидим в относительной тишине. Мне все еще не по себе из-за этой неожиданной смены событий. Как и Владислав, я опасаюсь всего, что идет не по плану. Это началось после той армейской миссии, в которой мы потеряли большую часть наших людей.

— Что сказал Эйб? — спрашивает Кирилл.

— Это касается Дэмиена, — она смотрит на него. — Разве ты не хочешь знать?

— Я хочу знать, почему ты сказала мне обдумать это. Ты хочешь женить меня, Рай?

— Если это выгодно братству, почему бы не остепениться?

— Остепениться? Ты что, моя мать?

— Прежде всего, фу. Во-вторых, просто смирись с этим.

— Точно так же, как ты поступила со своим собственным браком? Это будет слишком скучно, если мы все станем такими же жертвенными, как ты, Раенька.

— Значит ли это, что ты этого не сделаешь?

— Я не понимаю, почему я должен.

— Ты не можешь так неуважительно относиться к Эйбу, Дэмиен. Он один из самых сильных союзников, которые у нас могут быть.

Кирилл поправляет очки.

— И он станет нашим злейшим врагом, если этот бык убьет его дочь в одном из своих припадках жестокости.

— Ты причиняешь боль женщинам? — она почти огрызается на Дэмиена.

Он продолжает пить водку, прежде чем что-то шепчет ей на ухо.

Она отталкивает его.

— Ты будешь контролировать эту свою сторону и хорошо относиться к дочери Эйба, и если я узнаю, что ты причинил боль какой-либо женщине, тебе придется отвечать передо мной.

Его губы кривит усмешка.

— Это будет извращенно?

Итак, Дэмиен женится. Удачи несчастной леди.

Может быть, кто-то из нас должен сделать ей одолжение и сказать, чтобы она убежала из дома или что-то в этом роде. Это лучше, чем связывать ее судьбу с таким сумасшедшим, как Дэмиен.

Он в ужасно плохом настроении с тех пор, как Кирилл загнал его в угол в доме Пахана ранее и сказал ему что-то, что заставило его согласиться поехать с нами.

Вероятно, именно поэтому Владислав так пристально смотрел на меня — потому что мне было поручено отвлекать его, пока Кирилл делал свое дело.

Однако Рай никогда не была частью плана, поэтому Кирилл раздражен. Он мало что показывает, но я чувствую это по тому, как часто он поправляет очки.

Я смотрю на него через зеркало заднего вида, и наши глаза встречаются на долю секунды.

Это коротко, почти незаметно, но весь мой мир загорается, и я чувствую, как жар ползет по моей щеке.

Дерьмо.

Как он может смотреть на меня так же пристально, как во время секса? Это ничем не отличается от того, как быть голым на публике.

Не то чтобы все узнали этот взгляд, но все же.

Это главное отвлечение в потенциально опасной ситуации.

Я прочищаю горло и смотрю вперед, чтобы лучше сосредоточиться.

Что отчасти невозможно, учитывая, что я сексуально изголодалась. Кроме того дурацкого сеанса пыток, когда он трахал меня всеми предметами в своей тумбочке и лишил меня удовольствия, он больше не прикасался ко мне.

Вчера я вышла из душа, обернутая только в полотенце, и он посмотрел на меня так, как будто был зол.

Ни хрена. Как будто ему было неприятно видеть меня такой или что-то в этом роде, и я молча направилась к шкафу и переоделась так быстро, как только могла, сдерживая свое разочарование. Мои вещи в комнате, которую я делю с Юрием, но в последнее время Кирилл разрешает мне брать с собой сменную одежду, когда я работаю в ночную смену.

Однако ему не нравится смотреть на меня.

Может быть, я ему больше не нужна.

Возможно, чувство предательства, которое он испытывает по отношению ко мне, затмевает все остальное.

Внезапно машина сворачивает и с визгом останавливается. С такой силой, что Рай ударяется о спинку моего сиденья.

— Что это? — Кирилл спрашивает водителя по-русски.

— Не знаю, сэр. На дороге что-то есть...

Его слова обрываются, когда выстрел попадает ему в грудь — прямо через пуленепробиваемое стекло.

Я не думаю, когда вытаскиваю пистолет.

Мы все выбегаем из машины, когда повсюду летят пули.

Я встречаю взгляды Владислава и Виктора с той же мыслью.

На нас напали, и нам нужно защитить наших Боссов.

Мы втроем и Максим спешим на передовую, сталкиваясь с солдатами, которые похожи на армию муравьев. Судя по их словам и выкрикиваемым приказам, они албанцы.

Они — последнее, что нам нужно в данный момент.

Да, у нас с ними есть разногласия, но я не думала, что они зайдут так далеко, чтобы устроить нам засаду посреди дороги.

Я бросаю взгляд назад, и после того, как убеждаюсь, что Кирилл прячется за одной из машин с Дэмиеном и Рай, я бегу вперед.

— Не будь гребаной жертвой, — я слышу его голос в моей голове, как он кричал давным-давно, но я не останавливаюсь.

Я сказала ему, что отдам свою жизнь в обмен за пули, которые он получил из-за меня, и я имела в виду именно это.

Мой приоритет — защитить его любой ценой.

Плохая новость в том, что мы в меньшинстве. Большом меньшинстве.

Поэтому мы должны считать наши патроны. Мы подстрелили несколько человек, но я не так хорошо управляюсь с пистолетом, как со снайперской винтовкой. Я продолжаю ранить или убивать любого, в кого стреляю. В любом случае, лучше, чем Виктор.

Сначала у него заканчиваются патроны, а потом он прыгает за ближайшую машину в укрытие.

Остались только мы с Владиславом, но и мы на исходе.

Дерьмо.

Дерьмо.

Эта ситуация намного более ужасная, чем я первоначально думала. Если они доберутся до нас, убить Кирилла и Дэмиена будет детской забавой, которые, я уверена, являются причиной всего этого нападения.

С боевым кличем мы с Владиславом уничтожаем семерых из них вместе, но это оставляет меня без пуль.

Мои плечи опускаются, когда я смотрю на Кирилла, который стреляет из своего собственного пистолета.

Мир на мгновение останавливается. Больше нет криков, возгласов или звуков стрельбы. Только я и он, застрявшие черт знает где. Я обещала, что буду защищать его ценой своей жизни, но я только что с треском провалилась.

— Мне жаль, — произношу я по-русски.

— Нет! — рычит он.

Ощутимые эмоции звенят в моей голове, и я хочу остановить его. Я должна, потому что он бежит ко мне, а это верная дорога на смерть.

Но прежде чем я успеваю пошевелиться, что-то тяжелое ударяет меня по голове.

Все становится черным.

Что-то капает мне на лицо.

Я моргаю, открываю глаза, и они наполняются красным туманом.

Кровь.

Кровь…

Много крови…

Нет, нет, пожалуйста.

Лужа окружает меня, пока я лежу на земле, и зловоние смерти наполняет мои ноздри. Я смотрю вверх, и крик застревает у меня в горле при виде тел, свисающих с неба.

— Саша... — зовет призрачный голос.

— Сашенька...

— Malyshka...

Моя мама.

О, Боже.

— Mama? Где ты? — я кричу так громко, как только могу. Я пытаюсь встать, но я как будто привязана к земле невидимыми кандалами. Я бьюсь и брыкаюсь, но мои конечности не двигаются.

— Malyshka… — Снова зовет она, ее тон становится все более призрачным. — Malyshka.

— Mama!! — я кричу, пока мой голос не становится хриплым. — Я здесь, mama! Я здесь!

— Сашенька…

— Papa? — я задыхаюсь от слез. — Это ты, papa?

На меня падает тень, и я рыдаю, когда его лицо склоняется надо мной, а затем появляется лицо моей матери.

— Malyshka.

— Mama! Papa! — я пытаюсь протянуть руку, но не могу пошевелиться.

Мама опускается на корточки рядом со мной и гладит меня по щеке.

— Ты так сильно выросла, malyshka.

— Да, я выросла... — Я задыхаюсь, не в состоянии произнести ни слова, ни все эмоции, которые я хочу выплеснуть.

— Я так горжусь тем, что ты выжила.

— Mama...

— Найди своего брата, Сашенька, — говорит мой отец еле слышно, как будто он говорит из-под земли. — Тебе нужен Антон, а ты нужна ему.

— Но я понятия не имею, где он. Как будто он полностью исчез с лица земли.

— Найди Антона! — приказывает он резким тоном, и я вздрагиваю.

Мама улыбается со слезами на глазах, но вскоре они превращаются в кровь. На шее папы появляется разрез, а затем его голова падает набок, гротескно отделяясь от тела. Глаза моей матери выстреливают фонтаном крови, а затем они оба превращаются в пену красного тумана.

— Нееет! — я визжу, когда меня бросают в лужу крови.

Пахан вызывает Кирилла и Дэмиена, чтобы сообщить о том, что произошло с албанцами.

Я следую за ними к машине, слегка прихрамывая и без особой энергии. Моя рана на руке больше не кровоточит, так что это хороший знак. Прежде чем я успеваю открыть дверь, Кирилл разворачивается и останавливает меня своим фирменным взглядом. Люди прямо-таки трепещут, когда он смотрит на них в такой загадочной манере, которая может означать только возможные неприятности.

— Как ты думаешь, куда ты собрался?

Его тон настолько резок, что даже остальные, а именно Юрий, Виктор и Максим, останавливаются на безопасном расстоянии и смотрят на разворачивающуюся сцену.

Я прочищаю горло, несмотря на боль, разрывающую мою грудь.

— С тобой. В дом Пахана.

— Ты никуда не пойдешь, — он смотрит мне за спину. — Юрий, Максим. Проводите Липовского обратно в дом и убедитесь, что доктор осмотрит его. Если я узнаю, что мои приказы не были выполнены, вы будете наказаны.

— Да, сэр, — говорят оба одновременно.

Я начинаю говорить, но слова застревают у меня в горле, когда он смотрит на меня сверху вниз. Не стоит провоцировать Кирилла, когда он в таком непредсказуемом состоянии. Хуже того, я не знаю, что его так взбесило.

Это потому, что меня похитили? Или это тот факт, что я не смогла защитить его?

Его плечи напряжены, из-за чего куртка натягивается на его сильных мышцах. Его губы приоткрываются, как будто он хочет что-то сказать, но вскоре они снова закрываются, и он проскальзывает в машину, не говоря ни слова.

Виктор выходит вперед, и я перехватываю его.

— Убедись, что он в безопасности.

Человек-гора смотрит на меня, как на инопланетянина.

— Мне не нужно, чтобы ты говорил мне очевидное.

— Если что-нибудь случится, позвони нам.

— Я знаю это, — говорит он с ноткой разочарования.

— Убедись, что твой телефон все время при тебе.

— Какого хрена, Липовский? Тебя там ударили по голове? — он делает паузу, как будто не хочет произносить следующие слова, но затем говорит тише. — Сначала позаботься о себе.

А потом он уходит. Вскоре после этого машина, в которой находятся Дэмиен, Кирилл, Виктор и Владислав, выезжает из помещения, за ней следует еще пара человек.

Я инстинктивно делаю несколько шагов, как будто могу побежать за ними или что-то в этом роде, что совершенно невозможно, учитывая, насколько я слаба. Тот факт, что я стою на своих двоих, само по себе является подвигом.

Знакомая, надежная рука держит меня за плечи и притягивает к себе. Максим ерошит мои волосы.

— Ты напугал нас, маленький засранец.

Я похлопываю его по руке, тяжело дыша.

— Я не могу дышать…

Юрий толкает его на удивление сильным толчком, и как только Максим отпускает меня, он бьет его сзади по коленям. Затем Юрий обнимает меня за плечи.

— Какого хрена, Макс? Разве ты не видишь, что его накачали наркотиками?

— О, точно, — Максим с извиняющимся видом чешет затылок. — Виноват, Саш. Я должен был подумать об этом.

— Я в полном порядке. Смотри, — я вырываюсь из-под руки Юрия, разворачиваюсь и бью кулаком по воздуху. В тот момент, когда я это делаю, весь мир становится размытым.

Я собираюсь упасть на землю, когда Юрий ловит меня, удерживает вертикально и говорит мягким голосом.

— Не дави на себя.

— Да, — Максим обнимает меня за плечо. — Успокойся. И я клянусь, черт возьми, если ты еще раз так нас напугаешь, я тебя убью.

Я не могу сдержать улыбку, которая приподнимает мои губы. Трудно представить, что я встретила этих парней всего полтора года назад. Такое чувство, что я знаю их всю жизнь, но я думаю, что именно такой и должна быть настоящая дружба.

— Ты действительно напугал нас, — продолжает Юрий.

— Даже Босс потерял свое дерьмо, — говорит Максим.

Клянусь, мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди и упадет на землю.

— Он... что?

— Черт возьми, потерял, Саша, — медленно повторяет Максим, как будто думает, что я не расслышала его с первого раза.

— Что он сделал? — я очень, очень надеюсь, что жар, поднимающийся к моим щекам, не виден со стороны.

— Давай посмотрим, — Максим отпускает меня, прыгает передо мной и начинает перечислять на пальцах. — Он побежал в твою сторону, когда тебя ударили, и был бы убит, если бы не Виктор, который прыгнул на него и прикрыл своим телом. Тогда Босс ударил его за это. Ты можешь в это поверить?

— Кирилл ударил Виктора? — спрашиваю я, переводя взгляд между ними.

Юрий кивает.

— Я знаю. Я бы не поверил в это, если бы не увидел сам.

— Но почему? Он защищал его, разве нет?

— Да, — говорит Юрий. — Но Босс сказал, что если бы не вмешательство Виктора в ситуацию, он мог бы добраться до тебя до того, как тебя забрали. Так что в некотором смысле он винил в этом Виктора.

Мои губы приоткрываются.

— Но... это неправда. Виктор всего лишь делал свою работу.

— Я согласен, — Максим кивает. — Мне не нравится этот хрен большую часть времени, но действия Босса были неуместны. Но слушай, слушай! Это даже не половина дела. Нам удалось захватить несколько албанцев живыми. Мы пытали их на месте, но когда они не ответили Боссу о том, куда они вас забрали, он убил их. Это было похоже на массовую казнь в каком-то концентрационном лагере. Конечно, Дэмиен был зол из-за того, что ему не разрешили участвовать в акции. Мы были близки к тому, чтобы потерять наш последний шанс получить зацепку, но, к счастью, Кайлу удалось использовать другую тактику и узнать местоположение от последнего, кто остался в живых. Однако на этом все не закончилось. О, нет, далеко нет. Ты заметил, что он привел почти всех наших охранников, даже тех, кто должен оставаться в резерве? Он оставил только пару человек, чтобы защитить дом и мисс Карину.

Моя челюсть чуть не падает на землю. Действительно ли Кирилл все это сделал?

Ради меня?

Нет, он, должно быть, получил какой-то приказ от Пахана спасти Рай.

Но с этой логикой есть только одна проблема — Кирилл, которого я знаю, не стал бы вкладывать все свои ресурсы в спасение того, кто ему не нравится, даже если бы ему приказал сам лидер.

Мне требуется несколько минут, чтобы взять себя в руки и говорить умеренным нормальным тоном.

— Он объяснил, почему он это сделал?

— Серьезно, Саша? Ты знаешь Босса как того, кто обьясняет свои поступки?

— О, точно, — он определенно не такой.

— Очевидно, почему он это сделал, — говорит мне Юрий странно взволнованным тоном. — Он беспокоился о тебе.

— Нет... — Я отшучиваюсь, но ни один из них не присоединяется ко мне. Так что я прочищаю горло. — Я недостаточно важен в общей схеме вещей, чтобы он все это делал.

— Ты не видел, как он потерял самообладание и угрожал изнасиловать албанца всеми доступными способами, так что заткнись, — говорит Максим.

— Он… что?

— Его слова в точности были, — Максим прочищает горло и имитирует апатичный тон Кирилла. — Послушай меня, таракан, если ты не скажешь мне, куда ты его отвез, я тебя изнасилую. Я буду насиловать тебя всеми доступными способами, пока не сломаю тебя нахрен. Может быть, тогда ты поймешь, каково это, да?

Я почти могу представить расстроенное выражение лица Кирилла, когда он произнес эти слова. Часть меня хотела, чтобы я была там, чтобы увидеть эту его сторону.

Должно быть, у меня что-то не в порядке с головой.

— Кроме того, — продолжает Максим. — Босс не из тех, кто оставляет человека позади. Если бы вернуть тебя означало пройти через большие неприятности, я уверен, что он все равно сделал бы это.

Это, безусловно, правда.

Когда в меня стреляли во время той спецоперации, мы были не так близки, но он все равно отнес меня в безопасное место. Не в характере Кирилла оставлять человека позади.

— Не вляпайся снова в какое-нибудь дерьмо, — Максим шлепает меня по щеке тыльной стороной ладони, поддразнивая. Почти с любовью.

Лицо Юрия ожесточается. В одно мгновение он хватает его за запястье и заламывает руку за спину, глядя на него со странным напряжением. На самом деле это не первый раз, когда он это делает. Всякий раз, когда Макс начинал вести себя слишком фамильярно с кем-либо из своего ближайшего окружения — будучи самим собой — Юрий становился на удивление жестоким. Я не задумывалась об этом раньше, но я думаю, что это не просто часть методов Юрия держать Максима на поводке.

Это похоже на... что-то большее.

— Какого хрена? — Максим борется с Юрием. — Отпусти меня.

Последний отпускает его рывком, как будто только что осознав, что он, возможно, сделал что-то, чего не должен был делать.

Максим выворачивает запястье, хмурясь.

— Я не знал, что ты можешь быть таким... сильным.

— Ты вел себя как идиот, — мудрая маска Юрия возвращается на место, и он толкает меня в направлении машины. — Давай отвезем тебя домой, Саша.

Домой.

Мне нравится, как это звучит.

После всего ада, через который я прошла сегодня, приятно знать, что у меня есть дом, в который я могу вернуться.

Теперь, если причина, по которой я считаю это место своим домом — Кирилл — скажет мне, почему он так зол, то было бы здорово.

Сказать, что сегодняшний день был неудачным, было бы преуменьшением.

Как раз тогда, когда я думал, что он, наконец, подошел к концу, оказывается, не совсем. Даже не немного.

Даже не близко.

Саша дрожит рядом со мной, когда ее руки крепко обхватывают мою талию, а ногти впиваются в спину.

Она шмыгает носом, тихий звук подчеркивается тишиной в ванной. Я кладу ладонь на середину ее спины, заставляя ее всхлипывать громче. Звук похож на постоянный и пронзительный, разрывающий мои барабанные перепонки.

Ее обнаженное тело кажется таким маленьким в моих руках, таким слабым и беззащитным. Контраст с моим полностью одетым не ускользает от меня, и я должен напомнить себе, что она расстроена, и я не могу сделать ничего, что в настоящее время предлагает мой член.

— Я думала, с тобой что-то случилось, — бормочет она между всхлипываниями. — Когда я проснулась в том подвале, я подумала, что подвела тебя. Что не сдержала своего слова, и они похитили меня, а затем убили тебя. Это заставило меня сойти с ума.

— Ты так мало веришь в меня? — я говорю более легким тоном, пытаясь спасти настроение.

— Нет, но... но я дала обещание защищать тебя всю жизнь, и при первом испытании я его не сдержала.

— Ты сделала все, что могла.

— Правда? — она поднимает голову и смотрит на меня своими водянистыми глазами, которые отражают цвет земли.

— Зачем задавать этот вопрос, когда ты знаешь ответ?

— Просто скажи мне.

Я поднимаю бровь.

— Ты хочешь моего подтверждения, Саша?

Она кивает один раз, и мне требуется все, чтобы не воспользоваться этим моментом для гнусных целей. Например, пожирать ее на месте или что-то неуместно похожее.

— Ты сделала все, что могла. На самом деле, ты пошла выше и чертовски дальше.

— Тогда… почему ты злишься на меня?

— Что заставляет тебя думать, что я злюсь?

— Ты злился на меня ранее, когда мы покидали укрытие албанцев.

— Я злился, потому что ты без необходимости разговаривала с Рай.

— Если бы дело было только в этом, ты бы не был отстраненным и холодным с тех пор.

— Я всегда отстраненный и холодный.

— Ты сейчас не прав, — маленькая дрянь слегка улыбается, как будто она сказала что-то, чем можно гордиться. — Дело в том, что здесь есть что-то еще.

— Как ты можешь быть так уверена?

— Я просто знаю это. Кроме того, ты явно уклоняешься от ответа прямо сейчас.

— Может быть, я просто пытаюсь лучше понять ситуацию.

— Ух, очевидно, что это еще не все. Ты просто не скажешь, если это не на твоих условиях.

Мои губы подергиваются, несмотря на то, что не так давно мне хотелось свернуть ей шею. Я никогда не думал, что настанет день, когда кто-то будет иметь глубокое понимание того, как я действую. Мои люди, особенно Виктор, имеют базовое понимание и знают, когда отступить, если они чувствуют, что что-то не складывается.

Саша — единственная, кто всегда внимательно изучает меня на предмет подсказок. Иногда она промахивается, какой бы наблюдательной она ни была, но в других случаях, как сейчас, она попадает в самую точку.

Я должен злиться, что она так много читает меня, но, как ни странно, я этого не делаю.

Далеко нет.

— Если ты это знаешь... — Я провожу пальцами по ее спине, наслаждаясь дрожью, пробегающей по ее коже, и легким приоткрыванием ее губ. — Почему все еще спрашиваешь?

— Я не пойму, пока ты мне не скажешь. Это что-то, что я сделала?

— Как ты думаешь?

— Я думаю, что это так. Я просто не знаю, что я сделала. Сколько бы раз ни прокручивала события в своей голове, я возвращаюсь ни с чем. Кроме того, ты сказал, что я сделала все, что могла, так что я здесь потерялась.

— Сказал. Ты, блять, зашла слишком далеко.

Ее глаза расширяются, и я вижу точный момент, когда она, кажется, понимает всю ситуацию.

— Ох.

Гребаное ох.

Моя рука соскальзывает с ее спины, и я обхватываю ее за горло, чувствуя, как бешено бьется ее пульс под моими пальцами.

— Что я говорил о том, чтобы быть жертвой, Саша?

— Я не была… я была там с Виктором и Владиславом…

— Что, черт возьми, я говорил?

— Что я не должна быть одной из них, но я и не была. Я просто выполняла свой долг — была твоим телохранителем.

— К черту эту чушь. Если бы ты так серьезно относилась к таким обязанностям, ты бы послушалась, когда я приказал тебе оставаться рядом со мной, черт возьми.

— Но я должна была прикрыть тебя!

— Это сделал Виктор.

— Чем Виктор отличается от меня? Он может пожертвовать своей жизнью, а я не могу? Мы занимаем одну и ту же должность, поэтому я не должна подвергаться проверке за совершение тех же действий, что и он. Ты сейчас ведешь себя неразумно.

— Я неразумный? А что насчет похищения, нападения и почти изнасилования после того, как твой настоящий пол был раскрыт перед Рай? Это совершенно разумно?

— Как... ты узнал, что она догадалась?

— Я подозревал это, когда вы разговаривали и отвратительно улыбались друг другу, но я подтвердил это только сейчас, когда ты упомянула, что она помогла тебе. Я собираюсь сделать дикое предположение и сказать, что она была свидетелем того, как тебя раздели.

Она сглатывает.

— Потом она назвала меня Александром. Я думаю, она сохранит это в секрете.

— Если ты считаешь, что Рай не будет использовать эту информацию против нас, ты чертовски ошибаешься.

Она качает головой, и самое печальное, что она, кажется, действительно верит Рай. Может быть, мне все равно стоит спланировать ее убийство. У нее есть много вещей, которыми она может угрожать мне, и, хотя для меня это проблема, это бомба замедленного действия в ее жизни.

Если я упаду, я надену наручники и на нее по пути вниз.

И начну с секрета, который она пыталась скрыть от организации.

Возможно, мне придется принять решительные меры для этого. И все потому, что чертова Саша решила, что она будет на передовой и позволит себя похитеть.

— Мы помогали друг другу там, в подвале, — утверждает она. — Она не так плоха, как мы изначально думали…

— Она хочет добраться до вершины любой ценой, и если это означает разоблачение нас обоих, она это сделает. Неважно, сейчас или в будущем.

— Но…

— Ш-ш-ш, — я прикладываю палец к ее рту, и ее губы дрожат. — Если только это не обещание никогда, и я имею в виду никогда, больше не быть жертвой, тогда ничего не говори.

Между нами повисает мгновение молчания, и я ловлю себя на том, что изучаю ее лицо. Цвет вернулся к ее щекам, несмотря на высохшие слезы, окрашивающие ее лицо. Если не считать повязки, обернутой вокруг ее руки. С ней все в порядке — по крайней мере, физически.

Когда она прошептала, что сожалеет о том нападении, я подумал, что вижу ее в последний раз. Я не думал об этом, когда бежал под потоком выстрелов, чтобы добраться до нее.

Из-за моего воспитания у меня всегда был план A, Б, В а иногда и Г, прежде чем я предпринимал какие-либо действия. Бегство к Саше было первым случаем, когда я действовал без плана.

И это чертовски тревожно, если не сказать больше. Я мог бы убить нас обоих, сам того не желая.

Саша медленно отодвигает мой палец ото рта.

— Я не могу этого обещать, потому что наши определения жертвы разные. Если мне придется защищать тебя, я не буду колебаться, даже если ты попытаешься остановить меня.

— Саша…

— Ты не можешь этого изменить. Боюсь, это окончательное решение.

Это мелкое гребаное дерьмо.

Она держит мою руку обеими руками.

— Взамен я обещаю быть более осторожной. Я точно не смогу защитить тебя, если умру. Каждый останется при своем мнении касаемо наказания.

— Нет, не останется. Поскольку я твой босс, ты обязана выполнять мои приказы.

— Это не так работает.

— Именно так это и работает. Ты видела, чтобы кто-нибудь из других моих людей оспаривал мои приказы?

— Нет, но иногда они фальшивые телохранители. Я не могу поверить, что они не вмешиваются всякий раз, когда Юлия начинает вести себя как сучка и пытается дать тебе пощечину.

— Это потому, что я приказал им не делать этого. И ты только что назвала мою мать сучкой?

— Ну, так и есть, — она морщится. — Прости, я не должна была говорить это при тебе. Это было совершенно неуместно.

Ее голос звучит искренне извиняющимся, и я не могу сдержать улыбку, которая приподнимает уголки моих губ.

Саша тычет меня в грудь.

— Видишь? Ты тоже думаешь, что она сучка.

— Нет, я так не думаю. Эта женщина — все гнусное и бездушное. Назвать ее сучкой — легкомысленно.

Она приближается ближе, так что тепло ее тела смешивается с моим.

— Ты… у вас с ней всегда были такие напряженные отношения?

— Она ненавидела меня с самого начала. Когда я был младенцем, она отказывалась заботиться обо мне и несколько раз пыталась убить меня. Единственная причина, по которой у нее это не получилось, заключается в том, что у нее не было шанса. Мой отец следил за ней, как будто знал ее точные намерения. И я думаю, что так оно и было. Когда он однажды разозлился на меня, он сказал мне, что я должен быть благодарен ему за то, что он сохранил мне жизнь. По-видимому, он запер ее и связал на протяжении большей части ее беременности мной после того, как она бросилась с лестницы и попыталась нанести удар себе в живот — и мне, в ретроспективе. После ее постоянных попыток убить меня, даже после рождения, мой отец доверил меня няне и трем телохранителям, которым было приказано не подпускать ко мне Юлию и ее убийственное дерьмо.

Она дрожит, и новые слезы собираются в ее глазах. Почему она оплакивает меня, когда даже я никогда не оплакивал себя?

— Ни с кем не должна так обращаться их мать. Мне так жаль.

— Перестань. Я принял тот факт, что у нее есть какая-то вендетта против меня.

— Ты знаешь, что это?

— Не знаю, мне все равно.

— Мне жаль, — повторяет она. — Я не буду притворяться, что знаю, что ты чувствовал, когда рос без привязанности женщины, которая должна была любить тебя безоговорочно.

— Означает ли это, что у тебя была любящая мать?

Она колеблется на мгновение, затем кивает.

— Она была такой доброй, чистой и всегда занятой.

— Теперь я знаю, откуда у тебя эта черта.

— Я не всегда занятая.

— Ты определенно такая. Ты также любопытный назойливый человек, который не выполняет приказы.

— Я не уважаю иррациональную власть, ясно? Этому меня научила мама. У нее было время обучать меня и проверять мои успехи в учебе, а также заботиться о доме. Клянусь, она делала за день больше, чем я за месяц. Несмотря на то, что у нее была прислуга, она не могла усидеть на месте, — ностальгическая улыбка накрывает ее губы. — Раньше я сводила ее с ума своими выходками. Я возвращалась в главный дом в грязном платье, с грязными волосами и в заляпанной обуви, потому что играла в футбол со своими двоюродными братьями, а она такая: «Malyshka! Что я говорила о том, чтобы пачкать свою одежду? С такими успехами ты никогда не станешь леди!». Если бы она только знала, насколько правильным было это утверждение.

Интересно. По многим причинам.

Во-первых, она решила рассказать о той части своей жизни, с которой я незнаком, без особого давления с моей стороны.

Во-вторых, она не только была богатой молодой леди, но, по-видимому, жила в большом семейном особняке, потому что она называла свой дом главным домом, и у них была прислуга.

В-третьих, ее мать мертва, потому что она говорила о ней в прошедшем времени.

На самом деле, она никогда не упоминала ни о каких членах семьи до сих пор. Они в России? Почему она никогда не звонит им и не навещает?

— Если ты ненавидишь быть мужчиной, почему бы тебе не вернуться к тому, чтобы стать женщиной? — я спрашиваю.

Она моргает.

— И остаться твоим телохранителем?

— Скорее всего, это будет невозможно, но я найду тебе другую должность.

Например, моя женщина.

Я делаю паузу. О чем, черт возьми, была эта мысль? Я только что думал о Саше как о своей женщине? Да. Да, я, блять, думал.

Несмотря на все вопросительные знаки, похороненные вокруг нее, как смертельное минное поле.

— Я не могу, — выдыхает она с легким вздохом. — Быть женщиной для меня опасно, потому что… ну, я стала бы мишенью.

— Для кого?

Она качает головой.

— Даже я не знаю.

Это единственное, что она расскажет.

На данный момент.

Однажды я узнаю о ней все, что нужно знать.

Я медленно убираю свою руку из ее и встаю.

— Если тебе лучше, иди прими душ.

Она застигнута врасплох и, кажется, только сейчас понимает, что на самом деле она совершенно голая. Ее лицо приобретает глубокий малиновый оттенок, когда она встает, опираясь на стену.

— Тебе нужна помощь? — я спрашиваю.

— Что? Нет, нет, зачем?

Она остается там, вероятно, ожидая, когда я уйду, и только после того, как я убеждаюсь, что это из-за смущения, а не из-за слабости, я выхожу из ванной.

И это, дамы и господа, входит в список пяти самых сложных вещей, которые мне когда-либо приходилось делать, прямо после того, чтобы не трахнуть ее неделю назад, когда она лежала голой на моей кровати.

Нет ничего, что я хотел бы больше, чем помочь ей принять душ, но это означало бы прикоснуться к ней. Это означало бы быть опьяненным ее близостью, запахом и присутствием, которое, кажется, затмевают весь гребаный мир.

И если бы я это сделал, я бы поддался и трахнул ее, не задумываясь.

Я бы выплеснул на ее тело все сегодняшние сложные эмоции, разочарования и неудачи, но я не могу этого сделать, когда она травмирована из-за того, что ее чуть не изнасиловали.

Поэтому я решил разобраться с этой частью.

Я отправляю сообщение Виктору, чтобы он подождал меня внизу с Юрием и Максимом, затем переодеваюсь в свежий костюм. Убедившись, что Саша действительно принимает душ, я выхожу из комнаты и тихо закрываю за собой дверь.

Я нахожу трех своих лучших мужчин перед домом.

— Как дела, Босс? — спрашивает Максим, зевая. — Думаю, мы все молились, чтобы этот день закончился.

Виктор бьет его по голове, даже не глядя на него.

Максим хватается за ушибленное место и кричит.

— Какого хрена это было?

— За твою наглость.

— Я просто озвучиваю то, что все думают. Какого хрена?

— Мы закончим только после того, как сожжем все укрытия албанцев.

Губы Юрия приподнимаются в нехарактерной ухмылке.

— Мы идем за другим их подразделением?

— Да, идем.

Виктор хмурит брови.

— Пахан сказал нам разобраться с ними, когда придет время.

— Сегодня такое же подходящее время, как и любое другое, — я направляюсь к машине, и Виктор уступает мне дорогу. Я останавливаюсь перед ним и хватаю его за плечо. — Мне не следовало бить тебя раньше.

— Я уже забыл об этом.

— А я нет, — я встречаюсь с его бесстрастными глазами, которые иногда отражают мои. Виктор более бесчувственный, чем я, и использует свою верность только ко мне в качестве движущей силы и иногда позволяет ей влиять на всю его личность.

Его воспитывал отец-одиночка, который работал начальником службы безопасности Романа и погиб во время миссии, когда Виктору было около двенадцати. У него не было другой семьи, и, поскольку он всегда был сварливым мудаком, который любит указывать на недостатки других людей, он никому не нравился.

Я был единственным, кто сидел рядом с ним во время еды и занимался с ним боевыми искусствами. Я сделал это, потому что мне нравилась его тихая компания и прагматичная личность. Со временем он стал моей тенью и моим самым преданным человеком.

Я сжимаю его плечо.

— Но я предупреждаю тебя, Виктор. Не вставай снова на моем гребаном пути.

Выражение его лица не меняется, когда он говорит своим роботизированным голосом.

— Я не буду. Если только это не касается твоей безопасности.

Он только что говорил точно так же, как Саша. Кто они, черт возьми, такие? Телепаты или что-то в этом роде?

— Я должен сказать, — Максим открывает пассажирскую дверь. — Мне нравится идея избавиться от них раз и навсегда. Я могу пожертвовать сном ради этого.

Юрий толкает его и прикрывает рот ладонью.

Да, день уже должен был, блять, закончиться, но не раньше, чем каждый из нападавших на Сашу заплатит цену.

Возможно, меня не было там, чтобы остановить это, но я позабочусь о последствиях.

Я уничтожу каждого человека, который попытается причинить вред Саше.

Она может быть странной, и я до сих пор мало что знаю о ее прошлом, но она моя.

И никто не прикасается к тому, что, блять, мое.

Я принимала душ дольше, чем обычно.

Я не только вымыла каждый дюйм, пока он не покраснел, но и двадцать минут стояла под струями воды, чтобы смыть грязное прикосновение этих засранцев.

Это не очень помогло. Я чувствую, что, сколько бы я ни мылась, внутри есть что-то грязное, до чего я не могу дотянуться.

Почему женщинам приходится сталкиваться с этим везде, куда бы мы ни пошли? Вся эта устаревшая речь, обвиняющая жертву тем «во что ты была одета», в данном случае смехотворна. Я была одета как проклятый мужчина, но даже это их не остановило.

Во время всего процесса мытья и ненависти к себе я ожидаю, что Кирилл либо постучит в дверь, либо войдет внутрь, чтобы проверить, что меня так задерживает, или и то, и другое.

Удивительно, но ничего из вышеперечисленного не происходит, хотя я была в душе более сорока минут.

Кирилл, возможно, позволил бы мне использовать его компанию для утешения, но он не терпеливый человек, и он, конечно, плохо реагирует на любые всплески эмоций.

Я была удивлена, что он не только сидел рядом со мной раньше, но и позволил мне обнять его и поплакать у него на груди, как ребенок.

Это не тот Кирилл, которого я знаю, поэтому этот жест произвел большее впечатление. Я не уверена, что кто-то другой смог бы меня успокоить или вырвать из этих саморазрушительных мыслей.

Я надеваю халат, который поглощает меня целиком и заканчивается прямо над лодыжками, и обязательно оборачиваю пояс вокруг талии.

Не могу поверить, что я бросилась в объятия Кирилла, будучи полностью обнаженной. Поговорим о том, как поставить себя в неловкое положение.

По правде говоря, я никогда не была той, кому комфортно быть голой, даже до того, как мне пришлось замаскироваться под мужчину.

После армии я стала очень осторожна в этом, чтобы защитить свою личность. Поэтому сказать, что то, что произошло раньше, было нормальным, было бы огромной ложью. На днях тоже, после его кошмара. Я охотно развернула одеяло и обняла его, пока была обнаженной.

Я почти уверена, что это только потому, что это Кирилл. Я не думаю, что у меня была бы такая же реакция, если бы это был кто-то другой.

Одновременно завораживает и пугает то, что он мой первый во многих вещах — первая влюбленность, первый секс, первое разбитое сердце, а теперь первый и единственный человек, в присутствии которого я чувствую себя комфортно и безопасно после нападения.

Он медленно, но верно занимает слишком много места в моей жизни, и если его каким-то образом убрать, разница будет слишком ощутимой, чтобы ее контролировать.

Я внутренне трясу головой, чтобы прогнать эти мысли.

Выходя, я ловлю свое отражение в зеркале в ванной и замираю. Мои щеки красные, губы пухлые, а глаза сияют незнакомым светом. Как будто я выгляжу... сияющей.

Что за черт?

Я хочу отрицать эти мысли и засунуть их туда, где никто не может видеть, но когда я выхожу, мое сердце стучит громче, сильнее и с такой интенсивностью, что я думаю, что упаду в обморок.

После неудачных попыток контролировать свою нелогичную реакцию я направляюсь в зону отдыха напротив кровати.

Мои плечи опускаются, когда я не нахожу его.

Он ушел в офис? Но уже поздно, и я уверена, что даже ему нужно немного отдохнуть, прежде чем он вернется к работе.

Иногда я задаюсь вопросом, не машина ли он. Такое чувство, что его учили всегда отдавать двести процентов своего внимания и энергии. Что если он даст что-то меньшее, это оскорбление его интеллекта и способностей.

Но, конечно, он понимает, насколько разрушительным может быть этот ритм жизни в долгосрочной перспективе. Я не думаю, что его это волнует. Я единственная, кто волнуется.

Я беру телефон с тумбочки и проверяю сообщения. Мое сердце чуть не выпрыгивает из горла, когда я нахожу его имя в верхней части моих уведомлений.

Кирилл: Я уехал на задание. Отдохни немного. Завтра у тебя выходной.

Я позволяю себе упасть на матрас, грудь раздувается от тяжелого разочарования.

Какое задание может быть у него так поздно вечером? У него уже была встреча с Паханом, так что же это такое, и, самое главное, почему я не участвую в этом?

Я меряю шагами комнату, кажется, час, затем еще полчаса смотрю в окно на главный вход. Когда машина не появляется, я отправляю сообщение Максиму и Юрию, но ответа не получаю.

Означает ли это, что они тоже выполняют какое-то задание?

Я смотрю на телефон. Почему они принимают в этом участие, а я нет? Кроме того, как Кирилл мог снова подвергнуть себя опасности после того, как мы едва избежали сегодняшних трудностей?

Страх, который я испытала, когда проснулась в том проклятом подвале, возвращается ко мне со всех сторон. Если Кирилл пострадает, а меня не будет рядом, чтобы защитить его, я никогда себе этого не прощу.

Я ложусь на кровать и пытаюсь прогнать эти мысли, но они продолжают преследовать меня в виде ужасных образов.

Стрельба. Бомбы. Снайперы.

Прекрати это.

Я встаю в положение стоя и делаю более сотни отжиманий. Затем снова принимаю душ, но на этот раз я позволяю холодной воде сделать мою кожу синей. Это никак не может погасить огонь внутри меня.

А Кирилла все еще нет.

Мое внимание разделено между дверью, моим телефоном, на котором нет новых текстовых сообщений, и часами на стене, которые сейчас тикают после двух ночи.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что схожу с ума, дверь мягко открывается. Я вскакиваю в тот момент, когда Кирилл заходит внутрь.

У меня перехватывает дыхание, когда я замечаю кровь на его рубашку, шее и лице. Некоторые капли образуют размытое красное пятно на его очках, вероятно, когда он их протирал.

Он входит внутрь со своим обычным спокойствием, не обращая внимания на всю ту кровь, которая была главной темой вечера.

Увидев меня, он останавливается и слегка прищуривает глаза. Я бегу к нему и заставляю себя остановиться, прежде чем обниму его или сделаю что-нибудь столь же идиотское.

— Что… что случилось? — я не могу отвести взгляд от крови. Я действительно, действительно ненавижу эту хрень. Можете назвать меня суеверной, но всякий раз, когда я это вижу, у меня возникает ужасное чувство.

Я, вероятно, не должна была служить в армии или мафии. Оглядываясь назад, эти двое — ужасный выбор для карьеры.

Но опять же, я становлюсь такой беспокойной, только когда те, о ком я забочусь, ранены, особенно Кирилл.

— Ничего особенного, — он небрежно снимает куртку и бросает ее на ближайший стул. — Я только позаботился о некоторых незаконченных делах.

— Какие незаконченные дела?

— Все, что осталось от укрытия албанцев. Что ты делаешь? Я специально сказал тебе отдохнуть.

— Как будто я могла это сделать, когда ты исчез посреди ночи. И не меняй тему. Ты один отправился за остальными албанцами?

— Как я и сказал. Но я был не один, со мной поехали Виктор, Юрий и Максим. Я также пригласил Дэмиена. И хотя было утомительно наблюдать, как он все время смеялся как маньяк, включая его в действии, это делает его моим должником. Мы взорвали их убежище и убили всех, кто не умер.

— Но зачем тебе это делать? Другие их подразделения могут прийти за тобой.

— Пусть. Их постигнет та же участь.

— Кирилл, так не бывает! Ты не из тех, кто начинает войну без причины.

— Вот тут ты ошибаешься. У меня есть совершенно веская причина.

— И что это, интересно?

— Они причинили тебе боль, и это достаточный стимул для войны. Я не мог быть там, чтобы остановить их. Однако, что я мог сделать, так это довести дело до конца.

Я думаю, что мое сердце вот-вот взорвется. Это, или у меня какие-то проблемы с сердцем, которые нужно проверить.

Как он может... лишить меня дара речи несколькими словами? Как он может заставить меня чувствовать себя такой желанной с помощью короткого предложения?

Мой голос смягчается.

— Я благодарна за это, но, как я уже говорила, то, что я причина твоих проблем, не приносит мне радости. Я не хочу, чтобы ты наживал врагов только из-за меня.

— Я только услышал, что ты благодарна. Все остальное лишнее.

— Но…

Он прижимает указательный палец к моему рту, заставляя меня замолчать на середине возражения.

— Я не хочу слышать то, что ты хочешь сказать, потому что это только разозлит меня, и, учитывая количество гнева и адреналина в моем организме, я могу резко отреагировать на это, — он делает напряженный вдох и убирает палец. — Сегодня был чертовски долгий день, так почему бы тебе не пойти спать?

— А как насчет тебя? — я шепчу.

— Я просмотрю несколько отчетов.

— Тебе тоже нужно отдохнуть.

Его глаза темнеют, когда они падают на мою грудь, прежде чем он медленно переводит их обратно на мое лицо.

— Просто иди.

Я смотрю вниз и обнаруживаю, что из-под халата виден намек на мою грудь.

Это то, что заставило его глаза потемнеть и заставило его тело напрячься? Я не нахожу ответа, но странное побуждение заставляет меня смотреть на него, даже когда мои щеки вспыхивают.

— Я не устала.

— Саша... — Предупреждение в его глубоком, мрачном тоне поражает меня до мозга костей. — Если ты не сдвинешься с места сию же секунду, ты можешь винить только себя за то, что я сделаю.

Мои конечности дрожат, и по всему телу пробегают мурашки, но я отказываюсь двигаться. Во всяком случае, это место прямо здесь кажется лучшим местом для нахождения.

Проходит секунда.

Две.

На третью Кирилл хватает меня за затылок, впиваясь пальцами в кожу, и прижимает мое тело к своему.

Вот так его голодные губы захватывают мои.

Я делаю долгий вдох, похожий на облегчение. Я так долго голодала, и теперь, когда снова чувствую его сильное прикосновение, меня как будто поражает молния.

Он запускает пальцы в мои волосы, когда твердые мышцы его тела подавляют мое более мягкое телосложение. Сколько бы я ни тренировалась, я никогда не могла сравниться с тем, как его тело сложено как оружие.

— Просто чтобы ты знала... — Он отрывает свои губы от моих и срывает рубашку.

Пуговицы разлетаются повсюду, прежде чем пропитанный кровью материал падает на землю. Я вознаграждена видом его красивых татуировок, разбросанных по его твердому прессу и груди.

Его руки опускаются вниз, расстегивая ремень.

— Я собираюсь трахнуть тебя, Саша, и я собираюсь сделать это так жестко и быстро, что тебе будет больно.

Электричество поражает все мое тело, но я отказываюсь двигаться. На самом деле, мое тело тает, ожидая его прикосновения. Я даже развязываю пояс своего халата.

Должно быть тревожно, что я тоскую по кому-то, кто не только не доверяет мне, но и может быть причастен к смерти моей семьи.

Но в том-то и дело. Я не думаю, что он причастен.

Кирилл — монстр, но он не такой монстр.

В его взгляде мелькает похоть, когда он снимает ремень и стягивает штаны и боксеры. Его звериные глаза не отрываются от меня все время. Он хочет смотреть, как я наблюдаю за ним.

Это небольшая деталь, но тот факт, что он всегда настаивает на поддержании зрительного контакта во время секса, является одной из причин, почему я всегда чувствовала, что у нас есть нечто большее, чем просто физическая связь.

В этом жесте есть интимность, и на мгновение мы остаемся только вдвоем.

Я теряюсь в вечной красоте его обнаженного тела. У него также есть несколько татуировок на бедре, которые он сделал несколько месяцев назад. Вороны, летящие в направлении его бедра. Впервые я увидела их, когда он делал ее, и мне пришлось стоять там и сдерживать себя, чтобы не разгорячиться и не забеспокоиться.

Однако мой личный фаворит — самая последняя, которую он сделал месяц назад на правом бедре. Сатанинский череп, окруженный прекрасным солнцем.

Кирилл отбрасывает очки в сторону и оборачивает ремень вокруг моего горла, затем использует его, чтобы притянуть меня к себе. Я задыхаюсь, но это превращается в стон, когда его губы снова поглощают мои. Раньше он был резким, но теперь это более интенсивно, как будто он высасывает из меня жизнь.

Кирилл целуется без фильтра. Он не кокетливый или нежный, и он, конечно же, не пытается угнаться за мной.

Нет.

Он просто завоевывает меня.

Но он страстный и вкладывает в это всю свою энергию, выкладываясь на двести процентов, как и во всех других сферах своей жизни. Твердые пики моих сосков трутся о рельефные выступы его груди, вызывая болезненное трение.

Но все это не имеет значения.

Мои мысли заняты только одним — Кирилл снова прикасается ко мне. После нескольких месяцев пыток в худших формах он, наконец, смотрит на меня так, как я смотрю на него, когда он не обращает внимания.

Извращенное желание, которое горит в моей груди, отражается в его глазах арктического волка.

Он снимает с меня халат, так что мы оказываемся кожа к коже. Сердцебиение к сердцебиению. Хотя мое сумасшедшее по сравнению с его. Хотела бы я иметь умственные способности контролировать огромное количество эмоций, которые я испытываю к этому человеку.

Все еще удерживая меня ремнем вокруг моей шеи, он поднимает мою ногу к своей талии, а затем толкает. Я спотыкаюсь, когда моя спина ударяется о матрас.

Его рот покидает мой, но волнение все еще скрывается на его сжатой челюсти и напряженных мышцах. Когда он говорит, его слова глубокие, заряженные, почти полностью преданные контролю, который он так хорошо умеет поддерживать.

— Я хотел оставить тебя в покое сегодня вечером, я действительно хотел. Но ты маленькая жадная шлюшка до моего члена, не так ли, solnyshko?

Мое сердце разрывается.

Я соглашусь на все, если он назовет меня этим прозвищем. Абсолютно на все.

Я, честно говоря, думала, что он никогда больше не воспользуется этим словом, и я почти забыла, как это эфирно, когда тебя называют его солнцем.

Земля вращается вокруг Солнца. Но мой мир начинает вращаться вокруг него, и я не уверена, что чувствую по этому поводу.

— Ты принадлежишь мне, — выдыхает он мне в ухо, а затем кусает. Он отпускает ремень и засовывает три пальца в мою изголодавшуюся киску на одном дыхании.

Моя спина выгибается, и все взрывается — похоть, тоска и... даже благодарность.

И тут меня осенило. Он завладел моим разумом, и, я думаю, моим сердцем тоже, потому что оно бьется как сумасшедшее.

— Твоя киска — моя, и я могу делать с ней все, что захочу. Я единственный, кто может контролировать твое удовольствие или его отсутствие. Оно, блять, мое.

Он толкается в сводящем с ума ритме, сгибая и разгибая пальцы. Я отталкиваюсь от матраса, извиваюсь и стону громче, чем когда-либо.

В отличие от того, что было несколько дней назад, Кирилл не наказывает и не мучает меня. Это не отрицание оргазма.

Даже не близко.

Он прикасается ко мне с единственной целью — как можно скорее подтолкнуть меня к краю.

Он доказывает, что он единственный, кто так сильно контролирует мой сексуальный аппетит. Единственный, кто может сделать меня таким животным своим прикосновением.

Конечно же, несколько толчков спустя я кричу. Волны поглощают и поглощают меня целиком. Освобождение настолько сильное, что я перестаю дышать на несколько мгновений.

— Все в тебе мое, — говорит он мрачными словами, вытаскивая пальцы из меня и заменяя их своим членом.

Он такой огромный и твердый, что я впадаю в мини-шок, но по какой-то причине еще больше влаги покрывает мою внутреннюю сторону бедер, и моя киска сжимается вокруг его ширины и длины, требуя еще больше его внутри меня.

Кирилл тащит меня к краю кровати, пока он стоит. Мои ноги согнуты по обе стороны от его скульптурной талии, когда он использует силу своих бедер, чтобы вонзиться в меня.

Он — чистая сила. Абсолютно безумная по своей форме и за ней невозможно угнаться.

Но я все равно кладу ладони на его крепкий пресс. Мне нужна связь, ощущение его кожи на моей, напоминание о том, что он снова прикасается ко мне.

Он снова хочет меня.

Я никогда не переставала хотеть его, так что ощутить это чувство, наконец, взаимно, все равно, что парить в облаках.

Поэтому мне все равно, что это больно с каждым ударом. Мне все равно, что завтра я, вероятно, буду ходить смешно.

До тех пор, пока он будет принадлежать только мне, вот так.

— Даже твоя киска знает, что она принадлежит мне. Ты чувствуешь, как она приветствует мой член дома?

Я киваю.

— Никто, кроме меня, не прикоснется к тебе, не будет владеть тобой, причинить тебе боль. Ни единая гребаная душа, — он наклоняется, хватает концы ремня, который все еще вокруг моего горла, и тянет в противоположных направлениях. — Ты моя гребаная собственность, solnyshko.

Я не могу дышать.

Ох, блять. Я не могу дышать.

Но даже когда думаю об этом, я чувствую, как оргазм поглощает меня. Мой рот открывается в бессловесном крике, когда тепло наполняет мои внутренности.

Кирилл вырывается, ослабляет ремень на моей шее, подтягивает меня к сидячему положению, засовывает свой полутвердый член мне в рот и кончает мне в горло.

— Я хочу, чтобы ты слизала каждую каплю, как хорошая девочка.

Я кашляю, но высовываю язык, чтобы облизнуть его член и свои губы. Я все время смотрю ему в глаза, наслаждаясь тем, как они темнеют, просто наблюдая за мной.

И вот так я совершенно забыла о сегодняшнем нападении.

Кирилл прав.

Я принадлежу только ему.

Я теряю контроль.

Я чувствую, как это просачивается под мою кожу, цепляется за мои кости и разрушает каждую каплю дисциплины, которую я поддерживал на протяжении многих лет.

Единственная причина такого кощунственного изменения начинается и заканчивается тем, что женщина лежит в моих объятиях после того, как я трахал ее, пока она больше не могла этого выносить.

Пока она не заплакала, не зарыдала и, наконец, не взмолилась тем мягким голосом, который делает со мной дерьмо.

— Мне действительно нужно поспать, и тебе тоже. Пожалуйста?

Я, конечно же, не могу заснуть.

Во-первых, это отвлекает, когда она обнимает меня во сне и даже закинула свою ногу на мою в каком-то территориальном владении.

Моя Саша может показаться наивной, но внутри нее тоже есть животное — как и во всех нас — и это животное должно заявить о себе.

Возможно, я пометил ее кожу красным и оставил синяки и засосы по всей груди, животу и внутренней поверхности бедер, но она оставила свои собственные следы. Они невидимы и скрываются под кожей, но они так сильны в своей мягкости, так... раздражающе настойчивы.

Саша не должна была физически обламывать мой член в течение последних месяцев, но он по-прежнему отказывался прикасаться к любой другой женщине, кроме нее.

Наверное, поэтому я чуть не сломал ее ранее. Мне пришлось напомнить себе, что вчера ее похитили и чуть не изнасиловали. Мои навыки ведения переговоров со звериной стороной моего члена пришли к ошеломляющей остановке, когда она подчинилась всему, что я ей предлагал.

Я предупредил ее, что не собираюсь сдерживаться, но она стояла там, глядя на меня с тем же желанием, которое скрутило мои внутренности.

Не имеет значения, как сильно я стараюсь держаться от нее подальше, если она смотрит на меня так, вся моя решимость исчезает.

Я провожу пальцами по ее волосам, затем останавливаюсь.

Какого хрена я делаю?

Всегда есть потребность прикоснуться к ней, будь то во время секса или вне его, и я не из тех, кто занимается сентиментальным дерьмом. Я трахаюсь, и только для удовлетворения физической потребности. Я не получаю удовольствия от ухаживания за женщинами или получения киски, но все эти принципы кардинально изменились с тех пор, как в моей жизни появилась эта женщина.

Я не только хочу оставить ее, но и испытываю желание преследовать ее.

Я даже не знаю, что, черт возьми, это значит.

Ухаживания за женщинами не принято в нашем мире. Большинство наших браков заключаются ради союза или какого-то стратегического дерьма, и союз должен быть одобрен самим Паханом.

Реальный вопрос в том, почему я хочу преследовать Сашу, когда она у меня уже есть?

Из-за того, что она не твоя и может уйти.

Этот чертов демон в моей голове прав.

Да, Саша обнимала меня перед сном, ее губы приоткрылись в легкой улыбке, а ее руки и ноги обвили меня, как будто она боялась отпустить меня, но она также не на сто процентов здесь.

У нее есть корни в каком-то другом месте, и если я полностью не избавлюсь от них, она никогда не будет моей.

Я отпускаю ее волосы и снимаю ее руку и ногу с себя. Саша утыкается лицом мне в грудь, отказываясь отпускать меня даже во сне, но я осторожно подталкиваю ее, пока она не ложится на подушку.

Трахнуть ее было самым логичным — или нелогичным — решением нерешенных проблем моего члена, но оно не самое лучшее.

Особенно после личных бесед, которые у меня были с Паханом. Он знает о проблемах с грузом Хуана, с которыми мы сталкиваемся, и о произошедшем нападении, вероятно, из-за информации от Владимира. Поскольку я не приблизился к решению этой проблемы или к тому, чтобы принести голову преступника Хуану в качестве мирной жертвы, Пахан берет дело в свои руки и поговорит с Хуаном как лидер с лидером.

Мне не нравится эта идея. На самом деле, мне она настолько не нравится, что я рассматривал возможность вовлечения Адриана в этот вопрос, но вскоре я проголосовал против этого. Я не только дам ему стимул против меня, но и могу потерять то единственное, что поддерживает меня на пути к власти.

И однажды я доберусь туда.

Как только Сергей умрет, я стану следующим Паханом. В этом нет сомнений. Мне просто нужно придумать способ сделать это, не жертвуя личностью Саши, учитывая, что Рай теперь знает об этом.

Я умываюсь в ванной. Как только заканчиваю, мой немедленный курс действий определен. Я отправляю Виктору сообщение с инструкциями о том, что делать, пока я иду на собрание Братвы.

После того, как я получаю его подтверждение, я вхожу в гардеробную и надеваю костюм. Я как раз застегиваю каффы, когда до моего уха доносится тихий стон.

Я направляюсь к кровати и останавливаюсь при виде передо мной. Лицо Саши хмурится, на верхней губе и лбу выступают капельки пота. Ее тонкие черты лица охвачены симфонией боли, когда она дергается. Ее ноги отбрасывают одеяло, а ногти царапают простыни. Рубашка, которую она надела после нашего совместного душа — моя рубашка — мнется и задирается вверх по ее бедрам.

Она шепчет понятные слова по-русски, поэтому я молча придвигаюсь ближе. Я не сентиментальный тип, но видеть, как Саше больно, ничем не отличается от того, как быть подстреленным. Я был, и это чертовски больно.

Оказавшись рядом, я решаю не будить ее.

Учитывая, насколько она закрыта в своей жизни, это вполне может быть единственным способом узнать больше. Поэтому я приседаю рядом с ее головой и внимательно слушаю.

— Mama... пожалуйста... Papa... нет... не может быть… Mishka… Я не... не могу… Babushka, пожалуйста... нет... нет... я не хочу умирать... нет... mama! Антон… Антон... я... скучаю... по тебе… пожалуйста, вернись…

Незаметно для меня моя рука уже сжалась в кулак, и я должен разжать его, прежде чем сделаю что-то, о чем потом пожалею.

Кто, черт возьми, такой Антон, и почему она скучает по нему?

У нее есть родители и бабушка, а также Мишка, который, как я предполагаю, является ее братом, учитывая, что она назвала его маленьким медведем.

И этот гребаный Антон.

Был ли он тем, кто был рядом с ней в тот день на утесе? Любовник, из-за которого она выстрелила в телефон, чтобы я не смог его найти?

Все свидетельства указывают в этом направлении.

У меня все еще нет фамилии, но для начала достаточно имени. Если мне придется обыскивать планету в поисках каждого по имени Антон, то так тому и быть, черт возьми.

Ее слова становятся понятными — даже не слова, а скорее крики боли и страдания.

Я хватаю ее за горло и сжимаю, но недостаточно сильно, чтобы перекрыть ей доступ воздуха. Тело Саши дергается, и она открывает глаза.

Вначале они скорее коричневые, чем зеленые, расфокусированные и без искры. Но бурная энергия вскоре превращается в панику, когда она принимает сидячее положение. Я достаточно ослабляю руку, чтобы позволить ей, но не отпускаю ее.

— Что... что происходит? На нас напали...?

— Нет. Дыши, — я протискиваюсь немного дальше, и только тогда она расслабляется.

Итак, я позволил своей руке упасть с ее шеи, потому что просто размышлял о том, чтобы погладить ее по щеке, как какой-то безумный мудак, которым я абсолютно не являюсь.

— Тебе приснился кошмар, — говорю я очевидное. — О чем он был?

Она впивается зубами в свою распухшую нижнюю губу, и мои глаза следят за движением, представляя там свои собственные зубы, как я пожирал ее прошлой ночью — или, точнее, рано утром.

Саша медленно отпускает ее и прочищает горло.

— Я не помню. Думаю, просто что-то случайное.

Лгунья.

Что-то случайное не включает в себя ее семью или этого конкретного Антона.

Но если я буду настаивать на этом, она будет только защищаться. Лучше, чтобы она думала, что я ничего не слышал сейчас.

— Я... что-то сказала? — она оценивает мои глаза, ее осторожные, испуганные и настороженные.

Настанет день, когда она выложит мне все о своей жизни. Я позабочусь об этом.

— Нет, но ты дергалась.

— Мне жаль. Надеюсь, я тебя не разбудила.

— Не разбудила, — во-первых, я не спал.

Я встаю, готовый продолжить свои планы. Саша, однако, встает на колени и хватает меня за руку.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты спал.

Когда я не отвечаю, она сглатывает.

— Даже немного?

— Сон переоценен.

— Это неправда. Эта ситуация становится серьезной и окажет огромное влияние на твое здоровье, если ты продолжишь в том же темпе, Кирилл. Я могу помочь, если ты позволишь мне.

— Тебе нужно называть меня как-нибудь по-другому, когда мы вдвоем.

Она делает паузу, выражение ее лица застыло на секунду слишком долго. Мне нравится, как она выглядит, когда застигнута врасплох, но что мне нравится больше, так это легкое сужение ее глаз, когда она понимает, что я увожу разговор в направлении, которое она не одобряет.

Саша — умна и единственная, кто может угнаться за моим быстро меняющимся умом.

— Не меняй тему, Кирилл.

— Как я уже говорил, тебе нужно называть меня как-нибудь по-другому.

— Что не так с Кириллом?

— Слишком безлично.

— Это твое имя.

— Все равно безлично. Предполагается, что ты родилась и выросла в России, поэтому ты, как никто другой, должна знать важность близкого имени.

Ее губы приоткрываются.

— Я... не могу называть тебя в уменьшительной формой. Ты старше меня на целых восемь лет.

— Я тоже этого не хочу. Уменьшительная форма имени странная. Однако я хочу, чтобы у меня было ласковое прозвище, подобное тому, которое я тебе дал.

— Но почему...?

— Я просто хочу.

Она делает паузу, сглатывает один раз, а затем еще раз, прежде чем прочистить горло, ее щеки приобретают глубокий оттенок красного. Этот ее образ, застенчивый и абсолютно затраханный в моей рубашке — это образ, который мне нужно запечатлеть в моей голове на всю жизнь.

Новое решение — заставить ее чаще носить мои рубашки.

Ее разноцветные глаза мерцают, становясь скорее зелеными, чем карими, когда она шепчет.

— Solntse?

— Это скучно. Ты не можешь просто выбрать мужскую форму ласкательного имени, которое я тебе дал.

— Ну, это первое, о чем я подумала.

— Тогда подумай лучше и приложи к этому немного усилий.

— Как будто ты приложил какие-то усилия к «Solnyshko», — бормочет она почти про себя.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я это сделал.

— Что это за усилия? Ты просто выбрал первое, что пришло тебе в голову тогда.

— Неправда, но мы не будем обсуждать это прямо сейчас.

— Мне просто нужно время, чтобы подумать. Я не делала этого раньше, хорошо?

Значит, она не дала своему любовнику ласкательное имя? Один-ноль в мою пользу, ублюдок.

— У тебя есть время до конца дня.

— Ну и дела, это что, новый способ оказать на кого-то давление, — снова бормочет она себе под нос.

— Что ты сказала?

— Ничего, ничего, — она мило улыбается, и я совершенно забываю, почему я должен злиться на эту женщину по нескольким причинам. — Куда ты идешь?

— На встречу в доме Пахана.

Она, спотыкаясь, встает с кровати.

— Ты должен был разбудить меня раньше. Я буду готова через минуту.

На этот раз я тот, кто хватает ее за запястье, прежде чем она доберется до ванной. Саша разворачивается и спотыкается в моих объятиях.

— Ты забыла, что я написал тебе в сообщении прошлой ночью? У тебя выходной.

— Теперь я в порядке. Я не хочу выходной.

— Ты все равно получишь его.

— Но…

— Это приказ, Саша.

— Я иду с тобой, Кирилл.

— Нет, не идешь.

— Либо я сопровождаю тебя в одной машине, либо поеду в отдельной. Выбирай.

— Как, черт возьми, ты смеешь ставить мне ультиматум? — я кажусь злым, но на самом деле я горжусь этой мелкой засранкой. Она прошла долгий путь от непреклонного, слабого солдата до настоящего сильного, напористого телохранителя.

— Я просто информирую вас о своих действиях, сэр, — она выпрямляется напротив меня, и это только заставляет ее твердые соски касаться наших рубашек.

Маленькая чертова дразнилка.

— Ты можешь пойти со мной, — я сжимаю ее запястье. — Но я клянусь Богом, если ты сделаешь что-то против приказа, я свяжу тебя нахрен и отправлю обратно сюда быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Она усмехается.

— Да, сэр.

А затем она бежит в ванную.

Сегодня у Кирилла день рождения.

Я знаю, поскольку Карина втянула меня в планирование какой-то вечеринки-сюрприза. Моя задача — вернуть его домой в положенное время, чтобы он смог съесть хотя бы кусочек торта, который она заказала месяц назад.

И хотя в теории это звучит легко, в реальности все обстоит сложнее. Кирилл обычно проводит большую часть ночи в клубе и возвращается только в безбожные часы раннего утра.

Самое странное в его дне рождения то, что он приходится на один день раньше моего. Всего на один. Ну, с разницей в восемь лет, но тем не менее.

Но он этого не знает, ведь дата моего рождения в армейских документах — липовая. В прошлом году он спросил меня, хочу ли я отдохнуть на свой день рождения, и я призналась ему, что эта дата фальшивая. Он спросил о моей реальной, но я ответила, что все равно не праздную, так что в этом нет смысла.

И я не праздную. По крайней мере, с тех пор, как умерла моя семья.

От одной мысли о праздновании без вечеринки, подарков, ужина и игр с кузенами меня тошнит. Лучше думать, что эта глава моей жизни давно закончилась.

У новой меня нет дня рождения. Только обязанности.

Однако, как и Карина, я хочу сделать день рождения Кирилла особенным. Он все время что-то замышляет или реализует, у него почти нет времени на себя и свою семью — не то чтобы он высоко ценил это. Он заботится только о благополучии Карины.

Проблема в том, чтобы вернуть его домой. Виктор отказывается сотрудничать и выполняет только то, что от него требует Кирилл. Юрий сказал, что у него нет сил убедить Кирилла в чем-либо, а Максим такой: «Он не любит праздновать свой день рождения. Он вообще знает, что он существует?»

Я не удивилась бы, если бы он не знал, учитывая его напряженные отношения с матерью. Его сестра сказала, что она всегда хотела подарить ему разные воспоминания о дне его рождения, но не знала как — и тут в дело вступаю я.

С тех пор как два месяца назад албанцы похитили меня, все между нами изменилось.

Последовали бесчисленные события, в основном война с ирландцами и много драмы в жизни Рай, но, в конце концов, организация пришла в состояние устойчивого простоя.

Это видно по скучающим лицам мужчин, а их беспокойство чувствуется в воздухе. И я имею в виду не только наших мужчин, но и каждого солдата братства.

Эти люди настолько привыкли к насилию и войне, что в состоянии мира им становится не по себе. Я отчасти такая же, и единственная причина, по которой меня не мутит, — Кирилл мучает меня каждую ночь. Он либо связывает меня, либо затягивает кожаный ремень на моем горле, либо склоняет меня над ближайшей поверхностью, чтобы трахнуть меня как животное.

Именно эта его животная сторона обеспечивает мне необходимую стимуляцию. И я думаю, что ему это тоже нужно, поскольку наши ночные занятия становятся все более интенсивными с каждым днем. Иногда мне кажется, что я умру в муках наслаждения. В других случаях я выдерживаю удар за ударом, пока мы оба не выдохнемся и не насытимся.

Но чаще всего я испытываю извращенную потребность в большем и большем. Я жажду его дикости, того, как он доминирует, кусает и ставит синяки на моей коже. Он не сдерживается и не обращается со мной как с нежным цветком. Отнюдь.

Кирилл дает мне именно то, что мне нужно, а взамен берет то, что он захочет.

Я начала ненавидеть дневное время, поскольку не могу к нему прикоснуться. По крайней мере, не тогда, когда вокруг полно народу.

Как бы мне ни было неприятно это признавать, Кирилл контролирует себя лучше, чем я. Хотя я часто ловлю себя на том, что пялюсь на него и вспоминаю, какие вещи он делал с моим телом накануне вечером, он обычно не обращает на меня внимания и ведет себя профессионально.

За что я ему благодарна, ведь меньше всего мне нужно, чтобы мужчины, которыми я должна руководить, думали, что я занимаюсь сексом с их Боссом.

Иногда, однако, он присылает мне сексуальные сообщения из ниоткуда, от которых мне становится не по себе. Хуже всего то, что обычно это происходит, когда мы находимся в окружении других людей.

Например:

Ты выглядишь напряженной. Хочешь, я расслаблю тебя с помощью своего члена?

Я все еще чувствую вкус твоей маленькой жадной киски на своем языке. Я вернусь за добавкой сегодня вечером.

Тебе лучше не утомляться, поскольку ты не уснешь, пока не захлебнешься моей спермой.

Тебе больновато? Может, нам стоит отложить мой член и позволить моему языку позаботиться о тебе?

Будь в моей комнате в десять. Голая. Ложись на спину, ноги в стороны. Если когда я войду, моя киска не будет хорошо видна, ты будешь наказана.

Трудно оставаться такой же безучастной, как он, когда я получаю эти сообщения. А этот придурок ухмыляется, как будто знает, какой именно эффект он на меня оказывает.

Я не могу не испытывать чувство облегчения от того, что у нас с Кириллом установилась рутина. Не думаю, что он еще полностью доверяет мне, но я этого и не ожидала. Самое главное, что он смотрит на меня так, как будто не может насытиться мной, как будто ему не терпится выгнать всех, только чтобы я была полностью в его распоряжении.

Он может быть ублюдком по отношению к этому, не утруждая себя дружелюбием по отношению к мужчинам, которые его очень уважают.

Но с этой странной стабильностью приходит страх, что это лишь вопрос времени, когда дерьмо снова попадет в вентилятор. И я не имею в виду войны Братвы или нестабильные отношения с картелями. Я могу справиться с перестрелками и хаосом.

Но с чем я не могу справиться, так это с возможным вмешательством в дела моей семьи и с тем, что Кирилл узнает обо всем, что я храню в тайнике глубоко внутри себя.

Прошло уже несколько месяцев после инцидента в России, и с тех пор больше ничего не происходило. Мой дядя не выходил на связь, и не было никаких явных покушений на жизнь Кирилла, за исключением того эпизода с поставкой наркотиков. Или... в том месяце, когда некоторые ирландские солдаты специально нацелились на него. Или несколько недель назад, когда кто-то пытался совершить на него покушение, когда мы выходили из клуба.

Но... это же нормально, верно? Первые два случая были войнами между бандами, а третий мог произойти потому, что он кого-то обидел — что бывает чаще всего.

По крайней мере, я предпочитаю думать о них именно так. Я не верю, что дядя Альберт или бабушка посылали сюда людей именно для этих миссий. Если бы они это сделали, дядя предупредил бы меня, чтобы я покинула корабль Кирилла.

Не то чтобы я послушаюсь.

Я часто думаю, как у них дела и насколько Майк вырос с тех пор, как я видела его в последний раз. Всякий раз, когда я скучаю по нему, я звоню дяде Альберту, но он никогда не отвечает. Иногда я думаю о том, чтобы навестить их, но образ того, что случилось с Кириллом, когда я была там в последний раз, быстро перечеркивает эту мысль. Кроме того, они отреклись от меня. Не думаю, что им есть дело до того, что со мной происходит.

Не помогает и то, что у меня постоянно возникает чувство конца света из-за возможности катастрофы в ближайшем будущем. Я была очень резкой и, возможно, слишком жестокой по отношению ко всем, кто пытался приблизиться к Кириллу, не говоря уже о том, чтобы дотронуться до него.

Может быть, я воспринимаю все это слишком близко к сердцу, или у меня паранойя без причины.

Но в том-то и дело, что причина есть. В глубине души я знаю, что это лишь вопрос времени, когда что-то случится. И, возможно, именно поэтому я была на взводе.

— Тебе нужно расслабиться, — шепчет мне на ухо глубокий голос.

Это только заставляет меня напрячься еще больше. Во-первых, это прозвучало из ниоткуда. Во-вторых, горячее дыхание Кирилла у моего уха заставляет меня дрожать и вызывает в памяти эротические образы плоти против моей плоти и тихих слов, звучащих на моей коже.

Мы покидаем дом Пахана после долгой дневной встречи. Уже наступила ночь, так что сейчас он отправится в клуб, и мне нужно придумать способ заставить его вернуться домой.

— Я расслаблена, — бормочу я, наблюдая, как наши мужчины направляются к машине.

Виктор бросает на меня знающий взгляд, но он больше не настаивает на том, чтобы все время быть рядом с Кириллом. Мне кажется, но я не уверена, что он немного смягчился после моего похищения. Он все еще остается упрямой, неподвижной горой, но он больше не считает своим долгом быть засранцем ради того, чтобы поиздеваться и похихикать.

— А ведь могла бы и обмануть. — Губы Кирилла кривятся в ухмылке, и я клянусь, что мое сердце вот-вот вырвется из своего заточения. Как мне противостоять обаянию Кирилла, каким бы извращенным оно ни было? Ответ — никак, и это не потому, что я не пыталась.

Не помогает и то, что в последние месяцы он стал более привязчивым. В отличие от прошлого, когда было ясно, что мы строго используем друг друга, сейчас он лежит рядом со мной и иногда засыпает. Прижимая меня к себе.

Мое любимое время суток — спать в его объятиях, слушать биение его сердца и быть окруженной его теплом. И, может быть, я слишком много думаю, но мне хочется верить, что теперь между нами есть нечто большее.

Он даже заставил меня дать ему какое-то прозвище, которое я редко использую, так как это слишком неловко.

Так что теперь, когда он подтрунивает или ведет себя непринужденно, я реагирую эмоционально и не по правилам.

— Я действительно такая, — говорю я защищаясь.

— Ты не можешь быть расслабленной, чтобы спасти свою жизнь. — Он похлопывает меня по плечу, и хотя это простой, невинный жест, который он мог бы повторить с любым другим, я не могу побороть температуру, которая поднимается во всем моем теле.

— Это неправда.

— Ты все еще ведешь себя как солдат вне армии, Саша. Может быть, нам стоит попозже сходить в сауну и расслабить эти мышцы.

Мне не нравится, как он подчеркивает слово «мышцы», и я не могу не думать о том, как он впервые коснулся меня в той сауне и как пожирал меня заживо, пока я не потеряла сознание.

— Прекрати, — шиплю я себе под нос.

— Что? Тебе нужно немного расслабиться.

— Боюсь, что твои методы только усиливают напряжение.

Он подходит ближе ко мне, и я вдыхаю его кедровый аромат. Когда он говорит низкими, мрачными словами, все мое тело дрожит.

— Так вот почему ты просила еще, когда скакала на моем члене прошлой ночью?

— Кирилл!

Он отталкивается, его выражение лица совершенно бесстрастно, чего нельзя сказать о моих разгоряченных щеках.

— Что?

Рай выходит из дома, за ней следуют два ее охранника, и физически врывается между нами, прижимая руку к бедру.

— Ты мудак, вот что. Оставь Сашу в покое.

Я прочищаю горло и потираю затылок. С тех пор как нас вместе похитили, Рай пыталась убедить меня бросить Кирилла и стать ее охранником, потому что, по ее мнению, он не только не заслуживает меня, но и не знает, как со мной обращаться.

Она также была той, кто рассказал мне о том, что Кирилл планирует сделать с ее сестрой. К счастью, она пообещала не угрожать ему по поводу его сексуальности и не раскрывать мой пол, и все разрешилось — или я надеюсь, что разрешилось.

— Его зовут Александр, — говорит Кирилл жестким тоном, и весь его юмор исчезает за долю секунды. — И ты не имеешь права указывать мне, что делать с тем, что принадлежит мне.

— Саша — человек, и тебе лучше относиться к нему как к человеку, иначе я выцарапаю тебе глаза.

— Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься.

— Я не шучу, Кирилл.

— Я тоже. А теперь отойди от меня, пока я не снес тебе голову.

— А если я откажусь?

— Мисс, — я улыбаюсь и становлюсь перед ней. — Ничего страшного, правда.

Она смотрит на меня с мягким выражением лица. Рай, конечно, изменила свой тон со мной с тех пор, как увидела мою вагину. Но опять же, она всегда была защитницей женщин в этой организации, ориентированной на мужчин.

— Как это может быть ничего? У тебя только что было красное лицо. Он тебя ругал? Устроил тебе разнос?

Черт.

— Нет, нет, это не так...

— А что, если так? — Кирилл обрывает меня и говорит своим отчужденным тоном. — Я предупреждаю тебя, Рай, не суй свой нос в наши с Александром дела, или ты пожалеешь об этом.

— Покажи мне свое худшее. Если я снова поймаю тебя за издевательствами над Сашей, я с тобой разберусь. — Затем она вскидывает волосы в чисто примадоннском стиле и уходит, стук ее каблуков эхом отдается позади нее.

— Я собираюсь убить ее на хрен, — непринужденно объявляет Кирилл.

— Пожалуйста, не надо.

— Ты ее защищаешь?

— Нет. Я просто говорю, что она... хочет как лучше.

— К черту. — Он направляется к машине. — Мы едем в клуб.

Ах, черт.

Как мне теперь убедить его поехать домой? Я проверяю свой телефон и вздрагиваю, когда обнаруживаю десять пропущенных звонков и пятнадцать сообщений от Карины. Есть даже сообщение от Анны с фотографией столовой, которую она сама украсила.

Ладно, отчаянные времена, я полагаю.

Я бегу в сторону Кирилла, потом вскрикиваю и бросаюсь вниз по лестнице, ведущей к круговому подъезду. Я скатываюсь вниз по лестнице и защищаю голову руками. Удар оказывается гораздо сильнее, чем я ожидала, когда я лежу внизу на боку.

Максим бежит ко мне.

— Черт, Саша! Ты в порядке?

Когда он помогает мне сесть, Кирилл начинает толкать его, потом останавливается. Потому что Юрий, Виктор и несколько наших и паханских мужчин наблюдают за шоу.

Мышцы на его челюсти напрягаются, но он засовывает обе руки в карманы.

— Что, блять, случилось?

— Я... упал с лестницы, — говорю я между стиснутыми зубами, потому что мой бок и задняя часть бедра адски болят.

— Кто тебя толкнул?

— Никто.

Кирилл и даже Виктор сузили глаза. Черт, черт.

— Я не следил за тем, куда шел. — Я с трудом встаю на ноги с помощью Максима. — Я в порядке.

— Ерунда. — Кирилл смотрит на меня несколько молчаливых секунд. — Мы едем домой.

— Разве клуб не является нашей следующей остановкой? — спрашивает Виктор, угрожая разрушить мой план.

Кирилл не отвечает и направляется к машине. Это значит, что мы должны ехать домой.

Да.

Я начинаю идти следом и спотыкаюсь. Юрий ловит меня за руку в последнюю секунду, и я могу поклясться, что он пристально разглядывал меня в течение мгновения, прежде чем его выражение лица вернулось к нормальному.

Мне показалось?

— Я знаю, что ты обещал мисс Карине вернуть его домой, но не кажется ли тебе, что ты немного переборщил с этим? — спрашивает он своим обычным мудрым тоном.

Я ухмыляюсь, даже когда хромаю к машине.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Ты так радуешься тому, чего не знаешь.

— Кто? Я? — ну, да, может быть, я немного на взводе, поскольку Кирилл отменил поездку в клуб только потому, что я получила травму.

Это был мизерный шанс, и я не думала, что он действительно это сделает. Но опять же, это противоречит его территориальной природе — отправить меня обратно с Максимом или Юрием, пока он поедет в клуб.

Так что, скажем так, я немного счастлива.

Или очень счастлива, если учесть, что я не могу перестать ухмыляться, как идиотка. Но мое хорошее настроение постепенно исчезает, когда я сажусь рядом с Кириллом на заднее сиденье машины. Как только мы начинаем движение, он опускает перегородку, отрезая нас от Юрия и Виктора.

— Какого хрена ты творишь? — его глубокий голос мечется в воздухе, как кнут.

Моя спина замирает в напряженном положении.

— Н-ничего, я просто споткнулась.

— Ты хочешь, чтобы я поверил в эту чушь? Я бы купился на это, когда мы впервые встретились в армии, но сейчас у тебя равновесие лучше, чем у кого бы то ни было, так почему бы тебе не рассказать мне реальную причину, по которой ты выкинула этот гребаный трюк.

Ладно, обмануть его не получилось.

— Я просто хочу домой.

— Ты могла бы просто попросить об этом, как нормальное гребаное человеческое существо.

— И ты бы согласился?

— Почему бы и нет?

— О, я не знаю. Потому что ты ничему не доверяешь?

— Следи за гребаным тоном, и если ты думаешь, что это шоу заставит меня доверять тому, что ты задумала, то тебе придется проснуться. — Он протягивает ко мне руки, и я замираю.

Кирилл интенсивный в хорошие дни. В плохие дни, однако, он — сила, с которой нужно считаться.

Я чувствую, что топчусь на его пути и могу быть либо уничтожена, либо отброшена. Или и то, и другое.

Кирилл хватает меня за бок, и я вздрагиваю.

Он поднимает мою рубашку и осматривает синяк, который становится фиолетовым на моей коже.

— Ты, гребаная… — Он прерывает себя, чтобы тяжело вздохнуть. — Если ты еще раз по какой-либо причине причинишь себе вред, клянусь, Саша…

— Не буду.

Его светлые глаза сужаются, когда они пристально, пристально смотрят на меня, почти как будто он хочет отрезать мне голову. Но потом он качает головой и аккуратно заправляет мою рубашку обратно в брюки, чтобы не причинить мне никакого дискомфорта.

Я не знаю, что на меня нашло.

Он все еще аккуратно возвращает рубашку на место, когда я бросаюсь на него.

— Какого черта ты делаешь… — Его слова прерываются, когда я прижимаюсь к его губам.

Я никогда не целовалась первой с Кириллом, никогда не находила в себе смелости сделать это, потому что всегда была неуверенной в огромности своих чувств к нему.

Это началось еще в армии и никогда не ослабевало. Это чувство становилось все сильнее и опаснее, пока я не перестала его контролировать.

Но теперь мне все равно, знает ли он, как сильно он мне нравится. Нет, «нравится» — это слишком слабое слово, оно не описывает ничего из того, с какой силой мое сердце влечет к нему.

И тут меня осеняет, когда мои губы находят его губы.

Наверное, я люблю этого мудака.

Кирилл ошарашен лишь на мгновение, прежде чем впивается пальцами в мои волосы и сжимает в кулак любую длину моих волос, за которую он может ухватиться, пожирая меня. Мой поцелуй неуверенный, эмоциональный и уязвимый. Его — воплощение разрушения.

И знаете что? В конце концов, я могу смириться с этим.

Его звериная сторона — часть его сущности, и я не хотела бы, чтобы он был другим.

Машина останавливается, и мы отрываемся друг от друга — или я.

Кирилл все еще держит руку в моих волосах, и он использует ее, чтобы вернуть мое внимание к себе.

— Не хочешь объяснить, зачем это было нужно?

— Мы в доме, — шепчу я.

— Это не отвечает на мой вопрос.

Его лицо близко. Так близко, что я могу сосчитать крошечные черные крупинки в его светлых глазах сквозь очки. Так близко, что я чувствую запах виски в его дыхании от выпитого им ранее напитка.

Я также чувствую его вкус на своем языке. Такой сильный и чертовски возбуждающий.

Я прочищаю горло.

— Ты целуешь меня все время. Ты не замечал, чтобы я спрашивала тебя, почему.

— Когда это делаю я, все по-другому. Моя цель — требовать тебя. А у тебя какая?

Я вздергиваю подбородок.

— Возможно, она в том, чтобы претендовать на тебя тоже.

Улыбка приподнимает его губы — постепенная, большая и такая великолепная, что мне хочется сфотографировать ее, чтобы смотреть на нее, когда захочется.

Виктор стучит в окно, и Кирилл, наконец, отпускает меня и выходит из машины, но не раньше, чем бросает на меня странный взгляд.

Ноге уже лучше, хотя хромота не исчезла. Как только мы оказываемся в доме, раздается взрыв конфетти, и Карина кричит: «С днем рождения, Киря!»

Виктор, Юрий, Максим и Кирилл замирают. Хотя Юрий и Максим были в курсе всего этого и помогали нам с Кариной в подготовке, они все еще охраняют Кирилла и покинут корабль, если он хоть как-то намекнет на презрение.

Хозяин дома смотрит на празднично выглядящий стол и украшения на стенах, потолке и даже полу. Анна постаралась на славу и приготовила блюда, которыми можно было бы кормить весь дом в течение нескольких дней. В стороне от пиршества на тележке на колесиках величественно возвышается огромный праздничный торт с именем Кирилла.

— Я специально его приготовила, — болтает Карина, когда он не выказывает ни одобрения, ни порицания. — Они чуть не испортили его по дороге сюда, но его удалось спасти в последнюю минуту! Анна приготовила много еды, и мы можем пригласить всех, если хочешь, кроме Юли, потому что, знаешь...

Она прерывается, когда я хромаю к ней и обнимаю ее за плечи. На ней милое розовое платье с фатином и соответствующими ногтями и туфлями. У нее даже волосы уложены так, как будто это ее собственный день рождения.

— Карине пришлось немало потрудиться ради этого, — говорю я осторожным тоном. Потому что он выглядит немного недовольным, и я не могу допустить, чтобы он разбил сердце своей сестры.

— Саша тоже, — говорит Карина. — И Анна. Мы хотели сделать тебе сюрприз.

На мгновение в зале воцаряется тишина, прежде чем он направляется к своей сестре. Она на мгновение застывает, но затем он целует ее в макушку.

— Спасибо, Кара.

Она ухмыляется, как идиотка.

— Не за что!

Он обнимает Анну в знак благодарности, и она улыбается, как гордая мама. Кирилл просто похлопывает меня по плечу по пути к столу и наклоняется, чтобы прошептать:

— Так вот почему ты хотела вернуться домой.

Я киваю.

— Как я и говорил. Ты могла бы мне сказать.

Могла?

Он видел себя в зеркале? Кто посмел бы беспокоить Его Величество по такому пустяку, как день рождения?

Я не успеваю сказать что-либо, как он отодвигает свой стул. Остальные следуют за ним, и Максим зовет остальных ребят, после того как Кирилл разрешил.

Болтовня и смех эхом разносятся по столу, хотя Кирилл почти ничего не говорит и только тогда, когда Виктор, сидящий справа от него, подключается к разговору.

Карина сидит слева от него, и я рядом с ней, слушаю, как она взволнована и что она не могла уснуть прошлой ночью.

Все это время я украдкой поглядываю на Кирилла. Я не знаю, устраивает ли его это или он просто притворяется ради Карины и Анны.

Общий смех и звон тарелок прекращаются, когда на вечеринке появляются Юля и Константин. Она одета сегодня в черное, как на похороны, и топает ногой по полу, увидев охранников за обеденным столом.

— Что это значит?

Карина поворачивается и прочищает горло.

— Это... э... ты... видишь ли... сегодня... ну, у Кирилла... ден...

— Соберись, идиотка. Ты что, не знаешь, как строить предложения?

Слезы собираются в глазах Карины, прежде чем политься по ее нежному лицу. Ее губы смыкаются, и вся ее беззаботная энергия исчезает.

— Мама, нет. — Константин качает головой.

— Что? Она говорила как идиотка.

— Это ты превратил ее в ту, кем она является. — Кирилл встает во весь рост и обхватывает Карину за плечи. — Если ты еще раз заговоришь с ней в таком тоне, я вышвырну тебя из дома.

— Что ты мне сейчас сказал?

— Я полностью владею этим местом. Если ты не будешь уважать моих людей в нем, ты вылетишь отсюда в одно гребаное мгновение, и я сделаю своей миссией сжечь каждую из твоих дизайнерских сумок, — он уставился на своего брата. — Уведи ее отсюда. Я не хочу видеть ее лицо.

Челюсть Константина сжимается, но он начинает оттаскивать суетливую Юлю. Я могу сказать, что ему тоже было крайне неприятно, то как она разговаривала с Кариной.

— Как ты смеешь меня выгонять? Это я тебя родила, наглый кусок мусора...

Дверь за ними закрывается, и Кирилл улыбается Карине.

— Не верь ничему, что говорит эта женщина. То, что она нас родила, не делает ее матерью, ясно?

Она дважды кивает, улыбаясь в ответ, и даже обнимает его.

Затем она отстраняется, убегает в другой конец комнаты и приносит огромную черную коробку, обернутую белой лентой. Подарок представляет собой сшитый на заказ смокинг с великолепными туфлями и парадной рубашкой.

Потратила ли она на это целое состояние? Определенно.

Анна также дарит ему свой подарок — шарф, который она связала сама. Парни предлагают ему карточки с услугами, о которых он может попросить их в свой выходной — как будто он и так не может этого сделать.

Кирилл улыбается, но улыбка исчезает, когда он находит в стопке такую же открытку от меня.

Мне пришлось поступить так же, как и остальным, чтобы не выделяться. Ведь только Карина и Анна дарили ему личные подарки.

Есть и третий подарок — роскошные часы, которые, как клянется Карина, не от нее, но она единственная в этом доме достаточно богата, чтобы купить их.

Пока они спорят о часах, Максим называет Карину скромницей, Виктор бьет его, а Юрий ругает, я выскальзываю из столовой и направляюсь в ванную с огромной улыбкой на лице.

Не хочу сглазить, но, по-моему, день рождения удался.

Закончив свои дела, я мою руки и замираю, увидев в зеркале отражение Кирилла. Он прислонился к дверной раме, скрестив ноги, и возится с карточкой, которую я сунула ему вместе с карточками других охранников.

— И это все, что я получил за огромный день рождения, ради которого ты чуть не сломала ногу, чтобы я присутствовал?

Я позволила воде капать с моих рук в раковину в течение минуты, затем повернулась к нему лицом, вытирая их полотенцем.

— Эта карточка может означать множество вещей. Используй ее с умом.

— У меня так много карточек. Что, если я потеряю этот особенный подарок на день рождения?

Я усмехаюсь.

— Перестань быть придурком. На самом деле у меня есть другой подарок, но я не могу показать его тебе при всех.

Он поднимает бровь.

— Другой подарок? Где он?

Я прикусываю нижнюю губу, затем расстегиваю брюки. Звук шуршащей одежды настолько усиливается в тишине, что я практически трушу.

Одним движением я спускаю трусы-боксеры так, что он может увидеть черные чернила, обрамленные краснотой, прямо над моей киской.

Кирилл выпрямляется, выражение его лица становится недоуменным, он подходит ко мне, обхватывает меня за бедро и нежно проводит пальцами по русскому слову.

Лучика.

— Черт, — произносит он голосом, полным благоговения. — Когда ты успела это сделать?

— Сегодня утром.

— Когда ты должна была быть с Кариной?

Я киваю.

Он сужает глаза, и его хватка усиливается на моем бедре, его пальцы впиваются в него.

— Нанес ли мужчина чернила на твою кожу, Саша? Позволяла ли ты мужчине смотреть на то, что, блять, мое?

— Нет, ты, пещерный человек. Это была женщина.

— Имя? Данные? Местонахождение?

— Чтобы ты мог доставить ей неприятности? Ни в коем случае. Во всяком случае. Ты не сказал мне, что ты думаешь? Тебе... нравится?

— Я люблю это. Давно следовало выгравировать на тебе мое имя, но это было бы сделано неаккуратно, ножом.

Я закатываю глаза.

— Ты такой романтик.

— Я знаю.

— Это был сарказм.

— Я знаю. — Его взгляд все еще прикован к татуировке, когда он проводит по ней туда-сюда.

Я такая слабачка. Мне пришлось принять три сильных обезболивающих, прежде чем я позволила девушке сделать мне татуировку. Я больше никогда не буду набивать татуировку. Я не могу понять, как Кириллу и остальным удалось нанести изображения карт на свои тела.

— Теперь я хочу увидеть это вблизи и лично, пока буду вытрахивать твои мозги, — он берет меня за руку. — Пойдем.

— Нет, — я пытаюсь вырвать руку и терплю неудачу. — Мы не можем.

— Почему нет?

— У тебя вечеринка, помнишь?

— Тогда вечеринка окончена.

— Кирилл, нет. Все будут такими расстроенными.

— Не моя проблема.

— Ладно, подожди. Подожди! Если ты задержишься хотя бы на два часа, я расскажу о своем настоящем дне рождения.

Он поднимает бровь.

— Один час.

— Полтора.

— Договорились, — Он делает паузу. — Когда твой день рождения?

— Завтра.

— Правда?

Я киваю.

Он лезет в пиджак, потом хватает мою руку и застегивает браслет из нержавеющей стали на моем запястье.

— Как… — Я запнулась.

— Он у меня с прошлого года, и я собирался подарить его тебе только тогда, когда ты скажешь мне свой настоящий день рождения.

— Ты... носил его с собой все это время?

— Возможно.

О, вау. Думаю, мое сердце тает у его ног, пока мы разговариваем.

— На нем выгравирована снайперская винтовка, — я прикасаюсь к выгравированному изображению, а затем задыхаюсь от надписи на русском языке. — И Саша!

— Это также унисекс.

Я обнимаю его.

— Спасибо! Спасибо!

Его рука обхватывает мою спину.

— С днем рождения, solnyshko.

Слезы застилают мне глаза. Я думала, что больше никогда не буду праздновать свой день рождения, но Кирилл доказал мою обратное.

Я хочу отмечать все свои последующие дни рождения рядом с ним.

В моем плане по захвату мира есть заминка.

Она не маленькая и не незначительная, и ее нельзя игнорировать. Проблема, в свою очередь, заключается в решении, которое я должен использовать, чтобы обойти это препятствие.

Прошло шесть месяцев с момента нападения на меня прямо перед поставкой наркотиков, и Хуан больше мне не доверяет. Фактически он запросил другого связного в Братве, и Пахан назначил Игоря.

То, что я получил в картелях, что должно было стать моим билетом на вершину, я должен разделить с Игорем, поскольку он самый старый и мудрый компаньон Сергея.

История Игоря с Братвой в лучшем случае любопытна. Да, он стар, но он служил при двух разных паханах, которые одинаково его любили и ценили.

Кроме того, именно с ним они любят проводить личное время, что, я уверен, он использовал, чтобы придать себе и своей бригаде больше власти.

Не секрет, что он — одна из главных причин, по которой Сергей стал паханом после смерти брата. Он мог бы поставить себя на это место, если бы решил — мой старик и другие проголосовали бы за него, — но Игорь играет в долгую игру.

Выдвигая на эту должность другого Соколова, он исходил из интересов организации, и в результате получил еще один мощный инструмент — Сергея.

Пахан стареет, и он уже не столь проворен, как в молодые годы. Угадайте, с кем он советуется перед принятием решений? С Игорем.

Это тихая сила, которая растет с каждым днем.

Я почти уверен, что он действительно не хочет быть Паханом, так как после смерти Николая он заявил, что не заинтересован в этой должности и предпочитает вместо этого предлагать поддержку.

Сейчас тот же Игорь активно включился в мои дела. Фактически, он занимается моими делами с тех пор, как я вернулся в Нью-Йорк.

Причина этого стала ясна после встречи, которую он организовал для нас обоих у себя дома два дня назад. Внутрь не пускали охранников. Только я и он, а позже присоединился и сам Пахан.

Мы втроем просидели там несколько часов. Они изложили свои условия, а я выдвинул свои.

Это были не просто слова — мы должны были скрепить договор кровью, так что если кто-то из нас откажется, его выставят перед всей организацией как труса, который не держит слово.

По сути, это было бы равнозначно карьерному самоубийству. Сергей и Игорь, может, и старики, но они провели десятилетия в Братве и считают ее ценности священными.

Я? Я хочу быть на вершине. Чего бы мне это ни стоило.

Даже если для этого придется продать душу дьяволу. Если я достигну вершины, я смогу поставить этого дьявола на колени передо мной. Я смогу делать все, что мне заблагорассудится, и никто не посмеет причинить вред тем, кто рядом со мной.

Я сижу за своим столом в клубе, выстраивая десятый карточный домик за последний час.

Виктор сидит напротив меня на диване с ноутбуком на коленях, вероятно, просматривая записи с камер наблюдения. Он любит показывать небольшие ролики охранникам и напоминать им, насколько они неаккуратны.

Не секрет, что они предпочитают Сашу ему. Она сострадательна, более чутка к их нуждам, чем они сами, и часто выходит за рамки своих обязанностей, чтобы сделать их работу, если они чувствуют себя неважно.

В доме стало легче после празднования дня рождения пару месяцев назад. И все потому, что Саша прикладывает усилия и мягко подталкивает остальных к тому же.

Она даже вывела Карину в ближайший парк на целых пятнадцать минут. Она вернула ее обратно после того, как у нее произошла паническая атака, но вскоре сестра уже улыбалась и рассказывала мне о воздухе, пчелах и даже о детях, которых она там видела.

Мне до сих пор не нравится, что Саша близка с Константином. Он сволочь, которая может использовать ее против меня, но упрямая маленькая дрянь, похоже, так не считает и говорит всякую ерунду, вроде:

— Я думаю, что его совершенно не так понимают.

— А ты никогда не задумывался, что, возможно, его развращает Юля? Или что, уехав, ты бросил не только Карину, но и Константина?

— Может быть, ты подумаешь о том, чтобы дать ему еще один шанс? Или хотя бы выслушать, что он хочет сказать?

— В данный момент, угрожая и враждуя с ним каждый раз, когда ты его видишь, ты приносишь больше вреда, чем пользы. Может, ты попробуешь не набрасываться на него, как только видишь его?

На последнее я ответил «да», если она будет считать его невидимым и никогда больше с ним не разговаривать. На что она сверкнула глазами и ответила:

— Нет.

У меня часто возникает желание схватить ее за горло и утащить в ближайший темный угол, когда она так делает. Ее непокорная сторона может так чертовски заводить.

Все ее присутствие. Я не знаю причины, но она становится все более и более красивой. До такой степени, что у меня часто возникают мрачные мысли о том, чтобы запереть ее там, где никто не сможет увидеть.

До такой степени, что я нахожусь на грани, когда ее здесь нет.

Как сейчас.

Она и остальные делают обход внизу, но я не могу проявлять к этому интерес. Сегодня вечером Пахан устраивает вечеринку, причину которой никто не знает.

Но все должны присутствовать, включая наши семьи, и если кто-то не явится, это повлечет за собой последствия.

Так что мне придется смириться с присутствием Юлии. Но выражение ее лица после того, как все встанет на свои места, возможно, того стоит.

— Босс. — Голос Виктора нарушает тишину, когда он смотрит на меня.

— Хм?

— Ты все еще не собираешься рассказать нам, что произошло в комнате с Игорем и Паханом две ночи назад?

— Нет.

— С каких это пор ты от меня что-то скрываешь?

— Ты не моя жена, насколько я знаю.

— Это глупости. Ты не обязан все рассказывать своей жене. Но ты должен рассказать мне.

Я улыбаюсь, но ничего не говорю.

— Босс.

— Что теперь?

— Помнишь, ты сказал мне, что Липовскому нравятся мужчины?

Карта, которую я держу в руках, замирает на полпути, когда я поднимаю голову и смотрю на Виктора.

— Помню. И что дальше?

— Я думаю, что мужчина, который ему нравится, это ты.

Мне требуется сверхчеловеческая сила, чтобы удержать губы от кривой ухмылки и вместо этого говорить непринужденным тоном.

— О? Что заставило тебя прийти к такому выводу?

— Он все время наблюдает за тобой.

— Ты тоже постоянно наблюдаешь за мной. Значит ли это, что я тебе нравлюсь, Виктор?

Его торжественное выражение лица не меняется.

— Это другое. У него такое странное выражение лица, и он делает это, когда ты не обращаешь внимания.

Интересно.

— Я уверен, что это ерунда. — Я складываю две карты вместе.

— Или все-таки что-то, и тебе нужно быть осторожным.

— Мне? Осторожным с Липовским?

— Ну, он ночной сторож. Может, мне его пока подменить?

— Ерунда. — Я отмахиваюсь от него.

И как раз вовремя, дверь открывается, и Саша входит внутрь с Юрием и Максимом по обе стороны от нее.

Можно ли отправить этих двоих в отпуск на следующие два года?

Точнее, на десять лет.

— Мы должны вернуться в дом, чтобы ты мог подготовиться к сегодняшней вечеринке, — она говорит своим спокойным мужским голосом.

Ее волосы снова отросли и доходят до ушей. Как будто она делает это специально, чтобы снова почувствовать себя женщиной, но когда она начинает выглядеть слишком женственно, она отрезает их.

— Всем, кроме Липовского, выйти.

Юрий и Максим кивают и выходят. Виктор, однако, сужает глаза, прежде чем сделать то же самое.

Как только за ними закрывается дверь, Саша вздыхает.

— Тебе действительно нужно прекратить это делать, иначе они заподозрят, что что-то происходит.

— Мне плевать, что они подумают, — я постукиваю пальцем по столу передо мной. — Иди сюда.

Она вздыхает и защелкивает замок, прежде чем двинуться в мою сторону. С тех пор, как Рай поймала нас, она старается не рисковать.

Как только она оказывается в пределах досягаемости, я беру ее за запястье и тяну так, чтобы она оказалась между моих бедер, а ее спина прижалась к моему столу.

Ее руки инстинктивно ложатся на мои плечи, и она глубоко вдыхает. Мне нравится, как ее шея приобретает легкий оттенок красного, когда она смущена или возбуждена. Сейчас я ставлю на второе.

Я начинаю медленно снимать с нее брюки, и она прижимается ко мне сильнее. Я дразню ее, и она ненавидит это так же сильно, как и любит.

Я скольжу рукой по внутренней стороне ее бедра и останавливаюсь прямо над ее ядром, шепча:

— Кроме того, Виктор уже подозревает тебя.

Ее лицо меняется, и она напрягается.

— Ч-что?

— Он сказал мне, что ты странно смотришь на меня, и поскольку он знает, что ты гей, он думает, что я тебе нравлюсь.

— Подожди. Откуда он взял, что я гей?

— Я сказал ему об этом больше года назад, когда он предупредил меня, что ты можешь представлять угрозу для Карины.

— Ты сказал ему, что я гей?

— Я сказал ему, что тебя привлекают мужчины, и это правда. Остальное он додумал сам.

Освободив ее от брюк и трусов, я приподнимаю ее так, чтобы она расположилась на столе, затем закидываю ее ноги себе на плечи.

— Кирилл! Как ты можешь думать о сексе, когда у нас такая ситуация?

— Ничего страшного.

— Но...

— Он Виктор. Так что когда я говорю, что это ерунда, я имею в виду это, — я шлепаю ее по внутренней стороне бедра, когда она начинает извиваться. — А теперь не двигайся, чтобы я мог поужинать.

Все ее тело напрягается, но вскоре расслабляется, когда я провожу пальцами по ее складочкам и клитору.

— Такая мокрая и готовая для меня, solnyshko. Твоя киска знает, как приветствовать меня дома.

И тут я погружаюсь в нее. Я трахаю ее языком быстро и сильно, как она любит.

Ее стоны эхом отдаются в воздухе, и она зажимает рот одной рукой, а другой опирается на стол. Я время от времени останавливаюсь, чтобы посмотреть вверх и увидеть неземной вид ее запрокинутой головы в центре разрушенного карточного домика, ноги дрожат, губы раздвинуты.

Символизм картины не ускользает от меня. Саша — это разрушение моего карточного домика, и я ничего не могу сделать, чтобы изменить это.

Ни на йоту.

Даже близко.

И, возможно, я наконец-то смирился с этим.

Я впиваюсь пальцами в ее бедра, чтобы удержать на месте, когда я прикусываю тату «Лучика» прямо над ее лобком, добавляя еще один след к синякам и засосам, которые я оставил там с тех пор, как она сделала татуировку.

Мне никогда не нравился мой день рождения. Он всегда напоминал мне о том, как Юля пыталась убить меня, и о черных платьях, которые она надевает в этот день, как будто она оплакивает факт моего рождения.

Но это было до того, как эта чертова женщина отпраздновала его со мной.

Ее пальцы вцепились в мои волосы, когда ее киска сжалась под моим языком, а затем она кончила мне на лицо.

Блять.

Она — лучшее, что я когда-либо пробовал.

Я отстраняюсь, и она задыхается, когда я вновь покусываю ее татуировку, но ее лицо — шедевр неоспоримой похоти.

Мой собственный шедевр.

Она опирается на обе руки, ее рубашка смята, а ноги все еще дрожат от оргазма. Однако она следит за каждым моим движением, когда я позволяю ее ногам упасть, затем встаю и расстегиваю брюки.

Она сглатывает, когда я сжимаю в кулаке ремень и провожу металлическим концом между ее бедер, по животу, а затем обвиваю его вокруг ее горла.

Я дважды поглаживаю свой уже твердый член, и ее губы раздвигаются, похоть и желание светятся в ее зеленых глазах.

Это не первый раз, когда она так делает. Саша любит, когда я трогаю себя. Я мог бы начать делать это регулярно, только чтобы вызвать этот взгляд.

— Ты собираешься принять мой член как очень хорошая девочка, не так ли?

Она кивает, ее грудь поднимается и опускается в бешеном ритме. Я раздвигаю ее ноги, впиваясь пальцами в чувствительную плоть ее бедер, а затем вхожу в нее одним движением.

Саша стонет:

— О, черт.

— Ты вновь встречаешь меня дома, solnyshko. Вот так. Ты так хорошо принимаешь мой член.

Ее лицо окрашивается в красный цвет, хотя я не сильно натягиваю ремень.

— Еще, — хнычет она. — Еще, Кирилл.

— Не Кирилл. Скажи мое другое имя.

Она прикусывает нижнюю губу, а потом шепчет самым эротичным голосом:

— Трахни меня жёстче, luchik.

Я почти кончаю.

Я никак не могу долго продержаться, когда она меня так называет.

Я отбрасываю ремень в сторону, поднимаю ее на руки, оставаясь внутри нее, и прижимаю ее к стене.

Я трахаю ее так, словно умру без нее. Я трахаю ее сильнее и быстрее, в ритм ее стонам и крикам наслаждения. Затем я закрываю ей рот и нос ладонью.

— Шшш, ты слишком громкая.

Она стонет под моей хваткой, даже когда я удушаю ее до смерти. Дело в том, что я не единственный, кто наслаждается играми с дыханием. Чем больше я лишаю ее кислорода, тем сильнее ее киска сжимается вокруг моего члена.

Но какая часть мне нравится больше всего?

Это то, как она смотрит на меня, доверяя мне, что я не убью ее.

Ее киска сжимается, выжимая из меня оргазм, и ее глаза начинают терять фокус. Я убираю ладонь, хватаю ее лицо обеими руками и вынуждаю ее глаза встретиться с моими. Они скорее зеленые, чем карие, блестящие от слез.

Это слезы наслаждения, слезы «дай мне еще». Слезы, которые я хочу видеть на ее лице вечно.

Я проникаю в нее сильнее.

— Скажи мне, что ты моя, Саша.

—Я… твоя.

— Что бы ни случилось?

Она вздрагивает, ее пятки впиваются в мою задницу, и она держится за меня изо всех сил.

— Несмотря ни на что.

— Ты не сможешь потом передумать. Ты не сможешь взять эти слова обратно, и ты точно не сможешь, ни при каких гребаных обстоятельствах, бросить меня. Ты поняла?

Она кивает несколько раз.

— Я не стану... О, Боже!

Ее голова падает на мое плечо, и она впивается в него зубами, кончая с эротическим стоном, который провоцирует мой собственный оргазм.

Я трахаю ее на протяжении всего оргазма, прежде чем полностью заполняю ее своей спермой. Это длится настолько долго, что я совершенно измотан.

Мы остаемся в таком состоянии несколько минут, тяжело дыша друг другу в шеи.

Саша отстраняется, ее большие глаза смотрят на меня с... страхом.

Какого хрена?

— Я люблю тебя, — шепчет она, звук такой тихий, что я почти не слышу его.

Но я слышу.

И в моей груди словно выросли крылья, которые в данный момент летают среди падших ангелов.

— Ты не сможешь взять слова обратно, — говорю я с большей властностью, чем требуется.

Она слегка улыбается.

— Я и не собираюсь.

— Я серьезно, Саша. Твоим чувствам ко мне не позволено измениться. Ни на капельку, никак. Если ты по какой-то причине чувствуешь, что они изменятся, забери слова обратно прямо сейчас.

— Нет, не заберу, — она гладит мои волосы, щеку и губы. — Несмотря ни на что.

Я нахожу ее губы, и она хнычет, пока я целую ее до смерти.

Им не позволено меняться.

Несмотря ни на что.

Особенно после бури, которая надвигается на нас.

Вечеринка в главном особняке Братвы в самом разгаре.

Здесь все, и я имею в виду всех, включая наших союзников из других организаций. Якудза, Триада и итальянцы.

Хуан даже прислал своего сына, после того как Игорь предложил это. Не думаю, что он доверяет пожилому человеку больше, чем Кириллу, но он выглядит более спокойным теперь, когда Игорь в игре. Может быть, это потому, что они примерно одного возраста и до предела скрытны.

Помимо представителей различных группировок, семьи лидеров также сопровождают их сегодня вечером, но детей не допускают.

Не то чтобы они их привели. Я не могу представить, чтобы, скажем, Адриан затолкал своего сына на такое мероприятие.

Риски подобных собраний колоссальны. Если на нас нападут, мы наверняка потеряем всех драгоценных союзников, над обеспечением которых все, и особенно Кирилл, упорно трудились.

Излишне говорить, что для телохранителей это кошмар в плане безопасности. Нам приходится сотрудничать со многими охранниками, и некоторые из них фанатичны, когда дело доходит до защиты своих боссов. Они почти такие же вспыльчивые, как Виктор, Владислав и старший охранник Андриана — Коля.

Ну, и я.

Для меня безопасность Кирилла — понятие необсуждаемое. На днях я душила девушку за то, что она посмела переступить ему дорогу, и ему пришлось приказать мне отойти, пока я ее не убила.

Иногда он реагирует на мои защитные всплески улыбкой, а иногда просто вздыхает и качает головой, как будто думает, что ему бы повезло больше, если бы он пытался приручить льва.

Это проблема, над которой я работаю. Я прекрасно понимаю, что не должна так себя вести, но меня до сих пор мучают сцены, в которых он весь в крови на холме, и лежит на больничной койке с безжизненными глазами и бинтами, покрывающими его тело.

Я никогда не позволю такому повториться. Никогда.

Ну и что, если я немного перебарщиваю с этим? Виктор делает это постоянно, и его не считают ненормальным... по крайней мере, не слишком.

Во всяком случае, я думаю, что веду себя совершенно разумно, и никто, даже Кирилл, не убедит меня в обратном.

До этого, после того, как он вытрахал мои мозги в своем кабинете, а я, как идиотка, проболталась, что люблю его, он сказал, чтобы я не приходила на эту вечеринку.

Он упомянул что-то о том, что составит компанию Карине и возьмет выходной. Я подумала, что он шутит, но он был совершенно серьезен.

Я сказала:

— Возможность того, что я не буду сопровождать тебя сегодня вечером, находится на том же уровне, что и возможность того, что ты позволишь мне провести время с Константином.

Он не выглядел довольным моим решением пойти с ним.

Мне было немного обидно, что он так решил. Может быть, он воспринял мои чувства к нему плохо. Может быть, я совершила ужасную ошибку, озвучив их. Существует ли какое-то правило, согласно которому нельзя выражать свои чувства во время или сразу после секса?

Именно тогда я чувствую себя наиболее уязвимой, поэтому я не смогла контролировать эти переполняющие меня эмоции или необходимость дать ему знать о них. И теперь... ну, теперь меня мучает это ужасное чувство, что я сделала что-то не так.

Кирилл не эмоциональный человек, и любые вспышки, подобные этой, могут привести к обратному результату. Я знала это, но по глупости проявила эмоции, связанные с тем, что между нами есть.

Разве это плохо, что я хочу от него большего? И я не имею в виду его тело и сильное доминирование. Я также не имею в виду его защиту и заботу. Мне нужно... что-то более глубокое.

Я хочу просыпаться утром и знать, что он будет рядом до конца моей жизни. Я не хочу думать, что это фаза, которая со временем пройдет.

Я сейчас веду себя как сопливая идиотка, и Кирилл ни в коем случае не должен узнать об этих мыслях, иначе он может отдалиться от меня.

Совсем отчаялась, Саша?

Я поморщилась от этого, но выпрямилась, когда Дэмиен прислонился к стене рядом со мной, засунув руки в карманы брюк. На нем должен быть костюм, но я видела, как он ранее скинул галстук, а затем бросил пиджак на пол, так что сейчас на нем лишь мятая рубашка с расстегнутыми первыми двумя пуговицами и удивительно отглаженные брюки. Его волосы не в беспорядке, как обычно, но он определенно несколько раз провел по ним пальцами.

Я выгляжу более презентабельно, чем он, но он все равно выглядит великолепно, даже когда одет хуже, чем кто-либо здесь. Люди с превосходными генами, такие как он и Кирилл, умудряются выглядеть как супермодели, что бы они ни надели.

— А разве вы не должны общаться с остальными? — спрашиваю я. — Это зона охраны.

— К черту общение, — он смотрит на толпу. — Этот старик Якудза пытается заманить меня в угол, чтобы я пропустил стаканчик, и самое ужасное, что он даже не пьет водку.

Я улыбаюсь. С тех пор как Дэмиена обязали жениться на принцессе Якудза, он чаще раздражается, особенно на Рай и Кирилла, которые помогли это организовать.

По их мнению, все просто. Им нужен прочный союз с японцами, а для этого нужно заключить брак.

Это настолько распространено в этих кругах, что стало нормой. Я все еще считаю эту концепцию немного тревожной, в основном потому, что женщины не имеют права голоса. Ими просто торгуют, как акциями между мужчинами.

— Какого хрена ты улыбаешься, красавчик? — он сужает глаза. — Тебя это забавляет или что?

Я выпрямляюсь, выражение моего лица становится серьезным.

— Нет, сэр.

— Очевидно, да. Неудивительно, что говорят, что тихие — самые пугающие. Ты чертов садист, не так ли?

Попробуй наоборот.

Мои щеки начинают пылать, когда в голову врываются эротические образы из прошлого. Мне требуется несколько мгновений, чтобы отогнать их.

Я прочищаю горло.

— Если вы против этого брака, почему бы вам не выйти из него? Наверняка у вас есть на это силы.

Ладно, возможно, я пытаюсь спасти бедную японскую девушку от Дэмиена.

Его губы кривятся в ухмылке.

— Кто сказал, что я против?

— Вы... хотите жениться?

— Вначале я так не считал, но теперь я уверен, что хочу.

Вот это да. Мне все больше жалко девушку. Я не могу себе представить, каково это — удостоиться внимания такого ненормального человека, как Дэмиен.

Он делал всевозможные вещи, чтобы бороться с Кириллом, и терпел неудачу так долго, что любой другой на его месте сдался бы.

Но не Дэмиен.

— Хотя ее отец — чертовски неприятный человек, — он щелкает языком. — Вопрос. Как ты думаешь, она все еще выйдет за меня замуж, если ее отец каким-то образом будет удален из ее ближайшего окружения... скажем, навсегда?

— Вы не можете убить своего будущего тестя, который, как известно, является главой Якудзы, Дэмиен... то есть, сэр.

— Я не собираюсь его убивать, я просто временно отстраню его.

— Это по-прежнему неприемлемо.

— Даже на месяц?

— Нет.

— Хорошо. Я сделаю это после свадьбы.

— Вы не можете сделать и этого...

— Пошел ты, Саша. Ты не можешь делать это, ты не можешь делать то. Ты кто? Моя мать?

Слова Дэмиена заканчиваются криком, когда Рай пинает его в голень носком туфли. Он хватается за ногу и заносит кулак, чтобы ударить того, кто напал на него, но останавливается, увидев ее лицо.

— Какого хрена ты это сделала?

Рай поддерживает свой беременный живот и смотрит на него.

— Не смей больше разговаривать с Сашей в таком тоне, иначе в следующий раз я сломаю тебе ногу.

— Что значит в таком тоне? Я просто говорил ему, насколько бесполезны его советы. Он все время твердил мне, что я не могу убивать и прочую скучную ерунду.

— Это потому, что он не хочет, чтобы у тебя были неприятности. Если ты не ценишь его советы, не проси их больше, — она поглаживает мою руку. — Ты в порядке, Саш?

Я потираю затылок и киваю. Боже. Даже не верится, сколько теплоты я обрела от Рай после того похищения.

Она жесткая по отношению к посторонним и даже к некоторым людям внутри, но у нее золотое сердце, и для меня большая честь быть в списке тех, о ком она заботится.

— Почему бы тебе не спросить, как у меня дела? Я знаю тебя дольше, чем красавчика Сашу. — Дэмиен пытается встать между нами, но она отталкивает его.

— Извини, но эта должность не может быть отдана кому попало.

— Какого хрена? Я не одобряю этого.

Высокий, худой и смуглый красавец подходит к Рай и кладет руку на ее спину. Это ее муж, Кайл.

Никого не должна обманывать его внешность. Этот человек — лучший снайпер в организации. Даже превосходящий меня. Он бывший стрелок, поэтому вполне логично, что его навыки находятся на другом уровне.

Глаза Рай блестят, она смотрит на него с такой любовью, что у меня сжимается сердце. А Кайл — человек, который раньше был машиной для убийства? Он смотрит на нее так, словно благодаря ей он дышит.

Его рука лежит на ее животе, и он крепче прижимает ее к себе. Я не могу не наблюдать за ними всякий раз, когда он прилюдно совершает эти тончайшие жесты собственника. Даже Адриан, человек, который, по слухам, ненавидит свою жену, раньше собственнически обнимал Лию.

Почему мое сердце болит при виде этих образов?

Потому что ты никогда не сможешь испытать такого.

Мы с Кириллом не можем обнародовать наши отношения, пока я не перестану быть мужчиной, и даже если я сделаю это сейчас, будет много последствий от того, что я скрывала свой пол.

Не то чтобы я этого хотела или что-то в этом роде.

Я знаю, что это невозможно, и ничего нельзя изменить.

— Отвали, Дэмиен, — говорит ему Кайл с отчетливым британским акцентом.

— Сам отвали, — он улыбается Рай. — Я готов к этой интрижке в любое время, когда ты только пожелаешь.

— Я вышибу тебе мозги прямо здесь и сейчас, — прямо говорит Кайл.

Дэмиен усмехается.

— Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься.

Рай кладет ладонь на грудь Кайла.

— Не обращай на него внимания. Он просто ведет себя антагонистично, поскольку ему скучно. Зачем ему думать об интрижке, если он требует, чтобы о его браке заговорили?

— Это было… — Дэмиен запнулся, впервые за все время потеряв дар речи. — Тактический ход. Не моя вина, что ты не знаешь, что это значит.

— Ты хоть знаешь, что это значит? — Кайл уколол его. — Или ты используешь его, потому что думаешь, что это стильно?

— Да пошел ты на хуй, ты долбанный ублюдок. Кроме того, как сказал Кирилл, браки по расчету заключаются ради власти, и только дураки не воспользуются этим. Суть в том, что я не гребаный дурак.

Рай и Кайл подначивают его, говоря, что он просто слишком отчаянный.

Я, тем не менее, думаю о Кирилле после простого упоминания его имени. Я инстинктивно ищу его в толпе.

Зал заполнен людьми, разговорами и ароматом дорогих духов, смешанных с элитным алкоголем. Мужчины одеты в лучшие костюмы, женщины — в самые красивые коктейльные платья, в том числе и Юля, которая весь вечер не выпускала руку Константина.

В углу играет классическая музыка в исполнении квартета, мелодия почти заглушает разговоры и смех.

Кирилла, однако, нигде не видно.

Он назначил Виктора тем, кто будет следовать за ним повсюду сегодня, и хотя я была немного разочарована этим, я не могла протестовать, так как у нас есть график день-через-день, а сегодня, как оказалось, день Виктора.

Тем не менее, странно, что Кирилл не встал между мной, Рай и Дэмиеном. Он всегда раздражается, когда они разговаривают со мной, поскольку Рай пытается переманить меня на свою сторону, а Дэмиен часто пытается выпытать у меня информацию.

Вероятно, он на встрече с Паханом. Это единственная причина, по которой он не является свидетелем этой ситуации. Иначе он был бы здесь, чтобы прямо сказать Рай и Дэмиену, что меня зовут Александр, а не Саша.

Я слушаю препирательства между Рай, Кайлом и Дэмиеном, при этом несколько раз улыбаясь и кивая. Несмотря на то, что с Кириллом я говорю все, что думаю, со всеми остальными я не настолько разговорчива.

Наверное, он единственный, кто открывает во мне лучшие и худшие стороны.

К тому же, большую часть времени он раздражает, поэтому с ним легко не соглашаться и пытаться показать обратную сторону медали.

Музыка обрывается, и по залу разносится звон от стука по бокалу с шампанским. Все замолкают, включая троих, окружающих меня.

Пахан стоит на сцене, по обе стороны от него Игорь и Михаил.

Адриан и Владимир находятся рядом. Хотя раньше Пахан очень ценил Адриана, его популярность и положение сильно упали за последние пару месяцев из-за некоторых проблем с поведением, которые Пахан не одобряет.

Единственный, кому удалось каким-то образом вернуть его расположение, был не кто иной, как Кирилл. Рано или поздно он на этом наживется, но это все равно поступок, который вернет ему расположение Адриана, и это хорошее место.

Сергей выжидает несколько мгновений, прежде чем начать сдержанным, мудрым тоном:

— Спасибо всем, кто пришел на это собрание и привел с собой своих близких. В этой организации мы верим в семейные ценности и пожизненное процветание. Мы верим в то, что можем пожать руку нашим союзникам и привести их за наш стол, — он поднимает бокал в сторону лидера якудза, затем в сторону главы семьи Лучано, а потом в сторону Триады. — За союзников.

— За союзников, — повторяют все остальные, затем выпивают.

Дэмиен выхватывает стакан водки из рук своего охранника и опрокидывает его почти полностью.

Кайл пьет свое шампанское, а Рай потягивает безалкогольный коктейль.

В этот момент я наконец замечаю Кирилла. Он стоит в первом ряду вместе с Юлей, Константином, женой, дочерью и сыном Игоря.

Виктор стоит на противоположной стороне, достаточно близко, чтобы вмешаться, но достаточно далеко, чтобы не мешать им.

Я хмурюсь. С каких это пор Кирилл сблизился с семьей Игоря? Ну, да, он ведет бизнес с Игорем и его старшим сыном, и мы даже иногда бываем у них дома, но это не значит, что он должен общаться со всей семьей на публике, верно?

— Поскольку мы верим в семью, — продолжает Сергей. — Мы также верим в объединение ради великого и процветающего будущего братства. Я рад объявить, что две наши величайшие семьи и лидеры, Петровы и Морозовы, отныне будут соединены узами брака. Этот банкет проводится в честь помолвки Кирилла и Кристины, — он поднимает бокал. — За будущее.

— За будущее! — повторяют все, включая Кирилла и Кристину, дочь Игоря, поднимая бокалы.

Затем он берет ее за руку и выводит на сцену. Она одета в элегантное черное платье, ее белокурые локоны ниспадают на плечи с такой изысканностью, что тошнит.

Мне кажется, что я сплю.

Это наверняка кошмар, верно?

Но тут Кирилл очаровательно улыбается и поднимает ее руку, демонстрируя огромное бриллиантовое кольцо на пальце.

У нее на пальце кольцо Кирилла.

Мужчина, которому я призналась в любви после того, как он оттрахал меня до беспамятства всего два часа назад, помолвлен с другой женщиной.

Красивой, элегантной и совершенно восхитительной женщиной.

И все собрались здесь, чтобы отпраздновать это.

— Саша?

Я моргаю от размытости в глазах и роботизированно фокусируюсь на Рай. Она берет меня за руку и оттаскивает от всех.

— Ты плачешь, — шепчет она. — Я полагаю, ты не хочешь, чтобы кто-нибудь это увидел, верно?

Я не отвечаю. Я не могу.

Я потеряла голос и... каждую часть меня, которая имела хоть какой-то смысл.

Как только мы оказываемся в коридоре, скрытом от посторонних глаз, она хватает меня за плечо.

— Ты в порядке?

Я оцепенело смотрю на нее.

— Пожалуйста, скажи мне, что то, что мы только что услышали, было шуткой, игрой моего воображения или... или просто неправдой.

Она вздрагивает.

— Боюсь, что это правда, Саша. Дедушка только что объявил о помолвке Кирилла с Кристиной. Честно говоря, я даже не знаю, как он принял ее, учитывая, что шесть лет назад она была невестой Адриана. Думаю, Игорь готов пожертвовать бедной девушкой ради того, в ком он увидит поддержку... о, Боже. Почему ты плачешь? Только не говори мне... о нет, неужели тебе на самом деле нравится этот хитрый лис?

— Мне... мне нужно идти. Я должна... должна...

— Саша… — Она смягчает свой голос. — Он не подходит тебе. Да и вообще никому. Он оппортунист, и если у тебя есть к нему чувства, он просто воспользуется ими, чтобы достичь своей конечной цели. Еще не поздно отстраниться от него.

Слишком поздно.

Слишком, слишком поздно.

— Мне нужно идти, — я решительно убираю ее руку и выбегаю на улицу.

Она зовет меня по имени, но я ее не слышу.

Холодный воздух бьет мне в лицо, а затем дождь. Дождь сильный и проливной, но я не останавливаюсь, бегу и бегу.

Я промокаю за несколько секунд, но я благодарна дождю за то, что он скрывает мои слезы.

Но ничто не может помочь моему сердцу, которое сейчас разбивается вдребезги.

Этот вечер проходит хуже, чем я предполагал.

Да, я знал, что Саше не понравится новость о моей помолвке, но я не ожидал, что она расплачется на публике.

Если бы Рай не утащила ее, я понятия не имею, что бы она сделала.

Сделала бы она что-нибудь? Или она бы стояла и плакала, и тогда я стал бы тем, кто привлек ненужное внимание?

Сейчас я слишком много думаю, у меня нет конкретного плана или плана действий.

Чертов лжец.

Я был рад сделке, которую Игорь и Пахан предложили мне несколько дней назад.

Если бы Игорь просто хотел, чтобы я женился на его дочери ради какого-то союза семей, я бы легко отказался.

Я не Адриан. Если он ранее обручился с Кристиной только ради союза с самой могущественной семьей братства, то я делаю это ради более высоких целей.

Вот почему я согласился на эту сделку только после того, как Пахан сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться.

Кристина сдержанно улыбается мне, пока мы стоим бок о бок и принимаем всеобщие поздравления. Она — женщина, созданная для этой роли. У нее нет ни характера, ни мнения, ни цели, кроме как быть козырной картой своего отца.

Она прекрасна... как безжизненная кукла. Бесстрастная наедине и актриса на публике.

Юля и Стелла, жена Игоря, стоят по обе стороны от нас. Вся эта ситуация — сплошная боль в заднице, за исключением одной детали. Выражение лица Юли, когда она поняла, что я играю в долгую игру, и что все, что она задумала, провалится, как только я займу свое будущее положение.

Ей все же придется устроить шоу перед всем миром, чтобы не опозориться.

Я заставлю эту женщину следить за каждым мгновением, в течение которого я растопчу каждую ее грандиозную мечту. Я разрушу ее надежды и планы, и она будет очень жалеть, что не убила меня, когда у меня не было сил сопротивляться.

Константин, однако, уехал Бог знает куда, как только было объявлено о помолвке. Если бы я не выдумывал, я бы подумал, что Кристина тоже напряглась, но сегодня вечером она не смотрела ни на кого, кроме меня и своего отца.

Мой взгляд постоянно возвращался к тому месту, где Саша исчезла с Рай. Через несколько минут внучатая племянница Пахана вернулась одна.

Я достаю телефон и набираю сообщение.

Кирилл: Где Липовский?

Виктор встречает мой взгляд с другого конца комнаты, прежде чем ответить.

Виктор: Серьезно? Ты думаешь, у меня есть время или силы, чтобы сосредоточиться на этом маленьком ублюдке?

Я собираюсь убить Виктора. По очень иррациональной причине. Конечно, он не в том состоянии, чтобы сосредоточиться на ней, когда его главный приоритет — обеспечить мою безопасность, но сейчас это не кажется таким уж важным.

Кирилл: Найди его. Это срочно.

При этих словах он напрягается и кивает, прежде чем исчезнуть из виду. Я слежу за его передвижениями и незаметно провожу инвентаризацию толпы. Ее не видно.

Она ушла?

Адриан останавливается передо мной, обхватив рукой поясницу своей жены. Она смотрит на Кристину, делает паузу, затем принужденно улыбается.

— Поздравляю.

Моя невеста, которая по моему мнению является роботом, улыбается, как и все.

— Спасибо.

Эту женщину даже не волнует, что Лия увела ее предыдущего жениха. Мало того, она еще и принимает полушутливое поздравление Адриана с очередной улыбкой.

Лия говорит Адриану, что собирается в дамскую комнату, и этот сумасшедший мудак предлагает одному из своих охранников последовать за ней. Его жена лишь качает головой и дразняще хлопает его по руке, прежде чем исчезнуть.

Адриан следит за ней своим потемневшим взглядом еще долго после того, как она исчезает из виду. Мне всегда казалось забавным, что такой бесчувственный человек, как он, испытывает такую привязанность к другому человеку.

Ты так говоришь, словно вы не в одной лодке, ублюдок.

Адриан хватает меня за плечо.

— Я позаимствую Кирилла на минутку.

Не дожидаясь ничьего ответа, он выталкивает меня на тихий балкон. Холод проникает сквозь мой костюм, и моя челюсть сжимается, но совсем по другой причине, чем изменение температуры.

Я практически не вижу коридора и, следовательно, не могу увидеть, вернулась ли Саша.

— Давай быстрее, — говорю я рассеянно. — Кроме того, почему ты вдруг ведешь себя так дружелюбно? Разве не ты пронзил мое маленькое черное сердце, сказав мне не вступать в контакт без крайней необходимости?

— У тебя есть хоть какое-то гребаное представление о том, что ты делаешь? — его тело напрягается, но лишь на мгновение, прежде чем он испускает вздох. — Ты играешь с гребаным огнем.

— Боже, Адриан. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ты беспокоишься обо мне.

— Сосредоточься, — он ударяет кулаком по моему плечу, отбрасывая меня на шаг назад. — Это опасно.

— И откуда ты знаешь что это такое?

— Не нужно быть гением, чтобы понять, что ты всегда стремился занять высокое положение. Я подозреваю, что Игорь пообещал устроить тебя туда, а Сергей согласился уступить тебе, когда состояние его здоровья ухудшится.

— Кот вылез из мешка, а?

— Все может сорваться в любой момент, если ты не выполнишь свою часть сделки.

— Почему я не должен? — я хватаю его за плечо и сжимаю. — А теперь поговорим начистоту. Когда наступит время выборов, ты проголосуешь за меня, верно? Ты знаешь, что никто не сможет управлять этой организацией лучше меня.

— Это все, что тебя волнует?

— А что еще? Если только... ты не подумываешь баллотироваться сам?

— В отличие от тебя, гребаный идиот, у меня есть семья, которую я должен защищать, и для этого я не стану привлекать к себе внимание. Я предпочитаю работать в тени.

— И ты будешь продолжать это делать. На самом деле, когда я стану Паханом, ты будешь моим фаворитом.

— Ты действительно не замечаешь опасности, которой будешь подвергаться, когда окажешься на вершине, не так ли?

— Преимущества перевешивают опасность, — я усмехаюсь. — Никто не сможет добраться до меня, когда я окажусь там.

— У меня есть для тебя один совет, Кирилл. Уходи на хрен, пока не стало слишком поздно.

— Теперь уже нет пути назад.

— Верно. Игорь убьет тебя, если его дочь снова окажется в дураках.

— Не благодаря тебе. Разве ты не жалеешь, что не воспользовался этим шансом, пока была возможность? Если бы ты женился на Кристине, Игорь сделал бы своей миссией то, чтобы поднять тебя на вершину.

— В моей жизни много сожалений, но женитьба на Лии никогда не была одним из них, — он толкает меня плечом по пути к выходу. — Наслаждайся безумием.

Он называет это безумием, я называю это властью.

И скоро все это будет в моем распоряжении.

Мой телефон вибрирует.

Виктор: Липовского нет на территории. Один из охранников сказал мне, что видел, как он уходил.

Блять.

Моя рука крепко сжимает телефон, и я делаю несколько успокаивающих вдохов. Я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться с вечеринки, устроенной в мою честь, и не отправиться на ее поиски.

Кирилл: Найди его, Виктор. Мне плевать на методы.

Клянусь, если она выкинет какую-нибудь глупость...

Мои мысли обрываются, когда Рай преграждает мой путь и пытается вытолкнуть меня обратно на балкон. Я подумываю поставить ей подножку, но поскольку я не в настроении убивать младенца в ее животе, я следую этому движению и снова оказываюсь на холоде.

— Что это за хрень? День загнанного в угол Кирилла? — я растягиваю губы в ухмылке. — Может, ты злишься, что у меня появляется больше власти, Рай?

— Да пошел ты со своим эгоизмом, — выплевывает она. — Как ты мог так поступить с Сашей?

Мой юмор исчезает.

— Как?

— Она была не в себе, Кирилл! Ты что, не видел, как она плакала, или ты настолько залез в свою задницу, что не замечаешь, какие страдания ты ей причинил? Ты чертов монстр!

Мне хочется свернуть Рай шею, но, опять же, это испортит вечер и мою сделку с ее чертовым дедушкой. Поэтому я делаю успокаивающий вдох.

— Что она тебе сказала?

— Она ничего мне не сказала, но я видела боль в ее глазах. Если бы ты выстрелил ей в грудь, вряд ли бы она так выглядела.

Моя челюсть сжалась.

— Ты знаешь, куда она пошла?

— Нет, и даже если бы знала, я бы тебе не сказала. Я говорила это раньше и скажу снова. Ты хитрый лис и бесчувственный монстр, который ни при каких обстоятельствах не заслуживает такого чистого человека, как Саша. Единственный достойный поступок, который ты можешь совершить в этой ситуации, это отпустить ее.

Не в этой жизни.

Я оставляю Рай снаружи и возвращаюсь на вечеринку, не обращая внимания на ее проклятия. Она несносна в большинстве дней, но сегодня она особенно раздражает.

Мое выражение лица приветливо, когда я снова появляюсь на церемонии помолвки.

Любой, кто наблюдает со стороны, может подумать, что я в экстазе от этого. Мы даже делаем фотографии для прессы и все остальное.

Однако в глубине души у меня бушует вулкан, и все из-за одной чертовой девушки.

К концу вечера я готов перевернуть землю, чтобы найти ее, поскольку Виктор и даже Юрий с Максимом не смогли найти эту маленькую засранку.

Но прежде чем я это сделаю, я должен поучаствовать в закрытой встрече с Игорем, Сергеем и крайне недовольным Владимиром.

Насколько я знаю, ему тоже не нужна эта должность, но в то же время он не хочет, чтобы она досталась мне.

Но поскольку он почти во всем согласен с Паханом, я не думаю, что он доставит мне какие-то проблемы. А если и доставит, то я поступлю соответственно.

После того, как мы закончили, я ухожу и принимаю приглашение Игоря выпить в другой раз.

Поскольку Виктор подтвердил, что Саши нет на месте, мы сразу же направляемся в дом.

Судя по всему, она не с Кариной, как я предполагал.

Куда еще она могла пойти? Мир Саши всегда вращался вокруг особняка и моей защиты. У нее нет ни друзей, ни отношений, ни мест, куда она могла бы пойти за пределами дома.

Естественно, ее телефон выключен, так что я не могу отследить ее по нему.

Ебаный в рот.

Мои люди целый час переворачивают вверх дном особняк и помещения охраны, но не находят никаких следов.

Виктор отменяет поиски после того, как они проделали их дважды, потому что, по его словам, это «напрасные усилия».

Сейчас я действительно в настроении закончить его жизнь.

Но он прав. Если я продолжу настаивать на том, чтобы мои люди переутомлялись, это может повлечь обратный эффект, и не обязательно против меня. Они могут выместить это на ней, когда она вернется.

А она вернется.

Я иду в свою комнату, чтобы переодеться. Я обойду территорию особняка на всякий случай, вдруг они пропустили какое-то место.

Этой чертовой раздражающей женщине лучше быть в безопасности, или я клянусь, чтоб ее...

Мои мысли прерываются, когда я захожу в свой шкаф. Загорается автоматическое освещение, и мне в лицо ударяет смрад спиртного.

Саша сидит на полу, ее пиджак отброшен в сторону, а бутылка водки зажата в руках.

По ее щекам текут слезы, а глаза слишком карие, слишком потерянные, как будто они потеряли всю зелень и сейчас оплакивают ее.

Меня охватывает облегчение. Я думал, что она занимается какой-то глупостью, что я не смогу ее найти, но она была здесь.

Оглядываясь назад, я должен был проверить свою комнату, но я не думал, что она будет здесь, из всех мест.

Я стою перед ней, и она медленно поднимает на меня глаза.

— Ты уже отвез свою невесту домой? — между ее словами проскальзывает невнятность.

Саша никогда, и я имею в виду, никогда не напивается. Даже в свободные дни. Когда все остальные напиваются, она больше беспокоится о том, чтобы вернуться сюда в целости и сохранности или убедиться, что никто из них не совершит ошибку, о которой потом пожалеет.

Поэтому видеть ее в таком состоянии... странно, если не сказать больше.

Она всегда называла меня безэмоциональным хранилищем, но сама она замкнута. Даже если она тепло и дружелюбно общается с охранниками, у нее есть это сдержанное качество, которое довольно трудно разгадать.

— Я не делал этого, — я говорю так спокойно, как только могу. — На самом деле, она уехала со своей семьей.

Она смеется, звук громкий и неестественный, прежде чем он обрывается икотой, и она захлебывается слезами.

— Ты даже не собираешься оправдываться?

— Нет никаких оправданий, — я приседаю перед ней. — Кристина — это всего лишь деловая сделка. Она лишь ступенька, которую я использую, чтобы достичь вершины, и она это знает.

— И... ты думаешь, это нормально? Ты думаешь, что это улучшает ситуацию?

— Не будь иррациональной, Саша. Ты знаешь, что моей целью всегда было небо, и это идеальный метод для достижения цели.

— Иррационально... да. Наверное, так и есть, да? Я иррациональна, думая о тебе вместе с ней, глядя, как ты держишь ее за руку на публике и надеваешь кольцо на ее палец. Ты собираешься жениться на ней тоже. Тебе также придется заделать ей ребенка, чтобы убедиться, что все получится, нет? Это будет похоже на сказку.

— Саша...

— У меня никогда не будет этого с тобой, — прерывает она меня таким страдальческим, таким надломленным голосом, что мне хочется ударить себя по яйцам. — Я не могу быть твоей женщиной на глазах у всех.

— Это не мой выбор. Это сделала ты.

— Я знаю... я знаю... Я превратила себя в мужчину, и мне придется жить с последствиями. Я должна... оставаться такой, — она фыркает и делает еще один глоток из бутылки. — Но если я... если я снова стану женщиной, ты покончишь с ней?

Я медленно закрываю глаза, а когда открываю их, она смотрит на меня с таким ожиданием, что меня тошнит от того, что я вынужден закрыть их.

— Я не могу этого сделать. Пахан и Игорь убьют тебя.

Из ее горла вырывается рыдание, и она ударяет бутылкой водки по моей груди, обдавая брызгами рубашку и пиджак.

— И ты не думаешь, что убиваешь меня прямо сейчас?

— Это временно. Когда я стану тем, кто правит всеми, ты сможешь быть женщиной столько, сколько захочешь. Никто не посмеет бросить мне вызов.

— И что я должна делать до тех пор? Быть твоим охранником, пока ты ухаживаешь за Кристиной? Наблюдать, как ты женишься на ней? Целуешь ее? Привезешь ее сюда? Я не могу этого сделать, Кирилл! — она рыдает. — Я просто не могу!

Я стискиваю челюсть.

— Если ты предпочитаешь остаться с Кариной на некоторое время, я разрешаю.

— Нет! Так я все равно буду находиться рядом с тобой. Я все равно буду слышать о тебе и твоей будущей жене, и я не могу... не могу...

— Тогда что ты предлагаешь?

Ее губы дрожат.

— Покончи с ней. Выбери меня.

— Я же сказал тебе, что не могу этого сделать.

Свежие слезы текут по ее щекам, и она опускает руку, в которой держит бутылку, на бок.

— Тогда отпусти меня.

Я сжимаю руку, которая вот-вот превратится в кулак и выебет из нее все дерьмо.

— Нет.

— Ты не можешь получить нас обеих! — она бьет меня кулаком в грудь. — Я не буду твоей чертовой любовницей!

— Ты будешь той, кем, блять, я захочу, Саша, — я хватаю ее за горло. — Ты должна мне, помнишь? Ты также сказала мне, что любишь меня и не бросишь всего несколько часов назад. Ты помнишь это или уже забыла о своем обещании при первой же проблеме?

— Я не думала, что у тебя будет другая женщина, иначе я бы никогда этого не сказала! — она толкает меня в грудь. — Пожалуйста, отпусти меня. У тебя будет жена, обязанности и глупая власть, а у меня будет свой путь. Сделай это для нас обоих.

— Нет. Ты уже посвятила мне свою жизнь.

— Я хочу уйти, Кирилл. Если ты... заставишь меня наблюдать за тобой рядом с ней, я сбегу, и ты никогда меня не найдешь.

— К кому ты сбежишь, а? — я крепче сжимаю пальцы на ее горле. — К своему любовнику в России? Ты используешь этот шанс воссоединиться с ним?

— А что, если так? Что, если да, блять! — она толкает меня так сильно, что ей удается заставить меня ослабить хватку, затем она высвобождается и валит меня на спину.

Я позволяю ей прижаться ко мне, слезы застилают ей глаза, но выражение ее лица — это выражение воина.

— У тебя есть гребаная невеста, так что у тебя нет никакого гребаного права говорить со мной о любовнике или о сотне таких. Пошел ты, Кирилл! Пошел ты! Пошел ты!

Ее слезы стекают мне на щеку, на нос, и я чувствую их вкус на своих губах.

Мои пальцы впиваются в ее рубашку.

— Ты никогда не оставишь меня, Саша. Никогда.

А потом я притягиваю ее к себе и прижимаю ее рот к своему. Она пытается сопротивляться, но я переворачиваю нас так, что я оказываюсь сверху, а она подо мной.

Я целую ее, и она целует меня в ответ, но вскоре кусает мою нижнюю губу, а затем борется со мной так, что снова оказывается сверху. У меня во рту появляется металлический привкус, и я не уверен, ее это кровь или моя.

Оказывается, это наша смешанная кровь. Когда она отодвигается, ее губы окровавлены, глаза полны слез, а лицо представляет собой карту разрушений.

— Ты никогда не сможешь удержать меня, придурок. Ты сделал свой выбор, а я делаю свой, — она хватает меня за рубашку и бьет по лицу. — Пошел ты!

Затем она отталкивается от меня и бежит к выходу.

Мои губы растягиваются в ухмылке. Неужели она думает, что может бросить меня?

Наверное, она недооценила, что я имел в виду под словом «никогда».

Никогда не наступит тот день, когда Саша перестанет быть моей.

Я медленно открываю глаза, и сильная головная боль распространяется от висков ко лбу.

В нижней губе ощущается жжение, а мое тело словно набито тяжелыми кирпичами.

Я приподнимаюсь на локтях и стону, когда тошнота подступает к горлу. Черт побери.

Я не пью, так какого черта я употребила столько алкоголя...?

Воспоминания о вчерашнем вечере ударили в мой и без того поджаренный мозг.

Вечеринка, помолвка, то... как Кирилл так легко намекнул, что это нормально, что у него есть Кристина и я.

Я кусала и колотила его и была так решительно настроена уйти, но через несколько шагов я рухнула возле его спальни из-за количества алкоголя, выпитого на голодный желудок.

Должно быть, он отнес меня сюда. Только так я могла оказаться в его постели.

Я оглядываю себя и с облегчением вздыхаю, обнаружив смятую рубашку и даже нетронутые нагрудные повязки.

Если бы я позволила ему возиться со мной после того, как поклялась никогда не приближаться к нему, я бы никогда себе этого не простила.

Боль, которую мне не удалось заглушить даже алкоголем, воскресает из пепла, и мое кровоточащее сердце едва не разрывается от напряжения.

Я сжимаю руку в кулак и бью по центру груди, но мне все еще трудно дышать или даже найти причину, чтобы дышать.

Я начинаю вставать с кровати. Я не могу оставаться здесь, где меня окружает его запах. Он больше не мой. Он Кристины Петровой.

Он никогда не был твоим, идиотка.

От этого напоминания на глаза наворачиваются слезы, и я, спотыкаясь, падаю с кровати так быстро, что проваливаюсь в ворох одеял.

Мои колени принимают удар, и я плачу еще сильнее. В этот момент воспоминания о том, как он нес меня сюда прошлой ночью, всплывают в моей памяти небольшими вспышками.

Я в ужасе хватаюсь за край матраса и вспоминаю свой эпический срыв. Я должна была покончить с этим после того, как ударила его, но когда он перенес меня сюда и уложил на эту самую кровать, я прижалась к его шее и умоляла его быть со мной.

О, черт.

— Что у нее есть такого, чего нет у меня? Почему ты не можешь быть со мной?

— Я выбрала тебя вместо своей семьи, так что меньшее, что ты можешь сделать, это выбрать меня вместо нее.

— Это потому что я недостаточно женственна? Тебе не нравится, что я такая? Я могу отказаться и от этого. Меня могут убить, но кого это волнует? Тебе точно нет, ты, гребаный мудак!

— Не могу поверить, что я посвятила тебе свою жизнь, а ты так легко променял меня на какую-то красивую блондинку. Я, кстати, тоже блондинка. Но мне приходится скрывать это, иначе эти люди найдут меня.

О, нет.

Черт.

Черт!

Я сжимаю голову руками. Не могу поверить, что сказала все это вслух. Я плакала и обнимала его. Потом я оттолкнула его и прокляла его на всех языках, которые я знаю — включая французский. Когда он попытался уложить меня на кровать, я ударила его кулаком в грудь. Он позволил мне делать все, о чем только думал мой опьяненный мозг.

Мне так чертовски стыдно.

Мне действительно не стоило пить. Вообще.

Особенно когда у меня разбито сердце.

Но, опять же, именно по этой причине я и начала пить в первую очередь. Я не могла перестать воспроизводить образ той женщины, его невесты, повисшей на его руке, и мне нужно было заставить это исчезнуть.

Пусть даже на мгновение.

Я не знала, что в процессе я выставлю себя на посмешище.

Я ломаю голову, что еще я могла сказать в таком приподнятом настроении. Это катастрофа, что я упомянула об уходе из семьи. А если бы я еще и раскрыла их личности...

Нет, я не думаю, что раскрыла.

Но было много слез и ругательств, что способствовало моей эпической головной боли.

Я прикасаюсь ко лбу и замираю, вспоминая губы Кирилла на нем прошлой ночью, прежде чем он прошептал:

— Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, проклинать, бить и вымещать на мне все свои эмоции, но тебе не позволено покидать меня.

Думаю, это было примерно в то время, когда я наконец-то заснула.

Мой взгляд вернулся к часам. Одиннадцать утра.

Черт.

Раздается слабый стук в дверь, и я замираю. Если это Кирилл, то я не знаю, как, черт возьми, мне с ним справиться. Мне и так нелегко, что он считает все это нормальным. Как он может думать, что он может обладать лучшим из двух миров, а я буду с этим согласна?

Я втайне гордилась тем, что он никогда не смотрел ни на одну другую женщину так, как на меня. Черт, он даже никогда не смотрел на других женщин, и я была единственным объектом его желаний.

Я даже была очарована тем, как он не мог насытиться мной. Как он прилагал усилия и заставлял меня чувствовать, что дело не только в физической связи.

Но теперь он не только завел себе другую женщину, но и собирается жениться на ней.

Снова раздается стук, и я испускаю вздох. Это не может быть Кирилл. Он не стучит.

Анна входит внутрь, держа в руках поднос, и останавливается, увидев мое состояние. Я, спотыкаясь, встаю на ноги и вздрагиваю от боли в висках.

Она поспешно ставит поднос на тумбочку и усаживает меня обратно.

— Не напрягайся, — говорит она мягким голосом. — Ты в порядке?

Я киваю.

— Кирилл сказал, что ты не очень хорошо себя чувствуешь и тебе не помешает завтрак, — она показывает на купленный ею поднос, похожий на тот, который она бы приготовила для Кирилла.

Анна потеплела ко мне после того, как узнала, что я спасла его в России, и вновь после того случая с картелем.

Думаю, я получила ее одобрение за то, что смогла защитить Кирилла. И ради чего?

Я посвятила ему свою жизнь, а он в ответ показал мне средний палец.

— Спасибо, но я не голоден.

— Глупости. Посмотри на свое истощенное лицо, — она протягивает мне миску с чем-то похожим на суп. — Вот, выпей это. Это поможет справиться с похмельем.

Я начинаю протестовать, но останавливаюсь, когда она поднимает бровь и упирает руку в бедро, беззвучно выражая: «Я бросаю тебе вызов, попробуй.»

Прочистив горло, я беру миску и выпиваю ее одним махом.

Анна не уходит, пока не заставит меня съесть кусок тоста с джемом и маслом и два вареных яйца.

Когда она уходит, я принимаю душ и направляюсь к шкафу. Мое сердце разрывается на части, и я разражаюсь слезами, надевая одежду.

Теперь эта часть шкафа будет принадлежать его жене. Все будет принадлежать. Его кровать. Его тело. Его фамилия.

Я бью себя в грудь снова и снова.

Почему, черт возьми, это так больно? Никто не рассказывал мне о боли разбитого сердца.

Когда волна стихает, я поднимаю подбородок и смотрю на свое лицо в зеркало. Несмотря на то, что оно залито слезами, а глаза налились кровью. Я даю себе клятву, что больше никогда не буду такой слабой.

Никогда.

И чтобы сделать это, я должна удалиться из ближайшего окружения Кирилла.

Всхлип пытается прорваться наружу, но я проглатываю его, даже когда слеза задерживается на моем нижнем веке, а затем стекает по лицу.

Я справлюсь. Я пережила и худшее.

Мои движения механические, пока я укладываю все свои вещи в мешок. Я останавливаюсь на пороге комнаты и бросаю последний взгляд назад.

Каждый уголок этого места наполнен воспоминаниями о нас. Он трахал меня в каждом уголке и на каждой поверхности. Он обнимал меня, когда я спала на этой кровати и диване. Он носил меня на руках в ванную и даже предлагал мне плечо, чтобы поплакать после тяжелых переживаний.

Он был рядом со мной, пока не произошло это.

Пока он не покончил с нами так жестоко, что рана до сих пор зияет и кровоточит на поверхности земли.

Я желаю ему всех бед в мире. Я не слишком бескорыстный человек. Я не буду желать добра ему и его новой невесте. Я желаю, чтобы они страдали каждый день. Я желаю, чтобы он видел мою тень в каждом углу этой комнаты и видел меня в кошмарах.

— Надеюсь, ты никогда не забудешь обо мне, и воспоминания обо мне будут преследовать тебя вечно, — шепчу я, затем закрываю дверь и выхожу в коридор.

Я даже не знаю, куда мне теперь идти. Если я полечу в Россию, примут ли меня снова бабушка и дядя? Заставят ли они меня теперь убить Кирилла?

Нет. Я не смогу этого сделать, какую бы боль он мне не причинил.

Но куда еще я могу поехать, если не в Россию?

— Липовский.

Я выпрямлюсь и медленно поворачиваюсь, чтобы встретиться с бесстрастным взглядом Виктора. Он изучает меня с головы до ног.

— Куда это ты собрался?

— Я увольняюсь, — мои губы кривятся в горькой улыбке. — Хорошо для тебя, а? Наконец-то ты сможешь вернуться к роли единственного старшего охранника.

— Этого не произойдет.

— Что ты имеешь в виду? Я хочу уволиться.

— Так не бывает. Не существует такого понятия, как уход из Братвы. Это на всю жизнь.

— Конечно, бывают исключения?

— Только если Кирилл разрешит.

Черт. Прошлой ночью он явно сказал «нет».

— Ну, ты можешь убедить его в этом, — я начинаю разворачиваться. — Пойду попрощаюсь с Кариной и ребятами.

Виктор идет вперед и останавливается передо мной, и я замираю, когда он сужает на меня глаза.

— Что? — шепчу я, не зная, что делать с его выражением лица.

— Так вот почему ты покинул свой пост и исчез прошлой ночью?

Я поджала губы.

— Ты не из тех, кто покидает свой пост. Никогда.

Да, хорошо. Это было последнее, о чем я думала после того, как меня, образно говоря, ударили по лицу новостью о помолвке Кирилла.

— Послушай, — он берет меня за плечи. — Я знаю, что тебе нравится Босс, но он не может быть с тобой в этом смысле. От него ждут, что он женится и заведет детей. Особенно если он претендует на должность Пахана. Ты ведь это понимаешь?

Моя шея пылает. Может ли земля просто проглотить меня сейчас?

Я забыла, что Виктор считает меня геем и влюбленным в Кирилла. Но почему-то от того, что он пытается меня утешить — или настолько утешить, насколько это может сделать такой человек, как Виктор, — мне хочется плакать.

— Я не знаю, насколько это будет трудно, но постарайся остаться, — продолжает он.

— Я не могу этого сделать. Я не такой безэмоциональный, как он, и, возможно, не смогу смотреть на него с ней каждый день.

— Я не думаю, что это будет каждый день.

Я улыбаюсь, но только потому, что Виктор звучит странновато в своих попытках предложить поддержку.

— Просто позволь мне уйти, Виктор.

Он качает головой.

— Я не могу этого сделать. Босс попросил меня привести тебя к нему, как только ты очнешься.

Я поджала губы. Конечно, он хотел бы расширить рану.

Она и так уродлива. Зачем ему еще и соль в нее сыпать?

— Если ты меня отпустишь, никто не узнает, и я не буду тебе мешать.

Выражение его лица не меняется.

— Ты можешь пойти со мной либо добровольно, либо силой.

— А есть третий вариант, где я выхожу за дверь, а ты стираешь записи с камер наблюдения?

— Нет.

Я издаю долгий вздох.

— Ты как чертова стена.

Он никак не реагирует на это и начинает идти в направлении подвала.

— Что он там делает? — спрашиваю я, чтобы отвлечься от мыслей о том, что придется увидеться с Кириллом.

Виктор, однако, не отвечает. Тяжесть его шагов резко контрастирует с моей легкостью, и я крепче сжимаю лямку вещмешка.

Кирилл обычно спускается сюда, когда у него есть настроение либо помучить кого-нибудь, либо для домашнего кинотеатра.

Я очень надеюсь, что это второй вариант.

Виктор останавливается перед подземным офисом Кирилла. Я бывала здесь раньше, и он очень похож на его комнату наверху, только без балкона и вида.

— Ты тоже собираешься войти? — спрашиваю я Виктора почти умоляюще.

К моему ужасу, он качает головой и показывает на дверь. Я подумываю убежать, но это невозможно, пока Виктор здесь — если только я не застрелю его, а я не хочу этого делать.

Я глубоко вдыхаю, чтобы унять дрожь в конечностях, и толкаю дверь. Она автоматически захлопывается за мной, и я вздрагиваю, а потом сразу же ругаю себя.

Какого хрена я так нервничаю? Это вовсе не я здесь не права. Это он.

И я не собираюсь трусливо бежать от него.

Просто... рана слишком свежа и слишком сырая. Я не знаю, смогу ли я сдержать свои эмоции, когда столкнусь с ним.

А он апатичный психопат. Если именно я буду вся на нервах, а он будет спокойно стоять, это будет выглядеть так, будто это я иррациональная, сумасшедшая, в то время как все наоборот.

— Куда-то собираешься, Саша?

Я замираю и смотрю в темный угол, откуда доносится его голос. Тусклое освещение комнаты делает его похожим на дьявола, выползающего из ада.

Одна рука у него в кармане, другая обхватила стакан с виски. На нижней губе у него порез, точно такой же, как у меня, после нашей ссоры прошлой ночью.

Несмотря на очки, его глаза пронзают меня насквозь, и мне требуется все, чтобы смотреть в ответ, не испытывая потребности убежать.

— Я хочу уйти, — говорю я неожиданно ровным голосом.

Жестокая ухмылка приподнимает его губы.

— Ты можешь уволиться, но не можешь уйти.

— Я ухожу отсюда. Мне все равно, согласен ты или нет.

— Ты уже собралась и, вероятно, веришь в то, что говоришь, — он делает шаг ко мне, и мои ноги дрожат, требуя, чтобы я отступила, но уже слишком поздно, когда он останавливается передо мной и двумя пальцами поднимает мой подбородок. — Я говорил тебе это прошлой ночью, но повторю еще раз, на случай, если ты была слишком пьяна, чтобы запомнить. Ты никогда не сможешь покинуть меня. Этого варианта нет ни на столе, ни под столом, ни даже в этой гребаной комнате.

Я позволила мешку упасть на пол и отпихнула его руку.

— Не трогай меня.

На этот раз он стремится к моей шее, но я отпрыгиваю в сторону. Мои глаза, должно быть, пылают вулканическим гневом.

— Саша… — Предупреждает он.

— Не надо мне здесь «Саша». У тебя теперь есть Кристина, не так ли? Иди к ней, чтобы удовлетворить свои извращенные фетиши.

— Если ты и дальше будешь так себя вести, я так и поступлю.

Мои губы раздвигаются.

— Тебе это не нравится, да? Мысль о том, что я прикасаюсь к ней, превратила выражение твоего лица в гримасу призрака. Так что перестань быть сложной и прими, что она ничего не значит. Абсолютно. Ничего.

Я несколько раз качаю головой. Я чувствую, как эмоции проносятся сквозь меня, а борьба медленно покидает мои конечности. Я не хочу чувствовать себя так, но это так.

— Я не могу видеть тебя с ней. Даже если ты скажешь, что она ничего не значит, она станет твоей женой, а я не переживу этого. Не заставляй меня, Кирилл, — я подхожу к нему и беру его руку в свою дрожащую. — Если я хоть что-то для тебя значу, избавь меня от этой пытки и отпусти.

Его челюсть напрягается, и его рука кажется жесткой и тяжелой в моей.

— Нет.

Мой нос покалывает, а глаза горят, но я рывком отпускаю его.

— Я все равно ухожу.

Я хватаю свою сумку, но Кирилл вырывает ее из моих рук и швыряет об стену. Затем он хватает меня за бедро. Я замираю на секунду, все еще не в силах предотвратить реакцию своего разума и тела на его действия.

Когда я наконец вырываюсь, он уже отпускает меня, но не раньше, чем вытаскивает мой пистолет из кобуры и засовывает его в карман своих брюк.

Он глубоко вздыхает и смотрит на меня так, как будто я злодей в этой истории.

— Я надеялся, что ты образумишься и до этого не дойдет, но ты сама вынудила меня, Саша.

— Что ты имеешь в виду...?

— Ты останешься здесь, пока не образумишься.

— Ты... собираешься заточить меня?

— Я бы предпочел не использовать этот метод, но ты ведешь себя неразумно и отказываешься изменить свое мнение, так что мне приходится прибегнуть к этому.

— Ты не можешь этого сделать, Кирилл. — Я тянусь к нему, но он легко отталкивает меня, и я спотыкаюсь, едва не падая.

Человек, который смотрит на меня в ответ, скорее монстр, чем мужчина. Бессердечный человек, которому совершенно безразлично, что он делает.

— Ты обещала, что никогда не оставишь меня, и я позабочусь о том, чтобы ты сдержала это обещание, — он поглаживает мой подбородок, затем порез на губе, который жжет. — Несмотря ни на что, solnyshko.

А потом он уходит, и дверь закрывается за ним, придавая окончательность ситуации.

Он действительно закрыл меня.

Я схожу с ума.

Последние два дня я слоняюсь по этой комнате взад-вперед, как зверь в клетке.

Сначала я искала выход и проверяла дверь, но она сделана из комбинированного материала, как будто предназначена для защиты от бомб или чего-то подобного. Я даже не могу взломать замок, поскольку он защищен отпечатком большого пальца.

Окна наверху тоже не поддаются, учитывая, что они сделаны из закаленного стекла.

С тех пор как этот мудак Кирилл отобрал у меня пистолет, я совершенно беззащитна и не имею выхода.

Я смотрю на браслет на запястье. Тот самый, который я ношу с тех пор, как он подарил мне его на день рождения. Я выбросила его раньше, но вскоре после этого встала на колени, чтобы поискать его.

Может, у меня что-то не так с головой, поскольку я, кажется, еще не готова отказаться от этой части себя.

Мысль о предстоящей свадьбе Кирилла неизменно вызывает слезы на моих глазах, и хотя я не ожидаю, что смогу так быстро с этим смириться, я также ненавижу это.

Я ненавижу сильные эмоции.

Беспомощность.

Пустоту.

И прямо сейчас я ненавижу его.

Самое меньшее, что он может сделать после того, как вонзил нож в мое сердце, — это оставить меня в покое. Но нет. Конечно, у проклятого монстра другие планы.

Какие? Я не знаю.

Мне кажется, что сейчас он преподает мне некий урок. Он мучает меня психически? Может, он проверяет мои пределы и то, как далеко я зайду, прежде чем сорвусь.

Никто не приходит, и на телефоне нет сигнала. Холодильник с запасами еды стоит в углу рядом с микроволновкой, но это все.

При других обстоятельствах это место подошло бы для небольшого уединения. Комната не только выглядит как номер-люкс, но и имеет ванну-джакузи и огромный телевизор, похожий на кинотеатр, в гостиной.

Излишне говорить, что я не пользовалась ни тем, ни другим.

И я почти не спала.

За последние несколько дней мой мозг столько раз напрягался и перегружался, что я удивляюсь, как он еще не сдался.

Самое ужасное, что Кирилл не появлялся уже более двух суток. Точнее, пятьдесят два часа. Но кто считает?

Я постепенно схожу с ума. Я никогда не проводила так много времени без дела. И самое ужасное, что я не смогу покинуть эту тюрьму, пока Его Величество Кирилл не разрешит мне этого.

Я отжимаюсь и использую несколько тренажеров в углу комнаты, но эти занятия едва ли помогают мне оставаться собранной.

Побродив минут тридцать, я в третий раз за сегодня запрыгиваю в кабину и принимаю ледяной душ. Закончив, я снимаю повязки и натягиваю спортивные штаны и футболку.

Странное ощущение — ходить со свободной грудью, но ей не помешает немного воздуха. А еще очень неудобно, когда они подпрыгивают.

Я смотрю в зеркало и морщусь от налитых кровью глаз. В общем, да, наверное, я плакала, засыпая прошлой ночью и проигрывая в голове образ дурацкой помолвки Кирилла.

Когда же я освобожусь от этих эмоций?

Мои волосы снова становятся длиннее, достигая затылка. Клянусь, они растут так быстро только для того, чтобы поиздеваться надо мной за то, что я не могу их оставить.

Я дергаю их, а потом испускаю разочарованный вздох.

Наверняка Максим и Юрий ищут меня, верно? Если только Кирилл не сказал им что-то такое, что заставило их поверить, что мне не нужна помощь.

От входной двери доносится скрип, и я, спотыкаясь, вылезаю из шкафа и бегу в гостиную. Я замираю на месте, когда вижу Кирилла, стоящего у двери и выглядящего более стильно, чем модель.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как я видела его в последний раз, но мне кажется, что прошла целая вечность. Он все тот же человек, но по какой-то причине совсем другой.

Пиджак обтягивает его выпуклые бицепсы, а несколько расстегнутых пуговиц рубашки открывают намек на татуировки на груди.

Он заходит внутрь, его ледяные глаза наполняются неоспоримым вожделением, когда он окидывает меня взглядом. Неважно, во что я одета, Кирилл всегда, кажется, способен видеть под каждым слоем ткани.

Как будто я всегда стою перед ним обнаженная.

Я прочищаю горло в беспомощной попытке прогнать застрявший там комок.

— Ты собираешься отпустить меня?

Его внимание наконец-то возвращается к моему лицу, но это не обязательно к лучшему. Напряжение таится в его сузившихся глазах, как будто они что-то скрывают.

— Это зависит от того, одумалась ты или нет. У тебя было достаточно времени, чтобы подумать об этом, нет?

— Что это значит?

— Ты собираешься отказаться от этой чепухи насчет ухода?

— Нет! Ты не можешь вынудить меня оставаться здесь против моей воли, Кирилл.

Он поправляет очки средним пальцем, выглядя холодным, как статуя.

— Свежая новость: я уже делаю это, и если ты будешь продолжать бросать мне вызов, я двинусь дальше.

— Дальше... как?

Неужели существует что-то хуже, чем держать меня в плену и лишить свободы?

— Ты никогда не покинешь это место, пока не перестанешь упрямиться без причины.

— Без причины? — эмоции снова возвращаются в мои слова, и я тычу пальцем ему в грудь. — Как можно отбросить в сторону то, что Ваше Величество заключает брак по расчету, без причины?

Он обхватывает мой указательный палец и остальную часть моей руки своей, а затем расправляет мою ладонь на своей груди. Точнее, на ровном ритме его бьющегося сердца. Мое собственное сердцебиение учащается и отказывается утихать.

Выражение его лица становится острее, и в его светлых глазах на долю секунды загорается оттенок странной эмоции.

— Вот тут ты ошибаешься. Я никогда не отбрасывал тебя в сторону. Ты делаешь это сама.

— Ну, извини меня, если я не хочу быть другой женщиной.

— Единственная другая женщина в этом уравнении — Кристина.

— Но именно она будет твоей женой! — мое зрение затуманивается, и я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

Почему я так легко выхожу из себя? Почему я не могу быть такой же отстраненной, как он, пока он разрывает мою грудь?

Просто почему?

— Так вот кем ты хочешь быть? Моей женой?

Мои губы раздвигаются, и его слова делают странную вещь с моим кровоточащим сердцем. Зияющая рана медленно закрывается, как по взмаху волшебной палочки, и это чертовски странно, ведь я точно знаю, что сейчас он просто бросает мне кость.

Я всегда знала, что Кирилл преуспел в душевных пытках. Я просто не знала, что однажды окажусь в роли принимающей стороны.

Это просто слишком жестоко.

— Не говори того, что не имеешь в виду, — я фыркнула.

— Когда это я тебе лгал? — он подходит ближе, сокращая расстояние между нами, и обхватывает рукой мою талию, даже когда я упираюсь ему в грудь.

— Ответь на вопрос, Саша, хочешь ли ты стать моей женой?

Моя борьба ослабевает, отчасти благодаря его словам, а отчасти потому, что я вдыхаю его аромат кедра и леса с каждым вдохом. До этого момента я не понимала, как сильно скучаю по этому запаху и по нему самому.

Я вцепилась пальцами в его куртку, вбирая в себя его лицо. Он так близко, что я вижу свое отражение в его очках — уязвимое и глупое. Но я все еще держусь за него, за этот чертов оптимизм и дымовую завесу счастья.

Это все, что у меня осталось, и верить в наполовину полный стакан лучше, чем погрязнуть в страданиях.

— Если я скажу «да», ты воплотишь это в жизнь? — шепчу я.

Улыбка приподнимает его губы. Она не жестокая и не снисходительная. Не садистская и не хитрая. Это... торжествующая улыбка. Даже счастливая.

Я впервые вижу такое выражение на лице Кирилла, и не знаю, почему мне хочется улыбнуться в ответ.

Его свободная рука гладит мою щеку, и я инстинктивно склоняюсь к его прикосновению, затем она опускается к моей шее, и он обхватывает ее пальцами, шепча мне на ухо:

— Чертовски моя.

Он отпускает меня так же быстро, как и схватил.

— Я вернусь.

Я ошеломленно смотрю, как за ним закрывается дверь.

Как только он скрылся из виду, я бегу к ней и стучу по дурацкому металлу.

— Ты не можешь продолжать запирать меня, Кирилл! Отпусти меня!!!

Ответа нет. Я продолжаю бить по двери еще несколько минут, пока у меня не начинают болеть кулаки и ноги. Тогда я бьюсь об нее головой.

О чем, черт возьми, я думала?

Тот факт, что я вообще предложила стать его женой, сам по себе является аномалией, но то, что меня отвергли так тонко, заставляет меня кричать.

Кирилл определенно мастер манипуляций, поскольку я уже чувствую душевный удар от этой ситуации.

Черт возьми.

Проклятье.

Что если он будет держать меня здесь вечно, а потом мне придется пережить роль его любовницы?

О, Боже.

Я не смогу этого пережить.

Я выпрямляюсь. Нет. Я выберусь отсюда, несмотря ни на что.

В следующий раз, когда он вернется, я нападу на него и убегу. Если он этого не хочет, тогда ему не следовало заключать меня в тюрьму.

Однако вопрос в том, что если он не вернется в ближайшее время?

У меня есть жена.

И зовут ее Александра Иванова.

Мое восприятие брака было искажено с раннего возраста из-за токсичной и мучительно несовместимой пары Романа и Юлии.

Они научили меня ненавидеть саму идею связывать себя с другим человеком на всю жизнь, поэтому я всегда рассматривал брак как возможность для бизнеса. Ничего больше и ничего меньше.

Однако эти взгляды резко изменились после того, как я стал свидетелем состояния Саши после известия о моей помолвке с Кристиной.

Она плакала без остановки. Я знаю, так как здесь есть камеры, и доступ к ним есть только у меня. Еще хуже было то, что она часто искала способы сбежать от меня.

Я не ожидал многого, когда спросил, хочет ли она стать моей женой, но ее реакция разбудила во мне какую-то чуждую часть. Острое чувство собственничества завладело мной и до сих пор отказывается отпускать.

Комната погружается в тишину после того, как Виктор выпроваживает служащего. Отчасти потому, что я не могу насмотреться на стоящую передо мной женщину, похожую на лучший подарок, который я когда-либо получал.

Ее щеки покрыты розовым оттенком, а губы припухли от того, как жестоко я их только что поцеловал.

Прошло много времени с тех пор, когда она одевалась как женщина, но сейчас на ней не просто одежда. Она надела свадебное платье, чтобы стать моей женой.

Моя. Гребаная. Жена.

Я достаю свой телефон.

— Давай сфотографируемся.

Мужчина сделал несколько наших снимков, прежде чем уйти, но этого все равно недостаточно. Я хочу сохранить этот ее образ навсегда.

Саша кивает и встает рядом со мной. Я притягиваю ее за талию, и она вскрикивает, когда я поднимаю телефон и делаю несколько снимков. Затем я целую ее и делаю еще несколько. Она улыбается мне в губы, и я почти чувствую вкус ее слез счастья.

— Ты чертовски красива, — шепчу я ей в губы, и она вздрагивает.

Ее глаза встречаются с моими.

— Ты и сам выглядишь великолепно.

— Великолепно, да?

— Ты знаешь, что да, — она нерешительно кладет руку мне на плечо. — Могу я пригласить тебя на танец?

— Здесь нет музыки.

— Это легко исправить, — она берет мой телефон и нажимает несколько кнопок, и вскоре после этого комнату заполняет классическая музыка.

— На самом деле я не танцую, — говорю я, когда она кладет телефон обратно в карман.

Ее выражение лица опадает, но она переплетает свои пальцы с моими.

— Я могу научить тебя. Просто обними меня за талию и следуй за мной...

Ее слова обрываются, когда я прижимаю ее к себе, а затем закручиваю ее вокруг себя. Когда она вновь оказывается прижатой ко мне, ее глаза сияют заразительной радостью.

— Я думала, ты не умеешь танцевать?

— Я сказал, что не танцую, а не то, что я не умею, — я несколько раз покачиваю ее в руках, затем вращаю и ловлю.

Она смеется, и ее счастье заставляет меня желать, чтобы мы могли оставаться такими вечно. Редко можно увидеть ее смеющейся, даже когда она в хорошем настроении. Я понимаю, что она стесняется быть слишком открытой.

Сейчас, когда она откидывает голову назад и смеется, эти опасения, кажется, исчезают. Она превосходная танцовщица во всех смыслах этого слова. Она не только дисциплинирована, но и обладает легкой элегантностью движений, как и подобает бывшей богатой молодой леди.

На полпути она обхватывает меня руками за талию и прячет лицо у меня на груди. Моя рука скользит по ее спине, и я ощущаю, как она слегка дрожит, пока мы раскачиваемся в такт музыке.

Иногда, когда она играет роль моего телохранителя, я забываю, что она также может быть ранимой женщиной, которой нужны объятия как форма утешения.

У нее есть черта характера, благодаря которой она любит и заботится всем сердцем.

И эта женщина теперь моя. Полностью. Всецело.

Она никогда, никогда не сможет сбежать от меня.

— Ты засыпаешь? — шепчу я, целуя губами макушку ее головы поверх вуали и в центре короны из роз, которую она соорудила.

Она утыкается носом в мою грудь, качая головой.

— Хорошо, потому что мне предстоит развернуть тебя, помнишь?

Она поднимает голову как раз вовремя, чтобы я успел подхватить ее и поднять на руки. Саша вскрикивает, хватаясь за меня, ее глаза становятся цвета расплавленного ореха.

Мне нравится, что она хочет меня так же сильно, как я хочу ее. Это почти похоже на то, что она не может насытиться мной.

Почти.

Хотя я хочу оставить ее в этом платье навечно, мне также необходимо трахать ее, как мне необходим воздух.

Мой член дергается и требует, чтобы его обслужили с тех пор, как она сказала «Да». Удивительно, что она не почувствовала, как тяжелый вес упирается ей в живот.

Я осторожно опускаю ее на кровать и поспешно снимаю пиджак и галстук-бабочку. Я начинаю расстегивать рубашку, потом мне надоедает, и я рву ее посередине, отчего пуговицы разлетаются.

Саша опирается на руки, с интересом наблюдая за каждым моим движением, словно это ее индивидуальное стриптиз-шоу.

Ее жадные красивые глаза следят за линиями моих татуировок до того места, где они исчезают под брюками. Поэтому я не спешу снимать кобуру с оружием и расстегивать брюки. Мои движения замедляются, когда ее дыхание учащается или она впивается зубами в уголок нижней губы.

Я наматываю ремень на руку и стягиваю штаны и боксеры.

Ее грудь поднимается и опускается в неустойчивом ритме, пока она открыто смотрит на мой член. Он полностью оживает от ее внимания, вены на нем вздуваются от желания войти в нее.

— Посмотри, как твои глаза пожирают мой член, — я обхватываю ремнем ее шею и тяну ее вперед. — Как насчет того, чтобы ты подавилась им вместо этого?

Саша встает на колени на кровати напротив меня и обхватывает руками мою эрекцию, глядя на меня блестящими глазами.

— Неправильно. Теперь это мой член.

И тут она широко открывает рот и заглатывает почти весь мой член.

Твою мать.

Я так близок к тому, чтобы кончить от ощущения ее горячего влажного рта, но в основном это связано с тем, что она сказала, прежде чем взять меня. Это чувство собственности, которое почти совпадает с моим.

Саша поддерживает зрительный контакт, проводя языком по моему члену, глубоко заглатывая его, пока ее лицо не становится красным, а затем покачивает головой вверх-вниз, увеличивая трение языком.

Она такая же напряженная, как и тогда, когда я беру ее голову и трахаю ее рот.

Обычно я так и делаю, но сегодня я позволяю ей делать то, что хочет она. Я позволяю ей показать мне, как сильно она хочет меня. Как сильно она хочет доставить мне удовольствие.

Я держу ее только за ремень, который упирается ей в горло.

— Ты берешь меня как очень хорошая девочка, solnyshko. — Я глажу ее по щеке, а затем поглаживаю по голове поверх вуали и венца из роз.

Она ускоряет свой ритм от похвалы, ее руки поглаживают меня вверх и вниз, пока она сосет мой член, как мороженое.

— Вот так. Поклоняйся моему члену, чтобы он был твердым и готовым трахнуть твою тугую киску.

Она дрожит, но сохраняет жесткий темп.

Мне чертовски нравится смотреть на нее под таким углом. Кольцо на ее пальце блестит под тусклым светом, пока она дрочит мне и играет с моими яйцами. Ее глаза наполнены похотью и пьянящим восхищением.

Даже уважением.

И на ней свадебное платье.

Но как бы я ни хотел продолжать наблюдать за ней в этой позе, если она продолжит в том же темпе, я кончу ей в горло. А это не входит в планы на сегодняшний вечер.

Я затягиваю ремень на ее шее и дергаю ее. Ее губы покидают мой член с хлопком, след из слюны и спермы образует линию между нами.

— Я еще не закончила, — протестует она низким голосом.

— Я знаю, но я предпочитаю скрепить наш брак своей спермой в твоей киске.

Ее грудь вздымается, и я отпускаю ремень, чтобы достать нож из кобуры и схватить край ее платья.

Саша отмахивается от моей руки.

— Ни за что на свете ты не разрежешь мое свадебное платье.

— А как еще я доберусь до самого интересного?

— О, я не знаю. Ты не думал расстегнуть его, как нормальный человек?

— Этот гребаный рот. — Я позволяю ножу упасть на матрас и тяну ее за ремень, который болтается у нее на плечах.

Мои пальцы дразнят изгиб ее затылка, и я покусываю чувствительное место рядом с пульсом, пока медленно тяну молнию вниз.

— Вот так?

— Ммм… — Она вздрагивает, мурашки пробегают по ее коже.

Я не спеша приспускаю ее платье до лифчика с жемчугом, застегнутого спереди. Моя голова опускается между ее пышными грудями, и я расстегиваю застежки зубами.

Ее руки хватаются за мою голову, на очках образуется конденсат, и я отбрасываю их в сторону, одновременно обнажая одну великолепную грудь за другой.

Ее темно-розовые соски твердые, и я дразню один из них пальцем.

— Они выглядят болезненными. Правда?

Она кивает один раз, с ее губ срывается хныканье. Мне нравится, что она так чутко реагирует на мои прикосновения, что простое поддразнивание сосков может превратить ее в беспорядок, который я сам себе создал.

Я прикусываю другой сосок, а затем посасываю его. Ее спина выгибается, толкая их дальше к моему лицу, ее пальцы впиваются в мои плечи для поддержки.

— О, Боже.

— Не Бог, — я провожу языком по ее соску, а затем целую ее в губы. — Я. Скажи мне, что ты моя.

Ее руки обхватывают мои щеки.

— Я уже ношу твое кольцо.

— Скажи, что ты моя.

— Я твоя, luchik. Всегда. — Затем она прижимается своими губами к моим, целуя меня с таким отчаянием, какого я никогда не видел у нее прежде.

Как будто она убеждается, что я здесь и никуда не уйду.

Я задираю ее платье и рву колготки на ее киске. Она задыхается у меня во рту, и я кусаю ее нижнюю губу, когда сдвигаю ее трусики в сторону и ввожу в нее два пальца.

— Ты такая охуенно мокрая. Ты хочешь мой член, solnyshko?

Ее ответ — стон, звучащий близко к моим губам.

— Чувствуешь, как ты заливаешь мои пальцы? Ты такая грязная маленькая шлюха, жена.

Ее соски трутся о мою грудь из-за ее неровного дыхания, и она сжимается вокруг моих пальцев.

— Скажи это еще раз.

— Моя грязная маленькая шлюха? — спрашиваю я, притворяясь, что ничего не понимаю, пока дразню ее клитор большим пальцем.

— Нет, другое слово.

— Жена, — я надавливаю сильнее. — Ты моя гребаная жена, Саша, и ты кончишь для своего мужа, не так ли?

— Да... да… — Ее губы нависают над моими в форме буквы «О», а ее киска сжимается вокруг моих пальцев.

Ее голова запрокидывается назад, но я тяну за ремень.

— Смотри на меня. Я хочу видеть, как ты кончаешь для меня.

Ее яркие глаза смотрят на меня из-под ресниц, пока она насаживается на мои пальцы, достигая оргазма. Я покусываю ее шею, отпускаю ее и скольжу вниз по ее телу, покусывая ее сиськи, живот и любой сантиметр кожи, который мне удается захватить.

Оказавшись между ее ног, я раздвигаю их шире, разрывая колготки еще больше.

Платье остается застрявшим посередине, расползаясь по обе стороны от нее. На этот раз я беру нож, переворачиваю его обратной стороной под ее трусиками и проникаю прямо в середину.

Она дергается, и когда я вытаскиваю нож, он блестит от ее возбуждения. Я облизываю его, и ее щеки краснеют, даже когда ее губы раздвигаются.

Саша может не показывать этого, но она такая же сумасшедшая, как и я. Она — вторая половина моей необузданной похоти и собственничества.

Мы две стороны одной медали.

Я переворачиваю ее таким образом, что она становится на колени на кровати, ее задница поднята вверх, и я располагаюсь позади нее.

— Я буду обладать тобой, жена, и ты будешь кричать для своего мужа.

Я впиваюсь пальцами в ее бедра и проникаю в нее целиком. Ее тело дергается, но ее киска заглатывает меня полностью, высасывая мой член.

— Блять. Ты ощущаешься как моя жена, — толчок. — Моя женщина, — толчок. — Моя, блять.

Она судорожно кивает и пытается посмотреть на меня через плечо, вуаль образует ореол вокруг ее головы. Ее сиськи покачиваются от мощного ритма моих толчков. Ее спина опускается еще ниже. Каждая ее частичка приветствует меня дома.

Нет, теперь она мой гребаный дом.

Единственный дом, который я когда-либо знал.

Когда ее хныканье наполняет воздух, я прижимаю рукоятку ножа к ее заднему входу.

Она замирает, ее глаза расширяются, когда она наклоняет голову назад.

— Кирилл... что...?

— Тссс. Не двигайся, — я проникаю в ее киску в ровном ритме. — Ты мне доверяешь?

— Да, — отвечает она без колебаний.

Это моя гребаная женщина.

— Мне нужно, чтобы ты оставалась неподвижной для меня, — я плюю на ее второй вход, затем ввожу рукоятку, острым концом вверх.

Она напрягается, ее дыхание становится поверхностным.

Тогда я проникаю глубже в ее киску, снова и снова ударяя по ее чувствительному месту, пока она снова не расслабится. Я добавляю еще один дюйм, но на этот раз она слишком сосредоточена на удовольствии, чтобы обращать на это внимание.

Я отпускаю ее бедро, раздвигаю ягодицы и ввожу нож так глубоко, что у меня остается лишь небольшое место для продвижения.

Она наблюдает за мной и стонет, когда я увеличиваю ритм, пока не чувствую, как рукоятка ножа трется о мой член через тонкую стенку.

Тогда я начинаю двигать ножом, сначала неглубоко, а потом все сильнее, пока не совпадаю с ритмом моего члена. Саша выгибает спину, ее стоны и хныканье создают симфонию удовольствия.

— Каждая твоя дырочка принадлежит мне, не так ли, solnyshko?

— Да... да...

— Это моя киска, — я выхожу почти полностью, затем снова вхожу, пока мои яйца не шлепаются о ее кожу. — Моя задница, — я вгоняю нож сильнее и быстрее. — Мое гребаное тело.

Она не отвечает, потому что ее голова откинута назад. Я чувствую, как она доит мой член. Ее возбуждение пачкает простыни, ее и даже мои бедра.

— Посмотри на меня.

Она смотрит, и обхватывает меня своими дрожащими руками. Ее лицо превращается в карту удовольствия — слезы наворачиваются на глаза, а губы становятся розовыми и припухшими.

Эта женщина — моя жена.

Моя гребаная жена.

— Скажи мне, что ты любишь меня. — Я вхожу глубже, сильнее и теряю контроль.

Мне приходится вытащить нож и отбросить его в сторону, пока я случайно не поранил ее. Я уже порезался и размазываю кровь по ее заднице, затем шлепаю ее.

— Я люблю тебя, — шепчет она.

Я снова задеваю ее чувствительное место и снова шлепаю ее по заднице.

— А теперь кричи.

— Я люблю тебя!

Эти слова стали моей погибелью.

Я стону, опустошая себя глубоко в ее киску, затем вытаскиваю и разбрызгиваю свою сперму по ее заднице и задней дырочке. Кровь и сперма смешиваются, создавая мой любимый вид. Но этого недостаточно, поэтому я снова и снова вгоняю все, что вытекло, в ее киску, пока она не начинает извиваться и толкаться навстречу моему члену.

После того, как она преодолевает волну наслаждения, я разворачиваю ее и приникаю к ней. Она вся светится. Ее покрытая потом кожа, ее твердые розовые соски, ее слегка приоткрытые губы.

Я трахал эту женщину триста пятьдесят два раза, и до сих пор не могу насытиться ею.

И да, я все еще веду счет.

Саша сидит, расставив ноги по обе стороны от меня, и обхватывает руками мою шею, на ее губах счастливая, довольная улыбка.

— Теперь ты официально моя, жена.

Ее глаза ненадолго закрываются, когда она прижимается носом к моему носу и нежным голосом произносит:

— Я люблю тебя, муж.

Что-то в моей груди сжимается так сильно, что кажется, у меня начинается припадок. Мне действительно нужно проверить это дерьмо.

Но сейчас мне нужно снова трахнуть Сашу, чтобы не было никаких сомнений, что она вся моя. Телом, сердцем и гребаной душой.

Потому что как только закончится этот небольшой медовый месяц, я не уверен, что она все еще будет такой же покорной.

Я безнадежно потеряна.

Возможно, последний час или около того я смотрела на спящее лицо Кирилла, решительно отказываясь отвести от него взгляд.

Это такая редкость — видеть его спящим, но после того, как я предложила помочь ему вчера вечером, он положил голову мне на грудь и закрыл глаза.

Я гладила его по волосам, пела ему, и мы оба каким-то образом заснули. Это был самый лучший сон за всю мою жизнь. Никаких кошмаров, никакой крови и никаких напоминаний о том, кем я должна быть.

На самом деле, сон был полон мирных красок и смертельно красивого лица Кирилла. Я проснулась с улыбкой на губах и его эрекцией, прижатой к моему бедру.

Наша одежда и мое на удивление нетронутое свадебное платье валяются на полу, и мы пахнем друг другом после ванны, которую приняли вместе перед сном.

Кирилл прижимал меня к себе, а потом мыл и массировал каждый сантиметр моего тела. Сказать, что прошлая ночь была лучшей в моей жизни, было бы преуменьшением.

Мы не только поженились, но он также дал мне почувствовать, что я единственная женщина, которую он видит. Единственная женщина, которую он желает видеть своей женой.

Да, возможно, свадьба состоялась слишком быстро, но это такое правильное чувство.

Его рука перекинута через меня, а его лицо зарыто между моих грудей. За всю ночь он не изменил своего положения. Я и раньше замечала это за ним. Он очень неподвижный человек. Он как будто отдает себе отчет в своих движениях, даже во время сна.

Кирилл — самый холодный, самый загадочный человек, которого я знаю, но сейчас? Он кажется мне самым близким человеком после смерти моей семьи.

Я провожу пальцами по его волосам и замираю, когда камень сверкает под тусклым светом.

Мы женаты.

Этот невозможный человек теперь мой муж. Не Кристины.

Мой.

Я целую его макушку, мои губы задерживаются там на секунду дольше нужного. Смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к этому ощущению?

Может, Кириллу и кажется, что он слишком меня опекает, но я еще хуже. Я не могу видеть его с другой женщиной, и если бы он действительно пошел на этот брак, вероятность того, что я стала бы токсичной и каким-то образом испортила бы свадьбу, была бы высока.

Я не из тех женщин, которые отступают с достоинством. Я бы прокляла его и ее на веки вечные, даже из могилы.

К счастью, теперь ничего подобного не произойдет.

Но я также не знаю, как нам двигаться дальше. Или как ему удалось разорвать помолвку, не расстроив Игоря и не проявив неуважения к самому Пахану.

А как же его амбиции добраться до вершины, проблемы с Хуаном и...

— Ммм… — Он прижимается лицом к моей груди, делая мои соски твердыми. — Кажется, я нашел свой любимый способ просыпаться.

И мне кажется, я влюблена в его сонный, хриплый голос.

Кирилл отрывает лицо от моей груди, его светлые глаза потуплены сном, и тут происходит то, чего я никогда раньше не видела.

Он улыбается. Это не ухмылка или оскал. Это искренняя широкая улыбка, от которой у меня едва не останавливается сердце.

— Доброе утро, жена.

— У-утречко, — шепчу я, заикаясь, как идиотка. — Муж.

Это действительно не очень хорошо для моего рассудка, когда он совершает такие неожиданные поступки.

— Правильно, твой муж. Теперь ты миссис Морозова, — он делает паузу. — Единственный минус в том, что ты носишь тот же титул, что и моя мать.

— Я могу с этим жить.

— Иванова, а? — он ложится рядом со мной и смотрит на меня. — И что же это за история?

Я сглотнула.

— Эта фамилия тебе ни о чем не говорит?

— Не особенно. А должна?

С моих губ срывается вздох. Я знала, что он не имеет никакого отношения к смерти моей семьи.

— Думаю, нет.

— Ты собираешься рассказать мне, почему ты скрываешь свою личность?

Я прикусила нижнюю губу. Нет причин, по которым я не должна ему говорить. В конце концов, он уже знает мою фамилию, так что он может узнать мою историю.

Кроме того, мы теперь женаты, а это подразумевает взаимное доверие. Поэтому я перевернулась на бок и повернулась к нему лицом.

— Помнишь, я рассказывала тебе, что моя семья была влиятельной, но потом мы обанкротились?

Он кивает:

— Я полагаю, что это либо не вся история, либо прикрытие.

— Да. Мы действительно были влиятельными, но на самом деле мы не обанкротились. На нас напали солдаты из армии в нашем домике для отдыха, — мои губы дрожат, когда передо мной разыгрываются события того дня. — Мы собрались за обедом на Рождество, когда они ворвались к нам средь бела дня и открыли огонь по всем, не щадя ни женщин, ни детей, ни даже младенцев. Меня затолкали под стол мои двоюродные братья, которые поплатились жизнью за эту жертву.

Слезы текут по моим щекам, и Кирилл проводит большим пальцем по моим глазам, вытирая их.

— Я лишилась родителей и еще десяти членов моей семьи. И моего брата тоже. Мы так и не нашли его тело, но прошло уже много лет, а мне так и не удалось его разыскать. В то время мне было... шестнадцать. Сейчас мне больше двадцати двух, и я начинаю думать, что он умер в другом месте.

— Кто «мы»?

— Что?

— Ты сказала: «мы так и не нашли его тело». Были ли другие выжившие?

Черт. Конечно, Кирилл обращает такое пристальное внимание на детали.

— Мой дядя, бабушка и младший двоюродный брат были единственными выжившими, но нам пришлось жить в укрытии, поскольку те, кто напали на нас, не остановятся, пока не уничтожат всех нас.

— Поэтому ты притворялась мужчиной?

Я киваю.

— Наше убежище обнаружили, когда мне было около восемнадцати, и меня сразу узнали, возможно, благодаря тому, что я очень похожа на свою мать. После того, как они узнали, что я могу быть единственной выжившей, у этих людей была моя фотография повсюду на их внутренних серверах, и моя жизнь была в опасности, поэтому я инсценировала свою смерть, притворилась мужчиной и вступила в армию.

— Чтобы отыскать тех, кто стоит за убийствами.

— Откуда... ты это знаешь?

— Это имеет смысл, поскольку ты сказала, что люди, напавшие на тебя, были солдатами.

— Это было похоже на намеренную зачистку, — я прислоняюсь щекой к его руке, пока он продолжает вытирать мои слезы. — Я до сих пор не понимаю, почему. Мы были богаты, но не были замешаны ни в чем сомнительном. Или, по крайней мере, я так думала.

— Больше не думаешь?

— В то время я была слишком молода, поэтому не вникала в дела нашей семьи. Я считала, что вся охрана, которая была у нас, когда мы куда-то выходили, была частью нашего богатого статуса, но теперь я уверена, что здесь было нечто большее. Мой дядя что-то скрывает от меня, потому что, несмотря на то, что удар был нанесен военными, они были лишь солдатами, выполнявшими приказ. На самом деле организатором убийства мог быть... твой отец.

Он делает паузу, поглаживая мою щеку.

— Роман?

— Я... видела его в нашем главном доме за несколько дней до нападения, а затем еще раз перед той последней миссией со спецназом.

— Хм. Так вот почему ты последовала за мной в Нью-Йорк и была странно расстроена, когда он умер.

— Ага... — Я замялась, а потом проговорила: — Но это было лишь в самом начале. Я хотела поискать информацию, но ничего не нашла, и мне нравилось быть с тобой, так что... клянусь, я не шпионила за тобой.

— Не за чем шпионить. Я понятия не имею, какого хрена Роман делал с твоей семьей, и он не оставил никаких записей, что, признаться, странно, поскольку он делал записи обо всем.

— О. — Мои плечи сгорбились. Значит, это еще один тупик.

— Если Роман и был замешан, то, скорее всего, это произошло из-за неудачного хода главы вашей семьи. Сильной стороной моего отца были игры разума и чистый саботаж. Только так он смог добраться до вершины и заставить кого-то вроде Юлии выйти за него замуж, — он нежно, даже с любовью гладит мою щеку. — Я рассмотрю это со своей позиции.

— Ты... рассмотришь?

— Ты моя жена. Твои проблемы теперь мои.

Я не думала, что когда-нибудь влюблюсь еще сильнее, но я продолжаю влюбляться в этого человека снова и снова.

Конечно, он не имеет никакого отношения к тому, что произошло. Он даже не знал, что его отец был связан с моей семьей.

Я беру его ладонь и целую в верхнюю часть.

— Спасибо.

— Между нами не может быть никаких благодарностей.

Медленно, я сажусь и смотрю на него, затем прикусываю нижнюю губу.

— Что нам теперь делать? Должна ли я снова быть твоим охранником перед остальными или... как быть?

Кирилл садится рядом со мной.

— Ты хочешь быть мужчиной до конца своих дней?

— Нет, но я также не хочу подвергать опасности твое положение.

— В таком случае, у меня есть идеальное решение для этой ситуации. Ты скажешь всем, что уезжаешь, а затем поселишься в принадлежащем мне коттедже в горах. После того, как я закончу здесь дела, я верну тебя обратно в качестве своей жены. Это займет у меня около шести месяцев.

— Шесть месяцев?

— Не волнуйся, — он усмехается. — Я буду заглядывать к тебе несколько раз в неделю.

Одна только мысль о том, что я так рано расстанусь с ним, сжимает мое сердце.

— Но зачем тебе целых шесть месяцев?

— Мне просто нужно, — он целует верхнюю часть моего лба. — Ты сможешь продержаться столько времени для меня?

— Я предпочитаю остаться рядом с тобой в качестве телохранителя, чем уйти в качестве твоей жены.

— Я тоже этого хочу, но я также хочу, чтобы ты чувствовала себя такой же счастливой, как вчера в этом платье. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя комфортно в своем теле, Саша. Кроме того, мы должны дать всем время привыкнуть к твоему отсутствию, прежде чем я представлю тебя как... сестру-близнеца Александра, может быть?

Я не могу сдержать улыбку, которая растягивает мои губы.

— Ты действительно все продумал, не так ли?

— Я всегда так поступаю.

— Ты собираешься навещать меня постоянно?

— Конечно. — Он прикусывает мою нижнюю губу. — Ты готова в последний раз переодеться в мужчину?

Я киваю.

Хотя расставаться со всеми будет тяжело, мысль о том, что через несколько месяцев я вернусь, становится столь необходимым бальзамом на рану.

Кирилл не только поможет мне найти правду о моих родителях, но и исполнит мою мечту — жить как женщина.

Больше никаких масок, переодеваний и заточения самой себя внутри.

Я наконец-то буду... свободной.

Я приникаю к губам Кирилла и целую его со всей любовью и благодарностью, которую испытываю к нему.

Он может быть монстром, но он — мой монстр.

И я не хочу, чтобы было как-то иначе.

К концу недели мне становится безумно скучно.

В первые несколько дней я не унывала и исследовала окружающий лес, поднималась на вершину горы и кричала от всего сердца.

Я была так счастлива носить девчачью одежду и спортивные лифчики вместо бандажа на груди. Хотя я все еще носила свои мужские треники и толстовки. Что? Они удобнее.

Далее я ежедневно тренировалась в саду, окружавшем небольшой коттедж.

Несмотря на то, что в доме были сложены дрова, я наколола еще несколько поленьев и бросила их в камин.

Коттедж расположен в глуши, вокруг него только горы и огромный лес.

Внутри он похож на сказку. Стены и пол из темного дерева придают архитектуре элегантность.

Напротив камина стоит уютный диван, над которым висит телевизор. Здесь нет большого выбора сервисов, но есть флешка, на которой собраны сотни фильмов и телепередач. Я попробовала посмотреть несколько, но у меня не хватает терпения сидеть неподвижно часами. Я лучше буду двигаться.

Вот почему мне скучно до безумия.

Но мне нужно сохранять спокойствие, поскольку впереди у меня еще шесть месяцев.

Боже. Как же я это переживу?

Но в любом случае, это потом. Я в сотый раз за сегодня смотрю на свой телефон, чтобы перечитать переписку с Кириллом.

Кирилл: Я приду сегодня вечером.

Саша: Правда? В коттедж?

Кирилл: Я имел в виду в твою киску, но да, и туда тоже.

Саша: Я не могу с тебя.

Кирилл: В этом мое обаяние. Тебе что-нибудь нужно?

Саша: Только ты — это уже прекрасно.

Кирилл: Черт, solnyshko. Ты должна перестать говорить всякую хрень, которая возбуждает меня, когда я окружен людьми.

Саша: Я заглажу свою вину сегодня вечером. Обещаю.

Сказать, что я изголодалась, было бы преуменьшением. Я скучаю по нему как сумасшедшая. Не помогает и то, что последние несколько дней он был занят работой, и мы почти не разговаривали по телефону или через смс. Поэтому я провела всю неделю, зациклившись на наших свадебных фотографиях, которые он прислал.

Я ненавижу быть вдали от него. Даже в тот период, когда он не разговаривал со мной, я была рядом с ним каждый день, так что это расстояние заставляет меня волноваться.

Я все время думаю, будет ли он в порядке. Что если кто-нибудь нападет или попытается убить его, а остальные не отреагируют достаточно быстро?

Трудно прогнать эти мысли, несмотря на то, что я знаю, что Виктор, Юрий, Максим и остальные рядом с ним.

Наверное, это делает меня помешанной на контроле, поскольку иногда я верю, что никто, кроме меня, не сможет обеспечить его безопасность.

Это и неправильно, и несправедливо по отношению к другим. Особенно к Виктору.

Но как бы то ни было, Кирилл приедет сегодня вечером, и я, возможно, немного перестаралась с приготовлениями.

Осталось много контейнеров с едой, как тех, что мне дала Анна, так и тех, что были в холодильнике. Однако я попыталась приготовить шикарное блюдо, рецепт которого нашла в интернете.

Излишне говорить, что я его сожгла.

Так что теперь я перехожу к плану Б, который заключается в повторном разогреве пищи. Оглядываясь назад, я должна была сделать это с самого начала.

Наверное, я хотела готовить для него — или пыталась это сделать. Очевидно, у меня это плохо получается.

Планирование миссий и стрельба по мишеням? Без проблем. Повседневные вещи, такие как приготовление пищи? Трагический провал.

По крайней мере, мне удалось хотя бы прилично накрыть на стол. На столе стоит его любимый напиток — виски, и мой тоже.

В то время как я являюсь стереотипной русской, которая любит свою водку, Кирилл более утонченный и пьет только Macallan. Чистым.

Он пьет водку, когда ему ее предлагают, особенно старшие в братстве, но это не его любимый напиток.

Он гибок в этом плане, что делает его очаровательным со стороны.

Кирилл из тех, кто не против изменить свой выбор и предпочтения, если это поможет сблизиться с нужными людьми. Именно поэтому самые умные в организации, а именно Рай, Владимир и Адриан, относятся к нему с опаской.

Рай часто называет его хитрым лисом, и она не ошибается. Он не слишком тверд, чтобы его можно было уломать, и не слишком мягкий, чтобы им можно было помыкать. Он просто... загадка.

И мне нравится в нем все — включая его манипулятивную сторону. Мне хочется верить, что он не причинит вреда тем, кто ему больше всего дорог, например, Карине и его мужчинам.

Даже Константину.

Кирилл ведет себя так, будто его брат — самое раздражающее существо на земле, но он отказывается принимать против него серьезные меры. Да, он саботирует его то тут, то там, но это не приносит постоянного вреда, и я думаю, что он делает это только для того, чтобы насолить Юле, а не Константину.

К тому же я слишком влюблена, так что могу быть необъективной.

Тем не менее, мое мнение остается неизменным.

Убедившись, что стол накрыт, я принимаю душ и надеваю темно-зеленое нижнее белье, которое купила во время небольшого похода по магазинам.

У меня были проблемы с женским нижним бельем, но женщина в магазине очень помогла мне, не осуждая за то, что взрослая женщина не знает своих точных размеров.

Было довольно странно, что я вышла на улицу как женщина (все еще одетая в спортивные штаны и толстовку) и автоматически оказалась в мужском отделе, прежде чем вспомнила, что больше не притворяюсь.

Я подумывала о том, чтобы перекраситься в блондинку, но на данный момент это слишком большая перемена.

Я надеваю подходящую ночную рубашку, которую предложила девушка, затем смотрю в зеркало. О, вау. Я действительно хорошо выгляжу в этом. Прозрачная ночная рубашка прилегает к моим изгибам, а цвет подчеркивает зеленый цвет моих глаз и моего кольца.

Поскольку я не примеряла ее в магазине, я не ожидала многого. Нет нужды говорить, что мне было слишком стыдно покупать эти вещи, так как я никогда в жизни этого не делала.

Затем я уселась перед зеркалом и попыталась поэкспериментировать с макияжем, следуя инструкциям с YouTube.

Я жалею, что не взяла с собой чемодан, который подарил мне Кирилл, но он сказал, что раз уж я все равно собираюсь вернуться, то должна оставить свадебное платье.

Два часа спустя я все стираю и обхожусь обычной тушью для ресниц и блеском для губ.

Похоже, мне понадобится много времени, чтобы снова стать женщиной, но эй, маленькими шажками. Верно?

Внизу раздается стук, и я вздрагиваю, но это полностью объясняется волнением. Сейчас все еще поздний вечер, и я думала, что у меня будет больше времени, чтобы привести коттедж в порядок, но, может быть, Кирилл так соскучился по мне, что приехал раньше.

По крайней мере, в это я предпочитаю верить, когда натягиваю халат и завязываю пояс. Я практически слетаю с лестницы и распахиваю дверь с огромной ухмылкой на лице.

Я уже собираюсь броситься к нему в объятия, но замираю.

Перед дверью стоит не Кирилл.

Даже близко нет.

Юрий смотрит на меня, не меняя выражения лица, его руки сжаты в кулаки по обе стороны от него, а лицо сурово.

О, черт.

Дерьмо.

— Э-э, я… — Я запнулась, не зная, что сказать.

Прости, я лгала тебе все это время?

Эй, ну что ж, вот оно. Я на самом деле женщина?

— Сюрприз, — говорю я неубедительно.

— Это совсем не так, — он проталкивается мимо меня в коттедж и захлопывает дверь.

Это первый раз, когда я вижу эту часть Юрия. Обычно он спокойный, собранный, полная противоположность бурной энергии Максима. Он — якорь, к которому все обращаются, когда им нужна уверенность. Он определенно был моим, особенно когда у меня был кризис идентичности после того, как Кирилла подстрелили в России.

Однако сейчас он выглядит готовым уничтожить гору и все живые существа на ней. Если бы я не знала его много лет, я была бы уверена, что это самозванец.

— Ты... ты не удивлен, что я женщина.

Когда он ничего не отвечает и продолжает пристально смотреть на меня, я дрожу.

— Ты... знал? С какого момента?

— С того дня, как ты вошла в тот спецотряд.

— Вау, хорошо. Почему... почему ты мне не сказал?

— Я должен был держаться в тени, но теперь это в прошлом. —Он ходит по всему дому, проверяет розетки, под диваном и креслами, в лампах — везде.

Он ищет камеры или подслушивающие устройства, полагаю я.

— Их нет, — говорю я, поскольку все проверила.

Юрий, однако, не прекращает свой тщательный осмотр. Я затягиваю пояс на талии, наблюдая за ним. Как будто я смотрю на совершенно другого человека. Его движения такие же резкие, как и выражение лица.

Убедившись, что их нет, он спускается по лестнице и смотрит на меня.

— Почему ты так смотришь на меня, Юрий? У меня от тебя мурашки по коже.

— Хорошо. Тебе нужно больше, чем это, чтобы прийти в себя. — Он сжимает кулаки. — Иди, собери свои вещи. Мы уходим.

— Зачем мне куда-то идти с тобой? — я делаю паузу. — Тебя прислал Кирилл?

— Да пошел этот ублюдок.

Я вздрагиваю.

Хорошо. Это гораздо серьезнее, чем я думала. Юрий всегда уважал Кирилла. Он не считает миссией своей жизни защищать его, как Виктор и я, но он один из самых доверенных людей Кирилла.

— Что случилось?

— Нам нужно уходить, пока он не избавился от тебя после того, как ты так глупо все ему рассказала.

— О чем... о чем ты говоришь?

— Он посылает людей, чтобы избавиться от тебя, идиотка.

Я качаю головой.

— Ты, наверное, шутишь.

— Разве похоже, что я шучу?

— Это не может быть правдой, потому что... потому что... мы с Кириллом женаты!

— Ты действительно веришь в это дерьмо? — он бьет меня по голове, и я замираю. Черт.

Это навевает старые, заржавевшие воспоминания.

— Я думал, ты будешь лучше, нежели это, иначе я бы тебя не впускал.

— Что… — Я смотрю на него, как на инопланетянина. — Мы действительно поженились… — я поднимаю палец. — Смотри. У меня есть кольцо.

— Да? — он что-то набирает в своем телефоне, а потом сует мне в лицо фотографию.

Это фотография большой церкви, где проходят все свадьбы братства. В толпе знакомые лица — Дэмиен, Адриан, Лия, Пахан, Игорь, Михаил и взбешенная Рай.

У алтаря стоит Кирилл, держа руки Кристины в своих.

А на Кристине — свадебное платье.

— Это было ранее сегодня, — комментирует Юрий. — Из-за этого брака Сергей прозвал его Паханом. Он позаботился о том, чтобы за него проголосовали все, за исключением Рай и Владимира.

— Нет… — Я выдыхаю, мое сердце колотится так громко, что я больше ничего не слышу. — Он не может жениться на ней, когда он уже женат на мне. Это фальшивка.

— Твой идиотский брак — вот что, блять, фальшивка, Саша! Посмотри на него! Ты видишь свое кольцо на его пальце? Он устроил тебе торжественную церемонию, после которой весь мир узнает, что ты его жена?

Всхлип застревает у меня в горле, и слезы брызжут на экран телефона. Чем больше я смотрю на них, тем труднее дышать.

О, Боже.

Кажется, меня сейчас вырвет.

Юрий выхватывает телефон из моих рук и указывает наверх.

— Хотя бы переоденься. Нам нужно убираться отсюда, пока он не устранил последнего человека, который знает о том, что он совершил.

— Это ведь неправда, да? — я беру его руку в свою. — Он... не женился на ней, верно?

— Как ты думаешь, почему он отослал тебя в эту глушь? Ты послушано последовала, как влюбленная дурочка, — он впивается пальцами в мои плечи. — Забудь об этом, Саша. Этот человек никогда не любил тебя. Он использовал тебя, как ты должна была использовать его для получения информации, но в итоге ты рассказала ему все, что не должна была.

— Нет...

— Я тоже начал верить, что он не имеет отношения к этому дерьму, но он — Кирилл Морозов. Главный ублюдок всех ублюдков манипуляций. Он и меня почти достал. Он точно достал тебя.

— Что… — У меня в голове такая каша из эмоций и мыслей, что я не знаю, что думать или говорить.

— Он знает, Саша. Он знает все о нашей гребаной семье. Дядя Альберт был прав. Он подстроил все это для Романа, но, в отличие от дяди, у меня есть неопровержимые доказательства.

Мои плечи напрягаются, но слезы не останавливаются.

— Откуда ты знаешь о дяде Альберте... кто... кто ты?

Он снова бьет меня по голове, и меня словно поражает молния.

— Перестань быть плаксой, malyshka.

О, нет.

О, Боже.

— А-Антон…? — слово срывается с моих губ, как запретный шепот.

Кроме мамы, он единственный, кто когда-либо называл меня «Malyshka», даже после того, как я выросла. И уж точно он единственный, кто бьет меня по голове, когда я веду себя как идиотка.

— Наконец-то, — шепчет он.

— Но... но... ты выглядишь и говоришь совсем не так, как Антон... ты... как?

— Долгая история. Давай сначала выберемся отсюда.

— Но...

— У нас нет времени. После того, как ты столь глупо назвала Кириллу нашу фамилию, он и Виктор смогли связать все воедино. Он уже послал людей к бабушке, дяде Альберту и Майку.

— Нет...

Он достает свой телефон и показывает мне текстовый обмен между ним и дядей Альбертом. Есть видео с камер наблюдения, на котором видно, как люди нападают на один из обычных складов, где прячется дядя.

Юрий... нет, Антон ставит видео на паузу на одном из нападавших и показывает на знакомые глаза, видимые сквозь балаклаву.

— На кого это похоже?

— Макса.

Его губы приподнимаются в рычании, гнев и разочарование излучаются от него волнами.

— Гребаное бинго.

— А... дядя, бабушка и Майк в порядке?

— Бабушка ранена, — он хватает меня за локоть. — Нам нужно уходить, пока он не покончил с тобой.

Мои шаги становятся вялыми, когда все начинает становиться на свои места. Неужели... Кирилл притворился, что женился на мне только ради того, чтобы получить от меня информацию?

Я должна была быть той, кто использовал его, но он использовал меня?

Мой желудок вздрагивает, и я спотыкаюсь, а затем падаю.

Юрий ловит меня — нет, блять, Антон — мой брат. Он здесь. Он был рядом со мной много лет, а я даже не узнала его.

— Тебе нужно держать себя в руках, — говорит он своим жестким голосом. — Это не та Саша, которую воспитали наши родители. Соберись.

— Что если... что если он не хотел и...

Мои слова обрываются, когда до нас доносится звук тиканья.

Последнее, что я слышу, это «Ложись!», когда мой брат прыгает на меня.

А потом...

Бум!