Осень 1977 года запомнилась автору сих строк несколькими, прямо скажем, нестандартными, нетривиальными событиями. Во-первых, началась она с необычайно теплой, если не сказать, прямо-таки жаркой температуры. Столбик термометра пульсировал почти у 30-градусной отметки. Москва напоминала Сочи. Во-вторых, я начинал учебу в Военно-политической академии имени В.И.Ленина. В-третьих, именно в ту осень судьба даровала – даже не хочу другого слова подыскивать – мне встречу с Юрием Владимировичем Никулиным.

А было дело так. Академическое мое общежитие находилось на улице Большая Пироговская, в сотне метров от Новодевичьего монастыря. От метро «Спортивная» по улице 10-летия Октября до моего жилища – тоже несколько сот метров. Как раз посредине той улицы стояло небольшое, ничем не примечательное строение, на которое я и внимания никогда не обращал. Впоследствии оказалось, что там размещалась цирковая гостиница или общежитие. И вот иду я и вижу: Никулин облокотился на перила крылечка. Курит и о чем-то оживленно беседует с парнем примерно моего возраста. Замедлил я шаг и от волнения лихорадочно соображаю: пройти или остановиться? Заговорить или промолчать? К черту пошлет, к сердцу прижмет… Но как на грех ничего в башку дурную не лезет такое, что позволило бы познакомиться с любимым актером! И, поравнявшись, произношу с дрожью в голосе:

– Извините ради бога, Юрий Владимирович. Здравствуйте! Но вот никакого предлога не могу придумать, чтобы с вами познакомиться.

Полагаю так, что он оценил мою глуповатую непосредственность и протянул руку: «Вот и будем знакомиться безо всякого предлога, товарищ старший лейтенант». Во всяком случае, я не почувствовал тогда никакой натянутости или неудовольствия моим поступком со стороны Юрия Владимировича. Он искренне стал интересоваться, кто я и что я. Уже польщенный его вниманием, я сообщил, между прочим, что с техникумовской юности собираю анекдоты. Никулин оживился:

– Любой анекдот вдвойне хорош тогда, когда рассказывается по ситуации. Вот как наша. Стоят два профессора и обсуждают теорию относительности. Подходит к ним пьяненький мужичок и заявляет: «Надысь у меня на жопе здоровенный чирей вскочил». Ученые дар речи потеряли, а мужик невозмутимо: «Да вы продолжайте, продолжайте! Это я так, чтобы познакомиться и в разговор вступить».

И без паузы, вдогонку, выдал следующую байку:

– Приезжает в часть комиссия с проверкой. Навстречу генералу выходит старлей и докладывает: «Товарищ генерал, личный состав занимается боевой подготовкой! Командир танкового корпуса старший лейтенант Петров!»

Генерал, естественно, удивляется: за сорок лет службы он еще не видел, чтобы старлей командовал целым танковым корпусом! Сопровождающий шепотом поясняет: «Да это Петров все оборудование с танка пропил, остался только корпус машины».

– В таком случае, Юрий Владимирович (тут Остапа понесло!), я вам расскажу анекдот, который лично модернизировал и, если так можно выразиться, усовершенствовал. Старшина-прапорщик проводит политзанятия вместо убывшего в командировку офицера.

– Товарищи солдаты, тема нашего занятия – Африка как театр военных действий. Кто доложит?

Встает ушлый солдатик и ради смеха говорит:

– Африка – это такая часть суши, где водятся слоны, тигры бегают, обезьяны по деревьям лазят, крокодилы летают…

– Э нет, товарищ солдат! Крокодилы – оне не летают, оне ползают.

Никулин хитро заметил:

– Михаил, я этот анекдот знаю. Солдат далее заявляет старшине, что, мол, капитан утверждал: крокодилы летают. На что прапорщик отвечает: «Ну, конечно, летают, тилькы дуже низенько над землей». И где же твоя модернизация?

– А в последней фразе: «Конечно, крокодилы летают. Только очень, очень низко над землей. И такое впечатление, что они все же ползают».

Юрий Владимирович согласился: да, «модернизация» стоящая.

Мы договорились на следующий день встретиться в его гримуборной, которую он почему-то назвал гардеробной, после дневного спектакля. Так начались мои замечательно-теплые, доверительно-добрые отношения с великим и мудрым клоуном, которые продолжались почти четверть века, вплоть до самой его смерти. Признаться, я стесняюсь назвать их дружбой, несмотря на то, что мне этого очень хочется. Во всяком случае, я бы не соврал, не согрешил против истины: Юрий Владимирович действительно всегда задушевно и по-товарищески ко мне относился – это его сын Максим подтвердит. Впрочем, как подтвердят немногие из тех, кто еще жив и знал Никулина, хотя они стремительно уходят туда, откуда еще никто не возвратился. Наверное, еще и потому актер и клоун ко мне хорошо относился, что мы оба с ним были пэвэошники, а принадлежность к одному боевому строю никогда для Никулина пустым звуком не являлась. Сдается, он симпатизировал мне и просто как военному человеку. К людям в форме вообще относился почти с благоговением. Разумеется, импонировало Никулину и то, что я на самом деле (да простится невольное бахвальство) давно и серьезно занимаюсь народными байками. Их я не просто складирую или коллекционирую с юности, а исследую в меру сил и способностей. У Никулина тоже была тетрадь еще с фронтовыми байками. Да и так изредка кое-что помечал в толстый, замусоленный блокнот, из которого выпадали страницы. Но больше все-таки полагался на свою память, которая, в отличие от моей, была приличной. Особенно если это касалось воспоминаний: нужная байка в нужное время и в нужном месте. В этом смысле никто из моих знакомцев не мог сравниться с Никулиным. Однажды рассказал: «Когда меня в детстве ругали за то, что я плохо запоминал даты, мать, защищая меня, говорила: «У Юры плохая память, не надо его ругать». «Ну да, плохая, – возражал отец. – Раз так хорошо помнит всякие хохмы, значит память хорошая».

На этой поразительной никулинской особенности я еще в дальнейшем подробно и не раз остановлюсь. Просто потому, что мне действительно редко встречались люди с такой удивительной способностью: вспомнить анекдот в нужное время, в нужном месте и по теме – в яблочко. Пока что лишь отмечу, что мою достаточно обширную коллекцию анекдотов Юрий Владимирович основательно пополнил за годы нашего тесного общения. Ведь мы же при каждой с ним встрече или даже при телефонном разговоре обязательно обменивались свежим анекдотом. Справедливости ради надо заметить, что те времена были чрезвычайно обильны на всякого рода смешные и смысловые байки с подтекстом. Общество постепенно стагнировало, и народ volens nolens стравливал свое глухое недовольство застойными явлениями через анекдоты. Которые – это я уже как специалист утверждаю – никогда случайными не бывают.

Как-то раз я пришел к Никулину в гримуборную-гардеробную, которую он делил со своим бессменным партнером Михаилом Шуйдиным. И у меня «с собой было». Мы втроем выпили, поговорили. Тут же я шустро «намылился» еще сбегать за бутылкой, однако Шуйдин осадил мою прыть: «У нас вечером спектакль, – сказал, – поэтому лишняя водка – ни к чему. Хотя я бы, честно говоря, еще выпил. Но Юрка запрещает. А он для меня Бог, царь и воинский начальник. Если бы не Юрка, я уже давно бы копыта отбросил. А он меня держит и по жизни, и на арене».

Мы сели играть в нарды – шеш-беш по-азербайджански. Игра эта не сильно ум насилует и по интеллектуальному потенциалу стойко находится на втором месте после перетягивания каната. Однако для времяпрепровождения – что надо. Юрий Владимирович после рюмки лег прикорнуть, а мы с Шуйдиным стали «упражнять интеллект». Выигрывал я подчистую. «Дядя тезка» (так я его стал с тех пор называть) пыхтел и сердился. Потом не выдержал и разбудил Никулина:

– Юрк, может, ты окоротишь старлея! Совсем заслуженного артиста не уважает!

Игра, однако, есть игра. Никулину я вообще «поставил Марс», что-то наподобие «нужника» в шашках. Клоуны начали играть против меня вдвоем. Но неизменно продували, поскольку везение в той игре значительно больше значит, нежели «пруха» в картах. Так мы просидели до тех пор, покуда по местному радио не раздалась команда: «Приготовиться к началу представления».

– Ну что, – заговорщицки подмигнул Никулин своему партнеру, – пригласим старлея завтра на матч-реванш?

– Обязательно, Юрк! Мы его научим родину любить!

Почему-то именно в этом месте вспомнился любимый припев «дяди тезки» Шуйдина: «Броня крепка, и Таньки наши быстры». У нас троих жены были Татьянами…

Шуйдин и Никулин более тридцати лет проработали вместе, достигнув редкого взаимопонимания. Это был единственный такой творческий тандем во всем подлунном мире. Нигде, ни в одной стране на цирковой арене не выступали два героя-фронтовика. Вы себе на минутку представьте, дорогой читатель: люди, смотревшие смерти в глаза, выходили каждый вечер на арену и смешили зрителей натуральным образом до слез. Столь продолжительное совместное творчество можно объяснить, конечно, многими обстоятельствами – верностью цирку, похожими взглядами на определенные жизненные явления, наконец, просто психологической совместимостью, как у космонавтов, хотя, случалось, артисты спорили до хрипоты, до ругани. Однако в решающей степени их единило, наверное, то, что оба прошли войну от первого до последнего дня. На год моложе Никулина, Шуйдин служил в танковых войсках.

В конце нынешнего, 2021 года исполнится 100 лет со дня рождения Юрия Никулина. А следующий год будет четвертьвековым с той поры, как великий клоун покинул сей бренный мир. Но народ наш очень хорошо его помнит. Вот Ленина многие забыли, понуждаемые нынешней идеологией, а Никулина помнят. И в связи с этим я часто думаю: в чем же был и остается секрет популярности артиста и клоуна? Да, разумеется, в том, что Юрий Владимирович сыграл в кино несколько десятков различных ролей. (Большие и малые роли воплотил в 66 художественных фильмах, снялся в 16 документальных лентах и принял участие в 8 телепередачах.) Многие картины с участием Никулина отечественное бессовестное и рваческое телевидение «крутит до дыр», что, конечно же, поддерживает людскую память. Не дает ей затухнуть и то незамысловатое обстоятельство, что на арене цирка клоун выступал «сегодня и ежедневно» без малого четыре десятилетия! За что был удостоен высшей государственной награды – Героя Социалистического Труда. Такое звание в мире отечественного цирка получили еще только знаменитый клоун Карандаш – Михаил Румянцев, дрессировщица Ирина Бугримова и директор цирка на Ленинских горах Евгений Милаев. Все. А на арене работали и работают тысячи и тысячи великолепных актеров. Устойчивой славе Никулина поспособствовали и его литературный дар, и талант художника (собственную автобиографическую книгу «Почти серьезно» оформил доброй сотней своих же рисунков); и его врожденное чувство юмора; и поразительная его коммуникабельность: в любой компании сразу становился своим человеком и лидером. Причем без малейшего к тому напряжения. Все это так, но главное, мне думается, в другом. Свое творчество и свою жизнь Никулин никогда не отделял от забот и чаяний своего народа. О другом деятеле отечественной культуры напишешь такое, и тебя упрекнут в излишней патетике. А про Никулина никому и в голову подобное не взбредет. Потому как редко кто мог похвастаться такой замечательной, такой во всех смыслах безупречной биографией, как этот клоун. Народ воевал – и он воевал, народ голодал – и он голодал, народ созидал – и он созидал. Правда, созидал по-своему, ему одному доступными средствами.

А еще он никогда не лукавил, не юлил и не лицемерил ни перед рядовыми зрителями, ни перед властями предержащими. В том числе и поэтому Шуйдин его просто боготворил. Редко кому из нас удавалось идти по жизни с таким спокойным, не суетным достоинством, как Никулину. А жизнь ведь у него за плечами была огромной и далеко не простой. Чего стоит хотя бы то, что на долю Юрия Владимировича выпали долгие семь лет финской войны и Великой Отечественной. Тоже случай уникальный. По крайней мере, мне не известен советский актер, который бы прошел эти две бойни от звонка до звонка. Неимоверно трудные и жестокие фронтовые испытания не только крепко закалили Никулина, но и придали ему некий огромный, незатухающий импульс, как поется в известной песне: «На всю оставшуюся жизнь». Очень многое в своем мирном бытии он поверял тем пороховым и грозным военным временем. Мы многажды с ним говорили на эту волнующую и всегда животрепещущую для нашего социума тему.

«…Понимаешь, Михаил, какая память шутка капризная. Ей ведь не прикажешь: это береги, а вот то забудь. И если откровенно, не самое лучшее она, лукавая, сохраняет. Порой я кажусь себе старым австралийцем, который сошел с ума, потому что, купив себе новый бумеранг, никак не мог отделаться от старого. Я сейчас вспоминаю войну, свою долголетнюю службу – все-таки семь лет тянул солдатскую лямку, – как детство. С какой-то светлой печалью вспоминаю. Страшное, горькое, ужасное временем сгладилось, отдалилось и почти скрылось в дымке прошлого. А Победа осталась, сознание о честно выполненной на фронте работе осталось. Фронтовая дружба всегда при мне, какая-то беззаветная, почти фанатическая верность присяге – тоже со мной. Я, может, не очень складно и точно говорю тебе об этом, тут бы каждое слово взвешивать, обдумывать, но если все лучшее из моего многолетнего фронтового быта собрать, как-то вычленить или обобщить, то это будут такие высоты, до которых я, пожалуй, в последующей жизни никогда и не поднимался, хотя лодырем не был и трудился всегда, не покладая рук.

А память о войне отзывается всегда неожиданно. И потому я смело могу и тебе, и всем говорить, что она всегда при мне. Когда я вижу кусок хлеба, брошенный на землю, сразу вспоминаю ленинградскую блокаду и свое тогдашнее ощущение, что никогда больше не удастся досыта наесться.

Случается, страх свой на той войне вспоминаю. Никогда не забуду, как под городом Тарту прямо на нашу батарею шли фашистские танки. Шли в лоб. Это нечто другое, чем, скажем, бомбежка. Ну, воют бомбы противно – уши заткнул и вроде как спокойнее. А танки, они чем ближе, тем тебе страшнее. Тогда, под Тарту, километр с небольшим до них оставалось. Вроде бы приличное расстояние. Только когда у тебя на уровне глаз стремительно увеличиваются стальные махины, понимаешь, какое это крохотное расстояние – тысяча метров. Сколько лет прошло с той поры, а и сейчас во сне, бывает, вижу: фашисты наступают, а мы зарыты в землю и никто не стреляет. И в поту просыпаюсь. С каждым годом возвращаться в свою фронтовую молодость все грустнее и тяжелее. Сколько моих фронтовых побратимов уже ушли из жизни…».

Великий актер и клоун на самом деле коренным москвичом не был. Он родился в городке Демидов Смоленской области. А вот его отец, Владимир Андреевич Никулин – москвич в четвертом поколении. После гимназии поступил в Московский университет на юридический факультет и проучился там три года. Потом грянули революционные потрясения. Никулин стал бойцом только что организованной Красной армии. Окончив курсы Политпросвета, получил специальность учителя для безграмотных военных. Попросил командование отправить его для дальнейшего прохождения службы в Смоленск. Там, в одной из деревень неподалеку от Демидова, учительствовали его мать и сестра.

Еще находясь в боевом строю, Владимир Андреевич познакомился с начинающей актрисой местного драмтеатра Лидией Ивановной Германовой. Она родилась в латвийском городе Ливенгоф, но в годы Первой мировой войны, убегая от нее, переехала к родственникам в Демидов. Молодые люди сильно полюбили друг друга и пронесли это чувство через всю свою жизнь. И сына воспитывали во взаимной любви и согласии. Поэтому главной чертой его характера всегда оставалась доброта. Она всегда превалировала во всех больших и малых делах великого актера-клоуна, как прямое следствие родительской неистребимой любви. Любящий сын, Юрий Владимирович часто вспоминал отца и мать по различным поводам: «А вот матушка моя влет сходилась с людьми…». «Отец мой был законченным трезвенником. Начатая им на каком-нибудь празднике бутылка портвейна могла месяцами потом простоять на подоконнике. Правда, изредка мог добавить в чай ложечку вина». Но что в высшей степени примечательно – Никулин ни разу не вспомнил, чтобы отец или мать его поколотили за какую-нибудь провинность.

– Юрий Владимирович, а родители вас в детстве пороли?

– Зачем?

– Да мало ли. Было бы дите, а наказать его всегда найдется за что.

– Нет, никогда. Мне кажется, их бы испугала сама мысль поднять руку на ребенка.

– А вот меня отец люто бил.

– Разные системы воспитания. Тебе, значит, попалась физическая система.

Говорят, что всем хорошим в себе мы обязаны детству. Впрочем, и плохим тоже. Хорошее в детстве Юрки Никулина решительно превалировало. Уже будучи взрослым и широко известным в стране актером, он написал книгу «Почти серьезно». Вышла она впервые в 1976 году и с тех пор раз семь или больше переиздавалась. О детстве там очень много. И все написано в ностальгически радужных, почти восторженных тонах. Если вы, дорогой мой читатель, с этой книгой еще не знакомы – найдите и обязательно прочитайте. Она того стоит.

Про маму, например, Юрий Владимирович пишет, что она в молодости пользовалась огромным успехом в провинциальном театре. Ее настойчиво приглашали на актерский факультет театрального института. Отказалась.

– Она непоколебимо была убеждена в том, что обязана жить только для меня, воспитывать меня и вывести затем меня в люди. Прочитав об этом в моей книге, она сказала: «Это святая правда, Юра. Я действительно жила для тебя. И, знаешь, нисколько о том не жалею». На мою книгу случилось много рецензий. Но мамина – лучшая.

Отец для Юры всегда был и первым другом, и первым советчиком. Литературно и вообще разносторонне творчески одаренный человек, он с молодости увлекался театром. Некоторое время играл вместе с женой в местном драмтеатре. Потом организовал свой собственный передвижной коллектив – «Теревьюм» – театр революционного юмора. Много играл сам, писал обозрения, сотрудничал с несколькими газетами. Организовал первую футбольную команду в Демидове и сам ее тренировал. Одно время штатно трудился репортером в газетах «Известия» и «Гудок». Подростку Юре отец казался гением и самым лучшим на свете человеком. Он всегда излучал энергию и оптимизм.

Со временем деятельному, полному всяких планов и прожектов Владимиру Андреевичу стало тесно в заштатном городке. И как раз в это время ему пришло письмо от друга-однокашника по гимназии Виктора Холмогорова: «Володя, приезжай в столицу. Авось учебу на юрфаке продолжишь. Первое время поживешь у меня. Нас собрались уплотнять. Так мы с женой решили: пусть уж лучше вы с Лидой будете жить рядом, чем кто-то чужой». Так Никулины оказались в Москве.

Отец зарабатывал на проживание семьи в основном литературным трудом. Спать он ложился в шесть-семь часов вечера. А ближе к полуночи просыпался, заваривал крепкий чай и всю ночь сочинял: репризы, куплеты, всякие хохмы для конферансье, номера для участников художественной самодеятельности. А еще папа любил поэзию. На все случаи жизни у него находились строки из Лермонтова, Асеева, Есенина, Маяковского, Северянина, Фета и других поэтов. Читал стихи мастерски, как и положено хорошему актеру. Для этого занимался артикуляцией, специальными упражнениями, развивающими технику речи. И при этом всегда находил время для сына. Практически никогда и ни в чем ему не отказывал. Если кто-нибудь в его присутствии начинал Юрку ругать, отец сильно расстраивался. Зато сам никогда с сыном не сюсюкал, не потакал его прихотям. И не захваливал. Высшей его похвалой была констатация: «Это ты сделал неплохо. Молодец».

Видимо, потому, что у самого не случилась актерская карьера, Владимир Андреевич страстно хотел, чтобы его наследник стал служителем Мельпомены. А вот мама мечтала видеть сына пианистом. Будь в той комнате, где они втроем обитали, место для пианино, Лидия Ивановна все бы свои фамильные украшения продала и купила инструмент. А так Юрке приходилось довольствоваться хоровым кружком в школе. Отец всячески поддерживал в нем стремление петь, слушать пластинки, музыкальные передачи по радио. Несколько лет работая репортером газеты «Известия», отец получал пропуска для посещения театров на два лица. И два раза в неделю родители Юры ходили в разные столичные театры. Возвратившись домой, живо и со знанием дела обсуждали пьесу, игру актеров, оформление спектакля. Отдельные сцены отец даже мастерски «проигрывал» в лицах. И Юра еще сызмальства, пусть и косвенно, но приобщался ко взрослому театральному искусству. Что же касается детских спектаклей и всевозможных утренников, то Никулин-младший натурально был их завсегдатаем.

В школе № 346, где учился Юра, его отец вел драмкружок. А маму регулярно избирали в состав родительского комитета, и она днями напролет пропадала в школе. Помогала в библиотеке выдавать книги, шила костюмы для участников художественной самодеятельности, водила ребят на экскурсии по достопримечательностям столицы. Этой работе родители отдавали много времени. В школьном драмкружке отец постоянно ставил сатирические обозрения, которые сам же и придумывал. Однажды написал для Юрки и его товарища по классу клоунаду на школьную тему. В свой кружок Владимир Андреевич принимал всех желающих, даже тех, кто плохо учился. Ему нравилось возиться с ребятней.

Отец очень любил Юру. «Когда я женился и стал жить у Тани, отец очень переживал нашу разлуку и даже ревновал. Приезжая к нему, я чувствовал, что он всегда рад меня видеть. Вхожу в дом, а отец спрашивает:

– С ночевкой?

– Да, – отвечал я.

Отец радовался, заваривал чай и смотрел на меня влюбленными глазами».

На службу воинскую тоже провожал его отец. Мать отказалась: «Не хочу плакать перед людьми. А не плакать – не смогу».

Последний свой день «на гражданке» Юрий Владимирович вспоминал: «18 ноября 1939 года в 23.00, как гласила повестка из военкомата, мне предписывалось быть на призывном пункте, который находился на Рязанской улице в клубе автомобилистов. День спланировали так: утром – парикмахерская (стрижка под ноль), днем в гости собрались съездить (попрощаться с родственниками отца), вечером – театр («Женитьба Фигаро» во МХАТе) и, наконец, – домой, на прощальный традиционный чай.

Вечером все провожающие собрались у нас дома. Мама подала к чаю мой самый любимый фруктовый торт. Отец, как всегда, рассказывал смешные истории, анекдоты, как будто нам и не предстояла разлука. Мама собирала в дорогу рюкзак, в который положила пирожки, яйца, котлеты, сахар, пакет соли, конфеты, смену белья, ручку-самописку, бумагу, конверты, две толстые общие тетради, сборник песен и мои любимые книги: «Бродяги Севера» Джеймса Кервуда и «Цемент» Федора Гладкова.

Бывалые люди говорили: «Одеваться в армию надо похуже – там все заменят». Но я надел то, в чем ходил всегда, потому что ни получше, ни похуже у меня ничего не было: брюки расклешенные, куртку на «молнии», шарф в полоску, пальто серое в елочку и кепку.

Попрощавшись с мамой, я вышел из дому вместе с родными и близкими. Многих моих друзей тоже призвали в армию. (Почти перед самым окончанием школы вышел указ, по которому призывали в армию всех, кто окончил в 1939 году среднюю школу. Наш набор называли особым.) Мама с собачкой Малькой на руках глядела нам вслед из окна, из которого она всегда звала меня со двора домой. Несколько раз я оглядывался и видел, как она грустно улыбалась и вытирала слезы. Около клуба собралось много провожающих, больше, чем нас, уходящих в армию. У дверей стоял часовой с винтовкой. Я хотел войти, но он предупредил: «Обратно не выпускаем».

Так для Никулина началась долгая военная дорога длиною в семь фронтовых лет.

– Юрий Владимирович, а была ли у вас возможность избежать призыва, или, как теперь модно говорить, «откосить от армии»?

– Да ты что! В те времена даже понятия такого не существовало: «откосить». Может быть, не все, но большинство моих сверстников спали и видели себя в рядах доблестной Армии и мужественного Флота. Скажу тебе даже больше: я сильно переживал – а вдруг не призовут и в военкомате откажут или по здоровью, или потому, что я не выходец из рабочих и крестьян. Тогда перед детьми из интеллигенции не все пути были открыты. А на проводах какие мне патриотические речи говорили родные, близкие и знакомые. И ведь искренне, от сердца и от души говорили: «Мы на тебя надеемся, Юра. Не подведи нас, служи как подобает!». Что ты, в пору моей призывной молодости попасть в Рабоче-крестьянскую Красную армию было очень почетно. Послуживший в РККА отец тоже всегда говорил о ней только с восторгом. Он часто любил повторять: настоящий мужчина лишь тот, кто отдал Родине свой воинский долг.

– А вы хоть понимали, что отправляетесь по существу на войну? Ведь если судить по историческим документам, то уже в октябре 1939 года обстановка на советско-финской границе была более чем напряженной. Газета «Правда», например, писала: «Мы отбросим к черту всякую игру политических картежников и пойдем своей дорогой, несмотря ни на что, мы обеспечим безопасность СССР, не глядя ни на что, ломая все и всяческие препятствия на пути к цели».

– Нет, не понимал. Газет тогда я не читал. Поэтому, когда нас привезли в Ленинград и сообщили, что будем служить в этих краях, мы искренне обрадовались и даже все дружно закричали «ура». Но вожатый командир тут же охладил наш пыл:

– Не радуйтесь, пацаны. На границе с Финляндией напряженная обстановка. Город уже несколько недель – на военном положении.

Сначала нас повезли по ночному Невскому проспекту. Я его видел впервые в жизни. Испытывал чувство волнения и восторга: еду по улицам колыбели революции. Всего пару лет назад по стране прошумели грандиозные празднества, связанные с 20-летием Великой Октябрьской социалистической революции. Тогда еще у меня появилась мечта побывать в городе на Неве. И вот она осуществилась. Я радовался несказанно. Кругом тишина, лишь изредка проезжали машины с тусклыми синими фарами. Но я еще не прочувствовал, что город готовится к войне. И потому мне все казалось романтичным: затемненный город, и мы идем по его прямым, красивым улицам.

Увы, но романтика быстро кончилась…

Никулин попал служить во второй дивизион 115-го зенитного артиллерийского полка (ЗАП), где его определили на шестую батарею. Она тогда располагалась невдалеке от Сестрорецка под Ленинградом, вблизи границы с Финляндией. Вид новобранца-москвича, как, впрочем, и остальных его сослуживцев, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Шинель на Никулине болталась – он был страшно худющим и длинным. Сапоги на ходу сползали с ног. Кто-то из послуживших посоветовал ему взять обувку большего размера, чтобы портянки хорошо сидели. Юра перестарался и попросил сапоги аж на два размера больше. Когда старшина украинец Войтенко заставлял его проходить строевым шагом, ребята хватались за животы и покатывались со смеху. Поначалу это злило, но Юра вспомнил наставления отца: «Когда над тобой подтрунивают и даже издевательски насмехаются, старайся изо всех сил не подавать виду, что тебя подначки задевают. Вот почему тебя в школе прозвали «психом»? Да потому, что ты однажды возмутился и огрызнулся. А если бы не обратил внимания, так бы оно и заглохло. На всякие подначки поэтому отвечай спокойно, незлобиво. Шутки парируй шутками. И все быстро поймут, что на тебе где сядешь, там и слезешь. И с тобой лучше не связываться».

115-й зенитный артиллерийский полк принимал участие в Зимней войне против финнов в 1939–1940 годах. В составе действующей армии во время Великой Отечественной войны находился с 22 июня 1941 года по 18 мая 1944 года. С начала и до конца боевых действий входил в состав 2-го корпуса ПВО. В апреле 1942 года вошел в Ленинградскую армию ПВО. Полк состоял из пяти зенитных дивизионов орудий среднего калибра 85-мм или 76-мм орудий. В дивизионе находилось пять зенитных батарей, три батареи 37-мм пушек и прожекторный батальон из пяти рот. Каждая батарея состояла из взвода управления и огневого взвода. На вооружении имела четыре орудия и счетверенную зенитную пулеметную установку на автомобиле. Часть постоянно базировалась в Ленинграде: район Лисий Нос, Горская, Левашово, Тарховка, Сестрорецк. Отдельные подразделения полка привлекались для обеспечения различных операций в районе Ленинграда.

Так, одной батареей осенью 1942 года прикрывались наши войска в районе Невской Дубровки. В январе 1943 года 2-й дивизион полка обеспечивал противовоздушную оборону войск 67-й армии, проводивших операцию «Искра» по прорыву блокады Ленинграда. С весны 1943 года две батареи из состава полка прикрывали 5-ю ГЭС.

Самый первый налет боевых немецких самолетов расчеты 115-го ЗАП отразили 23 июня 1941 года. В августе 1941 года в полку сформировали отдельный дивизион, который направили на юго-западные подступы к Ленинграду. В районе Волосово – Кингисепп его использовали как противотанковый. Разумеется, не от хорошей жизни. В сентябре один дивизион полка перебросили в район Красного Села. Там он уже отражал налеты. К началу ноября 1941 года личный состав этого дивизиона отчитался о 45 сбитых вражеских самолетах, 13 подбитых танках. Он уничтожил пять артиллерийских и две минометные батареи, 24 пулеметных гнезда, 87 автомашин с солдатами и боеприпасами, свыше тысячи вражеских солдат и офицеров.

Массовые налеты немецких бомбардировщиков полк отражает в апреле – мае 1942 года и апреле – мае 1943 года. Некоторые зенитные батареи, входившие в полк, стали комплектовать солдатами-женщинами. После прорыва блокады Ленинграда 115-й ЗАП получил пополнение в 911 человек. Из них 278 – девушек.

Ветеран полка В.И.Палубков вспоминал: «За всю войну наш доблестный полк отразил десятки, если не сотни гитлеровских стервятников. Но мне особенно запомнился ночной бой 13 апреля 1943 года. Немцы решили разбомбить переправу, а заодно – и наш аэродром. Три девятки «Юнкерсов» заходили на бомбометание звездным налетом, с разных сторон. В светлое время суток мы элементарно своими зенитками разваливали строй вражеских самолетов. Ночью наша задача кратно усложнялась. Чтобы не допустить самолеты к объектам, мы вынуждены были ставить огневую завесу на их пути. Зенитных орудий и пулеметов вокруг переправы и аэродрома было недостаточно. Помогали корабли. Всю ночь бомбежка не прекращалась ни на минуту. Немцы по полной использовали освещение объектов ракетами и светобомбами. Орудия и пулеметы раскалялись от стрельбы, краска на них горела. Но люди выстояли и переправу сохранили, не дали разрушить причалы. Для нас, зенитчиков, это была большая победа. Меня сильно контузило, и я оглох. Лишь на третьи сутки пришел в себя. Потом было много других налетов и обстрелов. Но тот бой для меня и бойцов нашей батареи запомнился на всю жизнь».

В ходе подготовки к Красносельско-Ропшинской операции полк обеспечивал прикрытие войск 2-й ударной армии на Ораниенбаумском плацдарме. По окончании операции остался на своих позициях северо-западнее Ленинграда. За время войны 115-й ЗАП сбил 52 вражеских самолета. 18 мая 1944 года он переформирован в 43-ю зенитную артиллерийскую бригаду ПВО. Командовали полком в разное время полковники Кирш Григорий Васильевич, Горянин Анатолий Николаевич и Привалов Владимир Георгиевич. Такая примечательная деталь. Все три непосредственных боевых командира Юрия Никулина впоследствии стали генералами. Дальше всех по службе продвинулся В.Г.Привалов, окончивший с отличием академию в 1941 году. После 115-го артиллерийского полка он был заместителем командира зенитной артиллерийской дивизии, начальником штаба Ленинградской армии ПВО. В послевоенный период командовал дивизией ПВО, военным училищем, зенитной артиллерией Бакинского округа ПВО. Закончил службу генерал-полковник В.Г.Привалов командующим войск ПВО Сухопутных войск.

Советско-финская война, если так можно выразиться, обошла Никулина стороной. Она была, во‐первых, скоротечной – четыре месяца. А во‐вторых, малочисленная (всего-то 270 самолетов) и маломощная авиация противника совсем не досаждала нашим пэвэошникам. Единственное, чем запомнилось Юрию Владимировичу то время, так это бесконечными тренировками и изнуряющей муштрой. Командиры делали все от них зависящее, чтобы держать бойцов в тревожном напряжении. Чтобы, как говорится, по первому зову – и начать боевые действия. Удары по металлическому рельсу, возвещающие тревогу, звучали ежедневно, а порой по два и три раза на дню. Еще начало боевых действий ознаменовалось выдачей каждому бойцу по 100 граммов водки. Вернее, выдавали по 45 граммов спирта, в который потом добавляли воды. К водке полагалось 50 граммов сала. Юра свое спиртное менял на сало.

От Никулина я впервые услышал про так называемую очередь: «До восемнадцати лет я водки не то что не пил – даже не нюхал. А в армии впервые попробовал аккурат в свой день рождения. И, ты знаешь, мне понравилось. Но что такое для взрослого мужика сто граммов. Так мы устраивали очередь из пяти-шести человек. Сегодня одному скидываемся, завтра – другому. И так – по кругу. Даже на вечернюю поверку очередник имел право не являться. За него отделенный докладывал: «Очередь!» Командиры не возражали. Преследовали, и причем жестко, только групповую пьянку. Но мы себе этого не позволяли».

За всю финскую войну Никулину только раз довелось выполнять по-настоящему боевую задачу: протянуть линию связи от батареи до наблюдательного пункта. На его долю выпал участок что-то около трех километров. Юра к тому времени уже трехкилометровые кроссы бегал. Только одно дело бежать, хоть и в сапогах, но с голым торсом, и совсем другое, когда на тебе теплое белье, ватные брюки, фуфайка, а сверху всего – тулуп. И за спиной – две здоровенные, как бочки, бобины с проводом. А снег глубокий, местность – сильно пересеченная. Лыжи при таком снеге скорее мешают, нежели помогают. Юра поэтому взгромоздил на них бобины и стал толкать впереди себя. Вымотался быстро. Решил отдохнуть. Присел на бобины и… уснул. На 30-градусном морозе, в безветренную погоду так бы и превратился парень в ледышку. Да на его счастье невдалеке ехали пограничники на аэросанях. Растолкали, на ноги поставили, а он стоять не может, на снег валится. Старший наряда принял решение: доставить бойца на батарею. Санинструктор осмотрел потерпевшего: «Никулин, да у тебя средняя степень обморожения! Еще бы немного повалялся на своих бобинах, и я бы уже ничем тебе не помог». Почти месяц затем прокантовался в санитарной землянке. Опухоль постепенно прошла. Исчезли синюшность и краснота. Но после той беды ноги Никулина стали сильно замерзать даже при небольшом морозе.

Красноармеец Никулин получал больше писем, нежели все остальные батарейцы, вместе взятые. Ему писали не только отец с матерью, но и родственники, знакомые. Юра добросовестно отвечал всем. Так поддерживаемая с двух сторон почтовая связь длилась до самого начала Великой Отечественной войны. Потом переписка велась не столь интенсивно, но все равно почтовая связь не нарушалась даже в блокадное время. К концу войны Никулин даже отправлял посылки отцу с матерью. Кое-что из той переписки сохранилось. Причем родители сберегли почти все письма сына, отправленные им в первые два года армейской службы. В 1976 году Юрий Владимирович, как уже говорилось, написал очень интересную книгу о своих жизни и творчестве «Почти серьезно». Сначала она печаталась в шести номерах журнала «Молодая гвардия». А у Никулина был цирковой закадычный друг Леонид Куксо – клоун, драматург, режиссер и поэт. Так вот Леонид Георгиевич рассказывал автору сих строк: «Я прочитал воспоминания Никулина еще в журнальном варианте. И с удивлением обнаружил, что он, столь душевно и трогательно описывая свои армейские и фронтовые будни, не привел ни одного собственного письма. А мне некоторые из них его мать, Лидия Ивановна, давала почитать. Спрашиваю: «Юра, ты почему ни одного своего солдатского письма не обнародовал?» – «Я думал об этом. Но почитал их и убедился: очень уж они какие-то простецкие, что ли. Да и кому интересно будет читать разглагольствования молодого восторженного оболтуса?» – «А вот это, друг мой ситный, – говорю ему, – не твоя забота, ибо нам не дано предугадать, как наше слово отзовется. Потом ты знаешь, что Леонардо да Винчи всю жизнь вел дневники? В них чего только нет: чертежи различных изобретений, эскизы анатомии человека, заметки юным художникам, архитекторам, музыкантам, философские изречения, шуточные произведения, басни. И – даже пророчества великого человека. Но самым интересным, представляешь, что оказалось? Подробное описание цен на продукты и вещи. Никто, кроме Леонардо, не сберег их с такой полнотой» – «Ну ты тоже, сравнил меня с Леонардо да Винчи». – «Короче, Юра, или ты мне даешь слово, что обнародуешь свои фронтовые письма, или я это сделаю сам, когда соберусь написать о тебе». – «Хорошо, обещаю: опубликую».

Выполнить свое обещание Юрий Владимирович не успел. Это сделала его супруга Татьяна Николаевна в № 12 журнала «Искусство кино» через год после смерти мужа. А мы должны сказать спасибо Леониду Георгиевичу. Он оказался прав: эти письма, при всей своей непосредственности и даже некоторой наивности, – бесценны, как древние фрески на стенах тысячелетнего храма. На них какими-то неуловимыми обертонами, но все равно запечатлелась атмосфера того неповторимого предвоенного времени. Привожу их с елико возможно краткими комментариями.

Это последнее письмо, отправленное Юрой отцу и матери за два дня до начала Великой Отечественной войны. К огромному сожалению, другие его письма, написанные родителям за 1418 дней и ночей войны, почти не сохранились. И теперь уже никто в мире не скажет, почему они исчезли. Только эпистолярная никулинская история на этом не заканчивается.

Был у Никулина армейский друг Ефим Лейбович. Оба приятеля некоторое время служили под Ленинградом вдали друг от друга. И потому переписывались. А поздней осенью 2008 года в музей городского цирка на Фонтанке пришел мужчина, по виду бомж. Так что ободранного, грязного его не хотели пускать даже на порог. Но когда он предъявил сотрудникам музея свою находку, те ахнули. Оказалось, что бездомный нашел в мусорном баке письма Юрия Никулина своему фронтовому другу и принес в музей. Каждое начиналось с приветствия: «Здравствуй, дорогой Ефим!». Причем из переписки ясно: вместе они не только воевали, но и некоторое время участвовали во фронтовой художественной самодеятельности. Более того, для поднятия боевого духа уже тогда выступали перед товарищами в образе клоунов Белого и Рыжего.

О Ефиме Лейбовиче известно мало. Во всяком случае, его артистическая карьера не сложилась. А проживал Лейбович в доме 37 по улице Декабристов, что в Ленинграде – ныне Санкт-Петербурге. Там и закончил свою земную юдоль. В квартиру въехали новые хозяева и выбросили все пожитки старых. В том числе и письма Юрия Никулина. Их и нашел бомж Евгений. Работники городского цирка выписали неравнодушному и доброму бродяге денежное вознаграждение. Потом оформили необходимые бумаги, чтобы Женя поехал на родину, в Липецк. Там он собирался начать новую жизнь. Сын Никулина – Максим тоже хотел лично поблагодарить благородного бомжа, только след его простыл…

– Юрий Владимирович, чем вам запомнилось начало Великой Отечественной войны?

– Личной трагедией, которой я еще в своей тогдашней молодой жизни не испытывал. Нет, я серьезно. Понимаешь, уже в конце апреля 1941 года я, как и многие мои сослуживцы, призванные вместе со мной в армию, начал готовиться к демобилизации. Ну что такое для солдата дембель, я распространяться не стану, да и тебе это хорошо известно. Один из батарейных умельцев сделал мне за пятнадцать рублей чемоданчик из фанеры – любо-дорого взглянуть. Я выкрасил его снаружи черной масляной краской, а внутреннюю сторону крышки украсил фотографией Наташки Виноградовой, некоторыми иллюстрациями из «Огонька» и большим групповым снимком футболистов московской команды «Динамо». Динамовцев я боготворил с детства. Еще учась в седьмом классе, я ходил на футбол вместе со школьным приятелем, который у знакомого фотографа достал служебный пропуск на стадион «Динамо». И когда мимо нас проходили динамовцы, а мы стояли в тоннеле, я незаметно, с замирающим сердцем, дотрагивался до каждого игрока. В этом же чемоданчике лежали книги: Ярослав Гашек «Похождения бравого солдата Швейка» (одна из моих самых любимых), ее мне прислали родители ко дню рождения, «Цемент» Гладкова, «Бродяги Севера» Кервуда. Еще в чемодане была тетрадь с записанными анекдотами и любимыми песнями. Перебирать нехитрый скарб своего деревянного сундучка было любимым моим занятием. Я спал и видел себя уже на гражданке. И вдруг – война! И я с ужасом понимаю, что теперь мне не видеть родных, близких и Москвы как своих ушей!

Помнишь рассказ Шукшина «Степка»? Не дождавшись всего-то трех месяцев до своего освобождения, Степан совершил побег из тюрьмы. Ему, разумеется, добавят срок. Но тут важно другое: на что человек способен, когда он со всей лютостью тоскует по родным людям и местам. Нарушая законы обыкновенной человеческой логики, он пытается получить хоть капли тепла и любви от близких и родных людей, даже отлично понимая, что потом придется расплатиться за это в тройном размере. Вот такие чувства переживал и я, когда стало ясно: дома родного мне не увидеть. А ведь в те времена не существовало такого понятия, как краткосрочный отпуск на родину. Поэтому, не демобилизовавшись в свой срок, я еще на пять лет почти остался в строю. Этого срока я, разумеется, знать не мог, но был придавлен чем-то таким огромным, что даже передать тебе на словах не смогу. Слава богу, однако, быстро оклемался.

– Из вашей книги, Юрий Владимирович, но более из ваших рассказов нетрудно сделать вывод о том, что в военные годы самым тяжелым испытанием для вас стал голод…

– Пожалуй, да. Страху я тоже натерпелся предостаточно. Но все равно страх – он чаще всего случался коротким, а голод в войну был длинен и, казалось, бесконечен. Весь день ходишь и думаешь о еде. Уснешь, так и снова она тебе снится.

Помню, как после Октябрьских праздников нам резко сократили паек. Старшина при этом предупредил, что отныне мы будем получать хлеб порциями. Красноармеец Борунов возмутился, а старшина заметил: «Ничего, товарищи бойцы, скоро все войдет в норму. А пока что подтяните ремешки». Но с каждым днем хлебный паек все уменьшался и уменьшался. Затем нам сообщили, что второе на обед отменяется. Еще через некоторое время мы уже явственно почувствовали голод. Обычно нам на батарее выдавали по триста граммов хлеба. Потом порция уменьшилась вдвое плюс сухарь граммов на восемьдесят-девяносто. Причем сам хлеб стал сырым и липким, как мыло. На каждого бойца полагалось по ложке муки грубого помола. Ту муку мы отдавали в общий котел, и повар готовил нам болтанку. Без соли. Она тоже почему-то стала жутким дефицитом. Каждое утро у каптерки выстраивалась очередь. Старшина взвешивал каждую порцию с аптекарской точностью, добавляя даже крошки.

Вот получаешь ты драгоценную порцию и начинаешь думать: сейчас съесть или растянуть удовольствие на весь день. Я, наверное, слабохарактерный – съедал сразу. Все разговоры у нас тогда были только о еде. Но говорили не о бифштексе, курице или других каких разносолах – мечтали наесться до отвала белого хлеба с конфетами «подушечки». Начав курить в первый день войны, я через месяц бросил. И не потому, что обладал сильной волей – не обладал, а просто мне не нравилось курить. И сдается, что этот поступок спас меня от дополнительных мучений. Представляешь: голодать и вдобавок еще мучиться от отсутствия курева – врагу не пожелаешь такой участи. Должен заметить, что во время блокады самым дорогим в Ленинграде были хлеб и табак.

Когда наступили холода, голод стал донимать особенно. Мы на себя напяливали все, что можно было достать: теплое белье, по две пары портянок, тулупы, валенки. Но все равно до сих пор помню, как меня постоянно трясло от холода. А еще и ноги мои отмороженные добавляли мучений. Командир и санинструктор постоянно нас предупреждали: поменьше пейте воды. Но большинство солдат их не слушали. Почему-то считалось, что если выпить много воды, то чувство голода притупится. Я попробовал, но безуспешно и не стал пить. А те, кто злоупотреблял водой, в конце концов опухали и совсем ослабевали.

Могу тебе сказать как на духу: в период ленинградской блокады кошку я ел, ворону ел. Питались мы очень скудно. Были какие-то колбаски, вернее, мелкие их кусочки. Их даже жевать было невозможно. Положишь в рот и перекатываешь языком туда-сюда. На какое время нам те колбаски выдавали – не помню. Вот что мы их ножами разбивали – это в памяти осталось. Болел я цингой во время блокады. Несколько зубов выпало. Ноги были у меня сильно опухшие. Ну с ними я вообще намаялся. Мы часто ходили от батареи до Ленинграда и обратно, а это почти шестьдесят километров. И пешком. Машины тогда не ездили, лошадей всех поели. Но совещания всякие даже в самый лютый голод не прекращались. Перед каждым походом в штаб армии нам давали сухой паек. В тот паек входила банка тушенки, полбуханки хлеба и несколько галет. Запас этот – на десять дней. Погрузишь все это в вещмешок и шагаешь. Благо не в одиночку. Много народу следовало от передовой в город и обратно. Шли мы, разумеется, без ночевок и без привалов, чтобы не замерзнуть. В штабе перекантуешься где-нибудь на полу. Хорошо, если печь была вблизи. После совещания мы спешили к себе в расположение. В родном коллективе всяко лучше было. А от сухпайка уже не оставалось ни крошки.

В таких невероятно тяжелых условиях прошли зимние месяцы нашей обороны. К весне, которая тоже не отличалась теплотой, сильные заморозки случались и в мае, у многих из нас начались цинга и куриная слепота. Никогда больше не переживал таких странных ощущений. Как только наступали сумерки, перестаешь различать границу между землей и небом. Хорошо, что несколько человек на нашей батарее не заболели куриной слепотой и стали нашими поводырями. Вечером отводили нас в столовую, а потом приводили обратно в землянки. Кто-то пустил слух, что от цинги помогает отвар из сосновых веток. Мы начали его пить – не помогло. И лишь когда на батарею привезли бутыль рыбьего жира, все пришло в норму.

– А сколько раз, Юрий Владимирович, вам довелось побывать в осажденном Ленинграде?

– Не знаю, не считал. Но полагаю так, что несколько десятков раз я точно ходил в осажденный город. Все дело в том, что еще с зимы 1941 года мы начали сами доставлять продукты питания с городских складов в расположение батареи. И мне чаще других поручали это дело. Так что я насмотрелся Ленинграда во время блокады. Помню застывшие трамваи. Дома покрыты снегом с наледью, а стены все в потеках, помню. В большинстве строений города не работали канализация и водопровод. Всюду стояли огромные сугробы, а между ними – узенькие тропинки. У людей не хватало сил убирать снег и вывозить его с улиц и дворов. По протоптанным дорожкам медленно, инстинктивно экономя движения, ходили понурые люди. Все согнуты, сгорблены, многие от голода шатались. Некоторые с трудом тащили санки с водой, дровами, с нехитрым скарбом. Порой на санках везли трупы, завернутые в простыни и перевязанные шпагатом. Часто трупы лежали прямо на улицах, и это никого не удивляло. Говорю же: люди настолько выбивались из сил, что не могли проделывать элементарных вещей – убрать те же трупы. Сейчас это кажется невероятным, а тогда привыкли, что трупы раз в неделю собирает специальная похоронная команда. Кстати, как я уже после войны узнал, команды те формировались в основном из бойцов нашего ВНОС.

Несколько раз довелось мне видеть такую картину. Бредет человек по улице, вдруг останавливается, падает и умирает. От холода и голода все жители Ленинграда казались мне маленькими, высохшими. Слов нет, в Ленинграде было куда страшнее и даже жутче, чем у нас на передовой. Город методично бомбили и обстреливали. Мне поэтому каждый поход за продуктами был тяжек невыносимо, но особое доверие товарищей я не мог не оправдывать. Они же мне верили, как себе. Знали, что доставлю на батарею каждую крошку ставшего золотым пропитания.

В Ленинград мы добирались пешком. Продукты возили на санках. Все, что положено было ста двадцати человекам на три дня, умещалось в три небольших мешка. И пятеро вооруженных батарейцев охраняли те мешки в пути.

Не помню, кто из великих сказал, что никто так не врет, как очевидцы. В этом смысле мне всегда казалось, что знаю о ленинградской блокаде все, потому как она частично выпала и на мою долю. Наш политрук пошел навестить живших в Ленинграде отца и мать. Вернулся на батарею весь черный и сам не свой. Позже рассказал, что зашел в нетопленую комнату и увидел отца с матерью, умерших от голода. Потом полсуток потратил на то, чтобы их схоронить по-людски.

Весной 1942 года я получил разрешение у командования проведать в осажденном городе маминых родственников. Долго добирался пешком до нужного адреса. Зашел в подъезд и уже на втором этаже увидел труп, на третьем – тоже. Долго стучал в дверь, пока ее не открыла бабушка Леля. Я взглянул на нее, и мне стало не по себе: кожа да кости. А она меня сразу и не признала. Я отсыпал ей немного сушеного гороха. Обрадовалась несказанно. Еле слышным голосом рассказала, что моего троюродного брата Бориса, который, помнится, смеялся надо мной и доказывал, что войны не будет ни в коем разе, убило под Ленинградом в первые же дни боевых действий. Дядя мой на днях умер от голода, а вот тетке повезло – успела эвакуироваться за Урал. Спустя некоторое время умерла и бабушка Леля.

В невероятных, запредельных, нечеловеческих условиях приходилось нести боевую службу и сержанту Никулину. Каких-то запоминающихся подробностей о ней Юрий Владимирович рассказывал мало, да и в его книге тех подробностей не густо. Оно и понятно, почему. Солдатский труд любой воинской специальности во время боевой деятельности – это, прежде всего, труд рутинный, и внешне, и по глубинному своему содержанию малопривлекательный, даже скучный своей монотонностью. В нем нет и быть не может никакой героики, а есть лишь каждодневная, изнуряющая пахота, пот и кровь. И в таком незамысловатом сочетании он древен, как древние войны человеческие. От египетских колесниц, греческих фаланг и римских манипул по настоящее время воинский труд остался практически неизменен: бой всегда лишь венчает невообразимо громадную предбоевую работу. Почему та же римская армия слыла самой сильной и непобедимой? Да потому, что в сражениях проводила лишь пять – десять процентов времени. Все остальное время тратила на инженерно-земляные работы. В этом смысле и война Никулина не представляла собой ничего героического. То были ежедневные тренировки впроголодь, спорадические отражения налетов авиации противника, потаенная вера в то, что смерть его в бою не настигнет, и светлая, непоколебимая вера в скорую, неминуемую победу.

Юрий Владимирович однажды рассказал о своем сослуживце, замечательном парне по фамилии Герник. «А я знал, что есть такая картина Пабло Пикассо «Герника», почему и фамилия Толика на всю жизнь запомнилась. Так вот, как-то ночью над нашей позицией пролетел немецкий самолет и сбросил бомбу. И пролеты вражеских «юнкерсов», «хейнкелей», и их бомбежки для нас были привычным делом. Кому положено спать, тот никогда и не просыпался даже. Подумаешь – самолеты. Временами они, как комары жужжащие. И Герник спал крепким сном. Бомба разорвалась метрах в пятидесяти от него. И малюсеньким таким, как спичечная головка, осколком парню пробило голову насквозь от виска до виска. Так во сне он и умер. Мы утром будим – не просыпается. Только тогда и заметили крошечные две дырочки в его голове».

В ту войну миллионы бойцов Красной армии и обычных граждан ходили под таким страхом смерти и, в конце концов, привыкали к нему. Как привык и Никулин. Во всяком случае, постоянная вероятность быть убитым его самого и боевых товарищей не сковывала, не парализовала. Они каждодневно выполняли свою солдатскую работу и на совесть, и с предельной отдачей сил. Иначе бы не победили того жестокого и сильного врага. Все самоотверженно трудились ради общей Великой Победы, как бы это ни прозвучало нынче для кого-то выспренним и высокопарным. Ибо только так можно было победить.

Во всех воинских подразделениях, воюющих против гитлеровцев, считалась первейшей доблестью товарищеская взаимовыручка. Особенно – в боевых условиях. Даже мертвого однополчанина надлежало доставить к своим с его личным оружием. Не всегда это получалось.

Мы часто говорили на эту тему с Юрием Владимировичем. Однажды рассказал, как бойцы разведгруппы из соседнего дивизиона попали в засаду и не смогли эвакуировать шестерых своих товарищей.

– Это была для нас всех страшная трагедия. Смерти своих боевых друзей мы тоже сильно переживали, но за тех, кто оставался у врага, пусть даже мертвый, переживали куда сильнее. Спасение раненого бойца, эвакуацию мертвого на нашу территорию – это же был святой закон. Конечно, нам и приказы разные предписывали: ни при каких обстоятельствах, как бы сложна и опасна ни была обстановка, не оставлять на поле боя ни одного раненого с его оружием. Но это был тот случай, когда люди сами, по внутреннему своему побуждению действовали и по приказу, и по совести. Помню, как долго мы обсуждали промеж себя тот единственный такой случай, когда не удалось эвакуировать шестерых бойцов.

Юрий Владимирович вспоминал: «Вот начинается обстрел. Ты слышишь глухой орудийный выстрел. Знаешь, что звук запаздывает, поэтому чутко прислушиваешься к другому звуку, летящего снаряда – это сложная такая смесь шелеста, скрипа, как по стеклу, шума и гула. И сразу возникает неприятное ощущение, как еще говорят, под ложечкой засосало. В те короткие мгновения, пока снаряд приближается, ты поневоле думаешь: «Лишь бы не мой». Потом это чувство, у меня, во всяком случае, притупилось. Уж слишком часты случались повторения. А вот к смертям моих товарищей я так за всю войну и не смог привыкнуть. Смерть на войне, казалось бы, не должна так уж волновать, опять-таки из-за ее множества. Но меня каждый раз она потрясала до глубины души. Никогда не забуду первого убитого при мне бойца. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. С голодухи так увлеклись едой, что и не услышали звука летящего снаряда. Он разорвался в нескольких метрах от нас. И заряжающему осколком срезало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар поднимается из котелка, а верхняя часть его головы срезана, словно бритвой начисто, и кровь стекает по оставшейся части лица.

Потом я видел поля, на которых лежали рядами убитые люди. Как шли они в атаку, так их пулемет и скосил в один ряд. Видел я тела, разорванные снарядами и бомбами на части. Но больше всего меня шокировали смерти товарищей случайные, нелепые и потому особенно чудовищные. Как у Володи Андреева. Замечательный был парень: песни пел, стихи сочинял. А погиб ни за понюх табаку. Мы две ночи не спали, отбиваясь от «юнкерсов». И меняли одну позицию за другой. Во время переезда Володя сел на пушку и уснул мертвецким сном. Упал с нее и прямо под колесо. Никто этого не заметил. Потом мы кинулись к нему, и я услышал с последним вздохом Володи: «Маме скажите…».

– Юрий Владимирович, вы много раз говорили о том, что на войне вас часто выручало чувство юмора. На всю жизнь запомню рассказ об инструменте. Это когда ваш взвод отправили на рытье траншеи и майор поинтересовался: «Инструмент, надеюсь, взяли?» – «Так точно, взяли, товарищ майор!» – за всех ответили вы и достали ложку из-за голенища. Даже сейчас этот эпизод вызывает улыбку. Могу лишь представить себе, как реготали ваши сослуживцы. И это понятно. Оно, то самое чувство юмора, и в мирной жизни никогда лишним не бывает. Что уж говорить о военной. Не зря же Василий Теркин из литературного стал народным, былинным героем еще во времена боевых действий на той войне. Все это так. Но ведь постоянно юморить и хохмить не будешь. В этом смысле, как вы проводили свои будни, ту самую сермяжную, окопную, солдатскую жизнь. Какой она вам вспоминается?

– Я уже давно заметил, что фронтовая жизнь моя словно отдаляется от меня и разные ее события будто растворяются в дымке времени. Многое, очень многое забывается. В этом я убеждаюсь, когда встречаюсь со своими боевыми побратимами. Порой они вспоминают нечто такое, что я уже забыл напрочь, хотя оно и со мной происходило. Наверное, это естественно. Память и должна быть избирательной. Она сама решает, что сберечь, а от чего отказаться. Но есть много таких событий, о которых мне никогда не забыть. Однажды сижу в наспех вырытой ячейке. Вокруг снаряды рвутся. А невдалеке от меня точно в такой же неглубокой ямке Володя Бороздинов расположился. И кричит мне: «Юра, как только затихнет немного это безобразие – ползи ко мне. У меня курево есть». К тому времени я уже снова начал курить. Только мы смастерили по самокрутке, как снаряд разрывается прямо в моей ячейке. Разве ж такое забудешь? Ведь не позови Володя – разнесло бы меня как мой вещевой мешок – одни клочья от него бы остались. Мама моя всегда говорила, что я родился в рубашке. Ну как не поверишь в такую байку.

– Это не байка, Юрий Владимирович, я сам в такой рубашке на свет белый появился. Дед ее потом закопал под печью. Так поверье требовало. Почему и «вопрос изучил». Рубашка – это особый, так называемый плодный, пузырь, который перед рождением ребенка, как правило, лопается. И лишь один из 80–90 тысяч детей выходит из утробы матери вместе с тем пузырем. Большинство акушеров за всю свою практику так и не встречаются с подобными случаями – настолько они редки. Так что нам повезло уже хотя бы в том, что мы в нем не задохнулись.

– Смотри-ка, а я всегда полагал, что это нечто иносказательное. В любом случае мне на фронте определенно везло. Сколько смертей случалось впереди, позади и с боков, а меня она обошла стороной. Правда, что я старался меньше всего о ней думать, всегда искал себе всякое занятие, лишь бы не сидеть без дела. Тоска обычно и приходила вместе с любым, даже кратковременным бездельем. Поэтому я читал и перечитывал те немногие книги, что были в батарее. Ни от какой работы в подразделении не увиливал, даже когда уже был стариком и мог вообще бить баклуши. За формой своей тщательно следил. Одежда для меня с детства не представляла никакой ценности, и обычно я ношу ее почти небрежно. Но вот гимнастерку и брюки стирал регулярно и подворотнички подшивал каждое утро. На тех фотографиях, что у меня сохранились со времени солдатской службы, подворотнички почти белоснежные. Жена удивляется той моей аккуратности в молодые годы. Потому как сейчас я ею явно не страдаю.

– А какие у вас были вещи в личном пользовании, что вообще ценилось в солдатском быту?

– Да вещей тех было раз, два и обчелся. Иголка, черные и белые нитки. Стираные-перестираные подворотнички. Курево, в основном – махорка. Спички, но лучше зажигалка. Бритва складная, так называемая опасная, мыло, нож, ложка, котелок. К концу войны многие, да почти все мы обзаводились ручными часами, а то и несколькими – на обмен. Деньги никакой цены тогда не имели. Все, что мы сами себе добывали, за исключением того, что было положено солдату по довольствию, – все приобреталось, как теперь модно говорить, по бартеру. Обмены на войне – первое дело. Не зря же поется: «Махнем не глядя, как на фронте говорят». Практически все, что нужно, можно было выменять у товарищей на то же курево или на кусковой сахар. Сахар был даже дороже курева. Парой, другой затяжек с тобой любой солдат, даже незнакомый, всегда поделится. А сахар выступал валютой. Им никто просто так не делился. Короче, «сидор» (вещмешок) я на себе таскал под пуд точно. Это не считая шинели, винтовки и боеприпасов. На голове – стальной шлем. Патроны я носил в двух подсумках из кирзы. Выдавали нам по одному, но мы правдами и неправдами добывали себе второй. Патроны в бою – первое дело. По две гранаты еще было.

– Насчет патронов и гранат – это понятно, а что еще пользовалось у вас особой популярностью?

– Наверное, немецкие саперные солдатские лопаты. Вот уж стоящий инструмент. Под рост человека подогнанные черенки, лезвия 42–45 см из закаленной стали. Лопата та никогда не ломалась – черенок точился из бука. Даже небольшие деревца ею можно было рубить. Лопата немецкая ценилась дороже немецкого же автомата. Кстати, не самая надежная машина. А лопата – на все случаи жизни, вплоть до рукопашной, – всегда выручала. И вообще вражеский шанцевый инструмент: ломики, кирки, топоры – был для наших бойцов на вес золота. Ни в какое сравнение не шел с нашим. Ну что ты хочешь, если за полный комплект инструмента отдавали мотоцикл с коляской. Немцы на войне ели складными вилкой и ложкой. А у нас были только алюминиевые ложки. Как правило, на каждой имелась гравировка, начиная от инициалов и заканчивая стихотворными строками. От нечего делать или на привалах те гравировки потом чистились спичками или веточками. Немецкие кухни были двухкотловые. А мы ели с однокотловых кухонь. Сколько помню, на батарее никогда спирт не переводился. Старшина умело хранил его излишки. На спирт, кстати, тоже многое можно было выменять. Хороший командир вместе со старшиной всегда имел свой собственный специальный обменный фонд: тот же спирт, трофейные плащ-палатки, шинели, одеяла, ремни из натуральной кожи, фляги, термоса-бачки, котелки, термитные лампы, ножи, топоры, лопаты, пилы, молотки и даже гвозди. Так вот на сахар можно было обменять все, что я перечислил, и еще то, что забыл упомянуть.

– Ленинская комната у вас была?

– У нас она называлась ленинским уголком. Замполит разворачивал его даже в походных условиях, в палатке. Много свободного времени мы там проводили. Песни пели, в шахматы, шашки играли, анекдоты травили. Почему-то не боялись рассказывать байки даже под портретом Сталина. Наверное, потому что верили друг другу. Хотя за аполитичные разговоры нашего брата, случалось, брали за шкирку. Во всяком случае, разговоры такие промеж нас ходили. К каждой красной дате календаря мы обычно устраивали собственный концерт художественной самодеятельности. И все репетиции тоже проводили в ленинском уголке, а играли потом в столовой. Своего клуба мы не имели.

– А в карты играли?

– Нет, никогда. Не вспомню даже случая, чтобы кто-то из нас завел речь о картах.

Юрий Владимирович при всяких удобных случаях мог всегда вспомнить нужный, оправданный ситуацией анекдот. Но еще он был кладезем трогательных, смешных или поучительно-смысловых баек. Не всем моим читателям, верно, известно, что знаменитый фильм «Берегись автомобиля» возник из того, что Никулин однажды рассказал Эльдару Рязанову необычную историю о благородном угонщике автомобилей. Режиссер возликовал, тут же сообщил сюжет Эмилю Брагинскому, и уже вдвоем они написали сценарий. Кстати, самый первый их совместный. Дальше последовали: «Зигзаг удачи», «Старики-разбойники», «Невероятные приключения итальянцев в России» и «Ирония судьбы, или С легким паром!», «Служебный роман», «Гараж», «Вокзал для двоих» – все лучшее, что снято Рязановым. Самое примечательное заключается в том, что режиссер клятвенно пообещал Юрию Владимировичу снять его в главной роли Юрия Деточкина. Но в итоге отдал ее Иннокентию Смоктуновскому. К этой истории я еще вернусь в главе о кинематографических работах моего героя. Пока что замечу: собирать, обрабатывать и потом рассказывать различные жизненные истории тоже не абы какой дар, ниспосланный человеку свыше. И Никулин был им наделен в полной мере. Рискну даже предположить: не случись в его биографии цирка, Юрий Владимирович элементарно мог бы стать писателем. Тем более, что и отец его всю жизнь сочинял, и сам он очень прилично писал.

Из фронтовых рассказов артиста я выбрал только те, которые повествуют о необычных людских встречах.

Весной 1943 года сержант Никулин заболел воспалением легких, и его отправили в Ленинград. Через две недели выписали. Пошел он на пересыльный пункт, располагавшийся на Фонтанке, 90 и, естественно, попросился в свою часть. Так поступали все, кто находился на излечении. Вернуться в свое подразделение – все равно что домой возвратиться. Только офицеры «пересылки» всегда действовали по своим соображениям и, как правило, направляли выздоравливающих туда, где срочно требовалось пополнение. Поэтому Юрия, несмотря на все его слезные просьбы, зачислили в 71-й отдельный дивизион ПВО, стоявший в районе Красного Бора за Колпино. Против приказа не попрешь. Собрал он свои нехитрые пожитки и потопал в 71-йдивизион. И только вышел за черту города, как услышал противный шелест и скрип снаряда. А в следующий миг уже ничего не слышал. Очнулся в другом военном госпитале. Ранение оказалось пустяковым, зато от контузии очухивался почти три недели: плохо слышал, даже чуть-чуть стал заикаться. Повторил Никулин все тот же маршрут через пересыльный пункт и все теми же просьбами досаждал офицеров. И они сжалились… Дали ему направление в 72-й отдельный зенитный дивизион ПВО. Явился Юрий пред светлы очи командира дивизиона старшего лейтенанта Василия Хинина – весь из себя такой бравый воин, в лохматой кавалерийской шапке, которую выменял на сахар, в комсоставских брюках-галифе и в ботинках с обмотками. Такую одежду выдавали тогда в госпиталях после выписки. Да, и еще на госпитальных койках вторично отрастил себе Никулин симпатичные усы. Так ему казалось. Во всяком случае, полагал, что подобная растительность придает определенное мужество ее хозяину. Со временем убедился, что заблуждался. Еще некоторые сослуживцы, бывало, едко доказывали: не идут ему усы. Терпел, не реагировал. А когда вернулся с фронта, любимая девушка заметила: «Эти усы тебя портят». Сбрил и никогда больше их не носил.

В этом месте иной читатель-скептик может резонно поинтересоваться: а зачем автор распространяется здесь про такие пустяки. Возможно, для нас с вами, дорогой читатель, это и пустяки, но только не для творческой натуры. А Никулин всегда был творцом, каждой своей клеточкой. Пройдет четверть века, и закадычный друг Юрия Владимировича режиссер Гайдай приступит к масштабной подготовке картины «Бриллиантовая рука». Сценарий Леонид Иович станет писать с Морисом Слободским и Яковом Костюковским, но всю остальную организаторскую работу разделит пополам с Никулиным. То есть в данном конкретном случае можно с полным основанием говорить о том, что Никулин выступал полноправным сорежиссером будущего фильма. Во-первых, под него лента ставилась даже без проб. Во-вторых, Юрий Владимирович оговорил с руководством цирка себе и супруге полугодовой отпуск. (В ленте Татьяна Николаевна исполняет роль гида, а их сын Максим играет мальчика, которого Козодоев ногой спихивает в море.) В-третьих, Юрий Владимирович натурально занимался поиском нужных типажей, что есть прямая функциональная обязанность штатного второго режиссера. Это именно он нашел колоритного мужика с бородой, который в подземном переходе просит у Горбункова прикурить. Известный на ту пору журналист Леонид Плешаков вспоминал: «В бухгалтерии «Комсомольской правды» подходит ко мне Юрий Никулин и робко так спрашивает: «Извините, ради бога, а у вас на груди есть волосы?» Я опешил и отвечаю: «А куда ж им деться». – «В таком случае, – продолжает знаменитый клоун, – не могли бы вы сыграть в нашей новой картине эпизодическую роль?» Ну я уже пришел в себя и отвечаю: «С удовольствием, только если вы дадите мне интервью». – «Ну что ж, по рукам», – сказал Никулин.

Так в картине появился чудный эпизод: «Папаша, огоньку не найдется?» – «…» – «Ты что, глухонемой, что ли?» – «Да!»

Правда, если общение Горбункова с неизвестным типом в общественном туалете было прописано в сценарии, то в ситуации с усами все оказалось намного сложнее. В ресторане «Плакучая ива» Козодоеву, как известно, требовалось «накачать» обладателя бриллиантовой руки до потери пульса. Сценарий так диктовал. Но одно дело написанный сюжет и совсем другое – воплощение его на экране. Очень непросто было хотя бы логично показать стремительное опьянение трезвенника Горбункова «в стельку». Ресторанная сцена поэтому затягивалась и становилась все более скучной. Ее требовалось или чем-то оживить, или переписывать заново. И тут Юрий Владимирович вспомнил коллизию со своими армейскими усами: «Братцы, а что, если мы разыграем вот такую сценку?» Дальше, читатель, вы уже знаете про то, что стало кинематографической классикой:

«Горбунков: – Вы к кому?

Посетитель ресторана: – К тебе!

Г: – Ну?

П: – Не узнаешь?

Г: – Не узнаю́!

П: – Может, выпьем?

Г: – Выпьем!

П: – Я тебя тоже не сразу узнал…

Г: – Да?

П: – Угу! Ты зачем усы сбрил?

Г: – Что?

П: – Я говорю, зачем усы сбрил, дурик?

Г: – У кого?

Козодоев: – Простите, с кем имею честь?

П: – Лодыженский, Евгений Николаевич, школьный друг этого дурика! Вы не знаете, зачем Володька усы сбрил?

К: – Усы? Сеня, по-быстрому объясни товарищу, почему Володька сбрил усы. У нас очень мало времени. Пей!

П: – Сеня?! (смеется) Вы уж простите, ну… Обознался. Вот усы вам – вылитый Володька Трынкин, вылитый!

К: – Товарищ, у вас когда самолет?

П: – Ой! Да, пора. Ну, будете у нас на Колыме! (жмет руку Горбункову, Козодоев давится и кашляет)…будете у нас на Колыме – милости просим! (жмет руку и Козодоеву)

К: – Нет, уж лучше вы к нам!»

В этой, впрочем, как и в других комедиях Гайдая с участием Никулина очень много коротких и разных придумок последнего. Специалисты даже утверждают, что их гораздо более сотни. Например, потрясающий диалог контрабандистов целиком сочинен Никулиным.

«– Дэтси аин шматси? (Куда ты смотрел, старый осел?)

– Взъерра мод. (Но тот тоже сказал пароль «Черт побери!»)

– Черт побери, черт побери! Хэрок эскусто бэн шлак мордюк! Хэрок эскусс мордюк, тобиш нак!

(Дальше следует непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений)»

Это вовсе не язык какой-то южной страны, а сплошная тарабарщина. Только «слово» «мордюк» происходит от Мордюковой Нонны, которая на съемках достала группу своей привередливостью, и Юрий Владимирович таким образом ей «отомстил». Разумеется, никто из зрителей не станет запоминать столь бессмысленный набор звуков и букв. Но фразы: «Зачем усы сбрил, дурик?», «Будете у нас на Колыме – милости просим» – давно уже стали народными. А ведь придумал их Никулин…

Вернемся, однако, к его фронтовой биографии. Побеседовав с новичком, прибывшим из госпиталя, комбат понял, что Никулин – парень бывалый, службу знает и, что очень важно, в разведке соображает.

– Будете командовать отделением разведки. Идите и знакомьтесь с личным составом.

Впервые за время службы Юрий Никулин получил в подчинение четырех разведчиков батареи. И быстро нашел с ними общий язык. Потому как не корчил из себя большого начальника, а правил службу, как и подобает бывалому воину.

Умение ладить с людьми – черта характера, которая меня всегда в Никулине подкупала. Долгое время, наблюдая за Юрием Владимировичем со стороны, я думал, что он вообще человек бесконфликтный. Постепенно узнавал, что ему все-таки приходилось с некоторыми коллегами по цирку и разговаривать на повышенных тонах, и даже крепко ругаться с ними. Арена, как и любая творческая организация, невозможна без споров, стычек, без вражды. Такова вообще философия любого коллективного творчества, где сталкиваются мнения и суждения разных людей. Но при этом я с неописуемым удовольствием для себя отмечал, что почти во всех конфликтах, где так или иначе был замешан Никулин, инициатива вздора обычно ему не принадлежала. Об этом мы еще поговорим в главе про арену цирка. А пока что отмечу, что особая покладистость характера Юрия Владимировича, конечно же, передалась ему от отца с матерью. Но во многом – и от армейского строя. Получив хоть и не шибко большую, но все-таки власть над людьми, мой герой никогда не пользовался ею своекорыстно, лукаво или с подвохом. Скорее интуитивно, нежели осознанно, он просто-напросто ладил с людьми – первейшее достоинство любого толкового начальника. Сержант Никулин всегда откликался на нужды сослуживцев, касалось ли это их службы, котлового довольствия или досуга. Пройдут годы, Юрий Владимирович возглавит Цирк на Цветном бульваре, и годы его директорства назовут «золотыми». При этом сам он мне говорил, что сын Максим куда лучше его как управленец. Потому как сам он насчет себя-руководителя никогда не обольщался.

– Юрий Владимирович, а вам приходилось на фронте в чем-то конфликтовать с подчиненными? Об этом я спрашиваю потому, что командирам, выходцам из солдатской среды, бывает не так просто завоевать доверие и добиться авторитета. У меня, к примеру, в курсантскую пору был отделенный командир Валерий Б. Парень всем хорош, за исключением того, что никогда с нами не ходил в наряды по кухне, на другие хозяйственные работы. Его даже офицеры в этом смысле пытались подправлять и наставлять: негоже, мол, так отгораживаться от коллектива. Только Валера непоколебимо «стоял на букве устава»: командир отделения обязан наладить работу подчиненных. Самому в ней участвовать – такого в уставе нет и в помине.

– Ну что ты, я никогда и ни в чем не отделял себя от тех ребят, которыми пришлось командовать. Любую задачу мы всегда выполняли вместе и на равных. Чтобы сачкануть, увильнуть от какой-нибудь работы или переложить ее на других – да я бы в жизнь никогда такого себе не позволил. У меня много недостатков, но, слава богу, я не ленивый. А потом, – не мне тебе говорить, – но в воинском коллективе каждый его член находится как бы под лупой общественного мнения. Любой недостаток человека словно бы укрупняется. Спрятать его можно, конечно, на какое-то время. Только шило из мешка рано или поздно вылезет. Это я говорю к тому, что спустя несколько месяцев меня назначили помощником командира взвода, присвоив звание старшего сержанта. Частенько приходилось замещать командира, и ни сам я, ни взвод мой ни разу не ударили в грязь лицом. Потому что я всегда думал о своих парнях, как о себе самом. Я, если сказать тебе по правде, был для них как заботливая мамка, которая первый кусок всегда отдает деткам. Песни им пел из своей довоенной тетради, рассказывал по ночам разные истории. Даже на гитаре именно в ту пору научился играть, чтобы скрашивать досуг сослуживцам. Старшина батареи показал мне несколько аккордов на старенькой семиструнке, и я играл для ребят с великой радостью. До сих пор теми семью аккордами пользуюсь.

…Знаешь, что я тебе скажу. Если отбросить ложную скромность, то, наверное, меня ребята все-таки любили. Виду они, конечно не подавали – все же бойцы, воины. Но вот я сейчас вспоминаю нашего вестового (ординарца. – М.З.) командира батареи красноармейца Путинцева. Было ему далеко за пятьдесят. Занимался он у нас батарейным хозяйством: носил обеды офицерам, прибирал в землянках комсостава, стирал их белье, топил печки, починял обувку или если что-то другое на батарее сломается, выйдет из строя. И всегда мне приносил что-нибудь вкусное из офицерских пайков. Признаться, мне было с одной стороны приятно, а с другой – чувствовал неловкость от повышенного внимания со стороны пожилого (мне он вообще тогда казался старым) человека. Он это понял и сказал однажды: «Никулин, если бы мы с хлопцами тебя не уважали, хрен бы ты получил от меня хоть кусочек сахара». Мне стало так хорошо, что аж слезы на глаза навернулись.

14 января 1944 года едва ли не самая памятная дата во фронтовой биографии Юрия Никулина. В тот день началась знаменитая Ленинградско-Новгородская стратегическая наступательная операция, в которой участвовали войска Ленинградского, Волховского и 2-го Прибалтийского фронтов во взаимодействии с Балтийским флотом и авиацией дальнего действия. В результате операции советские войска нанесли тяжелое поражение 16-й и 18-й немецким армиям, отбросили противника от Ленинграда на 220–280 километров, а южнее озера Ильмень – на 180 километров, практически полностью освободили Ленинградскую область, западную часть Калининской области и вступили на территорию Эстонии. Первыми атаковали противника с Ораниенбаумского плацдарма части 2-й ударной армии, а через день к наступлению присоединились войска 42-й армии, наносившие удар из района Пулково. Здесь же действовали и воины 115-го ЗАП. Обе советские армии наступали в общем направлении на Красное Село и Ропшу.

Юрий Владимирович так вспоминал о своем первом победном наступательном дне: «Сначала была продолжительная артиллерийская подготовка. Не могу точно вспомнить, сколько она длилась, но не менее двух часов точно. Мороз стоял за двадцать градусов, но снег плавился, как весной, а то, что от него оставалось, сплошь было покрыто черной копотью. Многие деревья стояли с расщепленными стволами. Когда артподготовка закончилась, пехота пошла в наступление. Тогда и наша батарея снялась, и мы выдвинулись из Пулкова. Ехали и видели: везде зияли воронки, всюду лежали убитые гитлеровцы. К вечеру на дороге образовалась пробка. Потом резко обрушилась ночь. Стало темно. Бесчисленное количество людей и военной техники замерло. Невозможно было сделать дальше ни шагу. На наше счастье, стояла плохая погода, и немцы не смогли применить авиацию. Если бы они начали нас бомбить, то, конечно, нам не поздоровилось бы. Наш командир Хинин сразу понял опасность такой «пробки»: если утром будет летная погода, а пробка не рассосется, то нам придется прикрывать дорогу. И он отдал команду всей батарее отойти в сторону от шоссе.

Тягачи наши отъехали приблизительно с полкилометра от дороги, и мы батареей стали окапываться на бывших немецких позициях. Гитлеровцы очень добротно их оборудовали. Так что нам оставалось только подправить те укрепления, которые раздолбала наша артиллерия. Мне с разведчиками определили один блиндаж, возле которого лежал убитый рыжий фашист. Вокруг него валялись письма и фотографии. Я их собрал, и мы с ребятами стали рассматривать немые свидетельства довоенной жизни врага. Вот его свадьба. Тут его стригут. Далее провожают на фронт. Уже на фронте он гордо стоит возле танка. Герой. А вот лежит перед нами мертвый. И, честное слово, мы к нему тогда даже злости не испытывали. Мне только подумалось: «И зачем ты, дурачина, перся в такую даль, чтобы лежать сейчас в грязи распластанным?»

Зашли в блиндаж, зажгли коптилку и стали налаживать свой нехитрый походный быт. Мокрые шинели развесили, печку затопили. Потом за ужин взялись. Достали сухари, колбасу, сахар. Чаек наладили. Сели за стол. И как раз в это время на выступающей балке заметили мышь. Короткими перебежками, как разведчица, она направлялась к нашему столу. Кто-то из ребят на нее крикнул. Мышка не обратила на это внимания и прыгнула к нам на стол. Маленькая такая. Поднялась на задние лапки, словно собачка, и стала передними просить еду. Я протянул ей ломтик «второго фронта» – американской колбаски. Она взяла его лапками и начала есть, спокойно глядя на нас немигающими круглыми глазками. Мы тоже смотрели на нее как завороженные. Стало ясно, что это немцы приучили полевку, которая от холода забралась жить в блиндаж. Петухов замахнулся на зверька автоматом, но я схватил его за руку: «Не надо, Вася». – «Мышь-то вражеская», – возмутился Петухов. – «Да нет, – сказал я. – Это наша, ленинградская мышь. Неужели ты думаешь, что ее немцы с собой привезли. Ты посмотри на ее лицо… В смысле, на мордочку».

Ребята рассмеялись, а мышка как ни в чем не бывало продолжала трапезничать.

…Через много лет после войны я как-то рассказал отцу об этой истории с мышкой. Он, подумав, заметил: «Не хочу сказать, что твой поступок героический. Но он очень символичен в том смысле, что война не огрубила твою душу, ты не привык к убийству. Это дорогого стоит». Я часто думал над отцовскими словами. А ведь он кругом прав. В самом деле, это же только представить: мы с боевыми друзьями семь лет провели на войне. Какого лиха насмотрелись, каких бед натерпелись, но человеческий облик не потеряли – сохранили. И Петухов, помнится, засмущался, когда я ему про мышку растолковал. Мы и победили очень сильного врага, потому как были добрее его…

А наутро небо прояснилось, и в нем появилась «рама» – вражеский разведчик. Спустя какое-то время немцы открыли из дальнобойных орудий сильный огонь. Ребята говорили, что разрывы слились в один протяжный гул, а я их не слышал, так крепко спал. Меня с трудом выволокли из блиндажа. Говорили, я брыкался и твердил, что чихать хотел на обстрел. Но когда меня все же привели в чувство и мы отбежали от блиндажа на приличное расстояние, в него точно попал снаряд. В который раз мне повезло. Но подумал я как раз не об этом, а о том, осталась ли в живых ленинградская мышка?»

Одним из этапов Ленинградско-Новгородской стратегической операции стала Красносельско-Ропшинская наступательная операция против 18-й немецкой армии, осаждавшей Ленинград. В исторической литературе она еще именуется «Январским громом» или операцией «Нева‐2». Руководил операцией командующий фронтом генерал армии Л. А. Говоров. Он обеспечил значительное превосходство наших войск над фашистами.

Вся армада наших войск должна была по замыслу командования взломать до зубов укрепленные вражеские оборонительные рубежи на линии река Нарва – Чудское озеро – Псков – Остров – Идрица, которые в гитлеровском штабе хвастливо именовались «Линией пантеры». (Смысл понятен: рано или поздно стоявшие в обороне немецкие войска должны были прыгнуть и задушить непокоренный город на Неве.)

Общий замысел наступательной операции Ленинградского и Волховского фронтов заключался в нанесении одновременных ударов по флангам 18-й немецкой армии в районе Петергоф – Стрельна (Красносельско-Ропшинская операция) и в районе Новгорода (Новгородско-Лужская операция). Затем планировалось, наступая на кингисеппском и лужском направлениях, окружить основные силы 18-й армии и развивать наступление на Нарву, Псков и Идрицу. Но главная цель того масштабного наступления заключалась в полном освобождении Ленинграда от блокады.

…Батарея заняла очередную огневую позицию. Наутро ей предстояло поддержать разведку боем соседнего соединения. Пустился холодный дождь вперемешку со снегом. Командир отделения связи сержант Ефим Лейбович с подчиненными потянули провод от батареи до наблюдательного пункта. Никулин со своим отделением готовил данные для возможного ведения огня. Быстро управившись с работой, Юрий решил немного прикорнуть. Уже третью ночь он почти не смыкал глаз, и потому ему казалось, что сможет уснуть в прыжке. Уснуть, однако, не удалось – позвал командир батареи капитан Шубников.

– Никулин, у меня нет связи с наблюдательным пунктом. Лейбович сейчас находится на КП дивизиона. Бери связистов Рудакова, Шлямина и немедленно устраните повреждение!

С трудом растолкав мертвецки спящих бойцов, Никулин пошел с ними вдоль линии. Темень непроглядная. Холодрыга жуткая. Ноги разъезжаются по скользкому раствору глины со снегом. В обычных условиях линию прозванивать можно через 150–200 метров, но в экстремальных не до нормативов. Через каждые 20–30 метров – проверка. Тем более что артобстрел вновь возобновился. Залегли в снежную жижу. Потом пошли дальше. Наконец повреждение обнаружили. Добрых полчаса искали второй конец провода, черт-те куда отброшенный взрывом. Фонарем при обстреле не посветишь. Нашли, срастили, повернули назад. И снова начался обстрел. Невдалеке от батареи Никулин приказал Шлямину на всякий случай вновь прозвонить линию. Предчувствие его не подвело: связь опять нарушена. И снова пошли вдоль провода. И так повторялось трижды! Когда измотанные, обессиленные бойцы возвращались в расположение, начался очередной артобстрел, длившийся что-то около получаса. Дождавшись наконец тишины, Никулин поднялся из лужи. Чуть поодаль от него зашевелился Шлямин, а Рудакова в предрассветной серости нигде не просматривалось. Никулин сперва тихонько, потом громче стал его звать – напрасно. Тогда вдвоем со Шляминым они начали искать пропавшего. Обнаружили его у огромного валуна. Лежит недвижимый – лицом в землю. Подняли, стали трясти: «Саша! Сашок! Что с тобой? Ранен?» Молчит, не подает признаков жизни. Наконец открыл глаза, заморгал растерянно:

– Да ничего, товарищ старший сержант. Задремал я маленько под эту дурную музыку.

Это как же надо было выбиться из сил, чтобы спать под канонаду!

Таким маршрутом двигался фронтовыми дорогами 115-й зенитный артиллерийский полк, 18 мая 1944 года переформированный в 43-ю зенитную артиллерийскую бригаду ПВО. И то был трудный, извилистый и опасный боевой путь старшего сержанта Никулина. Летом 1944 года его батарея остановилась в Изборске. С этим древним городом-крепостью у артиста и клоуна были связаны довольно-таки не радостные, если не сказать, чрезвычайно стыдные, горестные воспоминания.

– Юрий Владимирович, я так понимаю, что вы далеко же не случайно поместили в своей книге «Почти серьезно» главку «Мертвая коробочка»?

– Да, ты прав. Понимаешь, у каждого человека бывают в жизни случаи, после которых ему хочется как бы провалиться сквозь землю или превратиться в невидимку. А еще лучше – стереть в своей памяти то или иное событие. По молодости лет я часто попадал в неловкие ситуации, которые вызывали во мне чувство стыда. Но со временем они забывались, как мало что значащие. А вот происшествие под Изборском я не забуду до гробовой доски. Тогда мы с Ефимом Лейбовичем и еще с тремя нашими разведчиками ехали на полуторке. Везли катушки с кабелем, какое-то другое нехитрое боевое имущество. Ехали и были в твердой уверенности, что немцы из этих мест давно драпанули. То, что нам люди по обочинам дороги усиленно машут руками, мы воспринимали как радостные их приветствия нам, освободителям. Но только въехали в первую деревню, как сразу поняли: тут еще стоят немцы. А винтовки наши лежат под катушками. Чтобы их достать, нужно разгружать всю машину. Конечно, такую преступную халатность могли себе позволить только беспечные солдаты-новички, но никак не мы, бывалые и обстрелянные воины. Только нас тогда словно опьянила радость быстрого наступления. Она и притупила нашу многолетнюю бдительность. Завидев, что немцы с автоматами бегут к машине, мы мигом спрыгнули с кузова и побежали в еще зеленую рожь. Залегли.

Много раз, возвращаясь к тому случаю, я думал, а что нас спасло? Первое, что приходит на ум: немцы просто не могли себе представить, что среди русских оказалось несколько идиотов, заехавших в деревню практически безоружными. Не исключено, что они могли принять нас и за своих. Один немец какое-то время стоял на краю поля и кричал в нашу сторону: «Ганс, Ганс!» Наконец, просто сработало то самое фронтовое везение.

Помню, лежим мы в сочной зеленой ржи, а я, отрешенно наблюдая за ползущей букашкой, думаю: «Как же по-глупому, бездарно мы сейчас погибнем из-за своей беспечной глупости!». Однако немцы вскоре ушли, даже не тронув нашей полуторки. Видать, подумали, что мы им троянского коня подсунули. Или просто находились в панике, отступая. Тогда они очень были напуганы нашим напором. А мы вылезли из своего зеленого схрона, достали винтовки и вернулись на батарею. Комбат Шубников, завидев нас, несказанно обрадовался. Оказалось, что нас по ошибке направили вовсе не в ту деревню. Поэтому он и не стал нас ни о чем расспрашивать. Ну и мы, конечно, смолчали о своей позорной халатности.

Так мне в очередной раз повезло. А ведь неподалеку от нас во ржи лежали убитые наши ребята, пехотинцы. Мы потом, когда вернулись вместе с батареей, захоронили их. И только у двоих или троих нашли зашитые в брюки медальоны. Мой друг Коля Гусев называл их «мертвой коробочкой». Медальон был из пластмассы и завинчивался, чтобы внутрь не проникла вода. Такую коробочку выдали и мне. В ней лежал свернутый в трубочку кусок пергамента с надписью: «Никулин Ю.В. Год рождения 1921. Место жительства: Москва, Токмаков переулок, д. 15, кв. 1, группа крови 2-я». Коробочки выдавали каждому бойцу. И часто только по ним и определяли личность убитого. Много раз после того случая я думал: «Хорошо, если в бою погибнешь. Тогда «коробочке» цены нет. А если бы в той зеленой ржи смерть меня настигла – это ж какой позор!»

Прибалтика осталась в памяти Никулина двумя незабываемыми впечатлениями: тяжелыми боями за освобождение Риги. И – морем. Море он увидел впервые в жизни. Увы, но оно не оправдало его надежд и грез. Волны грязно-бурые, а на них, сколько глаз достает, качается кверху брюхом рыба, оглушенная тысячами взрывов бомб и мин. Под Ригой 43-ю зенитную артиллерийскую бригаду ПВО изрядно потрепало и в личном составе, и в технике. После боев ее отвели в городок Валмиера для переформирования и отдыха. Из этого ухоженного латвийского населенного пункта, которого война, казалось, обошла стороной, Юрий впервые за все военные годы отправил родителям посылку. Положил в нее два бруска соленого масла, кусок сала, банку засахаренного меду. Все это сказочное добро приобрел у местных жителей на рынке. Оформляя посылку в крохотном почтовом отделении, не очень-то верил, что она дойдет до Москвы. Почему-то за масло больше всего тревожился. Однако отец с матерью все получили и прислали восторженное письмо. И не столько их продукты радовали, как то, что сын – жив, здоров, любит их и помнит.

Тогда же Никулина вызвал замполит дивизиона капитан Коновалов. Усадил напротив себя, куревом угостил и начал издалека:

– Говорят, что ты посылку родным отправил?

– Так точно, товарищ капитан, отправил.

– Это хорошо. И то, что нас вывели в тыл на пополнение, тоже хорошо. Люди очень устали. Некоторые научились спать на ходу. Ну, а с другой стороны, я же хорошо знаю вас, молодых жеребчиков. Тропу на местный рынок уже протоптали. Значит, очень скоро появится и спиртное. Ты понял, Никулин, к чему я клоню?

– Никак нет, товарищ капитан, не понял.

– А клоню я к тому, друг мой милый, что очень рассчитываю на твою помощь в создавшейся ситуации. Парень ты толковый, общительный, за словом в карман никогда не лезешь. Вот и организуй у нас в дивизионе художественную самодеятельность. Обойди все батареи, пообщайся с людьми и как можно больше из них привлеки к делу, к репетициям то есть. И каждый день их проводи. Я лично буду контролировать ваши занятия. Это очень важно. Меня меньше всего интересует, что вы в конечном итоге продемонстрируете. А вот каждодневно занимать людей, отвлекать их от безделья необходимо. Ты меня понял?

…В 1962 году на экраны страны вышел фильм «Когда деревья были большими» – седьмой в творческой биографии Никулина и первый, где он сыграл главную роль, Кузьму Кузьмича Иорданова. Бывший фронтовик ведет беспутную холостяцкую жизнь. Чтобы подзаработать, бездельник помогает пожилой женщине доставить на квартиру стиральную машину. На лестничной клетке роняет ее в пролет, сам падает и попадает в больницу. Старушка навещает его и рассказывает о девушке Наташе, которую нашли в разбитом составе и воспитали всем колхозом. Кузьма решает выдать себя за отца Наташи. Девушка искренне поверила проходимцу Кузьмичу и прощает его пьяное безделье. В какой-то момент у Иорданова просыпается совесть. Он сознается в обмане. Наташа не верит этому. Не выдает Иорданова и приехавшая та самая старушка. Кузьмич заходит в мастерские, где работает жених его «дочери» Леня. Решает вспомнить свою прежнюю профессию. Начинает точить деталь. Всего сцена в мастерской занимает две с половиной минуты. Колхозники восхищены: «Точная работа!» А радостный Кузьмич кричит на всю мастерскую: «Помнят руки-то! А что пузыри? Главное, руки-то помнят!»

Вот примерно такие же чувства переживал Никулин, когда взялся выполнять поручение замполита. Ведь он не выступал в художественной самодеятельности с мая 1941 года. Не до нее было. А взялся, и «руки-то вспомнили»! Да и не могли не вспомнить. Он наконец-то занялся любимым делом. Перво-наперво обошел все батареи дивизиона. Попросил бывалых солдат подсказать, кто и какими талантами обладает, кто к чему способности и наклонности имеет. «Артистов» набралось больше двух десятков. Себе Юра определил конферанс, участие в клоунских репризах и пение в хоре. При решении всех «художественных» вопросов ему активно помогал сержант Ефим Лейбович. Старше Никулина на два года, он до войны работал в многотиражке. Эрудированный и рассудительный парень сразу оценил артистические и организаторские способности Юрия и во всем его слушался. Вдвоем они составили забавный клоунский дуэт. Первый их совместный номер назывался «расщепление атома».

Рыжий клоун Никулин появлялся на сцене в нелепом костюме с громадным молотком в руках. Остановившись, поднимал что-то невидимое с пола и, положив на стул это «что-то», со всей дури бил по нему молотком. Стул разлетался вдребезги. Вбегал Белый клоун Лейбович и спрашивал:

– Юрик, ты что здесь делаешь?

– Разве не видишь: расщепляю атом.

Зал надрывался от смеха.

Далее Белый интересовался у Рыжего:

– Ты знаешь, почему наша страна самая богатая и самая сладкая?

– Не, не знаю.

– Наша страна самая богатая потому, что у нас есть только один поэт Демьян Бедный. А наша страна самая сладкая потому, что в ней только один Максим Горький.

– Ну раз ты такой умный, то скажи мне, почему наша страна самая умная?

– Не знаю, – отвечал Белый клоун. И Рыжий торжественно произносил:

– Наша страна самая умная потому, что в ней есть только один дурак – это ты!

Белый обижался, а Рыжий говорил примирительно:

– Ну ладно, задам тебе задачку попроще. У киргиза было шесть верблюдов. Два убежали. Сколько осталось?

– А че тут думать, – отвечал Ефим, – четыре.

– Нет, пять.

– Почему пять?

– Один подумал и вернулся.

Простенькие, незамысловатые репризы, но как же хохотали над ними солдаты: до колик и до слез. Так изголодались они по зрелищам, по юмору, по всему тому, что когда-то украшало мирную жизнь. Юрий ощущал себя на седьмом небе от счастья. Успех его артистов оказался таким впечатляющим, что командование разрешило самодеятельным артистам выступить в городском театре. Сначала программу показали для военных из других частей, а потом продемонстрировали ее и для гражданского населения. Успех был безоговорочным и полным.

На представлениях в городском театре Никулин как-то особенно близко сошелся с начальником связи дивизиона старшим лейтенантом Михаилом Факторовичем. Раньше между ними были только служебные отношения. А сцена сблизила существенно. Как-то после очередного представления они сидели, курили, и офицер сказал: «Знаете, Никулин, вам обязательно надо после войны поступать в театральный вуз. У вас определенно есть артистические задатки. Ими, в принципе, обладают многие люди, сами того не понимая. Но у вас такие способности очень ярко выражены, и неразумно будет, если вы их проманкируете. В том смысле, что изберете какой-то другой профессиональный путь по жизни. Будь моя воля, я бы сейчас же определил вас в какую-нибудь театральную студию».

Признаться, насчет того, чтобы стать актером, Никулин задумывался и раньше. К тому его спорадически подталкивали отец с матерью. Как и все родители на свете, не сумевшие воплотить свои жизненные мечты, они хотели видеть в сыне продолжение собственных сценических устремлений. Ведь это же факт, что и Владимир Андреевич, и Лидия Ивановна втайне глубоко сожалели о том, что не случилось у них полноценной артистической карьеры. И поэтому наследника своего видели только на сцене. Юра знал про эти родительские грезы, никогда не отметал их с порога, но все же испытывал к ним некоторое снисхождение. Факторович стал первым человеком, чьим мнением старший сержант дорожил и всегда к нему прислушивался. Особенно зауважал офицера во время наступления в Эстонии. Зашли они в какой-то заброшенный особняк. В доме все было порушено, грязно. Половина стекол в окнах выбито. А в углу почему-то стояло запыленное пианино. Факторович как увидел инструмент, так весь засиял от радости. Тут же сел к клавишам и заиграл ноктюрн Шопена. Никулин знал многие вещи этого польско-французского композитора, но то, как исполнял его Факторович, потрясло юношу. «Это настоящий творческий человек, – подумалось Юре, – ему верить надо».

В конце апреля 1945 года 72-й отдельный зенитный артиллерийский дивизион на железнодорожных платформах перебросили в Курляндию. Наши войска уже освободили от фашистов Польшу и часть Чехословакии. Упорные бои шли на подступах к Берлину. Но большая группировка немецких войск, прижатая к морю, все еще оставалась в Прибалтике. Третьего мая дивизион занял огневую позицию в районе населенного пункта Джуксте. А вечером восьмого мая поступило сообщение, что утром начнется общее наступление наших войск по всему фронту.

Из воспоминаний Ю.В.Никулина: «Казалось бы, ночь перед боем должна быть тревожной, но мы спали как убитые, потому что все эти четыре дня строили, копали, рыли и таскали. В нашей землянке лежали вповалку семь человек. Утром мы почувствовали какие-то удары и толчки. Открыли глаза и видим: по нашим телам, пригнувшись, бегает разведчик Володя Бороздинов с криком «А-ааа, а-аа!» Мы смотрели на него и думали: уж не свихнулся ли парень? Оказывается, Бороздинов кричал «ура!». Он первым узнал от дежурного телефониста о том, что подписан акт о капитуляции фашистских войск. Так пришла Победа. У всех проснувшихся был одновременно радостный и растерянный вид. Никто не знал, как и чем выразить такое долгожданное счастье. В воздух стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок. Пускали сигнальные ракеты. Все небо искрилось от трассирующих пуль. Очень хотелось выпить. Но ни водки, ни спирта никто нигде достать не смог. Недалеко от нас стоял полуразвалившийся сарай. Поджечь его! Многим это решение пришло одновременно. Мы подожгли сарай и прыгали вокруг него как сумасшедшие. Прыгали, возбужденные от радости. Победа! Кончилась война, а мы живы! Это великое счастье – наша победа! Война позади, а мы живы! Живы!!!

На другой день мы увидели, как по шоссе шагали, сдаваясь в плен, немцы. Те немцы, на которых мы готовились наступать. Впереди шли офицеры, за ними человек пятнадцать играли немецкий марш на губных гармошках. Огромной выглядела эта колонна. Кто-то сказал, что за полдня немцев прошло более тридцати тысяч. Вид у всех был жалкий. Мы разглядывали их с любопытством и даже с некоторой жалостью.

Вскоре наш дивизион окончательно приступил к мирной жизни. И 11 июня 1945 года в нашем боевом журнале появилась запись. Последняя запись в журнале боевых действий первой батареи 72-го отдельного Пушкинского дивизиона: «Закончено полное оборудование лагеря в районе станции Ливберзе. Приступили к регулярным занятиям по расписанию. Получено указание о прекращении ведения боевого журнала.

Командир батареи капитан Шубников».

Приступая к написанию этой книги про бесконечно уважаемого и горячо любимого актера и моего однополчанина по пэвэошному строю, я же не полагался только на собственные воспоминания, а прочитал о нем, без преувеличения, горы разной и всяческой литературы. И чего только мне в той писанине не встречалось! Есть, например, длинное, нудное и запутанное «исследование» о том, что Никулин… еврей. Справедливости ради надо заметить, что сам «ученый-исследователь», вероятно, утомившись, в конце концов вынужденно признался: никак не получается из Никулина еврея. А есть и такое «воспоминание» бывшей цирковой актрисы Э. Рогальской: «Как-то ночью Юра позвонил мне и заплакал: «Энка, меня эти, домашние, отдубасили – бухая Танька с Максимом».

Ну ведь чушь собачья, бред дикий, несусветный давно выжившей из ума старухи! Однако нынче и не такое еще можно встретить, особенно на никому не подконтрольных интернетных просторах. Да бог с ними, с умалишенными. Тем более что 99 процентов написанного о великом клоуне носит все-таки положительный характер. Потому как его биография, жизнь подвижническая и творческая – кругом созидательны и восхищения достойны. При этом редко кто из пишущих о Никулине обходят стороной его участие в двух войнах – финской и Великой Отечественной. И все подчеркивают: Юрий Владимирович прошел их от звонка до звонка. Оно и понятно: подобных примеров в артистической среде действительно немного. А по правде говоря, Никулин один такой. Мало того, так он еще протянул лямку солдатской службы год и десять дней после Победы!

Если обратиться к истокам артистической карьеры Юрия Никулина, нетрудно уразуметь, что в цирк он пришел не только довольно длинным, кружным путем, но и совершенно случайно. Разумеется, у него еще на школьной скамье, а потом и в армии случались многочисленные выступления в разных аудиториях, которые многими составляющими напоминали цирковые. Только это мы сейчас можем так их квалифицировать. Сам же Юрий Владимирович в школьные, да и армейские годы просто выступал перед зрителями при первой возможности, совершенно не заботясь о том, в каком жанре он предстает на самодеятельных сценах. Можно сказать даже больше: он и понятия не имел ни о каких таких жанровых разнообразиях. Нужно было объявлять номера – занимался конферансом, требовалось играть в спектаклях – не отказывался. Клоунадой занимался потому, что полагал ее самым доступным видом искусства. Пел в хоре с удовольствием. И даже в джазе играл на гитаре, используя только семь доступных ему аккордов. С одной стороны это, конечно же, была всеядность, пригодная исключительно для самодеятельности. Но с другой – именно в ней, во всеядности, очень ярко проявлялось определенно синтетическое содержание творческой личности Никулина. Что очень точно подметил старший лейтенант Михаил Факторович. Вдохновленный его авторитетным мнением, только что уволенный со службы старший сержант Никулин совершенно искренне полагал, что перед ним будут открыты все двери всех театральных институтов и студий страны. Ему следует лишь определиться, в какой именно вуз направить свои творческие стопы. Да и быть по-иному не могло. Он ведь прошел две войны, имел совершенно потрясающий успех в художественной самодеятельности. А главное, не боится сцены, но просто-таки жаждет попасть на нее. Да таких кадров еще поди поищи! Помимо всего прочего, и родители были твердо уверены, что из их сына получится очень хороший артист. Дело оставалось за малым: подготовиться как следует к вступительным экзаменам. Чем Юрий и занялся, определив в конце концов для себя, куда именно будет поступать: во Всесоюзный государственный институт кинематографии. Именно там, по общему мнению отца с матерью, готовят настоящих артистов.

Отправив документы и три эффектных снимка в приемную комиссию ВГИКа, Юрий стал учить тексты для будущих испытаний. Начал с басни Крылова «Кот и повар». И очень прилично ее декламировал. Отец, руководивший подготовительным процессом, похвалил сына за усердие, но посоветовал еще разучить «Гусара» Пушкина.

– Папа, но этого «Гусара», говорят, все читают на экзаменах.

– Согласен. И все начинают с начала: «Скребницей чистил он коня». Стих длинен. Дослушать его до конца никому неохота. А мы с тобой поступим иначе. Начнешь со слов: «Разделась донага; потом / Из склянки три раза хлебнула, / И вдруг на венике верхом / Взвилась в трубу – и улизнула». И это «донага» всех членов комиссии, как минимум, приведет в замешательство. Как раз то, что нам нужно. Они сконцентрируют на тебе свое внимание. Если еще что-то предложат прочитать – разучим с тобой вот такой отрывок из «Дворянского гнезда». Эти строки, сынок, даже самую черствую душу взволнуют: «Лаврецкий проворно вбежал наверх, вошел в комнату и хотел было броситься к Лемму; но тот повелительно указал ему на стул, отрывисто сказал по-русски: «Садитесь и слушить»; сам сел за фортепьяно, гордо и строго взглянул кругом и заиграл. Давно Лаврецкий не слышал ничего подобного: сладкая, страстная мелодия с первого звука охватывала сердце; она вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотою, она росла и таяла; она касалась всего, что есть на земле дорогого, тайного, святого; она дышала бессмертной грустью и уходила умирать в небеса. Лаврецкий выпрямился и стоял, похолоделый и бледный от восторга. Эти звуки так и впивались в его душу, только что потрясенную счастьем любви; они сами пылали любовью. «Повторите», – прошептал он, как только раздался последний аккорд. Старик бросил на него орлиный взор, постучал рукой по груди и, проговорив, не спеша, на родном своем языке: «Это я сделал, ибо я великий музыкант», – снова сыграл свою чудную композицию. В комнате не было свечей; свет поднявшейся луны косо падал в окна; звонко трепетал чуткий воздух; маленькая, бедная комнатка казалась святилищем, и высоко и вдохновенно поднималась в серебристой полутьме голова старика. Лаврецкий подошел к нему и обнял его. Сперва Лемм не отвечал на его объятие, даже отклонил его локтем; долго, не шевелясь ни одним членом, глядел он все так же строго, почти грубо, и только раза два промычал: «ага!» Наконец его преобразившееся лицо успокоилось, опустилось, и он, в ответ на горячие поздравления Лаврецкого, сперва улыбнулся немного, потом заплакал, слабо всхлипывая, как дитя».

Итого имеем три среза русской классической литературы. Да еще какие! Должно сработать!

Не сработало. Кто-то из членов комиссии, которую возглавлял Сергей Юткевич, вышел в коридор и сказал:

– Знаете, товарищ Никулин, в вас что-то есть, конечно, но для кино вы нам, увы, не годитесь. Не тот у вас профиль, который нам нужен. Скажем вам прямо: вас вряд ли будут снимать в кино. Это мнение всей комиссии. Если вы действительно любите искусство, то советуем вам пойти в театральный институт. Там еще принимают заявления.

Ставший комом первый блин серьезно расстроил Юру. Оказалось, что все его прошлые артистические заслуги ровным счетом ничего не значат, коли даже к третьему туру не допустили. Его все успокаивали, особенно мама:

– Не переживай, сынок, не поступишь в этом, на будущий год попытаешь счастья.

Но Юра решил не падать духом. Подал заявления в Государственный институт театрального искусства имени А. В. Луначарского (ГИТИС) и в училище имени Щепкина при Малом театре. В нем сначала и экзаменовался, решив прочитать «Гусара» полностью. На словах «Разделась донага, потом» его остановили:

– Спасибо, товарищ Никулин, достаточно.

Стало ясно: и для Щепкинского училища он не годен.

В ГИТИСе экзаменационную комиссию возглавлял артист Семен Ханаанович Гушанский. Юра помнил его по Театру рабочих ребят, который действовал в Бауманском районе столицы. Именно Гушанский исполнял там почти все центральные роли в спектаклях.

В возрасте десяти лет Юра Никулин впервые соприкоснулся с настоящим профессиональным театром. А было так. В Токмаковом переулке находилась старообрядческая церковь. Именно в ней в 1930 году открылся Бауманский театр рабочих ребят. В те годы повсеместно появлялись детские театры. Однажды, играя в войну, Юра увидел, как грузовик подвез к театру кучу всяких вещей: пальму в кадке, уличный фонарь, собачью будку и стог сена. Правда, стог представлял собой фанерный каркас, обклеенный крашеной мочалкой. И Юра сразу сообразил: лучшего помещения для партизанского штаба придумать невозможно! И вместе с ребятами притащил бутафорский стог в свой двор. Игра приобрела невероятно динамичный характер и длилась допоздна. А когда уже на улице зажглись фонари, во дворе появился милиционер. Увидев «стог» с надписью «Штаб», он зычно крикнул:

– Начальника штаба немедленно ко мне!

Юра прибежал в пожарной каске.

– Как ваша фамилия, товарищ начальник штаба?

– Никулин!

– Распорядитесь «стог» немедленно вернуть в театр, а сами следуйте за мной.

Пожилой реквизитор, чертыхаясь, поволок «стог» на сцену, а Никулин, понурив голову, побрел за милиционером. Который оказался добрым дядькой, с добрым юмором. И, пожурив пацана, отпустил его домой.

После этого случая Юра уже с особым интересом стал ходить в Театр рабочих ребят, пересмотрев там почти весь репертуар: «Улица радости», «Пакет», «Нахлебник», и, конечно, спектакль по пьесе детской писательницы Веры Смирновой «Токмаков переулок». Ведь в нем речь шла как раз о знакомом, родном, наболевшем: жизни и нравах ребят Бауманского района.

Студенческая жизнь – особый, судьбоносный и наверняка желанный период в жизни многих людей. Для Никулина он стал вдвойне ценен. Говорят, что девяносто процентов всех наших проблем решаются сами собой, а десять процентов вообще решения не имеют. Если это и так, то у Юрия в том, 1946 году все образовалось наилучшим образом. Став студентом, он получил наконец вожделенную рабочую продовольственную карточку, талоны на сухой паек и стипендию в 500 рублей.

Все, что я сейчас перечислил, для подавляющего большинства моих читателей не говорит ни о чем. То есть буквально. Но вы вспомните, дорогие друзья, сцену из телефильма «Место встречи изменить нельзя», где женщина бьется в истерике потому, что у нее украли те самые карточки. Да они в первые послевоенные годы ценились дороже любой валюты. А что такое тогдашние 500 рублей? Мой отец, сельский учитель, через десять лет после войны получал 420 рублей. Стипендия в размере 500 рублей не платилась ни в одном вузе страны. И только старшекурсники в некоторых институтах и в университетах получали по 400 рублей. Сухой паек на черном рынке вообще шел по 700 рублей. Это я веду к тому, что в Главном управлении цирков Комитета по делам искусств сидели неглупые люди, прекрасно понимавшие всю важность добротной подготовки кадров для арены. И не жалели для этого благородного дела не только средств, но и людских творческих резервов. В цирковой студии клоунады преподавали исключительно маститые профессионалы: Федорович, Буше, Альперов, Лебедев, Степанов. Этим цирковым кудесникам предстояла нелегкая задача – передать свой богатый опыт молодому поколению. И лидировал здесь, конечно же, Александр Александрович Федорович.

Хорошо тому давать, кто не хочет брать, но и хорошо того учить, кто сам учиться хочет. Даже из простого примера с цилиндром видно, насколько прилежно и увлеченно воспринимал клоунскую науку Юрий Никулин. Мы остановились с вами, дорогой читатель, лишь на некоторых профилирующих дисциплинах и людях, которые их преподавали в стенах студии. На самом деле и тех, и других было гораздо больше. Учебный процесс в студии строился таким образом, чтобы можно было максимально снабдить будущих коверных всем тем, что впоследствии потребует от них арена. Но кому же не известна старая истина: в мире не существует такого учебного заведения, которое бы выпускало кругом готовых специалистов. Более того, сплошь и рядом приходится наблюдать расхожую ситуацию, когда выпускнику вуза говорят: «Забудьте все, чему вас учили. В жизни все обстоит по-иному». Однако права и другая не менее древняя истина: всякая хорошая школа всегда обогащает учащегося в ней, дает ему не просто некую сумму знаний, но и вполне четкий алгоритм того, как эти знания в дальнейшем пополнять, чтобы не отставать от бега времени. Вне всякого сомнения, для Никулина студия сослужила именно такую службу. Он до конца жизни всегда с теплотой вспоминал свои студийные годы, преподавателей, как вспоминал боевых побратимов и две своих войны.

Разнообразие студийных занятий действительно впечатляет. Помимо сугубо прикладных предметов, нужных только для арены, учащиеся занимались составлением кроссвордов, шарад, ребусов и даже… коллективным сочинением рассказов. Ни в одном гуманитарном вузе нельзя было бы представить себе ситуации, чтобы перед студентами ставилась задача: один придумывает начало сюжета, другой должен его продолжить до кульминации, причем с обязательным условием, чтобы было смешно, а третий – завершить рассказ эффектной концовкой. Никулину чаще всего доставался эндшпиль такой литературной игры. Знавший много анекдотов, он умел, как никто другой из одногруппников, ставить забойную финальную точку.

В конце первого семестра обучения студийцам предстояло сдавать экзамены. Руководитель А. Федорович наставлял своих подопечных:

– Эти экзамены для вас столь же важны, как уборочная страда для крестьян. Тот, кто пройдет экзаменационный Рубикон, тот продолжит учебу. На «нет» и суда не будет. Неудачников отчислят. Такова суровая действительность. Делайте выводы.

Для подготовки к испытаниям в студию пригласили новых педагогов, которые должны были разучивать творческие отрывки со студийцами. Среди приглашенных оказался и режиссер Марк Соломонович Местечкин. Отец Юры, узнав об этом, настоял:

– Ты обязательно запишись к Маркуше. Он очень способный на всякую выдумку. Такой живой и творческий режиссер. Я его знаю с двадцать седьмого года. У него ты многому научишься. Это я тебе гарантирую.

Местечкин ставил со студийцами отрывки из «Женитьбы» Гоголя. Параллельно разучивал с ними и вот такие этюды.

Пригородная электричка. Входит старичок и сообщает пассажирам, что везет в котомке улей. Едут. Пассажиры дремлют. Появляются двое нищих. Старшего играет Никулин. Он слепой, в очках. Его поводырь – мальчик. Слепой сначала просит милостыню, потом дурным голосом поет:

Собрав деньги, нищие садились возле старичка с пчелами. Когда все засыпали, «слепой» заставлял мальчика лезть в торбу. Оттуда вылетали воображаемые пчелы и начинали кусать всех пассажиров. «Реакция на укусы» заставляла зрителей смеяться.

Другую интермедию под названием «Мы – жулики» Никулин готовил под руководством Местечкина вместе с другом Борисом Романовым. Номер пришелся по душе руководству студии. Впервые в жизни для двух студийцев производственные мастерские шили сценические костюмы. Уже само по себе это считалось большим успехом.

Экзамены принимали управляющий делами Всесоюзных цирков Николай Александрович Стрельцов, художественный руководитель цирка Ю.С. Юрский, самый знаменитый клоун М.Н. Румянцев (Карандаш), дрессировщик и клоун В.Л. Дуров, силовой жонглер В.Г. Херц, директор циркового училища, в прошлом жонглер В.А. Жанто и педагог, артист МХАТа И.М. Раевский.

Никулина пробивал настоящий мандраж. Еще ни разу в своей жизни ему не приходилось выступать перед таким высоким и авторитетным творческим синклитом. М. Местечкин и А. Федорович, хоть и сами волновались на грани потери пульса, но учеников своих усиленно подбадривали:

– Ребята, вы способны и у вас все получится, как надо!

Отрывок из «Женитьбы» Гоголя (Юра играл Кочкарева) ни малейшего впечатления на комиссию не произвел. Дальше шли этюды, и почти все члены комиссии смеялись. Завершался экзамен капустником. Здесь экзаменаторы откровенно хохотали. Темой капустника стал Его Величество Цирк. Артисты отталкивались от программ, идущих в Москве. Например, известную дрессировщицу Ирину Бугримову изображал студиец Кузовчиков, а трех львов на тумбах – Романов, Савин и Никулин. «Цари зверей» вели себя не просто нагло – хамски. Вместо положенной работы на арене они зевали, чесались, задирались друг с другом, отмахивались от шамбарьера – длинного хлыста – и полностью игнорировали все команды «дрессировщицы Бугримовой». Над «львом» Никулина зрители хохотали особенно.

Дальше шла пародия на партерных акробатов в исполнении студийцев Паршина и Станиславского. Никулин изображал силового жонглера Всеволода Херца. В то время его номер пользовался коронным успехом. Юра выходил на манеж в халате с неимоверно широкими плечами, демонстрируя силу и уверенность в успехе. Но когда униформисты снимали роскошное одеяние «силача», все видели в плечах халата палку. Сам же «жонглер» оставался в трусах худым, неуклюжим, с бутафорскими гирями.

Подводя итоги капустника, Раевский, естественно, не знавший фамилий выступающих, говорил:

– Вот еще один студент, длинный такой, с глуповатым лицом. И в постановке «Женитьбы», и в других отрывках он слабо, да почти никак себя не проявил. Я, грешным делом, даже решил, что он бездарный. Но в этюдах, в капустнике, – слушайте, у него просто здорово все получалось. Я, может быть, не очень понимаю в специфике цирка, но то, что этот долговязый парень – способный актер – у меня на сей счет нет никаких сомнений.

…Трех студийцев после экзамена отчислили по профнепригодности. Трех кандидатов перевели в студийцы. Никулина по итогам экзаменационной сессии признали лучшим студийцем. Так руководство цирка отреагировало на авторитетное мнение мхатовца Раевского. Еще Юрия наградили денежной премией и, к бурному восторгу всей его семьи, вручили ордер. По нему в ЦУМе он купил калоши!

Юрий Владимирович Никулин иногда сетовал на свою память. Во всяком случае, никогда не был от нее в восторге. Говорил, что особенно плохо запоминал всякие даты. Но здесь у него встречались многие исключения. Помнил, например, 31 августа 1941 года – день сдачи Выборга; 14 января 1944 года – начало Ленинградско-Новгородской операции. Помнил дату вступления в партию, дни рождения отца, матери, жены и сына. И понедельник 25 октября 1948 года тоже никогда не забывал. В тот осенний день он впервые вышел на арену цирка с самостоятельным номером, а не для подсадки. Вдвоем с другом Борисом Романовым они работали репризу «Сцена у художника». Правда, придуманная отцом клоунада носила название «Натурщик и халтурщик». Сюжет был несложным. Художник-халтурщик (Борис Романов) берет натурщика (Юра Никулин) для работы над своей картины «Галоп эпохи». Для этого «живописец» сажает натурщика верхом на стул, как на коня; надевает на его голову пожарную каску, а в руки дает что-то наподобие боевой пики. У натурщика нестерпимо болит зуб и от флюса распухла щека. Поэтому он все время вскакивает с воображаемого коня и орет от боли. Чтобы успокоить боль, художник всякий раз дает ему глотнуть спирта. Натурщик быстро начинает пьянеть, безобразничать, петь, танцевать. А увидев мазню халтурщика, рвет картину.

Руководству реприза понравилась. Приказали репетировать ее для вечерних представлений. Романов и Никулин попросили Карандаша им подыграть. Он как раз работал в Московском цирке. Только мэтр наотрез отказался.

И вот наступил долгожданный понедельник 25 октября 1948 года. Молодых клоунов поставили седьмым номером в программу первого отделения. Инспектор манежа Александр Борисович Буше громко объявил:

– Клоуны Никулин и Романов!

Первый раз в жизни парни слышали о себе столь торжественное объявление. Такое не забывается. Работали они очень старательно. Публика то и дело смеялась. После премьеры все, в том числе и Александр Федорович, поздравляли студийцев с безусловно успешным дебютом. Однако на следующий день их номер сняли с программы. Ребята пошли обивать пороги начальства, чтобы узнать, кто же это сделал. Художественный руководитель студии Федорович высказывал предположение, что это дело рук режиссера Бориса Шехета. Но тот переадресовал претензии к художественному руководителю цирка Юрскому. Юрий Сергеевич замахал руками и не стал даже выслушивать студийцев:

– К Байкалову, к Байкалову со всеми своими претензиями! Меня в эти дела не вмешивайте!

Николай Семенович Байкалов (Архиереев) был директором Московского цирка с 1945 по 1958 год. Участник Гражданской войны, коммунист с дореволюционным стажем, он имел чрезвычайно сложный характер. Грузный, сутулый, со склоненной на бок крупной, стриженной под бобрик головой, он ходил неторопливо по цирку, переваливаясь с боку на бок. Как заправский старшина, заглядывал в самые укромные места лабиринтов цирка. И обязательно находил там недостатки. У Байкалова была бульдожья хватка. Любое начатое дело он поэтому всегда доводил до конца. Спорить с ним, в чем-то убедить его было чрезвычайно трудно. Сам он не пил, не курил и не терпел этих недостатков у других. Памятуя все это, Романов отказался идти к Байкалову за правдой. На год старше Никулина, он отличался и большей жизненной сметкой, приспособляемостью к той или иной ситуации. «Знаешь, Юрка, – сказал рассудительно, – если мы пойдем к Байкалову качать свои права, согласен, справедливые, то допустим еще одну ошибку. Первую мы с тобой совершили, когда предложили Карандашу пособить нам. Кто мы с тобой, а кто он. Я на двести процентов уверен, что это Михаил Николаевич сказал Байкалову окоротить нас, как зарвавшихся. А Николай Семенович ни с кем из цирковых не считается, кроме Карандаша. Так что нам с тобой ничего не остается, кроме как проглотить по горькой пилюле и впредь быть осмотрительнее».

Юра кивнул головой в знак согласия и рассказал другу анекдот. Один мужик регулярно посещал туалет в центральной части города и постоянно видел там одну и ту же служащую. Через некоторое время этого самого мужика занесло на окраину города. Зашел он в туалет и увидел там свою старую знакомую. Удивленный, спросил: «Почему вы перешли работать в такое захолустье?» – «Интриги, батенька, интриги», – ответила женщина.

В предыдущих главах я писал о том, что Юрий Владимирович некоторое время вел в журнале «Огонек» рубрику «Анекдоты от Никулина». Предложение последовало от главного редактора Виталия Коротича, который сказал: «Была колбаса от Елисеева, булки от Филиппова, а теперь пусть будут анекдоты от Никулина». Клоун откликнулся с удовольствием. Его байки пользовались сумасшедшей популярностью у читателей. Но спустя несколько месяцев рубрику стали давать с большими перерывами, а потом и вовсе закрыли. Один из замов Коротича сказал на планерке, что простецкие анекдоты Никулина как бы принижают солидный журнал международного уровня. Это донеслось до Юрия Владимировича, и он равнодушно заметил: «Ну и ладушки. А то у меня уже заканчивается коллекция». На самом деле ее хватило бы еще на сто лет. Только у советских, как любил повторять Никулин, своя гордость.

Еще через какое-то время он встретился в Кремле на одном из совещаний по культуре (мы к нему еще вернемся) с Горбачевым. Михаил Сергеич со своей фирменной беспардонностью спросил: «Юра, ты почему прекратил печатать анекдоты в «Огоньке»?»

И клоун рассказал генсеку анекдот про интриги.

– Ты не поверишь, – делился он потом со мной неподдельным удивлением, – но он так хохотал, что мне подумалось: человек, способный так ценить юмор – не может быть плохим человеком.

В 1991 году, сразу после распада СССР, в здании бывшего Института общественных наук при ЦК КПСС на Ленинградском проспекте открывался Горбачев-фонд. Мы с Никулиным поехали на это торжество. Тусовка собралась настолько крутая, что даже Юрий Владимирович в ней затерялся. Лишь бывший член Политбюро Александр Яковлев подошел к клоуну и поблагодарил его за то, что почтил вниманием столь важное событие. В жуткой тесноте мы выпили по паре рюмок, и Никулин предложил поехать на Цветной бульвар. Уже в его служебном «Мерседесе» я спросил Юрия Владимировича:

– Как считаете, у Горбачева есть будущее?

– Не сомневайся, – ответил, – этот человек без будущего не останется.

А после паузы добавил:

– Горбачев – самое большое мое человеческое разочарование.

Клоунская студия при Московском цирке существовала с 1946 по 1982 год. За все это время произвела четыре выпуска. Другими словами, она работала по мере возникающей необходимости именно в коверных. Потому как всех остальных цирковых специалистов готовило Государственное училище циркового и эстрадного искусства имени М.Н. Румянцева (Карандаша). Но если ГУЦЭИ – среднее учебное заведение, то студия тем более не могла быть высшим. Получается, таким образом, что Юрий Никулин получил всего-навсего профессионально-техническое образование? Формально – да. Но если учесть, что почти три года он проработал затем на арене под началом кудесника клоунады Румянцева, именем которого не случайно названо единственное в стране и мире цирковое учебное заведение, то получается, что мой герой окончил академию Карандаша.

– Юрий Владимирович, мне «дядя тезка» Шуйдин и ваша жена Татьяна Николаевна не раз говорили о том, что Карандаш был если и не тираном, извергом, то, по крайней мере, человеком с очень тяжелым характером, и они вдвоем буквально вырвали вас из его цепких объятий. Это так?

– И так и не так. Правда, что характером Михаил Николаевич обладал далеко не сахарным. С этим трудно спорить. Но он был великим мастером клоунады. Временами – гениальным. И делился тем мастерством с нами, его учениками. А это не такое простое дело, как может показаться. Помнишь в фильме «Андрей Рублев» Бориска Моторин признается, что батя-жила унес с собой в могилу секрет выплавки колокола. Отец не стал делиться с сыном тайнами мастерства! А Румянцев делился, может быть, и не всегда отдавая себе в том отчет. Он нас постоянно учил непростому ремеслу клоунады, которым сам владел в совершенстве, на молекулярном уровне. А это дорогого стоило. Поэтому я ему многое, да почти все прощал. А Миша с Таней прощать не стали. И я, скрепя сердце, согласился в конце концов с их доводами. Но три года совместной работы с Карандашом – да никакой вуз с ними не сравнится.

Румянцев положил свой наметанный глаз еще на Никулина-студийца. Что-то такое Карандаш в нем рассмотрел, чего не видели даже маститые преподаватели, у которых глаз, что называется, замылился. И пригласил Никулина с Ильей Полубаровым на свою гастроль. До этого Михаил Николаевич выступал только в Московском цирке. А тут начались всесоюзные соревнования по боксу. Федерация арендовала цирковое помещение на неделю. В эту паузу и решено было съездить в Одессу. Никулин волновался ужасно. Первые в жизни гастроли, первые выступления на чужой площадке в чужом городе, первый раз увидит море. Да что там говорить, если первый раз придется лететь на самолете! Но волновался и Карандаш. У него не наблюдалось опыта выступлений на периферийных площадках – раз. И второе, он, как никто другой, понимал, что одесская публика – особая публика. Другой такой в Союзе не найти. Поэтому и молодых своих помощников мэтр подбирал с особым тщанием. Он не раз повторял: «У партнеров должно быть всегда какое-то противоречие, разница характеров, даже во внешнем рисунке». Вот и для длинного, сутулого, серьезного флегматика Никулина Карандаш подобрал маленького, кругленького блондинчика в очках и с вечной улыбкой. Даже рядом стоящие и ничего не делающие, эти клоуны уже вызывали улыбку.

Румянцев работал семейным подрядом. Жена – Тамара Семеновна, его правая рука во всем – выехала в Одессу заранее. Встретила на вокзале громоздкий багаж, отправленный поездом, наладила гостиничный быт, организовала быструю и четкую разгрузку реквизита. Так что прилетевшие самолетом артисты цирка во главе с Карандашом в буквальном смысле попали с корабля на бал.

Перед всяким своим выступлением Карандаш волновался. Со временем Юрий поймет, что так или иначе, но «мандражируют» все серьезные и глубокие актеры перед выходом на публику. Это нормально. Это идет от ответственности умного человека за то, что он скажет или покажет другим умным людям. Ибо если дурак будет выступать перед дураками, то чего ему в таком разе волноваться. Румянцев был человеком мудрым и потому понимал, что шутить с одесситами ой как непросто. Он нервничал, психовал, путал, где что лежит, долго не мог найти нужных вещей из реквизита. После краткой репетиции надо сразу гримироваться, а зеркал нет. Никулин достал из кармана маленькое круглое зеркальце и стал румянить себе щеки. Карандаш в это время метался по комнате с трясущимися руками. Заметив зеркальце у молодого помощника, выхватил его и… хрясть об землю. Юра обреченно подумал: «Ну вот и приплыл я к городу Одесса».

Меж тем первое представление прошло с невиданным успехом. Карандаша словно подменили. Он, маленький, шустрый, бегал по цирку и, потирая руки (так всегда выражал удовольствие), радостно заливался своим тоненьким дискантиком:

– Ура, ура! Первый блин не стал комом! Если дело и дальше так пойдет, а говорят, что все билеты на все спектакли уже проданы, то я обещаю вам, мои славные, что мы еще поколесим с вами по всему Советскому Союзу!

Забегая наперед, следует заметить, что свое слово Карандаш сдержал. Когда Никулин уже работал с ним штатно, труппа совершила длительную поездку по стране: от Москвы и до Владивостока. А тогда в Одессе Карандаш испытал величайший восторг от своих выступлений.

Из воспоминаний Никулина: «Мне приходилось видеть артистов в минуту упоения успехом. Приходилось слышать аплодисменты и скандирование. Но такого триумфа, какой выпал на долю Карандаша в Одессе, я никогда ни до, ни после не видел. Он по праву считался клоуном номер один. Он купался в славе. Люди его знали и по фильмам «Старый двор», «Карандаш» на льду», которые шли по стране. И любили. Мы легко влились в программу Одесского цирка. В первый день показали одно представление, а в остальные три дня мы давали по четыре представления. Остались на пятый день. За четыре с половиной дня мы выступили шестнадцать раз. Около цирка стояла конная милиция. Спекулянты продавали билеты втридорога».

А Никулину те первые одесские гастроли запомнились еще и по сугубо личной причине. В группе Карандаша работало несколько десятков человек. Константин Абдуллаев выступал с жонглерским номером. Весь из себя напыщенный, строгий, он выходил на арену обязательно во фраке, в цилиндре, в перчатках, с тросточкой и во рту – сигара. Вот всеми этими предметами собственного туалета он и жонглировал, за исключением фрака. А после Абдуллаева появлялся комичный Карандаш и делал эффектную пародию. Так в тандеме и работали. В быту Костя исполнял всякие пожелания Румянцева: пойди туда, принеси то, отнеси это и так далее. Неизвестно почему, но именно в Одессе Михаил Николаевич и Костя стали наперебой агитировать Никулина жениться. Они спорадически заводили разговоры о том, что нехорошо, мол, и даже предосудительно артисту цирка быть холостяком. А вот жить с семьей интереснее, экономичнее. В жены Никулину прочили молоденькую гимнастку, работающую в программе.

– Ты пойми, садовая твоя голова, – энергично уговаривал Костя, – она же сущая находка для тебя. Хозяйка отличная, к тебе хорошо относится. Сама хорошенькая. И зарабатывает прилично. Так что давай, женись на ней и не откладывай это дело в долгий ящик. Тебе наверняка и папа говорил о ней? Вот. А он дурного не присоветует. (Карандаша промеж себя его подчиненные именовали «папой».) Тем более что девушка эта сумочки вяжет и очень выгодно продает их на рынке. Так что со всех сторон – отличная жена.

Когда вернулись в столицу, к Абдуллаеву и Карандашу присоединился отец будущей невесты, старый цирковой артист. Подняв указательный палец перед носом Юры, он наставительно вещал:

– Вот женишься ты на моей дочери, и я тебе расскажу про замечательную клоунаду. «Братовы штаны» называется. Никто в мире ее не знает. Ты будешь первым, кто ее поставит. Очень смешная вещь.

Назойливые и постоянные уговоры на какое-то время поколебали холостяцкие устои Никулина. Им девушки в цирке не интересовались, и парень вообразил, что гимнастка и в самом деле увлечена его персоной. Пригласил ее в кино. По дороге в кинотеатр, во время фильма и после него молодые люди обменялись буквально двумя словами. Юра понял, что им и не о чем говорить. А весь этот охмуряж со стороны старших коллег, похожих на ксендзов, которые уговаривали Козлевича, к слову, тоже в Одессе, очень смахивает на дурной розыгрыш. И решительно прекратил всякие разговоры о женитьбе. «Тоже нашли тюху-матюху для своих упражнений!» – рассуждал в гневе. Единственное, о чем сожалел несостоявшийся жених, так это о «Братовых штанах». Кто знает, может, действительно хорошей была клоунада…

И все-таки женился Юра исключительно благодаря великому Карандашу.

Как известно, Николай Гоголь, постоянно находясь за границей, отправлял письма в Россию всем своим знакомым с просьбой присылать ему сюжеты. Даже Пушкина слезно просил: «Сделайте милость, дайте хоть какой-нибудь сюжет, смешной или несмешной, но русский чисто анекдот. Ради бога, ум и желудок мой оба голодают». Карандаш тоже регулярно и постоянно наставлял своих молодых помощников на поиски необычного. Леонид Куксо на сей счет вспоминал: «В каждом новом городе Карандаш давал нам особое задание: ходить по магазинам на разведку.

– Увидите что-нибудь интересное, скажите.

– Что именно?

– Ну, кривые валенки. Или боты. Большую гипсовую свинью-копилку, кастрюлю в виде ночного горшка, так что не понять: горшок или кастрюля. Сами соображайте. Для репризы все сгодится.

– Хорошо бы ночной горшок, – «серьезно» сказал Юра, – с ручкой, но внутри.

Мы рассмеялись.

– Никулин, – крикнул сердито Карандаш, – я серьезно, а вы – с глупостями.

Тут и я подал голос:

– А мы тут видели в «Хозтоварах» интересное объявление. «Новинка: мясорубка для овощей!»

Карандаш деловито сморщился:

– Это не для цирка. Это для «Крокодила». Что интересное увидите – расскажите. Меня узнаЮт все, ходить мне невозможно. А вас никто не знает. Может, так и не узнает никогда. Расскажете мне, вдруг где завалилась пожарная каланча. Может, мост рухнул. Если об этом сказать с манежа – будет людям интересно. Сразу поймут, что Карандаш для них свой человек. Никулин, Романов! – сказал он доверительно нашим старшим товарищам. – Вот вам деньги на всякий случай. Увидите что-нибудь интересное – позвоните.

Вскоре мы обнаружили в магазине одежды огромную ватную телогрейку и с телефонного одобрения шефа купили ее. Юра важно накинул покупку на свое пальтишко, что было на рыбьем меху, и гордо шествовал, возглавляя нашу процессию. На подходе к цирку нам повстречался Карандаш со своими собаками. Увидав нас, он заорал:

– Зачем пошли по улице в моем ватнике? Открыли всему городу секрет! Сами его теперь и носите!»

И вот однажды кто-то из «филеров» Карандаша доложил последнему, что на опытной конюшне Сельскохозяйственной академии имени К.А.Тимирязева на свет появилась некая уродливая лошадка, которой свет еще не видывал.

– Никулин, собирайтесь по-быстрому. Поедем с вами на Тимирязевку. Там, говорят, родилось чудо дивное: помесь лошади и таксы. Вы представляете, какой смех будет, если я ее выведу на манеж!?

Юра молча кивнул головой. Хотя, по правде говоря, искренне не понимал, зачем цирку нужен уродец в виде помеси коня и таксы. Но он никогда не перечил «папе». То есть буквально за несколько лет совместной работы ни разу не ответил ему «нет». А лошадка Карандашу очень понравилась. Он долго уговаривал представителя администрации академии, чтобы тот сдал ему в аренду диковинный экземпляр. Сошлись на том, что Лаптя (так звали уродца) никогда не увезут из Москвы, и ученые смогут за ним регулярно наблюдать. Румянцев так же договорился с двумя студентками, чтобы те приучили лошадь бегать по кругу и выполнять несложные трюки. Спустя полмесяца «таксу-великана» привезли в цирк. При взгляде на нее все сотрудники цирка смеялись. Довольный Карандаш вне всяких графиков на вечернем представлении после великолепного конного номера приказал униформистам своим фальцетом:

– А теперь подайте мою лошадь!

И на арену мелкой трусцой выбежал Лапоть. Артисты, униформисты, и среди них Никулин, ожидали услышать дружный смех зрителей. Однако по арене прокатился лишь слабый гул удивления. Публика, словно ее предварительно проинструктировал Никулин, тоже искренне недоумевала: а на фига в цирке такая нелепая лошадь? Тем более что под нее Карандаш не удосужился приготовить хотя бы пару реплик, не говоря уже о полноценной репризе. Настолько он был уверен, что сразит зрителей «ошибкой природы». А чудо-лошадь бегала по кругу, кланялась, давала ногу по требованию, но ни у кого это не вызывало смеха. Потому что зритель, оказывается, смеется и аплодирует только тогда, когда ему все происходящее на манеже ясно и понятно. Именно по этой причине меньше всего в цирке аплодируют иллюзионистам. Просто потому, что сидящие в зале люди смотрят на работу фокусника, и каждый про себя думает: «А как он это делает? В чем тут секрет?» И чем сложнее трюк, тем меньше аплодисментов.

Короче, через неделю Карандаш позвонил в академию и попросил забрать Лаптя. За своим питомцем прибыли те самые две девушки, которые занимались тренировкой. До сих пор представительницы женского пола были для Никулина, как те чукчи из старого анекдота – все на одно лицо. А в данном случае, он сам не понимая почему, но уже второй раз выделил одну из пары. Звали ее Таней. Странно и то, что Юра легко и непринужденно заговорил с девушкой. И она охотно с ним общалась. Как будто давно они знали друг друга.

– А хотите попасть на вечернее представление? – спросил он и почему-то добавил: – Бесплатно.

«Боже мой, что я порю, идиот!» – мелькнуло в мозгу, но Таня живо откликнулась:

– Ну, если бесплатно, то с удовольствием. А для вас это будет не трудно?

– Обижаете!

Через задний двор цирка, мимо знакомого вахтера и через конюшню он провел Таню до билетерши и попросил:

– Тетя Таня, устрой свою тезку на приставочке возле правого фонаря. Я в долгу не останусь.

– А вы что делаете в программе? – спросила она шепотом Юру.

– Сейчас увидите.

И она увидела!

Номер «Сценки на лошади» Никулин работал у Карандаша еще со студийных времен. Знал клоунаду, что называется, на зубок – десятки раз ее выполнял, доведя каждое движение до автоматизма. Но есть привычная для нас действительность, а есть в ней еще и «случай – Бог изобретатель». В тот раз он оказался трагичным. Только как знать, не случись той беды – не соединились бы два молодых любящих сердца.

В момент, когда Юре следовало покинуть манеж, на него налетела другая скачущая лошадь и затоптала «случайного человека из публики». Все растерялись, только Карандаш мужественно бросился на помощь своему младшему коллеге. А сидевшая у фонаря Таня увидела окровавленного Юру, и ей стало дурно. Потерпевшего занесли в медпункт цирка. Дежуривший врач позвонил в «Скорую»:

– Срочно приезжайте в цирк по адресу Цветной бульвар, 13. У нас несчастный случай. Артист попал под лошадь. Потерял сознание.

– Фамилия?

– Никулин.

– Имя, отчество?

– Юрий Владимирович.

Дежурный врач услышал «Ой!» и звук падающей телефонной трубки. Вызов принимала мама Юры – Лидия Ивановна. И потеряла сознание.

На следующий день Михаил Николаевич первым проведал своего подопечного в больничной палате. Привез яблоки, курагу и томатного сока:

– Эти продукты, – сказал своим безапелляционным фальцетом, – позволят вам быстрее встать на ноги. Я знаю, что вы переживаете за нашу репризу. Не волнуйтесь, Шуйдин мне поможет. Он мужик серьезный.

Приходил Румянцев в расстроенных чувствах: явно переживал за здоровье Никулина. А покидал палату спокойный и удовлетворенный. На прощанье весело сказал:

– Ну, Юрик, выздоравливай быстрее. Там в коридоре сидит наша знакомая. К тебе пришла. Ты приглядись к ней. Правильная девушка.

Никулин удивленно отметил про себя: первый раз в жизни Карандаш назвал его необычно – по имени и на «ты». И про девушку не забыл…

Никулин часто повторял, что их цирковое трио: он, Шуйдин и жена Таня Карандашом мечены. Этот полифоничный троп трактуется очень просто. Михаил Николаевич Румянцев не просто стоял у истоков такого явления, как клоун Никулин и его партнеры. Он выучил, выпестовал и в люди отправил своего достойного наследника. Карандаш как бы нес в своих маленьких руках большую цирковую эпоху и бережно затем передал ее в крепкие руки Никулина. И тот достойно продолжил его благородное дело. Не просто будет описать, в чем именно состояла наука Карандаша. Это, кстати, пробовал сделать отец Юры. Ему еще перед войной издательство заказало подготовить брошюру о творчестве знаменитого Клоуна. Владимир Андреевич много раз встречался с Румянцевым.

– Слушать его можно часами, – говорил восхищенно. – Обо всех цирковых явлениях у него всегда оригинальные и меткие суждения.

А сейчас, дорогой читатель, я приведу вам лишь некоторые из высказываний Михаила Николаевича Румянцева (Карандаша).

«В дружбе Шуйдин был бесконечно предан. У себя в паспорте он бережно хранил полученные ко дню рождения от друзей строки: «Любой готов от смеха захлебнуться, / У этих клоунов все зрители в плену. / А вот Никулина заставить улыбнуться / Пока под силу только Шуйдину».

Как Миша относился к популярности своего партнера? Считал ее вполне заслуженной. Юру он обожал, любил как брата – общая военная биография, общая цирковая судьба. Конечно, и Мише хотелось бы сняться в хорошей кинороли.

– Но, – говорил, вздыхая, бывший танкист, – не для меня кино!

И указывал на лицо, изъеденное рябью пороховых отметин. Когда же Никулин, оставив арену, стал директором цирка, Шуйдин еще некоторое время работал в паре с давним учителем – Карандашом. Встретился я с ним в этот их последний период в Днепропетровске на чествовании футболистов «Днепра». Печальная то была встреча. Работа в принципе ладилась, но к тому времени два известных клоуна изрядно увлеклись спиртным. Миша знал, что его болезнь неизлечима. А на манежах страны уже работали два его сына, успешно повторяя репертуар отца и Юрия Никулина. В Москве на Новокунцевском кладбище, неподалеку от могилы великого комика Карандаша – Михаила Николаевича Румянцева, похоронен его ученик Михаил Иванович Шуйдин. На белокаменном надгробии надпись, венчающая его непростую, яркую жизнь: «ФИНИТА ЛЯ КОМЕДИА». (Из книги Л.Куксо «Неизвестный Никулин»).

Самое дорогое мое цирковое приобретение благодаря Никулину – это, конечно же, замечательные отношения с его женой Татьяной Николаевной, в девичестве Покровской. Она была внучкой во многом легендарного русского политического деятеля Петра Яковлевича Ростовцева – земского деятеля, депутата Государственной думы I созыва от города Воронежа.

Татьяна Николаевна по жизни была очень скромной, пожалуй что и застенчивой. А еще слыла очень доброй и отзывчивой женщиной – под стать мужу. Поплакаться ей в жилетку составляло сплошное удовольствие. И красивой была до глубокой старости, на 17 лет пережив мужа. Долгое время (почти сорок лет) она работала в цирке вместе с супругом. Могла бы запросто, как и он, с успехом сниматься в кино и стать такой же известной кинозвездой. Тот редкий случай, когда сослагательность тут ни при чем. В нескольких фильмах («Бриллиантовая рука», «Новенькая», «Точка, точка, запятая») она-таки снялась. А еще со школьной скамьи дружила с одноклассницей Гребешковой – женой Леонида Гайдая. Уж Нина Павловна бы своей закадычной подруге находила роли в фильмах мужа. Однако, когда в 1961 году Таня прошла фотопробы на главную роль в «Гусарской балладе» и уже вовсю готовилась к финальной встрече с Эльдаром Рязановым, неожиданно услышала от мужа веское «нет» – он умел изредка так настоять. – «Ты имеешь высокое и гордое звание жены клоуна. А это куда почетнее будет, чем жена генерала. Просто клоунов в стране меньше. Да и потом, я банально хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной».

– Татьяна Николаевна, я знаю, как вы познакомились Юрием Владимировичем, но для моих читателей будет лучше узнать об этом от вас.

– Я училась в Тимирязевской академии на факультете декоративного садоводства. Сильно увлекалась конным спортом. Благо в нашей академии была прекрасная конюшня. А в той конюшне мне очень нравился смешной такой жеребенок-карлик. У него была нормальная голова, вполне приличный корпус, но имел он чрезвычайно маленькие ножки. За что и получил кличку Лапоть. О нашем Лапте каким-то образом прослышал уже известный по тем временам клоун Румянцев-Карандаш и приехал ту лошадку посмотреть. Лапоть по определению не мог не понравиться Карандашу, и он попросил меня и мою подругу Надю научить лошадь самым простым трюкам. Потом мы повезли Лаптя в цирк. Там Михаил Николаевич познакомил нас с Юрой Никулиным, который ходил у него в учениках. И уже Юра пригласил нас посмотреть спектакль. Подруга моя пойти не смогла. Пошла я одна. Меня посадили на прожектор. Играли очень смешную сценку: Карандаш вызывал из зала якобы зрителя и учил его ездить на лошади. Но именно на том спектакле случилась беда. Игравший подставного зрителя Никулин попал под лошадиные копыта. Его на «Скорой» увезли в Склифосовского. Не знаю, почему, но я чувствовала себя вроде как бы виноватой в случившемся и стала навещать неудачливого циркача в больнице. Через пять месяцев мы и поженились.

– Некоторые злые языки утверждают, что Юрий Владимирович – типичный подкаблучник и шагу не мог ступить без вашего ведома…

– Какая чушь, ей-богу! Юркиной самостоятельности и независимости многие мужики могли бы позавидовать. А потом вы же знаете, что в нашей семье никогда не было этого старшинства, подчиненности. Мы все и всегда решали вдвоем, достигнув редкого взаимопонимания. Я ему о своих чувствах никогда не говорила. Как и он мне. Мы вообще в последнее время мало разговаривали, во всяком случае, на темы, не касающиеся цирка. А о чем говорить после стольких лет вместе? Я только любила, проходя из кухни в спальню мимо Юры, сидящего за каким-нибудь очередным пасьянсом, поцеловать его в лысину. А он при этом даже не поднимал головы. Просто хмыкнет, как в «Бриллиантовой руке». И этого нам было достаточно, чтобы без слов сказать: мы счастливы вместе и по-прежнему любим друг друга.

Юрий Владимирович часто говорил о жене: «Таня – это моя половинка». И всегда добавлял: «Лучшая». А еще говорил: «Таня сказала, что в этой картине мне стоит сниматься, а я Тане верю». Или: «Таня сказала, мне не стоит в этой картине сниматься. Я ей верю всегда». (В клоунском трио: Никулин, Шуйдин, Покровская-Никулина у последней было прозвище – «Настырная».)

Быт в их семье держался сначала на двух женщинах. Потом, когда умерла Мария Петровна – теща Никулина, – весь груз семьи тянула Татьяна Николаевна. В одиночестве. Юрий Владимирович терпеть не мог хозяйственных забот.

– Юра, нам нужен новый платяной шкаф.

Молчит.

– Юра, ты же знаешь, если я пойду в магазин, мне шкафа не продадут. А для тебя из подсобки достанут. Опять молчишь. Ну хорошо, будем в старый шкаф все пихать, пока он не лопнет.

Поднимается. Едет. Привозит шкаф.

Зато всегда покупал жене цветы. Когда-то в молодости, еще в середине пятидесятых, Никулин с женой и партнером Шуйдиным сыграли сценку «Цветы для любимой, или Шипы и розы». Сюжет такой. Парень в парке встречается с девушкой. В это время «барыга» Шуйдин вывозит на тележке цветы. Продает букет влюбленному, забрав у того все наличные плюс галстук. Потом ему кажется, что прогадал. Возвращает галстук и забирает букет. Юноша бежит за барыгой. Возвращается из-за кулис с букетом. Но – без штанов. И с тех пор всегда покупал Тане цветы. И любую личную ее прихоть удовлетворял. Захотела заниматься музыкой – в сорок два-то года! – пожалте вам. Купил пианино и нанял репетитора. И Татьяна Николаевна научилась очень прилично исполнять Листа, Шопена, Чайковского. Потом пожелал выучить английский. «А то ездим с тобой за границу и выглядим там селюками». Юрий Владимирович достал для жены кучу всяких учебников и кассет по английскому языку.

Но когда она просила: «Юра, давай сошьем тебе новый костюм, этот уже поистаскался», – отвечал: «Не надо, Таня, я еще в этом немного похожу». Про обувь говорил: «Старые туфли в сто раз лучше новых. Ты их любишь, и они тебя любят». Привычка эта была у него от отца, Владимира Андреевича, который утверждал: «Когда вы выбрасываете старые вещи, вы их предаете».

Ну и последнее про покупки. Татьяна Николаевна, как всегда, жалуется мужу: «Юра, ты – народный артист Советского Союза, а у нас в туалете уже нет бумаги!» Юрий Владимирович, кряхтя, одевается, спускается во двор, садится в собственную «Волгу» и через полтора часа возвращается с мешком туалетной бумаги. Кидает его на пол со словами: «Нате и обосритесь все!»

– Татьяна Николаевна, наверное, не все люди верят в то, что Юрий Владимирович был таким уж альтруистом, бессребреником. Многие ведь полагают, что это мы, пишущие, таким его изображаем, а на самом деле все было по-иному…

– Меж тем, он действительно очень часто беспокоился за чужих людей. Улучшал жилищные условия многих артистов. Меня всегда удивляло, когда Юрка договаривался о встрече по телефону, чиновники действительно бросали дела и внимательно его выслушивали. Он был настолько открытым и искренним, что отказать или соврать ему не было никакой возможности. Он понимал, что многие двери перед ним открываются, и старался пользоваться этим, чтобы помочь другим. Однажды крупный столичный чиновник, подписывая документы для очередного никулинского просителя, так, между прочим, поинтересовался: «А вы сами где живете, Юрий Владимирович?» И выпал в осадок, когда услышал: «В коммуналке на Токмаковом переулке». Юре тут же выписали ордер в только что построенном доме по Малой Бронной, где я и сейчас живу.

Знаете, Миша, мне порой даже казалось, грешным делом, что Юркина доброта, его человеколюбие приобретали почти патологические формы. Помню, мы были на гастролях в Ленинграде. Возвращаемся после представления, а у подъезда дома, где мы снимали временную квартиру, стоит женщина с мальчиком лет десяти. И без всяких околичностей говорит:

– Юрий Владимирович, я к вам. Привезла сына, чтобы вы взяли его на воспитание и сделали артистом.

У меня, ей-богу, челюсть отвисла. Юра тоже растерялся, но приглашает:

– Давайте зайдем – поговорим…

– А зачем? – искренне вопрошает тетка. – Мне на обратный поезд надо. Я вам его оставляю. Вот его вещички.

Тут уже я не выдерживаю:

– Погодите, дорогуша! Что значит «оставляю»?

– Да то и значит, что теперь он ваш.

Я хватаю мужа за рукав и сердито шепчу:

– Что хочешь делай – только чтобы их здесь не было!

Тут подошли другие цирковые и в один голос стали советовать Юре «послать ее подальше – и забыть как страшный сон». Но Никулин не был бы Никулиным. Ему стало жаль мальчишку. А тот, бедный, стоит, уперев взгляд в землю, и молчит, хотя в душе наверняка бог знает, что творится. Мать оставляет его в чужом городе совершенно постороннему дядьке! Юра поселил мать с сыном в гостинице. Утром отвез мамашу и мальчика на вокзал, купил им билеты на обратный путь. Дал денег на дорогу. Что он говорил горе-мамаше, я не знаю, но ничего дурного от него я не услышала ни о ней, ни о мальчике. Лишь обронил: «Тань, в каждом дому по кому».

В другой раз Юра случайно узнал, что его однополчанин Николай Гусев сильно бедствует. Пенсию по инвалидности ему не платят. Мужик работает обходчиком железнодорожных путей, живет в отцепленном вагоне. Этот Коля был родом из глухой деревни, совершенно дремучий, неграмотный и в то же время удивительно открытый и добрый. Муж с ним очень сдружился на фронте. Они делили хлеб и махорку, спали под одной шинелью. Юра срочно организовал гастроли в Колин город. Встретился с председателем горисполкома. Гусеву выделили квартиру, назначили пенсию. Спустя какое-то время он приехал к нам погостить. Три дня Юра занимался только Колей: показывал ему столичные достопримечательности. И, конечно же, сводил в цирк. Прощаясь со мной, Гусев пожал руку и сказал: «Извините меня за ваше гостеприимство». Это было смешно и трогательно. Наверняка Коля целое утро репетировал ту прощальную фразу…

– О двух войнах, в которых пришлось участвовать Юрию Владимировичу, много сказано и много написано. Но ведь страшная война и по вашей биографии прошлась жестоким катком.

– Да, хлебнули мы с мамой горя. Отец мой, Николай Степанович Покровский, был журналистом. Погиб в первые дни войны. Мама в 1942 году устроилась делопроизводителем на военно-санитарный поезд. Уговорила начальника разрешить ей взять с собой меня – двенадцатилетнюю – не на кого оставить было. Два месяца мы под бомбежками мотались от линии фронта в тыл и обратно. Где-то в начале августа наш санпоезд оказался фактически в окружении. Когда подъезжали к Минводам, начальник, смущаясь, сказал: «Вы уж извините, Мария Петровна, но вам с Таней придется сойти. Видите, какая обстановка. Если узнают, что в поезде ребенок, меня же отдадут под трибунал. Тут я для вас собрал продуктов на первое время. Попытайтесь как-нибудь сами выбраться».

Едва мы добрались до привокзальной площади, как началась бомбежка. Мама толкнула меня на землю, прикрыла собой. Краем глаза я видела яму, в которую набилось множество людей: стариков, женщин с детьми. Одна из бомб попала прямо туда. Прошло семьдесят лет, но даже сейчас страшная картина стоит перед глазами: из разорванных тел фонтаном бьет кровь, куски человеческой плоти разлетаются на десятки метров и падают в пыль, некоторые – совсем рядом.

Не знаю, что стало бы с нами, если бы не мамин характер, в котором, кроме всепоглощающего оптимизма, присутствовала изрядная доза авантюризма. «Знаешь что? Мы пойдем с тобой в Сальск! – сказала убежденно, едва бомбежка закончилась. – Там большая станция, там и попытаемся сесть на поезд». Преодолеть пешком несколько сотен километров по жаре, бездорожью, под бомбежками, с двенадцатилетним ребенком и тяжелым багажом – решиться на такое могла только моя мама. На вокзале Сальска творилось нечто невообразимое. Люди, бросившие свои дома, пожитки, скот, бежали от фашистов. Однако в вагоны пускали только тех, у кого был полученный у начальника станции «литер». А у мамы начался приступ малярии: температура под сорок, вся горит, бредит. Решительностью я никогда не отличалась, но тогда взяла у мамы документы и пошла к начальнику станции. Не выдержала и разрыдалась – нечасто со мной такое случается. Начальник сжалился и дал «литер». Поезд довез нас до Астрахани. По дороге мне удалось выменять на продукты хинин, от которого маме полегчало. На астраханском вокзале она предложила: «Пойдем на запасные пути. Может, там какой-нибудь санитарный стоит? Попросимся, чтобы нас до Москвы подкинули». Обливаясь потом, тащимся через рельсы и вдруг слышим оклик: «Маруся!» К маме бежит офицер. Они обнимаются, целуются, а я стою и ничего не понимаю. Потом оказалось, что это мамин воздыхатель еще со времен ее молодости. К тому времени она уже несколько лет была в разводе, да и знала, что отец погиб буквально в первые дни войны, находясь в ополчении. Так что ответила на чувства друга.

Из Астрахани до Москвы мы благодаря маминому другу доехали с комфортом. В отдельном купе, с горячей трехразовой кормежкой. Нам удалось даже помыться. Часть «командирского» вагона была переоборудована в баню. Несколько месяцев прожили в столице. Потом маме предложили должность редактора многотиражки в поселке за Полярным кругом. Она согласилась: снабжение на Севере было куда лучше, чем в Москве, где начинался настоящий голод. За Полярным кругом мы провели почти год. Но Победу встретили дома. Мама устроилась литературным редактором в архитектурное издательство, где и проработала долгие годы. Не имея высшего образования, она обладала совершенно потрясающими знаниями в отечественной и зарубежной литературе, в истории, географии. В совершенстве владела французским. Веселый нрав, открытость, интеллект – во всем этом моя мама и Юра были удивительно похожи. Поэтому они сразу приняли друг друга, полюбили, подружились. Муж часто повторял: «У меня не теща, а вторая мама!» И действительно, она ходила на все цирковые премьеры зятя, по нескольку раз смотрела фильмы с его участием. Юрина мама Лидия Ивановна тоже интересовалась творчеством сына и очень гордилась его достижениями. А вот отец, Владимир Андреевич, сильно ревновал Юру: ко мне, к друзьям, да, наверное, и к успеху. Не помню случая, чтобы он хоть раз побывал на представлении сына в цирке или на премьере фильма с его участием.

Юра к своей известности всегда относился очень спокойно и никогда не «включал звезду». После выхода на экраны «Самогонщиков» ему едва ли не на каждом углу предлагали «сообразить на троих». Чтобы не обижать мужиков, Никулин придумал две отговорки: «Простите, ребята, я зашился» и «Я пустой, жена – стерва, все деньги отобрала!» Видимо, поэтому пошли слухи, будто Никулин «пил по-черному»? Да, в компании, под хорошую закуску Юра мог позволить себе «расслабиться», но «за грань» никогда не заступал. Помню, когда Юре и Баталову присвоили звания народных артистов РСФСР, муж пришел домой подшофе и позвонил снимавшемуся в Питере Алексею. И «народные» с места в карьер стали делиться скабрезными анекдотами. Я умоляла: «Юра, прекрати, ради бога! Вас же слушают телефонистки!» Зря подсказала. Присутствие незримой публики анекдотчиков только подзадорило. Вы знаете, Миша, что я тоже люблю анекдоты. Но эти байки для меня всегда были врагом номер один. Ведь услышав новую, Юра шел с ней ко мне первой. Следующим в списке был наш сын Максим, затем Ростислав Плятт, а потом – все подряд. Но даже слыша анекдот в сотый раз, я должна была на людях подхихикивать. Ну, не стоять же мне с каменным лицом, когда люди умирают со смеху!

Получая с каждым годом все новые звания, награды и премии, Юра совершенно не менялся ни в отношении к людям, ни в нашем семейном быту. Всем деликатесам предпочитал котлеты с макаронами и куриный суп с домашней лапшой. Если цирк выезжал на гастроли по Союзу, проблем никогда не возникало. Нас селили на квартиры с кухнями. Я с утра вставала к плите и, до того как отправиться на представление, умудрялась приготовить и завтрак, и обед, и ужин. Сложнее было за рубежом. Актеры, экономя суточные, везли с собой запасы супов в пакетиках, электрические плитки, кипятильники. Юра сразу мне сказал: «Таня, не будем с тобой мелочиться и крохоборничать. У советских своя гордость». Он любил это повторять. Юру вообще спартанские условия длительных командировок никогда не напрягали. Как старый солдат, на кулаке вместо подушки спать мог. А вот я, по правде говоря, часто расстраивалась. Мы зарабатывали очень приличные деньги внутри страны и хорошую валюту за ее рубежами. Однако руководство Госцирка никогда не отличалось щедростью при оплате транспорта и отелей. И как-то в одной из капстран я взбрыкнула: «Тебя, – говорю, – народного артиста, селят в такой паршивый номер! Простыни сырые, пара тусклых ночников. Потребуй, чтобы поменяли!» А он мне взял и спел из Окуджавы: «И пряников, кстати, всегда не хватает на всех».

Ну такой человек, что ж ты с ним поделаешь. Утром я проснулась, открыла жалюзи и приятно удивилась. Оказалось, что из нашего окна, выходящего на залив, можно, перешагнув через подоконник, оказаться прямо на залитом солнцем белоснежном песке пляжа. И номер мне показался не столь уж и крохотным, и простыни давно высохли. И больше никогда я не привередничала. А вот с пренебрежительной привычкой мужа к одежде и обуви всю жизнь я боролась, и всю жизнь – безуспешно. Единственное, чего добилась, чтобы он, уже став руководителем цирка, каждый день надевал чистую светлую рубашку с галстуком. До тех пор галстук он носил только в клоунских репризах. А так ходил в ботинках без шнурков, в джемперах крупной вязки и мешковатых брюках. Бывало, наутюжу ему стрелки так, что муха ополовинится, а спустя время штаны уже мятые. Разумеется, ворчу, а муж: «Да не переживай ты, Тань. Все хорошо, они просто облегают мою фигурку. А она у меня, сама знаешь, оригинальная». Это пошло от старого портного еврея из Риги, на которого нас вывел Эмиль Теодорович Кио. Когда мы с Юрой пришли к мастеру, я сказала: «Видите, какой он у меня: сутулый, долговязый. Все потому, что в молодости, упав с лошади, сломал ключицу и одно плечо выше другого. Так что вам придется нелегко». Портной выслушал меня и произнес: «И ничего сложного. Просто у человека фигурка оригинальная. Всего лишь».

К семидесятипятилетнему юбилею цирк подарил Юре два роскошных, по спецзаказу сшитых костюма: черный и белый. Мужу они очень нравились, но как всегда он «схохмил»: «В балете Чайковского есть Одетта и Одиллия. А у меня теперь будет Одет и Одил». Бывало, подойдет к шкафу, откроет, языком цокнет: «Хорошие костюмы. Просто замечательные!» – и облачается в старый.

Белый костюм при жизни надевал трижды. В четвертый раз мы в нем Юру похоронили…

– Никогда я не слышал сам и другие мне не говорили о том, чтобы Юрий Владимирович выходил из себя, кричал, ругался. А вам с этим приходилось сталкиваться?

– Муж мой действительно был чрезвычайно скромным и очень выдержанным человеком. За все сорок семь прожитых вместе лет я, пожалуй, припомню всего несколько случаев, когда бы он выходил из себя. Однажды объектом его ярости стал Карандаш. Михаил Николаевич действительно мог прилюдно накричать, унизить коллегу. Хуже то, что зачастую его претензии выглядели просто как каприз. После того как ребята от него ушли и стали работать самостоятельно, Карандаш критиковал любое их начинание. Причем делал это в очень обидной, если не сказать оскорбительной форме. А уж когда у коверных Никулина и Шуйдина стало что-то получаться, Румянцев вообще потерял берега. Страшно ревнивый к чужому успеху, он ходил по цирку и с утра до ночи скрипел своим дискантиком: все это ремесленничество, примитив, который зрителю скоро надоест, вам не стоит обольщаться. И однажды Юра, который, чего уж там скромничать, в каждый номер всю свою душу вкладывал, не выдержал: схватил огромный топор, который выпросил для реквизита у какого-то мясника, и с криком «Убью-ю-ю!» погнался за Карандашом. Слава богу, цирковым удалось его догнать и отобрать «орудие возмездия».

В другой раз от Юры досталось на орехи сотруднику КГБ. Во время гастролей в Сан-Франциско наших цирковых пригласили в гости к обосновавшемуся за океаном Гарику Орбеляну – брату известного советского композитора и джазмена Константина Орбеляна. Гарик работал директором большого ювелирного магазина, жил в достатке и очень тянулся к русским. В его доме побывали едва ли не все советские артисты, которых гастрольная судьба забрасывала в Калифорнию. Там Юра получил от меня телеграмму о рождении нашего Максимки. И устроил «пир на весь мир». С Гариком у Юры наладились очень добрые отношения. Американец похвастался, что у него есть разрешение на боевое оружие, и показал пистолет. Кто-то из цирковых рассказал об этом одному журналисту, и тот разразился статьей «Американский шпион». В ней говорилось, что Гарик специально заманивает к себе советских артистов, чтобы выведывать у них государственные секреты. Глупость обвинения была настолько вопиющей, что газета даже опубликовала опровержение, подписанное в том числе и Юрой. Спустя время Гарик приехал в Москву. Мы, естественно, позвали его в гости. В момент застолья зазвонил телефон. Юра пару минут слушал, а потом как заорет матом! Я в ужасе – никогда не слышала в таком обилии столько «непечатных» слов – выскочила из кухни:

– Юра, что случилось?!

– Ты представляешь, это хмырь из «Конторы глубокого бурения», который нас сопровождает в зарубежных поездках, советует мне не принимать Орбеляна! Скотина эдакая!

И то были первые приличные два слова.

– Татьяна Николаевна, я на сто, да на двести процентов уверен, что не первый задаю вам такой вопрос, но все-таки, вы никогда не сожалели из-за того, что муж запретил вам сниматься в кино?

– Если совсем откровенно, Мишенька, то в далеком 1961 году я не просто сожалела, даже глубоко переживала запрет мужа. Ведь на пробах я «обошла» таких актрис, как Люся Гурченко, Алиса Фрейндлих, Светлана Немоляева. Лариса Голубкина уже потом появилась, когда я отказалась от сьемок. Но опять же как на духу признаюсь: я рада, что поступила единственно правильно. Возможно, и потому, что слишком любила Юру, чтобы рисковать нашими отношениями.

– Знаю, что вы часто называли Юрия Николаевича лодырем. Он обижался?

– Нет, конечно. Я же любя так его называла. Хотя, с другой стороны, честное слово, до сих пор не устаю поражаться одной доминантной чертой Юриного характера, которая тем более странно выглядит, если учесть все то, что ему удалось совершить при жизни. Я имею в виду десятки киноролей, сотни цирковых реприз, директорство в цирке, огромную его общественную работу, многочисленные съемки на телевидении и прочее, прочее. Как же он все это успевал – уму непостижимо. Ведь по естеству своему был отчаянным лодырем. Его обязанности по дому ограничивались спорадическим снабжением. В очередях он, понятно, не стоял. Приходил к директору магазина, говорил, что нужно, и пока они пили чай, на складе все взвешивалось, паковалось и приносилось. Юра отдавал деньги, товар пробивали на кассе, подсобные рабочие помогали загрузить покупки в багажник – и все. Но даже на такое не слишком затратное по времени и усилиям действие мужа подвигнуть было ой как непросто.

– Чего стоит в этом смысле случай с туалетной бумагой.

– Да, это уже анекдотом стало: теперь все усритесь. А я вот думаю, что именно из-за своей лени Юра всегда и всего покупал помногу. Просишь приобрести банку маринованных огурцов на салат – ящик привезет. Вместе пары кусков мыла упаковку приволочет. Излишками мы потом одаривали друзей и знакомых. Вот единственное, о чем мужа не надо было долго уговаривать, так это погулять с Максимкой.

– Это правда, что Макс назвал Юрия Владимировича однажды дядей, после очередных длительных гастролей.

– Увы, но правда. Максимку маленького ведь воспитала моя мама, царствие ей небесное. Во многом из-за этих длинных разлук муж все и всегда сыну прощал. Добиться, чтобы Юра отпрыска наказал или хотя бы отчитал, было практически невозможно. Начинаю упрекать Максима из-за плохой учебы – Юра тут как тут: «Да ладно тебе, Тань! Нормальный же парень растет». – «Юра, ну нельзя же во всем ребенку потакать!» – «Почему нельзя? Очень даже можно». – «Ну мне ясно, почему ты всегда на его стороне. Сам потому что учился спустя рукава». – «Вопрос спорный. Но даже если с тобой согласиться, то не совсем же из меня остолоп получился».

Никак не изменилось отцовское отношение к сыну, и когда тот стал взрослым. Летом мы всегда жили на даче. Однажды Макс взял отцовскую «Волгу» покататься. Обещал вернуться засветло. Но до трех часов ночи о нем ни духу ни слуху. Юра поднял на ноги местную милицию. И я волнуюсь не на шутку. Ведь так мужу и до инфаркта недалеко. И тут заявляется наше чадо – рот до ушей. «Как ты мог?» – в сердцах выпаливает Юра и уходит в спальню. И больше – ни слова упрека! Зато я показала Максу, где раки зимуют.

Ради него муж однажды переступил через свой железный принцип: за своих и за себя никогда и ни перед кем не кланяться. Случилось это, когда телевизионный начальник Эдуард Сагалаев отстранил Макса от работы в программе «Утро» за «самовольство в эфире». Сын получал зарплату, но эфира ему не давали. Он сильно переживал такую несправедливость. И тогда Юра попросил Сагалаева о встрече. Тот выслушал Героя Соцтруда и, мило улыбаясь, заключил: «Я подумаю над вашей просьбой». Но и пальцем не пошевелил. Максу ничего не оставалось, как «покинуть ящик» и заняться малым бизнесом. Они с женой на папиной машине развозили по ларькам минеральную воду и соки.

– Татьяна Николаевна, многие говорят о том, что на самом деле Юрий Владимирович не то что смертельно, но даже и тяжело не был болен, когда ему назначили операцию. И вдруг – летальный исход. Почему?

– Ну что вам сказать. Все мы под Богом ходим. У Юры сердце начало давать о себе знать лет с сорока. Сказались его войны, повышенные нервные перегрузки, связанные с творчеством, но главным образом его постоянное восприятие чужой боли как своей. Тут, мне сдается, случались у него тяжелые перегрузки. Вот все утверждают, что Никулин очень крепко дружил с Гердтом. А я этого как-то не замечала. Но вот в начале осени 1996 года Юра узнает, что у Зямы – 80-летний юбилей. Звонит ему и слышит: «Юра, приезжай. Нам надо проститься». Муж поехал. Не выступал в числе других поздравляющих, а просто сидел рядом на сцене возле кресла, на котором полулежал Гердт. Подбадривал, веселил. Домой вернулся с лицом пепельного цвета: «Зяма скоро уйдет». И через два месяца Гердта не стало.

Примерно в то же время возник разговор о плановой операции для Юры. Ему предстояла установка стентов. Уже тогда такая операция была не редкостью. Так я совершенно спокойно, словно на работу, проводила мужа до порога квартиры. Попросила позвонить, когда все закончится и его переведут в палату. Никаких предчувствий, ни малейшего холодка внутри. И он был на удивление спокоен. Известие о том, что Юра при операции впал в кому, стало для меня громом среди ясного неба. Все шестнадцать дней, что он лежал подключенным к аппарату искусственного дыхания, я была как зомби: ничего вокруг не видела, не слышала.

Умер Юра двадцать первого августа, трех месяцев не дожив до своего 76-го года. Гроб установили на манеже цирка. Проститься с моим мужем-клоуном пришли десятки тысяч человек. Когда траурный кортеж тронулся в путь, стоявшие на противоположной стороне Садового кольца в пробке водители разом нажали на клаксоны: так Москва провожала Юру. Я ехала в машине Лужкова. Они с мужем дружили. «Знаете, Татьяна Николаевна, – сказал Юрий Михайлович, – я видел много похорон, но таких на моей памяти не было».

В себя я прихожу, Мишенька, очень тяжело. Никакие и ничьи утешения мне не помогают. Свое непоправимое горе я несу в одиночестве, не перекладывая его на родных и знакомых. Так что боль потери – она всегда при мне. Я не могу смотреть фильмы с участием Юры, не могу слушать песни в его исполнении. Но есть сын, внуки, правнуки. Есть цирк – наш с Юрой многолетний дом. Слава богу, мне там всегда рады».

… По моей просьбе Юрий Владимирович приехал на вручение самопального Ордена Орла, учрежденного моим приятелем Рафиком Бегишевым. Получив железку, стал прикручивать ее к лацкану парадного синего пиджака. Знаю, что единственного, и потому каркаю: «А ведь Татьяна Николаевна точно заругает!». Молчит, сопит и крутит. Приезжаем к нему домой. Супруга замечает бляшку и, разумеется, выказывает недовольство тем, что единственный стоящий пиджак испорчен. Никулин равнодушно роняет: «Да и хрен с ним». Все. Дебаты закончены, хотя любая другая жена «пилить» продолжала бы. Но только не Татьяна Николаевна.

…Напротив парадного входа в новый цирк на Цветном бульваре стоит бронзовая скульптура: Никулин в клоунском костюме выходит из «Запорожца» 91–63 ЮАР. Именно в такой машине снималась знаменитая тройка Трус, Балбес, Бывалый из кинофильма «Кавказская пленница». Редкий случай в столице, когда бы памятник так точно соответствовал своему предназначению. Дело даже не в том, что, конечно же, великий артист и великий клоун заслуженно увековечен в бронзе. Но мало кто сейчас помнит, что не будь Никулина, столица не имела бы циркового сооружения мирового уровня.

– Юрий Владимирович, мне сдается, что судьба определила вас в отечественный цирк ровно полвека назад только для того, чтобы вы построили вот это великолепное здание на Цветном бульваре на месте старого цирка…

– Наверное. Клоунов лучше меня много. Но за строительство цирка, кроме меня, вряд ли кто бы взялся. Это правда. О моих мытарствах, связанных с реконструкцией цирка, можно было бы написать целую книгу, и ее бы читали люди с интересом. Начнем с того, что старое здание цирка проработало более ста лет и практически пришло в негодность даже по соображениям техники безопасности. Нужно было закрываться на реконструкцию. Специалисты все подсчитали, прикинули, и выходило, что цирк надо закрывать для ремонта на многие годы, а денег народных при этом уйдет во много раз больше, чем планировалось.

Все это я изложил Виктору Гришину, возглавлявшему тогда Московскую партийную организацию, и предложил: дешевле будет построить новый цирк. Но партийный бонза заупрямился: центр города, говорит, строительство никто нам не разрешит, будем все же пробивать реконструкцию. Что ж, такой обух плетью было не перешибить…

Потом я бесконечно долго «выбивал» деньги в Министерстве культуры. Затем ходил по союзным ведомствам: Госплан, Минфин, Госкомтруд. Собирал различные визы. Во многих министерствах выступал с концертами – агитировал, просил, требовал помочь цирку. Дело между тем продвигалось черепашьим шагом – да почти никак не продвигалось. И тогда меня вдруг осенило: а что если обратиться за помощью прямо к тогдашнему председателю Совета Министров СССР Николаю Ивановичу Рыжкову? Вдруг примет? Человек он, говорят, нормальный.

На прием мы пошли вместе с прославленной дрессировщицей Ириной Бугримовой и Олегом Поповым. Когда в тех коридорах узнали, что мы собираемся просить ни много ни мало – 22 миллиона инвалютных рублей, то назвали нашу затею попросту глупой и несерьезной. Признаться, где-то сильно в глубине души и я так полагал, но все же решился.

И вот навстречу нам выходит Николай Иванович. Началась беседа. Он нас о разном расспрашивает, а я сильно волнуюсь: о главном-то – ни слова. Подловил момент и говорю: «Николай Иванович, я просил три с половиной минуты у вас. Теперь боюсь, что мы не успеем решить проблему. В вашей приемной столько народу». – «А мы уже все решили, – отвечает Николай Иванович. – Вот сейчас я при вас подписываю». Взял ручку, подписал все бумаги и добавил: «Я советую вам, чтобы финны строили». – «Спасибо большое, Николай Иванович, – взволнованно произношу я. – Как мне жаль, что так строго стало с отмечаниями событий. В доброе время, до известного постановления, это дело мы, конечно, отметили бы…» – «А мы его тоже отметим», – сказал Рыжков. Позвонил секретарю, попросил чаю, печенье…

Меня мало волнуют политика и политики, но Николая Ивановича мы всегда будем считать крестным отцом нашего старого, а теперь уже и нового московского цирка, – всегда подытоживал свой рассказ Никулин.

Первый фильм «Девушка с гитарой», в котором снялся Юрий Владимирович Никулин, вышел на экраны страны в 1958 году. А за два года до смерти кинокамера запечатлела его в ленте «Ожидание концерта». Последний раз. Таким образом, за 37 лет главный клоун Страны Советов появлялся на киноэкране 66 раз. По Малинину-Буренину это примерно 1,8 раза в год. Не густо. Особенно с учетом того обстоятельства, что народ натурально жаждал видеть в кино своего любимца как можно чаще. Но у него не всегда получалось. Как не получилось в свое время и с поступлением во Всероссийский государственный институт кинематографии.

– Юрий Владимирович, а можно мне написать так, что вы еще с юности мечтали сниматься в кино, но ваша мечта осуществилась лишь через десять лет после того, как вы стали клоуном?

– Пожалуй, можно. И не то чтобы все эти годы меня не покидала мысль о кинематографе, но где-то в укромных уголках моей души она теплилась точно. Поэтому, когда я получил приглашение от «Мосфильма» на пробу роли пиротехника в фильме «Девушка с гитарой», несказанно обрадовался. Меня и в театр приглашали. К нему я остался равнодушным. Но кино…

Эпизод на мою долю выпал совсем крошечный, однако я над ним потрудился с такой же тщательностью, как до сих пор в цирке работал над репризами. И получилось, по-моему, неплохо. Потом меня очень часто стали приглашать на комедийные роли. Больше всех снимался я у Леонида Гайдая. Благодаря ему и в народный фольклор попал. Это какой-то кошмар, необъяснимая для меня вещь. И ведь, заметь, в анекдотах о нас не говорят: Балбес, Трус и Бывалый, а прямо по фамилии называют. Сколько лет прошло с тех пор, как вышли фильмы «Самогонщики», «Операция «Ы», «Кавказская пленница», а источник не скудеет.

– В одном из материалов о вашем творчестве я рассуждал о том, что отечественный кинематограф не сумел или не пожелал, что для меня одно и то же, сполна использовать вас для киноэкрана. И сравнивал Никулина с Фернанделем. Не в последнюю очередь и потому, что вы с ним, мне кажется, даже внешне похожи. Так вот француз за 67 лет жизни снялся более чем в полутора сотнях фильмов. Что не идет ни в какое сравнение с количеством ваших работ. А вы мне тогда сказали, что такое сравнение некорректное.

– Потому что на самом деле некорректное. Я всего себя отдавал цирку. Всецело поглощенный работой в нем, я отвлекался на съемки лишь в тех случаях, когда мне нравился материал. Конечно, не обходилось без издержек, но в большинстве случаев своей работой в кино я доволен. А снимался у многих режиссеров – Гайдай, Кулиджанов, Бондарчук, Ролан Быков, Тарковский, Герман. Я тебе даже так скажу: проходными ролями в кино никогда не пробавлялся – не было необходимости. А не будь цирка, наверное бы, я снимался чаще. Но разве это главное?

– Нет ли у вас чувства неудовлетворенности тем, что в каких-то ролях не удалось отметиться?

– Как сказать. Поначалу, например, я сожалел, что отказался сняться у Столпера в роли Серпилина. А увидел Папанова-Серпилина и понял: я бы так не смог. Была возможность сыграть роль Юры Деточкина в «Берегись автомобиля», ведь это я рассказал Рязанову и Брагинскому такую историю. Не получилось. Не думаю, что без моего участия фильм пострадал. Я даже не в претензии на то, что авторы фильма нигде не обозначили того момента, что идея-то моя. Нет, тщеславие у меня развито слабо. И, может быть, поэтому прихожу к не очень для себя утешительному выводу: на роль Лопатина мне не следовало бы соглашаться…

Помнится, когда я такое услышал из уст Юрия Владимировича, чуть было не потерял дар речи. Ведь фильм «20 дней без войны» по К. Симонову с оглушительным успехом прошел по экранам страны еще в 1976 году. Игра Никулина и Гурченко критикой тогда была признана великолепной. И вдруг такое неожиданное признание главного героя…

– Понимаешь, в чем тут дело, – продолжал Никулин, – Герман работает «под хронику», его картины предельно проникнуты духом того времени, о котором идет речь, и это достойно всяческих похвал. Но нас-то с Людой Гурченко, с нашей элементарной узнаваемостью, люди никак не соотносят с той порой. Это просто невозможно. Тут хоть наизнанку вывернись, но все равно у зрителя останется хоть крохотное, но недоверие. Надо было Герману найти на главные роли артистов с периферии, и тогда бы его «документализм» сработал по полной программе.

Можете себе представить, читатель, какую журналистскую стойку я тогда взял. Сенсация плыла в руки! Однако Никулин быстро остудил мой профессиональный порыв. Герман, сказал, человек хороший и профессионал сильный. Со временем он сам поймет, что допустил ошибку. А я, поскольку соблазнился ролью, не имею права задним числом казаться умнее, чем есть на самом деле. И вообще, может быть, я ошибаюсь…

Как и всякий мудрый человек, Никулин почти всегда сомневался, не рубил с плеча, был терпеливым и снисходительным во всем. В вопросах творчества – особенно.

Продолжим, однако, никулинскую киностатистику. Он снялся в 16 документальных и в 14 телевизионных фильмах. Из 66 кинокартин в 15 Юрий Владимирович играет главные роли. Большой или малый такой показатель? А это как на него посмотреть. Вот был другой легендарный актер-фронтовик Алексей Смирнов. Так он снялся в 96 кинокартинах. Однако главные роли сыграл только в двух лентах: «В бой идут одни старики» – механик Макарыч и «Деловые люди» – гангстер Билл Дрисколл. Еще один киноактер, опять же фронтовик, Михаил Пуговкин воплотил на экране многим более сотни ролей. Но число главных у него куда меньше, чем у Никулина. Напомню читателю лишь о некоторых главных ролях моего героя. И при этом замечу: ни единого отрицательного персонажа, в смысле злодея, он не сыграл. Недотепы, неудачники, хитрованы и даже пройдохи – да, были. Но разбойника, душегуба, насильника – никогда.

Фильм снят классиком советской кинорежиссуры Львом Кулиджановым. В нем Никулин получил главную и, что очень важно для нашего разговора, – драматическую роль. До сих пор актер-клоун играл в пяти фильмах исключительно юмористических персонажей: пиротехника в «Девушке с гитарой»; выпивоху Васю Клячкина в «Неподдающихся»; в «Яше Топоркове» – воспитуемого; в «Мертвых душах» официанта (даже фамилии в титрах нет) и Балбеса в киноновелле «Пес Барбос и необычный кросс», к которой мы еще непременно вернемся. «Большие деревья» стали как бы прорывными в творческой биографии актера-клоуна. Той картиной Никулин заявил о себе в полный голос как о трагикомичном актере.

В предыдущих главах фильм этот уже упоминался. Столичный житель Кузьма Кузьмич Иорданов перебивается случайными заработками. Говоря по-современному, бомжует. Чтобы «зашибить» пару рублей на выпивку, вызывается помочь пожилой женщине доставить стиральную машину. Роняет ее в лестничный пролет, падает сам и попадает в больницу. Навестившая его потерпевшая старушка рассказывает о своей жизни в деревне. И упоминает о девушке Наташе, которую они воспитали всем колхозом (эшелон с эвакуированными разбомбили около их деревни). Авантюрист Кузьмич выдает себя за отца. Добрая Наташа искренне в это верит и прощает Иорданову его пьянство и безделье. Однако в Кузьмиче просыпается совесть, и он говорит Наташе правду. Та не верит. Иорданов случайно заходит в мастерские. Вспоминает свою прежнюю профессию и, потрясенный, перевоспитывается.

Поначалу сценарий фильма, написанный Николаем Фигуровским, носил название «Благоразумная ведьма». Супруга Кулиджанова Наталья Фокина показала сценарий Сергею Герасимову. Тот внимательно его прочитал, вызвал автора из Минска и попросил сделать некоторые исправления в том числе изменил название на «Когда деревья были большими». Главную роль предложили очень популярному на ту пору В.В. Меркурьеву. Он согласился, только выдвинул длинный перечень требований, даже половину из которых нельзя было удовлетворить. Например, настаивал, чтобы съемки проводились рядом с его дачей под Ленинградом. Кулиджанов с женой занялись поисками артиста на главную роль. Пошли однажды в цирк и там увидели Никулина, выступавшего с Карандашом. «Наташа, по-моему, это тот, кого мы ищем?» – «Я с тобой согласна. Но давай не будем спешить, просто из-за суеверия, и дождемся фото- и кинопроб».

Те и другие получились на диво точно соответствующими главной идее фильма. Во всех инстанциях пробы утвердили. Узнав об этом, Василий Васильевич не просто поумерил свои требования – отказался от них полностью. Но Кулиджанов и Фокина уже не видели никого другого в роли Иорданова, кроме Никулина. Фигуровский даже переписал некоторые эпизоды сценария под Юрия Владимировича. Иорданов стал лучшей работой Никулина. Ни в одной из последующих картин с его участием не наблюдается столь точного попадания в образ.

Из воспоминаний Юрия Никулина: «Первый съемочный день проходил в новом мебельном магазине на Ленинском проспекте. Администрация картины договорилась, чтобы в этот день магазин не работал. Меня загримировали, переодели и привезли на съемку. Вышел я из машины, смотрю, в дверях стоит человек, как потом я узнал, директор магазина. Неподалеку от него Кулиджанов и оператор картины Гинзбург. Я спокойно направляюсь к дверям, а директор меня останавливает:

– Куда?

– В магазин, – говорю я.

Директор оглядел меня с ног до головы и решительно сказал:

– А ну-ка, давай отсюда! Здесь съемки будут, не мешай.

– Да я артист, снимаюсь.

– Знаем мы вас, артистов. Я тебя здесь уже пятый день вижу.

Я начал доказывать, что он ошибается. Директор магазина засомневался и спросил у режиссера и оператора:

– Товарищи, это ваш человек?

Они удивленно посмотрели на меня и, не сговариваясь, заявили, что видят меня первый раз в жизни. Тут директор уже на меня рявкнул:

– А ну давай, мотай отсюда! Сейчас старшину позову!

И в самом деле стал звать милицию. Вокруг начали собираться люди. Только тогда Кулиджанов и Гинзбург, смеясь, его успокоили:

– Это наш человек, наш. Главную роль играет. Пропустите.

Директор от неожиданности ахнул, а потом долго-долго извинялся. А я тому случаю, наоборот, порадовался. Значит, подумал, я определенно похож на людей, подобных Кузьме Иорданову».

«Космический» 1961 год стал для Ю.В. Никулина и самым плодотворным во всей его творческой биографии. Сорокалетний актер-клоун вместе с партнерами подготовил для арены такие забойные номера, как «Бревнышко», «Табурет», «Насос», «Лошадки» и другие. А на экране с его участием одна за другой появилось аж шесть кинокартин! Первая – «Друг мой, Колька!». Никулин выступил в роли шофера автобазы Василия. Далее последовали: «Когда деревья были большими» – Иорданов; «Укрощение строптивой» – руководитель церковного хора мальчиков; «Человек ниоткуда» – милиционер (в титрах не указан). Наконец все в том же 1961 году на экранах страны впервые появляется великолепная троица: Вицин – Никулин – Моргунов. Первая короткометражка получила название «Самогонщики». Вторая – «Пес Барбос и необычный кросс». Отечественный кинематограф пополнило трио комических антигероев, мелких правонарушителей. Подобной коллективной экранной маски не существовало ни в какой иной киноиндустрии мира: Трус, Балбес и Бывалый (иногда ВиНиМор, по начальным буквам фамилий актеров).

Георгий Вицин всегда демонстрировал нервного, сентиментального, трусливого и слабовольного ипохондрика. Он зимой кутается в теплые вещи, а летний его гардероб – интеллигентская шляпа и светлый пиджак. Разговаривает пискливым голосом. Исключение – диалог со сторожем в «Операции «Ы» и других приключениях Шурика».

Юрий Никулин олицетворял оптимистичного, жизнерадостного алкоголика, не обделенного «соображалкой» и парадоксальностью мышления. Не зря же ему принадлежат коронные фразы из «Операции «Ы» (кстати, и само название); из той же «Кавказской пленницы», из других фильмов Гайдая с его участием: «Короче, Склифосовский!», «Бамбарбия киргуду», «А в соседнем ауле жених украл члена партии» – эти кинофразы навсегда ушли в народ. А в знаменитый шлягер про султана, рассуждающего на тему женитьбы, наоборот, не вошли-таки строки, спетые Никулиным: «Если все три жены / Мне нальют по сто, / Итого триста грамм – / Это кое-что! / Но когда на бровях / Я вернусь домой, / Мне скандал предстоит / С каждою женой». Они под Балбеса и были написаны, но руководство не оценило всей полноты звучания образа.

Евгений Моргунов сыграл практически себя – сильного, толстого, наглого мужика. Каким, собственно, он и в жизни был.

Вне всякого сомнения, Гайдай придумал своих ВиНиМоров благодаря Никулину. Как уже говорилось, Леонид Иович дружил Юрием Владимировичем задолго до их совместной работы – их жены были одноклассницами. Не в последнюю очередь эти творческие люди симпатизировали друг другу и потому, что оба воевали. Леонид Иович учился в иркутской железнодорожной школе № 42. Через 2 дня после ее окончания пошел записываться добровольцем в армию, но его не взяли из-за возраста. Устроился рабочим сцены в Иркутский драматический театр, куда в это время прибыл в эвакуацию Московский театр сатиры. Смотрел все спектакли, ездил с актерами на гастроли. Призвали его поздней осенью 1941 года. Первоначально проходил службу в Монголии. Потом Гайдая направили на Калининский фронт в 1263-й стрелковый полк 381-й стрелковой дивизии. 14 декабря 1942 года в бою за деревню Енкино, Псковской области, забросал гранатами огневую точку противника, уничтожил троих немцев и одного захватил в плен. Награжден медалью «За боевые заслуги». В марте 1943 года сержант-разведчик Гайдай подорвался на противопехотной мине. С тяжелым ранением правой стопы отправлен в эвакогоспиталь № 1386 города Иваново, где его признали непригодным к дальнейшему несению военной службы.

Часто беседуя со старшим товарищем, наблюдая его работу в цирке, Гайдай задался мыслью, как бы перенести цирковую маску друга в кино. Не раз обсуждал эту тему со своим учителем Иваном Пырьевым. Тому идея очень понравилась. «Только один персонаж проблему не решит, – сказал Иван Александрович. – Маска должна быть каркасно жесткой и устойчивой. Нужна тройка, как у Васнецова с его тремя богатырями». И как раз в это время украинский поэт-юморист Степан Олейник опубликовал фельетон «Пес Барбос и необычный кросс». У него было три действующих персонажа, рыболова-браконьера: два Николы и Гаврила, а также собака по кличке Барбос. Та газетная публикация дала Гайдаю ключ для создания типажей Труса, Балбеса и Бывалого. Он писал сценарий, заведомо зная лишь то, что Балбесом будет Никулин. Двух других героев следовало еще найти. С Трусом режиссер тоже быстро определился. А вот на роль Бывалого планировались разные актеры: Сергей Филиппов, Алексей Смирнов, Борис Новиков, Иван Любезнов, Станислав Чекан. И даже артисты Малого театра Игорь Ильинский и Михаил Жаров. В конце концов остановились на Евгении Моргунове.

В философском плане для Гайдая определяющее, если так можно выразиться, центровое место и значение занимал все же Трус-Вицин. Он стал для творческих разработок режиссера тем самым «коромыслом», на котором обычно висели «ведра» Балбеса и Бывалого. Наверное, потому, что именно Вицин точнее других, емче и зримее олицетворял саму суть комедийно-трюковой, эксцентричной манеры творчества Гайдая: всегда юморной, никогда не агрессивной, не злой, но с непременной плутовской хитринкой. И всю эту богатую палитру мягко, но чрезвычайно талантливо воплощал именно Георгий Михайлович. Хотя нам, зрителям, кажется, что для режиссера все маски равны и он никого не выделяет. Как бы не так. Гайдай не зря ведь «для внутреннего пользования» называл свою троицу ВиНиМор. Или вспомните «Кавказскую пленницу» – ленту, где наиболее полно и обстоятельно прописаны и засняты Трус, Балбес и Бывалый. Великое комическое трио появляется в фильме с реплики Вицина: «Жить, как говорится, хорошо!». На его же совершенно бесподобном восклицании «Да здравствует наш суд! Самый гуманный суд в мире!» мы и прощаемся со знаменитой троицей. Как оказалось – навсегда. Ибо больше Гайдай к этим персонажам не обращался, о чем мы еще расскажем. Пока что подчеркнем, что у Леонида Иовича, впрочем, как и у любого серьезного кинохудожника, ничего случайным не бывает. Именно отталкиваясь от творческих способностей Вицина, Гайдай когда-то и начал лепить свою экранную киномаску. Вторым, тоже продуманным персонажем был, конечно, Никулин. Что же касается Моргунова, которого порекомендовал Пырьев, то этого актера Гайдай откровенно всегда недолюбливал. Здесь не время и не место в подробностях обсуждать отношения режиссера с каждым членом великолепной троицы, но одно обстоятельство отметить все же следует. Гайдай в продолжение всей своей жизни дружил с Никулиным и Вициным. Каждого снимал и по отдельности. Кроме Моргунова, с которым всегда был, мягко говоря, в натянутых отношениях. После «Кавказской пленницы» они рассорились окончательно. Когда я поинтересовался у Никулина, почему, тот ответил: «Потому что Женька Лене откровенно нахамил. Собрал девушек и при них стал делать режиссеру всякие дерзкие замечания». И более не стал распространяться. К Моргунову Юрий Владимирович тоже относился, прямо скажем, без особой симпатии. Однажды заметил: «У Женьки каждая шутка стремится нырнуть в черный юмор». А вот к Вицину относился, как мне казалось, с каким-то нежным сожалением. Говорил: «Жора очень хороший, можно сказать, душевный мужик, но его нелюдимость всю обедню портит. Ему, как и мне, уже порядком надоела наша троица. Всему на свете есть предел». Отсюда ясно, что экранная маска – Трус, Балбес, Бывалый – без созидательного присмотра ее «отца» Гайдая обречена была на забвение. Правда, некоторое время она еще мелькала на экранах театров и в телевидении. Так, на «Голубом огоньке» 1965 года Трус, Балбес и Бывалый представали в образе скрипачей, веселивших людей. Пригласили их и в музыкальный фильм «Сказки русского леса», где актеры вновь сыграли браконьеров. В комедии Евгения Карелова «Семь стариков и одна девушка» трио грабит инкассатора. В фильме-концерте «Эти невероятные музыканты, или Новые сновидения Шурика» Трус и Бывалый оказались в ролях музыкантов: они изображали то скрипачей, то вокалистов. А в приключенческой комедии Юрия Кушнерева «Комедия давно минувших дней» опять же только Трус и Бывалый сначала противостоят, а потом помогают Остапу Бендеру и Кисе Воробьянинову в поисках клада. Никулин в обоих случаях отказался участвовать в картинах по вышеизложенным причинам. Наконец, образы Труса, Балбеса и Бывалого перекочевали и во всеми любимые мультфильмы «Бременские музыканты», «По следам бременских музыкантов» и «Новые бременские», где они уже разбойники с большой дороги. Конечно, по-разному можно воспринимать эти суперкомичные, порой на грани вкуса экранные образы, но факт остается фактом: герои Вицина, Никулина и Моргунова стали действительно народными любимцами. В Иркутске, Перми, Хабаровске, поселке Краснозерское Новосибирской области, в Учалах (Башкирия) и в Ереване им даже поставлены памятники. В Москве есть «Музей трех актеров», созданный цирковым и эстрадным актером Владимиром Исааковичем Цукерманом. В нем около 15 тысяч экспонатов: календари и открытки, плакаты и газетно-журнальные вырезки, куклы и маски, водка и конфеты, выпущенные в честь знаменитой тройки, около 300 видеокассет с фильмами, более сотни аудиокассет с их голосами, 500 альбомов с фотографиями актеров.

Первое открытие музея состоялось 14 октября 1979 года в квартире на Войковской. Ленточку перерезал Юрий Никулин. В книге посетителей он оставил запись «Ухожу потрясенный» и изобразил убегающего человечка. Второе открытие музея состоялось 14 мая 1993 года в Московском городском клубе кинолюбителей на улице Берзарина. Перерезал ленточку кинорежиссер Леонид Гайдай.

…Давно уже нет в живых актеров, сыгравших Труса, Балбеса и Бывалого. Но великая кинотройка продолжает жить в народе.

Год спустя после довольно успешных короткометражек «Самогонщики» и «Пес Барбос и необычный кросс» Леонид Гайдай начал снимать полнометражный художественный фильм «Деловые люди» по мотивам новелл О. Генри «Дороги, которые мы выбираем», «Родственные души», «Вождь краснокожих». В «Родственных душах» снимались Никулин и Плятт. Юрий Владимирович рассказывал: «До сих пор мне лишь в ленте «Девушка с гитарой» приходилось накоротке работать с очень известным актером Жаровым. Он был на съемочной площадке мэтром, легендой. Но, странное дело, Михаил Иванович мне ничем не запомнился. Возможно, и потому, что, я уже говорил тебе, у меня в том фильме была совсем крохотная роль. Что же касается «Родственных душ», то в этой новелле работали только Плятт и я. И, ты знаешь, впервые в жизни я понял, что значит сниматься с мастером, профессионалом высшей пробы. Мне раньше всегда казалось, что перед кинокамерой надо просто выкладываться на полную катушку и успех придет сам собой. Но я ошибался. Оказалось, что высший класс работы на съемках – это когда ты умело, тактично и грамотно подыгрываешь партнеру, временами даже как бы уходя в его тень. И елико он поступает точно так же, – лишь тогда к вам обоим придет столь желанный успех. Ростислав Янович просто-таки виртуозно посылал мне пасы, как в футболе: вовремя, на ударную ногу и всегда с поразительной точностью. Мне оставалось только «класть в девятку». У меня в кино было много и разных партнеров. Но ни с кем я не достигал такой слаженности, как с Пляттом. У нас тогда было, как в пении – в унисон и в терцию. Помнишь, в новелле есть такая сцена. Я, войдя в спальню, обнаруживаю там хозяина особняка. Требую, чтобы он поднял руки вверх. Он, однако, поднимает только одну руку. Вторую из-за прихватившего плечо ревматизма поднять не в состоянии. И когда Плятт произносил эту фразу, у меня – не поверишь – вдруг кольнуло в правой руке. Хотя ревматизмом страдает еще с войны моя поясница. А дальше началось самое удивительное. Выяснив по ходу действия, что вор и его жертва – ревматики, им требовалось быстро наладить контакт, чтобы со знанием дела обсуждать свои болячки. И мы с Пляттом так прониклись ролями, что сцену сняли с первого раза. Обычно подобные сложные эпизоды дублируются по нескольку раз. И это нормально. А тут сняли за один присест, и все получилось, как надо. Гайдай так, на всякий случай, решил переснять эпизод, когда я лезу в карман за бумажкой, перед этим положив в руку Плятту свой револьвер 22 калибра. Пересмотрел дубль и оставил первый. Удивительно гармонично мы с Пляттом тогда сработали. Новелла на экране длится всего-то пятнадцать минут, но у меня до сих пор сохраняется такое впечатление, словно мы снялись тогда в полнометражном фильме. С той поры и до самой смерти мы крепко дружили. Я знал его первую жену, очень ревнивую Нину Бутову. Любви между ними не наблюдалось, но супруг он был замечательный. Столь же замечательно играл эту роль вне театра. А какой он был великолепный рассказчик! Искрометный, парадоксальный: «Если у вас есть хоть малейшая возможность избежать полового контакта с женщиной – немедля ею воспользуйтесь!» Мне доставляло истинное наслаждение общаться с ним, с его второй супругой Людмилой. Тем более что в последние годы мы жили в одном доме. Не счесть анекдотов, которые я рассказал ему и которыми он поделился со мной».

В 1999 году на могиле Никулина в торжественной обстановке открыли памятник. Юрий Владимирович сидит на барьере арены с сигаретой в руках. А чуть поодаль лежит его любимая собака по кличке Федор.

Никулин и собаки – это особь статья. Читатель, верно, помнит, что первая собака, подаренная десятилетнему Юре его отцом, была кроха – английский тойтерьер. Поэтому и звали ее Малька. Она прожила шестнадцать лет. Когда Никулин женился, у молодых супругов появились сначала беспородный Фрик, а потом престарелая такса Текки, подаренная цирковой семьей, уехавшей за границу. Такса сопровождала Никулиных даже на гастролях. Место Текки занял спаниэль Лорд – очень сварливый и даже кусачий пес. Никулин говорил: «Лорд был такой сволочью, что всех подряд кусал. Кроме Гайдая. Когда его не стало, я с облегчением вздохнул и завел ризеншнауцера Дана. А потом Максимка принес с помойки щенка фокстерьера – Кутьку. Большая проказница была. Стоило ей появиться на собачьей площадке, как хозяева со своими собаками в ужасе разбегались. Все уже знали: через некоторое время начнется драка, которую затеет именно Кутька. Но сама участвовать в потасовке не станет. Будет сидеть в стороне с невинным видом: я – не я и хата не моя. Еще Кутька не терпела, когда на ее глазах кто-то что-то уносил из дома. Даже когда я подписывал гостью свою книгу, Кутька кидалась и не выпускала за порог счастливого обладателя подписанного издания. Она регулярно усаживалась мне на колени и начинала что-то урчать в ухо. Я ее поэтому прозвал «пришельцем». Прожила у нас Кутька тринадцать лет».

А потом Татьяна Николаевна увидела фотографию ризеншнауцера. Буквально влюбившись в эту породу, приобрела Ютту. Потом к ней присоединили Дана той же породы. Он даже выступал на манеже в репризе «Девушка и хулиганы». Еще через некоторое время Никулину позвонили его немецкие друзья и попросили «забрать посылочку в Шереметьево». В ней оказался четырехмесячный щенок ризена Федя. Как раз его, на четыре года пережившего хозяина, изобразил автор скульптуры Александр Рукавишников на надгробном памятнике, что установлен на Новодевичьем кладбище. А еще Ютта и Федор положили начало питомнику ризеншнауцеров «Черный Змий», основателем и руководителем которого была Татьяна Николаевна Никулина.

Художественный фильм «Ко мне, Мухтар!» – самая любимая моя картина с участием Юрия Владимировича – замечательное, а может быть, и лучшее кинопроизведение наравне с картиной «Белый Бим Черное ухо», воспевающее извечную и неразрывную связь человека и собаки, шире – человека и природы. С другой стороны, именно этим фильмом Никулин сполна воздал должное своим четвероногим друзьям, которые с десятилетнего возраста и до самого последнего вздоха сопровождали по жизни великого клоуна. Напомню вкратце вам, дорогие мои читатели, сюжет картины, поставленной на «Мосфильме» режиссером Семеном Тумановым по повести Израиля Меттера «Мурат».

Хозяйка оставила Мухтара в вагоне поезда. Младший лейтенант милиции Глазычев доставляет «задержанного» в питомник УВД. Хозяйку собаки находят, но она отказывается от пса и продает его милиции за 100 рублей. Мухтара закрепляют за Николаем Глазычевым. Младший лейтенант перевоспитывает домашнего пса в служебного. И последний демонстрирует чудеса в сыскном деле. Благодаря Мухтару сумма возвращенных казне хищений превышает 3 миллиона рублей. Преданная своему новому хозяину собака бросается на бывшую хозяйку, которая с мужем-адмиралом вдруг решает проведать Мухтара. Ибо называть его по кличке может только проводник Глазычев.

Однажды зимой в сильную метель младший лейтенант преследовал рецидивиста Фролова, убившего колхозного сторожа. Двумя пулями бандит тяжело ранит пса. После этого, несмотря на все усилия Николая, его питомца выбраковывают. Глазычев обивает пороги всевозможных инстанций, пытаясь добиться справедливости в отношении своего питомца. Случайно встретив комиссара милиции, руководившего задержанием рецидивиста Фролова, офицер получает наконец официальное разрешение оставить Мухтара за заслуги при питомнике на казенном довольствии.

Прототипом Мухтара стал героический пес по кличке Султан. За десять лет милицейской службы он участвовал в пяти тысячах операций. Задержал более тысячи преступников и нашел похищенного имущества на общую сумму в три миллиона рублей. После смерти Султана его чучело с подробным описанием заслуг выставили в Музее ленинградского уголовного розыска. Там его увидел Израиль Меттер. «Работник музея, – вспоминал писатель, – рассказал мне драматический финал жизни Султана – его бесприютную тяжкую старость. Дрогнуло мое сердце. В судьбе этого пса я увидел нечто человеческое».

Люди, профессионально занятые кинопроизводством, хорошо знают, что детей и собак очень тяжело снимать. С последними – трудности особые. А при съемках фильма «Ко мне, Мухтар!» они усложнялись кратно. Ведь всем было ясно: с ролью Мухтара не сможет справиться ни одна нормальная собака. Действие в сценарии происходит в течение нескольких лет. В начале действия Мухтар – молодой пес. К финалу фильма ему уже десять лет. Нужны были дублеры. Ими стали служебно-розыскные псы: Урал и Байкал. Юрий Никулин с консультантом фильма капитаном милиции Сергеем Семеновичем Подушкиным занимался ими в питомнике. Больше месяца актер вставал рано утром, надевал милицейскую форму и «отправлялся на службу». А вечером садился в свою «Волгу», ехал в цирк и выступал на манеже.

Съемки фильма начались зимой 1964 года. Но требуемой метельной погоды, увы, не наблюдалось. А когда включали ветродуи, все собаки разбегались. Директор фильма предложил отказаться от метели – слишком дорого она обходилась киногруппе. Но Туманов вспомнил о киевском инженере-сантехнике Михаиле Длигаче. Тот прислал на «Мосфильм» свой сценарий про Мухтара, упомянув в письме, что располагает и умнейшим псом Дейком, который способен сыграть написанное. Связались с Длигачем. Он приехал, поселился на квартире Никулина со своим питомцем, который действительно не боялся ветродуя и вообще оказался великолепным актером. Названный в честь известного художника пес еще в 1959 году участвовал в XXIII выставке собаководов, где получил оценку «отлично» и вошел в племенную книгу ДОСААФ как «ДЕЙК К‐252». При съемке операции Дейка положили на стол и включили софиты. И собака, словно поняв, что от нее требуется, начала тяжело дышать. В другом эпизоде требовалось, чтобы пес выкусывал из-под когтей кусочки льда. Никулин вложил между когтями животного леденцы. Дейк вылизывал лапы, а его снимали крупным планом. Получив тяжелое ранение, Мухтар должен был выглядеть на экране очень больным. К задней лапе Дейка подвязали кусочек проволоки, и он хромал натурально. Голову пса обмотали бинтами, а шерсть облили водой. Но съемки велись жарким летом, и шерсть быстро высыхала. Тогда Никулин обмазал пса вишневым сиропом. Кадры получились отличные.

Все собаки, включая Дейка, атаковали актеров по-настоящему – им неведомо понятие вполсилы. Лев Дуров, игравший одного из бандитов, подвергся нападению Байкала прямо на съемочной площадке и, по собственному признанию, чуть не лишился жизни. Особенно трудно давался эпизод, в котором Мухтар нападал на бывшую хозяйку. Вместо Аллы Ларионовой решили снимать дублершу. Девушку обмотали плотным войлоком и одели в толстую шубу. Отсняли несколько дублей. Ларионова посмотрела и сказала: «Это никуда не годится. Переснимайте со мной». Длигач боялся за актрису и, нервничая, бросался оттаскивать пса слишком рано. Последовало четыре неудачных дубля. Туманов попросил: «Юрий Владимирович, ты чем-нибудь отвлеки этого страдальца, а то мы будем снимать до греческих календ». Никулин рассказал дрессировщику анекдот. Тот рассмеялся, закашлялся, и в это время Туманов дал команду: «Мотор!» Пятый дубль и вошел в картину.

Фильм в Советском Союзе посмотрели 30 миллионов зрителей. Частота кличек «Мухтар» среди собак резко возросла. Реальные псы с такими кличками самоотверженно помогали милиционерам. Она стала нарицательной при обозначении смелости и бесстрашия собак, готовых ради благородного дела рискнуть своей жизнью.

В 2002 году, почти через 40 лет со дня выхода на экраны, фильм «Ко мне, Мухтар!» получил премию международного кинофестиваля «Золотой клык» как один из лучших фильмов с участием животных, олицетворяющий собой честь и славу отечественного кинематографа. По этому поводу известный кинокритик Сергей Кудрявцев назвал картину самой популярной отечественной лентой о прочной и нерушимой собачье-людской дружбе, отметив также некоторую авторскую иронию, существующую вопреки криминально-мелодраматическому сюжету, которая, ко всему прочему, дополняется удачной игрой Никулина: «Будучи цирковым клоуном, он общается на экране с четвероногим партнером не просто как с равным себе, но и по правилам особой условной игры, проникнутой живым и неподдельным юмором».

«Операция «Ы» и другие приключения Шурика» – первая из великих комедий Леонида Гайдая про юного студента Шурика и третья с участием знаменитой околокриминальной троицы прохиндеев-недотеп «Трус, Балбес, Бывалый». Фильм по праву вошел в золотой фонд.

Через год после «Операции «Ы» Л.И. Гайдай снимает «Кавказскую пленницу, или Новые приключения Шурика» по сценарию Якова Костюковского и Мориса Слободского при собственном участии. Причем если обычно подобное участие является формальным, то в данном случае и фабульно, и сюжетно Леонид Иович не просто обогатил картину, а фактически лидировал в ее создании. Далее, если до сих пор знаменитой троице от режиссера доставались только новеллы-короткометражки, то «Кавказская пленница» стала первой полнометражной лентой, где в главных ролях сняты герои Вицина, Никулина и Моргунова – Трус, Балбес и Бывалый. Но она же по непостижимым превратностям судьбы стала и последней для Гайдая и его троицы. Сам Леонид Иович вспоминал по этому поводу: «Вместе с Костюковским и Слободским мы планировал сочинить и снять еще несколько новелл о похождениях чудаковатого студента. Однако после выхода на экран «Операции «Ы» я вдруг понял, что эта лента словно опустошила меня. Мне тогда искренне казалось, что о Шурике рассказано полно, со всех сторон и во всех его ипостасях. То же самое касалось и троицы. Она мне виделась выжатой, как та анекдотическая кошка, которой жена пыталась лечить мужа-пьяницу. Впрочем, и троица вытрясла из меня последние остатки фантазии. О погонях и прочих трюках, связанных с нею, я уже не мог думать без содрогания».

Однако даже самый выдающийся и творческий человек, работающий в кинематографе, не может избегать тотального воздействия этого молоха на себя и свое творчество. Тем более что Костюковский и Слободской отправили на «Мосфильм» заявку с просьбой одобрить план еще не завершенного сценария «Шурик в горах». В нем было две новеллы: «Кавказская пленница» и «Снежный человек и другие». Стали обсуждать заявку. Многие выступали против троицы, называя ее «уже отработанным материалом». А сам Гайдай принципиально отверг идею «снежного человека» и как нереалистичную, и вторичную – плагиат. Она почти перепевала «Человека ниоткуда» Э.Рязанова. Меж тем редакционная коллегия «Мосфильма» настаивала на комедии. Тот редкий случай, когда чиновничий синклит сыграл весьма позитивную роль в создании «Пленницы». Ведь если отбросить всякие лукавые соображения, то приходится признать труднооспоримый факт: из всех эксцентричных комедий Гайдая «Кавказская пленница» – лучшая картина. А все лучшее, известно, легко рождаться не может – только в муках. В этом смысле из одного перечисления преград, которые то и дело возникали на пути создания этой шедевральной картины, можно написать целый большой трактат. Не случайно же режиссер писал матери: «Нам с Яшей и Морисом до 20-го числа нужно сдать режиссерский сценарий. Он пока сырой. Времени – в обрез, а сделать предстоит еще ох как много!»

Вот лишь отдельные из «палок, которые регулярно совались в колеса» телеги с «Пленницей». Вдруг Никулин отказался сниматься в надоевшей ему личине Балбеса. Гайдаю потребовались не абы какие усилия переубедить друга. Тот согласился лишь при одном условии: «Снимаюсь в последний раз и более никаких твоих доводов не приму». Фамилия героя, впоследствии сыгранного Владимиром Этушем, в сценарии значилась Охохов (Ахохов). Однако перед съемками выяснилось, что в министерстве культуры работает сотрудник с такой же фамилией. Заменили на «Саахов», и, о ужас, обнаружилось, что среди чиновников «Мосфильма» есть Сааков! Нам сейчас поиски «политкорректной» фамилии кажутся чушью собачьей, однако в советские времена их сумела на корню пресечь только министр культуры СССР Екатерина Фурцева. Трезвомыслящая женщина резонно заметила: «Предположим, его бы назвали Ивановым. Да у нас в Минкульте – 180 Ивановых! И что теперь? Дурака нельзя называть Ивановым? Оставить как есть и не майтесь дурью!» А какие баталии возникли вокруг фразы «Между прочим, в соседнем районе жених украл члена партии», которую изначально произносил дядя Нины – дядя Джабраил. В результате борьбы ее отдали Никулину-Балбесу. Была в первоначальном варианте картины заставка: Трус выводил на заборе букву «Х», Бывалый пыхтел над буквой «У», а Балбес, под звуки милицейского свистка, лихорадочно дописывал «…дожественный фильм». Бдительные чиновники усмотрели в этом жуткую крамолу.

Не меньше копий пришлось поломать режиссеру при утверждении актеров на главные роли. Обо всех случаях рассказывать не стану. Остановлюсь только на персонаже Нины. К слову, названной так в честь жены Гайдая – Нины Гребешковой. Так вот, в числе претенденток, прошедших полноценные кинопробы, числились: Лариса Голубкина, Марианна Вертинская, Анастасия Вертинская, Жанна Болотова, Наталья Фатеева, Валентина Малявина, Наталья Кустинская и Наталья Селезнева! И ведь они не просто так появились в кастинге. За каждой стоял чей-то интерес, чье-то желание видеть именно свою протеже в картине на то время суперпопулярного режиссера. А Наталью Варлей на Одесской киностудии отыскала ассистент Гайдая – Татьяна Семенова. Беседуя с никому не известной актрисой, Леонид Иович как бы между прочим поинтересовался: «А если вам придется сниматься в купальнике, как вы к этому отнесетесь?» – «Нормально отнесусь». – «Вы молодчина и будете играть в нашем фильме! Ибо знайте: Брижит Бардо в купальнике выглядит гораздо талантливее, чем Фаина Раневская в бальном платье».

Нина Павловна Гребешкова вспоминает: «Мы с Таней Покровской – одноклассницы. Даже сидели за одной партой. В школе она слыла красавицей. И вдруг сообщает мне, что вышла замуж за артиста цирка. Я посмотрела на него: некрасивый, угловатый, сутулый. Разве ж могла я тогда представить, что пройдут годы, и я сыграю в фильме собственного мужа супругу Юрки Никулина? И мы будем дружить семьями. Какая все-таки жизнь наша непредсказуемая. Леня как-то говорит мне: «Как жаль, Нинок, что я так и не снял для тебя фильма, где бы ты была главной героиней». Я ему ответила вопросом: «У тебя сколько фильмов?» – «Восемнадцать». – «А я снялась в семидесяти картинах. Так что не переживай. И потом, в «Бриллиантовой руке» разве ж у меня не главная роль?» – «Конечно, главная, но все же я ее снимал для Юрки».

Это единственная лента выдающегося комедийного кинорежиссера Леонида Гайдая, специально сделанная для его друга Юрия Никулина. Тем более что отечественный кинематограф подобными благородными примерами не изобилует. Чтобы все буквально от наименования до последнего кадра было подчинено исключительно одному герою.

Его образ в картине для нас вполне достоверен. В необычных обстоятельствах обычный человек именно так себя и будет вести, как Горбунков в исполнении Никулина. Зарубежный круиз ему и на фиг не нужен – лучше бы купил шубу для любимой жены – «матери его детей». Когда уже на «гнилом Западе» жрица любви пытается заманить старшего экономиста в свои корыстные сети, он реагирует как истинно советский человек, которому неведомо, что такое секс. Поэтому Горбунков, как порядочный семьянин, и действует соответственно: «Она меня куда-то зовет. А вдруг что-то случилось».

Семен Семенович вполне обыкновенен и в диалоге с милиционером Михаилом Ивановичем, который предлагает участие в операции по изобличению контрабандистов. Да, при этом он наивен и простодушен. Ему до агента 007, как от Земли до Луны. Так под Джеймса Бонда Никулин бы и никогда работать не согласился. Он, как никто другой, знал творческий диапазон собственных возможностей и никогда на сей счет не обольщался. Вы же прекрасно помните, дорогой читатель, самооценку Никулина в фильме «20 дней без войны». «Агентом» его герой стал поневоле. Отсюда и его взаимоисключающее признание: «Я не трус. Но я боюсь». Не все поняли и приняли подобную амбивалентность героя Никулина. Отдельные критики даже упрекали его слишком выразительной «положительностью». Мол, умение не поддаваться «наваждению» и всяким соблазнам обесценивается из-за того, что во всех сложных ситуациях героя подстраховывает наша доблестная милиция. Другие киноведы иронизировали на иной лад. Дескать, Никулин, войдя в предыдущих лентах Гайдая в образ Балбеса, так и не смог избавиться от этой разухабистой маски. Вся разница между Горбунковым и представителем комической троицы заключается в том, что раньше он был олухом черствым и невезучим, а здесь он стал обалдуем добрым, доверчивым и, главное, удачливым. А на мой непросвещенный взгляд, Юрий Владимирович в «Бриллиантовой руке» ни на йоту не похож на предыдущую комедийную маску. Потому что сумел в работе над ролью Горбункова соединить свой богатейший цирковой опыт с теми нравственно-психологическими качествами, которых достиг в остросоциальных психологических драмах, таких, как «Ко мне, Мухтар!» и «Когда деревья были большими». И случилось удивительное, очень редкое явление даже для советского кинематографа: Семен Семенович Горбунков ушел в народ и стал там жить как бы отдельной своей жизнью.

Единственная картина Эльдара Рязанова, в которой Юрий Никулин сыграл главную роль – Николая Сергеевича Мячикова.

Мне лично очень по душе «Старики-разбойники». И не столько даже смысловым и фабульным содержанием самой картины, как тем незамысловатым обстоятельством, что снималась она во Львове в те времена, когда я там учился в военно-политическом училище на факультете журналистики. И когда при очередном просмотре фильма я вижу площадь Рынок, Королевский арсенал, Львовскую ратушу, Пороховую башню, Латинский собор, Башню Корнякта и другие львовские достопримечательности, так мое старое сердце наполняется неизъяснимыми ностальгическими чувствами.

Это такие ленты, как «Они сражались за Родину», «Двадцать дней без войны» и «…Тут, недалеко…».

Сняться у Сергея Бондарчука актер Юрий Никулин мечтал давно. Но все как-то не срасталось. Это тем более обидно, что в фильме «Война и мир» он успешно прошел пробы и был утвержден на роль капитана Тушина. Не получилось из-за длительных зарубежных цирковых гастролей. В следующей работе Бондарчука «Ватерлоо» Никулину предстояло сыграть роль английского офицера. Помешала тяжелая болезнь клоуна. Третья попытка случилась в картине «Они сражались за Родину» – роль рядового Некрасова.

Юрий Владимирович вспоминал: «Хотя до моих игровых сцен было далеко, я исправно ходил на все репетиции. Давно мечтал увидеть, как работает выдающийся мастер Бондарчук. Особенно меня поразил на репетициях Василий Шукшин. Он подбирался к каждой фразе со всех сторон, долго искал различные интонации, пробовал произносить фразу по многу раз, то с одной интонацией, то с другой, искал свои, шукшинские паузы. Он шел по тексту, как идут по болоту, пробуя перед собой ногой, ища твердое место. В этом смысле я завидовал Шукшину, его крепкой кинематографической школе. У вот у меня с шолоховским текстом возникло много трудностей. И я решил просто выучить текст, а там будь что будет. Крупными буквами написал на картонных листах слова роли и развесил эти листы по стенам каюты. Проснусь утром и лежа читаю. Потом сделаю зарядку и опять повторяю слова. И так почти каждый день. На третий день, когда мы обедали в столовой, Шукшин меня спросил:

– Ты чего там все бормочешь у себя в каюте?

– Да роль учу. Сложноватый шолоховский текст-то.

И рассказал о своих картонных листах. Внимательно выслушал меня Шукшин, чуть вскинув брови, улыбнулся краешком рта и сказал:

– Чудик ты, чудик. Разве так учат? Ты прочитай про себя несколько раз, а потом представь все зрительно. Будто это с тобой было, с тобой произошло. И текст сам ляжет, запомнится и поймется. А ты зубришь его, как немецкие слова в школе. Чудик!

Попробовал я учить текст по совету Василия Макаровича. И дело пошло быстрее, хотя на это ушла еще неделя».

Кинокартина «Они сражались за Родину» – одна из лучших о Великой Отечественной войне. О ней поэтому можно очень долго рассказывать, но я остановлюсь лишь на некоторых, наиболее примечательных фактах.

Роль Лопахина стала последней в творческой карьере Василия Шукшина. Актер скончался во время съемок, ночью во сне. Лопахина озвучил Игорь Ефимов, а в оставшихся сценах доснялся Юрий Соловьев, однокурсник Шукшина по ВГИКу.

В кинотеатрах СССР фильм посмотрело 40,6 миллиона зрителей. В 1975 году он стал лучшим фильмом года, а Василий Шукшин – лучшим актером. Через год в Карловых Варах лента удостоилась премии Союза антифашистских борцов Чехословакии. В том же году на XIV кинофестивале в Панаме премию за режиссерскую работу получил Сергей Бондарчук. Премию за лучшее исполнение мужских ролей солдат получили 27 артистов, а за лучшее исполнение роли второго плана – Татьяна Божок. В 1977 году картина удостоилась Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых.

Возле здания Министерства обороны России на Фрунзенской набережной открыта скульптурная композиция по мотивам фильма. В бронзовых фигурах легко угадываются лики Вячеслава Тихонова, Сергея Бондарчука, Василия Шукшина, Георгия Буркова и Юрия Никулина.