Фарида стала третьей женой Орхан-әфәнде, родила сына. Она считала себя недостойной женщиной, которой дарована высшая мера – счастье. И однажды потеряла самое ценное. Орхан-әфәнде выгнал ее из дома. Осталось Фариде лишь одно – идти к горе Змеиного царя и просить о милости. Шортлист конкурса «Мы из Тартарии»."Рассказ длиною в человеческую жизнь с её простыми женскими радостями, мечтами. История о преодолении страшной трагедии и обретении новой силы. Это метафорическое путешествие души и одновременно исцеляющая сказка, богатая яркими образами". Евгения Преображенская, автор фэнтези-цикла «Не в этом мире».
Склон, что поддавался легколапым лисам и зайцам, вздымался неприступной горой перед молодой женщиной. Она карабкалась, падала, цеплялась за приветливые стволы дубов, обнимала вязы, вновь падала, но упрямо шла вверх.
Одежда ее, обычная для замужней хатын1, сшита была из добротных тканей. Льняная рубаха и просторная чоба2, отделанная шелком, не скрывали стройности. Ветерок раздувал тончайшее покрывало, и виден становился волосник с прихотливой вышивкой, над которой провела она немало вечеров. Подол светлой рубахи изляпала весенняя грязь, на длинных рукавах запеклись капли крови – не зря они прятали ее ободранные ладошки.
Чыпчык3 задорно щебетал и перелетал с ветки на ветку, словно приглядывал за измученной путницей. Но и ему наскучило неуклюжее существо. Он улетел к своим сородичам, что собрались на самой вершине горы. Хатын проводила его взглядом, тяжело вздохнула, желая обрести такие же быстрые крылья.
– А может, отыщут меня и здесь? – глухо сказала она.
Устав бороться с собою и своею слабостью, устроилась прямо на подстилке из прошлогодних листьев, не сухих, напоенных растаявшим снегом.
Хатын замерла, и желтая накидка почти слилась с лесом. Покрывало, надежно защищавшее лицо ее, шею и волосы от неосторожного взгляда, казалось лоскутом белого снега, что оставался еще в глубоких оврагах. Она заснула или впала в забытье, но изредка всхлипы проносились легким ветром над самой поверхностью земли, и мошки, ожившие после глубокого сна, отвечали ей. Пробежал пугливый заяц, замер на мгновение, пытаясь понять, что за теплая кочка выросла в лесу. Хатын пошевелилась – ушастый исчез в кустах ивы.
День заканчивался, темнота осторожно опускалась на гору, окутывая голые ветки длинными рукавами. Хатын вновь заворочалась, холод и влага давно превратили одеяние в мокрое тряпье. Озноб пробегал по ее груди и спине, но хатын не пыталась покинуть свое ложе. Она все же заснула, и скоро по озябшей горе поползли несвязные речи:
– Прости, Самат, прости… Не уберегла, не смогла… Руки твои холодны, как лед, язык твой бездвижен. Самат, Самат…
Вечность могла бы услышать, но что для нее бред женщины, скорчившейся на горе?
Прошел час, другой. Златоликая луна появилась на небосклоне и удивленно взглянула на хатын. Несчастная дрожала, обхватив себя руками, иногда звала кого-то: «Придите, оборвите мои мучения», корчилась на холодной земле и не знала покоя. Когда она принималась повторять «Самат» голосом, полным скорби, огромные дубы печально качали ветвями.
Наконец она сделала судорожный вздох и затихла, закутавшись в темное, впитавшее сор покрывало, точно в саван. Земля рядом с ней зашевелилась, какие-то темные тени окружили ее, двигаясь медленно, с тихим шорохом. Тени охватили руки, ноги и тонкий стан хатын.
Не слышно было ни единого звука, только шорох, когда тени касались друг друга. Если бы кто-то из людей увидел происходящее на горе лунной ночью, то кричал бы от ужаса и бежал прочь. Но хатын не чувствовала ничего, глубокий сон ее был подобен смерти.
– Әни4, мне холодно, так холодно…
Она шла по ночному саду, и звезды мигали с вышины. Падали лепестки цветов, их запах дурманил голову, под деревьями ходили дивнохвостые павлины, словно в раю. Но ей до той красоты не было дела, крик велел ей идти все дальше и дальше. На смену цветущему саду пришла дикая чаща. Корявые деревья вздымали ветви, кричали вороны, а «әни» звучало все тише.
– Самат, сынок, где же ты? Я тебя найду, найду и исцелю. – Слезы капали на сухую землю и впитывались, а на этом месте вырастали зеленые травы.
Хатын запнулась раз и другой, услышала громкое шипение. А когда поглядела на землю, то безо всякого удивления увидала огромных черных змей. Они сплетались в клубок и вновь расставались, словно танцевали на празднестве.
– Помогите мне, верните моего Самата, – сказала змеям.
Но те не слышали, танцевали и танцевали, пока она не провалилась в какую-то бездну, где не было ни звезд, ни змей, ни памяти о смерти.
Горел факел.
Его пламя казалось слишком ярким, обжигало привыкшие к сонной тьме глаза. Хатын пугливо смежила веки, а там колыхались огненные точки. Скоро они потускнели, обратились в красно-черное, и хатын вновь открыла глаза.
Ложе ее было мягким, словно кто-то набил перину тончайшим пером. У изголовья стоял золотой, чуть потускневший кувшин. Протянула руку, чтобы взять его и утолить жажду. Тело казалось чужим, немощным, совсем не желало повиноваться. Но хатын все же справилась с собою, ухватила за тонкую ручку кувшин, вздрогнула от непривычной тяжести – кувшинов из золота ей держать не приходилось, – пролила несколько капель, ощутила их цветочный запах и наконец поднесла ко рту вожделенное горлышко.
Вода оказалась столь приятна на вкус, что долго не могла от нее оторваться. Был ли то отвар роз? Или просто жажда превратила воду в нечто особенное? Хатын не успокоилась, пока не выпила все до капли. Руки онемели, и опустевший кувшин упал со звонким, чистым звуком. Ей стало стыдно, подняла, погладила золотисто-тисненый бок и поставила возле своего ложа.
– Что же это за место? – прошептала она. Да только кувшин не мог дать ответа.
Выпитая вода придала сил. Хатын встала со своего ложа и, пошатываясь, отправилась к тому факелу, что при пробуждении ослепил ее.
Нежданным прибежищем ее стала пещера. Высокая – когда хатын поглядела вверх, ей пришлось задрать голову до хруста, – похожая на обиталище богатого бея. Пол пещеры кое-где устилали яркие ковры с ворсом, в котором можно было утонуть. Несколько диванов соревновались друг с другом величиной своей и красотой обивки. Горкой стояли разукрашенные сундуки из дальних земель – похожие, только победнее, видела она в покоях свекрови.
Отчего-то здесь не было холодно, хотя проникающий снаружи ветер шевелил пламя. Пол и стены пещеры сложены были из белого, с темными прожилками камня, он согревал ее босые ноги, и она даже не стала тому изумляться: так чудна была пещера.
– А где же хозяин? О Всевышний, куда я попала?..
Она лишь сейчас поняла, что глубокое, словно море после великого потопа, невиданное горе ее куда-то отступило. Нет, она не забыла про Самата, помнила его запах и милый голос, помнила каждый стежок вышивки на рубахе, в которой его предали земле. Но теперь горе это отдалилось, будто бы утонуло в том золотом кувшине, из которого так жадно пила.
«Ты погубила моего внука! Ты, все ты виновата!»
В память ворвался голос свекрови. Она не упускала ни единой возможности, колола и колола, да только ядовитые слова ее вовсе не были важны. Самат, самый прекрасный сын восьми лет от роду, ушел на небеса. И перед этим любые слова и молитвы были бессильны.
Орхан-әфәнде, сын тархана5-землевладельца, взял ее третьей женой. «Фарида, глаза твои блистают во тьме, руки красивы, словно отец твой не бедняк, а богатый эмир», – так сказал он однажды, увидев Фариду на базаре с корзиной, полной яблок. И заплатил хороший калым. Отец ее купил целое стадо овец и благодарил Всевышнего за щедрого зятя.
Фарида стала привыкать к новой жизни. В шестнадцать лет многое кажется удивительным и достойным восхищения. Не жалея спины, она кланялась седому свекру, своему любимому мужу, его младшему брату, красавцу Туфану. Кланялась она и свекрови, и двум старшим женам Орхан-әфәнде. Фарида проводила дни в праведной работе на кухне и в саду, а муж часто звал в свои покои, гладил каштановые волосы, говорил про шелк и усладу.
Хатын и сама не заметила, что села на мягкое ложе и, вспоминая нелегкую историю жизни, стала раскачиваться – движением тем пыталась облегчить боль. Ощутила жажду, вновь потянулась к кувшину, забыв, что осушила его недавно. Он оказался полон, вода вновь пахла цветами и покоем, Фарида выпила ее и уснула.
– Мы помогли тебе, а теперь и ты помоги нам, – шуршал кто-то под ее ухом. Фарида повернулась на другой бок, вспомнила про пещеру, полную загадок, и вытянула себя из дремы.
В эту ночь – или день, она и сама не знала, – ей привиделось жуткое: змей с улыбкой ее сына. Гад ползал в высокой траве, точно не знал другой жизни. Она шепотом прочла молитву, ужаснулась своей лени – сколько она не совершала намаз, не омывала руки и ноги.
Вновь горел факел, рядом с ложем стоял золотой кувшин, но что-то в пещере неощутимо изменилось. Какой-то негромкий, размеренный звук заполнял ее, холодил кожу. И Фарида невольно вспомнила о плеске речных волн, о камнепаде, о шуме ветра в кронах деревьев.
– Очнулась?
Голос говорившего был странен. Глухой, словно вырывавшийся из подземелья, он сдавливал нутро ее, заполнял его все без остатка и рвался наружу. Фарида выдохнула, и стало чуть легче.
– Кто ты?
Как она жалка, слаба в сравнении с тем мощным потоком, что звучал в ней.
– Поди сюда и узреешь меня.
Голос словно бы смеялся над ее замешательством. Фарида поглядела на себя – впервые пришло в голову подумать о такой мелочи. Заляпанная одежда исчезла, загадочный хозяин обрядил ее в белоснежную рубаху с синей вышивкой на груди, по узким запястьям и подолу. Пряди ее, не прикрытые волосником и покрывалом, обрели ненужную свободу. От стыда Фарида раскраснелась: обладатель голоса посмел к ней прикоснуться и увидеть ее волосы. Но голос не дал утонуть в этой пучине и вновь позвал к себе.
Фарида, словно зачарованная, пошла к тому голосу, в самый темный угол. И когда увидала хозяина пещеры, то побежала прочь, заметалась, словно умалишенная, пытаясь найти выход. А он смеялся, и смех тот казался ядом.
Орхан-әфәнде был добр к Фариде, скоро она понесла. Старая бабка, принимавшая всех детей в слободе, сказала, что в животе молодой хатын мальчик. И вся семья поверила.
Фариду кормили бараниной и молоком, освободили от всякой работы. Старшие жены Орхан-әфәнде рожали только девочек, словно кто-то их проклял, и муж мечтал о наследнике.
В положенный срок Фарида родила мальчика. Во всей слободе не было людей счастливей ее семьи. То было сладостное время, и даже сейчас, потеряв свое долгожданное дитя, улыбалась, будто наяву ощутив его теплое, медовое тельце на своих руках. Сына назвали Саматом. На празднестве, устроенном в его честь, все желали долгих лет жизни, родной дядя, Туфан, подарил ему жеребенка со звездой во лбу, а мать надеялась, что сын проживет вечность6.
Он был крепок, ее ненаглядный сын. Не плакал, не хворал, часто улыбался, держался в седле, точно джигит, и любил всех на свете. Орхан-әфәнде ночью звал Фариду любимой женой, а днем дарил серьги, янтарные ожерелья и хаситә7 с драгоценными камнями. Он баловал и сына, прощал ему любые шалости и звал «своим батуром».
Ах, если бы Фарида не была так глупа!
– Погляди на меня, хатын.
Голос стал громче. Она вздрогнула, но все ж не решилась убрать руки от лица.
Когда она обмывала уснувшего навеки сына, ей было страшно.
Когда она ушла из родного дома, ей было страшно.
Когда она ждала ядовитых укусов, ей было страшно.
Но, лишь на миг узрев хозяина пещеры, она ощутила нечто больше, чем обычный страх. О нем пели сказители. Его имя повторяли дети. По ночам его видели в отблесках огня или танце теней на бревенчатой стене.
И вот Фарида стояла пред свернувшимся на мягком диване, слышала его глубокое дыхание и молилась, чтобы не лишиться рассудка.
Родители Фариды были бедны. Она не обнимала их долгие годы после свадьбы. Благодарная за каждый день, хатын не осмеливалась испросить у мужа позволения навестить родителей и показать внука.
Но однажды Орхан-әфәнде, находясь в особо благодушном настроении после сытной трапезы, завел речь про уважение к старшим, семью и родителей, что вовсе не молодеют. Туфан сказал о мудрости старшего брата, подобной разлившейся по весне Идели8. На следующий же день Фарида нарядила сына в лучшую рубаху, полосатые штаны и новую тюбетейку, села в крытый возок и, словно ханша, поехала в гости.
В тот день она пролила целые ручьи слез и услышала много добрых слов. Мать тут же принялась стряпать пироги с красными ягодами, отец не спускал с коленей долгожданного внука, а Фарида рассказывала, как ей чудесно живется, да только думала о другом.
Самат уже клевал носом, тени стали длинны и печальны, когда они собрались в обратную дорогу. Мать сложила в корзину свою стряпню, Фарида не посмела отказать. Родители вышли со двора, мать вытирала глаза платочком, отец бодро улыбался, да только в глазах его читалось иное.
– Хочу домой, – приплясывал сын и размахивал корзиной с пирогами.
– Внучек, приезжай к нам. Фарида, ты наше единственное дитя! Не забывай нас, – говорили родители.
– Әни, – повторял сын нараспев.
Он, размахивая корзиной, выскочил на дорогу, изрытую сотнями подков, и Фарида крикнула ему: «Иди сюда, баловник», догнала в несколько шагов, обхватила маленькую липкую ладошку. Самат все не мог угомониться, переступал с ног на ногу, ждал, пока Фарида попрощается с родителями.
– Погляди, как умею! – выкрикнул он, вырвался из материных рук, перескочил с ноги на ногу, скакнул козликом – будто взрослые мужи на Сабантуе9. Мать окликнула Фариду, спросив что-то совсем неважное, она отвернулась на мгновение: дорога была пуста, и запряженный возок ждал их.
А когда Фарида вновь посмотрела на Самата, он замер в испуге прямо посреди дороги. Вороной жеребец мчался, быстрый демон, всхрапывал, словно предупреждал, что случится страшное. Она закричала, рванулась к сыну.
И время замедлилось.
Все вокруг стало туманом и болью.
– Думаешь, я привиделся тебе?
Он смеялся над Фаридой, глупой хатын, которая потеряла все. Как разлепить онемевшие губы, как ответить, что положено? Наконец она собралась с силами, упала на мягкий ковер, колени ее не ощутили удара, и молвила:
– Змеиный падишах, Властитель горы, смилуйся надо мной.
Хозяин пещеры молчал, какой-то резкий звук заставил вздрогнуть. Фарида подняла взор: в двух шагах от нее острые желтоватые когти постукивали по полу. Кажется, ему жаль было тратить время на глупую хатын.
– Ты спас меня от верной смерти…
Фарида замолкла, ожидая, что Змей будет насмехаться, опровергнет ее слова или скажет, зачем принес умирающую в свои покои. Тщетно.
– Ты могуч и всесилен, о тебе народ мой слагает легенды и песни. О Змеиный падишах, ты можешь вернуть мне сына?
Она осмелилась поглядеть на того, кто теперь величественно сидел на покрытом коврами диване, спустив когтистые лапы, точно человек. Сейчас Змей был спокоен и прикрыл глаза светлыми, почти прозрачными веками. Фарида затруднилась бы сказать, на какого зверя больше всего походило чудище. Морда его напоминала собачью, раздвоенный язык при разговоре являлся наружу, два длинных зуба снизу и сверху приковывали взгляд. Кожистые крылья, сложенные на спине, не были птичьими. Фарида попыталась представить, как выглядят они расправленными – и поняла, отчего пещера столь велика.
– Говорят, ты можешь сотворить невиданное. В награду за жизнь. Отдай меня своим слугам, убей меня сам… Только верни Самата.
– Вы ничтожны.
Хозяин пещеры не открывал своих страшных челюстей. Но слова его явственно звучали в голове и нутре хатын.
– Вы живете всего мгновение. Слабы, не умеете летать, всего боитесь и готовы на подлость. – Он так и не открыл глаза, видно, не желая смотреть на представительницу человечьего племени. – Я велел своим слугам принести тебя в пещеру, но вовсе не для того, чтобы ты просила меня о несбыточном.
– Несбыточном? – Надежда, встрепенувшаяся в ней, подобно весеннему побегу, начала вянуть. – Для чего же?
А если Падишах просто испытывает ее? С Фаридой произошло невиданное: она встретила чудище из сказок, тех самых сказок, которые пела своему ненаглядному сыну.
Должна была замерзнуть – оказалась в тепле и на мягком ложе.
Боялась всего – а сейчас стоит перед чудищем и просит о снисхождении. Фарида сошла с ума, да только какая бы хатын на ее месте осталась в рассудке?
Змей не ответил на второй вопрос, но вновь говорил то, что лишало ее надежды:
– Живое можно сделать мертвым, а мертвое в живое не превратится. Ты не столь глупа, чтобы не знать об этом. Твой сын давно в дивном саду, и не нужно его тревожить.
Голос Змея вновь бродил в ее утробе, и внутренности сжимались, но боль куда-то ушла, точно плоть ее понемногу привыкала. Фарида стала дышать глубоко, вздымая живот, и, когда Змей продолжил, поглядела на него открыто, без страха и робости. Сейчас он походил на диковинную птицу, покрытую толстой чешуей. А бывают ли такие? Грудь и тело его были белыми, точно первый снег, по морде, крыльям и хвосту расползались красные всполохи.
– И слез ты больше не лей… Не лей, хатын.
И от «хатын», что прозвучало куда тише – со змеиным шипением и незмеиной растерянностью, – она заплакала еще горше и упала на толстый ковер подле когтистых лап падишаха.
Тот жеребец был горячих ногайских кровей. По соседству с родителями жили два брата, что перегоняли табуны и тем кормились. Они не углядели, как самый свирепый жеребец вырвался и помчался на волю. Не стоял бы Самат на пути, схватила бы его за руку пустоголовая, болтливая мать – сложилось бы все иначе.
Но острые копыта изувечили ее драгоценного сына: его милое лицо, руки, что так и не научились держать саблю… Он дышал тяжело и плакал, раз за разом звал свою әни. Фариду заперли в сеннике и не пускали к сыну до последнего дня. А когда тот день настал, она сидела подле Самата и почти ослепла от слез.
После похорон Орхан-әфәнде назвал ее виновной. Фарида не спорила с мужем. Два брата, что перегоняли жеребцов, лишились всего: Туфан сжег их дом, застрелил жеребцов и повесил братьев на кривой осине. А Фариде муж сказал трижды «талак»10 и выгнал из дома.
В детстве она слушала сказки про Белого Змея, что жалеет людей.
В детстве она слушала сказки про Черного Змея, что пожирает людей.
Хозяин пещеры, где она жила много дней и ночей, не был похож ни на того, ни на другого. Каждое утро к его обиталищу приползал клубок гадов. Средь них были ядовитые гадюки и безобидные ужи, разговор их казался шипением без слов и смысла. Они приносили Змею мед и яйца, собирали золотой песок, говорили обо всем, что происходило в лесу и человечьих селениях.
– Однажды пришли твои сородичи, убили моих подданных. И построили на том месте город, – сказал Змей как-то вечером, когда тишина долго висела над пещерой.
Они привыкли больше молчать. Фарида чистила ковры и золотую посуду, вытирала столетнюю пыль с сундуков, стряпала и тем благодарила за кров. Но иногда Змей затевал разговор, и она смиренно слушала.
– Прости глупость их, Падишах, – молвила Фарида и поглядела прямо в глаза Змею. В них горело пламя. Когда он был спокоен, напоминало оно угли почти потухшего костра; когда злился – всполохи обжигали.
– Убивают раз за разом, давят без всякой жалости. Рассказывают про меня глупые байки! – А теперь в низком голосе его не было гнева.
И целую ночь спустя попросил:
– Скажи, что за байки сочинили про змеев твои нелепые сородичи.
Фарида послушно вспоминала, как бедняк раз за разом обманывал Белого Змея, как разрезали его на куски и скормили хану, а Змеиный падишах невольно шипел и ударял хвостом по каменному полу. Сказывала про любовь Черного Змея и красавицы Зухры11. Падишах призадумался, точно дотоле не слышал о таком.
Когда ворота дома Орхана-әфәнде за ней закрылись, Фарида решила: жизнь ее ничтожна и пути исцеления не сыскать. Она могла бы вернуться к родителям, но не осмеливалась осквернить их своим приходом. Она могла бы прийти в богатый дом и просить милостыню, но считала такой путь позором.
Фарида отправилась туда, где упокоился ее драгоценный Самат. Молилась три дня и три ночи. Ни единой слезы не пролила на розовый куст, что пускал новые корни. Пророк завещал женщинам не плакать там, где лежат мертвые. Фарида чтила его слова.
А потом отправилась на гору и ждала змей, что напоят ее плоть ядом. «Ты призываешь погибель, о том мысли твои. Ты на пути к смертному греху— интихару12. Лишь Аллах в праве решать, кому жить, а кому умереть», – сказал бы ей человек мудрый и прогнал дурное желание, но рядом с Фаридой не было никого.
Змеиный падишах не дал совершить непоправимое. В аду, объятая огнем, она бы вновь и вновь умирала от яда с именем сына на устах.
Мед, собранный лесными пчелами, таил сладость. Фарида раз за разом обмакивала ложку, слизывала яство, жмурилась – и тут же укоряла себя, что может наслаждаться чем-то и глаза ее сухи.
– На тебе нет вины, – сказал Змей.
Она подавилась медом и кашляла целую вечность, пока не пригубила из золотого кувшина, где никогда не заканчивалась цветочная вода.
– Подумай, кому нужна была смерть твоего сына, хатын.
И больше Змей не сказал ни единого слова. Как ни молила его, как ни повторяла: «Я пустая и слабая женщина, моя мудрость не проснется никогда, моя душа больна. Открой же мне все, что знаешь, о Падишах!»
Спустя три дня Фарида сказала ему, кто желал смерти Самату. Змей похвалил ее и назвал свое истинное имя, Елан, как награду за прозорливость.
Змей и сам не знал, откуда появился их род. А знают ли люди, откуда явились они? Все сотворены Всевышним.
На берега Идели много-много лет назад прилетели крылатые Змеи. Ужи, гадюки и ящерицы безоговорочно признали их власть над собою. Старший в роду сын нарекался Еланом, правил подданными своими справедливо и честно.
Но люди явились на эти земли, задумали основать город и по наущению коварного чародея сожгли траву и змей. Подданные восстали против рода Елана, обвинили падишахов в трусости. В живых остался лишь один – белый Змей с красными всполохами, и стал он таким от горя13 и сомнений.
– Род мой пресечется через сотню лет, когда я умру.
Фарида протянула дрожащую руку, коснулась красной чешуи, каждая из них была размером с ее большой палец. Елан оказался горячим, недаром каждое утро зажигал дыханием факел. Она отчего-то вспомнила Орхана-әфәнде и не ощутила в сердце ни тоски, ни обиды.
– Ты хочешь явиться в дом своего мужа и указать на Туфана, и обвинить его в смерти? Я помогу тебе. Ты устыдишь всех и докажешь свою правоту.
– Сына мне не вернуть. А кара настигнет убийцу. Я уверена.
Змей глубоко вдохнул, этот вздох тут же очутился где-то возле сердца. Фарида не спрашивала, отчего всякое его слово, зевок или редкий смех отзывались в ней. Видно, так устроен род Змеиных падишахов, что неслышимая речь их заполняет все вокруг – живое и неживое.
– Самат, Самат, сынок…
Ночью сладкая вода из золотого кувшина была бессильна. На устах ее было стосладкое, стогорестное имя. Во снах она вновь кормила его грудью, стирала изляпанные штаны, отбирала десятый баурсак14 из липких ручонок. Пыталась задушить рыдания, вдавливала лицо в мягкую перину, кусала руку, и скоро постель ее пропитана была солью, точно горькое озеро.
Елан всегда молчал, не высказывал своего недовольства. А может, его сон был столь крепок, что он не слышал стоны ничтожной хатын? Фарида не тревожила попусту, не жаловалась, не просила выпустить ее из пещеры. Да и куда ей было идти? Теплое обиталище Змеиного падишаха было поистине лучшим прибежищем для ее измученной души.
Однажды после ночи, когда Фарида вновь видела черного скакуна, оскал его был страшен и походил на белозубую улыбку Туфана, когда она рыдала в голос и просила Всевышнего о милости, Елан, поедавший мед из большого горшка, сказал нежданное:
– Я могу подарить тебе забвение, хатын.
Фарида не осмелилась спросить, как Елан избавит ее от мук. И целый месяц ходила в раздумьях, отпивая из золотого кувшина. Разве можно забыть Самата? Если залить чернотой, что останется в ее никчемной жизни?
Но в день, когда она наяву услышала звонкий смех сына и подумала о близком безумии, Фарида пришла к Змею, поклонилась ему и сказала: «Я готова».
Он говорил: подобное не свершалось уже тысячу лет.
В низком, подобном гулу камнепада голосе его Фарида тогда услышала страх.
Она выпила зелье, что в тысячу раз слаще воды из золотого кувшина. Она повторила: «Мин елан булырмын, һәм бу дөрес15» тысячу раз, и язык ее устал двигаться. Елан считал, и пещера гудела от его слов.
А потом Фарида упала в пропасть и взлетела оттуда змеем.
Слабая хатын обернулась сильным чудищем. Чешуя ее была черней воронова крыла, синие всполохи гуляли по крыльям и хвосту, в пасти оказалось много зубов. Ноги орлиные ступали, и тряслась земля. Когти были острее сабли джигита. Она приняла имя мужа – Елана – и стала хозяйкой теплой пещеры, сундуков и змеиного воинства.
Муж покидал пещеру лишь ночью. Она решилась взлететь не сразу. Все боялась упасть на твердую землю и разбить свою грудь, так и не поняв, каково это быть частью великого рода Змеев.
Елан ласково увещевал ее, говорил, что первый полет ее будет прекрасен. Змей научился быть добрым мужем, расправлял свои огненно-красные крылья, показывал, как разбегаться и взлетать с горы. А когда она сделала все, как велел Змей, ощутила ласковые касания ветра и услышала голос неба, обрела счастье.
– Ты помнишь имя Самат? – спросил однажды Елан, любимый муж, Змеиный падишах.
– Не помню. Знаю, что имя человечье. А боле ничего. Зачем ты спрашиваешь меня, Елан?
– Забудь, жена, – ответил он.
Под ними простирался дремучий лес, просыпавшийся от многомесячного сна. Сверкала в лунном свете Идель, на шкуре ее полно было льдин, но в воздухе пахло новым началом.
Через месяц Елана снесла яйцо на мягкий, крытый лучшим бархатом диван. День и ночь проводила над ним, боясь оставить хоть на миг. Когда посреди лета скорлупу пробил крохотный Змей и расправил красные крылья, она вспомнила имя Самат и окропила второго сына слезами. Елан сказал, что до того в Змеином роду не видали плачущих.
Мифический красавец Зилант (Елан) – символ Казани. Имя его неразрывно связано с основанием этого волшебного города на Волге.
Летом 2023 года я побывала там, бродила по улицам, замирала возле скульптурных изваяний Змея. Половина татарской крови во мне пела и взывала: пиши восточную сказку. Я не стала сопротивляться.
Благодарю за поддержку и бесценные советы моих родных, которые читали и перечитывали небольшую, но заковыристую сказку.
Субботний вечер посвятили тексту мои чудесные коллеги, писательницы Евгения Преображенская (Лис) и Элеонора Гранде, читательницы Юлия Андрусенко и Аксана Мазнова. Евгении говорю спасибо и за восхитительную обложку со Змеем.
Сказка была написана за несколько дней благодаря каналу «Миллиард.Татар». Как не отправить сказку про Змея на конкурс «Мы из Тартарии»? Кто знает, возможно, без этого импульса история эта так и осталась бы незаписанной.
Дарью Лукьянчикову благодарю за помощь с созданием обложки, Татьяну Гордиенко – за чуткую корректуру.
Спасибо вам, дорогие читатели. Надеюсь, сказка пришлась вам по душе. Заходите в мои социальные сети: https://vk.com/genskajasaga и https://t.me/eleonora_gilm
Казань, 02.08.2023 – Братск, 01.10.2023
Хатын – женщина (татар.)
Чоба – верхняя одежда длиной чуть ниже колена.
Чыпчык – воробей (татар.)
Әни – мать, матушка (татар.)
Тархан – землевладелец, освобожденный от уплаты налогов.
Самат – вечность (татар.)
Хаситә – женское украшение, перевязь с драгоценными камнями и пряжками.
Идель – татарское название Волги.
Сабантуй – древний татарский праздник окончания весенних полевых работ.
Талак – развод. По мусульманскому обычаю муж может трижды сказать «талак», и брак считается расторгнутым.
Речь идет о народных татарских сказках.
Интихар – самоубийство и желание покончить с собой, смертный грех в Коране.
Белый – цвет траура у татар.
Баурсак – татарская выпечка, обжаренные воздушные куски теста, политые медом.
Мин елан булырмын, һәм бу дөрес – я стану змеем, и это истинно (татар.).