Автор Кейт Приор

ГОРГУЛЬЯ ИЗ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ



Перевод выполнен каналом https://t.me/rdalien

Переводчик — Olla

Редактура — Olla

ПОЛНОЕ ИЛИ ЧАСТИЧНОЕ КОПИРОВАНИЕ БЕЗ УКАЗАНИЯ КАНАЛА — ЗАПРЕЩЕНО!

Данная книга не несёт в себе никакой материальной выгоды и предназначена только для предварительного ознакомления! Просьба удалить файл с жёсткого диска после прочтения. Спасибо.

1

В Руководстве по работе с монстрами говорится, что потребности каждого существа в жилье будут удовлетворены Зло Инк. В частности, раздел 13.4.2C, подраздел «Уважение прав монстров и борьба с дискриминацией» гласит: «Компания будет уважать права всех нанятых монстров, независимо от клятв, жажды крови, неживых зависимостей или физиологических странностей».

Я знаю, потому что сама это написала. Я разместила форму для размещения и оплачиваемого отпуска там, где любой, кому это было нужно, мог получить к ней доступ и легко ее заполнить.

Но для того, чтобы заполнить форму, компания должна признать ваш статус монстра.

В соответствии с разделом 13.4.2F, Компания никогда не будет использовать личную информацию для каких-либо иных целей, кроме бизнеса, и будет хранить ее строго конфиденциально. Такая информация никогда не будет раскрыта без явного личного согласия.

После того, как менеджер наняла меня на свое место, я проработала две недели, и никто в офисе так и не узнал, кто я такая. И я должна продолжать в том же духе.

С трудом, но мне это удавалось, я работала в основном удаленно — заходила в офис только тогда, когда мое присутствие было абсолютно необходимо, раздавала брошюры людям, нарушающим политику компании, и скалила зубы на тех, на кого я недавно открыла дело. Я не люблю приходить в офис, потому что для этого нужно наносить макияж — тушь, губную помаду и все остальное.

— Гвен, ты здесь? — голос доносится из мерцающей мешанины лиц, плавающих внутри круга призыва, разложенного передо мной.

Проводится сеанс для всей компании, и наш Главный Повелитель Зла не раз отмечал, как он гордится тем, что он не должен уговаривать нас быть видимыми. Есть по крайней мере еще десять человек, которые, как и я, стерли эту часть схемы призыва, чтобы не привлекать визуального внимания. Пара слабаков все еще кривятся от его замечания.

Я не умею скрывать, что мне не очень нравится разговаривать с людьми, и создавать видимость, что я уделяю им внимание — для меня это гораздо больший труд, чем просто слушать их.

Мне не нужно участвовать в обсуждении выездных мероприятий компании с лото или о чем там они говорят. Об этом было электронное письмо с приложенным маршрутом, но мы должны обсудить все это, чтобы потратить время, я полагаю.

— Да, здесь, — отвечаю я, вообще не глядя на сеанс.

— Я тебя не слышу. Ты меня слышишь?

Вздыхая, я беру зажигалку и щелкаю ею по одной из догоревших свечей.

— Извини, я была без звука. Я здесь и прекрасно тебя слышу.

Кровь отливает от моего лица, когда я снова смотрю на круг призыва и понимаю, что все остальные прекратили вызов. Остались только я и Главный Повелитель Зла.

Я должна притвориться, что последние полчаса была внимательна, а не просматривала разные объявления о вакансиях. Я думала, что на этот раз устроиться на новую работу будет проще. В конце концов, я работаю здесь достаточно долго, чтобы подать заявку на более высокую должность. Я не должна испытывать те же сомнения в себе, что и в прошлый раз, думая, что у меня недостаточно опыта за плечами.

Но когда я просматриваю объявления, требующие степени магистра, вдвое большего отраслевого ноу-хау и энтузиазма, возраст намного моложе меня — все это заставляет меня понимать, что я даже близко не хороша в этой работе.

Я сглатываю и пытаюсь не выдать всего этого на своем лице.

— Как дела, Совен?

Безликий человек в плаще с опущенным капюшоном смотрит на меня с тем, что я могу понять как разочарование из-за того, что я явно не следила за сеансом.

— Я получил ваше электронное письмо об корпоративном мероприятии.

— О! Да. Это. Хм, я просто думаю, действительно ли вам нужно, чтобы я была там? Я имею в виду, на самом деле это просто презентация отдела продаж о доходах за прошлый год и наших новых продуктах. На самом деле я ни с чем из этого не имею дела, — говорю я, мои оправдания становятся слабее с каждым словом. — Я подумала, что это была бы отличная возможность разобраться с кучей бумажной работы и реорганизовать свою систему подачи документов, знаете, поскольку все остальные уйдут, у меня будет целая неделя без совещаний.

На самом деле, это не то, что ты говоришь боссу своего босса. Но я в отчаянии.

Изначально я планировала просто сделать перерыв — до того, как стало ясно, что на мероприятии должны присутствовать все.

— Не говоря уже о том, что тогда мы сэкономили бы деньги на моем путешествии и отеле…

— Гвен, — говорит он, голос потрескивает от статических помех во время сеанса.

Я замолкаю.

Мои зубы впиваются в нижнюю губу. Было бы так просто просто заполнить ту форму и получить отгул без лишних вопросов.

Кроме того, что когда я вернусь, будут и вопросы, и неловкие взгляды, и сплетни, которые можно будет распространить.

— Это было бы экономичнее, — соглашается Совен, и мое сердце учащенно бьется в порыве надежды. Он продолжает: — К сожалению, ты мне действительно нужна там. Кэти и Тед будут присутствовать, и вы, как специалист отдела по работе с монстрами, ведущий их дело, лучше всего подготовлены к тому, чтобы справиться с ними.

Мой неиссякаемый источник бумажной работы — Кэти и Тед. Их досье толщиной около мили. К сожалению, их должности предполагают довольно много совместной работы, но они терпеть друг друга не могут и шлют жалобы по каждому пустяку: Тед злится, что Кэти несколько раз неправильно написала его имя в их последней переписке с дистрибьютором, Кэти думает, что Тед намеренно подрывает ее вклад, Тед думает, что Кэти специально прерывает только его во время встреч и т. д. Список можно продолжать. На самом деле для них нет ничего слишком незначительного.

— Их новый руководитель тоже будет на мероприятии, — сообщает мне Совен. — Я бы хотел, чтобы вы рассказали ему о лучших решениях или стратегиях предотвращения конфликтов…

Я хмурюсь, пока он болтает о том, чем, по его мнению, я здесь занимаюсь, и жду, когда он закончит.

— Мы кого-то наняли?

— О, э-э, это сделали в другом офисе.

Другой офис намного меньше по площади. В нем недостаточно сотрудников, чтобы оправдать существование собственного отдела по работе с монстрами, HR или IT, поэтому им обычно приходится обращаться в наш офис, чтобы решить эти проблемы.

— Да, учитывая их особые обстоятельства, я подумал, что им пора сменить руководство. Я искал эксперта в этой области.

О, конечно, эксперт. Кто-то, кто действительно сможет управлять Кэти и Тедом и их проблемами, вместо того, чтобы позволять всем электронным письмам, которые я рассылаю им, накапливаться в их папке «Входящие».

Он делает паузу, затем добавляет с легким волнением:

— Мы взяли его из гораздо более крупной компании. Возможно, вы слышали о нем, Владыр Гротеск.

— Ого. Вау, — отвечаю я, не в силах изобразить энтузиазм.

Интересно, какого гуру лидерства типа «железный кулак» имеет в виду Совен. Еще одну вещь, которую я действительно не выношу, — это чудилы, которые публикуют длинные, практически бессмысленные статьи на бизнес-форумах о том, как сохранение сотрудников на должностях лучше всего влияет на моральный дух, а затем думают, что изменение политики, прикрепленное к стене в комнате отдыха, сделает всю работу.

Или, возможно, худший вариант — кто-то на самом деле сверхкомпетентный, за плечами у него многовековой опыт и стена наград и сертификатов в придачу. Одна мысль об этом заставляет меня чувствовать, что я недостаточно знаю, чтобы быть на этой работе, и что мне придется нести чушь о собственной компетентности. Как будто его приход означает, что я сразу забыла, как выполнять свою работу.

Вызов заканчивается милосердно, перспективы на эту неделю немного ухудшились. Последнее, чего я хочу, — это просмотреть тысячу страниц формуляров жалоб, объясняя особенности поведения Кэти и Теда крупному менеджеру, который сможет решить их проблемы в мгновение ока, и спросит, почему у меня заняло так много времени.

Я действительно не хочу идти на этот корпоратив. Я уже чувствую, как непрекращающийся голод начинает грызть меня изнутри, ненасытный и нуждающийся. Если этот цикл будет хоть чем-то похож на прошлый, я стану дикой версией самой себя.

2

Не заказывайте авиабилеты для рабочих поездок с кем-либо из вашего отдела. Разделяйте работу и личную жизнь для вашего же благоразумия.

Я бронирую билет на ночной рейс за несколько драгоценных часов до того, как мне придется «Встретиться и пообщаться» с людьми, с которыми я уже проклята проводить вечность на ежедневных телефонных конференциях. Я специально забронировала рейс, которого не было в общей таблице, не заботясь о том, что он в неудобное время суток. Меня не волнует, если я снова получу электронное письмо от бухгалтерии с предложением лететь теми же рейсами, чтобы мы все могли добраться из аэропорта до отеля на машине: девушка должна сохранять свои границы. Тот факт, что мы остановились в отеле с великолепным видом, не меняет того, что придется провести все это время с теми же людьми, приглашений на встречи с которыми я избегала.

Я отворачиваюсь от билетного киоска в стремлении добраться до терминала, где идет регистрация на мой рейс, только для того, чтобы споткнуться о свой чемодан. Он начинает катиться вниз по склону к стойке проверке безопасности без меня.

Моя попытка найти хоть какую-то опору в шлепанцах и догнать чемодан выглядит крайне неэлегантно, Смерч из спортивных штанов и нечесаных волос борется с необычно гладкой плиткой.

— Вернись, вернись, вернись, — безрезультатно шиплю я на свою сумку. Я действительно не ожидала, что моя сумка послушается, и она не слушается.

По крайней мере, не меня.

— Вам нужно немедленно остановиться, мисс, — командует бездонно глубокий голос, бархатисто низкий, с суровыми нотками. У меня сводит позвоночник.

Я поднимаю взгляд на источник голоса и внушительную фигуру, в тень которой я только что скользнула. Он поворачивается, непринужденная грация в движениях его крыльев и хвоста становится плавной, но строгой.

Горгульи встречаются довольно редко. Гораздо чаще их можно встретить в компаниях из списка Fortune 666 в Пик Дистрикт, они всегда в накрахмаленных костюмах и с часами на толстой цепочке.

Этот парень ничем от них не отличается, но когда мои глаза встречаются с его, цвета расплавленного янтаря, я чувствую, как тепло на моих щеках обжигает, как виски, распространяясь вплоть до низа живота. Моя поза меняется, как будто мне отчаянно нужно получить хорошую оценку по стоянию на месте, как будто это нормальное желание.

Он медленно поворачивается ко мне лицом, и я немного озадачена тем, как я, странное маленькое существо, могла столкнуться с кем-то таким собранным, как он. По крайней мере, в аэропортах такие хорошо одетые люди проскальзывают мимо меня так же легко, как масло и вода.

Моя сумка катится, пока не ударяется о его ногу, как погремушка о кирпичную стену. Не думаю, что он даже заметил это, настолько его взгляд прикован ко мне. Тяжесть его полного внимания ошеломляет. Может быть, это просто потому, что в последнее время я нечасто общаюсь с людьми лицом к лицу.

Хорошо, вот откуда я знаю, что мой цикл вот-вот даст мне пощечину в середине этой рабочей поездки. Я никогда так легко не увлекалась людьми с места в карьер.

— Не ты. Ты идеальна такая, какая ты есть, — говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Только твоя непослушная сумка.

— Непослушная, — повторяю я, возможно, выдавая тот факт, что я явно считаю его великолепным. Его голос оказывает на меня влияние, которому слишком легко поддаться.

— Убегает без тебя, — объясняет он, слегка улыбаясь мне.

— Да, она гиперактивна из-за сахара. Это все закуски в полет, которые я кладу в нее, — говорю я. Он милый. Он очень милый. Либо это признак того, что я изголодалась по общению, либо он совершенно очарователен. Честно говоря, не могу сказать.

Он смеется, звук, который низким рокотом проникает через портал прямо к моему клитору, выводя его из спячки. От него приятно пахнет, маняще и тепло, немного как от камина. Я делаю ненужный шаг к нему и чувствую, как мгновенно становлюсь влажной между бедер. В животе становится тепло, когда по телу проходит дрожь, снимающая напряжение.

Затем что-то, наконец, щелкает. Как будто мой позвоночник выпрямился по его команде.

Неужели я… нет. Дело не в этом. Это не было таким взаимодействием, нет. Я не смазала свои трусики кремом, просто потому что какой-то незнакомец был немного учтив передо мной. Почему я просто немедленно сделала то, что он сказал моей сумке?

Но он…

Мои щеки покрываются румянцем.

Я прикрываю рот; он смотрит мне в глаза, и его ноздри раздуваются, и хотя я не знаю, насколько остро обоняние горгульи, я знаю, что он знает.

Мой цикл уже начинается. Черт.

Я действительно не знаю, как выкрутиться из этой ситуации. Я коротко киваю ему, вероятно, плохо скрывая, насколько я не хочу быть здесь. Он тоже кивает и немного отступает назад, его большие крылья, как у летучей мыши, изгибаются при движении. Они выглядят мягкими, даже несмотря на каменистую текстуру, от которой по ним, как вены, расходятся трещинки.

Пространство позволяет мне рассмотреть его с ног до головы, начиная с темного пурпурно-синего костюма, того факта, что на нем жилетка с маленькой золотой цепочкой, ведущей в какой-то потайной карман, и заканчивая высокими дугами его копыт. Мой взгляд задерживается на форме его длинного, толстого, сужающегося к концу хвоста, который мягко колышется у него за спиной, грациозно двигаясь вместе с крыльями.

Он на мгновение наклоняется, чтобы нащупать ручку моей сумки, и откатывает ее обратно ко мне. Я беру ее, улыбаюсь сквозь чувство, которое, как я представляю, и есть что-то похожее на смерть, и разворачиваюсь в другом направлении.

Что ж, вот причина, по которой я не выхожу из дома, как будто я нуждаюсь в напоминаниях. Я ненавижу, что во время рабочей поездки станет только хуже. Я даю себе несколько мгновений, стоя возле туалета, словно жду, когда можно будет войти, мечтая об амнезии. Когда это не срабатывает, я немного встряхиваюсь и двигаюсь дальше своей дорогой. Все в порядке. Так и должно быть.

Проходя через очередь контроль безопасности, я убеждаю себя, что, по крайней мере, больше никогда его не увижу. Мир слишком велик, чтобы дважды столкнуться с одним и тем же человеком.

Работник аэропорта расставляет небольшие перегородки для организации толпы, растягивая ремни и направляя всех, кто застрял в моей части очереди, к другим лентам проверки багажа.

— Достаньте все электронные устройства, мисс, — говорит мне скелет-сотрудник службы контроля безопасности, как только я закидываю свою ручную кладь в контейнер.

Я вздыхаю, вытаскиваю свой рабочий ноутбук из сумки и кладу его в соседний с моим чемоданом контейнер, наблюдая, как еще один, с моей обувью, исчезает в сканере. Я всегда забываю об этой части. До того, как я начала работать в этой компании, мне никогда не приходилось так много путешествовать.

Следующий сотрудник службы безопасности проводит меня через сканер и обыскивает, и когда я выхожу, вся взъерошенная, с другого конца этой линии, там снова он.

Парень-горгулья, конечно, безукоризненно собранный, помахивает хвостом, ожидая свою сумку. Он не сводит глаз с сотрудника аэропорта, копающегося в его чемодане с ненужным скептицизмом. Похоже, что кто-то будет рыться и в моей сумке.

Ну конечно.

— То бежать, то ждать, — ворчу я вслух, сочувствуя ему, прежде чем действительно осознаю, что делаю. Я слишком привыкла просто высказывать свои мысли вслух без слушателей. Я действительно должна управлять этим.

Когда он ловит мой взгляд, я пытаюсь напустить на себя вид полнейшей апатии. Это то, что я делаю всякий раз, когда захожу в офис, при этом по большей части стараясь не провалиться сквозь землю. Я знаю, что помогает с людьми на работе: визуальный образ, за который можно зацепиться, когда испытываешь социальную тревогу.

Сначала он ничего не говорит, но появляется слабый проблеск узнавания. Думаю, всего пару минут назад я чуть не испытала оргазм у него на глазах, просто от его запаха. Надеюсь, он не понял на самом деле, что произошло, верно? Хотела бы я вести себя так, как будто ничего вообще не было, вместо того, чтобы пытаться оправиться от этого.

После паузы горгулья спрашивает низким, почти заговорщическим голосом:

— Как ты думаешь, они замеряют нашу скорость?

На самом деле об аэропортах нельзя сказать ничего такого, чего не было сказано раньше. Я не могу придумать ничего нормального, чтобы ответить, поэтому щебечу:

— Это тренировка «миля за пять минут», вот почему все терминалы расположены так далеко друг от друга.

Он не смеется, что ох! но справедливо. Я готова решить, что мое эго не должно больше терпеть удары от этого незнакомца.

Мистер Слишком-хорошо-одетый-для-аэропорта предлагает мне опереться на руку, пока я прыгаю босиком, пытаясь надеть обувь. Ладно, это мило с его стороны. Может быть, немного старомодно.

Я держусь за него и борюсь со своей туфлей, чтобы натянуть ее на свою теперь уже потную босую ногу, а он за все это время не сдвинулся ни на дюйм. Может быть, это просто затянувшийся шок от того странного маленького совместного момента в аэропорту, но я немного впечатлена тем, какой он крепкий. Не то чтобы это то, что может впечатлить — не так много людей говорят, что вообще ищут это качество.

Возможно, меня волнует нечто большее, чем просто этот горгулья в гребаном костюме-тройке, который выглядит так, будто его легко взяли бы на роль джентльмена в исторической драме. Возможно, это очевидная и напряженная разница того, на каких этапах наших жизней мы находимся. Возможно, то, что я вижу засаленный рукав толстовки на фоне его костюма.

В общем, меня не волнует, что некоторые люди надевают на полет свою лучшую деловую одежду; я твердо придерживаюсь идеи комфорта. На мне свитшот, половина от велюрового спортивного костюма, низ от которого давно потерян, леггинсы и тапочки с достаточно твердой подошвой, чтобы их можно было считать приемлемой обувью.

Тем не менее, я чувствую себя недостаточно хорошо одетой, когда опираюсь на него.

— Куда это ты собрался, что тебе понадобился костюм в такое время суток? — я спрашиваю, потому что на самом деле, теперь, когда я думаю об этом, я решила, что для него действительно странно быть так одетым. Кстати, какие границы существуют в аэропорту?

Его внимание переключается от таблички, которую он читал, на меня, и морщинка прорезает его каменный лоб.

Я делаю самовозвеличивающий взмах в сторону остальной части себя, полностью опираясь на его руку, потому что он просто не двигается с места.

— Мой самый удобный наряд.

— Ах, это, — пожимает он плечами. На мгновение он выглядит немного растерянным, не находя слов. — Я… тоже чувствую себя максимально комфортно.

Я моргаю, раз, другой. Я снова оглядываю его, чтобы убедиться, что его костюм — это не просто действительно интересная футбольная пижама, которую я ошибочно приняла за официальную одежду. Это точно не пижама.

Я уверена, что в этот поздний час с недостатком сна я с трудом скрываю «Неужели?», которое мелькает у меня на лице.

— Я не осуждаю.

— Разве что самую малость, — говорит он, потому что я вряд ли обманула его.

— Я имею в виду, что для костюма он выглядит удобно, — пытаюсь я, и он закатывает глаза. На его лице появляется намек на улыбку. — По крайней мере, это делает тебя запоминающимся.

Он не выдерживает и отводит взгляд, скрывая широкую улыбку.

Как только я заканчиваю надевать тапочки, корзина с моим открытым чемоданом и всеми вещами, которые раньше были в нем аккуратно сложены, скатывается по пандусу, а руки скелета-сотрудника службы безопасности аэропорта в синих латексных перчатках роются в моих вещах.

— Мэм, — зовет он, привлекая как мое, так и джентльмена-горгульи внимание к… о, черт возьми.

По правилам ли это — держать его так, чтобы все могли видеть, чем именно я развлекаюсь? Было ли недостаточно сканирования багажа, которое, без сомнения, видели еще несколько сотрудников? Потому что это силиконовый вибратор, выполненный в виде члена химеры, включая вены и перепонки.

Внезапно быть запоминающейся кажется уже не такой хорошей идеей.

Сотрудник переводит взгляд с меня на вибратор, жестом подзывая меня.

Я быстро отпускаю руку горгульи и отступаю назад. Его глаза снова встречаются с моими на долю секунды, прежде чем я опускаю голову и подхожу к своей сумке, запихивая все обратно.

— Хотите верьте, хотите нет, но в моей сумке есть вещи и пострашнее, — говорю я, потому что ладно, поймана с поличным с секс-игрушкой, но я не собираюсь выбрасывать ее вместе с пятью унциями жидкого кондиционера. С другой стороны, служба безопасности аэропорта не преследует вампиров из-за их личных вещей, если это чемодан, полный пакетов с кровью, не так ли?

Мистер Слишком-хорошо-одетый смотрит на меня, и в этот момент мне все равно. Я не могу. Я за гранью. Я смотрю на него глубоким взглядом, полным чистой, ничем не обеспокоенной апатии.

— Вы не можете лететь с этими батарейками, — начинает объяснять мне сотрудник аэропорта, и я киваю, наблюдая, как его натренированная рука открывает крышку и вытаскивает их. Они тяжело приземляются в мусорное ведро.

Можно было сделать все это чуть более тонко, я думаю, стараясь не скрипеть зубами.

Когда я все убираю и снова застегиваю сумку, горгульи уже нет. Не то чтобы я ожидала, что он останется здесь или что-то в этом роде.

Все в порядке. Мне все равно. Через пару часов я забуду о его существовании, и он сделает то же самое.

Я прохожу через аэропорт и жду посадки на свой рейс, без дальнейших неприятностей и больше не выставляя себя идиоткой.

Когда я, наконец, усаживаюсь, я начинаю вытаскивать из сумки все, что мне нужно для предполетного «Не беспокоить» ритуала. Это главная причина, по которой я начала летать ночными рейсами: я знала, что никого с работы там не будет. Я бы предпочла сидеть рядом с двухголовым младенцем, у которого одна голова постоянно будит другую, чем рядом с кем-то, кто заставит меня думать о работе в течение четырехчасового перелета. Двухголовому малышу все равно, что я завернута в одеяло, маску для сна, подушку для шеи и наушники с шумоподавлением, и что я создаю свой собственный опыт сенсорной депривации с помощью тру-крайм подкаста в качестве собеседника.

Последнее, чего я хочу, — это постоянно распутывать свой кокон из-за коллеги, которая будит меня словами:

— Гвен, что ты думаешь о…

Я ни о чем не думаю. Если самолет разобьется, это может произойти без моего ведома.

Я несколько минут играю на своем телефоне, прежде чем отправить электронное письмо на адрес v.grotesce@evil.co.com, который дал мне Совен, чтобы переслать сводные отчеты о происшествиях между Тедом и Кэти и ввести нового менеджера в курс дела. По наитию я поискала в Интернете Владыра Гротеска и, конечно, первым делом наткнулась на несколько статей о какой-то крутой начинающей компании. Каждые несколько слов, которые я там читала, я закатывала глаза и пропускала два абзаца, прежде чем меня укачает. Я знаю, каким парнем он будет.

Рядом с электронной почтой появляется мой корпоративный профиль: имя, схема, описывающая, перед кем я отчитываюсь в компании, и фотография, сделанная, когда я только начала там работать. Это такой разительный контраст — видеть себя молодой, задорной, полной энергии, улыбающейся, с накрашенным лицом и завитыми волосами. Я стараюсь не ловить отражение на экране своего телефона — сальные светлые волосы, угрюмое лицо без какого-либо оживляющего румянца.

У этого парня, Владыры, нет фотографии, когда я нажимаю на его профиль с адреса электронной почты. Он значительно менее заполнен; вероятно, у него еще не дошли руки до этого.

Затем я перевожу свой телефон в режим полета, надеваю маску для сна и ускользаю из реального мира, если не считать случайных толчков кого-то, кто встает со среднего сиденья рядом со мной. Я специально выбрала место у окна, чтобы мне не приходилось вставать ни из-за чего или кого-либо. Я стараюсь доспать те часы, которых мне не хватило.

Когда самолет, наконец, приземляется, меня будит треск в ушах. Я медленно возвращаюсь в страну живых и нежити, выпутываясь из своего сенсорного кокона по одному предмету за раз, аккуратно складывая их в свою некогда тщательно упакованную ручную кладь.

Я бросаю взгляд на своего соседа на среднем сиденье и чуть не ломаю себе шею от неожиданности.

Он. Снова.

Это становится смешным.

Он тоже задремал, подперев подбородок рукой, оперевшись на подлокотник между сиденьями. По крайней мере, он не еще проснулся и не заметил мою реакцию.

Я как раз заканчиваю выдавливать воздух из подушки для шеи, пока она не стала плоской, когда горгулья, от которого я, кажется, не могу избавиться, начинает шевелиться. Я демонстративно смотрю в окно и отказываюсь встречаться с ним взглядом, пока не чувствую, что ряд позади нас начинает вставать в проходе, готовясь выйти из самолета.

— Ты крепко спишь, — замечает он через несколько минут. Он поворачивается к своему телефону на шум уведомления электронной почты и спокойно открывает ее, когда люди начинают нервничать, торопясь выйти из самолета.

— Да, ну… — бормочу я, но останавливаю себя, осознавая, что я уже достаточно раз опозорилась перед ним. Нескольких столкновений друг с другом в терминале уже было достаточно, четыре часа сидения рядом с ним, вероятно, лишили меня остатков гордости и раскрыли все чрезмерно личные подробности обо мне.

Однако он не дает мне замолчать. Он поднимает бровь и повторяет:

— Ну?

— Мм. В этом преимущество путешествий в пижаме, — я пожимаю плечами, а затем погружаюсь в свой телефон, пока мы не выходим. Я так устала от этого парня, симпатичный он горгулья или нет. Я бы хотела сохранить немного достоинства на завтра, чтобы притворяться, что мне нравятся мои коллеги.

Единственное, что хорошо в этих корпоративных выездах в отдаленные районы, так это то, что любого, с кем вы столкнетесь, вы практически гарантировано никогда больше не увидите.

3

Я, конечно, опаздываю на первую презентацию на корпоративной встрече. Работая дома, я обычно могу просто открыть свой ноутбук и посещать собрания, не вставая с кровати. Никто никогда не замечает, что я опаздываю или почти не присутствую. Я всегда забываю, сколько времени уходит на то, чтобы сделать макияж и прическу и надеть красивую одежду с ужасными, практически нефункциональными молниями. Все для того, чтобы я выглядела собранным, уверенным в себе, компетентным человеком, которого они помнят на собеседовании, а не жирным, бескостным существом в пижаме, в которое я превращаюсь, когда остаюсь одна.

В конференц-зале полумрак, половина света выключена, чтобы проектор и наш Главный Повелитель Зла могли провести приветственную презентацию. Когда я приоткрываю дверь, несколько голов поворачиваются в мою сторону.

Конференц-зал заставлен рядами тонких столов по два-три человека за каждым, расположенных под углом, в стиле лекционного зала, лицом к экрану проектора. К счастью, у двери все еще есть свободное место, на которое я могу быстро проскользнуть, даже если оно находится рядом с одним из нелюбимых мной людей.

— Гвен! — Деанна шепотом восклицает, глядя на меня. Она всеобщая любимица, всегда властная коллега, которая устраивает соревнование на звание самого приятного человека в офисе. Деанна улыбается мне и шевелит бровями. От нее пахнет бодрым позитивом, сахаром и цветами. На пустой желудок немного подташнивает.

— Ты похудела? Высыпаешься? Ты выглядишь такой… — она хмурит брови, и мое выражение лица рефлекторно напрягается. Нужно немного дружелюбия, думаю я, пытаясь вспомнить, как это сделать.

Люди думают, что знают, как я выгляжу, но на самом деле это не так. Они смотрят на мое корпоративное фото и замечают, что мое лицо в целом имеет ту же форму, и что волосы того же цвета и примерно той же длины. И по большей части люди никогда не задаются вопросом, почему я выгляжу немного по-другому каждый раз, когда они видят меня. Люди никогда по-настоящему меня не замечают.

Трудно объяснить, как это происходит. Я чувствую нашу химию так же ощутимо, как чувствую запах чьего-то кондиционера для белья или читаю его язык тела. То, что я делаю, чтобы приспособиться к этому, стало почти моей второй натурой, черты моего лица слегка меняются, например, я натягиваю улыбку или поднимаю брови, пока внезапно они не говорят мне, как сильно я похожа на их бывшую жену, и вот они полностью настроены на меня. Или они настроены на то, что хотят увидеть, и я поддерживаю этот образ для них.

Деанна встряхивается, выбросив мысль из головы. Она наклоняется в мое личное пространство и шепчет:

— Во сколько ты прилетела вчера?

— Еще до рассвета, — пожимаю я плечами, пытаясь изобразить для нее улыбку сквозь зевок. Не совсем получается, но она все равно хихикает.

— Ты пропустила завтрак, но можешь съесть один из маффинов, которые я взяла со шведского стола, — говорит она мне, и моя ворчливая, невыспавшаяся задница поникла от благодарности.

Она по-настоящему милая. Я не испытываю к ней ненависти и не то, чтобы не люблю ее. Я просто знаю, что она из тех людей, которые истощают меня тем, что находятся рядом.

— Я обязана тебе жизнью, — говорю я ей, беря бананово-ореховый маффин и салфетку.

— Не волнуйся, малышка, не стоит благодарностей, — улыбается она, явно довольная моей похвалой.

— Мм, — мычу я с ртом, набитым булочкой и небольшим кусочком салфетки. Мне не нравятся ласкательные клички от коллег, но с ней этого не избежать. Я сглатываю и пытаюсь придумать что-нибудь, что не переходит эту странную черту.

— Спасибо, дорогая.

Она улыбается, но я все равно внутренне съеживаюсь, услышав это от себя.

Поладить с Деанной достаточно легко, просто нужно создать для нее возможность показать, какая она милая. Если ты попытаешься быть просто вежливой с ней, то в конечном итоге окажешься втянутой во все возрастающую борьбу за то, чтобы стать более приятным человеком. «Нет, после тебя, я настаиваю», до тошноты.

Совен прочищает свое, э-э, несуществующее горло, и мы перестаем шептаться и выпрямляемся. У меня есть с собой ноутбук, чтобы проверять электронную почту и тому подобное, но нигде нет возможности подключить его, чтобы он оставался включенным в течение всех шести часов презентаций.

Я не поднимаю головы, пока ем маффин, пытаясь сосредоточиться на выступлении Совена. Короткого сна, который у меня был после перелета, мало, чтобы чтобы я почувствовала себя бодрой, но это лучше, чем ничего. Возможно, несколько чашек кофе помогут мне не уснуть перед отупляющей частью этого мероприятия.

По прошествии достаточно долгого времени, чтобы, надеюсь, большинство людей забыли о моем неловком появлении, я бреду в маленький кофе-бар, расположенный в задней части конференц-зала, в то время как Совен привлекает всеобщее внимание перед экраном. Он поглощает свет проектора прямо там, где стоит, и выглядит почти плоским на фоне слайда «Добро пожаловать на 1043-ю ежегодную конференцию по продажам».

Когда я бегло осматриваю комнату, я не узнаю многих людей. Это имеет смысл, поскольку Совен переключает следующий слайд о том, как рост компании привел к тому, что они наняли много новых людей. С другой стороны, есть еще много людей, с которыми я никогда по-настоящему не утруждала себя встречей или знакомством.

Я высыпаю пару пакетиков сахара в свой кофе и некоторое время помешиваю, делая вид, что слушаю, как Совен разглагольствует о ценностях нашей компании. Я замечаю на кофейной стойке небольшую стопку блокнотов с логотипом отеля. Я беру пару, так как в каждом примерно по четыре листа бумаги. У некоторых моих коллег тоже есть блокноты, они время от времени что-то записывают.

Когда дело доходит до цифр продаж и гистограмм, они мне мало о чем говорят; я не могу точно сказать, что конфиденциально, а что нет, и ничто из этого, кажется, не связано с работой с монстрами.

Может быть, мне не стоит брать так много блокнотов, иначе кто-нибудь подумает, что я слишком стремлюсь делать заметки. От этой мысли я чуть не фыркаю вслух. Как будто. Я собираюсь сделать то, что делала на последних трех ежегодных встречах по продажам: рисовать каракули.

Вся эта обстановка смутно напоминает мне о возвращении в школу; что, пока все остальные были внимательны и даже делали заметки, мой мозг отключался на десять минут лекции. К концу урока тыльная сторона моей ладони становилась синей от чернил шариковой ручки, и вся моя тетрадь была разрисована.

Я слишком сосредоточена на том, чтобы размешивать сахар в кофе, и не слышу звуков шагов, раздающихся за моей спиной. В комнате все еще темно из-за проектора, поэтому я не замечаю, как на меня падает тень, но я это чувствую.

Я отмечаю форму трех пальцев его больших, покрытых каменной чешуей рук с большими тупыми когтями на каждом кончике и гранитную текстуру тыльной стороны ладоней. Я знаю, кто это, еще до того, как поднимаю взгляд.

— Как фальшивый пенни¹, — рокочет мягкий, глубокий голос, от приглушенного звучания которого у меня по спине бегут мурашки.

— О! — я ахаю и прикрываю рот пачкой блокнотов, приглушая себя, когда пара голов поворачивается, чтобы посмотреть, в чем дело.

Глубоко несправедливо, вот слова, которые приходят на ум.

К счастью, на этот раз я не говорю этого вслух.

Мои глаза пробегают по его широкой груди, простирающейся на многие мили, неохотно натыкаясь на его лицо. Но когда я это делаю, то вижу лицо, которого я начинаю бояться.

— Больше чем фальшивый пятицентовик.

Он поднимает бровь, глядя на меня.

— Я имею в виду, я хотела бы избавиться от тебя. Не угрожающим образом, просто, — я подавляю ход этих мыслей за кучей блокнотов. — Но ты немного больше, чем пенни.

На его каменном лице мелькает веселье, прежде чем он отвечает своим низким рокочущим голосом:

— И в пять раз более невезучий.

Он не выглядит более потрепанным из-за ночного рейса, чем был в аэропорту. Во всяком случае, он, возможно, на два процента красивее, чем когда я видела его в последний раз. Я не знаю, почему и как. Точеная внешность — это еще мягко сказано. У него благородные черты лица, высокие, впалые скулы, короткие волосы, которые блестят, как рутиловый кварц². Гребни проходят вдоль его носа, над тяжелыми гранитными бровями и заканчиваются высокими загнутыми рогами.

Это визуальный эквивалент удара по пальцу ноги.

Он снова встречается со мной взглядом и слегка качает головой с улыбкой, которая говорит мне, что он знает, что я на него пялюсь.

И он позволяет мне.

Глубоко, глубоко несправедливо.

На мгновение я забываю, что готовила себе кофе. Я киваю и просто стою там, сжимая в руке недопитый напиток и несколько блокнотов, пока он подходит ближе к столу, берет бумажный стаканчик и начинает наполнять его горячей водой, заливая чайный пакетик. Обычно я не люблю сообщать людям, когда нахожу их привлекательными, потому что это открывает двери для флирта, а я не смогу флиртовать даже ради спасения своей жизни. И я представить не могу, что буду флиртовать с кем-то, перед кем уже выставила себя идиоткой.

С другой стороны, может быть, будет проще, если мы уже выясним, что я в полном беспорядке. Хотя я в этом немного сомневаюсь.

Я наблюдаю за ним несколько мгновений, менее ошеломленная внезапностью его появления, снова, и начинаю погружаться в «почему» и «как». Я понятия не имею, кто он, но, думаю, не совсем исключено, что он работает в Зло Инк., и я просто никогда официально с ним не встречлась. Он может быть даже из моего местного офиса, просто прошло достаточно времени с тех пор, как я заходила туда, и поэтому я никогда его раньше не видела.

— Сахар? Молоко? Органические сиротские слезы? — он бормочет, глядя на меня, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что он смотрит на мой кофе в поисках того места, где мой мозг остановился в этом процессе. О.

— Молоко.

Я ожидаю, что он передаст мне один из кувшинов с молоком разного процентного содержания, но он забирает у меня чашку.

— Сколько?

— Просто. Эм. Заполни его до конца, пожалуйста.

Я наблюдаю, как он готовит мне кофе с непринужденностью, которая наводит на мысль, что, возможно, он не видел, как сотрудник аэропорта держит мой вибратор над головой. Я бы хотела погрузиться в ту реальность.

Он возвращает мне чашку, и я не уверена, что с ней делать. Извините, почему он закончил варить мне кофе? Он что, издевается надо мной? Это какая-то странная игра власти, потому что мы постоянно натыкаемся друг на друга? Или он просто ведет себя как джентльмен, а я слишком напугана, чтобы это видеть?

— Спасибо, — выдавливаю я через мгновение, не решаясь спросить ни о чем из этого. Может быть, все не обязательно должно быть так радикально, как я думаю. Может быть, мы оба можем просто притвориться, что ничего не произошло прошлой ночью, что мы вообще не знаем друг друга. Потому что на самом деле так и есть, и с его стороны несправедливо ставить мне в укор что-либо из того, что он узнал обо мне в аэропорту.

— Заядлый конспектист? — спрашивает он, обращая внимание на мою стопку блокнотов и тоже беря для себя парочку. — Думаю, я последую твоему примеру.

Я думаю, мы подходим к концу этого взаимодействия. Не имеет значения, что мы столкнулись друг с другом при далеко не звездных обстоятельствах, или что мы работаем в одной компании. Я собираюсь сидеть в своем углу конференц-зала и позволить бессмысленной статистике и круговым диаграммам сгладить воспоминания, что все будет выглядеть так, будто ничего и не было. К обеду все это исчезнет.

— Не могли бы вы дать мне одну из…, — он делает паузу, подбирая слово. Через мгновение он просто выбирает слово, которое кажется немного более естественным из-за того, как двигаются его губы, смесь мягкого шипения и слышимого скрежета зубов, заставляющего человека в последнем ряду кресел подпрыгнуть.

Сама я не говорю на этом языке, но узнаю. Абиссал. Нелегкий язык для зубной эмали.

Я передаю ему чашку с ручками, прежде чем он успевает подтвердить, делая при этом шаг от стола.

— Да, ручки, — он смотрит на меня с повышенным интересом, возвращая мои мысли снова к нему.

О нет. О нет, нет, нет.

— Билингвальные проблемы? — я спрашиваю фальшиво дружелюбным тоном, потому что в этой беседе нет задней передачи.

Он слегка кивает, но теперь горгулья смотрит на меня с любопытством.

— Ты говоришь по-абиссальски?

— О, «говорить» — это великодушно. Поверь мне, мой дантист отговорил меня от попыток. Я уже скрежещу зубами по ночам. Но я знаю достаточно, чтобы узнать его, — бормочу я, слова вырываются сами собой.

Он смотрит на меня так, как смотрит большинство людей, когда я начинаю делиться слишком многим, с намеком на ужас от того, что загнаны в угол личной информацией в самой безличной обстановке.

Я пожимаю плечами и добавляю самым подчеркнуто небрежным тоном:

— Я имею в виду… я раньше работала в Пик Дистрикт.

Возможно, это прозвучало бы гладко и менее заученно перед зеркалом, если бы я говорила это в первый раз.

Работа — преувеличенное описание, но я узнала, что на самом деле люди не хотят знать подробностей о том, как я проходила стажировку в ряде мест, причем во многом бесплатно. На самом деле я и там особо ничего не делала, потому что большую часть времени мои начальники забывали о моем существовании. Я тратила больше времени на то, чтобы готовить людям обеды, чем на саму работу.

Его янтарные глаза загораются, и он полностью поворачивается ко мне.

— Мир тесен.

— Очень тесен.

Слишком тесен.

Проходит еще несколько мгновений, и я понимаю, что просто стою здесь, хотя на самом деле мне больше ничего не нужно.

Я оглядываюсь на переднюю часть комнаты, где Совен показывает какие-то слайды с графиками и пытается воспользоваться лазерной указкой.

Я слегка пожимаю плечами, полуулыбаюсь горгулье и убегаю обратно на свое место.

На некоторое время я прячу лицо в своем ноутбуке, притворяясь, что проверяю календарь встреч, хотя эта неделя у меня заблокирована, и отправляю v.grotesce@evil.co.com приглашение на встречу на следующую неделю, чтобы мы могли подробнее обсудить дело «Кэти против Теда». Он до сих пор не ответил на мое первое электронное письмо. Думаю, прошло всего пару часов. В любом случае, не то, чтобы ему потребуется время, чтобы прочесть это, потому что, скорее всего, он вообще не будет читать мои письма.

Когда я набралась достаточно достоинства, чтобы снова поднять глаза, я обнаружила, что горгулья теперь занял место в первом ряду, вероятно, поэтому я не заметила его раньше. Я ведь не обходила всех с рукопожатиями и хлопаньем по плечам перед началом собрания. Я ловлю себя на том, что наблюдаю за тем, как он плотно прижимает крылья к спинке стула, хотя я намеренно отвожу взгляд.

Боже. Моему телемедицинскому терапевту будет очень приятно услышать об этом.

4

Все это — одна долгая социальная пытка, поэтому, конечно же, в баре отеля проводится спонсируемый компанией «счастливый час».

И, конечно, здесь шумно; это бар. Никто не делает бары, где музыка звучит на разумной громкости, и они строго придерживаются правил пожарной безопасности в отношении количества людей, которые могут находиться в здании, и, возможно, есть освещение, не вызывающее мигрени.

Предполагалось, что я буду наблюдать за Кэти и Тедом, но в настоящее время у меня нет сил искать их. На самом деле я не знаю, как выглядит Тед, и я думаю, что Кэти избегает меня.

Прямо сейчас план состоит в том, чтобы выпить, посмеяться над парой шуток, поставить бокал, когда он опустеет, ускользнуть, как будто направляюсь в туалет, но в последнюю секунду повернуть к лифтам.

По крайней мере, таков план до тех пор, пока горгулья, как и каждую встречу до этого, не занимает место у стойки рядом со мной. Он смотрит мне в глаза так, как будто, предположительно, он ожидает разговора.

— Эти совещания действительно отняли у меня много сил, — говорю я, слегка встряхиваясь, и это уже кое-что. Я не могу продолжать говорить о погоде.

— Некоторые слайды суше других, — кивает он. — Ты сделала достаточно заметок?

— Я заполнила два блокнота и почти израсходовала всю ручку, — говорю я ему с легким оттенком гордости, потому что это правда. Это просто куча каракулей. Но прошло много времени с тех пор, как я работала шариковой ручкой, и я вполне довольна тем, как они получились. Обычно у меня не хватает терпения на растушевку штрихов, но с середины пятичасовой презентации у меня нашлось время.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь по этому поводу, когда нам протягивают напитки, и бармен исчезает в облаке дыма.

Я делаю паузу и отгоняю эту мысль. Я не собираюсь рассказывать ему о себе. В этом направлении двигаться опасно. И мы уже движемся туда. Я не знаю. Я не хочу смешивать работу и мое искусство.

— Ты, должно быть, внимательнее меня; я использовал только через один, — отвечает он, и мне кажется ложью просто позволить ему поверить в это. Я пытаюсь сказать себе, что мне все равно, потому что я не так уж хорошо его знаю. Но опять же, я не хочу, чтобы кто-то думал, что я суперспособна в своей работе, и ожидал от меня многого только для того, чтобы обнаружить, что на самом деле я едва справляюсь с этим и притворяюсь, что кое-что знаю.

Может быть, это и нормально. Я, вероятно, не буду часто общаться с ним на работе, если не даже не разговаривала с ним до этого. Тем не менее, вероятно, лучше не слишком поощрять эту иллюзию.

Беря второй напиток, я делаю глоток и набиваю рот кубиками льда.

Занимаясь этим каждый день, я точно знаю, что лучший способ избежать общения с людьми — быть неинтересной. Я собираюсь сделать себя скучной. Если повезет, он найдет повод прервать наш разговор, и примерно через тридцать секунд, посидев в одиночестве, я смогу вернуться в свой номер.

— Думаю, я должен тебе выпивку после сегодняшнего утра, — говорит он своим низким-как-земная-кора голосом. Он легко перекрывает шум толпы и музыку. Я не совсем понимаю его логику, но я согласна. Мне причитается много-много выпивки и счет за терапию.

— Считается ли это, если все за счет компании? — я поворачиваюсь и на секунду чувствую себя очень спокойной. Не слишком, так как мне приходится повторять свои слова достаточно громко, просто чтобы он мог слышать меня сквозь шум.

Он трескается в улыбке, и говоря «трескается», я именно это и имею ввиду: на мгновение мне показалось, что это движение действительно может разрушить его каменное лицо.

— Решать тебе, — невозмутимо пожимает он плечами, хотя по его глазам не скажешь, что для него это просто общение для налаживания рабочих связей.

Я окидываю его беглым взглядом. Не буду врать, его вид приятен глазу. Меня не в чем винить, только в том, что я нахожусь в середине цикла.

— Что ты пьешь? — спрашивает он, берет мой стакан с барной стойки и делает глоток, прежде чем я успеваю ответить. Он подает знак бармену, чтобы тот принес мне еще водки с тоником и дополнительным лаймом.

Это настолько соответствует Костюму-с-Пик-Дистрикт, что на мгновение кажется, будто я никуда и не уезжала. Далее он собирается сказать мне, что я должна инвестировать свои деньги во фьючерсы или что там еще говорят эти чересчур обходительные типы из финансовой аналитики.

Я ненавижу, что это вроде как работает со мной. Даже когда я стажировалась в Пике, я бы не позволила подобным вещам вывести меня из себя.

Мне приносят бокал, и я делаю глоток. Я на мгновение прикусываю губу. Нет, это идиотский жест. Я должна решить, что мне это не нравится.

— Кажется, что ты хочешь делиться собой с людьми. Может быть, не с каждым человеком, которого встречаешь, но ты просто переполнена вещами, о которых ты хочешь рассказать.

Я стараюсь, чтобы мои глаза не вывалились из орбит. Не могу сказать, это сарказм, или он действительно так думает.

— Подумав получше, я могла бы просто лечь пораньше. Я еще не оправилась от этого ночного рейса, — говорю я и притворно зеваю. Меня не волнует, поверит ли он, что я хочу спать. — Ты останешься до конца?

Он устраивается на стуле за барной стойкой рядом со мной, в углу у стены. Он поворачивает сиденье ровно настолько, чтобы быть ко мне лицом, и позволяет своим крыльям немного расправиться.

— Не собираешься выдержать это? Люди могут не поверить, что ты командный игрок.

Молодец, он наткнулся на две другие мои наименее любимые вещи. Продолжать сражаться, когда я чувствую себя дерьмово, и тема командного игрока.

— Почему быть командным игроком означает игнорировать свой дискомфорт? Не похоже, что это хорошая команда.

— Это игра, — он пожимает плечами, как будто это так просто, а не мучительные попытки завязать какой-либо разговор с коллегами. — Карабкаться по корпоративной лестнице в одиночку намного сложнее.

Конечно, он считает это жизненно важным для продвижения по служебной лестнице. Что любой, кого назначают на должность высшего руководства, находится там, потому что он отдает приоритет нетворкингу и приятельству.

Теперь, когда я думаю об этом, немного странно, что такой парень, как он, работает в такой маленькой компании, как эта. Горгульи известны своими карьерными амбициями— они из тех, кто находится на вершине пищевой цепочки. Есть поговорка, что если вам нужно найти горгулью, просто поднимитесь на верхний этаж самого высокого небоскреба в округе.

Я не могу представить, что участвую в этом. Только не среди людей, которые не заметят, останусь я здесь до последнего раунда или нет.

— Ну да. Игра настроена против нас, скучных людей.

— Никто не планировал эту игру справедливой.

Мой смешок, наверное, слышен половине бара.

— Но кто-то должен.

Он скрещивает руки на груди и оглядывает меня с ног до головы. На мгновение мне кажется, что он собирается со мной поспорить. Я чувствую, как от напряжения у меня покалывает кожу.

Обычно в моем списке правил поведения на мероприятиях нет пункта «Не ссориться с коллегами», но, возможно, мне придется добавить его. По крайней мере, после этого.

Я беру напиток, который был готов стоять на стойке вечно, и опрокидываю в себя больше, чем следовало. Жидкая храбрость.

— Прежде всего, — подчеркиваю я, ударяя бокалом о стойку бара, — это часть неустойчивой и дорогостоящей бизнес-культуры. Выгорание реально, и отсутствие заботы о потребностях людей приводит к увеличению текучести кадров. Обеспечение большей справедливости с помощью гибкого графика и учета потребностей поможет вам сохранить лучших сотрудников.

Он удерживает мой взгляд на протяжении каждого слова, которое я ему бросаю. Это в комнате становится жарко или только мне в моей одежде?

— Во-вторых, нанимать и обучать новых людей в соответствии со стандартами дороже, чем удерживать своих лучших сотрудников.

Я бы не сказала, что это на самом деле два разных пункта, а не одна мысль, которую я разделила на две, чтобы звучало так, будто у меня есть целый список, но не похоже, что у меня было время подготовиться. Мне кажется, я таю под его пристальным взглядом.

Думаю, у меня получилось. Я его одурачила. Он смотрит на меня с каким-то восхищением, которого я не ожидала. Комната кажется меньше и не такой переполненной, как будто меня затягивает в нее.

Потому что я выигрываю.

— В — третьих… — я прерываюсь, чтобы покатать во рту тающий кубик льда, выигрывая время и пытаясь придумать третью вескую причину.

— На самом деле тебе не нужно меня убеждать, я просто немного спроецировал, — шепчет он, откидываясь на спинку стула и проводя рукой по волосам, расстегивая верхнюю пуговицу на рубашке.

Эти небольшие движения превращают его из просто костюма в Пике в кого-то более нормального, и меня озаряет, что на самом деле нельзя найти тут и там коммуны горгулий, как с другими видами; кажется, в каждом городе есть рынок гоблинов, квартал нежити и орочий продуктовый магазин; большинство культур процветают благодаря своему сообществу. После работы в Пик Дистрикта я никогда не встречала горгулью, которая не была бы яростно территориальной и к тому же суперпреуспевающей.

Все это в сочетании с его маленьким признанием вызывает короткое замыкание в моем мозгу. Я почти не верю, что он только что признался в этом.

— Что?

Он пожимает плечами, пряча легкий намек на застенчивость за своим стаканом, когда делает глоток.

— Я убеждал себя поговорить со всеми в комнате хотя бы по одному разу, а затем уйти, пока никто не видит.

Я настолько ошеломлена его комментарием, что несколько добрых мгновений едва могу моргать. Моя поза немного съеживается. Возможно, я немного переусердствовала, оценивая его. Я снова украдкой бросаю на него взгляд, и почему-то теперь бар в этом углу кажется немного менее подавляющим.

— Почему я не видела тебя раньше? — спрашиваю я и понимаю, что допиваю свой третий бокал. Я шумно помешиваю лед, пока вишенка со дна не окажется наверху горки, и я смогу вытащить ее и отправить в рот. Когда я заказывала что-то с вишней в составе?

Я улыбаюсь и чувствую, как алкоголь ударяет мне в мозг, когда мои губы смыкаются вокруг черешка вишни, а зубы отделяют его от плода.

— Я бы тебя заметила.

О, черт. Это звучит слишком кокетливо, особенно учитывая то, как я не могу отвести от него глаз. Я прочищаю горло и пытаюсь вернуть себе серьезный вид.

— Я имею в виду, я никогда раньше не встречала горгулью за пределами Пик Дистрикта.

Ногу мне в рот, кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне. Вот почему я не должна пить со своими коллегами.

Он понимающе кивает. Он, вероятно, знает, что его присутствие немного необычно.

— Пик может быть довольно беспощадным. Я проработал там сто лет или около того, прежде чем мне пришлось уйти.

Я ему верю. Враждебное поглощение — это слишком мягкое название по отношению к некоторым приобретениям, которые я видела. Я сочувственно киваю.

— Это тоже, как правило, недоступно. Особенно для тех, кто не летает.

— Совершенно верно. Если ты не вписываешься в очень жесткую рабочую культуру, тебя размалывает в порошок. Я не хотел так жить, — говорит он, и это освежающее мнение приятно услышать. Я думала, что никогда не услышу конца истории о том, как все мои бывшие коллеги вскарабкались по корпоративной лестнице в ад.

Я почти говорю ему об этом, но мое внимание привлекает то, как он расстегивает манжеты, и, конечно же, мистер Безупречный надевает маленькие золотые с янтарем запонки в повседневный бар отеля в паре с часами на толстой цепочке и классным кольцом. Я прикусываю нижнюю губу в попытке не поддаться очарованию. Это не удается, потому что он начинает закатывать рукава своей рубашки. Когда он с удобством откидывается на спинку стула, рубашка натягивается на его груди, вновь привлекая мое безраздельное внимание.

Я слаба. О, это пытка.

— Это моя первая корпоративная встреча. Я вхожу в число новых сотрудников компании, — говорит он мне, поднимая свой бокал с темно-золотистым ликером на два пальца. — Но я уже работал в компаниях, которые сотрудничали с Зло Инк., прежде чем решил поискать руководящую должность более широкого профиля.

— Нет, не рассказывай мне об этом так, словно собираешься вручить мне свою визитную карточку, — стону я, прежде чем успеваю остановить себя. Возможно, было бы лучше, если бы он передал мне свою визитную карточку, чтобы я помнила, что должна налаживать связи или что-то в этом роде, а не заползать к нему на колени, чтобы я могла засунуть в себя два пальца чего-нибудь еще.

Он не расплывается в широкой улыбке, но я начинаю распознавать намек на веселье, который прорезает тени на его лице.

— Я здесь, чтобы познакомиться с людьми. Прямо сейчас мой приоритет — убедиться, что все в моей команде чувствуют признание за приложенные ими усилия. Я пытаюсь придумать что-нибудь получше этого, — говорит он со смешком и, поерзав на стуле, лезет в карман жилета и показывает мне лист с наклейками, усыпанный маленькими золотыми звездочками.

— О, это очаровательно, — смеюсь я. — Забудь все, что я говорила о том, чтобы удерживать и ценить давних сотрудников, золотые наклейки — это то, что нужно.

Он поднимает бровь, но, похоже, рад, что это меня позабавило.

— Не слишком покровительственно?

— Я не знаю, полностью ли ты понимаешь, насколько велика потребность в маленькой блестящей наклейке.

Я шевелю бровями, возможно, чересчур пьяно. Приличия забыты, я хочу наклейку, и я не знаю, как далеко я готова зайти ради нее прямо сейчас. К счастью, я не стану подробно останавливаться на этом.

— Что ж. Обычно я стараюсь включить примечание о причине, по которой я хочу отметить их работу. Поначалу я не думал, что моей прошлой команде они небезразличны, но все они начали вывешивать свои наклейки там, где я мог их видеть.

Он делает паузу на мгновение, прежде чем оценить меня, делая при этом глоток своего напитка.

— Если бы я был Совеном, я бы дал тебе наклейку за твое предложение о сохранении сотрудников. Это хорошая идея, и, очевидно, ты проделала работу, чтобы сформулировать ее.

Честно говоря, это было не то, что я ожидала услышать.

Все мое тело нагревается, и дело не в алкоголе. Мои внутренности липкие, как расплавленный шоколад.

Я не знаю, хотела бы я, чтобы он был моим боссом или… кем-то еще. Трудно удержаться и не думать о том, что я возбуждена из-за коллеги, когда я чувствую, как мои соски твердеют при мысли, что меня наградят наклейкой. Я отвлекаюсь на мгновение, размышляя, где бы он приклеил на меня золотую звезду. Может быть, на чем-нибудь сладком, например, на моей щеке. Или на ключице. Или на бедре.

Нет. Последнее, чего я хочу, — это вкладываться в парня, который эмоционально доступен только для акций фондового рынка и финансовых портфелей. Или, может быть, это третья вещь, которую я хочу, после повышения зарплаты и одной из тех действительно больших шоколадных скульптур. Я определенно недостаточно трезва, чтобы расставлять приоритеты.

Я встаю, подумав, чтобы выйти наружу и охладиться, и мой каблук зацепляется за чертову перекладину барного стула. Однако, прежде чем я падаю лицом вперед, когтистая трехпалая рука хватает меня. Его хватка сильнее моей, и, вероятно, ему требуется вполовину меньше усилий, чтобы поставить меня на ноги и удержать на месте.

Все происходит слишком быстро, и когда он поднимает меня, и я всем телом падаю ему на грудь, к счастью, моя свободная рука ловит меня, прежде чем я разбиваю нос о его грудину. Мои пальцы неэлегантно сжимаются вокруг шва его нагрудного кармана, как будто это ручка.

— Полегче, — шепчет горгулья слишком тихо, чтобы звучать иначе, как приглашение, его хвост виляет за спиной. В остальном он такой же собранный, такой же спокойный в своем идеально отглаженном костюме, но его хвост выдает намек на его мысли. Думаю, я могла бы наблюдать за ним весь день.

Он поднимает бровь — гребень, который находится там, где обычно находятся брови, с каменной чешуей на нем.

Он наклоняется ближе, и я слишком резко вдыхаю. Его запах затуманивает мой разум. Я хочу погладить ладонями лацканы его костюма, почувствовать ширину его плеч. Я так сильно этого хочу, что закрываю глаза и просто позволяю себе это сделать. Я не собираюсь думать ни о каких причинах, по которым мне не следует этого делать.

Ослабляя хватку на его рубашке и оставляя после себя кратер морщин, моя рука обвивается вокруг его галстука. Мне не хватает смелости дотянуться до его рогов, хотя я полагаю, что это было бы лучшим рычагом воздействия.

Сначала я чувствую запах удивления в его дыхании, быстро захлестываемый желанием, потребностью, прикосновением, вожделением. Чувства настолько первобытные, что их легко упустить, но сейчас их тонкий аромат пересиливает.

Его рот твердый, не такой мягкий и податливый, как в других поцелуях, которые у меня были. Мой первый инстинкт — поймать его губу зубами и провести ими по ней, сильно посасывая, а затем провести языком по его зубам, острые и тупые грани дразнят тем, как они могут ощущаться на моей коже.

Его большие руки обнимают меня за спину, осторожно удерживая. Я чувствую, как он наклоняется, чтобы быть удобнее для моего роста.

Но я не хочу управляемого поцелуя.

Я протягиваю руку, чтобы схватить прядь волос у него на затылке, но нащупываю один из его рогов, за который можно ухватиться. Его голова откидывается назад ровно настолько, чтобы еще больше приоткрыть его рот для моего. Я подтягиваюсь ближе, обхватываю ногой — то ли его бедра, то ли выше, я не совсем уверена. Где-то посередине.

Должно быть, он не был готов к тому, что я наброшусь на него, но его руки скользят вниз, обхватывают мою задницу и поднимают меня над землей. Он продолжает целовать меня; каждое его слишком осторожное прикосновение все сильнее затягивает меня внутрь. Ноты его эмоций смешиваются, как чашка хорошего кофе, вызывая цветочные, землистые, ореховые ароматы, которые сохраняются, чтобы вызвать смутные воспоминания — дождливые дни, дыхание тумана на оконном стекле, сон в свежем постельном белье. Ностальгия по дому, который существует только в воспоминаниях, по гнезду. Его острые зубы касаются моих губ, его язык скользит короткими прикосновениями, как теплый бальзам для каждого пронзительного ощущения.

Я отступаю, чтобы перевести дух, оглядывая бар. К настоящему времени он почти опустел, и я не вижу никого из коллег. По крайней мере, никого из них я не узнаю. Мои ноги снова неуверенно ступают на землю. Я не уверена, видел ли нас кто-нибудь, но беспокойство на несколько градусов охлаждает мое либидо.

Я оглядываю его с ног до головы, совершенно неочевидно, что я целовала его только что минуту или около того. Я моргаю немного слишком медленно, когда решаю, хм, может, он мне действительно нравится.

Я искренне подумываю о том, чтобы пригласить его в свой номер на ночь, и я думаю, что та же мысль приходит ему в голову. Я чувствую, как возбуждение проходит по моему телу, подталкивая к необходимости потянуться, выпрямиться, понравиться ему. Я не сдерживаюсь от этого ощущения, позволяя своим костям, мышцам и коже растягиваться так, как мне кажется правильным.

Затем выражение похоти в его глазах исчезает.

— Ты не та, кем кажешься.

Игла паники пронзает мой затылок.

— Что ты имеешь в виду?

Он наклоняет голову, и я вижу, как раздуваются его ноздри, когда он делает глубокий вдох и бросает на меня любопытный взгляд.

— Не совсем… человек.

5

Я выпутываюсь из этой ситуации не так изящно, как хотелось бы. Я быстро улыбаюсь ему, тут же поворачиваюсь и врезаюсь в Деанну, проливая ее напиток себе на штаны. Конечно, затем ее потребность быть самым милым человеком в комнате берет верх; она суетливо тащит меня в туалет и начинает предлагать мне достать пару штанов из ее чемодана.

— Знаешь что, я просто вернусь в свою комнату, чтобы застирать их, я просто замочу их и переоденусь в пижаму, — говорю я ей, и после нескольких часов перекрикивания музыки мой голос звучит слишком громко, отражаясь от кафельных стен ванной.

Деанна смотрит на меня с тревогой и горем. Можно подумать, я только что сказала ей, что ее ребенок на самом деле не такой уж и милый.

— Ты не пойдешь с нами в бар?

Я пристально смотрю на нее.

— Я пришла в бар. Мы уже в баре.

О возвращении не может быть и речи. Даже если я просижу в углу остаток ночи и продолжу просить Дэна из бухгалтерии рассказать мне о его домашнем неприкасаемом слизняке, чтобы никто другой не смог вставить ни слова, у меня не хватит сил.

— Нет, нет, милая, не в бар отеля. Есть еще один, дальше по улице, он открывается намного позже. Мы все собирались пойти туда, — воркует она.

Черт возьми. Это еще не все? Я так сильно не веселилась даже в колледже. Почему мои коллеги такие? Неприятное чувство предвещает, что мне снова придется отбиваться от джинсов, которые она мне навязывает.

— О. Не думаю, что я смогу…

— Давай, — говорит она, а затем шевелит пальцами, как будто руководит оркестром. — Прислушайся к песне сирен дешевых коктейлей.

Я слишком ошеломлена, чтобы чтобы испытывать стыд за нее.

Я смотрю на нее слишком долго, а затем неубедительно хватаюсь за голову.

— Ооо. Ты знаешь. Кажется, меня действительно начинает подташнивать. Будь добра, посмотри, есть ли в магазине отеля какие-нибудь обезболивающие? Я верну тебе деньги.

Для нее возможность проявить героизм перекрывает любые дальнейшие приставания по поводу второго бара. Она заметно оживляется от возможности направить в нужное русло свою внутреннюю медсестру. Я чувствую исходящий от нее энтузиазм и нужду. Ужасающий.

— О, конечно, малышка, — воркует она, сопровождая меня из ванной.

— Спасибо, э-э, мамочка, — отвечаю я, и я все еще слишком потрясена, чтобы по-настоящему заботиться о том, как ужасно это прозвучало из моих уст.

Мы расстаемся в конце коридора, она бежит трусцой к магазину в вестибюле отеля с заданием, а я тащусь к лифтам.

Я не знаю, как я собираюсь пережить следующие несколько дней этой поездки, пытаясь избежать встречи с этим горгульей. Это взаимодействие выбило меня из колеи во многих отношениях. То, как он флиртовал со мной, этот поцелуй; все это заставило мое тело трепетать от желания попробовать что-то еще.

Но никто никогда не замечал, что я не человек.

Иногда люди могут увидеть. Но обычно нет. Я не говорю людям, что я сирена — почти никогда.

Слишком много людей воспринимают это как приглашение пересечь границы, на что обычно они бы не решились. Рассказывать людям — значит подвергаться преследованиям, и если я призываю их изменить свое поведение, на это отмахиваются, потому что мое существование «требует этого». Это все равно что предполагать, что каждая нежить, с которой вы сталкиваетесь, хочет съесть ваши мозги. Они либо ожидают, что я всегда готова потрахаться по-быстрому, даже если это не относится к нашим отношениям, либо что меня должен интересовать секс втроем.

Каждый раз, когда это происходит, я отступаю немного назад. Кокон, который я построила в своей квартире, сплетается немного плотнее. Может быть, на двери не становится больше замков, но открыть ее становится все труднее.

Быть сиреной не так уж плохо. Это значит, что многие люди хотят, чтобы мы работали в отделе по работе с монстрами. Я чувствую эмоции людей по их дыханию, что, я полагаю, теоретически было бы полезно, но для этого нужно сидеть намного ближе к людям, чем обычно в офисе, и я на самом деле не сталкивалась с ситуацией, когда эта способность дала бы мне больше информации, чем обычному внимательному человеку.

Но менеджеры по найму считают, что это хорошо, и их даже не волнует, что я так и не получила диплом.

В итоге я пошла в отдел по работе с монстрами, потому что это был более стабильный вариант, чем все, что я могла получить с моим искусством. Стабильная зарплата и медицинская страховка для моей души. Буквально. Это прописано в моем трудовом договоре.

Вестибюль отеля кажется пустым, пока я не заворачиваю за угол большой декоративной колонны, и меня останавливает вид гарпии, обхватившей крыльями человека-невидимку, чьи очертания видны только по одежде и косо сидящим очкам на макушке. За исключением того, что, похоже, они были на полпути к тому, чтобы сделать его совершенно незаметным.

Проходит минута, и когда лицо гарпии немного смягчается от поцелуев, которые она совершает, они замечают меня и вздрагивают.

— О, — говорят они более или менее одновременно.

Я узнаю гарпию по всем своим встречам с ней в офисе. Кэти, половина проклятия моего существования на работе.

Я застыла рядом с ними, не уверенная, хочу ли вернуться тем же путем, каким пришла, или пройти мимо них, как будто ничего не видела. Эти двое не то чтобы расходятся, но они перестают лапать друг друга, заново застегивая различные расстегнутые пуговицы. Я понимаю, что на рубашке человека-невидимки прямо над карманом вышит логотип Зло Инк., поэтому он должен работать с нами.

— Э-э, я, э-э, вернусь к тебе позже, Кэт, — говорит он и спешит мимо меня в холл.

Я знаю этот голос, это парень, который всегда звонит мне по поводу излишне педантичных электронных писем Кэти о не совсем своевременных счетах.

— Это был Тед? — слова вырываются как-то случайно, когда я перевожу взгляд с гарпии на коридор, где исчезла его одежда.

— Я, э-э, — я делаю паузу и перевариваю фразу, — никогда не видела его раньше, — потому что это очевидно. — Я никогда раньше не встречалась с ним лично.

Кэти просто прислоняется спиной к стене вестибюля отеля и пожимает плечами, не выглядя особенно напуганной тем, что ее застали с наполовину снятыми штанами. Она продолжает приводить в порядок свою одежду.

— Вероятно, потому, что он работает в другом офисе.

— О, — я киваю. Не знаю, смогу ли я переварить то, что только что увидела. — Я думала, вы двое… ну, я не думала, что вы…

Слова замирают с каждой мыслью, которую я пытаюсь начать, потому что, кажется, я не могу придумать, как достойно закончить любую из них.

Кэти ловит мой взгляд, как у большинства типов птиц, это скорее взгляд сбоку, а не прямой. Она знает, что я разбиралась с большинством ее и Теда жалоб друг на друга, потому что именно из-за нее проходит большая часть моих встреч один на один. Обычно, когда она заходит со своим кофе и замечает меня, ее перья немедленно встают дыбом, потому что она знает, что за этим последует.

— То, что происходит в рабочих поездках, остается в рабочих поездках, — просто говорит она, но по выражению ее глаз видно, что она не хочет, чтобы я поднимала этот вопрос в следующий раз, когда мне придется назначить с ней встречу. — Встречаться с людьми из другого офиса случается нечасто.

Я могла бы сказать несколько умных вещей о том, что, возможно, им следует почаще работать вместе, но алкоголь бьет мне в мозг куда-то в место, отвечающее за чувство равновесия. На несколько долгих мгновений я прижимаюсь к стене.

Честно говоря, у меня нет возможности читать ей нотации. Жаль, что я не могу этого сделать. Прошло много времени с тех пор, как у меня кто-то был, даже секс на одну ночь.

Это также усложняется, потому что сиренам нужен секс, чтобы выжить. Что ж, звучит несколько драматично. Без него я становлюсь подавленной и вялой, как если бы у меня был дефицит витаминов. Чем старше я становлюсь, тем сильнее это бьет по моему телу.

Конечно, я могла бы добиться этого традиционным способом, соблазняя людей и разжигая их сексуальную химию, как это делали мои предки, прежде чем позволить им разбиться о камни. Но общение с людьми истощает меня. Намеренный флирт с людьми заставляет меня немного замирать внутри. Соблазнять людей — это большая работа, когда ты интроверт, и на самом деле это не навык, присущий сирене, вопреки распространенному заблуждению.

И даже тогда соблазнение сопряжено со своими препятствиями. Например, я понимаю, что людям приходится беспокоиться о беременности и ИППП, и я хочу это ценить, но, с другой стороны, может быть, девушка просто хочет, чтобы ее грубо оттрахали, и скулит «Кончай в меня, папочка», не желая оправдываться каждый чертов раз.

Я вздыхаю и отмахиваюсь от нее.

— Да, хорошо. Я ничего не видела.

Кэти уходит, даже не пожелав мне спокойной ночи, и и я остаюсь сидеть одна в вестибюле, напряженно вглядываясь в пустоту.

Я прислоняюсь к стене и стараюсь не позволять своим мыслям пропитываться ревностью, потому что это не так. Обычно я бы не хотела ничего подобного, просто в это время года мне становится сверхъестественно жарко с каждым, с кем у меня возникает хоть малейшая химия.

Я прижимаю руки к лицу. Наверное, поэтому я набросилась на этого парня-горгулью.

Мой цикл действительно пытается убить меня. Не помню, чтобы в прошлый раз все было так плохо. Я чувствовала лишь минимальную потребность потереться о свой стул, не всю рабочую конференцию. Да, были кости, на которых мне хотелось попрыгать, но никогда не было такой отчаянной нужды. У меня никогда раньше не текла слюна на вырезанную из гранита линию подбородка, и я не задавалась вопросом, насколько цепким может быть хвост, и все те вещи, которые мы могли бы сделать именно с его помощью.

Именно тогда я снова делаю вдох; дуновение знакомого запаха, этого свежего запаха дождя на тротуаре, заставляет мое тело почти согнуться пополам от того ноющего желания, которое снова возникло. Волна накатывает на меня так внезапно, что напоминает мне о причине, по которой я вообще ушла из бара, о том, о чем мне нужно позаботиться.

Сочетание факторов заставило меня сбежать — заданный им вопрос «кто ты» и тот факт, что рычание в его голосе, когда он задавал этот вопрос, основательно пропитало мои трусики.

Мне нужно было выбраться, мне нужно было укротить потребность, вгрызающуюся в мое существо.

В нижней части живота нарастает беспокойство, которое не оставляет меня в покое. Это чувство мучило меня и раньше, но никогда оно не было похоже на гребаную чуму. Это переполняет мои чувства до такой степени, что я не могу вести себя как нормальный человек в этом отеле.

Конференц-зал, в котором мы проводили собрания нашей компании, пуст в это вечернее время, и, к счастью, поблизости. Тихо проскальзываю внутрь, прислоняюсь к стене и расстегиваю парадные брюки. Чувствовалось ли это так остро в прошлый раз?

В прошлый раз, не было горячего горгульи каждый раз, стоит мне обернуться. В прошлый раз я осталась дома, заказала еду на вынос и соблазнила курьера. Меня охватывает волнение, когда я прижимаюсь спиной к стене и провожу руками по грудям. Они маленькие, каждая едва ли в горсть. Руки касаются сосков, пощипывая и перекатывая их между пальцами, пока они не сжимаются от удовольствия.

Когда все эти мягкие прикосновения не приносят мне настоящего удовлетворения, я раздвигаю ноги и провожу рукой по животу. Я расстегиваю ширинку своих парадных брюк, в то время как другая рука продолжает заниматься моей грудью, сдавливая ее и пощипывая. Я медленно глажу себя, моя рука касается губ, кончики пальцев с каждым движением все больше задевают внутренние губы, мало что делая, чтобы облегчить потребность, опустошающую мою сердцевину. Мое тело требует большего, и я наполовину задаюсь вопросом, будет ли достаточно просто попытаться удовлетворить себя. Кончиком пальца я нахожу свой клитор и начинаю массировать круговыми движениями. Я закрываю глаза и представляю, как горгулья, высокий и красивый, проводит по мне руками. Я хочу целовать, касаться губами, попробовать его на вкус, прикасаться и чувствовать эти твердые мышцы в своих руках.

Дверь конференц-зала со скрипом открывается, и я застываю в луче света.

Я мысленно составляю свое заявление об увольнении с двухнедельной отработкой, прежде чем даже вижу, кто это, но когда мои глаза привыкают к резкому свету, я обнаруживаю, что смотрю на знакомый хвост, мелькающий за начищенными ботинками.

6

То, что горгулья видит меня, в некотором роде неизбежно, кажется, что луч света, который ловит меня, падает точно на мою руку, засунутую в штаны.

— О, еще раз привет, — слишком небрежно бормочу я, глядя на плитку на полу. Я думаю о попытке привести себя в более подобающий вид, но мое тело застывает. Я имею в виду, он должен учуять, даже если я буду в менее впечатляющих обстоятельствах.

Эта ночь не закончится. Мне нужно просто забраться в постель и снова появиться только для выписки.

— Ты в порядке? — спрашивает горгулья с удивлением в голосе.

Я просто тусуюсь в пустом конференц-зале отеля, мастурбирую, обдумываю свой жизненный выбор, как видишь.

— Мне, эм, нужно было немного побыть одной, — говорю я ему. Это так же верно, как и все остальное, что я чувствую.

Мое сердце колотится в груди, но также немного похоже, что оно делает это у меня в штанах. Потребность прикоснуться к себе усиливается, когда я вдыхаю его запах. Он стоит так близко ко мне, что его запах заполняет мои легкие, словно я ныряю в бассейн.

Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки.

Я продолжаю говорить себе, что мне все равно, что этот парень думает обо мне. Я даже не знаю, кто он на самом деле. Но даже если я смогу убедить себя в полном безразличии к нему, мое тело не получит уведомления.

Я не собираюсь прикасаться к себе в его присутствии. Я должна где-то провести черту.

Он должен сделать очевидное: просто отступить и закрыть дверь, притвориться, что той доли секунды, когда он увидел меня, не было. Я не могу понять, почему он не делает этого.

Проходит слишком много секунд, пока мы просто смотрим друг на друга. Я представляю, что, вероятно, выгляжу так, будто у меня приступ астмы или что-то в этом роде, учитывая, как тяжело я дышу. Нет, кого я обманываю, не может не быть очевидно, что я делала.

Его глаза скользят по мне, одна рука у меня в штанах, а другая держит меня за грудь. Его ноздри слегка раздуваются.

— Ты спросил в баре, кто я, — говорю я, мой голос звучит немного сдавленно, я задыхаюсь, пытаясь сдержать стон. Я пытаюсь придумать, как лучше это сказать, прежде чем решу: «к черту это, к черту меня, к черту всю эту поездку». Он уже видел мой вибратор в виде члена химеры, не похоже, что у меня осталось хоть капля достоинства рядом с этим парнем.

— Я сирена, — слабо произношу я. Это такое же объяснение, как и все остальное, тот факт, что мое тело каким-то образом более готово к работе, чем было раньше. — И я не могла взять отпуск на время своего безумного периода кормления…

Снаружи, в коридоре, слышен какой-то шум, звуки разговоров людей, и он подходит ближе, его фигура в дверном проеме отбрасывает скрывающую меня тень, прежде чем дверь закрывается, и мы остаемся наедине.

Я отодвигаюсь немного дальше внутрь, чтобы освободить место для размаха его крыльев, и от этого движения моя рука опускается глубже в штаны, а пальцы касаются моего жаждущего клитора. Я шиплю от соприкосновения, резкой, слишком короткой ноты удовольствия, боли и облегчения.

Я кусаю губы и пытаюсь не раскачивать бедрами, опираясь на руку.

— Я не пыталась, типа, подпитываться твоей сексуальной аурой раньше, когда мы целовались, я просто… — я запинаюсь. Я не хочу, чтобы он думал, что я пытался каким-либо образом использовать его раньше.

Нужно затронуть так много разных тем о сексе, что на самом деле в государственной школе рассматриваются только самые распространенные типы существ. У людей бывает менструальный период, гарпии время от времени откладывают неоплодотворенные яйца, у оборотней течка, у орков кровавая лихорадка, бла-бла-бла. У сирен годовой цикл, который заставляет нас охотиться за сексуальной энергией случайных жертв, с кем возникла искорка притяжения. Иногда мне кажется, что это немного больше похоже на то, что происходит у вампиров, просто не так часто.

В комнате тихо, и я могу различить только его очертания в темноте. Я слегка задаюсь вопросом, обладают ли горгульи лучшим ночным зрением, и может ли он видеть, как сильно я стараюсь не прижиматься к стене. Может быть, если я продолжу говорить, у меня не возникнет необходимости бросаться на него с разбегу.

— И-и в итоге я не получила отгул, как обычно, и я не знаю, как я собираюсь пережить эту поездку, но мне просто действительно нужно было позаботиться об этом…

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

Совершенно не тот вопрос, который можно задать в такой момент, если хотите знать мое мнение. Но по тому, как он задает его, по искренней озабоченности в его голосе, я понимаю, что он не имеет в виду ничего жуткого.

Он милый. И по какой-то причине это странно. Я не могу не испытывать некоторой неуверенности и заинтригованности от одной только мысли о том, что мне предлагают помощь, когда корпоративный мир — это просто цикл перекладывания своей работы на кого-то другого.

— Я могу присмотреть за дверью, — предлагает он через минуту, и моему телу очень, очень хотелось интерпретировать его предложение как можно более непрофессионально. — Пока ты разберешься со всем.

— Да, это было бы хорошо. Это действительно помогло бы, — я киваю, хотя на самом деле не совсем уверена, насколько это полезно, помимо того, что заставляет его чувствовать, что он помогает мне. Но я так привыкла поручать подобную работу Деанне, что просто смиряюсь с этим.

— В любое время, — говорит он и слегка улыбается мне. Я отчаянно благодарна, что он не настаивает в этом вопросе.

Он выжидает мгновение, прислушиваясь у двери, прежде чем открыть ее и нырнуть наружу. Его хвост слегка касается моей ноги, прежде чем он оказывается с другой стороны, но это небольшое прикосновение зажигает мое тело желанием. Как только он уходит, я приваливаюсь к двери и, стиснув зубы, возобновляю поглаживания пальцами, ставшими сморщенными от того, насколько я влажная.

Я не знаю, как переварить то, что только что произошло. Может быть, мне это кажется, но я как будто чувствую его запах через дверь. Я представляю, как он опирается на другую сторону двери, что я чувствую его вес, давящий на меня через нее.

Эта картинка заставляет меня громко хныкать, и не прошло и секунды, как я слышу, как он прочищает горло по другую сторону не очень звуконепроницаемой двери.

У меня нет сил расстраиваться из-за того, что у меня есть аудитория, скорее это ободряет. Я хочу знать, слушает ли он так же внимательно, как я.

Мои движения становятся все энергичнее, пока я не удивляю себя взрывом удовольствия, которое заставляет меня громко ахать, а мои бедра дрожать. Моя рука становится скользкой, и я чувствую, как поднимается жар в моем теле. С каждым растиранием возникает короткая вспышка нервирующего удовольствия и удивления, которые поднимают мою потребность все выше, но никогда достаточно высоко.

Я хотела бы почувствовать, как кто-то другой сжимает мои бедра; хотела бы погрузить руки в тело горгульи, провести ладонями по его груди, прикоснуться губами к его коже, провести зубами по его тазовым костям, и я не могла бы подобрать слов из-за того, как тени прорезали его фигуру в лунном свете, обнажая твердые линии его мышц и углубляя каждую впадинку.

Я чувствую, как раздвигаются мои внутренние стенки, страдая от того, что нечем заполнить пустоту по мере нарастания ощущений. Подстегиваемая возбуждением, а не чувством самосохранения, я громко стону, зная, что он слышит меня. Кровь, которая еще оставалась в моем мозгу, приливает к югу при мысли о том, что он может подумать, как это может заставить отреагировать его тело.

Я кончаю слишком быстро, недостаточно подготовившись, чтобы как следует насладиться этим, но пока этого достаточно. С тихим вскриком я отталкиваюсь от стены, мои колени почти подгибаются. Оргазм кажется пустым, неудовлетворяющим, но он немного успокаивает непрекращающуюся потребность.

Возможно, мне следовало спросить его, могу ли я просто подпитаться его сексуальным магнетизмом в рамках программы «коллеги-друзья-с-привиллегиями-не-строго-покрываемыми-нашей-медицинской-страховкой». Это было бы намного приятнее, но это перешло бы черту.

Я открываю дверь и выскальзываю в коридор, о чем тут же жалею.

— Черт. Кажется, у меня кружится голова, — бормочу я и пытаюсь откинуть волосы с лица, чтобы посмотреть на него. Потрясающие оргазмы — не совсем хорошая вещь, когда тебе все еще нужно вернуться в свой номер.

Он протягивает мне руку, и я неловко хватаюсь за нее сухой рукой, чтобы не упасть. Обычно мне не нужно, чтобы кто-то держал меня на ногах, как марионетку, но кульминационные моменты оказывают довольно шаткое воздействие на костную структуру сирены.

Трудно не вспомнить последний раз, всего так много минут назад, когда он поймал меня в баре, и как я просто прижалась к нему всем телом. Я стараюсь держаться за тот факт, что мне не следовало делать ничего подобного, чтобы избежать повторения. У меня не хватает мозгов отделить свои похотливые, необоснованные в реальности мысли от, ну, реальности.

Не помогает и то, что я уже скучаю по ощущениям, которые давал мне его вкус.

— Я думаю, остальные ушли по каким-то барам, — бормочу я, пытаясь заполнить паузу молчания, стереть воспоминания об этом вечере. — Если бы, гм, ты собирался присоединиться к ним.

— О… Нет, это не… не совсем в моем стиле, — отвечает он мягким голосом на фоне необъятной пустоты комнаты.

— Ну что ж. Если ты когда-нибудь увидишь, как Совен подходит к тебе с шотами зеленого чая, — я почти смеюсь. — Э-э, иди другим путем.

Он морщит лоб.

— Что такое шоты зеленого чая?

— Э-э, матча, персиковый шнапс и что-то еще. Что-то смертельно опасное, честно.

Он кивает, и я удерживаю себя на краю шаткой пропасти, чтобы не переборщить с объяснениями, что единственный раз, когда я напилась до потери сознания на одном из этих корпоративов, это когда я пыталась угнаться за личом-нежитью. Только у одного из нас была печень и последствия для нее, но опять же, только один из нас пытался произвести хорошее впечатление на начальника начальника своего босса.

Несколько мгновений я просто смотрю на него, не в силах придумать, что еще сказать. У нас точно нет ничего общего.

Я понимаю, что он все еще держит меня за руку, возможно, к лучшему, потому что я покачиваюсь на ногах. У него такая нежная хватка. Думаю, трудно избежать сокрушительного рукопожатия, когда ты буквально каменный. Я чувствую, что моя рука — это птица, сидящая на небоскребе, но это не то ощущение, с которым я знакома. Моя грудь полна голубей, курлычущих в странной, смущающей манере.

Его кожа где-то между кожистой и каменной, но тепло его ладоней смягчает его прикосновение, когда он обхватывает мою руку, и дрожь пробегает у меня по спине. Это ощущение заставляет меня снова взглянуть на его крылья и задаться вопросом, на что они похожи.

Метафорические голуби, гнездящиеся в моей груди, издают все больше звуков. Желание поцеловать его снова возвращается ко мне, ментальный зуд, который я не могу просто прогнать.

Я смотрю в сторону коридора, в котором исчезли Кэти и Тед, чувствуя укол ревности.

Впрочем, у Кэти не самые худшие идеи.

Это только первый день нашей командировки, но, возможно, я пропустила ту часть, где все представились друг другу, и, возможно, я сделала это специально, потому что ничто так не разъедает мою душу, как необходимость постоянно пожимать людям руки, поддерживая зрительный контакт и улыбаясь, в то время как люди пожимают тебе руку, вручают свою визитную карточку и одновременно начинают зачитывать свое резюме, когда все, чего ты хотела, — это соотнести имена с лицами.

Спрашивать его имя в этот момент немного неловко. Я действительно надеялась, что в какой-то момент во время нашего обеда или отельных счастливых часов кто-нибудь назовет его имя, и мне не придется спрашивать.

— Я не хотел обидеть тебя, спрашивая раньше… — начинает он.

— Все в порядке, — быстро говорю я, сглатывая.

Он качает головой, его изогнутые рога царапают темноту вестибюля отеля.

— Это не так. Некоторые вопросы нельзя обсуждать на работе, и если я не могу задать их на собеседовании, мне не стоит задавать их и здесь. Эти вещи носят личный характер.

В его словах есть странная, жесткая нотка, когда он это говорит. Личное. Хотя это и разжигает мое любопытство, я не могу не согласиться, и по этой причине я не настаиваю. Я благодарна, что он понимает.

— У нас было «недопустимое на работе» общение с самого аэропорта, — вздыхаю я. — Но спасибо.

Мне удается выбросить из головы мысли, сочетающие в себе благодарности и бесконечное повторение «все в порядке».

Он держит меня за руку достаточно слабо, чтобы я могла вырваться из его хватки в любой момент, но достаточно сильно, чтобы удержать мое пошатнувшееся сознание.

Я обнаруживаю, что подплываю ближе, подтягиваясь к этому якорю, и его хвост мягко взмахивает позади него, и что-то забавное в этом движении заставляет меня улыбнуться.

Пугающе близко и тихо. Слышен только звук нашего дыхания, лунный свет, отражающийся в его янтарных глазах, когда они скользят по мне, опускаясь к моему рту.

Возможно, эта ночь — не такое крушение поезда, как я думаю.

— Я не узнал твоего имени раньше, — говорит он, звук его голоса подобен капле в тихом озере, рябь отражается от потемневшего кафеля.

Было бы так легко просто снова поцеловать его. Возможно, мне не придется тащить его в постель. Это не обязательно должна быть охота за сексуальной химией между нами, питание ею, как этого требует мой годовой цикл.

Возможно, это просто может быть чем-то милым.

— Гвен, — говорю я ему почти шепотом. — Я из отдела по работе с монстрами.

— Владыр, — говорит он в ответ, что-то в бездонной глубине его голоса проникает прямо в мой клитор. Мое внимание привлекает то, что он не сказал, что занимается финансами или поглощениями. Хотя я не думаю, что у нас вообще есть такие отделы.

— Привет, Влад, — вторю я, произнося его имя так, как будто могу погладить им себя. Возможно, он нравится мне из-за водки с тоником. Странно, что он второй парень по имени Владыр, который работает в компании…

Я замираю в середине мысли.

Время останавливается. Или, может быть, я просто смотрю на него, несколько мгновений слишком широко раскрыв глаза.

Я не тороплюсь, переоценивая свою жизнь и недоуменно глядя на него. Владыр Гротеск. Парень, с которым мне предстоит работать в этой поездке. Парень, из-за которого я определенно почувствую себя бесполезной в своей работе.

Тот самый неподвижный кусок хорошо обработанного мрамора, который уже видел, как я выставляю себя идиоткой всеми возможными способами.

7

Я не знаю, как описать то, что я увидела этим утром, спускаясь на завтрак, кроме как сказать, что я не знала, что бестелесный голос и черная тень в плаще могут носить плавки и шлепанцы. Я знаю, что несколько человек хотели воспользоваться бассейном отеля перед завтраком, но я была удивлена, узнав, что Совен был одним из них.

Деанна сидит рядом со мной со своей маленькой миской йогурта, и каждый ее вопрос вызывает у меня желание еще глубже провалиться в кресло и забраться под стол.

— Ты когда-нибудь принимала какие-нибудь обезболивающие? Лили позволила мне позаимствовать у нее немного, но потом я не смогла тебя найти, — говорит она мне с самым печальным выражением лица, которое я когда-либо видела у нее, о том, что она провалила свою миссию.

— Мм. Я вспомнила, что у меня в сумке есть парочка, — вру я.

— Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы быть здесь? Если захочешь пойти прилечь, я сообщу им, что ты плохо себя чувствуешь.

— Я просто собираюсь продолжать пить воду.

— Честно говоря, это то, что я должна была сделать после того, как нас выгнали из второго бара после полуночи. Клянусь, у меня все еще небольшое похмелье. Я встала поздно, в пять, и отправилась на пробежку в милю, — говорит она. Я устаю от одного того, что она говорит о беге трусцой.

Как будто я еще недостаточно чувствовала себя мертвой, мои глаза находят Влада в другом конце комнаты. Он прокладывает себе путь к свободному месту за пару столиков от нас с тарелкой, полной яичницы-болтуньи, и стаканом апельсинового сока, который кажется крошечным по сравнению с его большими руками.

Влад. Черт возьми.

У меня впереди еще несколько дней встреч и нахождения с ним в одной комнате; о чем я думала, позволяя ему охранять дверь, пока я дрочила себе?

О чем я думала до этого, когда поцеловала его в баре?

Просто глядя на него прямо сейчас, я чувствую, что все еще прохожу собеседование на работу, которая есть у меня уже много лет.

Он, должно быть, думает, что я такая непрофессиональная, напиваюсь, разгильдяйствую и вцепляюсь в его лицо, как какая-то первобытная слизь, намеревающаяся поглотить его душу. После того, как я сказала ему, что я сирена, я могу только представить, что в его представлении я стала каким-то извращенным хищным существом, намеревающимся высосать его душу через его член.

С другой стороны, насколько профессиональной он мог считать меня раньше, увидев мой вибратор в линии проверки багажа, размышляю я, чувствуя, как мой желудок скручивается от беспокойства.

— Ты смогла вывести пятно с тех штанов? — спрашивает Деанна, выводя меня из состояния фуги.

Влад переводит глаза на меня, наши взгляды притягиваются почти магнетически, и мне кажется, что меня ударили ножом в грудь. Я опускаю взгляд на свои туфли и всерьез подумываю о том, чтобы принять предложение Деанны позволить мне притвориться больной на день.

— Они все еще мокнут в раковине, — снова лгу я, потому что они скомканы на полу моего гостиничного номера вместе с остатками моего достоинства. Это не сработает. Я не могу прогуливать каждый день в этой поездке.

Когда снова приходит время презентаций, я сажусь в дальнем конце комнаты, оставив между собой и Владом как можно больше стульев.

Начальник службы безопасности нашей компании — гигантское глазастое существо, названия которого я не помню, — кратко рассказывает о том, как не пускать никого без значка компании в офисные здания, чтобы предотвратить появление новых потенциальных спасителей мира смертных. Я достаточно работала из дома, не осознавая, что это становится все большей проблемой, но я не могу особо задумываться над этим.

Мое внимание возвращалось к Владу каждые десять минут или около того, просто чтобы убедиться, что он не похож на грозовую тучу, нарушающую личные границы. Я думаю, он выглядит нормально. С иголочки, примерно так же, как обычно. Он определенно пользуется гладильными досками в отеле. Хотя я не могу точно сказать, потому что каждый раз, когда я оглядываюсь на него, он ловит мой взгляд, и дрожь неловкости угрожает похоронить меня.

Я пересаживаюсь на сегодняшних утренних презентаций и для разнообразия сажусь рядом с Кэти. Я больше не могу выносить бесконечный позитив Деанны, как она собирается совершить еще одну пробежку позже, чтобы у нее хватило энергии на сегодняшний вечер. Помимо этого, теперь я сижу почти за креслом Влада, поэтому он не увидит, как я часто поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Кэти приветствует меня едва слышным ворчанием. Она, вероятно, думает, что я здесь, чтобы отчитывать ее по причинам, связанным с отделом по работе с монстрами.

— Почему сейчас только десять утра? Убей меня прямо сейчас, — ворчит она, и это немного освежает — найти кого-то столь же несчастного, как и я.

— Нет, сначала меня. Я побывала в большем количестве подобных мест, чем ты, — отвечаю я. Кэти скрывает смешок за вздохом.

— Ладно, никаких встреч на это утро, — объявляет Лили, выпархивая в переднюю часть комнаты, держа в руках небольшой планшет с планом мероприятий. — Все приготовьтесь к упражнению по тимбилдингу!

Исчезает всякая надежда, которая у меня была на то, чтобы пережить остаток этой поездки.

Кэти закатывает глаза и вздыхает.

— Увидимся в аду.

— Я отправлю приглашение на встречу.

Едва ли мы единственные, кто стонет, и, похоже, это застало большинство людей врасплох.

Лили продолжает:

— Не волнуйтесь, это не обычные упражнения на сближение, которые все делали миллион раз до этого. Мы приложили немало усилий, чтобы найти несколько уникальных способов узнать больше о сильных сторонах вашего коллеги и о том, как более эффективно работать вместе. Теперь я хочу, чтобы все…

Я на мгновение прищуриваюсь, на самом деле не слушая. Как именно называется ее должность? Она работает здесь или просто всегда находится на расстоянии вытянутой руки от Совена с маленьким блокнотом и тремя ручками, засунутыми в ее маленький светлый пучок?

Не думаю, что хочу знать, потому что, честно говоря, любой, кто освоил такой уровень самоорганизации, отчасти пугает меня. Однажды, когда я только начала здесь работать, она прислала мне электронную таблицу, и я сразу поняла, что знаю, как использовать это в своем резюме.

Первое упражнение требует от всех в комнате рассчитаться до тридцати. Я предполагаю, что это означает, что здесь тридцать человек, так что мы могли бы подумать, что это будет легко. Но когда два человека одновременно произносят одно и то же число, все начинается сначала.

Неудивительно, что на это уходит около получаса, и это вызывает стресс, только если вы внимательны. Я не думаю, что мы на самом деле справляемся с этим заданием, потому что в какой-то момент Лили решает, что прошло больше времени, чем она выделила, и нам нужно двигаться дальше.

— Хорошо, в следующем упражнении мы попробуем собрать головоломку с руками! — объявляет Лили и быстро начинает делить комнату. Она нажимает на слайд с указаниями и картинкой, на которой несколько людей и монстров стоят небольшим кругом, все держатся за руки с двумя случайными людьми напротив них. У меня неприятное чувство, что я знаю кто будет этим человеком.

— У меня нет… рук… — начинает бормотать Кэти себе под нос, потому что ее «руки» на самом деле больше похожи на крылья с когтистыми кистями. Может показаться, что у нее локти сгибаются в том же месте, что и у человека, но структура костей внутри совершенно иная.

Прежде чем я успею предположить, что эту игру можно пропустить, Кэти, к сожалению, переводят в другую группу. Я моргаю и понимаю, что все довольно быстро сгруппировались, пока я стояла и искала выход. Если это не краткое изложение всей моей жизни, то я не знаю, что это.

Рука Лили ложится на мою руку, а затем появляется ее слишком яркая улыбка, уводящая меня в другой конец комнаты. Мало надежды, что это будет лучше, чем пытаться не заснуть в течение еще четырех часов совещаний.

— Этой группе не помешал бы еще один участник, — говорит она мне, и когда я поднимаю взгляд, мое лицо заливается краской при виде вырезанных из камня крыльев.

8

В нашей группе есть еще пара человек, но я перевожу взгляд на свои ботинки, шаркая ногами, чтобы встать с ними в небольшой круг. Я складываю руки на груди и стараюсь не выглядеть так, будто сжимаю себя в руках, чтобы мой фасад небрежности не развалился, даже когда я чувствую, как он рассыпается в моих потных ладонях.

Даже сосредоточившись на полу, я все еще ощущаю незначительную разницу температур из-за того, что стою в его тени, то, как его крылья парят в нескольких дюймах от моей кожи. Я вдыхаю его одеколон, тонкие ароматы, которые заставляют меня думать о восхождении на гору, о том, как дыхание вырывается паром в холодном воздухе, и о том, как я цепляюсь за ели.

Трудно удержаться, чтобы не взглянуть на него, и когда я это делаю, то ловлю его взгляд на себе.

Я быстро отворачиваю голову. Он заметил, что я смотрю на него.

И он тоже смотрел на меня.

После нескольких мгновений, когда сердце бешено колотится, я украдкой бросаю еще один взгляд, и теперь он тоже отводит глаза. Я смотрю на него еще несколько мгновений, слишком долго, слишком явно, и он снова ловит мой взгляд. На этот раз я не отвожу взгляд. Я должна. Он слегка улыбается, и я отвечаю ему тем же.

— Тебе придется представить меня, я недостаточно знаком с другими сотрудниками, — говорит мне Влад, прерывая наше соревнование в гляделки, чтобы взглянуть на остальных в нашей группе.

— О. Эм. Это Билл из отдела кадров, Анжелика из юридического отдела и, о, Джессика Все-Знающая-Всех-Осуждающая, — я обращаю свое внимание на в основном бесформенную концепцию, которую я частично курировала во время ее стажировки в прошлом году. Я немного удивлена, увидев ее здесь. — Я и не знала, что они наняли тебя на постоянную работу в конце прошлого лета!

Бесформенная фигура Джессики потрескивает, как электричество.

— Да, я теперь работаю в отделе продаж. Я собиралась отправить тебе электронное письмо с благодарностью за переработку моего резюме!

— Тебе не нужно меня благодарить, это твоя тяжелая работа произвела на них впечатление.

— Они бы не узнали обо всех навыках, которые я приобрела, если бы мое резюме все еще было в таком беспорядке. Может, у меня и нет возраста, но у меня не было большого материального опыта, связанного с работой, когда я подавала онлайн-заявку в прошлом году, — хрипит Джессика, объясняя для группы. — Ты так хороша в выявлении навыков, о которых люди даже не подозревали.

— О, это просто добавление офисного жаргона, — пожимаю я плечами. Также в этом много чуши, но я думаю, что большинство людей это знают.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы общаться с Джессикой, а не на горгулье, маячащим у меня за плечом, потому что, если я посмотрю на него или вдохну побольше его запаха, мне может понадобиться продолжение прошлой ночи. И это действительно, действительно не может произойти прямо сейчас.

Осталось не так много времени до того, как будут даны инструкции для нашего следующего связующего упражнения — протягивать руки и хватать за руки всех в кругу, позволяя нашим рукам образовать узел, который мы должны распутать, не отпуская друг друга.

Кажется, мне уже снились подобные кошмары.

Когда одна из моих рук находит руку Влада без особых усилий, я стискиваю зубы и пытаюсь не думать об этом. Я держу свою хватку несколько расслабленной и безличной, но ее неуклюжесть, вероятно, выдает меня.

Джессика отходит в сторону, будучи бесформенной и к тому же безрукой.

— Давай, Джессика, можешь взять меня за руку, — Билл машет в пустоту своими костлявыми пальцами.

— Я действительно не могу. То есть, физически.

— О, будь командным игроком, Джесс, — усмехается Анжелика, ее прическа «Могу-я-поговорить-с-менеджером» колышется, когда она неодобрительно качает головой.

Во мне поднимается волна оборонительной реакции, и я должна бороться со своим рефлексом. Вместо этого я спокойно вмешиваюсь:

— Может быть, Джесс подскажет нам, как распутать…

— О, ерунда, у нас едва хватает людей для игры.

Кажется, целую вечность Билл и Анжелика продолжают пытаться привлечь Джессику к участию, настаивая на том, что она упускает жизненно важный опыт общения, хотя, вероятно, мы все больше никогда не будем так много общаться. Я думаю, что это упражнение было бы разумнее выполнять внутри отделов, научившись спокойно решать проблемы, возникающие на корпоративных мероприятиях с людьми, чье существование каждый день подрывает ваше самоощущение.

Я понимаю, что стою ближе к Владу, чем кто-либо другой. Билл и Анжелика почти отстраняются, чтобы поговорить с Джессикой.

Жар пробегает по моей коже, от шеи вниз по спине, когда я задерживаю дыхание и осознаю, насколько мы близко.

Его плечо касается моего, его крылья находятся на расстоянии вытянутой руки.

Теперь, когда я ближе к нему, мне немного тепло под ключицами. Мои мысли остаются в прошлой ночи, но принимают другой оборот. Что могло бы случиться, если бы я не убежала из бара, или если бы я была достаточно выбита из колеи, чтобы открыть дверь и пригласить его обратно; каково это — быть тесно укутанной его крыльями, пока он срывает с меня одежду.

Всю прошлую ночь я металась между мечтами о том, что могло бы произойти, если бы дело зашло дальше, и тревожными кошмарами о том, что он ненавидит меня, испытывает отвращение ко мне лично. Я могу только представить, что все, чем я с ним поделилась, любое понимание того, кто я как личность, размыто и сведено к клише: сирене, пытающейся соблазнить кого-то через несколько минут после встречи.

— Я сожалею о, эм, прошлой ночи, — бормочу я, когда становится ясно, что наши коллеги на самом деле не обращают внимания на упражнение, хотя одна моя рука сжата в руке Влада. Надеюсь, мне не нужно объяснять ему, приношу ли я извинения за то, что сбежала от него в баре, или за пьяный поцелуй, или за мастурбацию перед ним.

Возможно, все.

— Нет, не стоит, — бормочет он в ответ, и на мгновение я не уверена, что правильно его расслышала.

— …Ты уверен? — шепчу я в ответ, а затем съеживаюсь от самой себя. Почему бы мне просто не смириться с тем фактом, что он не ненавидит меня за прошлую ночь?

Вероятно, потому, что это означает, что мое либидо воспримет это как разрешение мечтать о том, чтобы снова поцеловать его. Я не хочу его расстраивать, но возможность того, что ему это понравилось так же сильно, как и мне, кажется опасной.

Есть что-то в том, как его взгляд задерживается на другой стороне комнаты у двери, в медленной клыкастой улыбке, которая украшает его челюсть, что заставляет меня понять: я смотрю на него слишком пристально. Я не могу остановиться. Его взгляд падает на меня, и от этого у меня по коже пробегают мурашки.

— Да, я уверен, — кивает он, приподнимая бровь с легким намеком на юмор. — Дай мне знать, если я понадоблюсь тебе снова.

Черт возьми, постарайся быть немного менее возбужденной от мистера Отдел Широкие Плечи. То, что он горяч и удивительно спокойно относится ко всей моей ситуации, не означает, что это хорошая идея.

Когда к моим щекам приливает жар, кажется, что они вот-вот воспламенятся, я быстро возвращаюсь к наблюдению за своей обувью.

Я буквально только что закрыла дело на работе, где человек и орк безобразничали в офисе, как будто никто другой этого не мог видеть. Я имею в виду, там есть довольно грубые кадры с лифтом, и не в обиду Дженис и Хенту, но я бы хотела этого не видеть. Впрочем, я не виновата в брачных узах, просто гора бумажной работы, которая означает, что мне следует лучше знать, что не стоит смешивать бизнес с удовольствием.

Десять минут спустя я стою в центре узла из коллег. И это значительно менее весело, чем тот узел, о котором можно было бы мечтать.

Билл и Анжелика в высшей степени ужасны в разгадывании этой головоломки. Джессика исчезла в концептуальной уборной, и, похоже, Влад выполняет большую часть работы в групповом проекте.

— Хорошо, Билл и Гвен, поднесите руки к голове Анжелики, — говорит он, указывая подбородком на наши сцепленные руки.

Я делаю, как мне сказали, и пригибаюсь, чтобы Билл мог перешагнуть через мои теперь скрещенные руки, и поворачиваюсь так, чтобы рука Влада обвилась вокруг меня, как было указано. Я прочищаю горло, чтобы скрыть шум, который издаю, когда моя спина соприкасается с его очень твердой рукой.

Это пытка.

Я не могу оторваться от Влада, но меня держит на расстоянии его чрезмерно профессиональная аура. Я уверена, что кто-нибудь заметил бы. Но было бы ложью предполагать, что мне не нравится то, что я нахожусь слишком близко к нему — мое бедро полностью прижато к бедру Влада, или моя спина прижата к его груди, или любой другой способ, которым я могу прислониться к нему так, чтобы никто другой не заметил. Конечно, я могла бы больше помогать с головоломкой. Но его рука сжалась вокруг моей, когда я впервые это сделала.

Мне не следовало пользоваться этим моментом, этой головоломкой. Я просто рою себе могилу поглубже. Но я не могу сопротивляться тому, как он машет хвостом с новообретенной энергией.

После каждой возможности я знаю, что не должна этого делать, но я делаю это снова.

В какой-то момент Влад притягивает меня к себе и эффективно поднимает, решительно и легко, над соединенными кулаками Билла и Анжелики и опускает меня, запыхавшуюся, обратно на землю.

Вот так наша маленькая группа закончила распутываться.

— Владыр! Тебе следовало сначала спросить ее, — упрекает его Анжелика, но моя нижняя часть так взволнована этим. Я бы снова встала в очередь на эти американские горки.

— Все в порядке. Не знаю, смогла бы я перешагнуть через вас двоих на этих каблуках, — ухитряюсь сказать я вместо того, чтобы пытаться взобраться на него.

Анжелика снова усмехается, но уходит с Биллом, вероятно, чтобы спросить Лили, каковы дальнейшие правила.

Я должна воспользоваться этим моментом наедине с Владом.

— Хм, на всякий случай, если это когда-нибудь всплывет. Никому не говори, кто я, — как-то слабо говорю я, привлекая его внимание.

Я полагаю, он мог бы думать обо мне хуже, если я хочу это скрыть. Не у каждого монстра есть такая возможность. Но я не могу доверять всем.

— Профессионал по работе с монстрами? — его брови хмурятся, когда он оглядывает нас и бормочет: — Или сирена?

Я на мгновение прикусываю губу.

Я не знаю, что он знает о моем виде, но я знаю, что есть много мифов, когда речь заходит о сиренах. Предполагается, что мы должны петь, соблазнять и заманивать мужчин на верную смерть. Что ж, любой пол справится с работой. Мы питаемся сексуальной химией. Лично я никогда никого не убивала, питаясь за счет них, просто истощала их ауру настолько, чтобы создать эффект, подобный похмелью. И некоторые из нас, включая меня, довольно явно лишены слуха. Я никогда никого не убеждала переспать своим пением.

Но вся эта история с сиренами затрудняет сближение с людьми. Люди часто сначала думают, что ты одна из них, но когда узнают, кто ты на самом деле, они принимают тебя за волка в овечьей шкуре. Большинство монстров считают тебя кем-то вроде падальщика. Либо у людей есть определенные представления о том, как я должна себя вести, либо они думают, что я просто сплю с ними, чтобы ими питаться.

— Люди смотрят на меня по-другому. Это просто… — я пожимаю плечами и как бы без энтузиазма пытаюсь объяснить это, когда Лили начинает громко кричать, перекрывая всеобщую болтовню, что на сегодня мы закончили, а до ужина в банкетном зале еще полчаса. — Я была бы просто признательна, если бы ты держал это при себе.

В его нахмуренных бровях скрыт вопрос, на который он предоставляет мне ответить.

Обычно я бы этого не сделала. Я действительно, действительно, действительно ненавижу все дерьмовые «внеклассные» мероприятия, которые подразумевают, что для того, чтобы по-настоящему «быть самой собой», тебе нужно делиться с людьми каждой мелочью.

Например, что это тебе дает? Обычно твою личность крадут.

Но во Владе есть такая серьезность, что я не могу просто сорваться с места и оставить все как есть. Я оглядываюсь по сторонам, и, к счастью, мы практически одни.

Не успеваю я опомниться, как смущенно пожимаю плечами и бормочу:

— Это больше багажа, чем я хочу брать с собой на работу. В какой-то момент люди вокруг меня нормальные, а потом…

Я не могу закончить мысль. Тот факт, что мне приходится разделять себя на человека, которым я являюсь каждый день, и ту часть, которая должна терпеть худшие из всех предположений, просто чтобы существовать среди других людей, уже эмоционально истощает.

— Ты думаешь, тебе есть чего стыдиться?

На мгновение я замолкаю.

— Нет, просто. Если бы во мне было что-то, что нравилось людям, возможно, это не было бы так трудно побороть их заранее сформированные стереотипы.

— Например, какие?

— Ну, есть обычные вещи, что я, должно быть, помешана на сексе и охочусь на людей, — я скрещиваю руки на груди, пытаясь сдержать чувства, пока позволяю этим мыслям хоть раз увидеть свет божий. — И иногда, для разнообразия, еще то, что я получила эту работу только потому, что я сирена.

— Так вот в чем дело?

— Я имею в виду, ты своими глазами видел, какая я в своем цикле, — пожимаю я плечами, делая самоуничижительное выражение. — Это не совсем годовой цикл.

— Я имел в виду часть про работу.

— О.

Проходит несколько тихих секунд. Я подумываю о том, чтобы рассказать ему все: что у меня нет ученой степени, что я бросила школу, что это первая и единственная работа «белым воротничком», на которой мне действительно платили, после всех этих стажировок в Пике.

— Некоторые люди считают, что это помогает в работе. По статистике, в отделах по работе с монстрами больше сирен, чем любого другого вида монстров.

Через мгновение я слабо вздыхаю.

Он кивает, и я расцениваю это как достаточное основание для того, чтобы быстро покончить с этой темой.

Мы покидаем комнату последними, но Влад все равно оставляет последнее, затяжное прикосновение к моей спине. Это прием, с которым я знакома, поскольку его постоянно использовали в Пике, но впервые у меня от него подкашивались колени вместо того, чтобы я закатила глаза.

Я без особых раздумий следую за ним в коридор, где находятся все остальные, паря в этом чувстве, когда он и все остальные возвращаются в свои гостиничные номера, и мечтаю о том, чтобы измять каждый дюйм его идеального костюма до такой степени, что химчистке было бы трудно исправить мой ущерб.

Похоже, я не единственная. Я не могу с уверенностью сказать, что Кэти и Тед обмениваются пылкими взглядами, но одежда Теда проходит мимо нас, и Кэти переминается на месте, как птица, подавляющая желание начать свой брачный танец, взъерошивая свое более яркое оперение в его направлении. Черт возьми, возможно, я выглядела также всего несколько минут назад.

Она понимает, что я рядом с ней, и резко поворачивает ко мне голову.

— Я ничего не видела, — пожимаю плечами, потому что у нее очень острый клюв. Через мгновение я деликатно добавляю: — То, что происходит в рабочих поездках, остается в рабочих поездках.

9

Когда вся эта поездка закончится, возможно, будет достаточно расстояния или психотерапевта, чтобы помочь мне разложить все по аккуратным коробочкам. По крайней мере, я пережила еще один день презентаций, и Влад не испытывает ко мне ненависти. Он так сказал. Я не знаю, верю ли я в это. Но, учитывая, что эмоций, которые я испытываю по отношению к нему прямо сейчас, слишком много, чтобы справиться с ними здесь, я не знаю, смогу ли я дать уверенный ответ о том, что я чувствую по отношению к нему. Странно трепещу? Слегка травмирована и возбуждена?

До тех пор мне просто придется жить, не разбираясь в чувствах. Это утомительно.

Конечно, в тот момент, когда я думаю, что могу прийти в себя после того упражнения по тимбилдингу, все собираются в вестибюле отеля, чтобы отправиться на очередную прогулку по барам, оплачиваемую компанией.

Впереди еще два дня, а мне уже кажется, что это длится месяц. От начала до конца. У нас почти не было свободного времени, и теперь мы все должны посетить какое-то мероприятие типа «веселой экскурсии по городу».

Нет. Я собираюсь побродить по отелю, посмотреть, есть ли там спа или что-нибудь в этом роде. Мне нужно немного времени вне компании коллег.

Я останавливаюсь и прислоняюсь к стене, чтобы поправить обувь, а затем раскрываю программу этой поездки, позволяя потоку моих коллег проходить мимо меня, болтая друг с другом. Я отстраняюсь от группы так незаметно, как только могу.

Я жду лифта, когда Владыр замечает меня, одиноко стоящую в нише.

Он бросает взгляд на меня, а затем на вестибюль отеля, где остальная часть нашей компании уже высыпает из дверей и садится в такси.

— Ты не присоединишься?

Я случайно выбрасываю пустую упаковку от батончика не в то мусорное ведро и в итоге выуживаю ее из того, на котором написано «Переработка».

Я пожимаю плечами и прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать тираду о том, что моя социальная выносливость на исходе. Находиться в одном помещении с коллегами в течение восьмичасового рабочего дня, в основном слушая, как начальники моего босса обсуждают вещи, которые я на самом деле не понимаю, вполне достаточно для меня. Я не думаю, что смогла бы пройти несколько миль только для того, чтобы зайти в комнату поменьше, где все сидят за крошечными, засаленными столиками, просто чтобы выпить вместе. В моем номере есть мини-бар; я пас.

Кроме того, это тимбилдинговое упражнение слишком разогрело меня, чтобы я могла нормально вести себя с людьми.

— Я собираюсь просто зависнуть в своем номере, — признаюсь я немного слишком откровенно, что, хотя и короче, вероятно, звучит так же плохо.

Он приподнимает бровь от моей прямоты, намек на скептицизм прослеживается в его раздражающе четко очерченном лице.

— Верно. Не командный игрок, — говорит он с намеком на добродушное подшучивание. Он еще раз окидывает взглядом вестибюль, вероятно, прикидывая в уме, насколько я была готова взобраться на него вчера.

Конечно, вся работа, которую я потратила на то, чтобы остудить свои потребности и сдержать их, исчезает, едва мы обменялись парой фраз.

Румянец заливает мои щеки. Мои глаза обшаривают его без моего контроля.

— Что-то вроде того.

Жар в моем взгляде, должно быть, совершенно очевиден, или он видит, как мои черты лица слегка меняются, чтобы подстроиться под него, потому что осознание появляется на его лице.

— О. О.

Я снова нажимаю пальцем на кнопку лифта и бормочу с излишним разочарованием:

— Она сломалась или что?

Он оглядывается по сторонам, спокойный как удав. Или, давайте будем честными, он, вероятно, уверен в себе, как самый большой кабачок на сельском конкурсе.

Я оглядываюсь по сторонам и пытаюсь не впасть в крайнее отчаяние, когда двери лифта открываются, и внутри на лестнице стоит парень, очевидно, меняющий лампочку.

Я еще не разваливаюсь на части, но начинаю понемногу распадаться.

— Это запускается именно в лобби отеля? — спрашивает Влад. Думаю, если бы я не была возбуждена именно тем, как он улыбается, нотка веселья в его голосе не вызвала бы такой реакции, как сейчас.

— Да, это единственная общая нить, — вздыхаю я, прижимаясь лицом к холодной металлической поверхности дверей лифта после того, как они снова закрываются. Я боюсь подниматься на десять этажей по лестнице. Я оглядываюсь на конференц-зал, который я использовала в крайнем случае прошлой ночью, но там все еще находятся несколько отставших от собрания, которые болтают так, словно у них в распоряжении все время мира.

Мы прерываем нашу небольшую непринужденную болтовню, и я позволяю себе полностью рассмотреть его. Он сам выглядит немного потрепанным. Конечно, он все еще выглядит собранным, на его костюме ни морщинки. Но у него немного потемнели круги под глазами после долгого рабочего дня, верхняя пуговица на рубашке расстегнута.

Не думаю, что у меня когда-либо текли слюнки из-за всего лишь одной расстегнутой пуговицы.

Мое внимание приковано к тому небольшому участку шеи, ключиц и едва заметному намеку на грудь, которые были скрыты до этого момента. Я чувствую себя героиней старинного романа, падающей в обморок при виде хорошо сформированных икр, в груди поднимается жар.

Отстраненно я думаю о том, как ухватилась бы пальцами за края его рубашки в этом месте и разорвала ее, разбросав пуговицы во все стороны. Мы никогда не сможем найти их все.

Нет, нет. Сохраняй профессионализм.

Он кивает в сторону одного из коридоров — простой жест, слишком плавный, чтобы я не смогла сдержаться, когда замечаю шкаф с телефоном, на который он указывает.

— Часть вторая? — бормочет он.

Мое сердце выпрыгивает из груди и застревает где-то между ног.

Это самое странное, что могут сделать друзья по работе. Не то чтобы мы были настоящими друзьями. Или даже друзьями по работе. Я имею в виду, я думаю, может быть, мы друзья? Он мне достаточно нравится. Он такой милый, каким давно никто не был.

Телефонная будка маленькая и немного затемненная, но с одной стороны есть сиденье, а на стене старый телефон-автомат, поверх которого лежит пыльная телефонная книга.

Он закрывает за мной дверь, я пытаюсь запереть ее, прежде чем успею принять неправильное решение, например, схватить его за воротник рубашки и втащить за собой. В своем пылу я нескромно засовываю палец внутрь себя, разжигая ощущения, которые скапливались там, внизу.

Это все еще было удовольствие, но не такое наглое и откровенное, как когда я гладила свой клитор в прошлый раз, скорее как гул из глубины подземелья. Он заполняет пространство, которое ноет от пустоты. Это мягкое, глубокое чувство, которое постепенно приносит удовольствие, когда костяшки моих пальцев неуклюже ударяются о мой вход.

Я поглаживаю, толкаюсь и ощупываю, но это не помогает. Для меня этого недостаточно.

Если бы это была обычная мастурбация, когда я просто перевозбуждена и мне нужно немного остыть, прежде чем я смогу кончить, я бы просто остановилась и попробовала снова позже. Но потребность внутри заставляет мои колени дрожать. Различных чувств, бурлящих во мне, слишком много, чтобы просто игнорировать их, отложив на потом.

Я продолжаю, напряженно прислушиваясь к любым признакам присутствия Влада, надеясь уловить звук его дыхания, движение его тени на краю двери, что-нибудь, что заставило бы меня с готовностью воспламениться, как это было всего несколько мгновений назад.

На этот раз его присутствия рядом недостаточно, и кажется, что мое освобождение все дальше и дальше, постоянно ускользает из пределов досягаемости, когда я думаю, что поймала его. Мои руки устали и болят. Как бы мне ни хотелось остановиться и просто отдохнуть, я думаю, что моему телу станет хуже, если я это сделаю.

Я откидываю голову к стене и издаю звук разочарования. Я не знаю, что делать.

Он отвечает на простой намек на мое разочарование, не ждет, пока я спрошу.

— Все в порядке?

Я вздыхаю и обдумываю это.

С одной стороны… я могла бы пригласить его войти. Одна мысль о том, что он снова увидит меня такой, вызывает во мне волну желания, краткую вспышку потребности, с которой я не смогу справиться в одиночку.

С другой стороны, возможно, избегать мастурбации непосредственно перед ним — это единственный кусочек уединения, который у меня остался.

Стоит ли это той гложущей потребности, которая будет только расти, если я не смогу покончить с этим сейчас?

Я освобождаю руку от бесконечных поглаживаний и поворачиваю замок. Дверь немедленно открывается под действием собственного веса, и я вижу, как он стоит и занимает всю раму.

— Мне нужна помощь, эм, — запинаюсь я, проблеск осознания появляется в моих глазах. Я не планировала, что скажу ему, и все же слова «пожалуйста, помоги мне кончить» тоже не произнесу.

К счастью, ему не нужна вся просьба целиком, достаточно одного слова.

Владыр проскальзывает внутрь движением, которое показывает, насколько он осознает пространство, которое занимает. Он прячется вместе со всем размахом крыльев с другой стороны телефонного шкафа. Во мне расцветает благодарность за то, что он не заставляет меня мучиться, связно задавая вопросы.

Один только его взгляд заставляет меня расслабиться. Он кажется грязным, запретным и всем, чего я хочу.

Я задерживаю его взгляд слишком долго, в то время как мои щеки краснеют, градус за градусом. Теперь это не просто какая-то дикая фантазия, мой коллега занимает большую часть квадратных метров и без того довольно маленькой комнаты.

Я вижу в его глазах нерешительность, он ищет подтверждения того, что мне нужна его помощь.

— Я не знаю, что со мной не так, — говорю я ему слабым голосом, признание, которое, как я думала, никогда не вырвется из моих уст. Я не хочу вот так хныкать ни перед кем, но у меня нет выбора. — Я не могу кончить.

— Я позабочусь об этом, — говорит он мягким и твердым голосом, и да поможет мне Повелитель Зла, я верю ему. Я прислоняюсь спиной к стене и очень хочу позволить ему взять верх.

Я не думаю, что когда-нибудь оправлюсь от его потрясающе низкого шепота, пробирающего мурашками по моей коже, когда он прислоняется спиной к другой стороне телефонного шкафа. Я могла бы протянуть руку и схватить его, если бы захотела, и все же он все еще слишком далеко, чтобы мое либидо могло справиться с этим.

Я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне. Я умираю от желания, но он сдерживается.

Он не торопится, оглядывая меня с ног до головы, не оставляя ни одной молекулы, которой бы не коснулся его обжигающий взгляд. Тесное пространство, в котором мы находимся, исчезает, и я совершенно беззащитна.

Я прижата к стене тяжестью его взгляда, устремленного на меня, когда он говорит:

— Покажи мне, как ты делаешь это.

Отстраненно я думаю, что количество неловкости, которую я испытала перед этим горгульей, выбили из меня это чувство. Несколько дней назад у меня не хватило бы смелости еще шире раздвинуть ноги и провести пальцами по своим влажным складочкам, но теперь я выдерживаю его взгляд, и новая волна желания разгорается во мне.

Мои бедра непроизвольно подергиваются, я выгибаю спину, чтобы удержать равновесие у стены, еще на дюйм занимая оставшееся между нами пространство. Я раздвигаю ноги немного шире, насколько позволяют стены, обнажая свою грязную пизду.

Я наблюдаю, как раздуваются его ноздри и как двигаются его грудь и крылья, жаждущие полностью расправиться, когда я провожу пальцами по самой скользкой части, тонкие нити тянутся от кончиков моих пальцев.

— Может быть, тебе было бы удобнее в другой позе, — говорит он, его челюсти сжимаются при этих словах.

Сначала я не могу понять, что он имеет в виду, и он предлагает мне опереться на его руку. Я беру ее, не раздумывая, его рукав прохладный под моей ладонью, мое сердце учащается. Он опускается на одно колено, позволяя мне прислониться спиной к его бедру. Я стараюсь не садиться на него полностью, почему-то мысль о том, что какая-нибудь из моих телесных жидкостей попадет на его костюм, более унизительна, чем трогать себя у него на коленях.

— Ты знаешь, как это сделать, — уговаривает он меня, его голос похож на низкий рокот, от которого у меня чуть не подгибаются колени. Его хвост крепко обвивается вокруг моего бедра, поддерживая мой вес.

Я не знаю, то ли он имеет ввиду, что верит в мою компетентность, как будто это неотъемлемая, неоспоримая вещь, то ли буквально говорит о том, что я дрочу перед ним, но это то, что мне было нужно.

Я возобновляю свои движения, но на этот раз мои собственные прикосновения заставляют меня дергаться и шипеть. Очевидно, что я изголодалась по сексуальной химии, если простого нахождения с ним в телефонной будке достаточно, чтобы я чувствовала себя так.

Я снова погружаю пальцы внутрь, чувствуя, какая я горячая, скользкая и непостижимо мягкая.

Я ввожу в себя еще один палец, задаваясь вопросом, на сколько пальцев толщиной должен быть его член. Прикосновения к нему, его пьянящий запах оживляют мой разум новым, бесстыдным любопытством. Каково было бы Владу целовать мою пизду, вылизывать меня и трахать меня своим языком? Был бы его язык таким же твердым, как его руки, или больше похожим на его ладони? Мои бедра подгибаются при мысли о его крепком теле, склонившемся надо мной; широкая рука обвилась вокруг моего бедра, а мои колени уперлись в его широкие плечи.

— У тебя так хорошо получается, — шепчет он, в его груди звучит что-то гортанное. Мои глаза распахиваются, чтобы окинуть его взглядом и уловить проблеск возбуждения, дающего о себе знать в его штанах. У меня хватает самообладания не пытаться рассмотреть получше, и я отчаянно жалею, что не делаю этого.

Когда его лицо так близко к моему, невозможно ни с чем спутать темный жар в его янтарных глазах. Он распространяется по моему телу, как лесной пожар, и я откидываю голову назад с громким стоном, когда меня охватывает разрядка.

Я раздвигаю ноги еще шире, трахая себя одной рукой, покачивая бедрами вверх, и торопливо потирая клитор другой. Во мне начинают зарождаться разные виды удовольствия, каждое пытается говорить громче другого, звать и отвечать в ритме, который становится все быстрее. Я грязная и бесстыдная, ужасная и замечательная, проклятая и несломленная, и я люблю каждую частичку этого.

Когда приливы моего оргазма отступают, я спотыкаясь пытаюсь встать и оторваться от него. Мы не произносим ни слова, пока приводим себя в порядок, превращаясь в более аккуратные, менее явно запутанные версии самих себя.

Я впервые встречаюсь с ним взглядом после того, как мы выходим из телефонной будки в пустой вестибюль отеля.

Он приподнимает бровь.

— Ужин?

— Ужин.

10

Возможно, мне следовало отказаться. Я не понимала, в своей посторгазменной потере рассудка, что принять приглашение на ужин означало отложить мои планы раздеться, лечь в постель, посмотреть телевизор и погрузиться в свое обычное тревожное состояние.

Может быть, мне стоит сообщить Владу, что я из тех людей, которым после десятиминутного общения с одним человеком нужно подзарядить свою социальную батарею тру-крайм подкастом на следующие десять часов. Но мой язык был настолько сильно прижат к задней стенке зубов, что я никак не могла отказаться.

Мы можем, по крайней мере, пережить ужин, и, возможно, нам удастся выяснить, что именно происходит между нами, рассуждаю я про себя, следуя за ним в ресторан отеля. Не знаю, как он, но я никогда не проводила время со своим начальником в чулане.

Просто ужин.

И это все еще рабочая поездка, поэтому это деловой ужин, потому что он будет возмещен компанией. Итак, мы ужинаем как коллеги, и ничего больше. Я не знаю, почему идея поужинать начинает выводить меня из себя. Все неподобающе возбуждающее между нами уже произошло, не похоже, что все может стать еще хуже.

Возможно, это потому, что это деловой ужин. Он уже близко познакомился со звуком и видом моего оргазма во время течки, но та часть, где мне приходится притворяться, что я хорошо справляюсь со своей работой, когда он знает, что я разбита, заставляет мою челюсть напрячься до нового уровня.

И, может быть, он не мой босс, или глава отдела, или кто-либо из моих прямых подчиненных, но мне немного не нравится, что он первым увидел все худшие стороны меня.

Я ненавижу, что постоянно чувствую, как лгу всем о своей компетентности в работе, но, когда кто-то видит правду из первых рук, — это еще хуже. Я не хочу, чтобы меня видели такой, какая я есть на самом деле: рассеянный неряшливый человека, борющийся со своим телом, не сумевший обеспечить себе дни отпуска.

Когда мы приходим в ресторан и усаживаемся, все тихо, даже непринужденно. Несколько минут мы не разговариваем, а просто читаем меню.

Это типичное место: искусственные растения, приборы, завернутые в бордовые тканевые салфетки, кирпичи и фейковый промышленный дизайн, который, кажется, везде. В вазе с вулканической солью горит чайная свеча, мерцая между нами, когда мы садимся.

Я прячу свое внимание в меню так долго, как только могу, потому что каждый раз, когда я смотрю через стол, я отчаянно пытаюсь объединить образ из Пик Дистрикта, который я ожидала, с человеком, которым он показал себя, и все с треском проваливается.

Тем не менее, это уже приятнее, чем идти в бар со всеми остальными. Возможно, это из-за выработавшихся ранее эндорфинов, или он мне действительно нравится. Не знаю, есть ли разница. Немного напряжения, которое держало мои плечи приподнятыми к ушам, уходит.

Он уже знает, что я развалина. Может быть, на этот раз мне не придется притворяться кем-то другим.

В тот момент, когда мы отдаем меню официанту и вынуждены смотреть друг на друга, он складывает руки на столе и говорит:

— Вообще-то, я надеялся пересечься с тобой минутку немного раньше, чтобы обсудить кое-что.

Ужас, паника, испуг. Напряжение вернулось.

— Что-то, что не поместилось бы в электронное письмо?

Он пожимает плечами, на его лице легкая улыбка.

— Что ж, теперь ты здесь.

После всего остального, я не знаю, почему именно это в конце концов заставляет меня покраснеть. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться от того, чтобы сказать ему, что он может заполучить меня, где ему заблагорассудится. Он только что помог мне выпутаться из пары неприятных ситуаций, не похоже, что у нас такие отношения. Не так ли?

— И, кроме того. Ты уже так много писала мне о них по электронной почте.

О.

— Кэти и Тед, — осознаю я и выдыхаю. — Эти, э-э, негодяи.

— Я хотел обсудить некоторые способы посредничества, которые ты в настоящее время внедряешь, и, возможно, снять часть бремени, связанного с ними, с твоих плеч, — говорит он, и я не знаю, почему меня удивляет, что он действительно хочет выполнять свою работу, а не просто оставить меня заниматься этим.

Это дает мне лишь намек на легкость, теплоту, прежде чем я понимаю — он не знает. Я стараюсь сразу не казаться повернутой на этом, хотя с трудом могу контролироваться себя.

— О… ну… Гм. Мой первоначальный план на самом деле состоял в том, чтобы просто нянчиться с Кэти, смотреть на нее свысока, когда она начинает язвить. Это не то, чтобы одобренная техника посредничества или что-то в этом роде, но в какой-то степени это срабатывало, когда мы были в офисе, так что это просто своего рода мой неофициальный подход. Но, э-э, хм, — бормочу я, и у него хватает наглости вытащить блокнот.

Хотя в том, что я должна сообщать чьему-то начальству об их непрофессиональной близости, нет ничего необычного, привычнее делать это с помощью бумажной волокиты. Не думаю, что мне раньше приходилось сталкиваться с этим лицом к лицу.

— Как-то вечером я выходила из бара и столкнулась с этой парой, и они были несколько взъерошены…

— Теперь они вышли за рамки пассивно-агрессивных столкновений? — спрашивает он, едва отрывая взгляд от своего блокнота, снимая колпачок с ручки и начиная что-то записывать. Он действительно думает, что я собираюсь сказать ему, что они просто снова поссорились друг с другом. Думаю, у него не было причин ожидать иного.

— В темном углу, — уточняю я. — Вроде как… переплетенные.

Он замедляет движения ручки по бумаге, когда на его лице появляется понимание. Он поднимает на меня взгляд ровно один раз.

— А, — произносит он, и больше ничего. Несколько минут он молчит. — Разве это не… против правил?

Я выдерживаю его пристальный взгляд.

— Да, можно так считать.

После этого мы замолкаем, и мне интересно, не ходит ли он мысленно вокруг этого на цыпочках. Если им запрещено сплетаться на работе, то не должно ли это в той же степени касаться и нас?

Но мы не нарушили никаких правил. По крайней мере, пока. И это рабочая поездка. Это не строго во время работы. Мы не вкладываем друг в друга столько личного, сколько Кэти и Тед. Я имею в виду, я сомневаюсь, что у кого-либо еще есть такие же особые отношения, как у Кэти и Теда, но у нас есть что-то общее. Не говоря уже о том, что на самом деле мы не сплетались, мы просто были в непосредственной близости от сплетения друг с другом.

Но, тем не менее, переплетались по отдельности.

Я пожимаю плечами после того, как проходит слишком много ударов сердца.

— Я имею в виду, они не являются прямыми подчиненными друг друга. И они не так часто конфликтуют, когда они… ну. Я думаю, они будут вести себя прилично, по крайней мере, в этой поездке. А когда они перестанут себя вести себя прилично, возможно, я просто прибегну к шантажу.

Это не совсем серьезно, но мысль заманчивая. И, возможно, есть шанс, что они просто будут вести себя лучше, зная, что я знаю.

— Было ли что-нибудь еще, что ты хотел бы обсудить? — спрашиваю я, делая глоток своего напитка и бросая взгляд на блокнот, в котором всего несколько каракулей.

Он вздыхает и опускает ручку на бумагу.

— Честно говоря, я думал, что это займет намного больше времени. Учитывая объем их досье.

Я фыркаю.

— Честно говоря, это откровение заставляет меня все переосмыслить. Это действительно проливает свет на то, почему ничто из того, что я предпринимала, не сделало их отношения менее нестабильными.

— Ни на каких курсах менеджмента споры точно не рассматривались как часть прелюдии, — он закатывает глаза, но в уголках его рта прячется легкая ухмылка, когда он делает глоток своего напитка. Я наблюдаю за его лицом, за тем, как крошечная свеча на столе играет тенями и бликами в морщинках на его лице, придавая ему задумчивый вид.

— Честно говоря, это должно быть в курсах, потому что в моей работе подобное всплывало несколько раз, — отвечаю я. — Хотя на самом деле ничто не подготовит тебя к тому, чтобы увидеть задницы своих коллег на записи с камер видеонаблюдения.

Это вызывает у него смех, и я наслаждаюсь его звучанием.

Я ловлю наше отражение в стеклянной перегородке между кабинками, и проходит мгновение, прежде чем я понимаю, что это мы. Есть что-то в расслабленном языке тела, в его руке, перекинутой через спинку стула, в сочетании с полупрофессиональной одеждой, в которой мы оба. Это напоминает мне о том, как я прихожу домой из офиса, сбрасываю туфли и растягиваюсь на диване, и стресс уходит.

— Итак, это, должно быть, забавное знакомство с компанией, — предполагаю я, предпринимая слабую попытку завязать разговор.

— Это вроде как решение, принятое в последнюю минуту. Я наметил выкроить время для подобного знакомства, но я никогда не был сторонником обычных рукопожатий.

Я помню, какие сокрушительные рукопожатия происходили между горгульями, когда я была стажером. Я могу только представить его более молодую версию, пытающуюся избежать этого.

— Что заставило тебя передумать?

Ответ читается в его глазах еще до того, как он что-либо скажет.

— Я хотел познакомиться поближе со всеми, с кем буду работать, завести друзей, — пожимает он плечами, и это явно расходится с эмоциями в его глазах. Я вижу, что задела что-то слишком болезненное для легкой беседы.

— Я слишком долго был боссом. Отдавать приказы людям довести дело до конца, разжигать страсть людей к своим проектам во имя производительности, — продолжает он вполголоса, размахивая рукой с изящным бокалом для вина, который кажется крошечным из-за их размера. — Я хотел присутствовать лично, встречаться с людьми и узнавать их по-настоящему.

— Компаниям легко утверждать, что все, кто работает вместе, похожи на семью, решить, что если мы говорим, что мы сплоченная группа, то так и будет, — предлагаю я, кивая в ответ. Я сглатываю, надеясь вернуть разговор к чему-нибудь, о чем ему будет немного легче говорить. — Но редко бывает, чтобы это что-то значило.

Его хватка сжимает бокал с вином ровно настолько, чтобы по его боку пошла тонкая трещина, но не настолько, чтобы он разбился.

— Именно.

Я молчу, потрясенная этим, когда он отставляет бокал в сторону, едва осознавая, что произошло.

Через мгновение он продолжает низким и хриплым от воспоминаний голосом:

— Последней компанией, в которой я работал, был стартап, которому я помог превратиться в достойного конкурента в своей области. Я был близок с каждым членом нашей команды. Но когда мне нужно было взять отпуск по состоянию здоровья… было легко найти замену, кто смог сделать все, что делал я.

Я наблюдаю, как красное вино просачивается через трещину, капает вниз, тихо впитываясь в скатерть. После нескольких тяжелых мгновений я поднимаю взгляд на лицо Влада. Я хочу протянуть руку через стол и заверить его, что его ни в малейшей степени нельзя заменить. Я не знаю, достаточно ли этой реакции от меня.

Ему не нужно продолжать, чтобы я поняла, насколько разрушительным это, должно быть, было для него. Он слегка качает головой и продолжает.

— Редко можно встретить настоящего друга.

У меня не было времени отделить свое первое впечатление о Владе от мраморного человека передо мной. Но он здесь, даже если я поначалу не могла разглядеть из-за его костюма а-ля Пик Дистрикт. Он такой искренний во всем, что он мне когда-либо показывал. Ему не обязательно было рассказывать мне все, но он был откровенен с момента нашей встречи.

Я знаю эту боль. Это одиночество. Осознавать, что у тебя даже нет настоящих друзей. Мне хочется перегнуться через стол, взять его за руку и сказать ему, что я была бы более чем счастлива быть его настоящим другом.

Я тянусь к его руке, но вместо этого беру салфетку. Я не уверена, что способна быть его другом. Не под всеми слоями моей маскировки.

— Я сожалею о поцелуе, — выпаливаю я. — Это было непрофессионально с моей стороны…

— Гвен, — перебивает он меня, и я замолкаю, выражение его глаз останавливает поток моего беспокойства. — Тебе не нужно извиняться.

Мои зубы сжимаются от натиска возникающих вопросов. Я хочу спросить его «Почему бы и нет? Разве не важно, что поцелуй никогда нельзя рассматривать просто как поцелуй сирены?»

Но вместе с этими вопросами возникают и более опасные, проистекающие из незаслуженной, совершенно неуместной надежды и отчаяния. С таким же успехом я могла бы потребовать ответа на: «Я тебе нравлюсь? Ты считаешь меня симпатичной? Или я тебя раздражаю, и ты пытаешься вежливо отмахнуться от меня? Но, может быть, послушай, похоже, я тебе вроде как нравлюсь, и мое либидо слишком готово ухватиться за это».

Мне нужно спрятать свою отчаянную потребность нравиться подальше. Глядя в янтарные глаза Влада, я киваю и прикусываю язык, чтобы сдержать все это.

Он прав. Приятно иметь кого-то здесь. И еще я очень скучаю по возможности иметь просто друга. Я постараюсь быть им для него, и, возможно, это будет по-настоящему.

Спустя еще один бокал вина, каким-то образом мы дошли до того, что я начала рассказывать о подкасте, который мне нравится, и о его антикапиталистических подходах к работе с монстрами.

— Итак, например, если ты послушаешь несколько выпусков, ты можешь подумать, что трое ведущих — что-то вроде братьев, особенно из-за названия подкаста. Но если ты когда-нибудь был на одном из их живых выступлений, ты бы понял, что на самом деле это три головы одной гидры. В любом случае, Джастин — мой любимый ведущий, потому что у него есть такие замечательные комментарии о том, что консьюмеризм представляется широкой публике, как способ выстраивать свою идентичность. Тебе действительно стоит просто послушать. Тебе понравится, я обещаю.

На самом деле не имеет значения, что мне еще ни разу не удавалось в пьяных обсуждениях уговорить кого-либо послушать этот подкаст, я просто собираюсь продолжать.

— В любом случае, один из их недавних выпусков натолкнул меня на идею изучить неограниченного использования отгулов, и теперь я нахожусь на том этапе, когда я вроде как хочу, чтобы Совен внедрил ее? Например, исследования показывают, что люди часто в конечном итоге берут их примерно столько же, сколько обычно, хотя некоторые люди берут отгулы намного реже. Это то, о чем мне нужно почитать подробнее, чтобы понять, как на самом деле заставить людей почувствовать, что им разрешено брать отгулы. Но способность выбирать, несмотря ни на что, повышает моральный дух и в конечном итоге оказывается действительно полезной при любых жизненных неприятностях, — бормочу я, и немного удивляюсь, что еще не потеряла его внимание.

Влад задумчиво рассматривает меня, потирая подбородок большим пальцем, как будто лично вырезал на нем эту маленькую ямочку.

— А если они будут злоупотреблять этим?

— Мы не можем продолжать действовать, ожидая от людей худшего. Предположение, что этим воспользуются несколько человек, только заставляет нас относиться хуже ко всем. Заботиться обо всех, включая бездельников, в целом лучше для всех сотрудников, — говорю я, хотя, вероятно, попадаю в последнюю категорию. Конференц-звонки без штанов и игра в Тыквенный сквош 2 во время работы и все такое.

— Не могу дождаться твоей презентации.

Энтузиазм, с которым я рассказывал о своих любимых подкастах и идеях, немного угасает, и я стараюсь не давать себе заметно увянуть.

У меня нет презентации. Не то чтобы я не могла собрать что-нибудь на скорую руку и пересказать свои любимые выступления на TED³ («Предательство, мучения и разрушение») в двадцать минут, но на этом мероприятии для этого нет места. По сути, это Работа-от-звонка-до-звонка-ради-статистики, а не Как-мы-можем-на-самом-деле-улучшить-ситуацию.

Я также думаю, что Влад, возможно, переоценивает мою личную значимость в компании.

Момент затягивается, моему молчанию способствует повторяющийся стук кубиков льда в моем напитке, и к черту все, что сказал мой стоматолог о здоровье моей эмали.

Я пытаюсь скрыть угасание своего энтузиазма, демонстрируя уверенность, которой не чувствую.

— Ты должен просто отдать мне мою золотую наклейку, прямо сейчас.

— Ты думаешь, что заслуживаешь золотой наклейки? — говорит он, явно забавляясь моей смелостью.

— Да, я сделала свою домашнюю работу и все такое.

Он откидывается назад, и это движение вызывает у меня желание переползти через стол и оседлать его колени.

— Я думаю, мне нужно лучше узнать тебя, — говорит он.

Я стискиваю зубы и…

— Я могу показать тебе сиськи.

Это не то, о чем он просит.

Все чувства, с которыми мне еще предстоит аккуратно разобраться на терапии, бурлят у меня в животе, посылая жар по позвоночнику. Мы только что вернулись к дружеским отношениям, и теперь мое тело готово снова их разрушить. Я должна напомнить себе, что мы пока не нарушали никаких правил, и не должны.

После сегодняшних корпоративных шалостей его внимание ко мне действует на нервы, и кажется, что оно напрямую связано с моим клитором. Оно мне нужно так же, как мой вибратор, прямо сейчас. Что еще хуже, я думаю, он знает, что идея наклейки вызывает зуд во мне, какого не было уже очень давно.

— Моя импровизированная песня и танец тебе не подходят?

Я узнаю его взгляд, такой же, как перед тем, как я поцеловала его в баре. Его янтарные глаза мерцают в свете свечей и темнеют, когда он рассматривает меня.

Дыхание замирает в моей груди, а сердцебиение сбивается. Его взгляд задерживается на мне, к чему я не готова.

— Я бы хотел, чтобы ты показала мне, насколько велика твоя потребность в маленькой блестящей наклейке.

11

Я решила, что соблазню Влада.

К черту все, секс с коллегой. Может, это и неважно. Это рабочая поездка, за ее пределами это не продлится. В качестве десерта соверши какой-нибудь профессиональный проступок.

Это будет не соблазнение сирены, чтобы я могла получить хорошую дозу витаминной спермы, а развлечение, потому что я заслуживаю небольшой близости без всяких условий. В любом случае, все остальное, что произошло между нами, — вполне обыденное.

Если Кэти из отдела маркетинга может оторваться с кем-то с работы, почему я не могу?

Я устала смотреть, как другие люди спят со своими коллегами, не думая о последствиях. Хотела бы я придерживаться стандартов, немного отличных от идеальных, не беспокоясь о том, что кто-то будет думать обо мне хуже из-за этого.

Что ж, решение принимается не столько из-за поведения Кэти, сколько на основе событий сегодняшнего утра.

Я не пошла на завтрак с остальной компанией, как в предыдущие дни — я намеревалась пойти, но утром увидела Влада в вестибюле, и он, черт возьми, улыбнулся мне. Я немедленно вернулась в свой номер, разделась и разрядила всю батарейку в своем вибраторе, чтобы пережить сегодняшний день. Нет, я не в порядке. Я никогда не испытывала такого оцепенения и острой потребности одновременно.

Этого недостаточно. Мне кажется, что каждый раз, когда я позволяю своим мыслям блуждать, я думаю о Владе, о том, как я прижимаюсь к нему. Я не могу вспомнить, когда в последний раз испытывала подобное. Я не знаю, как это пройдет, если я не пересплю с ним. Меня бы никогда так не возбудил Костюм-из-Пик-Дистрикт, но он очарователен в самом обезоруживающем смысле.

Соблазнить его — вот как я собираюсь избавиться от этого. Все будет в порядке, если это будет только один раз. Рабочие поездки и все такое. Всего один раз, и готово.

Я действительно не знаю, как собираюсь это сделать. Не думаю, что знаю, как кто-то вообще это делает.

Я потратила несколько минут, размышляя, не написать ли маме. Она сирена, она должна знать такие вещи. Но это может быть настоящей пыткой.

Итак, я поискала в Интернете. Потратила около десяти минут на чтение. Приступила к составлению половины плана, потому что, имея больше одного, я бы струсила.

Заходя в конференц-зал, пропустив завтрак, я не уверена, что смогу справиться со всей этой затеей с соблазнением. Я провела много времени, склонившись над слишком широкой раковиной в ванной моего номера, пытаясь нарисовать симметричные стрелки, и они все равно получились немного неровными.

— Малышка, твой хайлайтер такой классный! — Деанна воркует, когда я останавливаюсь у журнального столика в конференц-зале, и это мило с ее стороны, если бы я пользовалась хайлайтером. Думаю, у меня просто всегда жирное лицо.

Уверенность в этом начинании с соблазнением падает на один пункт.

— Э — э-э… спасибо, малышка, — я улыбаюсь ей так широко, как только могу, потому что это менее эмоциональный труд, чем дать ей понять, что это был не комплимент, как она думала. Я ненавижу, что «малышка» начинает входить в мой лексикон из-за того, сколько времени я провела рядом с ней. — Твои волосы сегодня выглядят великолепно.

Она сияет и поворачивается к своей следующей жертве около безкофеинового кофейного автомата, и я пользуюсь возможностью направиться в другой конец конференц-зала, убегая со своим кофе и своей жизнью.

Даже приближаясь к нему, теперь, когда я приняла решение, я не знаю, как себя вести. Вздох, почти похожий на стон, срывается с моих губ, и он поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

Я оглядываюсь по сторонам и надеюсь, что никто больше этого не слышал, хотя я ничего не могу поделать. Мы обмениваемся тихими пожеланиями доброго утра, которые кажутся до боли интимными, и все же этого недостаточно. Немного странно, что мы вот так играем, когда наши коллеги вокруг.

— Я видела, что у тебя сегодня в расписании презентации, — говорю я ему полушепотом, потому что сегодня утром поступило обновление; электронное письмо, отправленное Лили, в котором говорилось, что были внесены некоторые изменения. На самом деле я не могу сжать колени стоя так, чтобы это не было заметно, но за неважной папкой, которую я взяла, я ущипнула свой сосок в надежде, что это немного облегчит потребность между ног.

— Мигелю пришлось уехать домой пораньше, похоже, его ребенок заболел, — кивает он, бормоча ответ вполголоса, отчего у меня текут слюнки.

Темный лорд, спаси меня.

Я сильно прикусываю нижнюю губу, чтобы держать себя в руках, пока не понимаю, что мне нужно ответить.

— И у тебя уже было подготовлено выступление?

Потому что, конечно, он был бы готов. У него своя жизнь; он в корпоративном мире намного дольше, чем я.

— Мы работали над его презентацией на прошлой неделе, но вчера вечером я добавил еще несколько слайдов. Вырвал страницу из твоих заметок, — добавляет он, подмигивая.

Я думаю, это должно быть скорее непринужденное подшучивание, чем флирт, но все равно мое сердце замирает.

Я выбрала свободное место впереди, немного в стороне от центра. Есть некоторый смысл в том, что на третий день похмелья энтузиазм людей угас, и многие утыкаются в свои заметки, чтобы скрыть свою невнимательность.

— Ну, я не могу дождаться, когда увижу это. Держу пари, ты добавил только лучшее, — предлагаю я, затем встряхиваюсь. Слишком офисный стиль, мне нужны более кокетливые шутки. Более соблазнительные. Мне следовало провести больше исследований.

— Хорошо. Я буду впереди. Дай мне что-нибудь, что стоит записать, — подмигиваю я в ответ и сразу чувствую себя глупо, но он улыбается, и внутри меня взлетает стайка бабочек. — Научи меня чему-нибудь, чего я не знаю.

— Ерунда. Держу пари, твоя презентация поразит нас, — говорит он, наблюдая, как я расставляю свои вещи на первом ряду столов в конференц-зале, а мой блокнот и ноутбук занимают самое центральное место. Не думаю, что я когда-либо раньше сидела в первом ряду на таких собраниях. Намного проще провести день на задних рядах зала, рисуя и не обращая внимания на выступления.

— На сегодня меня нет в списке, — пожимаю я плечами, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы буквально не прыгнуть на него, как профессиональный скалолаз. — Но так и будет.

У него нет времени спрашивать, что я имею в виду, поскольку все начинают занимать свои места, и кто-то включает проектор.

На самом деле, сидеть впереди и сосредоточиться не так страшно, как я думала. Опять же, мой разум все еще не совсем внимателен к текущим темам. Каждая презентация проходит незаметно, и я делаю все возможное, чтобы выглядеть нормально, не забывая о своем плане.

Обычно я бы мучилась, что под этой юбкой заметно мое нижнее белье; сейчас я провела большую часть собрания, задаваясь вопросом, не слишком ли очевидно, что его там нет.

Это своего рода скачок, своего рода предположение. Да, мы флиртовали. Я продолжаю объяснять это себе. Не думаю, что я на самом деле ошибаюсь. Может быть, если поцелуя было недостаточно, чтобы разрушить нашу дружбу, то мы могли бы переспать вместе один раз, и все было бы в порядке.

Это в равной степени пугающе и захватывающе, и мое сердце учащенно бьется даже от того, что я нахожусь на краю пропасти моего плана.

Я почти весь день сижу, плотно скрестив ноги, немного сильнее сжимая колени, когда чувствую, что не могу смотреть на Влада с другого конца комнаты. Я не знаю, из-за моего решения добиваться того, чего я хочу, или просто из-за необузданной привлекательности, которую он излучает, но движение его крыльев и массивных плеч, то, как каждые полчаса он перекатывает и расправляет их, заставляет меня бороться с нервами, чтобы не сгрызть ручку.

Его презентация — последняя, и я жду, пока, кажется, он прочитал примерно половину слайдов. Я могла бы наблюдать за ним весь день. Звук его голоса обволакивает меня, как жаркий летний день, погружая в гипнотическое затишье, когда он говорит о цифрах, которые на самом деле ничего для меня не значат. Хотя в его устах они звучат убедительно.

Единственное, что не дает мне забыть о моем плане, — это мое тело, дрожащее от желания взобраться на него, как на скалу.

Я собираю юбку, мои руки лежат на коленях, я приподнимаю ткань, пока она не становится непрофессионально короткой на моем сиденье.

— Темная Власть идут на двадцать процентов лучше, чем прогнозировалось в этом квартале, но возникает вопрос, как мы можем сделать этот рост устойчивым для компании? — говорит он, и то, как он смотрит мне в глаза и решительно переходит к следующему слайду, заставляет меня вздрогнуть.

Я сдерживаю стон рукой и прикусываю костяшки пальцев. Если он продолжит говорить об экологичности, я могу кончить прямо на своем месте.

Его взгляд задерживается на мне, и я распрямляю ноги и снова скрещиваю их — короткая вспышка того факта, что на мне нет нижнего белья.

Его ноздри раздуваются, и мне приходится крепко сжать колени от ощущения жидкого тепла, которое разливается по моему телу. Я пытаюсь просто не слететь со своего места на пол. Почему-то сейчас становиться перед ним на колени кажется удивительной и ужасной идеей.

У меня такое чувство, что мое лицо горит, даже когда я держу себя в руках, ожидая, когда это закончится. Мои коллеги разрозненно хлопают, когда мелькает слайд «Конец» и проектор гаснет. Все это регистрируется моим разумом где-то на расстоянии.

Я встаю немного слишком рано и ухожу из конференц-зала до того, как Лили начинает рассказывать всем, что дальше в бесконечном списке занятий дружного коллектива.

Я подхожу к лифту и нажимаю кнопку, прежде чем слышу, как позади меня открывается дверь конференц-зала.

Это он, только он, следит за мной с жаром в глазах.

О нет, малышка. Что ты наделала?

Он следует за мной в лифт с горящими глазами, и я прислоняюсь к задней стене, наполовину надеясь, что он прижмет меня к ней. Его взгляд прикован к моему рту, и я не уверена, что у меня хватит терпения на поцелуи, ведь все остальное мое тело просит, чтобы к нему прикасались, целовали, лизали, все.

— Привет, Влад, — шепчу я, произнося его имя так, будто могу погладить себя им.

Расстояние между нами начинает сокращаться, пока двери лифта закрываются. Я хватаюсь за поручень позади себя, почти выгибаясь дугой от стены в предвкушении, хотя бы для того, чтобы быстрее ощутить его прикосновение.

— Подождите, придержите дверь открытой!

Мой одурманенный похотью мозг на мгновение дает сбой, и я моргаю. В эту конкретную секунду я бы многое решила оставить открытым, но в тот момент, когда я вижу, как чья-то рука цепляется за двери лифта, мне просто хочется заскулить от разочарования. Двери открываются с покорностью, которая кажется слишком уместной. Я обмениваюсь взглядом с Владом, когда он отступает, чтобы пропустить парня вперед. Я вижу это и по выражению его лица — раздражение из-за того, что мы не можем побыть ни минуты наедине.

Затем, к моему ужасу, не один человек, а целая толпа спешит внутрь, как будто лифт не может совершить больше одной поездки. Каждый из них, конечно, просит нажать кнопку другого этажа. Влад и я практически забились в дальний угол, учитывая, сколько людей сегодня решили проверить грузоподъемность лифта.

По крайней мере, никто из нашей компании, возможно, не задался вопросом, что мы делали так близко друг к другу в лифте.

Здесь довольно тесно, но не настолько, чтобы я физически касалась кого-либо. Между всеми примерно дюйм или два свободного пространства.

Я немного вздрагиваю от прикосновения к своей лодыжке, слегка задевающего кожу. Бросив взгляд вниз, замечаю мерцание каменно-серой чешуи, мелькающей между моими и Влада ногами. Я смотрю на него, его крылья плотно прижаты, чтобы дать всем больше места, его плечо едва касается моего. Он твердо выдерживает мой взгляд и приподнимает бровь на долю дюйма.

Его хвост задевает мою ногу повыше, и я понимаю, что он задает мне вопрос. Мои щеки краснеют.

Я оглядываюсь на остальных пассажиров лифта, но все смотрят вперед. На нас никто не смотрит.

Я не знаю точно, о чем он думает, но я хочу того, что он сделает со мной. Я еле заметно киваю, сильно прикусывая нижнюю губу.

Его хвост обвивается и ползет по моей ноге, впиваясь в мягкие части бедер, оставляя синяки. Кончик его хвоста скользит по чувствительной коже моей вульвы, проводя по шву моих колготок так нежно, как может только язык.

Он бросает на меня нетерпеливый взгляд, и я еле заметно пожимаю плечами. Ладно, может, я и не надела нижнее белье на встречу, но мне нужно было что-то надеть, даже если оно, по сути, прозрачное.

Я сдерживаю стон, когда его хвост ловко зацепляется за мои колготки, разрезая шов для лучшего доступа. Он начинает водить хвостом взад-вперед по моим складкам, медленно погружаясь, чуть глубже с каждым движением.

Я чуть не застонала, когда он нашел мой клитор, нуждающийся в прикосновении.

Он дразнит меня, пытаясь вытянуть из меня хоть какой-нибудь звук своими прикосновениями.

Я должна вести себя тихо, а это не то, что я могу сделать наверняка. Мои пальцы сжимаются на перилах позади меня, и я полностью прислоняюсь спиной к стене, раздвигая бедра настолько, насколько это возможно в этом тесном пространстве. Он снова проводит по моему клитору, и я снова киваю, пытаясь сдержать дрожь, пробегающую по телу.

Сколько времени может продлиться поездка в лифте? Я не знаю, смогу ли я ее пережить. Я так сильно кусаю губу, что наверняка останутся синяки.

Лифт заканчивает поездку раньше, чем кончаю я, и все выходят, кроме Влада и меня. Я думаю, может быть, одному из нас следует нажать кнопку аварийной остановки, но он перемещается от моего клитора к влагалищу, погружаясь в меня, восхитительно входя и выходя, пока я кончаю, сжимаясь и дергаясь вокруг кончика его хвоста.

Я отпускаю перила, и он ловит меня, свободно прижимая к своему бедру. Я слишком шатаюсь, чтобы по-настоящему оценить близость наших тел. Когда отголоски моего оргазма отступают, он нежно проводит пальцем по моей щеке.

— Хорошая девочка, — бормочет он и пробует влагу на кончике своего хвоста. Одобрение в низком рокоте его слов согревает меня.

Кажется, я киваю, но, честно говоря, есть большая вероятность, что я просто смотрю на него в блаженном состоянии, теряясь в кварцевых крапинках в его глазах.

А потом лифт останавливается, двери открываются, и ему приходится отойти. Как может поездка на лифте быть такой короткой?

Кто-то чуть дальше по коридору кричит:

— Владыр Гротеск! Как раз тот горгулья, которого я искал.

Крик разделяет нас. Неудовольствие морщит его каменные черты, когда он поворачивается, чтобы посмотреть, кто это, и вздыхает.

Влад выходит, слегка кивая мне на прощание, и я все еще тяжело дышу и приваливаюсь к стене лифта. Когда двери начинают закрываться, я откидываю голову к стене и хнычу. Так близко, и в то же время так далеко.

12

Весь вечер я размышляла о лифте. Мысленно я никуда не пошла. Физически я наконец-то позволила увлечь себя в поход по барам с коллегами, потому что, когда другие люди заходили в лифт, я действительно не знала, чем еще себя занять. Я пережила вечер на содовой и воде с лаймом и хмыкала, соглашаясь со всем, что говорят окружающие.

Я бы хотела только вспоминать о том, каково это — быть трахнутой хвостом, и в основном так и есть, но я также беспокоюсь. Почему-то быстрого секса с Владом оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить абсолютно дикое желание, охватившее меня.

Возможно, ему придется войти в меня, чтобы я могла по-настоящему насладиться нашей сексуальной энергией. Я не сделала достаточно, чтобы сказать точно, но держу пари, это сработает.

Неприятно думать, что я как будто использую его. Но он знает, кто я, и охотно последовал за мной в лифт. Я не могу себе представить, что он не понимает, что это своего рода часть его территории.

После закрытия одного бара мы переходим в другой, не обращая внимания на ноющие ноги от ходьбы в офисных туфлях. Наша группа снова проходит мимо отеля, и некоторые из нас уходя спать, в то время как другие обсуждают, где еще может быть открыто.

Ледяной ветерок обдувает меня, когда Совен со свистом выходит вперед, чтобы сделать объявление, прежде чем мы потеряем половину наших людей.

— Завтра мы начнем с презентации Хента с обновленной информации о нашей ИТ-политике на следующий год, будьте там в девять. До начала счастливого часа в Айрон баре, скажите им, чтобы они внесли ваши напитки на счет компании.

Люди аплодируют и улюлюкают, и я тоже присоединяюсь. Все оказалось не так плохо, как я думала, но есть способы провести вечер получше.

На данный момент моя улыбка в лучшем случае натянута, и я не думаю, что смогу выдержать еще несколько часов существования в общественном месте; я думаю, что, возможно, я буду с группой, направляющейся в отель спать. Единственной причиной, почему я оставалась с ними эти несколько часов, была надежда, что Влад присоединится к нам, поскольку он был командным игроком и все такое. Это не было бы тем бешеным срыванием с него одежды, на которое я надеялась ранее, но было бы приятно провести с ним время.

Случайно услышанное упоминание о шотах с персиковым чаем торопит меня сесть в такси с несколькими другими девушками, имени некоторых из них я до сих пор не знаю.

— Этот горгулья из отдела развития бизнеса, — бормочет одна из них, когда за мной захлопывается дверь. — Он женат? Он симпатичный.

Слишком много согласных кивков от остальных в машине. Кэти, к счастью, издает насмешливый звук.

— Фу, это мой босс.

— Я не думаю, что горгульи на самом деле женятся, — говорит кто-то другой.

— Значит, он холост, верно? — продолжается первая.

Моя рука похожа на коготь, когда я нащупываю ремень безопасности. Я напеваю, впиваясь зубами в нижнюю губу. На меня как будто направлен прожектор, и кто-нибудь из них через мгновение это заметит.

— Мммм. Я ничего этого не слышу — добавляю я легким, но достаточно жестким голосом, чтобы напомнить им, что я из отдела по работе с монстрами, даже если это лицемерно с моей стороны.

К счастью, этого достаточно, чтобы заглушить этот разговор, прежде чем он повернет в едва ли лучшую сторону.

— Что самое пикантное когда-либо происходило в офисе? — спрашивает меня девушка-вампир.

Кэти бросает в мою сторону слишком очевидный убийственный взгляд. Кое-кто слишком высокого мнения о себе. Тем не менее, я поджимаю губы и качаю головой под несколько стонов.

— Ну, я была этажом ниже, когда Совен прикончил Рэндалла, — спустя мгновение говорит Кэти. — Вихрь чуть не задел и меня!

К счастью, поездка короткая, и мне удается не участвовать в большей части разговора. Мы выходим из такси и расходимся, никто из нас на самом деле не хочет тусоваться вместе.

Над головой нависает ночное небо, маленькие звездочки рассеяны в зеленоватых миазмах. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к этому: видеть космос так близко. Это те мелочи из Новой Темной Власти, которые действительно заставят чувствовать себя маленьким и незначительным.

Я ощущаю покалывание на коже, когда замечаю фигуру на линии крыши, нарушающую симметрию. Дрожь пробегает по моим плечам.

Влад.

Мое сердце учащается, и я отстаю от остальной группы, когда они направляются внутрь, наблюдая за силуэтом человека, широко расправляющего крылья на фоне луны.

Я поднимаюсь на лифте на верхний этаж и нахожу лестницу на крышу.

Когда я толкаю дверь, проходя по ровному цементному полу вокруг различных вентиляционных выходов, она кажется почти пустой, но вот я нахожу его и останавливаюсь.

Он уперся одной ногой в низкий каменный барьер, ограждающий здание по периметру, его крылья широко расправлены, ветер едва шевелит их.

Внезапно меня захлестнула волна ностальгии по тем временам, когда я работала в Пике. Казалось, что из каждого офиса в здании открывается такой вид. Сейчас я не часто вижу это, работая дома перед экраном. Но теперь, зная, что он горгулья, все приобретает иной смысл. Интересно, что это значит, каково это — нуждаться в таком возвышении как в чем-то большем, чем просто среда обитания.

А потом он поворачивается и смотрит на меня.

Я улыбаюсь, не в силах сдержаться.

— Привет, незнакомец.

— И тебе привет.

Он запускает руку в карман куртки и вытаскивает маленький блокнот. По тому, как загнуты уголки, я могу сказать, что он рассматривал мои каракули.

— Ты оставила свои записи с последнего собрания.

К моим щекам приливает румянец оттого, что меня поймали на невнимательности, оттого, что кто-то увидел, чем я была занята, вместо тог, чтобы быть внимательной.

— О боже… действительно интенсивные и кропотливо подробные заметки, — бормочу я, потому что совершенно ясно, что это что угодно, только не они.

— Я не знал, что ты художник.

— Художник, нет. Я скорее мечтатель мирового класса.

Один вентиляционный выход имеет достаточно кубическую форму, чтобы я могла сесть на него рядом с Владом, не подходя слишком близко к краю крыши. Я все еще могу видеть достаточно горизонта, темного и клубящегося туманом.

— Я заметил, что тебя нет в расписании презентаций на завтра.

— О. Хм, да, — я убираю прядь волос с лица, отводя взгляд. — Ты меня поймал.

Он долго-долго молчит, и я чувствую, что его оценка меня, должно быть, неуклонно снижается. Я много говорила о работе с монстрами, но все это просто то, что другие люди говорили до меня.

Удивительно, что я проработала здесь так долго, и никто не обнаружил, что на самом деле я не очень хороша в своей работе и мне нечем поделиться. Я просто еле-еле справлялась и держалась подальше от всеобщего внимания. Возможно, если никто не заметит, что меня здесь не должно быть, они никогда не поймут, что я недостаточно квалифицирована для того, что я делаю на своей работе.

— На самом деле я не делаю ничего настолько важного, чтобы заслужить место в расписании. Обычно я просто отправляю памятку, когда происходит изменение политики.

Я поворачиваюсь и смотрю на него, и он явно видит меня насквозь. Я обхватываю себя руками.

— И… мне действительно нет смысла находиться здесь, на этих больших сборищах. Я не знаю, зачем они утруждают себя тем, чтобы брать меня с собой, — заканчиваю я слабым голосом. Я действительно не знаю, как это объяснить.

Он протягивает ко мне когтистую руку, и я встаю, сжимая ее. Он подводит меня ближе к краю, но обхватывает руками. Ветер здесь свирепее, чем на земле, но с большим горгульей, защищающим меня, я не боюсь высоты или падения.

Его голос звучит низким рокотом у меня в ушах, пробиваясь сквозь ветер и шум города внизу.

— В Пике легко почувствовать себя неудачником, когда позволяешь обществу устанавливать для тебя стандарты. Это заставляет тебя забыть, чего ты хотела в первую очередь, когда все, чего ты желаешь, — это удержать себя.

У меня не хватает духу посмотреть на него, увидеть старые шрамы на его лице, которые я слышу в его голосе. Я просто продолжаю смотреть на горизонт.

— Удержать себя, — повторяю я, но неуверенность, с которой я это произношу, заставляет это звучать как вопрос.

Он что-то хмыкает, но не отвечает. Я не уверена, то ли он меня не услышал, то ли не хочет уточнять.

Я не настаиваю на ответе. Он так много рассказал мне о себе, что я почти чувствую жадное желание узнать больше. Я начинаю полностью связывать его образ из аккаунта в электронной почте и человека передо мной.

Я поворачиваюсь в его хватке лицом к нему. Мягкая, маслянистая гладкость его костюма под моими руками контрастирует с дышащей каменной грудью прямо под тканью и приглушенным сердцебиением внутри.

Часть меня жаждет сказать ему, что он знает, кто я, и ему не следует вот так связываться со мной, раскрывая вещи, о которых следует шептаться в электронных письмах. Но он так много знает обо мне, что я не могу.

Он проводит тыльной стороной гранитного когтя по моей щеке, прежде чем обхватить мое лицо ладонями и приподнять мою голову.

Этот поцелуй отличается от других, которые были вызваны безумной потребностью. И хотя я все равно чувствую ее сейчас, боль внутри меня явно менее отчаянная. Возможно, порхающие, воркующие голуби в моем животе знают, что во Владе есть что-то безопасное. Не обязательно все должно быть быстро и безыскусно, чтобы успеть разойтись до того, как будет сказано что-то не то.

Я поощряюще стону ему в рот. Я хочу, чтобы он не торопился со мной. Его руки скользят вниз, обхватывают мою задницу, поднимая меня в объятия. Мои руки находят его плечи, рога, чтобы глубже погрузиться в поцелуй.

Во время одного из вдохов, ради которого я поднимаюсь, я немного удивлена, обнаружив, что его кожистые крылья обвились вокруг нас, как кокон. Я протягиваю руку и касаюсь крыльев, не в силах больше сдерживаться от вопроса, на что они чувствуются. Наощупь его крылья больше похожи на кожу, чем на камень, хотя каждый выступ кости постепенно становится прохладным и твердым. Его тело содрогается под моими прикосновениями, и я мысленно отмечаю это на потом.

На вкус он как нечто неосязаемое, и жаль, что ароматические свечи не могут вызвать мысли о дождливом утре и крокусах ранней темной весной, когда воздух потрескивает от далеких раскатов грома. Я бы выкупил целую витрину этих свечей.

Он мне нравится. Он мне очень, очень нравится. Это какое-то ужасное чувство, что я буду питаться его витаминной спермой. (Я забыла, как это называется по-научному).

Я напрягаюсь при этой мысли и отстраняюсь от поцелуя. О, черт.

Вот оно. Разговор. Та часть, которая означает, что секс не может быть просто сексом, потому что люди думают, что я использую их как еду.

Я пристально смотрю на Влада, прикусывая нижними зубами внутреннюю сторону губы, пока готовлюсь к тому, что собираюсь сказать.

— Когда ты трахнешь меня, — начинаю я, потому что, даже если бы мы не говорили об этом, у меня такое чувство, что это было у нас обоих на уме. Говоря четко и твердо, удерживая его взгляд, я говорю: — Я закричу: «Кончай в меня, сейчас, пожалуйста».

Он не моргает, не вздрагивает.

Я поднимаю бровь.

— И я хочу, чтобы ты на самом деле кончил в меня. Ты можешь кончить мне в рот или в мою киску, но не на меня…

Его хватка на моем запястье усиливается, прерывая меня. Я слишком долго смотрела на его лицо, и только сейчас заметила гребаный кирпич у него в штанах, твердые очертания его члена, выступающие на фоне качественного костюма.

— Если ты продолжишь говорить, я научу тебя тому, о чем ты просишь, — рычит он мне на ухо.

При этой мысли по моей коже разливается жар. Я наклоняюсь немного ближе, удерживая его взгляд.

— Когда. Ты. Трахнешь. Меня. Я хочу, чтобы ты оставил меня разбитой и жаждущей большего.

13

Мое сердце колотится в груди, когда дверь в комнату Влада закрывается за нами. Его прикосновение невероятно нежное, каждое маленькое касание усиливает что-то в моей груди, от чего мне хочется кричать.

Я сгораю от желания, чтобы ко мне прикоснулись; все, о чем я могу думать, — это потребность каждого нерва на моей коже. Я замираю и пытаюсь не зацикливаться на том, как он снимает с меня одежду так нежно, что у меня болит грудь.

— Не хочу, чтобы они помялись, — говорит он о моих блузке и юбке, аккуратно складывая их и откладывая в сторону.

— То, что вещи помнутся, не имело бы значения, если бы ты сорвал их с меня, — поддразниваю я. Возможно, я представляла, как оттягиваю вырез своей блузки, отрывая при этом пару пуговиц, но его способ очарователен. Я бы определенно просто сбросила их на пол.

В ответ он слегка посмеивается надо мной.

— Это то, чего ты хочешь?

— Я могу заложить в бюджет… уничтожение, — начинаю говорить я, падая на кровать; я замечаю, что он начинает раздеваться, и мой язык больше не может произнести ничего связного.

Я могла бы смотреть, как Владыр расстегивает свой костюм весь день. Мне так не терпелось спуститься к нему в комнату, и теперь, когда я здесь, я рада просто понаблюдать за ним. Развалившись на его кровати, я понимаю, что никогда раньше не замечала привлекательности стриптиза, но, возможно, это потому, что ему обычно не хватает недосягаемости и невозмутимости, которые Влад воплощает так идеально. Я настолько увлечена отработанными движениями его рук, что почти полностью пропускаю то, как он двигает плечами и крыльями, одним движением сбрасывая рубашку и пиджак. Я определенно не понимаю, какой секретный тканевый механизм может так безупречно подходить его крыльям.

Я уверена, что удовлетворю свое любопытство по поводу того, как сшить костюм, чтобы он подходил к крыльям и хвосту горгульи, когда позже посмотрю, как он одевается. Прямо сейчас есть другие вещи, которые нужно удовлетворить.

Я сжимаю простыни на его кровати в кулаках, просто чтобы держать руки при себе и как бы привязать свое тело к месту. Я чувствую себя, словно нахожусь под водой или в сауне, когда жар полностью овладевает мной, и я погружаюсь в него. У меня горят щеки, потому что потребность в прикосновениях, в грубом обращении и трахании до утра, пока я больше не смогу держать себя в руках, затмевает все остальные ощущения. Я думаю, что если я просто позволю себе существовать в этот момент, вырвавшись на свободу, я прыгну на него и начну тереться бедрами о то, что находится ближе всего. Так многое сейчас зависит от дешевых простыней отеля.

Затем он расстегивает брюки, спускает их достаточно низко, и мои глаза расширяются. Забудьте о крыльях и хвостах, я хочу знать, как его портной изменяет ткань времени-пространства, чтобы спрятать это чудовище.

Я слишком близко подлетела к солнцу.

Это во мне не поместится. Не может. Нет способа. Может быть, я думала, что смогу просто пофлиртовать с большим горгульей, и это не закончится тем, что я буду полностью уничтожена. Но я начинаю думать, что ошибалась.

Самое простое с длинными членами в том, что они могут входить только на определенную глубину, учитывая, что мой вагинальный канал, вероятно, имеет максимум пять дюймов глубины (прим. 12,7 см). Но с обхватом все может быстро пойти не так. Диаметр в один дюйм (прим. 2,54 см)? Пофиг. Два дюйма (прим. 5,1 см)? Игры для больших девочек. Три (прим. 7,6 см)? Начинаю беспокоиться, но, я думаю, физически это все еще возможно. И мы подошли к тому самому спорному моменту, чтобы я всерьез задумалась, а не придется ли мне расширять влагалище для этого? Я не знаю, как это сделать.

Даже с расстояния, может быть, в три фута, математика у меня не работает. Он больше любой из моих игрушек и, возможно, моих пределов.

Рационально, я это знаю. Физически — мое тело еще не осознало. Я перешла от попыток не тереться о постельное белье, пока жду, к тому, чтобы не показать свою реакцию слишком очевидно.

Я слишком долго пялюсь, и, без сомнения, на моем лице появляется что-то вроде беспокойства. Я смотрю на Владыра, пытаясь выразить не тревогу, но, возможно, озабоченность.

Беспокойство — это определенно то, с чем он смотрит на меня в ответ.

Я сглатываю.

— Может быть, мы могли бы начать с… пальцев или чего-то в этом роде.

Опять же, у него массивные руки. Я недостаточно продумала это с точки зрения, например, простой математики.

Но затем что-то в его лице меняется; это стоическое выражение, которое я легко могла ошибочно принять за бесстрастие, вызывает во мне чувство тепла и заботы. Как будто ничего плохого не может случиться, пока я нахожусь в пределах досягаемости его крыльев.

— Иди сюда, — шепчет он, вытаскивая ремень из своих брюк четким движением, от которого по мне пробегает легкая дрожь возбуждения.

Я двигаюсь к краю кровати, поджимая под себя пятки, когда оказываюсь примерно на уровне глаз с безумной выпуклостью на его боксерах и густой дорожкой мелких завитков, спускающейся от его пупка.

Я наблюдаю, как он вытаскивает свой член, невероятно толстый у основания, переходящий от голубоватого оттенка камня к кожистой, фиолетовой, почти розоватой, все еще очень толстой головке. Рисунок на его коже напоминает мне розовый малахит. По центру есть ряд маленьких бугорков, которые впиваются в его большой палец, пока он гладит себя передо мной; я могу только представить, как он будет входить и выходить из меня. Я с жадностью наблюдаю, как Влад совершает еще несколько движений по своему члену, как он едва помещается в его массивной руке, как кожа натягивается при каждом движении, как слабо пульсируют вены, оплетающие его великолепный член. Полностью возбужденный, но его масса борется с гравитацией.

Кажется, только потребности, пульсирующей между моих бедер, может быть достаточно, чтобы довести меня до оргазма, но порог того, что сведет меня с ума, сверхъестественно отодвинут моим циклом. Я стараюсь не скулить от того, насколько нуждающейся и совершенно пустой чувствует себя сейчас моя пизда, и беззастенчиво покачиваю бедрами, прижатыми к моим лодыжкам.

Только когда я открываю рот, чтобы заговорить, я понимаю, что все это время сильно прижимала язык к зубам. Я сглатываю и тихо произношу:

— Можно?

Я не знаю, почему мне кажется, что мне нужно спросить разрешения прикоснуться к нему, просто у него всегда такой идеально выглаженный костюм, ни единой складки на неподходящем месте. Видя его в расстегнутой рубашке, раздвинутой, как занавески, открывающие темные полосы мрамора на его каменном животе, я испытываю благоговейный трепет.

Он проводит пальцем под моей челюстью, приподнимая мой подбородок, чтобы посмотреть мне в лицо. Я немного удивлена, что под таким углом все еще могу смотреть ему в глаза, ведь его грудь почти заслоняет обзор.

В его глазах скрытая уязвимость, и я вспоминаю, всего на секунду, как я столкнулась с ним в аэропорту, как он сказал, что его безукоризненно сшитый костюм был его самым удобным.

Владыр слегка кивает мне, и я издаю стон, прижимаясь ртом к головке его члена. Он просто достаточно мягкий во всех важных местах.

Он нежно гладит мои волосы, пока я провожу губами, языком вверх и вниз по всей длине его члена, твердого, горячего и готового. Я беру головку в рот, грея ее внутри, и он шипит от удовольствия.

Я жадно поглощаю больше, столько, сколько могу, будь проклята моя эмаль, и беру руками то, что не помещается во рту. Я скольжу руками вверх по его могучим бедрам, обхватывая и поглаживая его яйца одной рукой и проводя пальцами вверх и вниз по основанию его члена, прослеживая вены. Через несколько мгновений я нахожу то, что ищу. Я дразню маленькие бугорки в центре его члена, и он дергается у моего неба, и звук сдерживаемого стона наполняет комнату.

Я не могу насытиться каждой его реакцией, его тяжелым дыханием, движениями бедер, подергиванием крыльев и непроизвольными взмахами хвоста. Я запоминаю каждое его движение и звук, желая навсегда сохранить это в своей памяти.

Мышцы моей челюсти болят от того, какой он большой у меня во рту, какой тяжелый на моем языке. Я не знаю, сколько еще я смогу это делать с таким размером.

Слезы жгут в уголках моих глаз, и я чувствую, как его пальцы пробегаются под моим подбородком, поднимая мой взгляд к его. Он вытаскивает свой член у меня изо рта и проводит кончиком по моим распухшим от работы губам. Я слизываю капельку спермы, набухающую в его щели, вызывая у него стон.

Я почти забываюсь от вкуса его спермы. В ней есть землистость, не такая соленая, как я могла подумать. Та часть меня, которая чувствует запах дождя на асфальте от его поцелуев, становится ненасытной. Я так долго морила себя голодом, и было бы так просто наконец насытиться.

Я почти хнычу от того, как сильно мне хочется гладить его, пока он не кончит, но я также хочу растянуть это, насладиться этой ночью как можно дольше.

Он вытирает капельку слюны с уголка моих губ, пока я наслаждаюсь его вкусом в своем уставшем, ноющем рту.

— Хорошая девочка, — говорит он и забирает мой изумленный вздох своим ртом, как приз.

Мои щеки заливает жар и радость от его слов. Это заставляет мои внутренности трепетать от восторга, и потребность, чтобы мое тело использовали, поднимается в полную силу. Когда я прерываю поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, я скулю и откидываюсь на кровати, опираясь на локти.

Он мягко раздвигает мои ноги, его массивные когтистые руки двигаются, не царапая мою кожу. Он опускает голову, чтобы глубоко вдохнуть, и я всхлипываю. Я уже настолько промокла, что чувствую это.

Его длинный, заостренный язык проводит по разгоряченной коже внутренней стороны моего бедра, возбуждая каждый нерв в моих нижних конечностях.

— Влад, — стону я, умоляя о большем, о чем угодно вообще.

Я ахаю, моя спина выгибается дугой над кроватью, когда его язык скользит по моим складочкам, обжигая мой клитор, прежде чем проникнуть глубоко внутрь меня. В другой вселенной я, вероятно, думала бы о том, насколько стены отеля звукопроницаемы; но в этой, только после моих стонов и призывов «продолжай, пожалуйста» я поняла, что даже отдаленно не сдерживаю свои звуки удовольствия.

— Влад, Владди. Я хочу, чтобы ты был во мне, — хнычу я, не стесняясь звучать такой нуждающейся, что каким-то образом мне все еще нужно нечто большее, чем ощущение его невероятно горячего языка на моей вульве, когда он жестко, долгими движениями облизывает всю мою щель.

К черту, я умру, когда он меня трахнет. Это будет хорошо. Вероятно, так мне и предстояло поступить в любом случае.

— Я трахну тебя, когда ты будешь готова к этому, — рычит он, прежде чем погрузить свой язык глубоко в меня, обжигающе горячий и проникающий намного дальше, чем любой язык, который я когда-либо пробовала в себе. Его массивные руки скользят подо мной, обхватывают мою задницу, поднимают мои бедра выше, чем я могла бы поднять их сама, ближе к его рту, мои лодыжки приземляются на каждое из его плеч.

Мой первый оргазм настигает меня быстро, почти врасплох, нижняя половина моего тела подергивается и сотрясается в спазмах. Мои ноги все еще заметно дрожат, когда он проводит двумя огромными пальцами по влажности моего влагалища, затем глубоко вдавливается в меня. Я могу только слабо постанывать, когда он входит ими в меня, сгибая в нужном месте. Я чувствую себя глиной в его руках, превращающейся во то, что ему нужно.

Он убирает пальцы, и это оставляет меня опустошенной и жаждущей.

Несколько мгновений, чтобы отдышаться, прийти в себя и оплакать отсутствие его языка и пальцев, пока он разглядывает меня, бескостную и голую, распростертую на его кровати. Он проводит пальцем по моей икре, жест настолько нежный, что может сломать меня.

Кровать двигается подо мной и прогибается вниз под его весом, когда он ставит одно колено на край матраса, а затем другое, двигаясь мне навстречу. Он садится на пятки, его толстый каменный член тяжело покачивается в такт движениям, когда он устраивается поудобнее.

— Ты готова? — спрашивает он, снова беря мои бедра своими массивными руками. Он широко раздвигает мои ноги, подтягивая мое тело навстречу своему. Я почти оседлала его член, теперь точно уверенная, что была права: очень маловероятно, что я смогу принять его.

— Да, пожалуйста, — я почти умоляю. Тем не менее, я задерживаю дыхание, когда головка его члена впервые прижимается к моему входу и толкается внутрь.

Каждый дюйм — это терпение и проверка моих пределов, когда я двигаю бедрами, чтобы впитать в себя больше его, найти это удовлетворяющее трение. Большую часть своих ударов он наносит по каркасу кровати, позволяя мебели принимать на себя основную тяжесть каждого движения.

Я вижу вспышку удовольствия, которая пробегает по его каменному лицу, напряжение в его мышцах, когда он входит и выходит, раскрывая меня еще больше. Каждый толчок глубже в меня задевает границу, заигрывая с болевой точкой, но на самом деле никогда не касаясь ее. Каждый толчок-подразнивание переходит почти в удовлетворение, скручиваясь в желание большего, когда он снова отстраняется.

Кровать трескается под нами, ускользая из-под меня. Звук пугающий, но Влад не обращает на него никакого внимания, только подхватывает меня с кровати, чтобы я не упала вместе с ней.

Влад такой массивный по сравнению со мной, что, когда он приседает, ему ничего не стоит широко раздвинуть мои лодыжки, поднять мои бедра в воздух над моей головой, трахая меня, как будто я просто игрушка на его толстом члене. Каждое движение поднимает мою задницу выше головы, когда он входит в меня, вдавливая в матрас, как будто собирается похоронить меня здесь.

Ощущения от этого настолько сильны, что я теряю время. Следующая кульминация настигает меня быстро, каждый удар его бедер о мои снова подводит меня к краю. Владыр кончает с рычанием, его когти впиваются в матрас, разрывая постельное белье вокруг меня. Его оргазм горяч внутри меня, я чувствую каждый толчок, каждую волну, проходящую через меня. Это кажется поистине бесконечным, оргазм вырывает удовольствие из каждой молекулы моего тела, и его освобождение наполняет меня, просачиваясь через каждую щель, которую не заполнил его член.

Он вытаскивает член, и последние подергивающиеся струйки спермы окрашивают мой живот до самых сисек. Я провожу пальцами по быстро остывающем каплям, чувствуя, как они становятся липким между ними.

Я начинаю дремать, измученная. Сломанная кровать сдвигается подо мной, когда он забирается на край рядом со мной, обвивая нас крылом, хотя мы одни.

Под ним намного уютнее. Я бы легко заснула, если бы не была в полном беспорядке. Но прежде чем я успеваю встать, я вижу, что у него в руке влажная мочалка.

Влад кивает мне и делает жест, чтобы я легла на спину.

— Позволь мне позаботиться об этом, — шепчет он.

О нет. Он собирается меня избаловать. И, черт возьми, я хочу позволить ему.

Я потягиваюсь, измученная и удовлетворенная, лениво лежу, позволяя ему проводить влажной тканью по моему телу.

Его пальцы опускаются к моей киске, грязной, скользкой и истекающей его семенем. Каждое движение, которое он совершает тканью, заставляет его касаться моего сверхчувствительного клитора, все еще воспаленного от его внимания, и это заставляет меня извиваться в его хватке. Еще немного внимания, и я снова кончу в его объятиях.

— А золотая звездочка? — спрашиваю я, и в ответ он тихо хихикает, и я чувствую, как он рокот в его груди, прижатой ко мне. Я знаю, что к концу этой ночи буду вполне удовлетворена.

Но это все. То, что происходит в рабочей поездке, остается в рабочей поездке.

14

Рядом с Владом последние восемь часов презентаций пролетают незаметно. Жаль, что я не сидела рядом с ним с самого начала.

Я не могу удержаться и постоянно оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть, не замечает ли кто-нибудь, что во время собраний мы чувствуем себя немного ближе, чем раньше. Время от времени он касается моего плеча и шепчет на ухо шутку или замечание, а я стараюсь не хихикать, как школьница, и не касаться своим коленом его колена слишком часто. Понятно ли окружающим, что мы флиртуем?

Все в порядке. Сомневаюсь, что кто-нибудь подозревает, что мы сделали что-то, чего не должны были делать. Даже если мне придется менять язык своего тела, чтобы не вторгаться в его личное пространство каждые несколько минут.

В конце всех презентаций, когда все собирают свои вещи, Влад вручает мне лист с чем-то, что блестит в тусклом свете. Когда я подношу ее поближе к лицу и прищуриваюсь, я нахожу металлические очертания маленьких звездочек.

Я сдерживаю улыбку.

— Ты наградишь меня одной?

— Я думаю, ты заслужила их все, — шепчет он в ответ.

— Это значит, что ты снизил планку? — я поддразниваю, отклеивая одну. — Я не знаю, подходят ли они к моему наряду.

— Тогда тебе следует поместить ее туда, где она не будет выбиваться из образа, — отвечает он, и я чувствую тепло во всем теле от этого предложения.

— Только если ты найдешь ее позже, — поддразниваю я, прежде чем вспоминаю, что на самом деле не могу этого предложить.

Другие наши коллеги собираются в последний раз перед отелем, и мы улыбаемся друг другу и увеличиваем расстояние между собой еще на один шаг.

Это последняя ночь поездки, и от этого факта у меня странно сжимается в груди. Всего несколько дней назад я не могла дождаться, когда она закончится. Я боялась всего этого события в течение нескольких месяцев, предшествовавших ему.

И теперь… я не знаю, чего я хочу.

Нельзя сказать, что я не скучаю по собственной кровати. И по возможности часами лежать в одиночестве, без помех. Притворяться, что уделяешь внимание всему, что не имеет отношения к моему отделу, — это все равно, что получить вторую работу на полный рабочий день.

Я пытаюсь убедить себя, что просто боюсь возвращаться к своей настоящей работе после того, как в течение всех дней презентаций рисовала и ничего не сделала.

Вот оно.

Вот и все.

Паром отвезет нас вниз по реке на ужин, хотя некоторые из наиболее подверженных укачиванию сотрудников нашей компании придумали вариант добраться до ресторана на машине. Примерно через две минуты пребывания на лодке я начинаю жалеть, что не выбрала этот вариант. Здесь многолюдно и холодно, и мне приходится слушать, как Деанна громко рассказывает Совену, как она была бодибилдером. Я обращаю на нее внимание только изредка, когда мне надоедает смотреть на воду, и я не уверена, имеет ли она в виду соревнование или некромантию.

Время от времени я бросаю взгляд на Влада через паром и получаю от него улыбку или дурацкое подмигивание. Мне приходится бороться с улыбкой. С тех пор, как мы переспали, у нас не было ни одного настоящего момента наедине, и это активно мучает меня.

В этом нет смысла. Прошло уже достаточно времени, и после той ночи в его гостиничном номере мои потребности должны быть удовлетворены. На самом деле, я думаю, что мне должно было хватить «витамина D» на всю жизнь, но даже при взгляде на него у меня до сих пор горят щеки.

Паром прибывает в какой-то причудливый лодочный причал — я не расслышала названия, когда Лили объявила его. Я следую за потоком людей.

Это немного приятно, обдумываю я, проводить время со всеми ними и болтать ни о чем конкретном.

— Итак, тусовщики, вы готовы присоединиться ко мне в вашем личном расширении возможностей? — кричит в микрофон женщина, приветствуя нас в ниспадающей фиолетовой мантии и капюшоне, закрывающем большую часть ее лица.

Кэти бросает на меня взгляд.

— Они не могут говорить серьезно. У них есть спикер из Культа Продуктивности?

— Готова с треском покончить со всем этим корпоративным энтузиазмом.

— Это не культ, это тимбилдинг, — вмешивается Лили, проходя мимо нас, и трусцой на каблуках направляется к одному из сотрудников причала со своим блокнотом в руке.

— Тогда Культ Тимбилдинга, — поправляю я Кэти. Она закатывает от этих слов глаза, но остается рядом, пока мы следуем за потоком людей в здание, которое сразу же переходит в большую комнату с высоким потолком.

Это напоминает мне бальный зал, хотя и немного чересчур простой. У него есть атмосфера «здесь можно провести любое мероприятие», которая на фото выглядит не так хорошо, как хотелось бы. Тем не менее, пространство заполнено воздушными шарами, несколько столиков с одной стороны комнаты, небольшой бар в углу. Пустое пространство и колонки на другой стороне комнаты вызывают у меня некоторое опасение. Я не знаю, кто в здравом уме мог спланировать это и действительно думал, что сможет заставить кого-нибудь из своих коллег танцевать.

Кэти направляется прямиком к бару, и, поскольку я отчасти выразила ей свое желание быть общительной, я следую за ней. Я заказываю то же, что и она, и стараюсь не показывать слишком явно, что у напитка отвратительный вкус.

Мы занимаемся тем, что у нас так хорошо получается, когда тусуемся, а именно вообще не разговариваем, подолгу разглядывая комнату. Мы наблюдаем, как наши коллеги выбирают закуски и расслабляются после нескольких рюмок. Музыка звучит намного громче, чем нужно, и все же леди из Культа Продуктивности звучит громче.

Она продолжает спрашивать чрезмерно драматичным голосом:

— Люди, вы собираетесь быть частью проблемы или частью решения?

— Ну, у нас не может быть людей, решающих проблемы, без людей, их создающих, — фыркает Кэти, пытаясь поднести чашку к клюву.

— На самом деле вы жизненно важная часть экономики.

— Действительно важно, что мы делаем проблемы еще сложнее, чем они были вначале.

Я воздержусь от замечания, что она слишком близка к реальности.

— Я отправлю твой файл в шредер, если ты на самом деле скажешь ей что-нибудь из этого, — предлагаю я с легким намеком на шутку. Я вроде как серьезно.

— Но я так усердно работала над ним!

Я закатываю глаза, а затем мой взгляд снова ловит Влада, потому что культистке удалось загнать его в угол.

Она ходит в своей длинной фиолетовой мантии, представляясь всем и проводя много времени в беседах с людьми об их карьерном росте, о том, что они видят для себя в будущем. Ей есть что сказать о максимизации наших утренних ритуалов, о том, как мы все могли бы делать больше.

Да, конечно, он знает всю эту чушь, ему это надоело, я закатываю глаза вместо него. Надеюсь, он даст ей шанс отработать свою зарплату.

Мы отходим, когда культистка подходит к нам слишком близко, и когда мы обошли комнату по периметру, я спрашиваю Кэти:

— Где Тед?

— Вон там, — отвечает она, даже не глядя, кивая головой в угол бального зала. — В какой-то момент мы должны вернуться к нормальной жизни, не так ли?

Когда она это говорит, я оглядываюсь на Влада, и все мое тело воспламеняется, когда я вижу, что он смотрит на меня своими темно-янтарными глазами. Я должна сдерживать себя, чтобы не убежать от этого разговора и не подойти к нему. Мои руки впиваются в ближайшую скатерть, и мне удается сдвинуться всего на несколько дюймов, прежде чем вес тарелок на ней останавливает меня.

Мне грустно думать, что мы даже не увидимся на работе, потому что мы в разных офисах. Мы могли бы время от времени отправлять электронные письма или созваниваться и общаться. Но это не то же самое, что быть рядом с ним. Тем не менее, возможно, мы могли бы время от времени встречаться лично для повторения.

Я зависаю поблизости, надеясь уловить что-нибудь из его разговора, но музыка слишком громкая, чтобы услышать низкий, успокаивающий голос Влада. Я слишком долго стою на месте, пытаясь прислушаться. Через несколько минут я разобрала ровно столько, чтобы понять, что он говорит о волонтерстве в местном убежище нежити.

— После смены Темного режима произошел огромный приток новых посетителей, — говорит Влад, когда я на дюйм приближаюсь. — …Я спрашивал Анджелу, не поможет ли она с коллективным иском, который готовит приют. В контракте была опечатка. Теперь вместо душ, обреченных на вечное проклятие, это суп. Попытки пересмотреть условия привели к неразберихе.

Я никогда не догадывался спросить его об этом. Мое сердце переполняется при мысли, что он такой милый парень, что потратил бы свое небольшое свободное время на волонтерство, что я все еще многого о нем не знаю, но хотела бы знать. Но в то же время это немного трогает меня. Конечно, у него есть причины отстаивать и поддерживать, у него своя жизнь.

Я настолько погружена в свои мысли, что едва замечаю, как Кэти убегает в другом направлении, и кто-то занимает ее место с другой стороны от меня, вспыхивая фиолетовым.

Я замечаю Влада поблизости, и на мгновение мне кажется, что, может быть, это он, с его голубовато-серыми крыльями. Но он все еще слишком далеко.

Затем я вижу, что женщины из культа нет рядом с ним, она передо мной.

Ее широкая улыбка обнажает слишком много зубов, когда она хватает меня за руку и пытается профессионально сломать ее. Я не думаю, что у людей должно быть так много зубов, но я не совсем уверена. Она использует свою хватку, чтобы оттащить меня обратно туда, где она разговаривала с Владом, и в моей груди закрадывается паника от мысли, что я в беде. На самом деле это невозможно, потому что у нее нет никакой власти над нами.

— Привет, я Дженна, гуру с семинара «Новая инициатива по расширению возможностей для повышения производительности». Я здесь, чтобы научить всех в Зло Инк. максимизировать свои цели.

— О! Вау. Это труднопроизносимо. Я, э-э, Гвен, я из отдела по работе с монстрами, — заикаюсь я и уже чувствую себя немного потерянной. Я не знала целей, которые можно максимизировать, и мне немного страшно узнать, что это значит.

— Владыр только что рассказывал мне о тебе, — говорит она мне, и он, кажется, все еще участвует в нашем разговоре.

— Виноват, — пожимает он плечами и извиняюще улыбается мне. Очевидно, он не понимал, что Дженна искала жертв. — Я как раз рассказывал ей о твоей идее предоставления неограниченного количества дней отгула.

Во мне поднимается что-то вроде игривого порыва. Как только она отвернется от меня, я собираюсь отомстить ему за это.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на культовую леди. Пока не представится возможность, мне просто нужно пережить этот разговор.

Честно говоря, я избегала ее, потому что была уверен, что она собирается сказать мне, чтобы я перестала давать слабину и стала более ответственной, но я могу извлечь из этого максимум пользы. Может быть, она могла бы дать мне несколько советов, и моя маленькая идея превратилась бы в реальный план.

Она выбирает иной курс действий, чем я ожидала, и начинает с вопроса:

— Итак, каковы ваши показатели удержания персонала?

Я моргаю.

— Что?

— Показатели удержания персонала в вашей компании, или текучесть кадров, или…

Она смотрит на меня и ждет, что я назову реальную цифру, пока у меня в руке коктейль. Я несколько раз перевожу взгляд с нее на Влада, чтобы убедиться, что она серьезна. Все, что я получаю, это приподнятую бровь Влада и выжидающий взгляд от нее, прежде чем слабо ответить:

— Эм, я не менеджер по найму.

Это едва ли ослабляет ее пытливость.

— Ну, а как насчет статистики вовлеченности сотрудников? Обучение и развитие?

— У меня нет этой информации прямо сейчас, — начинаю я говорить ей и указываю в сторону остальной части бального зала, где все остальные, кажется, вовсю веселятся.

— Это не оправдание, — ахает она, глядя на меня так, словно я ее обидела. Внезапно я словно вернулась в школу, и меня ждет тест, к которому я должна была лучше подготовиться.

Она так допрашивала всех остальных? Я не вижу никого другого, кто был бы так расстроен, как я, и это заставляет меня задуматься, неужели я единственная, кто настолько неподготовлен. Я внутренне сжимаюсь, пытаясь не упасть.

Я обращаюсь к Владу за помощью, но он смотрит на меня так, словно тоже ждет моего ответа. Неужели он ожидает, что я просто все время буду знать о подобных вещах? Возможно, это просто стандарт, по которому он работает.

Тогда мне становится ясно, что они оба видят меня насквозь. Я всегда знала, что все мои рассуждения о том, что я в курсе актуальных тем в своей области, ничего не значат, потому что у меня нет ученой степени в этой области. Хотя я, возможно, и в состоянии справиться с бумажной работой и совещаниями, у меня нет никакого реального опыта, который я могла бы предложить.

— Мне нужно в уборную, я сейчас вернусь, — бормочу я, вручаю свой напиток Владу и ухожу, прежде чем кто-либо из них успевает что-либо сказать. Меня не волнует, что я вроде как явно убегаю.

Я на мгновение выхожу в коридор, закрываю глаза и потираю виски. Глубоко дышу. Оглушительная музыка все еще просачивается из-под дверей, стуча в такт моему учащенному пульсу.

Я могу отложить этот экзистенциальный ужас на потом. Как бы сильно это ни портило мне настроение, нет ничего такого, чего бы я еще не знала о себе. И, возможно, я провела пару веселых дней, притворяясь, что я работаю на том же уровне организации и компетентности, что и все остальные, но пришло время вернуться к реальности, как бы сильно это ни задевало мое эго.

Мне не требуется много времени, чтобы встряхнуться и отбросить это. Микрофон визжит от обратной связи, когда кто-то тестирует его.

— Пришло время для офисной викторины! — слишком энергично объявляет культовая ведущая, ее голос соперничает со слишком громкой музыкой. — Надеюсь, вам достаточно уютно со своими коллегами, чтобы знать все ответы!

Возможно, она меня немного напугала, но я могу вернуться туда. Все начали двигаться к круглым столам, окруженным складными стульями.

Я замечаю Влада в дальнем конце комнаты, он оглядывается по сторонам, мой бокал все еще у него в руке. Было бы так легко пойти туда и попытаться все это разыграть, объяснить отсутствие у меня опыта и знаний короткой шуткой о том, что здешние напитки слишком крепкие.

Я заставляю себя отвести взгляд. Мне нужно начать отдаляться от него. Когда мы все вернемся домой, мы больше не увидим друг друга.

Несколько обычных подозреваемых собираются поблизости; Джессика, Билл и Деанна все сидят за одним из столов. Джессика, кажется, хорошо вписывается в обстановку, говоря о том, что привыкла к собственному столу. В итоге я опускаюсь на стул рядом с Биллом, выглядящим немного более нежитью, чем обычно. Прошло совсем немного времени с тех пор, как у меня был личный разговор с кем-либо, но на прошлой корпоративной встрече я просто позволила ему рассказать мне о своих увлечениях и объяснить, как решать судоку кучу раз.

— Что ж. Ммм. Ты все еще играешь в судоку?

— Немного, я взял перерыв с тех пор, как застрял над сложной головоломкой. Я думаю, взглянуть на что-то свежим взглядом всегда помогает, — начинает он рассказывать мне, но его скрипучий древний голос быстро заглушается громкой болтовней Деанны.

— Ну, это и есть первая настоящая работа Гвен, не так ли?

Я оборачиваюсь, когда слышу свое имя, и хмурюсь. На самом деле это не тот факт, который я хочу, чтобы все знали. Мои зубы начинают сжиматься сами по себе, когда я пытаюсь улыбнуться и пожать плечами во время разговора.

Расплывчатая фигура Джессики на секунду наклоняется ко мне, ее пустота издает любопытные звуки.

— Мне казалось, ты говорила мне некоторое время назад, что была временным сотрудником в Пик Дистрикт?

— Нет, нет, она соблазняла в Пике, — перебивает Деанна, прежде чем я успеваю что-либо сказать. Деанна добродушно подталкивает меня локтем и подмигивает: — Это то, что ты имела в виду, говоря, что то, что ты делала, высасывает душу, верно⁴?

Она явно считает себя забавной. Должно быть, так оно и есть, потому что остальные смеются.

И я никогда не чувствовала себя меньше.

15

Что ж, теперь я просто не хочу общаться с этими людьми.

Я недостаточно быстро маскирую это, должно быть, проблеск моих мыслей ненадолго отражается на моем лице, потому что Деанна замечает это, наклоняется ближе ко мне со своей широкой улыбкой и толкает меня локтем.

— Просто дразнюсь, малышка, — уверяет она меня, не делая ничего, чтобы остановить бурлящий во мне адреналин. Мое сердце бешено колотится. Ну, если она просто дразнится, то, конечно, ничего страшного.

Я бросаю взгляд на остальных наших коллег, на то, как они смотрят на меня в ответ, наблюдаю за малейшим изменением выражения их лиц, смотрят ли они на меня сейчас иначе, чем минуту назад. Я даже не подозревала, что Деанна знает. Откуда она могла знать? Я никому не рассказывала.

Но я предполагаю, что раз Влад понял это сам, без моего ведома, другие, должно быть, смогли. И даже если нет, то Деанна только что сделала.

Этот момент ощущается янтарной ловушкой. Я жду возможности что-нибудь сказать, пресечь ее шутку такой, какая она есть, дрожа, пока мое мужество не покидает меня.

Во мне его нет.

— Конечно, — киваю я и пожимаю плечами, притворяясь, что мое сердце не сжимается как кулак от ее слов.

Я держу натянутую улыбку так долго, как только могу, и когда внимание, наконец, переключается на кого-то другого, и все снова смеются, я тихо выскальзываю из-за стола.

Когда я выхожу на улицу, шум быстро стихает. Как только за мной закрывается дверь, звуки вечеринки почти полностью приглушены. На веранде прохладнее, и, делая глубокий вдох, я понимаю, насколько прерывистым было мое дыхание. Я прислоняюсь к перилам веранды.

Моя улыбка исчезает по мере того, как приходит осознание. Я действительно убедила себя, что никто не знает, что я могу держать эти важные, уязвимые моменты при себе. И я подумала, что, возможно, я нравлюсь людям здесь.

Я прохожу восемь стадий горя за несколько секунд. Алкоголь помогает, честно. Может быть, именно поэтому эти поездки так быстро становятся доступными — все эти люди, которые на самом деле не так уж сильно любят друг друга, притворяются, что ладят, чтобы прожить еще один день с нетронутой зарплатой.

— Привет, командный игрок.

Я не осознавала, что была не одна. Я поднимаю глаза, прежде чем понимаю, что знаю этот голос. Влад последовал за мной сюда, я не знаю точно, когда. Возможно, я была слишком поглощена своими чувствами, чтобы заметить, как снова открылась дверь.

У меня вырывается сдавленный смешок. Да, именно так это и выглядит. Я сбегаю с вечеринки, не в силах находиться среди других людей, потому что это моя странная маленькая особенность, а не потому, что люди в целом ужасны.

— Привет, и ты тоже. Я вижу, ты, гм, тоже прячешься, — я пытаюсь подбодрить себя, подобрать слова, которые смогу произнести не сломавшись. Я не хочу вываливать то, что только что произошло, наизнанку, я не хочу, чтобы он знал обо всем этом.

— Делаю небольшой перерыв, прежде чем снова погрузиться в посвящение в культ, — легко говорит он, отталкиваясь от стены и подходя ко мне. Трудно просто не прислониться к нему, не подойти слишком близко для коллег.

Небольшой комментарий Деанны затмил ту предыдущую паническую атаку, я почти забыла о ней. Нет худа без добра, пока он не напомнил мне об этом.

— Да, там довольно напряженно. Я не думала, что ты собираешься устроить мне такую засаду, — говорю я, скрещивая руки, мой голос звучит немного слишком резко. Я продолжаю пытаться придать своей позе, своему лицу менее паническое и агрессивное выражение, но мое самообладание продолжает ускользать. Мое тело хочет превратиться во что-то более свирепое, как распушившийся кошачий хвост.

— Я думал, ты работала в Пике, — хмурится он. — Ты же знаешь, как это происходит на питч-сессиях.

Я замираю, мои зубы выдавливают слова:

— Я была всего лишь стажером. Все, что я делала, — это выбрасывала в мусор пустые кофейные стаканчики.

Кажется, мое молчание такое же ледяное, как и все, что я сдерживаю. Выражение его лица смягчается от беспокойства, его крылья опускаются внутрь.

— Прости, что я устроил тебе такую засаду. Я думал, что даю тебе шанс попрактиковаться с твоим предложением о неограниченном количестве отгулов. Но на самом деле это оказалось не помощью, не так ли?

Некоторые из моих бурлящих эмоций рассеиваются после его извинений, некоторые из них только усложняют ситуацию. Я знаю, что у него добрые намерения, что он пытался помочь по-своему. Но у нас такие разные представления о том, как это выглядит.

Я действительно не знаю, что я чувствую, находясь здесь с ним. Нет никого другого, кого я предпочла бы видеть прямо сейчас, но в то же время, прямо сейчас я вообще не хочу, чтобы меня видели.

— Не могу дождаться, когда окажусь дома в своей постели, — говорю я, хотя не имею в виду ни единого слова. Я просто хочу нырнуть в его объятия, обнять его и не думать об остальном мире. — Вся эта поездка тянулась так долго, и с меня хватит этих людей на всю оставшуюся жизнь.

Это слишком близко к тому, что я на самом деле чувствую, и нотка эмоций отравляет мой небрежный тон.

Это не ускользает от Влада. Он оглядывается на стеклянные двери позади нас. Он берет меня за руку и уводит от них, немного дальше по веранде. У меня нет сил остановиться, это простое движение приближает меня к нему, мягко загоняет в его пространство. Его крылья складываются вокруг нас, создавая небольшое ощущение уединения.

— Как бы то ни было, я рад, что ты пошла с нами сегодня вечером, — он улыбается мне, и я вижу, что он действительно гордится мной. Это так же больно, как и приятно, но я не уверена, что смогу справиться сразу с обоими чувствами прямо сейчас. — В ту первую ночь я не думал, что ты когда-нибудь вылезешь из своей раковины.

— Псс! У меня нет раковины, — я закатываю глаза. Я здесь, не так ли? Притворяюсь дружелюбной и общительной, а также компетентной.

— Твоей раковине позавидуют все раки-отшельники, — говорит он, наклоняя голову, чтобы поцеловать место между моей шеей и плечом. — Я думаю, всем, что я знаю о тебе, мне пришлось убеждать тебя поделиться.

Я рефлекторно морщу нос.

— Это неправда.

Измученная, я позволяю себе по-настоящему прижаться к нему. Это безопасно. Он безопасен. Если бы это зависело от меня, он бы обвил нас крыльями до конца ночи, и мы бы просто остались здесь.

— Давай посмотрим… Тебе, наверное, стоит взять немного отпускных дней, — поддразнивает он, и, глядя на него, стоя в его объятиях, я отчасти рада, что не сделала этого.

— Я думаю, это твое личное наблюдение, — отвечаю я. — Не неопровержимый факт.

Он целует меня в макушку, и это так сладко, клянусь, я чувствую это всем телом, до кончиков пальцев ног. Может быть, еще десять таких поцелуев излечат все, что меня беспокоит, или, может быть, они опустошат меня потребностью в бесконечном количестве таких же.

— О, поверь мне, у меня тоже есть факты, — настаивает он с намеком на улыбку в голосе.

Я готовлюсь услышать, как он перечислит мне список скучных материальных вещей, таких как мой рост.

— Ты защищаешь интересы всех, кроме себя. Ты увлечена тем, чтобы сделать рабочую среду более гостеприимной, и ты талантлива. Ты демонстрируешь восхитительный уровень терпения к окружающим тебя людям.

Возникает непреодолимое желание сбежать.

— Вау. Я думаю, этого почти достаточно, чтобы украсть мою личность, — шучу я, надеясь, что юмор предоставит мне какой-нибудь запасной выход. Честно говоря, чего бы я только не отдала, чтобы мою личность украли примерно десять минут назад. — Я не уверена, считаешь ли ты, что у меня кинк на похвалу, или ты действительно плох в этом.

Он посмеивается, но игнорирует мой скептицизм.

— Возможно, тебе было бы легче принять похвалу. Я думаю, что ты редкий и сострадательный человек, который действительно ставит людей на первое место в своей работе. У любого другого было бы гораздо меньше терпения к конкретным отношениям Кэти и Теда.

Я чувствую, что он держит меня, и не только в буквальном смысле. Возможно, видит меня. Видит меня недвусмысленно, несмотря на весь беспорядок и склонность отвлекаться на мелочи.

И по какой-то причине это только усиливает беспокойство в моем желудке. У меня неприятно сжимается горло.

Я слишком долго молчу, возможно, он думает, что я приняла его утверждения как факт. Я не знаю, что я сделала, чтобы заставить его так думать, или как это исправить.

— Во мне существует извечное желание… взобраться на самую высокую вершину. Заявить права на самую большую гору в качестве своего насеста и привести туда мою пару, — шепчет он, его голос такой низкий, что отдается, как мурлыканье.

Я останавливаюсь и моргаю, глядя на этого горгулью. Это такая резкая смена темы, что на мгновение я не уверена, что действительно успеваю за ней.

Я хмурюсь.

— Твою пару?

— Кто-нибудь, кого я заберу в свое логово, чтобы разделить наши жизни вместе.

— У тебя есть логово? — я морщу нос и, да, отклоняюсь. Мне нужно немного пространства, чтобы понять, что именно я упускаю.

— Это таймшер⁵, — пожимает он плечами, прежде чем слегка покачать головой и вернуться к предыдущей теме. — Гвен… мне было бы приятно увидеть тебя там как-нибудь.

Я наблюдаю за тем, как его крылья перемещаются вокруг нас, раскрываясь ровно настолько, чтобы обрамить ночное небо, отражающееся в воде. Я не могу не задаться вопросом, видно ли из его логова в два раза больше звезд.

Я замираю в его объятиях, определяя одно из многих трепещущих ощущений, происходящих в моем животе, понимая, насколько оно отличается от обычных ощущений во время течки. Оно слишком мягкое, слишком болезненное, слишком хрупкое и вселяющее надежду. Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы эта поездка закончилась, я не хочу видеть, как он уходит, я хочу проводить с ним больше времени, столько времени, сколько смогу.

Это никогда не сработает.

Поскольку он горгулья, ему, вероятно, несколько столетий. Не совсем моего возраста. И да, он большой, широкоплечий, стойкий, приятный и действительно немного ботаник.

Но есть причина, по которой я бы никогда не вернулась на работу в Пик. Это ни что иное, как стремление к корпоративной власти. Разумеется, я не знаю, на что похожи свидания или спаривания у горгулий, но я могу только представить, что он хотел бы пару, которая была бы такой же сильной и добивающейся больших успехов. Не из тех, кто не держит себя в руках.

Я нутром чувствую, что это неправильно. Я знаю, что он не такой, все, о чем мы когда-либо говорили, каждый момент, когда мы были наедине, доказывал мне это. Но я знаю, что все равно не подхожу ему.

Очевидно, я обманула его, заставив думать, что у нас что-то есть. Это было не специально. Я имею в виду, он мне очень нравится. Он мне очень нравится. Он не проявлял ко мне ничего, кроме доброты и понимания, но человека, которым он меня считает, не существует. Он не знает меня, бездельника, которым я являюсь большую часть времени; засаленная, носящая вчерашнюю грязную одежду каждый день в течение нескольких недель, с вибратором, прикрепленным к клавиатуре моего ноутбука, набирающим тарабарщину в пустом документе, так что мой статус всегда отображается как «Занята», чтобы я могла играть в видеоигры во время работы.

Я знаю, что для меня лучше: раздавить это чувство голыми руками. Каким бы хрупким ни было это ощущение, я бессильна что-либо сделать, чтобы уничтожить его.

Я могу только держать его в заложниках внутри себя, пока оно разрывает мое сердце изнутри.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, удерживая мою решимость. Как «То, что происходит в командировках, остается в командировках» затмило в моем мозгу запрет на секс с коллегой?

— Да. Да, возможно, мы могли бы. И мы могли бы вести себя непринужденно. Даже по-деловому. Деловой непринужденный стиль с привилегиями, — бормочу я, с надеждой глядя на него. Но я физически чувствую, что отступаю назад, прежде чем упираюсь спиной в перила.

— Я не думаю, что эти слова имеют тот смысл, какой ты себе представляешь, — говорит он, и его бровь хмурится в смущении. Это не тот ответ, которого он ожидал, но он хорошо скрывает свое разочарование. — Я пойму, если ты не захочешь…

Мое сердце ужасно болит за него. Он мне действительно нравится. Я бы хотела иметь возможность просто погрузиться в то, что он предлагает, но я не могу претендовать на похвалу, которую он мне воздает. Как ужасно, что Влад предложил мне что-то настолько уязвимое, как уголок своего сердца, а я не могу это принять?

— Нет, я хочу, я просто… — слова иссякают прежде, чем я успеваю их произнести. Отказаться от его предложения уже достаточно сложно, но показать, насколько я его недостойна? Это все, что у меня осталось от нас. От этой мысли у меня перехватывает горло, а на ресницы наворачиваются слезы, угрожая показать себя. — Извини, я не могу сделать это прямо сейчас.

— Ты в порядке? Что-то случилось?

Я качаю головой, мои зубы стучат друг о друга. Если я скажу ему, он просто захочет это исправить, хотя исправлять уже нечего. Все не может пойти тем же путем назад, как я думала, и я жила в фантазиях, если думала, что люди просто игнорируют меня, вместо того, чтобы активно сплетничать обо мне за моей спиной.

— Гвен, ясно, что ты расстроена.

Почему-то эти слова пронзают меня больше, чем что-либо другое — я не могу вести трудный разговор без того, чтобы мои чувства не стали очевидными.

— Нет, я просто хочу побыть одна. Мне не следовало приходить сюда сегодня вечером. Думаю, я просто вернусь в отель. Я поймаю такси, — бормочу я, пытаясь найти что-нибудь, что позволило бы мне избежать этого разговора.

Я пытаюсь отвернуться и вижу, как сгибаются его крылья, как он сдерживает желание обвить ими меня и удержать рядом с собой. Какой-то маленькой частью себя я хочу, чтобы он просто сделал это. Если бы только мы больше не разговаривали, а просто обнялись. Но, конечно, все не может быть так просто.

— Я вижу, что ты делаешь.

Я останавливаюсь как вкопанная, чувствуя на себе его взгляд.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Одно дело, если ты не хочешь иметь со мной дело, и совсем другое — когда ты продолжаешь прятаться от всех, кто, возможно, мог бы заботиться о тебе.

У меня перехватывает дыхание. Я никогда не чувствовала себя такой обнаженной перед ним.

Он использует мою неподвижность как возможность коснуться моей руки тыльной стороной своей. Не обнимая меня, просто едва касаясь.

— Я вижу, как ты продолжаешь прятать частички себя, чтобы люди не причинили тебе вреда, но ты лишаешь себя шанса быть оцененной по достоинству. Ты столько можешь показать, но ты никому не позволяешь этого увидеть.

— Влад, — умоляю я, тяжело сглатывая и уставившись в землю.

— Гвен, — мягко говорит он и сдвигает руку, чтобы обнять, глядя на меня нежным взглядом. — Ты так невероятно хороша в том, что делаешь.

— ПЕРЕСТАНЬ.

Слова вылетают из моего рта щелчком, визгом. Они слишком жесткие, слишком колючие. Я отдергиваю руку. Я не могу заставить себя снова встретиться с ним взглядом, но наблюдаю за неподвижностью его хвоста.

Он расхваливает меня, и я не могу позволить ему этого. Мне нужно, чтобы он перестал завышать свои ожидания относительно того, на что я способна, потому что я даже не могу дотянуться даже до своей текущей планки.

— Мне не нужна твоя помощь или твое руководство. Мне не нужно, чтобы кто-то успокаивал меня пустыми утверждениями. Ты ничего обо мне не знаешь.

Это звучит ядовито.

Я ничего не могу с собой поделать. По моим щекам катятся слезы, я стискиваю зубы и пытаюсь их сдержать. Мои руки сжаты в кулаки, которые я не могу разжать, поэтому я вытираю слезы тыльной стороной запястий.

Только когда я прерывисто дышу в тишине после того, как злобно зашипела на него, я осознаю, что сказала.

Влад выдерживает мой взгляд, но медленно кивает. Его глаза изучают мое лицо, но он не настаивает на большем. Его крылья опускаются, плотно закрываясь за спиной.

— Мне, эм, пора идти. Мне нужно отправить несколько электронных писем, — говорю я, хотя мой мозг пытается согласовать то, что я делаю. Я не знаю, когда, если вообще когда-нибудь, увижу его снова, но почему-то это кажется таким же правильным, как и неправильным. Я эмоционально отключаюсь прямо там и тогда.

Я не помню, улыбнулась ли я, кивнула и сказала ему, как приятно было познакомиться с ним в этой поездке, или я развернулась на каблуках и покинула его, не сказав больше ни слова.

16

Что из этого вы не должны говорить коллеге?

А) Доброе утро

Б) Ты сделала новую стрижку?

C) Как прошли ваши выходные?

D) Помнишь, как мы перепихнулись в том телефонном шкафу? Думаю о тебе.

Я смотрю на экран, понимая, насколько все будет хуже из-за оптимистичной корпоративной музыки, которая играет на заднем плане, когда сотрудники проходят тест.

Я нажимаю клавишу «Назад», пока не прояснится последний ответ, и потираю лоб. Я не смогла придумать ничего, что не было бы тем, что я сказала бы Владу, если бы написала ему по электронной почте.

Мы обменялись несколькими письмами с тех пор, как корпоративный выезд закончился и работа возобновилась в обычном режиме. Ничего сверх необходимого. Все это чересчур профессионально и высокопарно из-за того, как мы все оставили.

После того, как я переслала ему слишком много электронных писем Кэти и Теда, я могу печатать на клавиатуре v.grotesce@evil.co.com быстрее, чем большинство моих паролей, и мышечная память помогает мне вводить адрес. Я хочу поговорить с Владом, даже если я действительно не знаю, что сказать после того, как накричала на него.

Достаточно плохо, когда это кто-то, кого я могу спокойно вычеркнуть из своей жизни, когда все неизбежно идет наперекосяк, но почему-то еще хуже, что это горгулья, на которого я постоянно натыкалась и выставляла себя дурой, а потом пьяно целовала и была полностью готова запрыгнуть на него. Это своего рода прыжок в темах документов отдела по работе с монстрами.

Но жизнь продолжается и после командировок.

Мои растения выглядят немного проголодавшимися, так как их не поливали неделю, но это, пожалуй, все, что изменилось. Я работаю из дома, слушаю бесконечный поток подкастов, фильмов и всего, что не даст мне остаться наедине со своими мыслями. Я действительно хочу куда-нибудь пойти, но не знаю куда. Я просто знаю, что очень устала быть компанией самой себе.

В конце концов, в кои-то веки я иду в офис по собственной воле.

Ну, вроде того. Я могла бы просто позвонить Кэти по поводу новой жалобы, которую она подает, вместо того, чтобы назначать встречу с ней один на один, но мне нужно сменить темп. Моя квартира превратилась в черную дыру отчаяния, которое действительно начинает меня раздражать.

Какая-то часть меня надеется, что, когда я попаду в офис, ничего не изменится. Что, возможно, все произошедшее останется в памяти как далекое воспоминание.

Ожидая, пока конференц-зал опустеет, я зависаю в одиночестве у кулера с водой и прислоняю к нему бумажный стаканчик, притворяясь, что в этом нет ничего странного — просто стоять где-нибудь, ничего не делая.

По большей части никто этого не замечает, люди, с которыми я не разговариваю, просто проходят мимо, не взглянув. Мои плечи начинают расслабляться, пока я не замечаю знакомые три ручки, заправленные в маленький светлый пучок, проносящийся мимо.

— Добрый день, Гвен, я слышала, тебе пришлось уйти домой пораньше на прошлой неделе, все в порядке? — спрашивает Лили, как раз когда я осознаю, что это она.

— Я, эм. Да. Я плохо себя чувствовала, — лгу я и слегка пожимаю плечами.

— О, ну, я надеюсь, ты чувствуешь себя лучше, — она сочувственно хмурится. Она всегда была милой. На мгновение я думаю, что, возможно, все не так плохо, как я себе представляю.

У нас нет возможности поговорить еще, так как дверь конференц-зала открывается и большая часть отдела кадров выходит оттуда. Лили машет рукой одному из людей.

Дженис с трудом скрывает, как она мгновенно отшатывается, увидев меня. Я замираю и пытаюсь не реагировать, отчаянно желая в тот момент, чтобы я никогда не покидала квартиру.

Все так плохо, как я и думала. Все знают, что я сирена, высасывающая душу, и мне не стоило надеяться на обратное.

— Увидимся позже, — говорит Лили и, как всегда, ускользает, прежде чем я успеваю ответить.

Я проскальзываю в опустевший конференц-зал. Удивительно, как работа может превратиться из приятной в то, чего я боюсь, не из-за самой работы, а из-за людей, с которыми мне приходится встречаться.

Но это всего лишь работа. Работа, которую я должна продолжать делать, в данный момент, и ничего больше. Мне придется продержаться здесь еще немного, по крайней мере, пока я ищу что-нибудь другое.

Почему так трудно узнавать людей? Я должна либо чувствовать, что обманываю их, скрывая свою натуру, либо «быть самой собой», как мне посоветовал бы какой-нибудь банальный специалист, только что выпустивший из школы, и, по сути, предлагать им стать грубыми, ужасными версиями самих себя. Почему это не может быть просто?

Кэти приоткрывает дверь и, кажется, мысленно проклинает то, что я пришла туда раньше нее. Она долго не сводит с меня взгляда, почти провоцируя меня рассказать о том, что они с Тедом делали на прошлой неделе в лифте.

Было бы легко рассказать об этом так, как будто она капризный ребенок, которому нужно научиться вести себя, вместо того, чтобы обращаться с ней как со взрослой, у которой есть свои причины для принимаемых ею решений. Хороши эти причины или плохи, судить не мне.

— Я все еще заканчиваю распаковывать вещи после поездки, — говорю я, больше для того, чтобы нарушить тишину, чем для чего-либо еще.

— Да, я думаю, что забыла пару вещей, — говорит она, внимательно наблюдая за мной.

Я киваю и пытаюсь не думать о том, что оставила Влада на веранде. Я закрываю глаза и клянусь, что вижу, как он все еще стоит там, понурый наклон плеч, хвост упирается в землю. Вместо этого я вздыхаю о чем-то бессмысленном.

— Я… всегда оставляю хотя бы один носок под кроватью в номере.

Она негромко смеется и садится напротив меня, удобно потягиваясь на сиденье.

— Итак, расскажи мне, что Тед сделал на этот раз, — говорю я, кладя их папку на стол и доставая ручку.

— Тед? Нет, это о Деанне.

Я чуть не роняю ручку.

— Что?

Кэти пожимает плечами и начинает расчесывать перья на своей руке, роняя маленькие пылинки и пушинки на стол в конференц-зале.

— Я подумала, что Деанна перегнула палку. Подала на нее жалобу. Немного соврала, шутки ради.

— Ты не могла этого сделать, — начинаю говорить я, но она перебивает.

— Ну, ты не собиралась, — говорит она, как будто это совершенно очевидно. — Я была там, и я не знаю, почему ты просто смеялась вместе с ней. Было дерьмово говорить это кому бы то ни было.

Честно говоря, я потеряла дар речи. Даже немного тронута. Но я не могу игнорировать тот факт, что она действительно, действительно, не может этого сделать.

— Возможно, но…

— Да ладно, я прекрасно разбираюсь в форме жалобы. Кроме того, это лишь удар по рукам. Просто чтобы напугать ее, — умоляет Кэти, прежде чем предлагает приглушенным тоном: — Если ты не хочешь, чтобы я сделала больше.

— Кэти, нет.

— Я могу передвинуть всю мебель в ее офисе на два дюйма от обычного места. Саботировать ее систему хранения документов. Посыпать крошками ее ковер, чтобы у нее завелись муравьи.

— Я ценю то, что ты пытаешься сделать, но я не собираюсь это регистрировать.

— Я не думаю, что ты понимаешь, — ворчит она, низко опускаясь на свое место. Она пинает пол и немного раскачивает кресло взад-вперед. — Какой смысл заводить друзей, если я не могу солгать ради них?

Потирая виски, я откидываюсь на спинку стула и вздыхаю. У меня такое чувство, что если бы я дала ей немного больше свободы действий, она бы начала подписывать электронную почту Деанны на кучу отнимающих время вебинаров и рассылок. Она делала это с Тедом много раз.

Хотя немного трудно не улыбнуться. С ее стороны мило стараться. Когда ее провоцируют, она легко начинает привносить на рабочее место определенную атмосферу «мы все должны выйти», к которой, без сомнения, высшее руководство относится с некоторой опаской. Имея достаточный импульс, я могу представить, как она объединит Темный Режим.

Через мгновение мне в голову приходит мысль, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Это он тебя подговорил на это?

— Кто, Тед? — Кэти поднимает взгляд и тут же усмехается. — Тед — задница. Не ставь ему в заслугу ничего и никогда.

Я воздерживаюсь от каких-либо комментариев по поводу того, что она приставала к этой конкретной заднице буквально на прошлой неделе, и просто качаю головой.

— Неважно. Мм. Как тебе нравится новый босс?

— С ним все в порядке, — пожимает она плечами, продолжая вытягиваться на вращающемся стуле. — Приятно иметь заботливого босса. Но мне это не нравится, потому что я чувствую себя плохо из-за прокрастинации, а я не из таких.

Я киваю, и мы погружаемся в тишину. Она тоже кивает, чувствуя тишину немного чересчур напряженной.

— А как в остальном работа? — спрашиваю я, не имея реального намерения слушать.

У меня щемит в груди, когда я думаю о Владе, и мне хочется выведать больше информации. Но это раскопало бы все, что мы похоронили по окончании поездки. Я не должна зацикливаться на словах Влада, на том, как он верил в лучшую версию меня, чем та, которая существует на самом деле. То, как он хотел, чтобы я поверила в эту версию, даже после того, как я отвергла его чувства.

Я никогда не смогла бы принять их, как бы сильно мне этого ни хотелось. Я поступила правильно. Рано или поздно он бы узнал, что я не оправдала его ожиданий, и моему разбитому сердцу было бы еще больнее из-за этого.

Но почему-то мысль о том, чтобы оттолкнуть его, была мне ненавистна еще больше.

— Итак, Мигель берет более длительный отпуск, и у нас не хватает человека на следующей крупной выставке, — бессвязно говорит Кэти, когда я не забываю кивнуть. — Кроме того, есть дополнительные пропуски, но координаторы мероприятия их не вернут. И теперь Влад пытается понять, сможем ли мы пригласить кого-нибудь из наших сотрудников, чтобы они хотя бы создали видимость того, что люди заинтересованы в посещении нашего выставочного стенда. Но так скоро после последней большой рабочей поездки, я не думаю, что у нас найдутся добровольцы раньше завтрашнего дня…

— Я пойду, — срывается с моих губ прежде, чем я по-настоящему перевариваю слова.

Кэти моргает, глядя на меня, явно ожидая какой-то другой реакции. Обычно на меня можно положиться только в жалобах на повседневные мелочи работы.

Я сглатываю и снова киваю.

— Если тебе нужно, чтобы кто-то пришел, я приду. Просто перешлите мне детали, хорошо?

— Да. Я так и сделаю, — пожимает она плечами. — Это будет не так плохо, как в прошлый раз. Лили и Дженис тоже будут там, с ними все в порядке. Ну, Лили мне очень нравится, и она всегда приглашает Дженис. Но она никогда не вела себя со мной как придурок.

— Похоже, это будет весело, — вру я, немного расстроенная, вспоминая Дженис и ее реакцию, когда она увидела меня. Кэти, возможно, все равно, но очевидно, что некоторых людей беспокоит одно мое присутствие, теперь, когда они знают, кто я такая. И в этой связи я напоминаю, что была права, порвав с Владом. Возможно, мне не следовало кричать или убегать вот так. Но это нужно было сделать.

Мое сердце все еще учащенно бьется при мысли о том, что я снова увижу Влада, я не уверена, страх это или что-то еще, когда Кэти отодвигается от стола, коротко прощается и уходит, и я возвращаюсь, не раздумывая.

Импульс, побудивший меня вызваться на выставку, все еще сильно трепещет в моей груди. Я хочу снова увидеть Влада, хотя бы для того, чтобы извиниться за то, как я положила конец нашим отношениям. Он этого заслуживает. И, возможно, эгоистично, я хочу каждую секунду, которую он может быть у меня.

Я открываю ящик своего стола и небрежно бросаю в него горсть скрепок, убирая мусор с глаз долой. Если бы только было так просто запихнуть подальше остальные свои чувства. Все, что он заставлял меня чувствовать, когда я просто находилась рядом и разговаривала с ним, не покинуло меня только потому, что я сейчас одна. Это сидит во мне, мешая полноценно дышать.

Я ухожу с работы немного пораньше, чтобы попасть на прием. В кабинете стоматолога я впервые с тех пор, как вернулась домой, ощущаю абсолютную тишину. В приемной даже не играет музыка. Тишина тяжелым грузом давит мне на грудь.

Обычно мне не нравится встречаться с доктором Люсиль, потому что она такая болтливая и чрезмерно дружелюбная, а змеи в ее волосах не знают, что такое личное пространство. Но на самом деле в этом районе больше никто не принимает мою страховку.

— Девочка. Что я говорила насчет ухода за твоей эмалью? Ты опять скрежещешь зубами? — говорит доктор Люсиль, засовывая мне в рот маленький зеркальный инструмент. Я стараюсь не дышать ей в лицо, но это немного сложно, пока она разглядывает мои задние коренные зубы.

Когда я не отвечаю, она добавляет небольшую угрозу:

— Только посмотри на эти царапины на них. Я отправлю тебя домой с капой.

— Я не скриплю зубами, — говорю я, сжимая губами ее пальцы в пластиковых перчатках, но все равно получается немного искаженно. Она, наверное, привыкла к этому.

— Снова берешь уроки Абиссала?

— Нмет, — отвечаю я и случайно облизываю ее палец, пытаясь удержаться от этого. Добавлю еще одну вещь к моему списку причин, по которым мне нужно отдохнуть от существования.

— Хм, — говорит она и включает верхний свет. — О, посмотри на этот синяк.

— Что?

— На твоем заднем небе, — бормочет она, проводя тыльной стороной зеркального инструмента по небу, чтобы я знала, где он находится. Она снова хмыкает, прежде чем предположить: — О, молодец, что выбралась из дома.

Она на мгновение вынимает свои инструменты у меня изо рта, приземляется на свой маленький вращающийся табурет и откатывается через комнату, чтобы перевернуть страницу в моей карте и взглянуть на нее.

Я сажусь и хмуро смотрю на нее.

— Что ты имеешь в виду?

Она широко улыбается и показывает на свой рот.

— Синяк от минета.

У меня нет сил возмущаться тем, что она сказала.

— О. Да, — бормочу я и откидываюсь на спинку стула. На расстоянии все как бы встает на свои места, загадка, которая на самом деле не нуждалась в разгадывании. — Наверное, из-за этого и поцарапалась моя эмаль.

— О, ну, я могу снабдить тебя капой другого типа для… — говорит она и выглядит слишком взволнованной перспективой рассказывать мне, как защитить зубы от каменных членов, чтобы я мог делать столько минетов, сколько захочу.

— Мне не нужна капа, я не собираюсь его больше видеть, — настаиваю я, быстро прерывая ее. Я действительно не хочу слышать об этом прямо сейчас.

Она кивает и возвращается к картонной папке со всеми записями о моем предыдущем визите, делая пометку. Она продолжает болтать через плечо.

— Я скучаю по тем временам, когда это были просто зубные ключи и дробление зубов на куски. Теперь осталось только сделать рентген и оформить документы для страховой.

Она и раньше пускалась в разглагольствования о старых добрых Темных Правлениях, и обычно это намек для меня кивнуть и сказать что-нибудь о погоде и состоянии дорог, попытаться вспомнить что-нибудь, что мне нравилось в прошлом веке. Но я не могу. Я не слышу ни слова из того, что она говорит, потому что думаю обо всем, что сдерживала.

Я сказала ему «нет», потому что не хотела, чтобы мне причинили боль. Но теперь это причиняет такую боль. Он мне так понравился; мне невыносима мысль о том, каково было бы испытать такое же разочарование в нем, как бывает всегда, когда кто-то показывает мне свое истинное лицо.

Я не собираюсь плакать в кабинете своего дантиста из-за парня, с которым у меня был офисный роман. Я не собираюсь. Я действительно не собираюсь.

Я направляюсь в переднюю часть кабинета, и волосяные змеи доктора Люсиль глупо высовывают свои маленькие язычки, пытаясь поднять мне настроение.

— Поскольку ты не укусила меня, как мой последний пациент, я подумала, что позволю тебе взять что-нибудь из миски с угощением, — предлагает она с небольшим добрым жестом. Я возвращаю ей частичку улыбки и смотрю в пластиковую миску, полную леденцов без сахара и светящихся в темноте брелоков.

Она слегка встряхивает миску, когда протягивает ее, и в куче забавных пустяков обнаруживается лист блестящих наклеек в форме звезд.

И вот тут мое самообладание лопается.

Слезы текут по моему лицу, и даже когда я вытираю их краем рукава, за ними следуют новые. Я борюсь с тем, что уголки моего рта опускаются против моей воли, а затем первый вздох сотрясает мое тело почти яростно. Громко и неизбежно, и я ничего не могу поделать, кроме как позволить этому случиться, как бы я ни старалась противостоять и сдержать это.

Что такого ужасного в парне, если он обо мне самого высокого мнения, что я должна была взять и все испортить? Я не могла просто сказать «да» тому, чего мы оба хотели, потому что я действительно была настолько высокого мнения о себе, что я могу обмануть всех вокруг. Если бы я только могла просто доверять его точке зрения.

Дантист неловко похлопывает меня по плечу и вручает коробку с салфетками, а также дает мне несколько минут, чтобы прийти в себя, прежде чем отправить с новой зубной щеткой и образцами зубной нити.

17

С каждой минутой, которая проходит перед выставкой, мне все больше кажется, что волонтерство было ошибкой. Мне все время кажется, что я не знаю, зачем я это делаю, хотя я знаю, что просто хочу лично извиниться перед Владом. Я не могу придумать хорошего способа сбежать домой, который не заставил бы меня вздрагивать от беспокойства. Кэти, вероятно, уже сказала Владу, что я приду. Я уверена, что половина импульса к волонтерству — это просто странные ощущения от корпоративной поездки, которые оставили меня не в себе. Честно говоря, я чувствую себя странно с середины поездки. Я всегда предпочитала уединение.

По крайней мере, до Влада я так думала.

Теперь мне невыносима мысль о том, чтобы просто вернуться в свою пустую квартиру и ждать, пока мое сердце снова срастется, сидеть в тишине, беспокойно переключая каналы и разные приложения, не в состоянии сосредоточиться на чем-либо дольше пары минут, но и не в состоянии посидеть наедине со своими мыслями.

Лили встречается со мной взглядом в вестибюле отеля, что в конечном итоге привлекает меня к группе. В транспорте, везущем нас на выставку, тихо, все мы в основном жуем бутерброды на завтрак. Я рада, что, по крайней мере, протиснулась последней и не села рядом с Дженис, но когда мы выходим из машины, я в конечном итоге иду рядом с ней к месту встречи.

— Привет, — я пытаюсь быстро улыбнуться, но даже это кажется нарушением границ.

Она слабо улыбается в ответ, но больше ничего.

— Какова политика компании в отношении возмещения чаевых? — спрашивает Кэти, бросая взгляд на остальных, когда наша машина отъезжает, и прячет квитанцию в сумочку.

— Я не думаю, что чаевые являются частью того, что возмещается.

— О, это отправится в ящик для жалоб.

Лили слегка морщит лоб.

— Ты думала, у нас есть ящик для жалоб? Он только для меня.

Дженис, доедая завтрак, выглядит невеселой.

— Не слушай ее. У нее не так много власти, как она хочет, чтобы ты думала.

— Заткнись, я чрезвычайно могущественна. У меня есть шпионы и прочее дерьмо.

Дженис закатывает глаза, и они останавливаются на мне. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что она сделала это ради меня. Возможно, я тоже должна мягко подразнить Лили, но момент упущен, поскольку я недостаточно хорошо знаю ни кого из них для шуток.

— Это все еще странно? — спрашивает Дженис, искоса поглядывая на меня. Эмоции, проходящие через меня, ощущаются так, словно я вешаю кашемировый свитер на крючок и наблюдаю, как он растягивается. Лили смотрит на нас так, словно на оперу, но ничего не комментирует.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю, наверное, я всегда буду чувствовать себя немного неловко рядом с тобой, — немного застенчиво признается она, и неприятное чувство скручивает мне живот. — …Тебе пришлось обращаться к моему досье в отделе по работе с монстрами.

Я моргаю.

— У тебя очень маленькое досье. Ничто по сравнению с этим, — говорю я, наклоняя голову к Кэти, которая прихорашивается, как будто я вручила ей награду.

— Да, преодолей себя! Нанеси реальный урон, — добавляет Кэти без всякой необходимости.

— Не все из нас имеют персональное приглашение на работу, — с усмешкой отвечает Дженис, но в этом нет настоящей злобы. Я не уверена, хотела она сделать комплимент или нет. Кэти, несмотря ни на что, воспринимает это именно как комплимент.

— Это просто не та сторона меня, которую я обычно приношу на работу, — фыркает Дженис, закатывая глаза в сторону Кэти. Она нерешительно снова встречается со мной взглядом. — Ты ведь не видела видеозапись с лифтом, не так ли?

— Я видела достаточно, — признаюсь я через несколько мгновений. Я не чувствую, что это был правильный ответ, когда ее брови резко хмурятся. — Но, эм, ты ведь читала руководство, верно? Компания будет уважать права всех нанятых монстров на физиологические странности…

— Я знаю, я знаю. Просто. Это странно. На самом деле ты не хочешь, чтобы все твои коллеги видели твои сиськи. Я имею в виду, я не знаю, может, Кэти хочет.

— Я не млекопитающее, — вмешивается Кэти, но Лили, как всегда милая, отвлекает ее от обсуждения подробностей ее птичьей физиологии, прихватив несколько брошюр по пути в здание.

— Я имею в виду. Это не обязательно должно быть странным. Я не должна чувствовать себя странно из-за этого. Но ты можешь, если хочешь, — говорю я и понимаю, что несу чушь в попытке перехитрить собственную неловкость.

Дженис, однако, горячо кивает:

— Я не буду вести себя странно, если ты не будешь.

При этих словах с моей груди спадает небольшой груз, и какая-то часть меня ослабляет хватку при воспоминании о словах, которыми Деанна ранила меня неделю назад, и о том, какие чувства вызвала у меня леди из Культа Продуктивности. Я не собираюсь их забывать, но, возможно, все не так ужасно, как я ожидала.

По крайней мере, все действительно будет не так ужасно, если у меня будет несколько друзей на работе.

Я ненавижу то, что выместила все эти ужасные чувства на Влада и оттолкнула его, когда он просто хотел лучшего для меня. Мысль о том, что я собираюсь сказать Владу, когда увижу его, если увижу, начинает доходить до меня. У меня нет плана. Возможно, мне стоило подготовить карточку с подсказками. Нет, выглядело бы так, как будто я не знаю, что сказать.

Выставка, как и ожидалось: шумная, в ней легко заблудиться. Эскалаторы ведут в разные стороны, но, похоже, ни один из них не ведет туда, куда мне нужно. Мероприятие проводится в зале Бесконечных Симпозиумов, и поэтому карта выставки разворачивается бесконечно. Складывать ее обратно — хлопотно, и то, что было маленькой брошюркой, сложенной вчетверо, теперь превратилось в кучу бумаги, слишком толстую, чтобы поместиться в кармане моего платья.

И если мне придется смотреть людям в глаза и пожимать им руку, приятно, что они каждый раз вручают мне брелок или мяч для снятия стресса. У меня есть десять стилусов, две разноцветные ручки, лазерная указка и стресс-шар в форме мини-сканера штрих-кодов. Это чрезвычайно приятно.

На одном из стендов есть хитрость: они берут твою визитную карточку в обмен на крошечный свежеприготовленный латте. Качество кофе настолько хорошее, что я захожу туда дважды. Я не могу сказать, что мне не весело.

В конце концов, я вижу стенд нашей компании, и мне хочется сбежать. Издалека я слышу смех Лили и разговор Дженис о чем-то, и я пытаюсь ухватиться за чью-нибудь руку для моральной поддержки.

Я стараюсь не сжимать зубы от волнения, потому что доктор Люсиль только что прочитала мне лекцию о моей привычке скрежетать зубами, но с каждым шагом к стенду это становится все труднее. Не успеваю я опомниться, как задерживаю дыхание, как будто собираюсь нырнуть под воду.

— Без сомнения, это месть за то переселение в подвал. Я имею в виду, это не наша вина, что он был доступен, когда эта нимфа решила подать в отставку самым драматичным образом, и их этаж затопило, — говорит Дженис, и я начинаю оборачиваться в поисках Кэти. Может быть, она позволит мне подержать ее когти на мгновение, пока я приду в себя, и…

Мой следующий шаг — я как будто наткнулась прямо на стену.

Я отступаю на шаг, и чья-то рука хватает меня, поддерживая. Я чувствую, как мое сердце уходит в пятки. Я знаю ощущение теплой кожи этих рук.

Влад.

Когда я открываю глаза и вижу его, у меня немного разбивается сердце от того, насколько усталым он выглядит. Может быть, мне это кажется, но под его глазами залегли незнакомые тени, черты лица стали глубже, чем я помню. Я не фантазирую на тем, как его рука сжимает мою.

— О, — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю сообразить, как скрыть свое удивление.

Подходит Кэти и беспомощно щебечет:

— О, привет, босс. Я же говорила тебе, что уговорила Гвен взять дополнительный бейдж, верно?

— Ты этого не делала, — говорит он, его глаза становятся маской эмоций, когда он смотрит на меня сверху вниз. Он отпускает меня, и моя рука опускается обратно.

Повелитель зла, спаси меня.

Я просто стояла, переживая последствия нашего небольшого столкновения, как будто это было землетрясение. Дыхание в моей груди такое, словно я выныриваю из-под воды, возвращаясь в тот момент, где мы находимся.

Конечно, Деанна здесь.

— Малышка, тебе стоит быть внимательнее на поворотах, — воркует она. — Здесь действительно нужно соблюдать некоторые правила дорожного движения.

— В идеале, твои друзья должны прикрывать твою спину, — отвечаю я и оставляю все как есть. Мне достаточно наплевать на нее, чтобы хотеть ответить ей, как предлагала Кэти, но в один прекрасный день я, вероятно, возьму за правило называть кого-то другого самым милым человеком в офисе и наблюдать, как вся ее личность рушится из-за одного комментария.

Прямо сейчас мое внимание больше сосредоточено на Владе. Он рассеянно теребит манжеты своих рукавов, сгибая руку, которая схватила мою, как будто пытаясь избавиться от ощущения.

Ошибка, ошибка, ошибка, мое сердце бешено колотится в груди.

Я немного скрежещу зубами, чтобы побаловать себя. Это не очень помогает.

Влад смотрит на меня с легкой опаской. Я его не виню. Я не знаю, какие у нас сейчас отношения. Незнакомцы, неловкие знакомые, коллеги, друзья с привилегиями, почти романтические. Я думаю, мы снова стали просто коллегами.

Он поднимает гранитную бровь при виде собранных мной сокровищ.

— Открываешь для себя новый вкус к рукопожатиям?

— В основном, бесплатные ручки.

— Твой почтовый ящик будет уничтожен к завтрашнему дню, — бормочет он, и это печальная участь, если судить по его тону.

Я прикусываю язык, чтобы ответить, что ему разрешено уничтожать мой почтовый ящик в любое удобное для него время, потому что мне, вероятно, следует извиниться, прежде чем делать подобные замечания.

— Все в порядке, мой адрес электронной почты указан на карточке с ошибкой в одну букву. Когда я только начала здесь работать, они напечатали его неправильно. Я сделала это специально, потому что на самом деле меня не волнует привлечение потенциальных клиентов, — бормочу я, потому что, хотя это похоже на признание в одной из многих причин, по которым я не очень хороший командный игрок или что-то в этом роде, это признание не самое важное, и поэтому его легче озвучить.

Он издает короткий смешок, и от этого звука у меня сжимается сердце. Я быстро отворачиваюсь, чтобы боль не слишком явно отразилась на моем лице.

На мгновение мы замолкаем, ни у кого из нас не хватает смелости смотреть друг другу в глаза дольше секунды, и мы оба слишком неуверенны в том, что сказать дальше.

Я думаю, это мой лучший шанс извиниться. Это не идеально. Когда вокруг нас так много людей, было бы немного странно пытаться открыть ему свое сердце.

— Я хотела…

— Уверенность — это то, что тебе идет, — говорит он в тот самый момент, когда я начинаю свою речь.

Мои глаза расширяются, и я немедленно бросаю все, что пыталась сказать.

— Извини?

Влад пожимает плечами, почесывая затылок.

— Ты кажешься… счастливее.

— О, — киваю я. Я действительно надеялась, что, возможно, в этой мысли будет что-то еще, но он не уточняет. — Эм, я пытаюсь быть.

Я не знаю, имеет ли это смысл на самом деле. Я забыла, как давать сбивчивые объяснения. Что-нибудь, что-нибудь, изоляция, тревога, самоисполняющиеся пророчества и все такое. Я не знаю, действительно ли этого достаточно, чтобы объяснить.

Проходит еще одна пауза, пока я размышляю, подыскивая нужные слова.

— Что ты собиралась сказать? — Влад спрашивает, и я теряю остатки храбрости, которые мне удалось собрать.

На самом деле я не уверена, что смогу это сделать.

— Хм, здесь был один стенд, который я хотела найти. Я слышала, что они раздавали бесплатный латте.

Неуверенность момента останавливает меня от дальнейшего давления. Если я слишком сильно нажму на эту хрупкую боль между нами, я могу разрушить то, что у нас есть.

Остаток дня на выставке проходит аналогично. Каждое небольшое взаимодействие с Владом немного неловкое, но в сумме наши остывшие отношения постепенно разогреваются.

Это уже кое-что, но трудно не испытывать легкого нетерпения. Впереди у нас нет кажущегося бесконечным путешествия. Завтра выставка продлится полдня, прежде чем мы должны будем упаковать стенд и отправиться домой.

Как и в прошлый раз, это скорее мероприятие для наших сотрудников из отдела продаж и развития бизнеса, и я быстро обнаруживаю, что мне особо нечего делать, кроме как притворяться, что меня интересуют наши баннеры. Кэти просит меня предоставить дополнительные копии нашего каталога продукции, настольные плакаты с информацией о продукции и приглашение присоединиться к нашему списку рассылки.

Когда Дженис убирает все материалы в шкафы под прилавком, она поворачивается ко мне и говорит:

— Мы собираемся пойти попеть караоке, не хочешь пойти с нами?

Я пару раз моргаю, глядя на нее. Полагаю, ее не было на выездном мероприятии, и она не знала, что я стараюсь избегать групповых прогулок, насколько это возможно.

Но опять же, я здесь, чтобы быть с людьми. Я бы предпочла иметь возможность поговорить с Владом там, чем провести ночь в одиночестве, и даже если его там не будет, мне нужно быть среди людей, а не сворачиваться калачиком и ненавидеть то, насколько одинокой я себя чувствую.

— Все мы? — спрашиваю я, стараясь не смотреть слишком явно в сторону Влада.

— Да, все. В этой поездке нас не так уж много.

Караоке-бар находится прямо через дорогу от нашего отеля, поэтому сказать «да» до абсурда легко. Я позволяю Лили устроить шоу, пытаясь физически перетащить меня с ней через улицу, но я не оказываю особого сопротивления.

Здесь немного приятнее, чем в других караоке-заведениях, где я бывала, с отдельными комнатами для небольших вечеринок. Мы вваливаемся в комнату, и я оказываюсь на стуле между Дженис и Кэти, слегка прижавшись к ним обеим. Стол мокрый от только что убранной посуды, и лед в наших напитках почти сразу же покрывается конденсатом.

Деанна сразу же монополизирует микрофон для первых нескольких песен, подталкивая людей к дуэтам с ней. Шум беззастенчиво выплескивается в коридор, потому что официант, доставлявший наши напитки, оставил тяжелую звуконепроницаемую дверь открытой.

— Приятно, что ты можешь выставить себя дураком только перед своими знакомыми, а не перед незнакомцами, — шутит Совен, вставая, чтобы закрыть дверь, но беззаботный эффект несколько портится общим зловещим ощущением, который он повсюду таскает за собой.

— Да, это действительно важно, что я ставлю себя в неловкое положение только перед вами, — добавляю я в ответ, проходя мимо него, но юмор покидает мои слова на середине. На самом деле это не шутка.

На самом деле я всего лишь хочу быть дурочкой и ставить себя в неловкое положение перед людьми, которых я знаю и которые мне нравятся. Ну, может быть, за исключением Деанны, она действительно не соответствует этим критериям. Я имею в виду, что большинство коллег часто не более чем незнакомцы. Меня действительно так сильно волнует, что они обо мне думают?

Вещи, от которых я морщусь, кажутся мне не такими страшными, когда я рядом с людьми, которые мне нравятся. И когда я действительно думаю об этом, люди, которые неоднократно видели меня в худшем или более странном состоянии и оставались со мной в эти моменты, также являются людьми, рядом с которыми я чувствую себя в большей безопасности. Трудно не думать о встрече с Владом в аэропорту и о том, как сильно я не могла дождаться, когда избавлюсь от него тогда.

Я бросаю взгляд через кабинку на Влада, глядя на него прямо, а не украдкой. Я вижу, что он изучает меня, язык его тела подстроен под мой.

Повелитель Зла, я была такой дурой.

18

Я смотрю на него слишком долго; это определенно странно, и кто-то еще, вероятно, уже заметил, но единственное, что нарушает мои размышления, — это музыка, которая подходит к концу.

Не успеваю я опомниться, как вскакиваю со стула, ныряю через стол, чтобы выскочить на маленькую сцену. Беру микрофон и быстро листаю каталог караоке, пока не нахожу знакомую песню.

— Хм, я не знаю, имел ли кто-нибудь из вас удовольствие слушать пение сирены раньше, но, боюсь, мне придется вас разочаровать.

Поднятые брови моих коллег едва заметны. Если они не знали после того, как Деанна рассказала людям, что ж, теперь они знают. Я думала, что если не позволю людям ничего знать о себе, то смогу обезопасить себя, но это было неправдой. Это просто мешало мне налаживать связи с людьми, с которыми я могла бы быть по-настоящему близка.

Меня не волнует, что я дарю Владу самые откровенные взгляды. Я достаточно часто открывала дверь в нижнем белье, так что это легко в сравнении. Действительно. За исключением того, что я пытаюсь соблазнить только одного из них, и все они вот-вот станут свидетелями этого.

Взгляд Влада устремлен на меня, яркий и любопытный. Он наклоняется ко мне, в его глазах тот же жар, который я ощущаю на своих щеках. Я стараюсь не делать ничего настолько очевидного, как теребить волосы и хихикать, и меня поражает осознание, что даже после каждого неловкого момента в аэропорту и между презентациями он продолжал разговаривать со мной. Довольно странная мысль, что кто-то может так смотреть на меня после того, как увидел мою самую грубую и смущающую сторону.

В моей груди так много тепла и благодарности, и не только от алкоголя. Я еще столько не выпила. Но он был более щедр со мной, чем я сама к себе, добрее и больше поддерживал.

Начинает играть музыка. Я несколько раз вздрагиваю от самой себя, а затем просто включаюсь в нее, как если бы я была в своей машине на автостраде, мчащейся со скоростью восемьдесят пять миль в час.

У Дженис лучшее непроницаемое лицо из всех, Кэти зажимает рот обеими руками, но ее глаза широко раскрыты, вероятно, потому, что она не знала, насколько я плохая певица.

— Она должна быть так плоха? — Кэти не удается говорить тихим шепотом. Лили, всегда милая, замолкает и толкает Кэти локтем в бок.

Это не имеет значения; выражения лица Влада достаточно, чтобы поддерживать меня. Я никогда не видела, чтобы он выглядел таким благоговейным, его глаза мягкие и обожающие, даже когда мой голос срывается через каждые несколько нот.

Я не могу оторвать от него глаз и немного потанцевать под музыку, протягивая руку в его сторону, лукаво подмигивая и погрозив ему пальцем.

Я запинаюсь на некоторых словах, куплет, текст которого я никогда не удосуживалась выучить, застает меня врасплох. Я начинаю терять часть своей громкости и, следовательно, инерции. Я на секунду запинаюсь, музыка продолжается без меня.

Голос Влада доносится со звоном другого дешевого микрофона, и я поднимаю глаза. Он взял второй, с которым на самом деле мало кто выступал в дуэте.

Он тоже плох, но он также не пытается попадать в ноты и эффектно промахивается, как и я.

Кэти пытается прогнать нас со сцены, Дженис ей помогает. Честно говоря, мне все равно. Если уж на то пошло, это заставляет меня петь громче и чуть более фальшиво.

Этот момент трогает меня так, что я меньше танцую, а больше размахиваю руками в такт, хихикая и заглядывая ему в глаза. Каждая кисловатая нотка сопровождается улыбкой, и это все чувства, которые я хотела передать ему, все, что я не могла выразить словами.

Песня заканчивается, и мир превращается в этот темный уголок, где есть только мы.

С мест раздаются вежливые, немного восторженные аплодисменты.

О черт, я и забыла о них.

Я готовлюсь к неизбежному съеживанию, внезапной потребности замкнуться в себе, но этого так и не происходит. Происходит слишком много всего остального, мои друзья по работе улыбаются, а Влад ведет нас обратно к столам, где на этот раз садится рядом со мной.

Головокружение от этого момента длится так, как я всегда надеялась. Бокалы звенят о стол, музыка передает одно чудесное чувство за другим, когда зазвучит следующая песня, все на расстоянии одного мига от того, чтобы снова рассмеяться. Мое лицо устало от такой усердной улыбки, но я не могу остановиться.

Рука Влада все еще сжимает мою, когда Кэти берет каталог с выбором песен и начинает его листать. Я делаю глоток своего напитка и чуть не выплевываю его, когда вижу Лили практически на коленях у Совена, они разговаривают нос к носу.

— Что я вижу? — бормочу я, подталкивая плечом Дженис.

Она следит за моим взглядом.

— Разница в возрасте для книги рекордов? — она пожимает плечами. — Я думаю, ты не знаешь. Они точно не оформляли документы по этому поводу.

— Дисбаланс сил, о котором стоит написать дома, — замечает Влад и бросает на меня понимающий взгляд.

— Нет, ты не знаешь Лили. Она ужасна, когда хочет, — объясняю я. — Она пугает меня больше, чем он.

— Ага, и ты поняла, почему Рэндалла не взяли на собеседование при увольнении, — мрачно усмехается Дженис в свой бокал.

— Они, кажется, странным образом подходят друг другу. Они хорошо сочетаются.

Я чувствую, как рука Влада сжимает мою при этом комментарии, а затем отпускает, как будто этого вообще не было.

Я не знаю, с чего начать, чтобы спросить его, что случилось, но он отпускает мою руку, встает и небрежно выходит в коридор.

Мое сердце бешено колотится в груди, отсчитывая несколько мгновений. Или, может быть, всего несколько секунд. Дженис говорит Лили что-то поддразнивающее по поводу публичных проявлений привязанности, и Лили отвечает быстрым жестом. Я чувствую себя несколько отстраненной от всего этого, и даже музыка звучит как-то отдаленно.

Я сглатываю и снова встаю со стула, обходя стол, чтобы последовать за Владом.

Как только я выхожу в коридор, я вижу, что дверь на крышу закрыта неплотно после него. Снаружи, на крыше, по крайней мере, на десять градусов прохладнее и пронзительно тихо.

Силуэт Влада на фоне ночного неба ни с чем не спутаешь, лунный свет вырисовывает детали, которые так полно ощущаются им самим. Широкая поза, плотно поджатые крылья, взмах хвоста, повторяющий его мысли. Он выбрал место на дальней стороне крыши, одной рукой опирается на строительные леса рекламного щита над головой, а в другой крутит стакан с каким-то ликером, созерцая открывающийся вид.

Он оборачивается, когда за мной закрывается дверь, и видит, как я приближаюсь к нему. Он наклоняет свой бокал в мою сторону, и я наклоняю голову в ответном жесте.

— Привет.

— Привет и тебе.

Мы не были наедине с той ссоры. Уединение кажется почти удушающим. Тяжесть его взгляда почти невыносима. Я опускаю глаза на шероховатый цемент крыши, наблюдая за его неподвижным хвостом.

Это зрелище прорывает во мне плотину. Я начинаю бессвязно выкладывать все, что держала в себе, все сразу.

— Прости, что я накричала. И, в общем, за каждую часть того, что произошло. Я слишком много думала о себе, и на самом деле была морально недоступна, чтобы справиться с чем-либо…

Влад выглядит так, будто хочет подойти ко мне, но не позволяет себе.

— Гвен, нет. Ты не обязана объясняться. Прости, что заставил тебя чувствовать себя обремененной моими ожиданиями.

— Нет, ты сделал мне замечательный комплимент, и я жалею, что не смогла его по-настоящему принять. Мне не следовало так набрасываться, — искренне говорю я ему. — На самом деле я никого не впускаю. Я так давно этого не делала. Я забыла, что значит иметь глубокую связь с кем-то, что одно его присутствие в твоей жизни может заставить тебя захотеть стать лучше. А ты…

Я замолкаю. Я чувствую важность момента: проявить себя, выложить свои чувства на стол, выставив их напоказ, незащищенными и уязвимыми. Он мог отвергнуть их так же легко, как я отвергла его, и имел бы на это полное право. Я сглатываю, чувствуя, что запираюсь, и начинаю увиливать.

— Я просто рада знать, что между нами все в порядке, — говорю я ему.

Это немного похоже на ложь. Честно говоря, я очень переживаю, что все может так и остаться. «Все в порядке» может быть такой же жестокой судьбой, как думать, что он меня ненавидит.

Я хочу сказать ему, что я бы сказала «да». Мне нуждаюсь в этом. Может быть, это слишком много, чтобы вместить в этот момент, но я знаю, что должна сказать ему.

— Когда ты спросил, хочу ли я когда-нибудь в твое логово, — я начинаю слегка касаться щекотливой темы. Нет хорошего способа попросить кого-то снова открыть тебе свое сердце после того, как ты его отвергла. — Хотела бы я быть тогда в здравом уме, чтобы дать тебе вдумчивый ответ. Но если…

Он слегка качает головой, и я больше не настаиваю.

— Ты дала мне пищу для размышлений… Я не уверен, что достаточно насмотрелся на тебя, — говорит он, и слабая улыбка украшает его лицо.

Приглушенный пульс музыки и смеха из-за тяжелой двери караоке-кабинки сводит с ума, когда мое тело жаждет чего-то более определенного.

Обычно я откладываю такого рода ощущения для терапии, но не думаю, что смогу сделать это сейчас.

Что ж, я получила то, за чем пришла. Я извинилась. И я думаю, что он принял это. Это все еще ощущается как потеря. Я не готова возвращаться на вечеринку, я имею в виду, натянуть улыбку, но я не знаю, что еще можно сделать прямо сейчас.

К черту все, покажи ему свои сиськи.

— Тебе нужно рассмотреть меня? Видеть меня, — говорю я ему. По иронии судьбы, это гораздо более удобный вариант, чем караоке, мне следовало просто начать с этого. В любом случае, мне нечасто удается избежать этой навязчивой мысли.

Странность, похоже, была единственной вещью, которая в конечном итоге действительно сработала для меня. И если есть лучший способ выразить, насколько глубоко ты предан и любишь кого-то, чем быть странным перед ним, что ж, тогда я об этом не знаю.

Я отворачиваюсь, но мое внимание остается прикованным к нему и к тому, что я могу ему показать. Мои руки небрежно скользят вниз по телу от ключиц, расстегивая все крошечные пуговицы, скрепляющие верх моего платья. Закусив губу, я осмеливаюсь бросить взгляд сначала вниз, на ничего не подозревающий поток машин под нами, а затем на похожую на статую фигуру, сливающуюся с архитектурой крыши здания.

Если я не ошибаюсь, его стакан упал на пол, а руки крепко прижаты к бокам.

Я прикусываю нижнюю губу, наслаждаясь тем, как он отступает назад и засовывает руки в карманы, подчеркивая ширину своих плеч.

Даже не имея возможности разглядеть выражение его лица, я вижу в нем тлеющее пламя.

Взгляд, которым он одаривает меня с противоположной стороны, воспламеняет меня от груди до пупка, и колени внезапно перестают держать меня. Я не могу разглядеть его янтарные глаза с такого большого расстояния, но то, как он оценивающе наклоняет голову, заставляет меня почувствовать, насколько пуста моя пизда в этот момент, и я внезапно становлюсь влажной от желания.

Он начинает развязывать галстук, как будто у него к нему вендетта. Он отбрасывает его в сторону, как будто он для него ничего не значит, и это делает меня еще мокрее. Он расстегивает свои запонки по одной, и я думаю, что у меня может закончиться одежда раньше, чем он это сделает. Возможно, мне придется прибегнуть к дрочке на этой крыше, чтобы устроить для него настоящее шоу.

Я полностью расстегиваю перед своего платья, расправляя плечи. Ветер срывает его, и оно исчезает в мерцании темноты и облаков.

— Я хочу отдаться тебе. Мое тело, мое сердце, все, что между ними.

Тогда остаюсь только я, стоящая голая на каблуках на этой крыше.

Я бросаю взгляд на дальний конец крыши, и там пусто.

Все в моем мире на секунду замирает, я задаюсь вопросом, ушел ли он, как он мог просто уйти, прежде чем тень прорезает лунный свет надо мной.

Затем я замечаю его, он расправляет крылья и ловко рассекает воздух, прежде чем приземлиться передо мной и подхватить меня. Мое чувство равновесия подводит меня, но мне все равно. Он держит меня.

Мои руки обвиваются вокруг его шеи, касаются его рогов, лица, груди, расстегивают оставшуюся часть его рубашки. Он легко избавляется от нее, и я сдерживаю смех оттого, что она все еще заправлена и висит у него за поясом.

— Ты все еще мистер Слишком одетый, — поддразниваю я.

— Вот и все. Больше никакого мистера Славного парня, — вырывается рычание из глубины его горла, или, может быть, это из его рта, и я просто пристально наблюдаю за тем, как он одним ловким движением расстегивает ремень. Кажется, что мое сердце находится где-то между ног, его руки зажимают мои запястья над головой. Я выдыхаю, когда его ремень проскальзывает и затягивается вокруг моих запястий. Мой пульс учащается при мысли о том, для чего он мог это сделать.

Затем он поднимает меня с земли за ремень. Одна моя туфля слетает, и мне приходится сильно сжать колени вместе, потому что мое тело поет от желания.

Мои руки вытянуты над головой, спина изогнута, выталкивая мою грудь вперед, ожидая в нетерпении еще больше его прикосновений.

И, черт возьми, я такая мокрая, что готова ко всему прямо сейчас.

— Пришло время для мистера Слишком славного парня, — говорит он.

Я поднимаю голову, хмурясь, и пытаюсь немного наклониться вперед, чтобы, спросить, что он планирует делать, но я не могу пошевелиться.

Влад пользуется моей неподвижностью, чтобы провести когтем по моей щеке, вниз по ключице к пупку.

— У тебя прекрасные идеи, и ясно, что тебя не ценят так, как нужно. Но ты притворяешься, что не хочешь, чтобы тебя ценили. Ты заходишь так далеко, что лишаешь себя возможности быть оцененной по достоинству, — продолжает он.

Я тяну узел на запястьях, но это хороший узел и вдобавок плотный. Я дергаю каждым мускулом своего тела, и это движение отбрасывает меня в сторону от него.

Он обхватывает меня массивной рукой за спину, притягивая мое тело ближе к себе, когда наклоняется надо мной.

— Ты думаешь, если ты усложнишь людям задачу любить тебя, а они все равно будут рядом, это, наконец, докажет тебе, что ты достойна любви?

Трудно бороться с желанием уклониться, и оно почти побеждает меня. Я сдуваю волосы с лица. Уверена, что сейчас выражение моего лица какое угодно, только не благодарное.

— Я пытаюсь научиться верить тебе она слово, — признаюсь я. — Это сложно. Я уверена, что потребуется немного практики.

Он целует меня в лоб и приклеивает маленькую блестящую наклейку в виде звезды к моей щеке.

— Знаешь, я передумала. Может быть, они немного слишком покровительственные.

— Может быть, тебе стоит начать с того, чтобы научиться принимать похвалу без возражений.

Я собираюсь расстаться со своим телемедицинским терапевтом. Зачем я хожу на терапию, когда горгулья может прижать меня к земле и заставить выложить весь груз моих проблем?

— Хорошо, я поработаю над тем, чтобы принимать комплименты, тебе не обязательно связывать меня, чтобы это произошло, — говорю я ему, когда он слегка дергает за ремень, на котором я подвешена. Движение головокружительное и странно возбуждающее. Как раз в тот момент, когда я думаю, что моя пизда не может чувствовать себя более нуждающейся…

Влад проводит языком по моей груди, беря сосок в рот, чтобы пососать, что сводит меня с ума.

То, что он прикоснулся ко мне, только еще больше придало мне смелости.

У меня не хватает сил, чтобы вот так закинуть ноги ему на плечи, но большую часть работы он делает сам, раздвигая мои ноги свободной рукой, а затем опускает мое тело, прижимая мое влагалище к своему рту, как деликатес, который ему не терпится попробовать.

Его рот горячий, и он — все, что мне нужно. Он улавливает языком пульс, все еще бьющийся у меня между ног. Я отчаянно требую большего, и он подчиняется, зарываясь ртом между моих бедер, его обжигающий язык чередуется с долгими облизываниями моих складочек и погружением все глубже и глубже внутрь меня. Все это изысканно компенсирует удовольствием и жаром напряжение в моих плечах и руках.

Я громко вскрикиваю, когда кульминация почти ломает меня, а затем он опускает мое тело ниже, чтобы я прижалась к его груди. Путы на моих запястьях ослабевают, и я почти не осознавала, как сильно мне это было нужно. Красные линии уже проступили на моей коже.

Как бы мне ни хотелось поднять глаза и с любовью проследить за морщинками на его лице, мои руки слишком устали, чтобы делать что-либо, кроме как обвиться вокруг его плеч.

— Хорошо, что теперь у нас все в порядке, — бормочу я, уткнувшись в его теплую каменную грудь. — Иначе было бы немного неловко.

Его смех такой тихий, что я едва слышу его из-за ветра на крыше, но я чувствую вибрацию, прижимаясь к его грудной клетке.

Мы задерживаемся на несколько мгновений, наблюдая за проплывающими мимо клочьями облаков. Вид на город, звезды сверху и снизу напоминают мне о том, как мы в последний раз стояли по открытым небом, и он говорил о том, как мы могли бы построить совместную жизнь. Я ловлю себя на том, что поднимаю эту тему, не подумав.

— Влад, если мы собираемся это сделать, нам нужно поговорить о нас с тобой вместе. Я имею в виду работу. Потому что, если ты хочешь продолжать пытаться помочь мне стать какой-нибудь влиятельной карьеристкой… — я замолкаю, потому что даже представить себе не могу, как можно быть такой. Я слишком устала, чтобы даже пытаться сформулировать свою мысль. Я качаю головой. — Это не про меня.

Он отстраняется достаточно, чтобы посмотреть мне в глаза, прикасаясь к щеке с такой нежностью, что я понимаю, что доверяю ему еще до того, как он что-то говорит.

— Гвен. Мне не нужно, чтобы ты была такой. Я просто хочу видеть, как ты занимаешься тем, чем увлечена, и поддерживать тебя таким образом, как тебе это нужно, — говорит он, прежде чем скорчить гримасу самому себе. — Что касается нашего разговора, я думаю, что мое последнее предложение было довольно неудачным.

— Я не думаю, что тебе стоит винить себя за неподходящее время. Или за мою раковину промышленного уровня. Но если твое предложение все еще в силе…

— Мы можем вернуться к этому, если тебе все еще интересно, — усмехается он, задумчиво поглаживая гладкими гранитными ладонями мою спину. Он делает паузу, и пока я гадаю, о чем его мысли, он говорит: — Полагаю, люди спросят, не соблазнила ли меня сирена.

Я смущена, даже несмотря на свою ухмылку. Вот так, последствия моих действий. Я не боюсь их так сильно, как ожидала.

— Были свидетели. Я не думаю, что мы сможем держать это при себе.

— Мне придется сказать им, что она пела мне, и это было очаровательно.

— Ну, это традиция, — краснею я. Я сдерживаюсь, чтобы не извиниться за это. Я не могу, когда ему это так явно понравилось.

— Тогда я должен тебе спаривание по традициям горгулий, — бормочет он.

Я сдерживаю улыбку, но она слишком широкая.

— Я поддерживаю твое предложение. Хм. Когда-нибудь. Когда тебе будет удобно.

Он накрывает своей рубашкой квадратный вентиляционный кожух на крыше и сажает меня туда.

Я не знаю, что это говорит обо мне: раздеться догола здесь, наверху, — прекрасно, дать съесть свою киску на крыше — тоже прекрасно, но то, что он раскладывает свои хрустящие, переглаженные рубашки на пыльном цементе здесь, наверху, как ни в чем не бывало, заставляет меня задуматься, не стоит ли нам заняться этим в помещении. Хотя мы можем снова сломать его кровать. Я надеюсь, что у него в логове есть кровать более прочной конструкции.

Я почти протестую, но вовремя прикусываю язык. Это милый жест, и он заставляет меня чувствовать себя ценной. В глубине моего сознания остался лишь небольшой осадок неуверенности в том, что даже после всего этого мы еще не говорили друг с другом о том, что между нами.

Пока я молчу, он приседает передо мной, и растягивающаяся ткань его брюк едва удерживает его отвердевший член. Мы еще не совсем закончили. Я наблюдаю, как легкая улыбка растягивает его губы, когда он нежно проводит пальцами по моим запястьям, разглаживая линии, которые он на них оставил.

— Если бы это убедило тебя в моих намерениях, я бы сделал тебя своей парой сегодня вечером.

— Пара, — я повторяю. Это было немного серьезнее, чем девушка, мне кажется, на это может потребоваться некоторое время. Возможно, все происходит слишком быстро. Это немного более прогрессивно, чем у человеческих мужчин, с которыми я встречалась, но опять же, я не была человеком, не так ли? Я могла следовать своему собственному расписанию.

Прошло мгновение, и я понимаю, что не ответила, когда снова ловлю его взгляд.

— Ты имеешь в виду, здесь? — я не могу не спросить, оглядываясь на окружающую обстановку. Возможно, этим вечером будет тепло, а ночью темно и облачно, но с этой крыши я все еще могу заглянуть в квартиры и иногда различаю людей.

Мой ответ вызывает у него ухмылку.

— Ты думаешь, кто-нибудь увидит нас через эти маленькие окна? — спрашивает он с веселой улыбкой. Если я смогла заглянуть, нет причин, по которым кто-то не мог бы выглянуть.

Я качаю головой. Я не думаю, что что-то может испортить этот момент.

— Я думаю, мы достаточно высоко.

— Не совсем…

Влад вытаскивает свой член из штанов, снимая и бросая их на крышу рядом со мной. У меня немного текут слюнки от того, как он торчит, толстый и готовый. Казалось, что с этим придется подождать до другого раза, когда он протянул мне ладонь.

Я вложила свою руку в его, и едва ли секунду спустя он снова подхватил меня. На этот раз я была готова к этому и обхватила ногами его талию.

Он приставил головку своего члена к моему входу и встретился со мной взглядом. Я слегка киваю, мои руки снова обвиваются вокруг его шеи.

Что бы я ни думала о прошлом разе, он совершенно не похож на спаривание с горгульей. Он машет крыльями, простая физика вгоняет его член в меня. Сила удара настолько неожиданна, что мое тело звенит от его удара, что сначала я едва заметила, что он уносит нас в небо.

С каждым взмахом крыльев он погружается глубоко в меня, жестко и быстро. Каждый раз мне кажется, что у меня перехватывает дыхание. Как будто меня держит и качает океан, глубокое ночное небо поглощает нас, волна за волной, поднимая все выше.

С каждым взмахом его крыльев мир — небо — движется вокруг нас, он с силой вонзает в меня свой член, на короткое мгновение отстраняется, и каждый раз, когда это происходит, мое сердце замирает, что гравитация догоняет нас на какую-то раздирающую жизнь секунду, прежде чем он снова взмахивает крыльями, прижимаясь бедрами к моим с такой силой, что я вижу другие звезды.

Я кончаю намного раньше него, но бесконечные толчки, сокрушающие кости, оттягивают мой оргазм и вызывают следующий, и все сливается воедино. Влад издает глубокое рычание, заявляя на меня права, и мгновение спустя я чувствую, как его горячее липкое удовлетворение стекает по моим бедрам.

Наконец, он позволяет ветру наполнить его крылья, широко расправляя их. Клочья облаков проплывают мимо, как морская пена на пляже. Здесь так тихо, только мы вдвоем, убаюканные ночью.

Я смотрю вниз на пятна огней, разбросанные под нами в бесконечном темном городе, затем снова на Влада, его обожающий взгляд между моих рук, обхвативших его шею. Сквозь всю мою разрозненную защиту проскальзывает незнакомое чувство — что меня видят.

Я закрываю глаза и наслаждаюсь этим.

19

Волонтерство никогда не было моей сильной стороной. Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе, что способна на что-то столь незначительное, как это. Я улаживала разногласия между минотаврами, выступала посредником для циклопов-манипуляторов и консультировала пары из голов гидры.

Я могу поговорить со своим парнем.

Парень. Это заставляет меня улыбнуться и по-девчоночьи перевернуться, пиная простыни на его большой прочной кровати. Нашей большой прочной кровати. Теперь я действительно живу здесь. Мы пошли искать кровать, которая нам бы понравилась и была достаточно удобной для нас обоих, потому что кровать, которая была у Влада до этого, оказалась не такой уж прочной. Она испустила дух не так быстро, как гостиничная кровать, но не продержалась наш первый месяц совместной жизни.

Я продолжаю пытаться снова заснуть, но мои нервы не дают мне успокоиться каждый раз, когда я переворачиваю подушку. Я скажу ему.

Я слышу стук чашки, которую кто-то поставил на тумбочку рядом со мной, и когда я переворачиваюсь, утренний свет проникает сквозь пар, поднимающийся от моего кофе, и горгулью, который приготовил его для меня.

Я не знаю, надоест ли мне это когда-нибудь.

Я сажусь, потягиваюсь и придвигаюсь к нему поближе, становлюсь на колени на краю кровати и начинаю расстегивать пуговицы его рубашки, пока он поправляет манжеты. В эту игру мы играем почти каждое утро, выясняя, смогу ли я убедить его немного опоздать.

— Ты собираешься одеваться? — спрашивает он, глядя меня, все еще завернутую в простыни. — Или у тебя сегодня день работы из дома?

Мои руки запинаются над пуговицей, и в ту же долю секунды он ловко перехватывает пуговицы и застегивает их. Он целует меня в макушку.

— Вообще-то, ни то, ни другое.

— Ты взяла отгул? — спрашивает он, прежде чем посмотреть на часы и пробормотать ругательство себе под нос. Он встает и, бросив на меня извиняющийся взгляд, выходит из спальни.

Я вздыхаю и думаю об этом про себя. Возможно, это может подождать.

Я смотрю, как он направляется в гостиную, чтобы посмотреть новости, мелькающие по приглушенному телевизору, но вопросы возникают у меня в голове снова и снова. Я обнаруживаю, что стою в дверях, наблюдая, как он заканчивает собираться и готов уйти. Я закусываю губу. Не слишком ли раннее утро для этого? Может быть, мне стоит подождать. Уже достаточно поздно, так что на большее, чем прощальный поцелуй, времени нет.

Влад проверяет, есть ли у него все необходимое: часы, бумажник, ключи, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Вчера ты сказала, что собираешься пообедать с Джессикой Все-Знающей-Всех-Осуждающей?

На мгновение это сбивает меня с толку, потому что это последнее, о чем я думаю. Я старалась почаще выбираться из дома.

— Хм, это завтра. Я просто собираюсь расслабиться сегодня здесь, — пожимаю плечами, сжимая кружку слишком сильно для такого горячего кофе.

Черт возьми, возьми себя в руки, Гвен, говорю я себе, сильно прикусывая губу. Это не так уж и сложно.

Несмотря на то, что он собирается уходить, все его внимание на мгновение сосредотачивается на мне. Он поднимает свои гранитные брови, делая паузу.

— Что у тебя на уме?

Он мог бы сказать. У него начинает развиваться сверхъестественное чутье, когда я слишком много раз прокручиваю какую-то мысль в голове, и мне нужно ее озвучить. Иногда это приятно и помогает мне общаться больше, чем обычно. Но я не уверена, может ли кто-то знать меня слишком хорошо.

— Две вещи, — уклоняюсь я, полагая, что будет легче перейти к главному, если я соединю это с чем-нибудь, с чем угодно. — Итак… Я поговорила с Совеном и перешла на неполную занятость вместо полной рабочей недели. Я собираюсь работать три дня в неделю, один в офисе, остальные дома.

Его брови поднимаются еще выше, но на его лице появляется заинтересованная улыбка, от которой мои нервы немного успокаиваются.

— Неполная занятость, — повторяет он, кажется, заинтересованный тем, к чему это приведет. Я ценю, что он дает мне возможность объяснить мой план, прежде чем пытаться выстроить свой вокруг.

— Да, я имею в виду, я знаю, что Билл некоторое время назад перешел на неполный рабочий день, и сейчас он работает всего полдня. Так что в остальные дни я могу делать то, что захочу. Все, что захочу. Искусство или… видеоигры.

Я вижу, как он начинает что-то говорить, но замолкает. Вместо этого он возвращается ко мне, забирает кофе у меня из рук и притягивает меня ближе. Он приподнимает меня ровно настолько, чтобы мое лицо оказалось на одном уровне с его, позволяя мне взгромоздиться на его руку, его пальцы обхватывают мою задницу. Я отпустила около дюжины шуток по этому поводу, но ни одна из них не показалась ему смешной. И это прекрасно, они больше для меня, чем что-либо другое.

— Это намного больше времени, чем у меня было раньше. Я пока не хочу обещать, что получу диплом или начну продавать свои работы, потому что пока не уверена, что это то, чего я хочу, — говорю я ему, прижимаясь носом к его гранитной щеке.

Нам обоим нелегко поколебать культ продуктивности. Буквально. Мы оба получаем электронные письма от этой леди с просьбой записаться на ее он-лайн семинар. Я думаю, что он немного больше борется с привычками и не использует все свое время по максимуму.

— Я рад, что ты находишь место в своей жизни для своего искусства. И я рад видеть, куда это тебя приведет, — говорит он, нежно целуя меня. Он останавливается только для того, чтобы добавить: — Никаких комментариев по поводу видеоигр.

Я закатываю глаза. Он уже смирился с этим.

Влад просто не разбирается в видеоиграх. Он любит обниматься со мной, пока я в них играю, но он никогда не хочет участвовать. Я думаю, этот человек просто наблюдатель, причем во многих отношениях.

Я не горю желанием работать с девяти до пяти, я горю желанием бездельничать в пижаме. Я убираю из своего резюме фразу «проявляющая инициативу» и заменяю ее на «наслаждающаяся медленной жизнью».

Он снова целует меня в щеку.

— Ты выглядишь по-настоящему счастливой. Я действительно горжусь тобой за то, что ты изменила свою жизнь.

Я вздыхаю перед следующим поцелуем.

— Я люблю тебя.

Это просто слетает у меня с языка, когда я об этом думаю. Я думала об этом несколько раз в такие моменты, как этот, идея закрадывается и чувствует себя как дома. Не думаю, что я когда-либо на самом деле намеревалась сказать это, по крайней мере, пока. Я много размышляла над этим; определенно предполагалось, что это подождет еще пару месяцев.

Влад на миг просто удивленно моргает, и в следующее мгновение я впиваюсь зубами в губу. Не думаю, что я когда-либо думала, что он собирается меня бросить. Его взгляд смягчается, когда он удерживает мой взгляд.

— Это вторая вещь?

— О, нет. Во-вторых, вчера я разбила тарелку, — говорю я в спешке, но фраза теряется в очередном поцелуе, и к тому времени, как он прерывается, он снова укладывает меня на матрас, снимая рубашку.

Думаю, сегодня он снова опоздает.

Еще от автора Кейт Прайор

«Любовь, смех, Лич» (книга 1 «Когти и кабинки»)

Лили была секретарем Лича с тех пор, как его злоба захватила компанию. Она любит свою работу, но у нее есть несколько вопросов о своем боссе. Например, что скрывается под этим вечно развевающимся покровом.

Ее удивление усиливается, когда однажды Личу нужно от нее что-то, большее, чем просто назначить расписание встреч, то, что вызывает дрожь. Ему это нужно на время, но кажется, что это выходит за рамки их обычного общения.

После того, как ее вклад в его темные ритуалы стал более чем одобряет охрана труда, секс-магия и тройные-о-боже-члены, она начинает размышлять, отвечает ли Лорд Лич на ее чувства или по-прежнему видит в ней только свою секретаршу.

Лили, возможно, и отдала ему свое тело, но он никогда не просил ее сердца.

«Орк из офиса» (книга 2 «Когти и кабинки»)

Установление дружеских отношений с коллегой противоречит политике компании… случайно или нет. Дженис лучше, чем кто-либо другой, знает, что отношения с коллегами — дело рискованное.

Но когда Дженис случайно ломает нос коллеге, она неожиданно оказывается в паре с орком и под пристальным вниманием отдела по работе с монстрами. Кент из ИТ-отдела тихий и занудливый, несмотря на клыки. Его электронные письма чересчур многословны. Он не перестает извиняться, хотя именно она разбила его очки. Очевидно, судьба ошиблась в этом.

Все, что Дженис нужно делать, это держаться подальше от Кента, пока связь не рассеется. Достаточно просто, верно? За исключением…

…Ее корпоративный ноутбук решил, что на этой неделе ей неоднократно понадобится орк из ИТ-отдела.

…Она случайно нажимает на порно с орками на работе и должна пройти с Кентом семинар по фишингу.

…Их связь будет продолжать сближать их, пока не будет завершена.

Встретимся у Наковальни

Когда Диана падает в обморок во время своих объявления свадебных обетов, это ожидаемо. Из-за обмороков ее семья думает, что почти все слишком возбуждает ее. Конечно, они подобрали ей мужчину, который не мог заставить трепетать ничье сердце.

Когда ее жених пытается пролить свет на ситуацию, устраивая ей обморок, насмешек становится слишком много, чтобы их выносить.

Диана хочет большего, чем жизнь, которая ей предстоит — она хочет жить страстью и приключениями, которые она находила только в создаваемых ею эротических зарисовках, и теми чувствами, от которых учащается сердцебиение, которые дарит ей кузен и шафер ее жениха Лиам.

Однако, убегая из церкви, Диана меньше всего ожидает, что шафер сбежит вместе с ней.

И они были соседями по метле

(Короткий рассказ, включенный в благотворительный сборник «Проклятия и охи: Паранормальные романы о ведьмах»)

Астрид расторгает договор аренды. Башня недостаточно велика для нее и Джейсона, и городу нужна только одна постоянная ведьма. Она устала соревноваться с ним из-за каждой мелочи.

За исключением того, что ритуал расторжения договора аренды идет не так, как надо, и в итоге между ними возникает странная связь, позволяющая им слышать все, что думает другой. Им не нужна была экстрасенсорная связь, чтобы понять, что они ненавидят друг друга, но теперь они не могут скрывать все, что думают друг о друге.

¹ Like a bad penny — идиома; предсказуемо и часто нежеланное возвращение человека с сомнительной репутацией после некоторого отсутствия, в более общем смысле: постоянное возвращение кого-либо или чего-либо.