В середине XIX века Россия понесла серьезное поражение в Крымской войне, инициатором которой была Англия. Привлекши на свою сторону Францию, Турцию и Сардинию, Лондон хотел с их помощью сокрушить своего главного соперника по Большой Игре. Несмотря на определенные успехи, главной цели англичанам добиться не удалось. В долгой неравной борьбе Россия все же выстояла, хотя и понесла ощутимые потери.

Неудачный исход Крымской войны на время затормозил распространение нашего влияния на Восток. Страна переживала нелегкие времена. Сократилось промышленное производство, уменьшился объем внешней торговли. Экономические трудности вызывали беспокойство в российских правительственных и торгово-промышленных кругах. Поэтому должные выводы были сделаны быстро. В стране начались серьезные административные, военные и экономические реформы и вскоре общественно-политическая и экономическая ситуация стала быстро улучшаться.

Как ни странно, но неудачи России в Крымской войне вышли боком самой Англии. Потерпев поражение в Черноморском регионе, Петербург пришел к выводу о необходимости переключить главное направление своей внешней политики с Балкан и Ближнего Востока на Средний и Дальний Восток и в первую очередь на Среднюю Азию. Было бы наивно думать, что автором этой идеи был кто-то конкретно. Напротив, идея движения в Азию являлась велением времени и объективных политических обстоятельств. Именно поэтому азиатский вопрос всколыхнул во второй половине 50-х годов XIX века буквально всю Россию.

– Англичане закрыли нам путь в Европу! Глупцы! Так давайте, братцы, развернемся и пойдем в Бухару, Персию, Афганистан, а там и в Индию махнем к павлинам! Посмотрим, как обрадуются в Лондоне! – кричали тогда во всех столичных ресторанах и трактирах.

– Господа! Посудите сами, что привлекает Англию в Бухару и Хиву? Конечно, уж не торговля, которая едва насчитывает здесь десять миллионов покупателей, тогда как в Индии, Персии, Афганистане и Белуджистане таких двести пятьдесят миллионов! В Среднюю Азию Лондон привлекает исключительно страх за охранение своей самой дорогой колонии – Индии. Все остальное лишь политический туман, – солидно рассуждали в великосветских салонах. – Если бы Англия могла отодвинуть нас назад, она бы давно это сделала. Если бы она была в силах остановить нас на теперешних наших позициях – она не медлила бы ни минуты. Но ничего этого она сделать не может, потому ограничивается протестами и журнальными воплями, чтобы, по крайней мере, задержать наше движение и подольше сохранить безопасное между нами расстояние. При этом надо признать, что цель эта вполне ей достигается.

– Не в Европе будущее России! К Азии должна она обратить свои взоры! Мы пронзим русским штыком Среднюю Азию и нанесем удар в сердце Англии – в Индию! – убеждали своих старших коллег молодые и дерзкие офицеры-генштабисты.

– Постоянное увеличение числа фабрик и мануфактур требует новых путей сбыта! А так как европейские рынки для нас заперты, мы должны обратиться к обширным странам Азии! Там наше будущее и политическое, и экономическое! – стучали кулаками по конторским столам купцы.

Их чаяния сформулировал российский текстильный воротила Шипов:

– Прежде всего, для России важен азиатский хлопок. Будет хлопок, будет и одежда, и порох! Давайте возьмем пример с Англии, начавшей выращивать хлопчатник в Индии и в Австралии, чтобы ослабить зависимость от американского хлопка. Неужели мы глупее англичан? Рост торговли с Азией связан с развитием фабричного и заводского производства в наших центральных губерниях. Соединим судоходными каналами Черное, Азовское, Каспийское и Аральское моря и облегчим нашим товарам доступ в Среднюю Азию!

Не меньшие страсти кипели в Министерстве финансов. Там тон задавал директор общей канцелярии Юлий Гагемейстер:

– Темпы развития азиатской торговли значительно выше, чем европейской! Поэтому наше экономическое и финансовое благополучие на Востоке! В Средней Азии нас ждет хлопок, который можно вывозить по Сырдарье от Ташкента и Коканда.

– А как вы планируете договариваться с тамошними варварскими ханствами? – настороженно спрашивал его министр финансов Княжин.

– Путем военного покорения! – не моргнув глазом, отвечал решительный Гагемейстер.

– Но ведь любая война – это расходы! – восклицал Княжин.

– Если хочешь заработать рубль, вложи хотя бы гривенник! – отвечали ему.

В дискуссию о продвижении в Азию включился известный «миллионщик» – заводчик и купец Шилов, ученый-востоковед Березин, публицисты Иванин, Тарасенко-Отрешков и другие. В поддержку движения на Восток выступили популярные еженедельник «Экономический указатель», известного экономиста Вернадского, «Русский вестник» издателя Каткова, а также официальные журналы «Военный сборник» и «Морской сборник». Журнал «Вестник промышленности», отражавший взгляды русских торговцев и промышленников, опубликовал явно программную статью востоковеда И. Березина «Об учреждении Азиатской компании в начале нынешнего столетия».

Председатель Оренбургской пограничной комиссии статский советник Василий Григорьев (одновременно член-корреспондент Академии наук!) публиковал в столице многочисленные работы о нашей торговле с Востоком. Генерал-губернатору Оренбурга графу Перовскому он внушал:

– Не Россия торгует с внутренней Азией, а внутренняя Азия торгует с Россией, ибо покупают и продают товары и в Азии, и в России, как правило, азиатские торговцы. Возникает вопрос, почему им почти без раздела достаются и купеческие барыши этой торговли? Не пора ли нам если не повернуть все вспять, то хотя бы уравнять наших купцов в возможностях с азиатцами? Можете не сомневаться, ваше превосходительство, наши купцы не глупее восточных!

– Я и не сомневаюсь! – качал головой Перовский. – Но мгновенно все переменить не получится, надобно время.

– Боюсь, все куда серьезнее, – не унимался Григорьев. – Ведь мы покровительствуем не своим купцам, а торговле азиатцев в России. Англичане так не делают никогда, для них существуют только свои товары и свои купцы! Именно это приносит им неслыханные барыши.

– Так что же вы предлагаете!

– Вопрос надо решать кардинально! Единственный выход – переход азиатских ханств под владычество России, чтобы мы, водворив там порядок и безопасность, внушили обитателям Аму и Сыра желание воспользоваться их средствами к улучшению общего благосостояния. Только тогда может идти речь о выгодной торговле со странами к юго-востоку от Внутренней Азии!

Дискуссии о нашем влиянии в Средней Азии не прекращались ни на минуту. При этом порой эмоции просто зашкаливали. Кое-где спорщики даже хватали друг друга за грудки. Это значило, что российское общество готово к кардинальному решению азиатского вопроса.

Осенью 1857 года в Москве в ресторане «Яр», что на углу Кузнецкого Моста и Неглинной улицы, встретились богатейший купец России Василий Кокорев и герой обороны Севастополя генерал Степан Хрулев. Угощались умеренно – стерляжьей ухой да гурьевской кашей. Спиртного почти не пили, так как разговор за столом шел серьезный.

– Я лично видел, – кипятился Хрулев, – что наши киргизы носят беспошлинно халаты с английской подкладкой. После этого я задаю вопрос: правильно ли это? И сам на него отвечаю: нет! Англичане вытесняют нашу торговлю со среднеазиатских рынков и угрожают уничтожением нашего политического влияния!

– Я вас, Степан Александрович, очень хорошо понимаю! – кивал ему Кокорев, меланхолично выуживая ложкой из каши цитрусовые цукаты.

После долгой беседы купец с генералом договорились обратиться за содействием в создании общества пароходства и торговли на Каспийском море к наместнику Кавказа князю Барятинскому. Общество должно было основать укрепленные фактории в пограничных районах и проложить железную дорогу между Каспийским и Аральским морями. Кокорев и Хрулев просили о предоставлении обществу тех же прав, какие имела Российско-Американская компания: право монопольной разработки полезных ископаемых, торговли с соседними странами, организации исследовательских экспедиций. Предложения Кокорева и Хрулева поддержали многие промышленники-миллионщики и генералитет. Поддержал Кокорева с Хрулевым и новый министр финансов Брок.

Пока суть да дело, деятельный Кокорев основал акционерное «Закаспийское торговое товарищество» с капиталом в два миллиона рублей для «сбыта российских изделий в Персию и Среднюю Азию и для вывоза оттуда всего того, что надобность и польза укажет». Проект устава этого общества был представлен в Кавказский комитет.

Вскоре из Лондона пришла корреспонденция: «Английскому купечеству не нравятся распространение пароходства на Каспийском море и образование Закаспийской компании».

– О, нас ругают! – рассмеялся император Александр II, с письмом ознакомившись. – Значит, мы все делаем правильно!

Практически одновременно с Кокоревым в Министерство государственных имуществ обратился купец-миллионщик Бенардаки с ходатайством о разрешении организовать рыболовство в Красноводском заливе и меновую торговлю с туркменами на побережье залива. Оренбургский генерал-губернатор Перовский счел предложение «в высшей степени полезным».

– Я готов выделить три казачьих сотни для охраны рыболовства и складов, если Бенардаки будет их содержать, – заявил он.

И министр государственных имуществ Муравьев, и Генеральный штаб тоже нашли предприятие Бенардаки «весьма полезным для Прикаспийского края». Однако провести в жизнь проект Бенардаки тогда не удалось. Как свидетельствует письмо из Генерального штаба Министерству государственных имуществ в мае 1859 года, «вопрос об устройстве укрепления, которое для охраны фактории признается необходимым тесно связать с другими предприятиями, требует предварительного разъяснения многих других обстоятельств». На самом деле в данном случае все же побоялись идти на обострение с англичанами, решив, что с них хватит и Каспийского пароходства.

Большую активность в проведении наступательной «восточной политики» проявил кавказский наместник князь Барятинский. Несмотря на просьбы Горчакова не делать опасных шагов, задевающих Англию, Барятинский в феврале 1857 года отправил военному министру письмо, в котором, ссылаясь на донесение военного агента в Лондоне Николая Игнатьева и на сообщения печати и частных корреспондентов, подчеркивал, что «англичане деятельно готовятся к войне и ведут атаку с двух сторон: с юга – от берегов Персидского залива и с востока – через Афганистан».

Барятинский выражал особое беспокойство по поводу «несомненного стремления» Англии утвердиться на берегах Каспийского моря. «Появление британского флага на Каспийском море, – писал он, – будет смертельным ударом не только нашему влиянию на Востоке, не только нашей торговле внешней, но ударом для политической самостоятельности империи».

– Что вы конкретно предлагаете? – спросил его при личной встрече министр Сухозанет.

– При первом же сообщении о движении англичан к Герату немедленно перебросить войска в Астрабад, чтобы в случае необходимости разгромить английскую армию в афганских предгорьях!

Император Александр II отнесся к предложению Барятинского со всей серьезностью.

По его указанию Военное министерство подготовило доклад «О возможности неприязненного столкновения России с Англией в Средней Азии». Император доклад одобрил, не согласившись с его отдельными выводами, о чем свидетельствовали его пометы на полях. Авторы проекта генерал-адъютант князь Ливен и генерал-майор Неверовский считали, что мощный флот дает Англии возможность «легко утверждаться на прибрежьях морей или в странах, пересекаемых большими судоходными реками, как то, в Индии или Китае». Поэтому Англия не может посылать в глубь материков большие военные экспедиции, так как они подверглись бы риску и потребовали крупных расходов. Поэтому опасения князя Барятинского, что Англия хочет занять какой-либо пункт в Персии, а тем более на побережье Каспийского моря, не обоснованы. Однако, отмечали авторы доклада, Англия будет впредь стараться вредить России на политическом фронте, предпринимая «тайные происки в мусульманских наших провинциях и между кавказскими горцами» и вмешиваясь в дела «пограничных с нами областей». Таким образом, генералы предрекали серьезное обострение Большой Игры.

Ну, а дальше было самое любопытное. Князь Ливен и генерал-майор Неверовский категорически отвергали какие бы то ни было проекты «Индийского похода». Оба пришли к выводу, что политика России «как в Средней Азии, так и в Европе» должна быть на тот момент «выжидательной, а не наступательной». Более того, авторы призывали готовиться к укреплению обороны Черного и Каспийского морей, усилить Кавказскую армию, увеличить Каспийскую флотилию и, уделив особое внимание развитию на Каспии и Волге торгового пароходства, загодя запасать военное снаряжение в Баку и Астрахани. Когда все это будет выполнено, можно будет вести более активную политику.

Что касается Министерства иностранных дел, то там не возражали против усиления нашей армии на Кавказе и флотилии на Каспии. Горчакова волновал только один пункт – Индия. Узнав, что генералы считают «Индийский поход» нереальным, министр несколько раз перекрестился:

– Слава Богу! Слава Богу! Сколько можно дразнить англичан этой красной тряпкой!

Но вопреки чаяниям Горчакова, планы похода на Индию только множились. Главным побудителем к тому была сама Англия, чью роль вдохновителя антирусской коалиции в Крымской войне наше общество не могло простить. Российское общество жаждало мщения! В докладной записке в феврале 1856 года по департаменту Генерального штаба, где анализировались «индийские проекты» таких авторов, как Н.Е. Торнау, И.Ф. Бларамберг, С.А. Хрулев и M.П. Погодин, прямо указывалось: «Нельзя отвергать, что в рассмотренных записках заключается много мыслей дельных и полезных, но если изложенные в таких предложениях разобрать с точки зрения практической, то можно опровергнуть оные в самых основаниях». Помимо политической несостоятельности подобной экспедиции, она была невыполнима практически. Увы, но ее организация потребовала бы таких сил и средств, которыми Россия тогда просто не располагала. Идею удара по Индии разделял и наш военный агент в Англии Николай Игнатьев. Он предложил план укрепления России сначала в Восточном Туркестане, а затем хотя бы обозначить поход в сторону Индии с тем, чтобы держать Англию «на коротком поводке». Этому плану сочувствовал и вошедший в фавор императора генерал для особых поручений Дмитрий Милютин.

Министру иностранных дел Горчакову Милютин дерзко заявил:

– Вы, Александр Михайлович, хотя бы слухи распустили о нашем походе в Индию.

Услышав это, Горчаков пришел в ужас:

– Вы на пустом месте провоцируете международный скандал с Англией, даже не представляя, чем это может закончиться!

– К сожалению, мы снова не поняли друг друга, – покачал головой Милютин и закрыл дверь кабинета своего коллеги.

Несмотря на всю их утопичность, «индийские проекты» все же сыграли свою роль. Они не только привлекли внимание департамента Генерального штаба к Среднеазиатскому региону, побудили российских офицеров к более серьезному изучению азиатских ханств, Персии, Афганистана и Индии, но и стали дополнительным фактором постоянного раздражения Англии, как та палка, которой злят сидящего на цепи пса. Впрочем, среди «индийских утопий» попадались и серьезные работы.

Таковым был проект генерал-лейтенанта Дюгамеля «Докладная записка о путях, ведущих из России в Индию», составленная в 1854 году. Ранее Дюгамель служил в Генеральном штабе, участвовал в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, неоднократно выполнял различные военно-политические поручения на Востоке, был русским консулом в Египте и послом в Персии. Таким образом, Дюгамель был прекрасно осведомлен о всех политических механизмах, которые лежали в основе «восточного кризиса». В своей докладной записке Дюгамель отмечал, что для успешного противодействия англичанам на Среднем Востоке необходимо тщательно изучить этот регион в географическом, этнографическом и политическом отношении. Первую часть работы Дюгамель посвятил истории завоевательных походов в Индию, начиная с Александра Македонского, а также анализу современного положения Персии, Афганистана и Северо-Западной Индии. Во второй части записки он подробно описал важнейшие пути, соединяющие Среднюю Азию и Закавказье с Индией, опираясь при этом именно на труды английских разведчиков-путешественников.

Разумеется, многое из происходящего в индийском вопросе в России становилось известно английскому послу. От всего этого Джон Кимберли просто хватался за голову:

– Унизив Россию Крымской войной, мы открыли ящик Пандоры! У меня такое впечатление, что русских сейчас вообще не волнует ничего, кроме Средней Азии и нашей Индии. Все на этом буквально помешаны. Это какой-то массовый психоз!

– Сэр! Это не психоз – это открытый вызов! – скромно отвечал секретарь посольства. – Самое опасное, что русские действительно решительно повышают ставки!

– Да, – согласился Кимберли, – нам предстоят тяжелые времена. Индия снова под прицелом!

И вздохнув, посол отправился писать очередное тревожное донесение в Лондон…

А в России между тем от слов перешли к делу. Император Александр II все же принял решение ответить Англии, резко усилив давление на азиатском направлении. Смелым планам России способствовали тогдашние неудачи англичан и в первую очередь восстание сипаев в Индии, продемонстрировавшее всему миру зыбкость английского положения в ее крупнейшей колонии.

Уже вскоре после заключения Парижского мира министром иностранных дел России Горчаковым была подготовлена циркулярная депеша, разосланная затем всем дипломатическим представителям России за границей. Это был программный документ, который информировал мировое сообщество о том, как отныне Россия будет вести свою внешнюю политику.

Из депеши А.М. Горчакова: «Объединившиеся против нас государства выставили лозунг уважения прав и независимости правительств. Мы не претендуем на то, чтобы вновь приступить к историческому разбору вопроса о том, в какой мере Россия могла создать угрозу тому или иному из этих принципов. В наши намерения не входит вызвать бесплодную дискуссию, но мы хотим достигнуть практического применения тех же принципов, которые провозгласили великие державы Европы, прямо или косвенно объявляя себя нашими противниками, и мы тем более охотно напоминаем об этих принципах, что никогда не переставали их придерживаться. Мы не хотим быть несправедливыми ни к одной из великих держав и строить предположение, что тогда дело шло лишь о преходящем лозунге и что по окончании борьбы каждый сочтет вправе придерживаться линии поведения, соответствующей своим интересам и своим собственным расчетам. Мы никого не обвиняем в использовании этих больших по значению слов в качестве орудия, временно пригодившегося для расширения поля битвы и которое сдается затем в арсенал и покрывается там пылью. Напротив, мы хотим оставаться при убеждении, что державы, провозгласившие эти принципы, делали это честно, вполне добросовестно и с искренним намерением применять их в любых обстоятельствах».

Горчаков предупредил, что Россия предлагает европейским державам, и в первую очередь Англии, принять правила новой политической игры: «Император хочет жить в полном согласии со всеми правительствами. Его Величество считает, что наилучшее средство для достижения этого – не утаивать своих мыслей ни в каком из вопросов, связанных с международным европейским сообществом… Император решил предпочтительно посвятить свои заботы благополучию своих подданных и сосредоточить на развитии внутренних ресурсов страны свою деятельность, которая будет направлена на внешние дела лишь тогда, когда интересы России потребуют этого безоговорочно. Политика нашего августейшего государя национальна, но она не своекорыстна, и, хотя его императорское величество ставит в первом ряду пользу своих народов, но не допускает мысли, чтобы даже удовлетворение их могло извинить нарушение чужого права».

Заключительные слова Горчакова в его знаменитой депеше навсегда вошли в мировую историю: «Россию упрекают в том, что она изолируется и молчит перед лицом таких фактов, которые не гармонируют ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, что Россия сердится. Россия не сердится, Россия сосредотачивается. Так будет всякий раз, когда голос России сможет оказаться полезным правому делу…»

Итак, Россия действительно начала сосредотачиваться… Причем направлением этого сосредоточения должна была стать именно Азия.

Не теряя времени даром, Горчаков вверил управление Азиатским департаментом полковнику Ковалевскому. Выбор Горчакова был исключительно удачным. Лучшего руководителя Азиатского департамента трудно было и представить. Так как в последующих событиях Большой Игры Егор Петрович Ковалевский станет одной из ключевых фигур, познакомимся с ним поближе. Нового главу Азиатского департамента отличало, прежде всего, прекрасное образование. Сорокавосьмилетний дипломат имел как философское, так и инженерно-геологическое образование. Службу начинал в Горном департаменте. Несколько лет работал на Алтайских и Уральских заводах. Затем открыл четыре золотых прииска в Сибири. В 1839 году Ковалевский участвовал в неудачном зимнем Хивинском походе графа Перовского. При этом, будучи отрезан от главного отряда, он с горстью храбрецов засел в каком-то старом укреплении и выдержал долговременную осаду хивинцев. В 1847 году Ковалевский был приглашен Мухаммедом Али-пашой в Египет, где снова искал золотые жилы. На этот раз, помимо поиска золота, он активно занимался глубинной разведкой, собирая сведения не только по Египту, но и по Судану, Абиссинии и Аравии. Именно Ковалевский впервые указал точное географическое положение истоков Белого Нила. Итогом поездки стал подробный отчет «Путешествие во внутреннюю Африку». Тогда же Ковалевский впервые заинтересовался и Индией. Обнаружив на притоке Нила реке Тумат залежи золота, Ковалевский высказался за назначение в Массуа русского генерального консула «для развития торговых отношений с Индией и портами Красного моря именно через Суэц, не морским путем через мыс Доброй Надежды». В 1949 году талантливый геолог и разведчик был послан на другой край земли в Китай. Сопровождая духовную миссию в Пекин, он сумел настоять на пропуске наших караванов по удобному «купеческому тракту» вместо почти непроходимых аргалинских песков, что принесло большую выгоду нашей торговли и позволило лучше изучить Монголию. Но еще важным стал заключенный при посредстве Ковалевского Кульджинский договор 1851 года, способствовавший развитию торговли России с западным Китаем и ставший основой для расширения нашего влияния в Заилийском крае. В данном случае Ковалевский проявил себя уже как талантливый дипломат. В начале Крымской войны Ковалевский, по просьбе черногорского владыки Петра, был отправлен с миссией в Черногорию. Там он искал золото и принимал участие и в пограничных схватках с австрийцами. Вернувшись домой, геолог ожидал за это своеволие наказания от Николая I, но тот лишь сказал:

– Капитан Ковалевский поступил как истинный русский!

По возвращении в Россию Ковалевский участвовал как историограф в обороне Севастополя. Вернувшись в Петербург, он был единодушно избран помощником председателя Российского географического общества. Тогда же был избран член-корреспондентом, а затем и почетным членом Петербургской академии наук. При этом Ковалевский был весьма известен и в литературных кругах как поэт, автор ряда романов и многочисленных книг о своих путешествиях.

«В трудное время стал Ковалевский директором Азиатского департамента, – писал один из его биографов, – несчастная Крымская кампания и Парижский мир сильно подорвали влияние и вес, какими пользовалась дотоле Россия на Востоке… Ковалевскому принадлежит несомненная заслуга, что в это тяжелое время он сумел поддержать престиж русского имени среди восточных и западных племен и тем значительно ослабил моральное значение Парижского мира в международных отношениях».

Одновременно с укреплением Азиатского департамента был усилен и наш научный штаб Большой Игры – Российское географическое общество (РГО), которое возглавил великий князь Константин Николаевич. Это сразу придало обществу большой политический вес, а также резко увеличило его бюджет и возможности. Одновременно, по инициативе секретаря Географического общества Александра Головнина начал действовать и Кавказский отдел РГО, что позволило усилить нашу разведывательную работу в Закавказье.

Укрепив Министерство иностранных дел, император Александр II решил заменить и руководство Военного министерства, обратив внимание на исключительно толкового начальника штаба Кавказской армии генерала Дмитрия Милютина, которого начал стремительно продвигать к вершинам военной власти.

В первых числах мая 1856 года тогдашний военный министр генерал Сухозанет приехал в Министерство иностранных дел, где встретился с только что назначенным на должность министра Горчаковым. Сухозанета волновал вопрос о возможных политических последствиях продвижения в Средней Азии.

– Любое движение в сторону Индии вызовет раздражение в Лондоне! – ожидаемо заявил ему Горчаков.

– А что скажут англичане, если мы прямо объявим, что идем именно в Индию? – ехидно поинтересовался Сухозанет.

Горчаков мгновенно изменился лицом.

– Что вы, что вы! – замахал он своими тонкими руками. – Одно наше заявление об этом приведет к столкновению с Англией! Одна мысль об этом обрушит всю нашу политику! Сегодняшее наше положение с финансами, последствиями проигрыша в войне и состоянием дел в Европе не допускают возможности даже думать об этой авантюре!

– Ну, финансы у нас всегда оставляли желать лучшего, о старой войне тоже пора забыть и готовиться к новым, а в Европе нас никогда не любили. К тому же я просто говорю о вариантах! – нахмурился Сухозанет.

– Такого варианта для нас просто не существует! – махнул рукой Горчаков. – Вы должны навсегда уяснить, что господство в Индии имеет для Англии исключительно важное значение! Любая наша попытка ниспровергнуть его вызовет самую бурную реакцию английского правительства. Оно немедленно сколотит новый антирусский союз. И тогда надо будет думать уже не о завоевании абсолютно не нужной нам Индии, а о спасении самой России!

– Честно говоря, я вас не понимаю, – передернул плечами Сухозанет, – Индия – великолепный раздражитель, на который мы можем постоянно нажимать в своих интересах.

В свое министерство Сухозанет вернулся в самом мрачном настроении. Генералу для особых поручений Милютину, спросившему его об итогах встречи с новым министром иностранных дел, он ответил раздраженно:

– Если раньше на Мойке сидел русофоб, то нынче англоман! Одно другого не лучше.

Под русофобом министр имел в виду недавнего канцлера Нессельроде, под англоманом – Горчакова.

Увы, Александр Михайлович Горчаков при всей своей политической смелости был по характеру человеком очень осторожным. Крымская война оставила в его душе неизгладимый след и теперь до конца своих дней он будет бояться происков Англии, стремясь любыми способами избегать конфронтации с Туманным Альбионом. Иногда это будет приносить пользу делу, но в большинстве случаев, наоборот…

В июле 1856 года к идее наступательной политики на азиатском направлении решительно присоединился и наместник Кавказа князь Барятинский, который направил в Петербург секретное письмо. Поводом к письму стал наглый захват английскими войсками важнейшего персидского порта Бушира. Наместник Кавказа не без оснований опасался, что, опираясь на этот пункт, Англия подчинит в дальнейшем персидские прикаспийские провинции. Барятинский сетовал:

– Подняв флаг на Каспийском море, Англия поставит нас в крайне критическое положение и в Дагестане, и в Закавказье, и в степях Закаспийских!

В письме он писал о необходимости срочно усилить военную флотилию на Каспийском море, укрепить Бакинский и Петровский порты и содействовать развитию на Каспии торгового мореплавания, о том, что следует занять какой-либо пункт на восточном берегу Каспия, чтобы открыть путь к Аральскому морю и создать в будущем судоходство по реке Сырдарье.

Кроме этого, наместник представил Александру II проект постройки железной дороги от берегов Каспия по плато Устюрт до Аральского моря. Замысел был дерзок. Ведь всего за пять лет до того было завершено строительство первой в России железной дороги между Москвой и Петербургом! Создание железной дороги между Каспием и Аралом, по мнению Барятинского, могло не только заменить караванные пути, но и решительно повернуть Большую Игру в нашу пользу!

Александр II, прочитав письмо кавказского наместника, сказал:

– Предложения о прокладке железной дороги через Устюрт весьма важно и полезно!

После чего распорядился изучить проект специалистам. Однако и главноуправляющий путей сообщения Чевкин, и оренбургский генерал-губернатор Перовский, и профессор-востоковед Гельмерсен нашли планы Барятинского необоснованными как с технической, так и с политической и экономической точек зрения. Однако Александр II решил все же вынести обсуждение проекта железной дороги на более широкую аудиторию. 27 января 1857 года состоялось заседание Особого комитета, созванного специально для рассмотрения предложений Барятинского. В нем приняли участие министры Горчаков и Сухозанет, управляющий Морским министерством, главный железнодорожник Чевкин и глава Азиатского департамента Ковалевский.

С самого начала совещания тон задал Горчаков:

– Господа! Я протестую против каких-либо активных действий на восточном побережье Каспийского моря. Министерство иностранных дел не желает международных осложнений, и я, имея в виду последние донесения нашего посла в Лондоне, утверждаю, что любой шаг на Востоке, сколько-нибудь задевающий интересы Англии или даже могущий подать предлог к придиркам со стороны британского кабинета, вызовет серьезный политический кризис.

Горчакова неожиданно поддержал его всегдашний оппонент Перовский:

– Я, в свою очередь, хочу сослаться на нынешние волнения среди казахских племен Устюрта. В таких условиях строить там дорогу просто безумие! Князь Барятинский просто не видит всего из-за Кавказских гор!

– Князь, конечно же, желает добра, но лучше пока все же отложить снаряжение сей экспедиции до более благоприятных обстоятельств! – согласился и военный министр.

В результате Особый комитет высказался в пользу создания в перспективе прямого сообщения от восточного побережья Каспийского моря к Аралу и далее к берегам Амударьи и Сырдарьи, но при этом отметил, что в настоящее время это сделать невозможно и ненужно. И хотя в реальности тогда так ничего и не было решено, но сама идея о будущей русской железной дороге в Средней Азии все же отложилась в головах государственных мужей.

Надо сказать, что английская разведка в Петербурге работала хорошо и вскоре на столе у посла Кимберли уже лежал экстракт с совещания Особого комитета. Сказать, что, прочитав его, посол был в ужасе – значит не сказать ничего. Еще бы, русские были готовы одним махом перекрыть половину Средней Азии железной дорогой! Что означало полный крах там всей британской политики. В Лондоне, прочитав отчет посла, тоже перепугались.

– У русских нет ни опыта, ни средств для столь грандиозного проекта! Слава богу, что они отменили этот проект! – радовались оптимисты.

– Вы просто плохо знаете русских. Кстати, и проект они вовсе не отменили, а лишь отложили! – качали головами пессимисты.

– Что это значит? – спрашивали остальные.

– Только то, что пройдет совсем немного времени и по каракумским пескам помчатся русские паровозы с русскими солдатами! Кстати, знаете куда они именно помчатся? – вступали в разговор реалисты.

– Куда?

– Маршрут только один – в Индию! – отвечали, сами пугаясь своих слов, реалисты.

– Что же делать? – хватались за голову оптимисты и пессимисты.

– Большая Игра продолжается, и мы должны сделать свой сильный ход, который остановит и русские паровозы, и русских солдат! – подводили итог дебатам реалисты. – Но вначале посмотрим, какой ход сделают русские!

Этим следующим сильным ходом стало назначение в апреле 1857 году генерал-губернатором Оренбурга генерал-лейтенанта Александра Катенина, взамен явно уставшего на этой должности графа Василия Перовского.

Новый генерал-губернатор Оренбурга был храбрым воином и опытным царедворцем. Службу начинал в Преображенском полку, был замешан в декабристском мятеже, но как-то выкрутился, потом дрался с турками под Варной, успешно усмирял поляков и за взятие Варшавы заслужил Владимирский крест. В 1835 году на Калишских маневрах на Катенина обратил внимание император Николай I, и тот был назначен флигель-адъютантом. Сообразительный офицер оказался превосходным игроком в карты, и отныне император неизменно брал его к себе в партнеры. Надо ли говорить, что при таком тесном общении карьера Катенина пошла резко вверх. Вскоре, по совету императора, он женится на красавице фрейлине Варваре Вадковской. Два года спустя Катенин уже был полковником. Затем он получает назначение начальником штаба пехотного корпуса на Кавказ, где участвует в военных действиях против горцев. За отличие в битве при ауле Ахульго получает золотую шпагу «За храбрость». После этого следует назначение начальником штаба Отдельного гренадерского корпуса и чин генерал-майора. Затем Катенин командовал родным Преображенским полком, получил аксельбанты генерал-адъютанта и генерал-лейтенантский чин. Некоторое время он исполнял обязанности товарища (заместителя) военного министра и дежурного генерала. С этой должности Катенин и отправился в далекий Оренбург. Как говорили в военных кругах, Катенин отправился на край империи по доброй воле и с пинка тогдашнего министра Сухозанета. Увы, к этому времени многолетний покровитель Катенина был уже мертв, а у нового императора имелись собственные выдвиженцы и любимцы.

По отзыву современников, новый генерал-губернатор был высок и представителен, женщины находили его даже красивым. Особый шик придавали Катенину огромные распушенные усы, делая его похожим на породистого кота. По характеру генерал-губернатор оказался уживчивым. Он умел красиво говорить и отличался изысканными манерами. Любил Катенин хорошие обеды и лихие солдатские песни. При этом он оказался не только толковым военачальником, как его предшественник Перовский, но и, в отличие от предшественника, умелым администратором. Впрочем, кое-кто считал Катенина чересчур самолюбивым и самонадеянным. Гвардеец же, в конце концов!

Из воспоминаний о Катенине: «Он (Катенин. – В. Ш.) преследовал всякое неодобрение и разномыслие, требуя от всех пребывающих в крае личного себе поклонения и считая всякое противоречие за злостную враждебность и интригу. Известно было, что все письма контролировались и переписка, посылавшаяся из степи через Оренбург, с нарочным, распечатывалась». В данном случае явно сказывался «декабристский синдром».

Пришлась оренбуржцам по нраву и губернаторша Варвара Ивановна. По отзывам современников, она была женщиной весьма образованной и с огромным тактом. С подчиненными мужа и их женами общалась ровно, любезно, без малейшего намека на свое положение, «со всеми умела говорить о предметах, которые были близки представлявшемуся ей лицу, и вся эта беседа велась так мило, просто, что говоривший с Катениной, сразу чувствовал себя как дома».

Когда празднества, устроенные в честь назначения, прошли, Катенин ознакомился с делами и приуныл. И было от чего! Степь, находящаяся в его управлении, почти в три раза превосходила размерами всю тогдашнюю французскую империю, при этом населявшие ее племена признавали над собой только грубую силу, но никак не закон.

Но решать вопросы было надо, и Катенин погрузился в бесчисленные проблемы. Особое внимание генерал-губернатор решил обратить на Амударью, видя в ней кратчайший путь для расширения в Средней Азии русской торговли. Кроме этого, Катенин начал расселять в низовьях Сырдарьи казахскую бедноту, дабы, приучив ее к земледелию, превратить впоследствии в опору российской власти.

Не забывал Катенин и о делах иного рода. Так, весной 1859 года он снарядил в степь сразу две разведывательно-научные экспедиции. Одну, под начальством капитана 1 ранга Алексея Бутакова, для завершения исследований Аральского моря и устьев Амударьи, и вторую, под начальством Виктора Дандевиля, для описи Мангышлакского берега Каспийского моря.

В Лондоне назначение нового генерал-губернатора Оренбурга встретили с тревогой. Что можно ожидать от Перовского, там уже понимали, что ожидать от Катенина, пока в Англии не знал никто.

Однако вскоре стало ясно, что с назначением Катенина, в Средней Азии начался новый этап Большой Игры – этап последовательного и методичного продвижения России на юг, к границам Афганистана. Понятно, что это должно было вызвать активное противодействие Англии и, как следствие, новое обострение в борьбе двух старых соперников.

Назначение Катенина в Оренбургский край совпало с активизацией дерзких набегов казахских разбойников на селения и форпосты Оренбургской линии и грабежом караванов. Нападали разбойники и раньше, причем Перовский расправлялся с ними самым жестоким образом. Увы, крутые меры Перовского не смогли обуздать разбойный люд. Приняв дела, Катенин тотчас же циркулярно оповестил казахов, что если они угомонятся, то будут прощены. Первым отозвался на призыв главный разбойник северных степей Исет Кутебаров, который отписал «справедливейшему генерал-адъютанту Катенину», что причиной неудовольствия казахов были суровые меры его предшественника, и обещал смириться. Катенин вызвал Кутебарова к себе. При встрече обнял как равного, расцеловал и сказал:

– Ты приехал не к грозному начальнику, а к доброму отцу, который радуется, когда может простить своего заблудшего сына!

Так со степными атаманами еще никто не разговаривал. Надо ли говорить, что Исет был потрясен и тут же поклялся быть верным русскому царю. Пример Кутебарова озадачил других, и вскоре в Оренбург потянулись с покаяниями многочисленные батыры. После этого набеги резко сократились. Прекратился и грабеж караванов.

После этого Катенин вместе с генерал-губернатором Западной Сибири Гасфордом начали писать письма, прося разрешения посылать военные экспедиции в казахские степи.

Но ведущие министры к предложениям Гасфорда и Катенина отнеслись отрицательно. Военный министр Сухозанет в директивном письме Гасфорду подчеркнул особую настороженность западных держав в отношении деятельности России в странах Востока. Он отмечал, что правительство «в отвращение возбуждаемого на Западе мнения о завоевательных намерениях наших в центральной части Азии… в настоящее время признает полезным избегать по возможности наступательных действий на наших сибирских границах». Сухозанет запретил Гасфорду атаковать Пишпек до особого разрешения. Единственной оговоркой было разрешение действовать в случае неспровоцированного нападения кокандских войск.

Тем временем Катенин полностью объехал вверенный ему край, после чего принял меры к развитию промышленности и распространению грамотности. Так, генерал-губернатор учредил пароходство на реке Белая, вошедшее в связь с пароходствами на Волге и Каме. В том же году учредил почтовый тракт между Орской крепостью и фортом Перовский. Только на одних форпостах было устроено более восьми десятков школ, не считая городских училищ в уездных городах.

Что касается среднеазиатских ханств, то Катенин решил улучшить отношения и с ними. Свои предложения он разослал министрам военному и иностранных дел, прося организовать дипломатические миссии в южные ханства. В Петербурге письма прочитали и рассудили, как всегда, логично:

– Кто предложил, тому и выполнять!

В ходе последующей переписки между министерствами и оренбургским генерал-губернатором вопрос о снаряжении дипломатической миссии в Среднюю Азию был окончательно утрясен. При этом неожиданно для Катенина в решении вопроса об экспедиции его верным союзником стал директор Азиатского департамента Ковалевский.

К этому времени глава Азиатского департамента Егор Ковалевский уже самостоятельно разработал свой план разведывательных экспедиций в Среднюю Азию. Будучи человеком философского склада ума и опытным разведчиком, он решил сразу же провести комплексную разведку всего юго-восточного приграничья, послав туда сразу несколько торгово-политических миссий. Начальниками экспедиций Ковалевский предложил императору лучших из лучших.

Чтобы запутать англичан, миссии имели различные легенды. Так, подполковник Николай Игнатьев (недавний наш военный агент в Англии) должен был возглавить официальное дипломатическое посольство в Хиву и Бухару, ученый-востоковед Николай Ханыков – научную экспедицию в Восточный Иран (Хорасан) и Герат, а поручику Чокану Валиханову предстояло отправиться в далекий и таинственный Кашгар (Восточный Туркестан) с попутным караваном, под видом мусульманского купца. При этом все миссии имели схожие цели и задачи: глубокое изучение политического и экономического состояния стран Азии, выяснение уровня английского влияния и выработку мер по противодействию этому, а также изучение возможностей расширения нашей торговли. Всеми тремя экспедициями руководил Азиатский департамент Министерства иностранных дел, но в подготовке их принимало участие Военное министерство и Географическое общество. Не осталось в стороне и купечество, профинансировавшее эту невиданную по масштабу разведывательную операцию.

Одновременно деятельный Ковалевский привлек к глубинной разведке на Востоке молодого и талантливого географа Петра Семенова (будущего академика Семенова-Тян-Шанского). В 1856 году он отправил его, «под крышей» Географического общества, для исследования горной системы Тянь-Шаня, являвшейся тогда недоступной для англичан. Впоследствии Семенов-Тян-Шанский дал любопытную общую характеристику тогдашней связи научных изысканий с практическими потребностями России, которую активно начал продвигать Ковалевский: «Начало рассматриваемого периода было для России эпохой ее возрождения после Крымской кампании. Русское общество стремилось к оживлению наших торговых сношений с Передней Азией и очень заботилось о распространении с этой стороны сферы нашего влияния. В то самое время, как наше влияние так успешно проникало на северо-западную окраину Нагорной Азии – в Джунгарию и Северный Туркестан, весьма естественно было заботиться о распространении наших географических сведений, а также об оживлении наших торговых сношений и со стороны Каспийского бассейна».

Надо сказать, что Ковалевский был человеком практичным. Поэтому с первого дня своего руководства Азиатским департаментом, начал заинтересовывать в коммерческих связях с Востоком самых высокопоставленных сановников, не говоря уже о частных предпринимателях. Очень быстро на эту удочку клюнули даже члены императорской семьи, решившие таким образом подзаработать на акциях. Так Ковалевский весьма быстро сформировал весьма влиятельное и независимое от Горчакова лобби. Ну, а получив поддержку и деньги, можно было начинать активные действия против англичан в Средней Азии.

Как мы уже сказали, начальником главной из готовящихся экспедиций с правами посла и полномочного представителя российского правительства в Бухару и Хиву был назначен 27-летний полковник Николай Игнатьев. Его экспедиция являлась самой важной, но и самой опасной.

Если бы можно было окинуть с высоты взглядом всю огромную Азию, то взору предстали бы тысячи и тысячи караванных троп. Словно огромная кровеносная система, пронизывают они огромные просторы, питая их жизнью. Караванные пути – основа основ Центральной Азии. Им подвластно все: ханства и царства, народы и цивилизации. Порой кажется, что им подвластно само время.

К середине XIX века Хивинское, Бухарское и Кокандское ханства контролировали огромную территорию почти с половину Америки, простиравшуюся от Каспийского моря на западе до гор Памира на востоке. Признанным центром азиатской торговля является легендарная Бухара, от которой на юг и север, на запад и восток пролегали караванные пути. Хива, Коканд, Самарканд, Карши, Шахрисабз, Термез и Хорезм начисто проигрывали торговую конкуренцию Бухаре.

Особой статьей доходов у азиатских ханов являлось взимание торговых пошлин. Их собирали все и везде. Поэтому купцы и странствующие торговцы вынуждены были задирать цены на товары. Но так было всегда, и это никого не удивляло. В Бухаре, в отличие от многих других ханств и княжеств, пошлина традиционно была небольшая. Потому и купцов в городе всегда тьма-тьмущая. Мудрые бухарские эмиры давно смекнули, что, уменьшая пошлину и увеличивая число торговцев, они всегда останутся с хорошим барышом.

Самая оживленная торговля поэтому всегда была в Бухаре. Она начиналась в январе и продолжалась до начала мая. В это время в городе работало до десятка больших караван-сараев и столько же базаров. Помимо этого, в разгар торгового сезона открывалась и большая ярмарка, на которую съезжались купцы со всего эмирата, а также из Персии и Афганистана, из Индии и Бадахшана, из России и Тибета и даже из дальней Аравии. Порой казалось, что в Бухаре торгуется, продает и покупает весь мир! По этой причине именно бухарские купцы всегда лучше всех были осведомлены в торговой конъюнктуре.

Через Герат в Персию, в Бухару вывозили овечью шерсть, сухофрукты, кошениль (для получения кармина) и другие местные товары, взамен которых приобретали опиум из Мешхеда и кожи. Из Кабула везли самый лучший – серый с синеватым отливом каракуль. Из Индии – кашмирские ткани, пряности, индиго, сахарный песок, лекарственные зелья и самоцветы и, конечно же, английские товары.

Английская экспансия в Индии серьезно ударила по азиатским торговым центрам. Если раньше индийские товары в Европу шли только через них, то теперь англичане доставляли свои товары в Европу морем. Что касается самих английских товаров, то они так же вносили диссонанс в давно сложившуюся систему азиатской торговли.

В караван-сараях и на базарах теперь кипели нешуточные страсти. Индийские купцы предлагали, помимо всего прочего, английское сукно. Товар был действительно хорош, но и цена соответствующая. Чтобы убрать конкурента, торговавшие нашим сукном оренбургские и астраханские купцы немедленно снизили цену. И пусть наше сукно было несколько хуже качеством, чем английское, но теперь покупатели предпочитали именно его. В далекой Калькутте только щелкали зубами от злости. Но сбивать цену не могли, так как тогда его продажа просто бы не покрыла бы затраты на производство и доставку. Убытки же были столь ощутимы, что чиновники Британской Ост-Индской компании, будь на то их воля, были готовы двинуть вместе с со своими купцами колониальные полки…

Часть индийских товаров предприимчивые бухарцы, хивинцы и кокандцы сразу же везли в Кашгар, где меняли на слитки серебра, которое, в свою очередь, тоже продавали. У прикаспийских туркмен покупались войлоки, ковры и паласы, торговали взамен тканями. Степные казахи торговали овечьей и верблюжьей шерстью, кожей и арканами. Кроме этого, казахи покупали в Бухаре и других городах местные товары, для последующей их перепродажи в Оренбурге. В торговле с казахами посредническую роль играли каракалпаки, поставлявшие скот и пушнину. Эта торговля приносила хорошую прибыль и первым, и вторым, и третьим. Среди прочих товаров к середине XIX века взлетел в цене хлопок, который шел теперь не только на текстиль, но и на изготовление пороха, а значит, стал товаром военным и стратегически важным!

Что касается торговли среднеазиатских ханств с Россией, то она всегда была нелегка и опасна из-за постоянных степных междоусобиц, во время каждой из которых враждующие стороны с особым удовольствием грабили попавшихся под руку купцов, как бухарских, так и русских. Рост торговли со Средней Азией, с одновременным сокращением экспорта промышленного сырья в страны Европы, заставил русских купцов все чаще обращаться к мысли об активных действиях на Востоке. Так, журнал «Вестник промышленности», отражавший взгляды русских торговцев и промышленников, опубликовал явно программную статью востоковеда Ивана Березина «Об учреждении Азиатской компании в начале нынешнего столетия».

Из Бухары в Россию традиционно везли, прежде всего, сукно, шелковую алачу, плетеную саранжу, крашеную и белую бязь. Обратно – меха, красители и воск, ну и, конечно же, сукно. С Кокандом и особенно Хивой мы торговали значительно меньше. В целом среднеазиатские ханства представляли для России интерес как новые рынки сбыта промышленной продукции. Но это было далеко не главным побудителем к продвижению России в степи и пустыни Азии.

Главной бедой, исходившей от всех трех среднеазиатских ханств, являлось процветавшее там рабство. При этом наиболее ценными рабами традиционно считались именно русские, которых массово похищали в приграничных степных районах. Порой число рабов в Бухаре, Коканде и Хиве насчитывало десятки тысяч. Разумеется, такое положение дел не могло быть терпимым во второй половине XIX века. С похищением людей надо было кончать и чем скорее, тем лучше.

И все же самым главным побудителем необходимости продвижения в глубь степей и пустынь было все же стратегическое соперничество с Англией в Азии, от которого зависело будущее двух великих держав. Поработив Индию, захватив и подчинив близлежащие княжества, включая Афганистан, Англия готовилась переварить в своем бездонном желудке и среднеазиатские ханства. А это значило, что тогда на юго-восточных границах России возникла бы целая коалиция враждебных нам проанглийских государств. Таким образом, помимо вечно враждебной Европы, Россия получила бы и враждебную, вооруженную англичанами Азию. Допустить этого было просто нельзя. Именно поэтому первой разведывательно-политической экспедицией должна была стать экспедиция именно в Бухару и Хиву.

Что касается предложенного Ковалевским начальником бухарской миссии Николая Игнатьева, то, будучи сыном генерала, тот делал блестящую карьеру. Надо отдать должное, человеком Игнатьев был незаурядным. После окончания с отличием Пажеского корпуса вышел корнетом в лейб-гвардейские гусары. Затем была учеба в военной академии, которую Игнатьев окончил с серебряной медалью. После этого служил обер-квартирмейстером армейского корпуса в Эстляндии. В 1956 году молодого капитана неожиданно взяли на Парижский конгресс, где Игнатьев с головой окунулся в большую политику и политические интриги. При этом на конгрессе ему поручили первое самостоятельное дело – участие в международной комиссии по разграничению земель в Бессарабии. Там Игнатьев сумел перебороть австрийского и английского коллег, отстояв наши интересы, чем вызвал признание руководителя делегации графа Алексея Орлова. Наградой за успешный дипломатический дебют стал орден Станислава 2-й степени.

После этого молодой военный дипломат был брошен в самое пекло Большой Игры – военным агентом в Лондон. Англичане, кстати, сразу восприняли нового игрока самым серьезным образом. За Игнатьевым была установлена слежка, а все его связи и предпочтения немедленно фиксировались. Несмотря на это, Игнатьев и здесь проявил себя с лучшей стороны – филеров обманывал, а информацию добывал. К тому же в своих донесениях, предугадав неизбежность восстания сипаев в Индии, он указывал на необходимость поддержать Персию против Англии в затруднительную для последней минуту. Нашего посла графа Киселева Игнатьев убеждал с молодым азартом:

– Я верю в русско-персидский альянс. Сегодня нам с персами нечего делить, к тому же у нас общий враг – Англия, против которого мы можем прекрасно дружить.

– Да вы, батенька, настоящий персофил! – отшутился Киселев, впрочем, в тот же вечер известивший министра, что в лице Игнатьева Россия могла бы заполучить толкового посла в Тегеране.

Увы, столь перспективное назначение не состоялось. Игнатьев впоследствии утверждал, что отказался от поездки в Персию сам, побоявшись «принять на себя новую должность без достаточной подготовки и не удовлетворить ожиданиям». Так ли все было на самом деле, мы не знаем.

Надо сказать, что Игнатьев всю жизнь являлся и убежденным англофобом. Однако, когда было надо, умело маскировался. Так, будучи в Лондоне, он пользовался в высшем свете известной популярностью. Впоследствии английские историки с сожалением признают, что Игнатьев умело дурачил их министерство иностранных дел, легко добывая там нужную информацию. Так главный лондонский картограф Джозеф Кросс впоследствии признался, что русский дипломат скупил у него через подставных лиц все самые новые карты Азии. В конфиденциальных бумагах Форин-офиса молодого русского разведчика характеризовали как «умного и ловкого типа». Надо сказать, что лучшей школы для будущего игрока Большой Игры, чем работа в логове противника, невозможно было и придумать.

Продолжая работать в Лондоне, Игнатьев доставлял англичанам немало хлопот. Так, однажды в Британском музее впервые был выставлен новейший образец патрона. По причине большой секретности смотреть на него можно было только издали. Игнатьева это, разумеется, не устроило, и он решил вопрос по-своему. Совершенно невозмутимо Игнатьев подошел к стенду, на глазах оторопевшей охраны, нагло взяв секретный патрон, положил его к себе в карман. Когда служители пришли в себя и, окружив Игнатьева, потребовали вернуть патрон, Игнатьев отказался и, сославшись на дипломатическую неприкосновенность, покинул музей, скрывшись в посольстве. Разразился страшный скандал. После этого Игнатьеву ничего не оставалось, как покинуть Лондон. В Петербурге похитителю сделали формальное внушение, но, когда тот выставил на стол императора добытый патрон, то наградили флигель-адъютантскими аксельбантами.

А затем Игнатьев, получив отпуск, отправился в длительное путешествие. Посетив Константинополь, он затем познакомился со Смирной, Бейрутом, Яффой, Иерусалимом и Египтом. Восток уже захватил его сердце и душу. Разумеется, молодой разведчик проехал по Малой Азии и Египту не ради развлечений. Итогом поездки стал целый том его докладных о военно-политической ситуации в изученных странах. Любопытно, что именно этой поездкой Игнатьев заявил о себе как о последовательном и твердом славянофиле. В Праге Игнатьев встретился с известными тогдашними славянофилами Палацким и Добрянским. После нескольких кружек чешского пива молодой дипломат заявил:

– До моего нынешнего путешествия я не мог постичь всего значения православия и славянизма в политическом положении Европы и Турции. Ничто не может сравниться с тем влиянием, которое имеет Россия на единоверные восточные племена!

Палацкий с Добрянским переглянулись, мол, нашего полку прибыло!

Заметим, что идеям славянофильства Игнатьев останется верен до конца жизни.

Надо ли теперь объяснять, почему в 1858 году именно Игнатьев был избран Александром II для выполнения секретной миссии в Средней Азии?

Итак, еще ни о чем не подозревавшего Игнатьева вызвали в Военное министерство.

– Вам предлагается возглавить военно-дипломатическую миссию в Хиву и Бухару! – огорошил флигель-адъютанта военный министр Сухозанет. – Согласны ли?

– Ваше высокопревосходительство, о столь высокой награде я не мог даже мечтать! – щелкнул каблуками гвардейских сапог Игнатьев.

– Что ж, – усмехнулся министр. – Настрой у вас хороший, а это уже половина успеха!

Он открыл ящик стола и достал оттуда пару новых полковничьих эполет:

– А это вам от государя, авансом. Так вы будете выглядеть солидней!

Получив необходимый инструктаж в Военном министерстве, Игнатьев на другой день получал уже инструкции в МИДе от многоопытного директора Азиатского департамента Ковалевского. Здесь разговор затянулся надолго.

Как профессиональный разведчик, Игнатьев должен был решить в поездке ряд задач. Во-первых, выяснить, насколько политически и экономически глубоко проникли в этот регион англичане, и по возможности подорвать их влияние в Хиве и Бухаре. В столице были не на шутку встревожены слухами и возросшей английской активностью в этих ханствах. Кроме этого, от миссии требовалось произвести топографическую съемку реки Амударьи и заключить торговые договоры с Хивинским и Бухарским ханствами и, самое главное, напрочь пресечь вмешательство англичан в дела ханств, фактически установив барьер их продвижению на север. Помимо этого, Игнатьеву была дана инструкция установить с Хивой и с Бухарой коммерческие связи, обеспечив режим благоприятствования и безопасности для наших купцов. Решающая схватка за выгодные рынки Центральной Азии только начиналась, и Петербург намеревался ее выиграть. Разумеется, как всякий серьезный игрок Большой Игры Игнатьев должен был собрать как можно больше военных и политических сведений, и, наконец, ему предписывалось выяснить все о возможности судоходства по Амударье, а также о маршрутах, ведущих в Афганистан и в Индию. Задачи, стоявшие перед Игнатьевым, были, прямо скажем, запредельно сложными.

Инструктируя Игнатьева, Ковалевский особо остановился на индийском вопросе:

– Индийских купцов окружать вниманием, вселяя в них недоверие к Англии, а ежели пожелают бежать в Россию, обещать убежище.

– Следует ли мне содействовать созданию антианглийского военного союза между Афганистаном, Персией, Бухарой и ближайшими к Индии независимыми владетелями?

– Здесь вопрос тонкий, – покачал головой Ковалевский. – Если целью этого союза будет являться противостояние Англии, то это мы приветствуем. Однако Хива и Коканд войти в сей союз не должны, ибо из-за вечной своей вражды сразу его развалят.

Уже провожая Игнатьева, Ковалевский доверительно сказал:

– Будьте все время настороже и никогда не доверяйте англичанам. Большая Игра беспощадна к слабым, особенно на дальних окраинах. Я бы очень желал, чтобы вы вернулись живым и здоровым!

– Все сделаю как должно! – заверил Игнатьев.

Впоследствии Игнатьев так описал свой отъезд из Петербурга: «Многие из знакомых прощались со мной – как бы в последний раз пред моею гибелью. Моих родителей осаждали самыми зловещими предсказаниями. Покойная императрица Александра Федоровна (вдова императора Николая I. – В. Ш.) благословила меня образом Божией Матери и поцеловала. Слезы умиления брызнули у меня, когда она стала упрекать вошедшего в это время к ней государя (Александра II. – В. Ш.), что он меня напрасно посылает…»

Надо сказать, что политическая ситуация в Средней Азии к моменту отправки посольства Игнатьева не располагала к мирным переговорам. Голод и эпидемии ослабили Хивинское ханство, но хан продолжал вести изнурительную войну с туркменскими племенами. Бухарский эмир в это время воевал с Кокандом и Афганистаном. Однако Петербург ждал конкретных результатов и торопил.

Не задерживаясь более в столице, Игнатьев поспешил в Оренбург. Новоиспеченный полковник был полон надежд и уверенности в своих силах, понимая, что успех миссии гарантирует России серьезную политическую победу, а ему блестящую карьеру.

В Оренбурге, к своему удивлению, Игнатьев столкнулся с не слишком доброжелательным отношением как к своей экспедиции, так и к себе лично. Сразу не сложились отношения с генерал-губернатором Катениным и с командующим Аральской флотилией Бутаковым. Неприязнь к обоим Игнатьев не постеснялся высказать в своих воспоминаниях: «Начальник Аральской флотилии Бутаков жил несколько лет в форте № 1 и, снедаемый скукою и желанием прославиться, считал Аральское море и впадающую в него Амударью своим исключительным достоянием, собираясь заведовать всеми изысканиями и стяжать исключительную славу, сопряженную со входом в эту реку первых русских военных судов. Увлеченный давно взлелеянной мечтой, он готов был встретить ревниво, недружелюбно и даже враждебно всякое лицо, по положению своему отнимающее у него руководящую власть. Искреннего, сердечного содействия новоприезжему из Петербурга начальнику трудно было от него ожидать. Генерал-губернатор, со своей стороны, смотрел на Оренбургскую степь и прилежащие ханства как на свою вотчину и при непомерном самолюбии и заносчивом характере не допускал, чтобы в его владения вступал и принимал начальство над чинами, командируемыми для экспедиции из Оренбургского ведомства, – штаб-офицер с независимым в Петербурге положением флигель-адъютанта его величества».

Разумеется, что Катенин был недоволен приходящими из Петербурга распоряжениями, низводящими его до роли простого исполнителя. Генерал-губернатор желал строить политику взаимоотношений с сопредельными ханствами по собственному плану, руководить экспедицией по собственному усмотрению и, разумеется, самому назначить ее начальника. Так всегда было раньше, так хотел делать и Катенин. Поэтому к назначению начальником экспедиции молодого военного дипломата из столицы он отнесся негативно. Дело в том, что Катенин следующим летом сам хотел двинуться с сильным отрядом к границам Хивы и уже оттуда послать в столицу ханства посольство. Такая демонстрация силы, по его мнению, сразу бы сделала хивинского хана сговорчивее.

На балу в местном дворянском собрании, который устроил генерал-губернатор Катенин, Игнатьев был представлен находившемуся проездом в Оренбурге бухарскому посланнику. В разговоре бухарец прямо заявил, что экспедиция должна первым делом отправиться в Бухару, а уже потом в Хиву, иначе хан посчитает себя обиженным. Увы, желание посла шло вразрез с полученной Игнатьевым инструкцией.

Всего в составе миссии отправлялось около двухсот человек, более двухсот лошадей, почти четыреста верблюдов и два десятка повозок, включая лазарет и походную кузню. Для экспедиции Игнатьев просил ракетный станок с боевыми ракетами, доктора, а также хотел снабдить всех членов экспедиции новейшими шестизарядными револьверами. Ракетный станок доставить в Оренбург не успели, но доктора назначили и револьверы выдали. Уже перед самой отправкой Игнатьев получил верительные письма к хивинскому и бухарскому ханам от императора и инструкции Министерства иностранных дел.

Если начальника экспедиции определил Петербург, то весь остальной состав – генерал-губернатор Оренбурга. И здесь надо отдать Катенину должное – он выбрал лучших из лучших! В состав миссии вошли: секретарь – опытный и грамотный Егор Калевяйн, кадровый разведчик штабс-капитан Генерального штаба Салацкий, штабс-капитан Яковлев и поручик Зеленин, два переводчика и два медика. Прибыл в подчинение Игнатьева и только что вернувшийся с Дальнего Востока после плавания на фрегате «Диана» флотский лейтенант Александр Можайский (для организации передвижения по воде, т. е. по Амударье). В мировой истории Можайский остался знаменитым как изобретатель первого в мире самолета, но это будет гораздо позднее. Еще одной примечательной личностью экспедиции являлся выпускник Петербургского университета, востоковед и полиглот Петр Лерх, уже прославившийся на весь мир составлением первого словаря курдского языка. Сын основателя Пулковской обсерватории, прекрасный астроном и эрудит Кирилл Струве должен был вычислять точные координаты стратегически важных географических объектов, городов и крепостей. Включенные в состав миссии топографы Недорезов и Чернышев, владевшие татарским и казахским языками, должны были постоянно вести топографическую съемку и расспросные журналы, находиться при авангарде и выбирать бивуачные шесты. В состав миссии был включен представитель даже такой редкой тогда профессии, как фотограф.

Командиром почетного конвоя (казачьей полусотни) был назначен однокашник Игнатьева по Академии Генерального штаба, помощник командующего линией Сырдарьи полковник Михаил Черняев. На первый взгляд это было странно. Ветеран трех войн, выпускник Академии Генштаба, занимавший до этого предгенеральскую должность начальника штаба дивизии, и вдруг назначен на должность, с которой вполне бы справился заурядный казачий есаул. Внешне это выглядело как ссылка для провинившегося офицера. На самом деле должность начальника конвоя являлась лишь прикрытием. Генерал-губернатор Катенин видел опытного и храброго Черняева в качестве руководителя будущих военных походов в южные степи, а потому и посылал туда для изучения края и приобретения необходимого опыта степных походов. Забегая вперед, скажем, что возложенное на него доверие Черняев полностью оправдает, став впоследствии одним из самых выдающихся деятелей Большой Игры.

Отметим, что все вышеперечисленные ученые и офицеры перед экспедицией прошли необходимую подготовку и как разведчики, а потому являлись самыми непосредственными участниками Большой Игры. Что и говорить, Катенин подобрал для уходящей в степи миссии самый блестящий состав, который только можно было подобрать.

Отметим, что политических экспедиций такого уровня в Средней Азии англичане так не смогли организовать никогда. В этом вопросе они проигрывали нам вчистую.

…В мае 1858 года полковник Игнатьев выступил из Оренбурга по караванной тропе на юг.

От западного побережья Аральского моря до устья Амударьи члены миссии добрались на пароходах Аральской флотилии. Капитан 1 ранга Алексей Бутаков свою задачу выполнил, хотя его личные отношения с Игнатьевым так и не улучшились.

Дело в том, что из-за задержки экспедиции с выходом суда подошли к устью Амударьи тогда, когда почти все рукава реки обмелели. Игнатьев винил в этом Бутакова, в ответ тот только пожимал плечами:

– Вы бы еще летом в поход отправились!

Как бы то ни было, дальше экспедиция должна была следовать уже сухим путем. При этом полковник Черняев остался у Бутакова, чтобы возглавить собственную небольшую экспедицию для оказания помощи аральским казахам в их противостоянии с Хивой.

Разумеется, Игнатьеву не хотелось расставаться со столь опытным профессионалом, как Черняев, но дело было прежде всего. Прощаясь, однокашники обнялись:

– Желаю удачи!

– Взаимно!

Судьба в дальнейшем еще не раз сведет этих двух незаурядных людей. Не всегда эти встречи будут приятны, но честное и уважительное отношение друг к другу они сохранят навсегда.

Проводив посольство, пароход «Перовский», баркас и баржи направились в один из рукавов Амударьи к ее притоку Кичкиндарье, а по ней к городу Кунграду. Населенный туркменами-йомудами, Кунград в то время поднял мятеж против Хивы, и его осаждали войска хивинского хана. При виде русского парохода хивинцы сразу же сняли осаду и ушли. Правитель города горячо благодарил Бутакова за помощь, но Черняев с явным разочарованием записал в дневнике: «Йомуды ничем не обнаружили и малейшего желания принять русское подданство. Народ этот, привыкший добывать себе хлеб грабежом и войной, более всего дорожит необузданной свободой и не променяет ее ни на какие блага, если с ними связаны порядок и благоустройство». При всей предвзятости моральных оценок политические выводы Черняева были верны. Не приходилось сомневаться и в том, что йомуды действительно были очень опасны в качестве противника.

На следующий день Черняева разбудил топот сотен копыт, выскочив из палатки, он увидел проносившихся мимо нашего лагеря конных туркмен-йомудов.

– Куда это они понеслись как оглашенные, в этакую рань? – спросил у местного толмача.

– Они поскакали за ушедшими хивинцами. Догонят отставших, отрежут им головы и получат за это хорошее вознаграждение! – с явной завистью сообщил толмач.

Черняев машинально перекрестился: о, племена, о, нравы…

Через день у палатки Черняева действительно появился йомуд, предложивший купить у него несколько отрезанных голов, намекая, что правитель Кунграда обычно платит по 40 рублей за голову. Разумеется, Черняев от подобного «товара» отказался. Отказался от «товара» и Бутаков, к которому сразу же поспешил предприимчивый туркмен. Впрочем, когда один из наших казаков внимательнее рассмотрел одну из голов, обнаружилось, что она принадлежала какой-то старухе, но была выбрита, «дабы походить на голову мужчины».

– Не знаю, чего здесь больше, жестокой дикости или дикой наивности! – сказал Бутакову Черняев.

Тот только вздохнул:

– Была бы возможность, они бы и наши головы перепродали!

Во главе маленького отряда из двух десятков казаков и солдат Черняев отъезжал весьма далеко от реки, невзирая на опасность быть атакованным какой-нибудь разбойничьей шайкой. Во время этих вылазок Черняев делал все, чтобы облегчить тяготы своих подчиненных. Так, по его приказу солдаты ничего не несли на себе, кроме ружей и патронов. Все остальное имущество грузилось на верблюдов. Таким образом, солдаты уставали значительно меньше и отряд двигался гораздо быстрее. Во время дневок по приказу Черняева часовой пускал к воде разгоряченных маршем, казаков и солдат только после часового отдыха. К тому же воду можно было пить только кипяченой. Именно тогда Черняев впервые ввел в обиход солдат головной убор, защищавший затылок и шею от палящего солнца. Благодаря подобным «мелочам» в отряде Черняева за все время экспедиции не было ни больных, ни отсталых. При этом Черняев со всей скрупулезностью не только составлял карты, но и изучал быт, нравы и психологию местного населения, постепенно становясь специалистом по Среднеазиатскому региону. Одновременно занимавшийся гидрографической съемкой берегов Амударьи лейтенант Александр Можайский нанес на карты более шестисот миль амударьинских берегов.

Закончив рекогносцировку дельты Амударьи, суда флотилии вернулись в Аральское море. Что касается Черняева, то за время плавания он также составил подробную карту прилегающих к дельте степей.

А посольство Игнатьева тем временем добралось до Хивы, где было принято Саид Мухаммад-ханом. Во время торжественной аудиенции посол вручил хану подарки от российского императора, среди которых был даже богато украшенный орган. Вручение даров сопровождалось пояснением, что подарки слишком велики и тяжелы, чтобы их в будущем перевозить через степь, но есть возможность переправлять их через Аральское море, поднимаясь по Амударье. Таким образом, Игнатьев попытался получить разрешение использовать данный маршрут в дальнейшем. Это была типичная уловка Большой Игры, давно применяемая англичанами, которые подобным образом тридцать лет назад получили право на судоходство по Инду. Однако хан оказался не так прост и посадил российских дипломатов под домашний арест, заявив, что делает это для их же защиты от черни, якобы ненавидевшей всех русских.

Взаимное незнание обычаев сказывалось буквально во всем. Так, член посольства ориенталист П.И. Демезон вспоминал, как возмутила хивинцев просьба русских выдать им для известных гигиенических нужд бумагу. По мнению правоверных мусульман, бумага являлась священным предметом, ибо на ней, кроме прочего, написан Коран, а для гигиенических целей вполне годились плоские камешки, полный ящик которых и доставили членам миссии. Под угрозой смертной казни местным жителям было запрещено разговаривать с русскими. В результате переговоры Игнатьева с ханом затянулись, не принося конкретных результатов.

Пытаясь решить вопрос, Игнатьев предложил хану подписать «обязательный акт», провозглашавший установление дружественных отношений между двумя державами, отказ от содействия грабежам русских подданных и гарантии их безопасности, а также разрешение на плавание российских судов по Амударье. Кроме этого, Игнатьев выразил пожелание иметь в Хиве российского агента, через которого хан мог бы постоянно общаться с Петербургом. От себя Игнатьев был готов взять ответные обязательства.

После долгого раздумья хан согласился на выполнение всех условий, кроме пропуска русских судов в Амударью. Дело в том, что хан Саид Мухаммад узнал, что на пароходе «Перовский», занимавшемся картографией местности вблизи города Кунграда, укрылся бежавший персидский раб. Хивинцы потребовали его выдачи, но Бутаков отказался вернуть беглеца, заплатив из своего кармана владельцу выкупные. Известие о беглом рабе вызвало созыв ханского совета, на котором было решено больше не допускать русские пароходы в реку. Впрочем, чтобы подсластить пилюлю, через несколько дней Саид Мухаммад прислал ответные подарки российскому императору.

Затем Игнатьев все-таки убедил хана открыть рынки для российских купцов. Но затем настроение хана изменилось.

Дело в том, что Саид Мухаммад перехватил посланные Катениным письма к туркменским старейшинам, в которых оренбургский генерал-губернатор нелицеприятно отозвался о хане. Теперь Саид Мухаммад пытался задержать Игнатьева у себя как можно дольше, чтобы в случае чего иметь ценного заложника в выяснении отношений с Россией, и поэтому затягивал переговоры. В особенности же хан не желал поездки русского посла в Бухару, боясь создания с тамошним ханом военного союза против себя. Всеми силами Игнатьева убеждали возвращаться обратно в Россию.

В конце концов, встревоженный поведением хивинского хана генерал-губернатор Катенин велел задержать в Оренбурге торговые караваны из Хивы до получения известий о благополучном отъезде посольства. После этого русская миссия все же отправилась в Бухару.

Это надо было сделать хотя бы потому, что стало известно – афганский эмир Дост Мухаммад, примирившись с англичанами, требует от эмира Бухары передать ему город Карши. «Эмир таким требованием, – сообщал в Петербург Катенин, – поставлен в самое затруднительное положение, не знает, что ответить послам». Поэтому появление в именно в этот момент в Бухаре русского посольства могло повлиять на решение эмира Насруллы в наших интересах.

Не дав Игнатьеву прощальной аудиенции, Саид Мухаммад демонстративно уехал в загородный дворец. Таким образом, миссия в Хиву окончилась неудачей. При этом разгневанный хан все же отомстил Игнатьеву, натравив в дороге на миссию несколько разбойничьих туркменских шаек. Впрочем, польза от поездки в Хиву все равно была. За время пребывания в Хиве наши офицеры собрали всю необходимую информацию о состоянии местной армии, городских укреплений и финансах ханства.

Итак, в сентябре 1858 года отбиваясь от разбойников-туркменов, посольство Игнатьева двинулось по правому берегу Амударьи в Бухарское ханство.

В конце месяца миссия благополучно прибыла в Бухару. Эмир Насрулла, как мы уже знаем, в то время вел войну с Кокандским ханством и отсутствовал в столице, поэтому переговоры велись с его наместником. Требования Игнатьева сводились, как и в Хиве, к уменьшению таможенных пошлин и ограждению русских купцов от местного чиновничьего произвола, разрешению на нахождение в Бухаре торгового агента, предоставлению нашим купцам отдельного караван-сарая, а также разрешению свободного плавания судов России по Амударье и освобождению русских рабов.

– Увы, столь важные вопросы я не могу решать без своего повелителя, – развел руками наместник, выслушав Игнатьева. – Придется набраться терпения и подождать его возвращения.

– Так мы можем ждать до еропкиных заговений, покуда он навоюются! – мрачно констатировал штабс-капитан Салацкий.

– Как будто у нас есть какой-то другой выход, – покачал головой Игнатьев. – Не будем предаваться унынию, а займемся лучше сбором информации!

К счастью, вскоре война действительно завершилась, и в середине октября эмир Насрулла вернулся в Бухару.

Правителем Насрулла был жестоким. Шестнадцать лет назад, без долгих раздумий, он велел отрубить головы двум английским офицерам-разведчикам Конолли и Стоддарту. Возраст отнюдь не смягчил нрав эмира. Когда незадолго до визита Игнатьева недовольство Насруллы вызвал его начальник артиллерии, эмир лично разрубил его топором пополам.

Но наряду с патологической жестокостью Насрулла был дальновидным политиком. В тот момент ему был выгоден союз с Россией, дабы предупредить ее возможный союз с вражеским Кокандом. Доволен был Насрулла, узнав о неудачной миссии русских в недружественную ему Хиву. Поэтому Игнатьев был после возвращения эмира принят незамедлительно. Во время встречи Насрулла был подчеркнуто предупредителен и тут же подписал письменное согласие на все предложения российского посла. Что касается свободного плавания по Амударье российских судов, то в случае противодействия хивинцев (река протекала по обоим ханствам) Насрулла согласился действовать вместе с русскими. Тогда же было учреждено и наше торговое агентство. В довершение всего Насрулла освободил и русских рабов. Это был несомненный успех, о котором англичане не смели и мечтать. Воспользовавшись благоприятной обстановкой, Игнатьев лихо отклонил просьбы бухарских купцов о предоставлении торговых льгот в России и умолчал об уступках ханству, которые были предусмотрены данной ему инструкцией.

Впрочем, от проницательного Игнатьева не ускользнуло желание Насруллы поддерживать определенные торгово-политические отношения с Англией. Поэтому в беседах с сановниками и чиновниками наш посол настойчиво убеждал их не верить коварным англичанам, которые обязательно обманут.

– Я лишь напомню о последствиях английской политики для Индии, где десятки миллионов жителей превращены в бесправных рабов, о бесчинствах англичан в Афганистане, о поставках оружия Коканду, о войнах с Персией и Китаем. Все это противоречит словесным заявлениям Лондона о его миролюбии в Азии.

Слушая русского посла, сановники с чиновниками лишь печально кивали чалмами и закатывали к небу глаза, давая понять, что тоже не любят вероломных англичан.

Настойчиво Игнатьев обрабатывал и самого Насруллу. Особую тревогу у эмира вызвало сообщение Игнатьева о кознях англичан по созданию военного союза Коканда и Хивы. Такой союз представлял бы огромную угрозу для Бухары.

– Проклятое племя! – потряс кулаками Насрулла. – Я выкорчую инглизов, как сорняк с виноградного поля!

– Ваше величество, в этом я готов оказать вам свое содействие! – быстро сориентировался Игнатьев, доставая из кармана список всей английской агентуры, которую раздобыл еще в Лондоне.

Буквально на следующий день взбешенный Насрулла изгнал из эмирата всех английских агентов.

– Я уверен, что англичане снова попытаются вас обмануть, прислав своих послов! – продолжил закреплять успех Игнатьев во время очередной аудиенции.

– Отныне я не намерен даже слышать об их послах! – заявил Насрулла. – А буду иметь дело только с Россией!

Как говорится, дело было сделано… Но у эмира Бухары были и свои планы.

– Не будем останавливаться на полумерах! – заявил он Игнатьеву во время следующей встречи. – Нам следует сообща устранить препятствия со стороны дикой Хивы и заблаговременно договориться о ее разделе. Часть земель заберете вы, а часть – мы!

Решение столь серьезного вопроса не входило в полномочия Игнатьева, и он вежливо отклонил предложение эмира, пообещав, что напишет об интересном предложении в Петербург.

В завершение переговоров эмир дал согласие направить в Петербург с ответным визитом своего посла.

– Я хотел, чтобы мой посол возвратился в эмират через Арал и Амударью на русском пароходе. Пусть это продемонстрирует Хиве и Коканду прочность нашей дружбы!

Разумеется, Игнатьев прекрасно понимал, что обещания эмира – это всего лишь обещания и едва исчезнет кокандская угроза, Насрулла вряд ли будет выполнять большинство подписанных пунктов. Тем не менее большего выжать из ситуации было уже просто невозможно.

31 октября посольство Игнатьева двинулось в обратный путь по направлению к форту № 1 на Сырдарье, куда прибыло 26 ноября. В декабре члены миссии достигли Оренбурга, где многие считали их уже погибшими. Там Игнатьев узнал о присвоении ему чина генерал-майора и награждении орденом Анны 2-й степени с короной. Таким образом, он стал самым молодым генералом в России.

Если экспедиция в Хиве закончилась неудачей, то миссия в Бухару, наоборот, завершилась весьма выгодным договором. Помимо этого, пребывание миссии в ханствах дало возможность глубже изучить ситуацию в Средней Азии, получить информацию о развитии экономики, расстановке политических сил, режимах правления. Посольство Игнатьева сумело нанести серьезный удар по английской агентуре, вычистив от нее на время Бухару. Миссия имела еще и определенное научное значение.

«Сведения, добытые нашей экспедицией, – писал Игнатьев, – способствовали установлению более правильного взгляда на значение и основу власти… и в особенности на то положение, которое мы должны и можем занимать в Средней Азии». В то же время Игнатьев не верил в прочность подписанного русско-бухарского соглашения. Нестабильность обстановки в Средней Азии убедила его в необходимости перехода от дипломатических методов к военным. Игнатьев считал, что экспедиции в Среднюю Азию – «напрасная трата денег, которые могут быть употреблены для достижения той же цели, но иным образом». В своем отчете о миссии Игнатьев предложил немедленно аннексировать азиатские ханства, пока этого не сделали англичане.

На отчете Игнатьева император Александр II оставил такую резолюцию: «Он действовал умно и ловко и достиг большего, чем мы могли ожидать».

В целом миссия Игнатьева убедила императора Александра II в невозможности мирного установления российского влияния в регионе и стала важным аргументом в поддержку силовых методов. Скоро, очень скоро начнется стремительное наступление российских войск в глубь Средней Азии.

Домой молодой посол возвращался, сидя верхом на слоне, которого бухарский эмир подарил русскому царю. Впоследствии слона передадут в Московский зоопарк. На северном берегу Арала Игнатьев встретил фельдъегеря с приказом императора: оставить посольский караван и срочно спешить в Петербург. В этой спешной скачке по степи Игнатьев едва не погиб, обморозив лицо и руки в снежном буране.

На тексте доклада, поданного Игнатьевым, император Александр II собственноручно начертал: «Надобно отдать должное генерал-майору: он действовал умно и ловко и большего достиг, чем мы могли ожидать».

Как мы уже говорили выше, помимо экспедиции Игнатьева в Хиву и Бухару, глава Азиатского департамента Ковалевский отправил еще одну научно-политическую экспедицию в Герат. Возглавил ее сотрудник Азиатского департамента, сорокалетний востоковед Ханыков.

Николай Владимирович Ханыков происходил из семьи флотских офицеров. Но в моряки его не отдали. После окончания Благородного пансиона при Петербургском университете он был принят в Царскосельский лицей. Там навсегда увлекся Востоком, самостоятельно изучив несколько восточных языков. Поэтому после окончания лицея был направлен в распоряжение оренбургского генерал-губернатора Перовского. В 1839 году принимал участие в неудачном Хивинском походе, а затем участвовал в экспедиции подполковника Бутенева в Бухару. В конце 40-х годов Ханыков служил при графе Воронцове на Кавказе, исполняя различные дипломатические поручения. При этом не прекращал заниматься и разведкой. Поэтому в 1851 году был определен помощником председателя кавказского отдела Географического общества.

Следует сказать, что, когда в апреле 1849 года по доносу провокатора были арестованы петрашевцы, выяснилось, что основным очагом противоправительственной «заразы и крамолы» является Министерство иностранных дел, и прежде всего его Азиатский департамент. Члены кружка обсуждали политические проблемы и попытались пропагандировать социал-утопистские идеи Фурье. Руководитель «возмутительного кружка» титулярный советник Буташевич-Петрашевский служил переводчиком в департаменте внутренних сношений Министерства иностранных дел. Его соучастниками являлись младшие помощники столоначальника в Азиатском департаменте Кашкин и братья Дебу, а также сотрудник этого же департамента Ахшарумов.

13 мая 1849 года управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии (тогдашний высший орган политической полиции России) Леонтий Дубельт сообщил председателю следственной комиссии Набокову, что по распоряжению тогдашнего директора Азиатского департамента Сенявина был произведен обыск у одного из братьев Дебу, где среди официальных документов обнаружена «частная бумага противозаконного содержания и несколько книг». Вместе с петрашевцами был арестован, как мы знаем, и будущий великий писатель Федор Достоевский. Что касается Ханыкова, то он спасся только потому, что в это время находился на Кавказе. В ссылку, однако, был отправлен его младший брат Яков, также имевший отношение к петрашевцам. В 1853 году Николай Ханыков получил должность управляющего генеральным консульством в Тавризе. Там, помимо дипломатической и разведывательной работы, продолжал научные изыскания, устроил метеорологическую станцию. В 1857 году Ханыков был назначен драгоманом при Азиатском департаменте с откомандированием к наместнику кавказскому. Именно тогда, будучи в командировке в Петербурге, подал великому князю Константину Николаевичу записку о снаряжении ученой экспедиции в Хорасан, одобренную Российским географическим обществом. И вскоре был назначен ее начальником.

Для отвода глаз англичанам Ханыков много писал и выступал о научной необходимости своих будущих исследований. Официальные инструкции экспедиции Ханыкова были изготовлены в Географическом обществе, оно же формально финансировало и само предприятие. Однако основные задачи экспедиция Ханыкова, как и экспедиция Игнатьева, должна была выполнять в интересах министерств иностранных дел и военного.

Поэтому, помимо научных задач, Ханыкову ставилась задача ознакомиться с политической обстановкой в соседних восточных странах, способствовать укреплению в них влияния Российской империи. Кроме этого, имелось отдельное поручение МИДа – провести переговоры с правителями афганских провинций о создании союза «среднеазиатских ханств», направленного против Англии.

Директор Азиатского департамента Ковалевский говорил прямо:

– Нам следует не ослаблять ханств, а, наоборот, усиливать их, сколько возможно, чтобы поставить оплот завоевательным стремлениям Англии… Мы не можем оставить в Средней Азии обширное пространство ничейных земель. Если мы останемся спокойными и равнодушными в своих границах, то Англия, подвинувшись из Индии до Лагора, вот-вот поставит своего комиссара в Афганистане, распространив влияние свое уже за Герат!

В случае удачных обстоятельств Ханыков должен был посетить Кабул, вступить в переговоры с эмиром Дост Мухаммадом, разъяснив тому политику России в Азии и, в частности, в отношении Афганистана. Кроме этого, Ханыков должен был убедить эмира в том, что Россия заинтересована в сильном и независимом Афганистане, и отвратить его от Англии. Причем ссылаться в этих переговорах на императора было запрещено, так как мог произойти конфликт с Англией. Поэтому председатель Российского географического общества великий князь Константин Николаевич вручил Ханыкову личное письмо «знаменитому и высокочтимому владетелю Кабула», в котором призывал к союзу с Россией против Англии. С одной стороны, письмо вроде бы было неофициальным, но с другой, его написал брат императора…

На экспедицию Ханыкова имелись и другие виды. Их лоббировал секретарь Географического общества Безобразов, заявлявший:

– Сведения, которые будут собраны Хорасанской экспедицией, находятся в тесной связи с предприятиями Каспийского товарищества и, без сомнения, будут для него полезны. Наши промышленные компании нуждаются в новых рынках.

Обстановка на Среднем Востоке была на тот момент действительно сложной. Попытка Англии в 1841–1842 годах утвердиться в Афганистане вооруженным путем потерпела крах. После уничтожения английской армии на кабульский престол вернулся свергнутый эмир Дост Мухаммад. Боясь окончательно потерять Афганистан, англичане в 1855 году заключили с ним договор о мирных отношениях и взаимном обязательстве не посягать на территорию друг друга.

Что касается Герата, который был главной целью экспедиции Ханыкова, то он являлся в то время полусамостоятельным владением, под протекторатом Персии. Так как Лондон боялся усиления влияния России в регионе, то начал против Персии войну, которая завершилась Парижским договором, подписанным в марте 1857 года. Согласно договору, персидский шах признавал независимость Афганистана и Герата. Одновременно для Дост Мухаммада было объявлено, что если он останется союзником Англии, то в перспективе получит себе Герат, если же предпочтет дружить с Россией, не получит ничего…

В начале 1858 года экспедиция двинулась в путь. Николай Ханыков вспоминал: «До Тифлиса я тащился с медленностью черепахи по отвратительности дорог. Три раза я менял сани на колеса, несколько раз ночевал в степи, заметаемый снегом. Приехавши в Тифлис, я убедился, что все-таки приехал рано, т. к. из Тегерана не было еще ответа о согласии персидского правительства допустить нашу экспедицию, и ответ прибыл только через три недели после моего приезда в Тифлис».

В Баку обещанного Морским министерством казенного парохода не оказалось. Впрочем, удалось договориться с частным судном «Русь Православная».

«Сильный нордовый шторм задержал нас до 19 марта. Через 43 часа мы бросили якорь на Ашурадинском рейде», – сообщал Ханыков Ковалевскому.

Несколько дней члены экспедиции занимались топографическими и геологическими изысканиями на каспийском побережье. Затем, получив приглашение персидского шаха Насер ад-Дина, из Астрабада, экспедиция двинулась в Тегеран уже на лошадях и верблюдах, где провела более месяца в переговорах с шахом.

В Тегеране Ханыков неожиданно для себя получил поддержку влиятельного шахского вельможи Султан Ахмед-хана, который выступал за сближение с Россией. Там же Ханыков познакомился и с представителем гератского правителя Абул Хасан-шахом.

Вполне предсказуемо, что к миссии Ханыкова проявили интерес англичане. «Стивенс пытался выведать мой будущий маршрут и долго ли я останусь в Тегеране», – писал Ханыков о встречах с английским послом.

Визит в Тегеран оказался плодотворным. Дипломатические способности Ханыкова, познания в области языка и местных обычаев привели к тому, что власти Персии выразили готовность оказать ему помощь. «Шах и первый министр приняли живое участие в успехе нашей экспедиции. Садразам снабдил меня такими горячими рекомендациями ко всем хорасанским властям, что можно сказать, что ни один европеец до нас не был поставлен в такое выгодное положение для изучения страны, как мы», – писал Ханыков руководителю общества географов адмиралу Литке.

Покинув Тегеран, через Шахруд, Нишапур и Мешхед, экспедиция направилась в Герат. Так как на персидских дорогах было неспокойно, русских по распоряжению шаха эскортировали полсотни всадников с пушкой. К шахскому эскорту местные власти добавляли еще по сотне охранников. Ханыков писал, что «видели туркмен издали, но они скрылись, увидев огромный караван, сотню всадников и пушку. Мы ехали спокойно, как в Калужской губернии».

В Мешхеде экспедиция провела семь недель, дождались извещения о высылке навстречу правителем Герата конвоя. Вскоре Ханыков с сотоварищами прибыл в Герат – главную цель своей поездки.

Правитель Герата султан Ахмед-хан принял наших достойно. Членов экспедиции разместили в одном из лучших домов близ резиденции Султан Ахмед-хана. Облачившись в «полные мундиры», путешественники нанесли официальный визит. Их встретили почетным караулом, барабанным боем и преклонением знамен. После этого Ханыков имел несколько встреч с Султан Ахмед-ханом и его вельможами.

В августе 1858 года в Герате Ханыков встретился с английским разведчиком Генри Роулинсоном, только что назначенным послом в Тегеран. Ведущие игроки Большой Игры встретились не только для того, чтобы познакомиться друг с другом, но и попытаться как можно больше узнать о планах собеседника. Такова была старая и незыблемая традиция Большой Игры. На просторах Центральной Азии непримиримые политические противники при личной встрече всегда демонстрировали друг другу самое джентльменское отношение. Поэтому Ханыков с Роулинсоном провели несколько вечеров в беседах, выяснив друг у друга немало интересного. Известно, что Роулинсон придавал разговорам с Ханыковым исключительное значение и подробнейшим образом писал о них в Лондон. Ханыков обошелся лишь констатацией самого факта встречи в своем дневнике.

До конца января 1859 года Ханыков и его спутники всесторонне изучили Гератский оазис и детально ознакомились с состоянием и особенностями местного рынка. Приближалось время окончания длительной поездки. Из-за отсутствия денег возникла опасность роспуска экспедиции прямо в Персии. Ханыков вынужден был ходатайствовать о материальной поддержке членов экспедиции. Одновременно он отправил курьера к афганскому эмиру Дост Мухаммаду с просьбой разрешить посещение Кабула. Попытка эта, однако, успеха не имела. К этому времени афганский правитель уже заключил союзный договор с Англией, к тому же он был благодарен англичанам за то, что те изгнали персов из Афганистана. Кроме этого, Дост Мухаммад помнил также и болезненные последствия, которые принесла ему ранее благосклонность к посетившему Кабул предыдущему российскому эмиссару капитану Виткевичу. Кроме этого, Дост Мухаммад был прекрасно информирован англичанами о недавней их победе над русскими в Крыму. Поэтому эмир предпочел не нарушать договор с англичанами.

10 декабря 1858 года нарочный Тахир-бек сообщил, что Дост Мухаммад отклонил предложенную встречу, ссылаясь на то, что она «может отрицательно повлиять на его отношения с Англией, налаженные с большим трудом».

Таким образом, разработанные правительством Российской империи планы укрепления связей с Афганистаном провалились. Стремление создать в Центральной Азии мощный барьер в борьбе против Англии на южной границе Средней Азии потерпело неудачу.

Через несколько лет Дост Мухаммад будет вознагражден за свою верность. В 1863 году при молчаливом одобрении англичан он захватит некогда утраченную провинцию Герат. Однако уже через девять дней после этой победы эмир Афганистана умрет, так и не узнав, что через пятнадцать лет Англия снова обрушится войной на его народ…

Между тем средства на содержание экспедиции закончились, и в июне 1859 года она была официально распущена, хотя отдельные ее участники продолжали исследования. Чтобы охватить научными исследованиями новые земли, в обратный путь экспедиция направилась другим путем, через Северный Сеистан, Южный Хорасан и Керман. Вскоре перед путешественниками простерлась безводная пустыня Деште-Лут. Об этом Ханыков напишет: «Проезд через Лут, где шли три дня и три ночи по сплотившемуся крупнозернистому песку не только без воды, но даже без малейшей травки, я считаю географическим подвигом, на который вряд ли кто решится».

Свыше двух месяцев крайне тяжелого пути понадобилось российским разведчикам, чтобы добраться до крупного персидского города Кермана, где была сделана остановка. 7 июня 1859 года, совершив объезд всего Восточного Ирана, Ханыков с коллегами добрались до Зергенде – загородной резиденции российского посланника и полномочного министра при персидском дворе Николая Аничкова. К этому времени экспедиция испытывала огромные материальные трудности. Ее участники фактически жили впроголодь. Аничков соотечественников накормил и обогрел, но обеспечить их возвращение на Родину у него средств не было. Посол сделал запрос в Петербург, откуда после некоторой задержки прислали 350 голландских червонцев. После этого участники экспедиции начали группами уезжать в Россию. Последними покинул Тегеран сам Ханыков и геолог Гебель. Перед отъездом Ханыкова в своей летней резиденции Султанийе принял шах Насер ад-Дин. Правитель Персии и русский разведчик поговорили вполне доверительно.

– Скажу вам откровенно, английский посол буквально извел меня обвинениями за содействие, которое я оказывал вам в путешествии по моей стране! – признался шах Ханыкову.

Послом, как мы помним, был в то время уже известный нам «джентльмен» Генри Роулинсон.

В конце 1859 года Ханыков и остальные благополучно возвратились в Россию, проведя в странствиях почти полтора года.

Научные достижения экспедиции Ханыкова были серьезными. Исследования охватили территории, превышавшие по площади 350 тысяч квадратных верст.

«…По своему счастливому составу, объему, разнообразию исследований и обилию собранных научных материалов экспедиция была одним из успешных и даже блистательных предприятий Географического общества», – считал член правления РГО Петр Семенов-Тян-Шанский. Но с политической точки зрения были осложнения.

Благодаря трудам топографов Жаринова и Петрова резко изменились представления о карте Восточного Ирана. Были достигнуты важные результаты в изучении климата, собраны этнографические и археологические коллекции.

Экспедиция Ханыкова оказала реальную помощь и в развитии русской торговли в Хорасане. Так, Закаспийское торговое товарищество значительно расширило свои торговые операции. Следует сказать, что в экспедиции Ханыков проявил себя как заботливый руководитель, делавший все возможное для того, чтобы научные заслуги его подчиненных не были забыты.

Увы, никаких серьезных политических успехов экспедиция Ханыкова не добилась. Осенью 1859 года в Оренбурге стало известно, что афганский эмир Дост Мухаммад, окончательно помирившись с англичанами, потребовал от эмира Бухары передать ему город Карши. «Эмир таким требованием, – сообщал в Петербург генерал-губернатор Оренбурга Катенин, – поставлен в самое затруднительное положение, не знает, что ответить послам».

Что ж, таким образом, зоны влияния противников по Большой Игре обозначились четко. Россия обеспечила свое влияние на Персию и Бухару. Англия подчинила Афганистан с Гератом. Что касается Хивы и Коканда, то они все еще оставались ничейной территорией, хотя и тяготевшей к англичанам.

Что касается дальнейшей судьбы Ханыкова, то она достаточно любопытна и необычна для российских игроков Большой Игры. Вскоре после возвращения из экспедиции у Ханыкова обострились отношения с Российским географическим обществом. В советское время историки объясняли это исключительно демократическими взглядами востоковеда. На самом деле все было несколько иначе. Дело в том, что самой большой ценностью экспедиции Ханыкова было составление не имевших тогда равных по точности карт Южного (Иранского) Азербайджана и Хорасана, которые, безусловно, представляли собой государственную тайну. Как мы уже говорили, это была заслуга не столько лично Ханыкова, сколько топографов Жаринова и Петрова!

Именно поэтому, ссылаясь на секретность и цензуру, и глава Азиатского департамента МИДа Ковалевский отказался издавать работы Ханыкова. Но Ханыков желал публикации карт, считая, что они принесут ему европейскую известность. Все это, мягко говоря, попахивало изменой. По этому поводу с Российским географическим обществом занималось даже III отделение. Именно после скандала в Географическом обществе Ханыков спешно и, как оказалось, навсегда и покинул Россию.

В каком же качестве выехал Ханыков? «Научных командировок» Россия тогда не знала. Это был хорошо организованный побег. В октябре 1860 года исправляющий должность управделами III отделения Гулькевич попросил Азиатский департамент уведомить, «с какой целью командирован Н. Ханыков за границу». Ответ был шокирующим: «…отправлен в Париж курьером и потому состоит в распоряжении тамошнего посольства». Статский советник (чин, почти равный генерал-майору!) в роли курьера? И тем не менее это было так. По версии самого Ханыкова, он отправился в официальную командировку в Париж для «обработки собранных материалов». Как будто нельзя было заниматься этим в России!

Результаты экспедиции Ханыков впоследствии опубликовал в ряде европейских журналов, удостоившись большой золотой медали Парижского географического общества. Срок пребывания за границей у Ханыкова должен был закончиться в феврале 1862 года, но возвращаться не пожелал. В 1866 году Ханыков был уволен от службы с пенсией в тысячу рублей. Семьей Ханыков так и не обзавелся.

За границей Ханыков сблизился с антирусской демократической эмиграцией во главе с Герценом. Они были настолько дружны, что Герцен даже написал в честь Ханыкова один из своих памфлетов – «Письма к путешественнику».

Ханыков вообще очень легко обжился на Западе. Общался он и с приезжавшими в Париж соотечественниками: декабристами и писателями Тургеневым, Достоевским, Салтыковым-Щедриным, путешественником Федченко, драматургом и актером Каратыгиным.

Следует сказать, что европейской известности Ханыков тоже добился. Хорасанские статьи Ханыкова превратились в классику западной иранистики, некоторые впоследствии были даже… переведены на русский язык. В 1874 году Ханыков выпустил капитальный труд «Иран».

Свои труды он издавал во Франции только на французском языке. Увы, все попытки руководителей Русского географического общества собрать воедино для издания материалы экспедиции так не увенчались успехом…

Со временем Ханыков был избран в состав Азиатских обществ Германии, Франции, Соединенных Штатов, Парижского географического общества. В последнем он пользовался особым авторитетом. Осенью 1864 года Ханыковым предметно занялись англичане. Он был приглашен в Бристоль на сессию Британской ассоциации развития науки. Разумеется, это было ширмой. На самом деле англичане хотели заполучить секретные карты Персии и Хорасана. Ханыков был записан в откровенно шпионскую секцию географического и этнографического отделений. Занявшиеся с Ханыковым разведчики-географы четко сыграли на тщеславии своего недавнего противника. Из письма Ханыкова: «Мурчисон, увидев меня, объявил, что я тот, кто прежде Вамбери описал Самарканд. Сейчас же за мной прислали депутацию секретарей, и мое появление было встречено громкими рукоплесканиями…» И Мурчисон, и Вамбери являлись кадровыми английскими разведчиками и активными участниками Большой Игры. Ну, а «громкие рукоплескания» в честь перебежчика дорогого стоят… Постепенно в зарубежных изданиях Ханыков опубликовывал всю доступную ему информацию о Хорасанской экспедиции. Умер перебежчик в 1878 году в Рамбуйе под Парижем. На его могильном памятнике была изображена карта Персии и стопка книг…

Третьей экспедицией, отправленной в неизвестность, руководил совсем еще юный поручик Чокан Валиханов. Свершения этого сына казахского народа были столь блестящи, что сегодня в Казахстане его почитают как национального героя. При этом забывая, что Валиханов являлся, прежде всего, русским офицером, а затем уже ученым-этнографом.

Судьба Валиханова была удивительной, хотя и предельно скоротечной. Словно метеор, промелькнул он на небосклоне Большой Игры, оставив в ней свой неповторимый след…

Отец Чокана султан Чингис Валиханов являлся наместником Кушмурунского округа, при этом он являлся внуком знаменитого Абылай-хана и потомком самого Чингисхана. Будучи человеком умным и практичным, он определил своего двенадцатилетнего сына на учебу в Сибирский кадетский корпус. Российское правительство было заинтересовано в привлечении на службу элиты восточных окраин империи. Через шесть лет Чокан вышел из корпуса уже вполне европейски образованным офицером со знанием нескольких восточных и западных языков. Сразу по выпуску корнет Валиханов был назначен адъютантом генерал-губернатора Западной Сибири Густава Гасфорда. Оценив знания Чокана, Гасфорд определил ему круг обязанностей:

– Будете составлять и отправлять письма от моего имени, а также исполнять дела историографа Западно-Сибирской области!

Благодаря решению генерал-губернатора юный корнет получил неограниченный доступ в Омский архив, где весьма преуспел в изучении истории, географии и экономики тюркоязычных стран.

Однако в жилах Валиханова текла кровь кочевника, и из душных архивов он всегда с радостью вырывается в родные степи. Вместе с губернатором Гасфордом он посещает Центральный Казахстан, Семиречье и Тарбагатай. Вместе с экспедицией полковника Хоментовского добирается до озера Иссык-Куль. Во время этого путешествия Валиханов записал эпическое произведение киргизов «Манас». Знания местных обычаев, сообразительность, расторопность и старание молодого офицера было замечено и отмечено начальниками.

В августе 1856 года Валиханов уже в качестве официального представителя русского правительства был отправлен в западнокитайский Кульджу, для улаживания инцидента сожжения русской торговой фактории местными жителями. При этом Валиханов не ограничился только выполнением задания, а собрал много информации по военным и политическим вопросам. Чего стоят только составленные им карты, вклеенные в путевой дневник! Итогом этой поездки стала рукопись: «Хой-юань-чэн и Си-юй. Западный край Китайской империи и город Кульджа» – исчерпывающее описание Илийской провинции и города Кульджа. После этого уже не только в Омске, но и в Петербурге стало ясно, что на русском небосклоне Большой Игры взошла новая звезда.

В том же 1856 году, по ходатайству Гасфорда Валиханову был досрочно («за отличие»!) присвоен чин поручика. Одновременно молодой офицер был принят в действительные члены Русского географического общества. В это время Валиханов познакомится и подружился в Омске с только что освобожденным из острога Федором Достоевским. Позднее они встретятся в Семипалатинске, куда Достоевский был сослан рядовым в линейный батальон.

Дело в том, что весной 1857 года, воспользовавшись антикитайским мятежом, власть в Кашгаре захватил ходжа Велихан-тора. Увы, вчерашний освободитель от китайского ига после прихода к власти сам стал деспотом. Из хроники событий: «Средства страны скоро были истощены, остановка торговли и всякой промышленности сильно чувствовалась. Лошади, ослы были взяты для войска, медные котлы, тарелки и всякая медная посуда отбирались для отливки пушек. В продолжение ста дней весь народ находился при осадных работах, оставляя свои домашние заботы и обыденные занятия. Ко всему этому подозрительность и жестокость ходжи перешла всякие границы… Жизнь всех и каждого находилась в опасности. Такое напряженное состояние не могло продолжаться долго…»

Ходжа оказался подвержен постоянному курению гашиша, вследствие чего дошел почти до полного безумия. Манией его стала жажда крови, и теперь он не мог пропустить и дня, чтобы собственноручно не зарубить несколько человек. На берегу реки Кызыл Велихан-тора воздвигнул пирамиду из человеческих голов и постоянно увеличивал ее в размерах. Всех европейцев Велихан-тора воспринимал как шпионов и поступал с ними соответственно. Например, оказавшегося в Кашгарии агента Британской Ост-Индской компании Адольфа Шлагинтвейта без лишних разговоров обезглавили. А нечего ездить туда, куда тебя не приглашали!

От всего происходящего народ был в ужасе. Поэтому известие о подходе к Кашгару китайского войска местное население восприняло с радостью. Поняв, что все кончено, Велихан-тора бежал, но не в Коканд, а к памирским таджикам. Однако на подступах к памирским горам правитель Дарбаза Исмаил-шах разбил отряд ходжи, забрал все богатство и его самого под конвоем отправил в Коканд. Китайцы, заняв Кашгар, неистовствовали не менее ходжи – забирали хлеб, сено, скот. Приверженцы повстанцев были схвачены и казнены. Головы казненных, собранные в особых клетках, украшали дорогу к воротам Кашгара. Но гражданская война в Кашгарии на этом не закончилось, соратники ходжи жаждали реванша…

Все происходящее в Кашгарии вызвало озабоченность в Петербурге. Если стабильная китайская власть в этом регионе служила гарантом нейтральности дальнего восточного приграничья, то во время смуты следовало опасаться проникновения в Кашгар англичан. Так уже было в Афганистане и в Герате, в Пенджабе и в Кашмире.

В аналитической записке «О положении дел в Кашгаре и наши к нему отношения» на имя Александра II директор Азиатского департамента Ковалевский отметил важность географического положения Кашгара, «обширной и плодоносной провинции, расположенной между Китаем, Индией, Афганистаном и Кокандом, и кочевьями русско-подданных дикокаменных киргизов» и необходимость вмешательства в тамошние дела. После изучения записки и состоялось совместное заседание Военного министерства и Министерства иностранных дел, на котором было решено командировать в Кашгар толкового офицера-разведчика для сбора сведений о положении на местах и одновременно усилить наши отряды на кашгарской границе.

В политическом плане было решено действовать осторожно – если в Кашгаре будет восстановлена власть прежней местной династии, независимой от Китая, и ее представители обратятся за содействием к генерал-губернатору Западной Сибири, то тот должен будет, «не отвергая их просьбы и приняв благосклонно посланцев новой власти в Кашгаре», самому никаких решений не принимать, а запросить инструкции правительства.

Данные решения Александр II утвердил. После этого в ноябре 1857 года министр иностранных дел Горчаков известил генерал-губернатора Западной Сибири: «Правительство наше, не предпринимая наступательных действий, должно быть готово ко всем случайностям…»

Таким образом, Россия явно не желала вмешиваться во внутренние кашгарские склоки, надеясь, что там все образуется само собой. Однако полного единодушия в позициях двух ведущих министерств России не было. Если ведомство Горчакова однозначно хотело закрыть глаза на Кашгар, фактически уступая его англичанам, то военный министр Сухозанет безоговорочной капитуляции там перед Англией не желал. В письме тому же губернатору Западной Сибири Гасфорду он писал: «Ныне нельзя не воспользоваться тем положением, в котором находится Кашгар в отношении к Китаю (имея в виду восстание Велихан-торы. – В. Ш.), а потому правительство наше решилось опять возобновить старание свое к учреждению хотя бы некоторых сношений с названной провинцией».

Сравнив две полученные бумаги, старик Гасфорд почесал лысый затылок:

– Все у нас так: правая нога не знает, что делает левая!

После этого написал большое письмо, требуя увеличить количество войск во вверенном ему Сибирском корпусе: «При настоящем затруднительном положении китайского правительства, можно с большой вероятностью ожидать отторжения Кашгарии, но для упрочения самостоятельности этого владения необходимо, чтобы содействие другой державы было оказано оному вовремя, ибо иначе существование его не может быть продолжительным при значительной несоразмерности сил Кашгарии силам, которые огромная Китайская империя… может противопоставить для установления там своего владычества». В конечном итоге Гасфорд предлагал присоединить к России Илийский край. В Петербурге просьбы Гасфорда не понравились.

Ознакомившись с письмом западносибирского губернатора, Горчаков желчно заметил:

– В своем стремлении утвердить наше влияние в Заилийском крае, Гасфорд может легко рассорить нас с Китаем. Ну, а пока мы находимся с Пекином в дружбе, ссориться из-за каких-то диких племен не резон!

Министр Сухозанет был более лаконичен:

– У Гасфорда слишком преувеличено воображение!

Император Александр, ознакомившись с письмом, тоже остался недоволен:

– Старик стал излишне воинственным. Пожалуй, пора ему и на покой…

В ответном письме Сухозанет сделал губернатору внушение и прозрачно намекнул на возможную отставку. Гасфорд быстро все понял и тут же отрапортовал, что просто был не так понят, а на самом-то деле вся его обширная программа была рассчитана лишь на необходимость «быть готовым к тем случайностям, которые возникнуть могут».

В результате дальнейшей переписки решили ограничиться посылкой в Кашгар толкового разведчика. При этом ему следовало внимательно оценить политическую обстановку в Кашгаре и, если представители старой династии ходжей смогут полностью утвердиться в Кашгаре, только тогда предложить им помощь России. Если же ситуация будет запутанной, никаких шагов не предпринимать, а сосредоточиться на выявлении английских разведчиков.

Из письма военного министра Сухозанета: «Поручение… опасное, и для исполнения оного нужен… человек с большой решительностью, с наблюдательным умом и притом такой, который бы знал татарский язык и восточные приемы, так как приходилось ехать переодетым в азиатское платье».

Вслед за Сухозанетом письмо Гасфорду написал и Ковалевский, прося помочь найти подходящего человека для отправки в Восточный Туркестан, и вскоре получил ответ: «В выборе чиновника для сего поручения я остановился на состоящем при мне для особых поручений поручике Валиханове. Офицер этот – сын достойнейшего киргизского султана Чингиза Валиханова, с очень хорошими дарованиями, и на расторопность его вполне можно положиться. Сверх того, он хорошо ознакомился с историей и нынешним состоянием среднеазиатских владений и, будучи сам мусульманин, скорее русского чиновника может снискать доверие своих единоверцев».

В выборе именно Валиханова на столь ответственную миссию большую роль сыграл и путешественник-разведчик Петр Семенов. В своих мемуарах выдающийся путешественник впоследствии писал: «Само собой разумеется, что я почел долгом обратить на этого молодого талантливого человека особое внимание генерала Гасфорда и по возвращении моем в Тянь-Шань подал мысль о командировании Валиханова в киргизской одежде с торговым караваном в Кашгар, что и было впоследствии осуществлено Валихановым с полным успехом».

Решающим в выборе Валиханова было то, что, помимо своих, несомненно высоких профессиональных качеств, он являлся казахом, поэтому разоблачить его как русского офицера было очень сложно. Для Кашгарии, где европейцам без долгих раздумий рубили головы, это было, мягко говоря, не лишне…

Итак, переодевшись купцом-мусульманином, Валиханов выехал в казахские кочевья, к границам Синьцзяна. Но купец не может ездить по степям в одиночку. Чтобы легенда Валиханова была реалистичной, ему нужен был караван, но, как назло, в Кашгар тогда особо никто не торопился. Купцы ждали, когда там все успокоится. Валиханов же ждать не мог. Поэтому в Семипалатинск отправился управляющий «областью сибирских киргизов» (т. е. казахов) полковник Гутковский. Собрав купцов, он сказал:

– Кто из вас соберет караван и немедля отправится торговать в Кашгарию, получит от генерал-губернатора большие привилегии!

Купцы переглянулись и промолчали. Тогда Гутковский продолжил:

– Ну, а кто не пожелает, тех я сам приведу в чувство, а уж вы меня знаете!

– Знаем, знаем, батюшка! – закивали головами купцы, но снова никакого желания отправляться в опасные края не высказали.

– Что ж, – махнул рукой Гутковский. – Придется мне провести такую ревизию в ваших делах, после которой пойдете вы с женами и детишками по миру босыми и нагими, аки на свет появились. Это вам тоже обещаю!

Вышел тогда вперед купец-казах Мусабай Тохтабаев, бросил оземь волчью шапку:

– Я от всего общества согласный! Поведу караван на Кашгар!

– Так-то оно лучше! – довольно хмыкнул Гутковский.

В середине 1858 года «караван прикрытия» выступил в путь. В конце июня близ Копала к нему присоединился Валиханов. Отныне он стал купцом Алимбаем, подданным кокандского хана. Для этого пришлось не только переодеться в халат, но и выбрить голову. Было тогда Валиханову всего каких-то двадцать два года. Что ж, историю делают именно молодые, старики ее только описывают…

В августе караван достиг верховий реки Текеса. Там провели месяц, торгуя с местными киргизами, затем караван двинулся к границе Кашгарии, через перевал Зауку, что на юге Иссык-Куля. Пройти через хребты Тянь-Шаня в сентябре оказалось делом нелегким. При переходе через снежные перевалы погибла часть скота. Несколько раз пришлось отбиваться от нападений разбойничьих шаек, грабивших караваны в горных ущельях. Пройдя Заукинское ущелье и долину Иссык-Куль, Валиханов и его спутники вышли к границам Синьцзяна. На подходе к Кашгару караван по приказу цинских властей был подвергнут тщательному обыску.

Кстати, местные жители свою страну именовали Алтышара (т. е. шестиградье). Алтышара включала в себя города: Кашгар, Аксу, Учтурфан, Янысар, Яркенд и Хотан. Со всех сторон Алтышара – Кашгария была окаймлена горами – на севере – Тянь-Шанем и на юге – Куньлунем. В кашгарских городах имелось множество торговых факторий – андижанских и бухарских, таджикских и персидских, афганских, армянских и индийских. Присутствовали татарские и казахские лавки. Велиханова более всего интересовали лавки индусов. Внимательно посетив их все, он с удивлением обнаружил, что английских разведчиков там нет. Однако разговоры нескольких индийских купцов были весьма подозрительны, и в них поручик заподозрил английских лазутчиков. Валиханов не ошибся, то действительно были появившиеся на азиатских просторах шпионы из индусов, с которыми наши разведчики еще не сталкивались.

Невероятно, каким образом, но к этому времени в Кашгаре уже распространились слухи о поездке переодетого русского лазутчика, и поэтому пограничная стража с особым пристрастием допрашивала каждого приезжавшего. Вот тут-то и пригодилась азиатская внешность Валиханова. Никаких подозрений у кашгарской стражи казахский купец не вызвал, и все обошлось как нельзя лучше. В октябре караван вступил в столицу провинции город Кашгар.

С первых дней своего пребывания в столице Чокан отметил, что кокандцы в Кашгарии пользуются особыми привилегиями. Цинское правительство, например, представило кокандскому хану право взимать религиозный налог-зекет с мусульманского населения городов Восточного Туркестана, для сбора которого кокандцы имели в Кашгаре особого аксакала Нурмагамет-датху. Тот проживал в городе Кашгаре и через своих агентов имел власть над всеми мусульманами в пределах Восточного Туркестана, контролировал торговлю и опекал мусульман из других стран. При этом аксакал не подчинялся представителям маньчжурской власти, существуя достаточно независимо. В некоторых случаях он мог даже пригрозить маньчжурам, что может поднять народ на мятеж. Нурмагамет-датха принял Чокана и его спутников очень радушно, взял под свое покровительство, что было очень полезно. Кокандцы в Кашгаре принимали «купца Алимбая» очень гостеприимно. Ему оказывали определенные почести, устраивали увеселения и даже, по местному обычаю, временно женили на девушке-чаукен. При всем при этом Чокан старался как можно лучше изучить Кашгар.

Казалось, все самое трудное уже позади, но не тут-то было. Вскоре Валиханов обнаружил, что каждый его шаг по городу отслеживается агентами местной полиции. Стараясь отклонить подозрения, поручик вел себя как заправский купец. Он заключал торговые сделки, закупал товары, при этом ни на минуту не забывая о своей главной работе. «Что касается до моих действий, – писал он впоследствии, – то я во время пребывания в Кашгаре старался всеми мерами собрать возможно (более) точные сведения о крае, особенно о политическом состоянии Малой Бухарин, для чего заводил знакомства с лицами всех наций, сословий и партий, и сведения, полученные от одного, сверял с показаниями другого; сверх того я имел случай приобрести несколько исторических книг, относящихся к периоду владычества ходжей, и пользовался дружбой ученых ахундов… Имея постоянные и короткие сношения с кокандцами, я получил много данных о состоянии этого ханства и особенно о последних событиях, имевших последствием падение хана Худояра».

Пренебрегая опасностью, Валиханов провел в Кашгаре почти полгода. В феврале 1859 года он решил, что пришла пора возвращаться, тем более что в связи с подготовкой нового восстания ходжей в городе стало неспокойно. Ночью по городу разъезжали китайские патрули, были усилены караулы у городских ворот, подступы к Кашгару охраняли сторожевые отряды. К тому же английские агенты пустили слух, что среди казахских купцов есть русский агент, а это уже было смертельно опасно.

11 марта Валиханов распрощался со своей временной женой и отправился в обратный путь. 12 апреля 1859 года он вернулся в укрепление Верный с «богатым запасом интересных сведений о Кашгаре».

Таким образом, вся поездка в Кашгар заняла около полутора лет, из них год поручик находился на нелегальном положении. В изнурительном труде и скитаниях Валиханов подорвал свое здоровье и заболел тяжелой формой туберкулеза. Кроме этого, перенесенный стресс сказался на его психике, и, добравшись до Верного, Валиханов стал много пить. Учитывая и так слабое здоровье, последствия этого были самые печальные.

В июле Валиханов был уже в Омске, откуда отправил отчетные бумаги в Петербург, ставшие основой для выстраивания на ближайшие годы нашей политики с Китаем и организации торговли с Западным Китаем. Особое значение имел вывод Валиханова, что установление прямых торговых отношений между Россией и Кашгаром ослабит торговое и политическое влияние Кокандского ханства в южной части Синьцзяна, «ибо снабжение и продовольствие края скотом будет зависеть от нас; чайная торговля может перейти в наши руки, и Азия будет получать его (т. е. чай) от наших купцов… Выгодный сбыт наших товаров в этой стране несомненен». В свою очередь, Россия могла получать из Кашгара интересующие ее хлопок, шелк, пух и грубую ткань – дабу.

«Хотя производительные силы страны еще не развиты, – докладывал Валиханов, подразумевая Кашгар, – но вследствие требований могут принять более обширные размеры, например, хлопчатая бумага и шелк, которые, как говорят, лучше качеством, чем среднеазиатские сорта этих продуктов».

Авторитетное суждение Валиханова способствовало к установлению непосредственных экономических связей с Синьцзяном, суливших большую выгоду. Важным было и то, что, в отличие от Англии, торговых привилегий Россия рассчитывала добиться исключительно мирным путем и без политического шантажа.

13 июля генерал-губернатор Западной Сибири Гасфорд сообщил военному министру Сухозанету, что «караван, посланный в мае минувшего года в Кашгар, закончив успешно свои торговые дела, возвратился в Семипалатинск. Вместе с тем прибыл в город Омск и находившийся при этом караване поручик султан Чокан Валиханов». В Омске Валиханов находился до глубокой осени 1859 года, работая над отчетом, который затем отправил в департамент Генерального штаба. В докладе на имя императора начальник Генерального штаба отметил, что «это в высшей мере любопытный и полезный труд, из которого выписка при сем прилагается». Интересно, что Валиханов привез из Кашгара ряд уникальных восточных рукописей, коллекцию старинных монет и горных пород, образцы нефрита, гербарии и многое другое. В Омске Чокан снова встретился с Федором Достоевским, возвращавшимся из Семипалатинска в Тверь.

В 1860 году Валиханов прибыл в Петербург, где сделал доклад в Географическом обществе. Итоги работы Валиханова в Кашгарии были оценены достаточно высоко. Его произвели в штабс-ротмистры и наградили орденом Владимира 4-й степени.

Некоторое время Валиханов оставался в столице, где составлял карты Средней Азии и Восточного Туркестана для Генерального штаба, а с мая 1860 года по ходатайству министра иностранных дел князя Горчакова повелением Александра II был прикомандирован в Азиатский департамент Министерства иностранных дел.

В дальнейшем Валиханов участвовал в работе комиссии по сбору народных мнений о судебной реформе в Западной Сибири. В 1864 году он участвовал в Аулие-Атинском походе генерал-майора Черняева. Там, возмутившись жестокостью солдат, при взятии крепости Аулие-Ата, Валиханов уехал в Омск, но по пути задержался в Семиречье в ауле старшего султана Тезек Нуралина близ Алтынемельского пикета. Там же в ауле в апреле 1865 года он скончался от туберкулеза.

Научные заслуги Валиханова как исследователя Средней Азии и Восточного Туркестана были признаны мировой наукой. Без ссылок на труды Валиханова сегодня не обходится ни один серьезный ученый, изучающий историю, географию и этнографию народов Средней Азии и Казахстана. Это свидетельствует о непреходящей значимости трудов молодого и талантливого разведчика.

Выдающийся русский востоковед академик Н.И. Веселовский писал о Валиханове так: «Как блестящий метеор, промелькнул над нивой востоковедения потомок казахских ханов и в то же время офицер русской армии Чокан Чингисович Валиханов. Русские ориенталисты единогласно признали в лице его феноменальное явление и ожидали от него великих и важных откровений о судьбе тюркских народов, но преждевременная кончина Чокана лишила нас этих надежд. За неполных тридцать лет он сделал то, что другие не смогли сделать за всю свою жизнь».

Жаль, откровенно жаль, что столь толковый и перспективный игрок Большой Игры ушел в самом начале своей блистательной карьеры. Можно только представить, сколько бы еще сделал Валиханов в грядущем наступлении России на степи и пустыни Средней Азии!

В целом все три экспедиции 1858–1859 годов были неутешительны. Их итоги показали, что за годы Крымской войны наши позиции на азиатском направлении серьезно ослабли. Мы полностью проиграли англичанам в Афганистане и натолкнулись на жесткую политическую и торговую конкуренцию с ними в Хиве и Бухаре. Положительным было то, что Россия в самые сжатые сроки провела тщательную рекогносцировку своих юго-восточных границ, получив ответы на многие вопросы. После этого в Петербурге уже точно знали, когда и куда направлять свои усилия по сдерживанию английской экспансии в Средней Азии. Что ж, разведчики свое сделали. Теперь дело было за генералами.

Почти одновременно с экспедициями Игнатьева, Ханыкова и Валиханова была организована еще одна экспедиция, несколько отличавшаяся от остальных. Это была экспедиция Петра Семенова на Тянь-Шань. Она не имела никаких военно-политических целей и была на первый взгляд чисто научной. Однако к Большой Игре экспедиция Семенова имела самое непосредственное отношение.

Вспомним, что одним из важнейших аспектов Большой Игры всегда являлся именно географический аспект – кто из соперников первым обследует, изучит, а затем и застолбит за собой новые, доселе почти неизвестные территории. А к середине XIX века таковыми в Азии являлись, прежде всего, горные районы Тянь-Шаня, Памира и Тибета. Исследовать их было весьма непросто и опасно. И наши, и англичане готовились к решающему рывку в горы. Теперь весь вопрос был только в том, кто кого опередит.

Когда знакомишься с биографией Семенова-Тян-Шанского, то на первый взгляд не понятно, почему этому человеку на склоне лет воздали столько почестей. Да, Семенов организовал успешную экспедицию на Тянь-Шань и писал ряд научных трудов, но не менее успешные экспедиции организовывали и возглавляли многие другие, как и многие другие написали не менее важные научные труды. Однако лишь Петр Семенов был удостоен практически всего, чего мог быть удостоен ученый в России того времени. Он являлся вице-председателем Русского географического общества и президентом Русского энтомологического общества, почетным членом Академии наук и Академии художеств, сенатором и членом Государственного совета, членом Русского горного общества и действительным членом всех российских университетов, был удостоен множества орденов. Наконец, только Семенов был удостоен почетной приставки к своей фамилии «Тян-Шанский»?

Отметим, что все свои почетные звания и титулы Семенов Тян-Шанский реально заслужил. В этом не сомневались ни современники, ни историки. Но чем именно? Ответ на этот вопрос, с одной стороны, лежит на поверхности, а с другой, покрыт густой завесой тайны, которая до конца так никогда не будет приоткрыта. Дело в том, что именно Петр Семенов являлся нашим «главным диспетчером» и «серым кардиналом» Большой Игры. Именно он разрабатывал маршруты всех наших разведывательных экспедиций, искал талантливых руководителей, которых лично обучал. Именно Семенов анализировал результаты всех экспедиций, составлял по их результатам секретные карты, которыми обеспечивал наших генералов, кроме этого, именно он анализировал всю разведывательную деятельность англичан в Центральной Азии и вырабатывал мероприятия по противодействию им. Кроме этого, Семенов сумел войти в узкий круг ведущих европейских ученых-географов и весьма достойно представлял в мире российскую науку. Именно он нашел и вдохновил на подвиги несколько поколений наших выдающихся разведчиков.

А потому, ведя в будущем разговор о наших азиатских экспедициях второй половины XIX века, мы будем понимать, что за всеми ними стоит тень «серого кардинала» Большой Игры Семенова-Тян-Шанского.

Петр Семенов родился в семье отставного капитана Измайловского полка и писателя-драматурга Петра Семенова. До пятнадцати лет воспитывался в деревне, обучаясь большей частью самостоятельно, с помощью книг. Интерес к географии у Семенова пробудился в детстве, особенно привлек его мир растений и минералов. Затем Семенов поступил в школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров, по окончании которой стал вольнослушателем Петербургского университета на физико-математическом факультете по отделу естественных наук. Выдержав экзамен на степень кандидата, в 1849 году Семенов был избран в члены Русского географического общества и с этого времени принимал самое деятельное участие в трудах общества как секретарь отделения физической географии, а затем как председатель того же отделения, взвалив на себя все теоретические вопросы общества. Однако теория теорией, но настоящим географом можно было стать, только организовав самостоятельную экспедицию и совершив серьезные географические открытия. Как исследователь Семенов начал с малого – совершив пеший переход из Петербурга в Москву через Новгород с изучением растительности. Затем он изучал флору в Воронежской губернии, на Дону, защитил диссертацию на звание магистра ботаники. После этого последовало путешествие по Европе и учеба в Берлинском университете. Семенов печатает научные труды в европейских журналах. В Берлинском университете он слушал лекции знаменитого профессора Карла Риттера о Высокой Азии. Там же он знакомится с выдающимся ученым Александром Гумбольдтом, с которым поделился планами исследования Центральной Азии.

Именно Гумбольдт зародил в нем мечту об исследовании Тянь-Шаня.

– Тянь-Шань и другие прилегающие к нему горные системы являются позвоночным столбом Азии! Именно ты должен подтвердить или опровергнуть мою теорию вулканического происхождения хребта Тянь-Шань! – наставлял 85-летний старец молодого русского ученого. – И привези мне оттуда образец вулканической породы. Я хочу умереть, сжимая в руках тянь-шаньский булыжник!

– Обещаю! – ответил Семенов.

В своих мемуарах Семенов впоследствии писал: «Проникнуть в глубь Азии, на снежные вершины этого недосягаемого хребта, который великий Гумбольдт считал вулканическим, и привести ему несколько образцов из обломков скал этого хребта, а домой богатый сбор флоры и фауны, новооткрытой для науки страны – вот что казалось самым заманчивым для меня подвигом».

Надо сказать, что Семенов тщательно готовился к осуществлению своей мечты. После Германии он прослушивает теоретические курсы по различным отраслям геологии и географии в университетах Швейцарии и Италии, кропотливо изучает горные породы и вулканические явления, совершает многочисленные тренировочные восхождения на вершины Альп.

В начале 1956 года Семенов, наконец, решил вопрос о самом главном деле своей жизни – экспедиции в еще недоступную для европейцев горную систему Тянь-Шаня. Дело в том, что до Петербурга дошли сведения, что Лондонское географическое общество всерьез заинтересовалось вопросом Тянь-Шаня и начало готовить туда экспедицию. Англичан следовало опередить любой ценой, поэтому Российское географическое общество начало лихорадочно искать того, кто бы возглавил нашу экспедицию. И здесь Семенов, с его давней мечтой поездки на Тянь-Шань оказался как нельзя кстати.

Прибыв в крепость Верный, Семенов коротко сошелся с начальником Заилийского края Михаилом Хоментовским и метеорологом капитаном Василием Обухом. Оба они уже видели берега Иссык-Куля и рассказали Семенову много интересного. Встретился он в Верном и с Чоканом Валихановым. Местное начальство помогло в организации первой поездки ученого на Иссык-Куль. В августе 1856 года Семенов достиг восточного берега Иссык-Куля, увидев огромную чашу бирюзовой воды в обрамлении гор, блиставших вечным снегом, он пришел в восторг.

Ученый впервые точно определил местоположение легендарного озера. По расчетам Семенова озеро находилось на равном расстоянии от Обской губы, Бенгальского залива, Черного и Желтого морей. Сопровождавшие Семенова топографы Вараксин и Яновский произвели съемку восточной части озера. На Иссык-Куле Семенов искал, но не нашел, упомянутый на каталанской карте христианский монастырь, где, по преданиям, был захоронен один из апостолов Христа.

Отряд столкнулся с местными племенами, сарыбагышами, с которыми у русской администрации отношения не сложились. Однако, поскольку экспедиция носила научный характер, Семенову удалось договориться с ними и даже провести в их поселениях несколько дней, изучая берег Иссык-Куля и окружавшие его хребты.

Вслед за этим в том же 1856 году Семенов совершил поход в верховья реки Чу. Вызвано это было сведениями о нападении местных разбойников-барантачей на русский караван, шедший из Верного в Ташкент. В Верном немедленно был собран карательный отряд, к которому присоединились Семенов, Хоментовский, Обух и Валиханов. Отряд двинулся через перевал Кастек в долину Чу. В одну из ночей, миновав ущелье Буам, отряд прошел рядом с кокандской крепостью Токмак. На западном берегу Иссык-Куля Семенову и его спутникам удалось установить вполне дружеские отношения с кочевавшими там киргизами сарыбагышами, которые впоследствии помогли отряду пробраться через два снежных хребта обратно в Верный.

Экспедиция впервые произвела съемку местности к северу и югу от берегов Иссык-Куля. При этом Семенов установил, что река Чу не вытекает из озера Иссык-Куль, как считал до этого его учитель Карл Рихтер, считавшийся в Европе лучшим знатоком Центральной Азии. Исследователи отыскали место, где Чу ближе всего подходила к озеру. Валиханову удалось тогда же подняться на вершины Тянь-Шаня по реке Джиргалан.

Там Семенов обнаружил закономерную смену по вертикали пяти высотных географических зон. Это было вторым большим открытием.

С его восхождения на ледник (названный впоследствии в его честь) начались гляциологические исследования на Тянь-Шане. Семенов первым удостоверился, что в открытой им горной стране несметное количество ледников и именно они являются источниками всех великих рек Азии, что схема расположения хребтов Тянь-Шаня, предложенная Гумбольдтом, ошибочна. Не оказалось на Тянь-Шане и вулканов, как думал Гумбольдт.

В Верный отряд возвратился прямым путем, пролегавшим через два горных хребта и занесенные снегом перевалы Алатау. На обратном пути в Верный исследователь совершил восхождение на гору Кунгей-Алатау. Впоследствии он вспоминал: «Трудно себе вообразить что-нибудь грандиознее ландшафта, представляющегося путешественнику с Кунгея через озеро на Небесный Хребет (таков буквальный перевод «Тянь-Шань»)».

Из Верного Семенов вскоре поспешил в Копал, откуда ему удалось проехать в Кульджу, где тогда побывал и Валиханов. Зиму он пересидел в Барнауле, разбирая ботанический и геологический материал, набранный у берегов Иссык-Куля. В то же время он начал подготовку к новому походу.

В 1857 году Семенов проник в Тянь-Шань через проход Санташ и Заукинский перевал. На высоте четырех тысяч метров он исследовал реку Зауку, протекавшую между двух высокогорных озер. Неподалеку от Заукинского перевала брала свое начало и Сырдарья, известная там под именем Нарын. Первым из европейцев Семенов достиг истоков Сырдарьи. Углубившись в глубь горной страны, он исследовал заоблачную вершину горы Хан-Тенгри, в ледниках которой начинался один из притоков Тарима.

Из воспоминаний П.П. Семенова: «Наконец мы добрались до вершины перевала, который представил мне неожиданное зрелище; горных исполинов передо мной уже не было, а впереди меня расстилалась волнистая равнина, с которой поднимались относительно невысокими холмами покрытые снегом вершины. Между ними виднелись зеленые озера, только отчасти покрытые льдом, а там, где его не было, по ним плавали стаи красивых турпанов».

Собрав большое количество материалов для исследований, группа решила вернуться, параллельно обследовав северный берег озера Иссык-Куль. 20 июня, вернувшись на место дислокации экспедиции, аулов богинского предводителя Бурамбая, Семенов стал планировать восхождение на Тянь-Шань с восточной стороны – тем более что проводники из местных согласились показать такой маршрут.

Второе восхождение началось уже 24 июня – на этот раз Семенов рассчитывал покорить горную группу Хан-Тенгри. Высота этого массива всего несколькими метрами меньше отметки в семь тысяч – нет смысла даже говорить о том, каких усилий стоило экспедиции покорение этого массива. Но результат оказался достойным вознаграждением всем мучениям. Петр Семенов вспоминал: «Прямо на юг от нас возвышался самый величественный из когда-либо виденных мной горных хребтов. Он весь, сверху донизу, состоял из снежных исполинов, которых я направо и налево от себя мог насчитать не менее тридцати».

Лошади срывались и гибли, с каждым шагом вверх становилось труднее дышать. К концу восхождения Семенов остался лишь с художником Кошаровым, двумя казаками и проводником. Внизу под ними проносились облака, у ног парили орлы…

– Наверное, отсель уже совсем недалеко и до Божьей обители! – перекрестился один из казаков.

Спустившись с вершины, Семенов один за другим исследовал двадцать три горных прохода в Тянь-Шане, в том числе Зауку, Кок-Джар, Текес. Это имело уже и военное значение для возможной переброски войск через горы. Семенов сравнивал Алатау с Альпами, Джунгарский Алатау с Пиренеями, весь же Тянь-Шань, по мнению Семенова, по высоте своей не уступал Кавказу. Изучая флору Тянь-Шаня, Семенов нашел в ней много общего с растительным миром Гималайских гор. Сопровождавший Семенова художник Кошаров запечатлел в рисунках виды Тянь-Шаня, типы населения, одежду и утварь казахов и киргизов.

Местное население отнеслось к русскому разведчику с симпатией. Залогом тому была крепость Верный и твердая рука полковника Хоментовского. Был момент, когда местный казахский султан Тезек собрал 800 джигитов и послал их сопровождать в качестве почетного конвоя Семенова. Немного позднее, когда сам Тезек оказался в заложниках у своего недруга вождя сарыбагышей Умбет-Алы, Семенов отплатил ему добром, уговорив киргизского манапа Бурамбая освободить коллегу. Тот собрал большой отряд киргизов-богинцев и направился вызволять Тезека. Вскоре тот был освобожден.

Вернувшись в Верный, Семенов неожиданно получил письмо от Гумбольдта, который писал, что скоро в Тянь-Шань со стороны Индии прибудут братья Шлагинтвейты, которых послали англичане. Гумбольдт просил Семенова в случае нужды оказать братьям помощь. Когда Семенов показал письмо Хоментовскому, тот только скривился:

– Британцы совсем обнаглели! Мало того что шлют к нам своих шпионов, так еще требуют, чтобы мы им помогали!

Когда Семенов попытался уверить полковника, что Шлагинтвейты – европейские ученые и ученики Гумбольдта и тот просто хочет им помочь, Хоментовский махнул рукой:

– Полноте, Петр Петрович! Чистой науки не бывает. Все они давно куплены со всеми порохами и столь же усердно трудятся на английскую разведку, как вы на нашу!

В результате Семенов набрал достаточное количество материалов для последующей их обработки. В июле Семенов еще раз посетил Кунгей-Алатау, полюбовался напоследок Иссык-Кулем и отправится в Семипалатинск – разбирать многочисленные находки.

Поход Семенова в Тянь-Шань дал замечательные итоги, совершившие переворот в географической науке того времени. Предварительный отчет о путешествии Семенова был помещен в «Вестнике Императорского Русского географического общества» за 1858 год, а в 1867 году краткий обзор результатов путешествия появился в «Записках Императорского Русского географического общества» и ряде других изданий.

Петр Семенов стал первым русским путешественником, побывавшим в центральной части Небесного Хребта. Экспедиция на Тянь-Шань стала настоящим трамплином в карьере молодого талантливого ученого и разведчика.

В то время, когда Семенов штурмовал Тянь-Шаньские хребты, из Индии к азиатским вершинам двинулась экспедиция, снаряженная Ост-Индской компанией. Так как у англичан не нашлось хорошего горного географа и геолога, а время не ждало, специалиста решили подыскать в Европе. Лондонское географическое общество обратилось за помощью к старику Гумбольдту, и тот рекомендовал своего ученика 28-летнего Адольфа Шлагинтвейта из Мюнхена, уже стяжавшего известность своими исследованиями о физической географии и геологии Альп.

Адольф Шлагинтвейт родился в 1829 году в Мюнхене. В юности он увлекся горами и Востоком, увлечение Адольфа разделяли и его братья – Герман и Роберт. Ост-Индская компания наняла братьев Шлагинтвейтов для исследования интересующих ее горных территорий. Любопытно, что братья Шлагинтвейты параллельно со своей разведывательной миссией выполняли и поручение Гумбольдта – изучали (как и Петр Семенов) магнитное поле Земли по его программе. Удивительно, но противники по Большой Игре, готовясь вступить в борьбу за Тянь-Шань, одновременно вместе участвовали в едином серьезном научном проекте.

В Индии братья Шлагинтвейты занялись изучением буддизма, здесь же они были завербованы спецслужбой Ост-Индской компании как разведчики. Братьям было разрешено посетить северо-восточные окраины Индии. Они стали первыми из европейцев, кто проник в Непал. Затем им удалось посетить ряд районов Тибета. По итогам этих поездок Адольф Шлагинтвейт написал объемистый отчет «Буддизм в Тибете», получивший высокую оценку как чиновников Ост-Индской компании, так и ученых-востоковедов. Это принесло ему европейскую известность.

Вначале братья Роберт, Адольф и Герман Шлагинтвейт пересекли высокогорное плато Деккан, совершили поездки в Кашмир, Ладакх и Хотанский оазис, первовосхождения на Гималаи, Каракорум и Куньлунь. Отсюда маршруты разделились. Часть группы ушла через плато Деккан, другая повернула на Мадрас. В мае 1855 года Адольф и Роберт отправились в северо-западные провинции Индии для изучения высокогорных перевалов Гималаев. Они обнаружили удобный перевал в хребте Тибет (высотой 6788 м), который располагался в горной гряде Ибн-Гамене. Наступившую зиму братья посвятили всестороннему исследованию Центральной и Южной Индии.

В апреле 1856 года в Симле они встретились с группой Германа, который успешно картографировал Восточные Гималаи и посетил загадочные для европейцев местности Сикким, Бутан и Ассам. На этот раз их совместный путь лежал в Западные Гималаи.

Герман и Роберт из Ладакха пересекли Каракорум и первыми из европейцев вступили в пределы Куньлуня и Восточного Туркестана. Результатом этой успешной экспедиции было исследование части горного массива Каракорум, о котором прежде имелись лишь отрывочные и противоречивые сведения. Открытые хребты Шлагинтвейты назвали именами Колумба, Риттера, Гумбольдта и Марко Поло. Затем Роберт отбыл в Европу, его брат Герман посетил Непал, где осуществил восхождение на гору Гауришанкар, высотой 7144 метра. По тем временам это было выдающееся достижение.

После того как в начале 1857 года братья вернулись из очередной экспедиции в Гималаи, Каракорум и Куньлунь, началась подготовка к экспедиции на Тянь-Шань. Однако вскоре в Калькутту пришло известие, что русские уже опередили англичан и провели обследование Тянь-Шаня и Иссык-Куля, объявив эти районы зоной своих интересов. В данном случае Петр Семенов сработал в лучших традициях Большой Игры.

Поэтому в самый последний момент экспедицию, которая обещала столько географических открытий и политических дивидендов, отменили. Раздосадованные Герман и Роберт вернулись в Берлин. Но Адольф решил продолжить исследования и начал планировать разведывательную экспедицию в Кашгар, Самарканд, Бухару – районы, являвшиеся рубежами конфронтации России и Англии. Особенно был важен Кашгар, являвшийся воротами всего Северо-Восточного Туркестана и имевший сообщение с Ташкентом, Кокандом и Кульджой. Там же была сосредоточена почти вся среднеазиатская торговля шелком, хлопком, войлоком, шерстяными коврами и сукнами.

В 1857 году Шлагинтвейт был официально назначен начальником разведывательной миссии. Помимо всего прочего, ему было приказано доставить секретное письмо руководства компании хану Коканда. Англичане выделили наемнику деньги, надежных проводников-индусов, оружие и необходимое снаряжение. И разведчик отправился в путь. Особенно трудным было продвижение по Кашгарии. Мы уже писали, что она ранее являлась китайской провинцией, но затем власть захватил хаджи Велихан-тора, объявивший себя главой независимого исламского государства. Хан начал насильственно насаждать мусульманскую религию, за что турецкий султан пожаловал ему титул эмира.

К Шлагинтвейту хан вначале отнесся благосклонно, не желая лишний раз ссориться с англичанами. К тому же немец подарил ему оружие, карманные часы и подзорную трубу, а ханским женам преподнес шали из дорогого кашмирского шелка. После этого Шлагинтвейт получил разрешение свободно передвигаться по городу и заниматься своими делами. Высокого, голубоглазого блондина, обладавшего необычной для этих мест внешностью, постоянно сопровождали толпы зевак.

Однако, когда Велихан узнал, что Шлагинтвейт собирается далее отправиться в Коканд, он заподозрил, что имеет дело не с ученым, а с лазутчиком. Узнал хан и о секретном письме. После этого он вызвал Шлагинтвейта во дворец и заявил:

– Я желаю ознакомиться с содержанием письма кокандскому хану!

На это Шлагинтвейт вполне резонно ответил:

– Я могу отдать письма только тому, кому они предназначены!

Разумеется, как разведчик и курьер, он не мог поступить иначе. Возможным вариантом было бы предоставить хану поддельное письмо с ничего не значащими пожеланиями, но такого варианта в Калькутте почему-то не предусмотрели.

Увы, Велихан отличался звериной жестокостью. Убить человека для него было легче, чем высморкаться. Историки приводят такой пример. Когда один из кашгарских оружейников преподнес ему набор только что выкованных дамасских сабель, Велихан жестом подозвал сына мастера и одним взмахом отсек мальчику голову. После чего удовлетворенно произнес:

– Действительно, хорошая сабля!

Отказ Шлагинтвейта правитель воспринял как личное оскорбление. После этого судьба Шлагинтвейта была решена. Прямо из дворцового зала его потащили к крепостной стене, где без лишних разговоров снесли голову дамасской саблей. После казни Шлагинтвейта убили и сопровождавших его индусов.

Английская администрация в Индии долго ничего не знала о судьбе сгинувшего в горах Центральной Азии Шлагинтвейта. Надо честно признать, его особо и не искали – наемник он и есть наемник, пусть даже и немецкий ученый. Первые смутные сведения о том, что географ-разведчик казнен в Кашгаре, как мы уже говорили выше, принес противник по Большой Игре – Чокан Валиханов.

Любопытно, что российский журнал «Иллюстрация» в январе 1861 года кратко сообщил, что «…череп покойного Шлагинтвейта, убитого во время его странствования, привезен из Яркенда одним английским офицером». Англичанам также удалось впоследствии обнаружить и часть дневников Адольфа Шлагинтвейта.

Надо сказать, что, несмотря на продолжавшееся противостояние Англии и России в этом регионе, в 1887 году русский консул в Кашгаре Петровский установил обстоятельства и точное место казни Адольфа Шлагинтвейта. Он разыскал и некоторые вещи казненного: подзорную трубу, термометр и очки. Несколько позже на месте гибели Шлагинтвейта был возведен памятник, установленный на средства… Русского географического общества. В данном случае русские разведчики проявили большое благородство, почтив память погибшего противника. Небольшой памятник украшает барельефный портрет Адольфа Шлагинтвейта и две бронзовые памятные доски. Почему в данном мероприятии не участвовало Лондонское географическое общество, остается только догадываться…

Интересно, что король Пруссии в честь научных достижений братьев Шлагинтвейтов присвоил им почетную приставку «Закуньлуньские». Отныне братья везде именовались как фон Шлагинтвейты-Закуньлуньские. Поэтому ответный ход императора Николая II, присвоившего Петру Петровичу Семенову приставку «Тян-Шанский», был вполне закономерным.

В 1857–1859 годах в Индии началось всеобщее восстание против английского владычества, вошедшее в историю как восстание сипаев. Восстание началось на севере страны от Бенгалии до Пенджаба и в Центральной Индии. Первыми поднялись на борьбу индийские колониальные полки, к которым примкнули отстраненные от власти махараджи и крестьяне. Вскоре большая часть Индии была охвачена восстанием. Чтобы справиться с ним, Ост-Индской компании пришлось напрячь все свои силы, а также обратиться за помощью к правительству Англии. К весне 1858 года мятеж сипаев в Индии был подавлен. Но последствия его были поистине сокрушительны. Поняв, что Ост-Индская компания уже не справляется с ситуацией в Индии и плохо контролирует обстановку во всей Азии, английское правительство, в лице премьер-министра Эдварда Смита-Стэнли, приняло решение о ликвидации компании. Это событие стало настоящей сенсацией не только в Англии, но и во всем мире. В одночасье с политической карты мира и из мировой экономики исчезла богатейшая торговая компания, два с половиной века оказывавшая громадное влияние на судьбы более чем 250 миллионов людей.

– Даунинг и Уайтхолл съели Лиденхолл! – говорили тогда в Лондоне.

На Даунинг-стрит размещалась резиденция премьер-министра, на Уайтхолле заседало правительство, а на Лиденхолл-стрит находилась штаб-квартира Ост-Индской компании.

Английское правительство приняло т. н. «Индийский акт», которым отменило полномочия Ост-Индской компании, присвоив себе всю полноту власти. В кабинете был создан пост премьер-министра Индии, а старый контрольный совет во главе со всевластным президентом компании распущен. Вместо прежнего назначили консультативный совет из пятнадцати членов, которых назначала королева Виктория. В то же самое время генерал-губернатору дополнительно присваивалось звание вице-короля Индии, т. к. он объявлялся персональным представителем королевы.

После этого произошли перемены и в организации армии в Индии, которая постепенно превращалась в одну из крупнейших армий в мире. Для этого были приняты меры по восстановлению доверия солдат-сипаев к английским офицерам и наоборот. Европейские и туземные полки Ост-Индской компании были переданы в состав заново формирующейся индийской армии, которая находилась отныне в прямом подчинении военного министерства. Кроме этого, отныне вся артиллерия находилась теперь под командованием только английских офицеров.

Впрочем, проблемы в индийской армии остались. Надо отметить, что среди английских офицеров в то время процветало беспробудное пьянство. Общественное мнение той эпохи считало, что офицер-джентльмен должен пить много алкоголя, демонстрируя силу воли, твердость духа и крепость здоровья. Как писал о нравах английского офицерства второй половины XIX века историк Вильям Дуглас: «В те дни большого пьянства… ни один офицер не считался годным к командованию ротой, если не осиливал за обедом трех бутылок портвейна». Беспробудное пьянство офицеров также не способствовало налаживанию понимания с солдатами-индусами, приверженцами аскетических правил мусульманства и индуизма.

В целом же, реформировав управление Индией и армией, Лондон был готов не только к отражению любой агрессии в Азии, но и к дальнейшему продвижению внутрь Азиатского континента.

При этом кровавый опыт мятежа резко усилил паранойю англичан по поводу русского вмешательства в индийские дела. Нанеся поражение России в Крымской войне 1853–1856 годов, англичане надеялись не просто удержать Петербург от проникновения на Ближний Восток, но и остановить его продвижение в Центральной Азии. Увы, реальный эффект оказался прямо противоположным…

При этом Россия первые годы после Крымской войны вела себя предельно осторожно, стремясь лишний раз не раздражать своего главного геополитического противника.

– Мы будем признательны, если ведущие государства, у которых меньше нерешенных вопросов и выше организация, установят для нас с географической точностью пределы, на которых мы должны остановиться! – публично заявил тогда канцлер Горчаков, явно подразумевая в своем обращении именно Англию.

Верил ли Горчаков сам тому, что говорил, или просто стремился выиграть время для подготовки последующего мощного продвижения в глубь Средней Азии, мы не знаем. Воспоминаний канцлер не оставил, а свои сокровенные мысли однокашник Пушкина умел хранить в тайне от всех. Что касается англичан, то они не поверили ни единому слову старого хитреца.

Выше мы уже говорили, что англичане, встревоженные началом генерального наступления России на Среднюю Азию, лихорадочно искали варианты достойного ответа. И в начале 60-х годов XIX века они его нашли.

Если ранее Англия уступала России в Средней Азии по части организации больших разведывательно-научных экспедиций, довольствуясь лишь достаточно редкими полулегальными поездками разведчиков-офицеров, то теперь ситуация переменилась. Возмутителем спокойствия стал капитан королевских инженерных войск Томас Монтгомери, который пришел к поистине гениальному решению – использовать для глубинной разведывательной работы не английских офицеров, а индусов. Дело в том, что подготовка английских специалистов для глубинной (дальней) разведки обходилась очень дорого, поэтому их всегда было немного. К тому же гибель любого из офицеров оборачивалась большим скандалом. С индусами эти проблемы отпадали сами собой. Готовить для засылки в приграничные регионы индусов можно было массово, разоблачить их было намного тяжелее, чем европейцев, ну, а гибель их не волновала совершенно никого. Идея Монтгомери пришлась по душе вице-королю Индии Чарльзу Каннингу, который поставил Монтгомери задачу наладить массовую подготовку туземных разведчиков, которые могли бы собирать политическую информацию по всей Азии, а также нанести на карты Афганистан, Туркестан и Тибет.

Вскоре капитан получил деньги и необходимые полномочия, после чего создал собственную разведывательную школу, носившую ничего не говорящее наименование: «Служба Индии». Штаб «Службы Индии» был размещен в городе Дехрадун, расположенном в предгорьях Гималаев у подножия Сиваликских холмов. Под штаб Монтгомери приглядел на окраине один из старых дворцов Великих Моголов. Для обучения агентов он привлек лучших английских разведчиков и специалистов-картографов. Но большую часть занятий проводил сам. Лично занимался Монтгомери и отбором кандидатов на обучение. Предпочтение он отдавал горцам, которых проверял на интеллект и изобретательность, при этом предпочитал представителей касты избранных и высокоученых индусов, известных как ученые мужи – пандиты.

Поскольку разоблачение агентов грозило смертью, само их существование и деятельность происходили в полной тайне. Поэтому с первого дня в штабе «Службы Индии» был установлен строжайший режим секретности. И здание, и прилегающая территория тщательно охранялись. Даже в стенах школы пандиты не имели имен, а значились под номерами и агентурными кличками-криптонимами. При этом Монтгомери проявил себя не только как выдающийся организатор разведывательного дела, но и изобретатель нового оригинального оборудования, значительно облегчавшего разведывательную деятельность.

Английский историк Питер Хопкирк писал об этом так: «Сначала Монтгомери с помощью системы тренировок обучал своих людей поддерживать постоянный темп движения, который оставался неизменным вне зависимости от того, преодолевался ли подъем, крутой спуск или передвижение происходило по равнине. Затем он преподавал им способы точной, но осторожной фиксации числа мерных отрезков, пройденных за день. Это позволяло, не возбуждая подозрений, с замечательной точностью измерять огромные расстояния. Часто они путешествовали под видом буддистских паломников, которым регулярно дозволялось посетить святые участки древнего Великого шелкового пути. Каждый буддист нес четки из 108 бусинок, чтобы пересчитывать свои молитвы, а также маленькие деревянные и металлические молитвенные колеса, которые по пути вращал. Обе эти принадлежности Монтгомери модернизировал в своих интересах. Из четок он удалил восемь бусинок – не так много, чтобы это заметили, но осталось математически круглое и удобное число 100. После каждых ста шагов пандит как бы автоматически откладывал одну бусинку. Каждый полный кругооборот четок, таким образом, составлял 10 000 шагов.

Общую протяженность дневного марша, равно как и прочие осторожные наблюдения, следовало так или иначе скрытно от любопытных глаз зафиксировать. Вот здесь оказалось неоценимым молитвенное колесо с его медным цилиндром. В него вместо обычного рукописного свитка молитв помещали рулон чистой бумаги. Он служило как бы вахтенным журналом, который можно было легко вытащить, сняв верхушку цилиндра; некоторые из свитков все еще хранятся в Индийском государственном архиве. Оставалась проблема компаса – ученым мужам требовалось регулярно определять направления движения. Монтгомери сумел вмонтировать компас в крышку молитвенного барабана. Термометры, необходимые для вычисления высот, были упрятаны в верхней части паломнических посохов. Ртуть, необходимая для установки искусственного горизонта при снятии показаний секстана, хранилась в раковинах каури, и в нужное время ее наливали в молитвенный шар паломника. Одежду ученых мужей дополняли потайные карманы, а дорожные сундуки, которые несли с собой большинство туземных путешественников, оборудовали двойным дном, в котором прятали секстан. Всю эту работу под наблюдением Монтгомери выполняли в мастерских «Службы Индии» в Дехрадуне. Пандитов также старательно обучали искусству маскировки и использованию легенд прикрытия. В диких краях за границей их безопасность зависела только от того, насколько убедительно они могли сыграть роль дервиша, паломника или гималайского торговца. Их маскировка и прикрытие должны были выдержать испытание месяцев путешествия, часто в непосредственном контакте с подлинными паломниками и торговцами. Экспедиции некоторых из них продолжались по нескольку лет. Один пандит, «принеся больший объем положительных знаний по географии Азии, чем кто-либо другой в наши дни», стал первым азиатом, представленным к золотой медали Королевского географического общества. По крайней мере, двое так и не вернулись, еще одного продали в рабство, хотя в конечном счете он смог бежать. В целом эти тайные поездки смогли обеспечить такое количество географических сведений, которых Монтгомери с его товарищами-картографами из Дехрадуна для заполнения многих оставшихся «белых пятен» на британских картах Центральной Азии хватило лет на двадцать.

Разумеется, отдельно взятый пандит уступал в профессиональной подготовке российским разведчикам, прошедшим обучение в стенах Академии Генерального штаба. Но пандиты брали количеством!

Возникает вопрос, а что двигало индусами, попавшими в «Службу Индии»? Ведь большинство из них так безвестно и сгинул в дальних странах, не оставив после себя ни следа. Деньги? Возможно, но не только. Англичане считают, что отчасти Монтгомери добивался преданности пандитов тем, что относился к ним как к собственным детям, одновременно создавая у воспитанников самомнение о богоизбранности и собственной исключительности. Надо сказать, что, несмотря на прошедшие с тех пор полтора столетия, в Англии так ничего и не было написано о «Службе Индии». Эта тема находится под грифом секретности и сегодня!

В заключение нашего разговора о «Службе Индии» отметим, что, к сожалению, подобной колониальной разведывательной школы в дореволюционной России создано не было.

В конце 50-х годов XIX века в Англии в очередной раз попытались укрепить свои позиции на берегах Каспийского моря. Инициатором выступил английский консул в Реште и Энзели Артур Маккензи. В письме статс-секретарю по иностранным делам, ссылаясь на создание русского акционерного общества «Кавказ», он настаивал на немедленных превентивных действиях в Средней Азии.

Началось с того, что еще в апреле 1848 года писатель-славянофил Николай Жеребцов вместе с действительным статским советником Скрипицыным и известным московским купцом-меценатом Алексеем Лобковым подали заявку на открытие общества срочного пароходства по Волге, Каме и Оке под названием «Меркурий» с уставным капиталом 750 тысяч рублей. Николай I инициативу предпринимателей поддержал. Дела общества быстро пошли в гору. В первый же год было построено два парохода, семь барж и три десятка мелких судов. Спустя пару лет «Меркурий» выкупил волжскую компанию «Русалка» с буксирными пароходами, полусотней барж и пристанями.

В 1858 году по инициативе директора Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ) Николая Новосельского и поддержки со стороны Министерства финансов и кавказского наместника князя Александра Барятинского произошло слияние «Меркурия» с судоходной компанией «Кавказ», которая осуществляла свою деятельность в Каспийском море. Тогда же императорским указом было объявлено о создании новой акционерной компании в Волжско-Каспийском регионе «Кавказ и Меркурий», основной капитал которой составлял уже 4,5 миллиона рублей. Фактически монополизировав судоходные перевозки по Волге, Каме и Каспию, «Кавказ и Меркурий» превратился в мощный рычаг продвижения русской торговли, а, следовательно, русской экономической экспансии и политического влияния на Востоке. Повсюду от Рыбинска до Астрахани и Решта строились новые пристани, склады и ремонтные доки. Кроме перевозки торговых грузов и населения, «Кавказ и Меркурий», разумеется, активно занимался и военными перевозками. Ничего подобного в регионе Каспия Англия не имела.

Маккензи предлагал ни много ни мало, а любой ценой взять под английский контроль Решт-Энзелийский порт. Занятие порта позволило бы Англии реально утвердиться на Каспийском море. «Обладая этим орудием, мы легко овладели бы торговлей всей Средней Азии», – утверждал Маккензи. Консул указывал на особую важность открытия и торгово-политического агентства в Астрахани: «Присутствие британского ока в Астрахани будет необходимым условием перевеса торгового баланса в нашу пользу и существенным шагом нашей торговли и политики на Востоке».

Свой детально разработанный план захвата у Персии Решт-Энзелийского порта Маккензи направил в Английское Адмиралтейство, полагая, что моряки лучше поймут все выгоды его предложения. При всех выгодах предложенного плана он предполагал неизбежную войну с Персией и конфронтацию с Россией. Понятно, что в высоких правительственных кабинетах начали взвешивать все за и против.

И в этот момент неожиданную «медвежью услугу» английскому правительству оказали лондонские журналисты. Летом 1859 года газета «Таймс» опубликовала записку Маккензи со своими комментариями. Разумеется, что это не осталось без внимания России. Наш посол Филипп Бруннов на встрече с министром иностранных дел Джоном Расселом недвусмысленно заявил, что в случае английской агрессии против Персии на Каспийском море Россия не останется безучастной. После этого в Лондоне интерес к затее Маккензи потеряли.

После возвращения миссии Игнатьева из поездки в Хивинское и Бухарское ханства российское правительство начало подготовку к соединению Оренбургской и Западно-Сибирской линий и выходу на рубеж Туркестан – Чимкент – Аулие-Ата.

Инициаторами соединения разорванной юго-восточной российской границы выступил оренбургский генерал-губернатор Катенин (он же по совместительству и командир Оренбургского корпуса), а также сам Николай Игнатьев. Катенин открыто заявлял, пугая своим напором либералов:

– Господа! Доколе мы будем предавать забвению интересы наши в Средней Азии, ради обращения русской политики к делам Европы. Сколько мы не будем лезть в Европу, мы все равно там чужие! Не пора ли повернуться лицом туда, где нас ждут дружеские народы и неисчислимые богатства!

Либералов от слов таких просто шарахало.

– Меня поражает и совершенное отсутствие государственных видов в действиях наших относительно этой части Азии! – говорил Катенин государственным чиновникам, и те хватали ртами воздух, как выброшенные на берег караси.

– Я не могу заставить вас стать патриотами, но я смогу заставить вас умереть, сочиняя ответы на мои бумаги! – завершал он свои разговоры в высоких кабинетах, а уходя, громко хлопал дверьми.

После каждой из своих инспекционных поездок по Оренбургскому краю генерал-губернатор отправлял в Петербург такое множество документов с предложениями о дальнейших действиях в Средней Азии, что в канцеляриях хватались за головы:

– И откуда выискалась такая холера, уже все полки заставлены и столы завалены, а этот неугомонный все шлет и шлет!

Разумеется, что из всех министерств самым упертым против прожектов Катенина было Министерство иностранных дел, а самым понимающим и помогающим военное. Помогая Катенину, в Главном штабе составили обширное «извлечение из донесений командира Оренбургского корпуса о произведенном им осмотре степи и Сырдарьинской линии». Среди этих материалов наиболее важной была записка «Общий взгляд на настоящее положение Сырдарьинской линии». В ней подчеркивалась слабость политического влияния России в ханствах, наглядно проявившаяся при переговорах в Хиве. «Не только путешественники, но даже торговцы наши не могут показаться в эти владения, не опасаясь насилия и даже смерти; самые справедливые требования наши принимаются с грубостью и высокомерием», – писал в записке неумолчный Катенин.

Вызванный к министру Сухозанету он докладывал:

– Считаю главным недостатком нашей политики в Средней Азии непоследовательность и отсутствие конкретного плана действий. Много болтовни, но мало дела! Разве непонятно, что создание Аральской флотилии должно было способствовать развитию судоходства в Аральском море и по Амударье, но этому не уделили должного внимания.

– Извините, Александр Андреевич, это уже прерогатива морского министра! – вскинул голову худой и желчный Сухозанет.

– Это вы, Николай Онуфриевич, сами в кабинетах разбирайтесь, кто за что у вас отвечает, России важен результат!

Сухозанет нахмурил седые брови. Катенина он недолюбливал еще со времени, когда тот занимал должность дежурного генерала при императоре Николае и числился в его любимцах. Именно Сухозанет в свое время способствовал, чтобы этого любимчика убрали подальше от Петербурга, и вот теперь Катенин снова треплет ему нервы. Несколько мгновений собеседники молча смотрели друг на друга. Розовощекий, пышущий здоровьем, румяный Катенин и высохший от геморроидальных болячек министр.

– Не надо обобщать, – проскрипел Сухозанет. – Вы же прекрасно знаете, что уже решено построить Сырдарьинскую линию укреплений.

– Да, бумажка есть! – рявкнул в ответ Катенин. – Но это всего лишь бумажка! Идея-таки не доведена до логического завершения: Сырдарьинскую линию так и не сомкнули с Сибирской. Спрашивается, стоило ли вообще огород городить?

– Вам дали карт-бланш, что же еще вам надо? – уже начал свирепеть военный министр.

– Я уже сто раз докладывал, что наши войска заняли бесплодную пустыню, тогда как между фортом Перовским и укреплением Верным находится северная часть Кокандского ханства, славящаяся плодородием и прекрасным климатом. Этот кокандский клин разрывает нашу линию и делает ее бесполезной для безопасности границ.

– Что же вы предлагаете конкретно? – министр окончательно вышел из себя.

– Конкретно? Пожалуйста! – будто ждал именно этого вопроса, отозвался Катенин. – Следует отказаться от утопических прожектов о прокладке торгового пути через Хиву и Гиндукуш в Индию и обратить внимание на развитие русской торговли в Средней Азии и Западном Китае. Для этого в первую очередь следует принять в подданство туркмен восточного побережья Каспийского моря и использовать их для нажима на Хиву. Кроме того, следует как можно быстрее захватить кокандские крепости Джулек, Яны-Курган, Туркестан и особенно Ташкент как сердце всей среднеазиатской торговли. Затем следует подчинить и Бухарское ханство. Для этого имеются два пути: военный – наступление войск из Ташкента на Бухару и экономический – полное прекращение нашей торговли с ханством.

– Прожекты ваши прекрасны, но построены на песке. Где мы возьмем столько денег, чтобы все это исполнить? – скривился Сухозанет.

– Именно об этом я пытаюсь втолковать министру финансов, – с готовностью отозвался оренбургский генерал-губернатор. – Все расходы на эти мероприятия полностью окупятся налоговым обложением населения занятых областей, увеличением таможенных сборов, сокращением издержек на снабжение войск Сырдарьинской линии, ведь провиант будет заготовляться на месте, в плодородных азиатских оазисах!

– Подготовьте свои письменные предложения, – устало отозвался Сухозанет и принялся демонстративно тереть виски пальцами рук, показывая, как он устал.

– Честь имею, Николай Онуфриевич! – встал из-за стола Катенин.

– Честь имею, Александр Андреевич! – уныло отозвался Сухозанет.

– Опять двадцать пять! – негодовал вечером в кругу единомышленников Катенин. – Я ему уже сто бумаг написал, а он требует сто первую. Но я напишу! Не переломлюсь! И сто первую и сто десятую, главное, чтобы хоть какой-то прок из того был!

В ту ночь генерал-губернатор долго не мог уснуть, опять сильно болело сердце…

– Этот Катенин стал настолько несносен, что меня буквально тошнит от его самодовольной румяной морды! – не менее эмоционально высказывался о прошедшей встрече и военный министр.

6 декабря 1858 года в своем очередном письме Катенин предложил конкретную программу продвижения России в Средней Азии. Пунктом первым этой программы был Коканд. Катенин настаивал на завоевании Джулека – главного форпоста будущей Сырдарьинской линии, создании там форта для подготовки к выходу на рубеж Туркестан – Чимкент – Аулие-Ата, с последующим движением к Ташкенту и соединением пограничных линий. Катенин в который уже раз призывал усилить и Аральскую флотилию, построив форт на реке Эмбе, который прикрыл бы хивинское направление.

Предложения Катенина основывались на выводах работы созданной им в Оренбурге специальной комиссии. В ее состав вошли военные и гражданские чиновники, связанные со среднеазиатскими делами: начальник штаба войск округа генерал Данзас, председатель Оренбургской пограничной комиссии Григорьев, командующий Амударьинской флотилией капитан 1 ранга Бутаков, участники миссии Игнатьева – Залесов и Галкин, подполковники Дандевиль и Черняев.

Так как никто никому рот не затыкал, члены комиссии высказывали самые разнообразные мнения. Например, Черняев и Залесов призывали к захвату низовьев Амударьи. Бутаков настаивал на овладении всем Хивинским ханством. Остальные предлагали наступать в южном направлении, соединить Сырдарьинскую и Сибирскую линии, обеспечив этим благоприятные условия для нашей торговли в Средней Азии.

Обобщая высказанные мнения, чиновник для особых поручений при генерал-губернаторе Арцимович в итоговой бумаге сформулировал предполагаемую политику России в Средней Азии так: «1. Установить в этой области более прочную государственную границу. 2. Устранить влияние других европейских государств на среднеазиатские владения, вредное для наших интересов. 3. Распространить и обеспечить нашу торговлю в этих владениях».

Согласно мнению большинства членов комиссии, призывавших к соединению Оренбургской и Сибирской линий, было решено уделить основное внимание ташкентскому направлению. И первым этапом на пути к овладению Ташкентом должна была стать постройка укрепления Джулек на Сырдарье.

Материалы работ комиссии Катенин повез в Петербург лично, где добивался предоставления ему широких полномочий и финансов для проведения в жизнь этой программы. Но быстро решить вопрос опять не удалось. Бюрократическая машина работала медленно и со скрипом. Поэтому единственное, что смог добиться Катенин, – созыва очередного совещательного заседания.

В январе 1859 года члены совещания собрались на свое первое заседание. Уровень присутствующих был впечатляющ: министр иностранных дел Горчаков и военный министр Сухозанет, губернатор Западной Сибири Гасфорд и генерал-губернатор Оренбурга Катенин, министр финансов Княжевич и генерал-квартирмейстер Главного штаба и начальник Корпуса топографов барон Ливен, директор Азиатского департамента МИДа Ковалевский и недавний посол в Хиве и Бухаре Игнатьев.

Совещание нашло полезным создание торговой фактории на восточном берегу Каспийского моря, но отрицательно восприняло предложение о принятии в русское подданство туркмен. Для укрепления позиций России на Аральском море решено было усилить Аральскую флотилию новыми судами. На заседании Катенин внес предложение о постройке трех укреплений: Джулек на Сырдарье, Эмбенское на Эмбе и Яны-Курган на реке Яныдарья.

– Принимая во внимание наш план по усилению Аральской флотилии, надо признать, что предложенная Александром Андреевичем мера гораздо эффективнее подчинит нашему влиянию Хиву, Коканд и распространит наши торговые сношения в Средней Азии! – неожиданно поддержал Катенина директор Азиатского департамента Министерства иностранных дел Ковалевский, к явному неудовольствию своего шефа.

– Я присоединяюсь к предложению генерал-губернатора Оренбурга, с одной поправкой, в отношении укрепления на Яныдарье следует провести дополнительную рекогносцировку! – вставил свои «пять копеек» глава топографов барон Ливен.

Катенин вытер платком лицо. Пока его предложения проходили.

Вместе с тем все министры единодушно выступили против планов Катенина о завоевании Коканда, Туркестана и Ташкента, а Горчаков заявил:

– Такую нелепость мы не будем даже обсуждать! В настоящее время мы не имеем в виду никаких завоевательных действий в этой части Азии!

Катенин скривился – опять некстати кольнуло больное сердце.

Когда стали подписывать итоговый документ, чтобы предъявить его императору, Катенин неожиданно для всех снова взбрыкнул:

– С мнением совещания я не согласен и буду писать особое мнение!

– Что ж, Александр Андреевич, это ваше право, – недовольно хмыкнул Сухозанет и со значением посмотрел на Горчакова, вот, мол, с какими выскочками приходится иметь дело.

В своем «особом мнении» Катенин заявил, что по-прежнему настаивает на постройке всех трех фортов, а также на необходимости разработки четкой государственной программы действий в Средней Азии. Удивительно, но взбрык Катенина сработал. Прочитав итоговый документ совещания и особое мнение Катенина, император Александр II удивился:

– А действительно, почему у нас до сих пор еще нет правительственной программы действий в Средней Азии?

И поставил соответствующую резолюцию.

Вскоре программа была подготовлена. Правда, она еще не носила официального характера, а исходила от авторитетного в вопросах среднеазиатской политики Игнатьева. Но главное было в том, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки.

Предложения Игнатьева касались развития русского судоходства по Амударье, укрепления дружественных связей с «самым надежным и сильным владетелем Средней Азии» – бухарским эмиром, дабы всеми средствами «предупредить вмешательство английской политики» в дела Средней Азии. Кроме этого, Игнатьев предлагал использовать в своих интересах нынешние раздоры в Хиве, а также традиционную вражду между Хивинским и Бухарским ханствами. Молодой дипломат считал полезным принять казахов и каракалпаков Хивы в русское подданство, занятие города Кунграда и учреждение там русской администрации; ликвидацию власти Коканда над городами Туркестаном и Ташкентом. и, наконец, Игнатьев планировал максимальное развитие русской торговли с ханствами и Афганистаном, установление нашего господства на среднеазиатских рынках и «отстранение от этой торговли, по возможности совершенно, англичан».

Мы уже говорили, что личные отношения между Катениным и Игнатьевым были непростыми, но оба ратовали за одно и то же. В конце концов, это их и сблизило. В результате Игнатьев, проявив такт, пригласил своего старого недоброжелателя в петербургский ресторан «Донон». В глубине двора в саду Катенин с Игнатьевым заняли отдельный кабинет в деревянном флигеле.

– Ну, чем угощать станете, Николай Николаевич? – спросил Катенин, основательно усевшись в кресле. – Насколько помню, «Донон» всегда славился раками по-бордоски, так сказать, «ecrevisses a la bordelaise»!

– До раков дойдем, Александр Андреевич, – улыбнулся Игнатьев. – Но сначала закуска – форшмак из лангуста, а уже потом займемся обедом.

– Обед обедом, а пить что будем?

– Предлагаю начать с бутылки шампанского, затем к супу – херес, ко второму – портвейн, ну, а там как пойдет.

– Предложение принимается! – величаво кивнул седеющей гривой Катенин.

Когда лакеи-татары опрометью метнулись исполнять заказ, Игнатьев изложил собеседнику суть своих предложений императору.

– Помимо всего прочего, я считаю необходимым не позднее весны 1860 года занять низовья Амударьи и организовать наше судоходство вплоть до Балха и Бадахшана, одновременно направив в Бухару толкового торгового агента, чтобы впоследствии создать в сем ханстве постоянное консульство.

– Ну, а как вам видятся военные операции? – поднял фужер с искрящимся «Луи Родерером» Катенин.

– Военные операции против Коканда я предлагал отложить до времени, когда представится возможность продолжить Сырдарьинскую линию. Нам ни к чему война с соединенными силами Коканда и Бухары. Все должно произойти неожиданно и стремительно.

– С неожиданностью я согласен, – меланхолично повертел в руках бурлящий бокал Катенин. – Но ждать, пока Коканд и Бухара окончательно перегрызутся, мы тоже не можем. Это может затянуться на неопределенное время.

– Это, как говорится, идеальный вариант! – чокнулся с собеседником Игнатьев, и оба, сделав паузу, насладились хрустальным звоном. – В реальности мы, разумеется, можем атаковать и не дожидаясь, пока ханы передерутся. Что касается развития среднеазиатской торговли, я предложил бы поставить наше купечество в известность о преимуществах, ожидающих их от торговли с Бухарой и вообще со Средней Азией. Нам надо пригласить к участию в торговле с лояльными ханствами самых серьезных купцов. Это несомненно даст возможность приобрести, а потом и сохранить первенство на всех тамошних рынках.

– Купцы только и ждут, чтобы наперегонки кинуться в пределы среднеазиатские. За ними дело не станет. Купцам просто не надо мешать, – кивнул Катенин.

Тем временем лакеи подали суп «Пьер ля Гран» (т. е. «Петр Великий»), камбалу под нормандским соусом, седло ягненка и донышки артишоков по-парижски. Впереди собеседников ждали еще жареные перепелки, салат из зеленых огурцов, мороженое, кофе и шарлотка-помпадур. Надо ли говорить, что обед и беседа затянулись до позднего вечера и собеседники покинули «Донон» не только сытыми, но и довольными общением.

Забегая далеко вперед, скажем, что, когда Игнатьев в 1861 году занял пост директора Азиатского департамента в Министерстве иностранных дел, он сразу же начал настойчиво проводить в жизнь свои старые планы, с которыми некогда знакомил оренбургского генерал-губернатора в ресторане «Донон»…

А обсуждение проблем среднеазиатской политики продолжалось. Российская бюрократическая машина, скрипя и буксуя, все же медленно продвигалась вперед. 24 января 1859 года состоялось новое «совещательное заседание», где присутствовали все участники совещания предшествовавшего. Подтвердив старые решения относительно Оренбургского края, генералы и сановники рассмотрели предложение генерал-губернатора Западной Сибири Гасфорда о занятии верховьев реки Чу, т. е. района кокандского города Пишпека, в качестве опорного пункта для будущих границ. Гасфорд свой проект отстаивал самоотверженно:

– Господа! Я считаю необходимым защитить казахов Большой Орды от нападения кокандцев и укрепить влияние России среди дикокаменных киргизов!

Голос западносибирского генерала был столь громоподобен, что впечатлительный Горчаков даже прикрыл ухо ладошкой.

Затем слово взял министр иностранных дел:

– Мы должны быть предельно осторожны в проведении среднеазиатской политики. К сожалению, сейчас в Европе назревает очередной серьезный конфликт между Францией и Австро-Венгрией. Столкновение Пьемонта с Австрией практически дело решенное. Надо ли говорить, что оно может грозить серьезными политическими осложнениями и вызвать общую европейскую войну с нашим неизбежным участием!

– Да пусть они там все поубивают друг друга! Нам-то какое дело! – не выдержав, в сердцах бросил Катенин.

– Александр Андреевич! – с осуждением посмотрел на него Горчаков. – Мы же серьезные люди!

После обсуждения собравшиеся признали предложение Гасфорда заслуживающим внимания, но осуществление его предложения… отложили из-за неизученности местности до рекогносцировок на лето 1859 года.

Следует сказать, что министр иностранных дел не зря ел свой хлеб. Буквально через три месяца в апреле 1859 года действительно началась война Франции и Сардинии против Австро-Венгрии. В данном случае Горчаков приложил немало усилий к дальнейшему сближению с Францией, наметившемуся чуть ли не на следующий день после окончания Крымской войны. Стремясь к дружбе с Францией, Александр II по соглашению с Наполеоном III выставил на русско-австрийскую границу четыре армейских корпуса. Поэтому пришлось временно отказаться от широких планов в Средней Азии. В Петербурге все были озабочены, что мы можем быть втянуты в очередную ненужную нам войну. Отвлекала военные силы и завершающаяся борьба с Шамилем на Кавказе.

При известии о переменах в военных планах Петербурга, Катенина хватил апоплексический удар. Добряк Гасфорд как мог поддерживал в письмах своего коллегу и единомышленника. Писал, что дело их не пропало, а только отложено «по случаю смут на Западе» и все рано или поздно, но обязательно образуется… К счастью, генерал-губернатор Оренбурга от удара отошел.

Весной 1859 года Гасфорд с Катениным начали активно претворять в жизнь постановления петербургских совещаний. Для начала Катенин поручил своему обер-квартирмейстеру Дандевилю изучить восточное побережье Каспийского моря и найти удобное место для якорной стоянки и постройки торговой фактории Командующий Аральской флотилией Алексей Бутаков получил от генерал-губернатора задание отвезти на родину возвращавшегося из Петербурга бухарского посла Нажмуддина-ходжу.

– Надеюсь на вашу предприимчивость, Алексей Иванович, – напутствовал Бутакова Катенин. – Ежели хивинский хан будет мешать движению ваших пароходов вверх по Амударье, пробивайтесь силой! К тому же постарайтесь использовать начавшийся в Кунграде мятеж туркмен и каракалпаков для захвата города нашими войсками. Для этого даю вам подполковника Черняева с ротой солдат.

Одновременно генерал-губернатор Западной Сибири Гасфорд отправил штабс-капитан Венюкова на рекогносцировку правого берега реки Чу «против Пишпека и местности на 100–200 верст далее вниз по реке». Венюкову предписывалось хранить в строжайшей тайне конечную цель экспедиции – захват Пишпека.

Посланный Катениным обер-квартирмейстер Дандевиль трудился все лето 1859 года. Обследовав восточное побережье Каспия, он сделал вывод, что лучшее место, пригодное для создания русской торговой фактории, – это Красноводский залив. Во время плавания по Каспию близ Чикишляра не обошлось без перестрелки с воинственными туркменами.

В конце октября 1859 года в Петербурге было созвано очередное совещание по Средней Азии. На этот раз состав его был минимальным – генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, Горчаков и Сухозанет. Речь вели о фактории на Каспийском море. Обустройство ее решили отложить до согласия на это вождей местных туркменских племен.

– Повременить следует хотя бы по двум причинам, – высказался великий князь Константин. – Во-первых, применение силы восстановило бы туркмен еще более против нас. А, во-вторых, дало повод к подозрению о наших завоевательных намерениях на восточном берегу Каспия.

Остальные с ним согласились.

Любопытно, что на совещании было решено наградить всех участников экспедиции… кроме Дандевиля, который якобы упустил из виду основную возложенную на него задачу – «упрочить… торговые сношения наши с туркменами». Вообще-то сложно «упрачивать торговые отношения», когда по тебе из-за камней палят с берега…

В это время пришло известие, что в ближайшем кокандском городе Кунград снова произошел мятеж – власть опять захватили местные туркмены, которые отказываются подчиняться хану. Сразу возникло заманчивое предложение, а не использовать ли этот мятеж в своих целях?

Бутакову было предложено воспользоваться уникальной ситуацией в Кунграде. Но его экспедиция сразу не задалась. Бухарский посол Нажмуддин-ходжа наотрез отказался вернуться в Бухару на русском пароходе. И хотя Нажмуддин придумывал разные предлоги, очевидным для всех было одно – бухарец просто боялся пароходов. Тем не менее Катенин приказал Бутакову отправиться в мятежный Кунград, а оттуда вверх по Амударье с целью «исследовать Аму и определить пункт, удобный для будущих наших торговых сношений в пределах Бухарии».

В данном случае Горчаков поддержал замысел Катенина направить пароход и две барки Аральской флотилии в глубь Бухарского ханства, выразив желание, чтобы оренбургские купцы воспользовались этим для развития торговых связей, «составляющих, – как писал Горчаков Катенину, – главный предмет наших сношений с среднеазиатскими ханствами».

Бутакову удалось достичь Кунграда и отогнать осаждавшие город хивинские войска, но плыть дальше, «в Бухару», он не смог из-за резкого обмеления дельты. В Кунграде царила анархия и процветала торговля рабами. Туркменская знать, захватив власть в городе, стремилась использовать русский экспедиционный отряд для утверждения собственного господства в низовьях Амударьи. Когда же Бутаков заявил, что «грабежи и торговля людьми совершенно противны духу русского правительства», ему пришлось встретиться с откровенно враждебным отношением своих союзников, на помощь которым он прибыл. Во избежание назревавшего столкновения русская флотилия оставила Кунград и вернулась на свою базу в форт Раим. Известие о неудаче Бутакова вызвало горестную резолюцию Катенина: «…Вопрос о возможности верного плавания по Аму-Дарье остается в прежнем неопределенном положении…»

А вскоре население Кунграда, возмущенное произволом туркменов, восстало и в городе была восстановлена власть хивинского хана Малля. Низовья Амударьи снова оказались под контролем Хивы, отношения с которой у России по-прежнему оставались весьма натянутыми.

Более удачно действовал посланный Гасфордом штабс-капитан Венюков. Его маленький рекогносцировочный отряд в течение двух летних месяцев 1859 года прошел свыше шестьсот верст по кокандским владениям. Опасность подстерегала на каждом шагу, поэтому наши даже спали, не выпуская из рук ружей. К июлю 1860 года Венюков завершил без каких-либо происшествий рекогносцировку берегов озера Иссык-Куль. За время этого дерзкого похода были проведены съемки местности, сняты планы укреплений Токмака и Пишпека и собраны обширные материалы о бассейне реки Чу. Помимо этого, само появление посреди кокандских владений русского отряда экспедиции Венюкова привело в изумление местные южноказахские и киргизские роды.

После окончания своих разведывательных экспедиций оренбургский и западносибирский генерал-губернаторы поставили Петербург перед фактом, что в 1860 году намерены начать движение в глубь Средней Азии. При этом Гасфорд заявил о намеченном им походе в верховья реки Чу и подготовке к захвату Пишпека. Катенин в письме к Сухозанету был еще более масштабнее в своих планах. Теперь он уже не только предлагал соединить Оренбургскую и Сибирскую линии южнее Ташкента, но и захватить этот город. Причем не просто захватить, а… включить Ташкент в состав Российской империи. Кроме этого, Катенин планировал занять дельту Амударьи и юго-восточное побережье Каспийского моря, чтобы создать укрепление в Красноводском заливе. Для обоснования последнего генерал-губернатор Оренбурга указывал на необходимость «положить конец замыслам англичан», создававших России «затруднения на Востоке». Тема Большой Игры никуда не делась. Ее дыхание ощущалось в каждом мероприятии, проводимом нашими в Средней Азии.

В свою очередь, англичане тоже не сидели сложа руки. В 1860 году в Бухару прибыли сразу несколько английских офицеров, чтобы добиться от эмира Насруллы согласия на организацию английского судоходства по Амударье. Напомним, что после казни в 1842 году полковника Стоддарта и капитана Конолли англичане надолго прекратили отношения с эмиром Насруллой. Но обиды обидами, а Большая Игра диктовала свои правила поведения. Поэтому, выдержав довольно большую паузу, Лондон снова приступил к обхаживанию Бухары. Разумеется, вопрос английского судоходства по Амударье был весьма важен, ведь в таком случае русскую флотилию можно было бы просто закупорить в Арале, сведя на нет все выгоды ее создания. Но этим приезд английских разведчиков не ограничивался. Англичане желали большего – союза с эмиром против России, причем союза военного.

Одновременно с этим в Коканд прибыл из Индии английский агент Абдул Маджид, которому поручалось установить контакт с правителем Коканда Малля-ханом, передать ему подарки и письмо с предложением поддерживать связь с Британской Индией. И здесь Лондон хотел заручиться военным союзом против России. Абдул Маджид собрал важные сведения об экономическом и политическом положении Коканда и ведущих туда из Индии путях, после чего вернулся в Калькутту.

Наши лазутчики в Бухаре и Коканде сработали хорошо, и вскоре в Омске и Оренбурге уже знали обо всех тайных телодвижениях англичан в Бухаре и Коканде. В связи с этим оренбургский генерал-губернатор получил срочные указания из Петербурга внимательно наблюдать за дальнейшими шагами Англии в Средней Азии. Тревога буквально висела в воздухе…

Весной 1860 года из Коканда начали поступать сведения о начавшейся там подготовке к военным действиям против России. Так, в город Туркестан из Афганистана прибыл специалист по оружейному делу, предложивший местному беку помощь в изготовлении пушек, мортир и артиллерийских снарядов. Военные власти Оренбурга не без оснований полагали, что мастер был прислан англичанами из Индии.

О подготовке Коканда к большой войне сообщал в Петербург и генерал-губернатор Западной Сибири Гасфорд. С пограничной линии ему непрерывно докладывали, что кокандские чиновники, разъезжая по казахским и киргизским селениям, под страхом смертной казни начали отбирать скот и лошадей для армии. Вскоре лазутчики донесли, что местом сбора формируемой армии назначен Ташкент. Одновременно укреплялись крепости Пишпек, Мерк, Аулие-Ата и другие.

Приказчик торгового каравана рассказал о запрете Малля-хана «резать в пищу лошадей», годных для конницы, и о неудавшейся попытке хана вступить в союз с бухарским эмиром для войны с русскими.

– Но и это еще не все! – заявил приказчик допрашивающему его офицеру штаба Сибирского корпуса. – Я сам видел в Коканде несколько важных инглизов, которые занимаются литьем пушек по европейскому образцу. А еще я видел в Ташкенте два десятка огромных медных пушек, поставленных на лафеты.

Донося об этом в Петербург, генерал-губернатор Гасфорд подчеркивал, что аналогичные сведения получены и оренбургскими властями. Наконец-то, и в столице начали понимать, что в Средней Азиии назревают серьезные дела и на все происходящее надо как-то реагировать. В целях изучения складывавшейся обстановки Гасфорду было приказано отправить разведывательные отряды к Иссык-Кулю и в район Пишпека.

Руководство рекогносцировки у Иссык-Куля было снова поручено уже опытному капитану Венюкову. Ему было приказано уклоняться от каких-либо боевых столкновений с кокандцами. В переданной Венюкову инструкции Гасфорд подчеркивал, что эта экспедиция «не должна иметь враждебного характера… подтверждаю строго – не допускать солдат и особенно казаков ни к каким насилиям, бесплатным поборам и обидам дикокаменных киргиз».

Начальнику образованного в 1856 году Алатауского округа (занимавшего территорию между реками Каратал и Или и районы Кунгей-Алатау, Терскей-Алатау и Заилийский Алатау, с центром в городе Капал) было дано указание также выделить разведывательный отряд. И его Гасфорд отдельно предупреждал, что отряд должен находиться «на мирном положении, ибо он не посылается для враждования», а солдаты и казаки должны быть снабжены не только провиантом, но и приварочными деньгами, «которые на месяц похода должны быть выданы непременно серебром, чтобы люди могли рассчитываться с киргизами» при покупке продовольствия, в частности скота.

Из вышесказанного видно, что и Гасфорд и Военное министерство в Петербурге не желали военных эксцессов с Кокандом, стремясь лишний раз не раздражать воинственного Малля-хана.

Увы, вскоре в районе Токмака и Пишпека начались нападения кокандцев на наши отряды и обозы. В отместку за нападение кокандцев на селение Кастек небольшой отряд полковника Циммермана захватил Пишпек и Токмак, разрушил находившиеся там укрепления и вернулся в Верный. Гасфорд прислал в Петербург рапорт, в котором писал: «Важные результаты этой славной для нашего оружия экспедиции следующие: уничтожение влияния вероломных кокандцев на племена дикокаменных киргизов, живущих в верховьях реки Чу и на озере Иссык-Куль, успокоение киргизов Большой Орды, окончательное утверждение нашего владычества в Заилийском крае и совершенное обеспечение в том крае наших казачьих водворений».

Между тем ряды сторонников активных действий в Средней Азии неожиданно понесли большую потерю. В июле 1860 года, возвращаясь из инспекционной поездки по землям Уральского казачьего войска, Катенин, несмотря на сильнейшую жару и протесты врача, произвел в полном парадном мундире смотр войск. На подъезде к Оренбургу генерал-губернатор внезапно почувствовал себя плохо и в первую же ночь, по приезде в город, умер от аневризмы сердца. Говорят, что в Калькутте известие о смерти русского генерала английские офицеры отметили банкетом. Что ж, в самый решительный момент противостояния мы действительно потеряли очень серьезного участника Большой Игры.

Восполнить эту потерю был призван генерал от артиллерии и генерал-адъютант Александр Павлович Безак. Сын генерала, он окончил пансион при Царскосельском лицее. В 1819 году был произведен в прапорщики и начал службу в гвардейской артиллерийской бригаде, участвовал в турецкой войне 1828 года, осаждал Варну, был в сражении при Куртепе. Затем принимал участие в Польской кампании 1830–1831 годов. Там отличился в сражениях под Вавром, Гроховым, Остроленкой и при штурме Варшавы. За храбрость стал полковником и был награжден орденами Владимира 3-й и Георгием 4-й степени. В последующем служил начальником штаба артиллерии действующей армии, строил арсеналы в Варшаве, Новогеоргиевске. В октябре 1848 года, в чине генерал-лейтенанта, Безак был назначен начальником штаба российской артиллерии. В 1849 году, в звании генерал-адъютанта, был поставлен начальником штаба инспектора всей артиллерии.

На всех постах Безак отличался выдающейся работоспособностью и инициативой. Особенно много занимался он усовершенствованием полевой артиллерии, преобразованием арсеналов и заводов. Написал весьма удачное руководство для артиллерийской службы, которым наши артиллеристы руководствовались более двадцати лет. Во время Крымской войны Безак успешно управлял артиллерийским департаментом. В 1856 году был назначен командиром 3-го армейского корпуса и три года спустя был пожалован в генералы от артиллерии. Современники отмечают воинственное русофильство Безака. О своем происхождении он говорил так:

– Отец мой – немец, мать – француженка, а – я отчаянный русский!

Некоторых это раздражало, другие считали Безака позером. Вот весьма любопытные зарисовки личности Безака, сделанные оренбургским чиновником Н.Г. Залесовым после прибытия генерала в Оренбург: «Александр Павлович Безак был небольшого роста человек, в парике, весь накрашенный, наружность имел суровую, говорил всегда серьезно, отрывисто. Он произвел на всех впечатление неблагоприятное. Вступив в должность, Безак тотчас же стал вникать во все отрасли управления, читать дела и знакомиться со всяким разумным человеком, не обращая внимания на чины и звания. Сразу почувствовалась во всех делах рука дельного администратора, и везде начала сказываться деятельность умного человека…»

Чиновник и краевед Ф.И. Лобысевич отмечал: «…Всегда суровый на вид, с черствыми, даже отталкивающими манерами, казавшийся холодным, этот труженик был благодушен, внимателен к нуждам подчиненных и искренне готов каждому помочь и сделать доброе… Примерный семьянин, гостеприимный хозяин, он был симпатичен, и в крае едва ли найдется человек, который о Безаке в этом отношении скажет иначе».

Любопытен взгляд Безака на чиновных мошенников при «хлебных» должностях, он говорил:

– Я допускаю их потому, что они люди умные и ловкие и всякое дело, какое я им поручу, они сделают хорошо, а если при этом украдут, так ведь у нас без этого нельзя!

Новый генерал-губернатор был опытным артиллеристом и за свою нарочитую ученость имел кличку «академик». При этом Безак на самом деле написал несколько дельных учебников для артиллеристов и сочинил множество военных инструкций. Хозяйственником он был толковым, хотя личной инициативы не проявлял, ограничиваясь лишь выполнением указаний сверху.

По торжественным дням Безак с супругой давали обеды и балы, на которые приглашались гости из всех сословий. Молодежи в такие танцевальные вечера набивалось до тесноты. Любил Безак устраивать и благотворительные вечера, которые проводил известный поэт Аполлон Григорьев, преподававший тогда русскую словесность в Неплюевском кадетском корпусе. Да и сам Безак был ценителем театра и поэзии. Особенно любил он стихи своего однокашника по Царскосельскому лицею Пушкина…

Забегая вперед, скажем, что назначение генерал-адъютанта Безака командиром отдельного Оренбургского корпуса и генерал-губернатором Оренбургского края было на редкость удачным. Он полностью и безоговорочно продолжил военно-политическую линию Катенина, став столь же яростным поборником активных боевых действий в Средней Азии. Безак упразднил ставшее анахронизмом башкирское войско, занимался проведением крестьянской реформы и размежевал башкирские земли, переселял казахов в район новой линии Оренбургского казачьего войска и строил новые укрепления.

Между тем англичане тоже имели виды на среднеазиатские ханства. Для решения этого вопроса Лондон решил прибегнуть к помощи эмира Афганистана Дост Мухаммада. В свое время эмир немало потерпел из-за английских интриг, но это было в прошлом, и теперь англичане активно соблазняли Дост Мухаммада новыми территориальными приобретениями. Ну, а какой восточный властелин устоит перед таким соблазном?

Дело в том, что в высоких кабинетах Лондона возникла идея объединить Хиву, Коканд и Бухару в единое мощное ханство, которое могло бы остановить русскую экспансию в регионе. Суперханство, разумеется, должно было находиться под английским протекторатом. Главным объединителем ханств, по замыслу англичан, должен был стать Афганистан.

В 1859 году в Оренбурге стало известно, что Дост Мухаммад, опираясь на англичан, выступил против маленького приграничного Кундузского ханства, но неожиданно встретил ожесточенное сопротивление. Потерпев неудачу у кишлака Меймене, афганский эмир увел войско к Кабулу, чтобы подготовиться к повторному вторжению. Одновременно Дост Мухаммад направил посольство в Бухару, чтобы подписать мирное соглашение. В состав посольства вошли и английские офицеры. Во время переговоров афганский посол вел себя дерзко и требовал за мир передачи Дост Мухаммаду городов Карши, Каракуль и Чарджуй.

«Эмир (эмир Бухары Насрулла. – В. Ш.) такими требованиями поставлен в самое затруднительное положение, не знает, что ответить послам… – писал в Петербург генерал-губернатор Оренбурга. – Можно предполагать, что англичане решились образовать в Средней Азии сильное ханство».

Города-крепости Чарджуй и Каракуль, которых столь настойчиво домогались англичане, имели стратегическое значение для обороны подступов к Афганистану, а, следовательно, и дальних подступов к Индии. Города прикрывали западные подступы к Бухарскому ханству. Особенно важное значение имел Чарджуй, расположенный несколько в стороне от основных крепостей ханства, на левом берегу Амударьи. Опираясь на Чарджуй и Каракуль, Лондон мог подчинить Бухарское и Хивинское ханства, то есть добиться господствующего положения на значительной территории Средней Азии.

Еще со времен экспедиции в Бухару Александра Бернса, который мечтал открыть на реке судоходство, английские политики вынашивали планы использования Амударьи для военно-политического проникновения в глубь Средней Азии. В этом случае Чарджуй можно было легко превратить в опорную базу. При этом надежды на успех у Лондона были реальными. К этому времени в ряде районов Южного Туркестана афганские отряды уже вышли к берегу Амударьи.

Однако далеко идущие планы Лондона провалились. Несмотря на все угрозы и посулы, незадолго до своей смерти эмир Бухары Насрулла отклонил притязания посольства и выгнал афганцев с англичанами.

Но англичане на этом не угомонились. Вскоре в Бухарское ханство была отправлена очередная миссия, которая выдвинула еще более наглые требования. Теперь Лондон требовал выделить из состава эмирата Шахрисабзский округ и предоставить ему независимость под англо-афганским контролем. Помимо этого, уже эмир Бухары Насрулла должен был отдать Кокандскому ханству город Ура-Тюбе, а Афганистану важнейшие крепости на Амударье – Керки и все тот же вожделенный Чарджуй.

– Но для чего вам Керки с Чарджуем? – мрачно поинтересовался Насрулла, обращаясь к очередному английскому переговорщику.

– Эти крепости нужны как опорные базы в скорой и неизбежной войне против России в Средней Азии! – без тени смущения ответил ему переговорщик.

– Если я удовлетворю ваши желания, то я своими руками уничтожу собственный эмират! – всплеснул руками Насрулла. – Но я пока еще в своем уме!

Последующие заверения англичан о том, что взамен эмирата они отдадут Насрулле огромное ханство, которое создадут в центре Азии, эмира не убедили.

– Я не верю ни одному слову инглизов! Наверное, лучше всего было бы отрубить им головы, – рассуждал эмир вечером в кругу советников. – Но это означает войну с Афганистаном, а большая война мне сейчас не нужна!

Однако конфронтации с Кабулом избежать не удалось. Тогда, стремясь положить конец английским провокациям, Насрулла отправил в Ахчинский округ Южного Туркестана двенадцатитысячное войско. Однако отряды Дост Мухаммада разбили бухарские войска, заняли город Ахча, после чего снова двинулись против ханства Кундуз.

Между Афганистаном и Бухарой назревала серьезная война. Готовясь к ней, Насрулла попытался заручиться союзом со своим вечным антагонистом – кокандским ханом, который пообещал прислать ему несколько отрядов. Готовился к решительному столкновению и Афганистан, куда из Калькутты прислали современное вооружение, полтора десятка пушек и более двух десятков офицеров-инструкторов.

К этому времени афганцы заняли Кундузское ханство, правитель которого бежал в Бухару к Музаффару. Все еще пытаясь избежать большой войны, Насрулла послал к Дост Мухаммаду миссию, предлагая вывести войска из Кундуза, являвшегося законным вассалом Бухары.

– Своими мольбами Насрулла показал себя последним трусом, – рассмеялся Дост Мухаммад, выслушав просьбу бухарских послов. – А трусам не место на престоле!

После чего с позором изгнал послов. В ответ на это в начале 1860 года Насрулла направил свое войско в Южный Туркестан.

Весной 1860 года бухарские отряды перешли Амударью у крепости Керки. До серьезных столкновений, однако, не дошло. В бухарском войске, составленном из разрозненных ополчений, вскоре началось разложение. Разумеется, это произошло не само по себе, а было щедро профинансировано англичанами. Первым увел свой шеститысячный отряд за Амударью хисарский бек. За ним, польстившись на золото майсурских рудников, другие. Сумели англичане вбить клин и в отношения Насруллы с его кокандским союзником. Все это заставило Насруллу отозвать оставшиеся у него войска из Южного Туркестана. После этого Кундуз полностью перешел под власть Дост Мухаммада. Вслед за этим под руку Кабула перешла и большая часть левобережья Амударьи, населенная узбеками, таджиками и туркменами.

А в октябре того же, 1860 года грозный эмир Бухары Насрулла неожиданно скончался. По одной из версий, он был отравлен собственной женой, которая являлась дочерью правителя Шахрисабза и отомстила жестокому мужу за унижения отца. После этого на бухарский трон сел Музаффаруддин ибн Насрулла (которого русские генералы и дипломаты даже в официальной переписке именовали более просто – Музаффар). Эмир Музаффар являлся единственным сыном знаменитого своей жестокостью и вероломством эмира Насруллы. Удивительно, но отец не желал видеть его преемником. Вместо него Насрулла хотел назначить престолонаследником внука Сеид Абдулмумина. Однако, несмотря на волю отца, Музаффар после его смерти смог прийти к власти. Как и все его предки из династии Мангытов, Музаффар короновался на тимуридском тронном камне Кукташе дворца Куксарай в священном Самарканде.

О Музаффаре по всей Азии ходили легенды. Говорили, что он за один присест съедает трех баранов. Было так на самом деле или нет, неизвестно, но живот у эмира Бухары был на самом деле преогромных размеров. При этом толстяк был весьма плодовит. Семейство его состояло из многочисленного гарема, тринадцати признанных сыновей и многочисленных дочек, которых никто не считал. При этом новый эмир был неглуп, хитер и предприимчив. Мечтой Музаффара было объединение всех среднеазиатских ханств под своей властью.

К началу 60-х годов XIX века Россия смогла твердо укрепиться и на Сырдарье, потеснив кокандцев в их казахских и киргизских владениях. Русские переселенцы осваивали Семиреченский край всерьез и надолго. Строилась и укреплялась будущая крепость Верный. За каких-то пять лет укрепление Верный выросло до уездного города. Теперь в нем было более пяти тысяч жителей (вместе с гарнизоном, станицами и слободкой) и более шестисот домов. В Верном находилась и квартира окружного начальника Алатавского округа Колпаковского, который подчинялся военному губернатору Семипалатинской области.

В городе шла оживленная торговля, переселенцы-казаки в окрестных станицах занимались огородничеством и садоводством. Верному предрекали большое будущее. «Наше укрепление растет не по дням, а по часам, – сообщалось в одном из номеров «Санкт-Петербургских ведомостей» за 1859 год. – Поверьте, что не пройдет и десяти лет, как наше Верное превратится в обширный город, которому будут завидовать не только сибирские, но и русские города».

Но не все было столь радужно, как думалось в Петербурге. В 1859 году снова возникла угроза со стороны кокандского ханства, пытавшегося натравливать местных жителей на русских переселенцев. Последние жили под постоянной угрозой нападения со стороны кочевников. Те воровали скот, похищали тех немногих женщин, которые прибыли сюда со своими семействами, а нередко и убивали.

Что касается Кокандского ханства, то к этому времени оно выродилось в классическую химеру, в которой этническая надстройка не имеет ничего общего с основным населением государства. Почувствовав, что ханство не так уж и всесильно, один за другим начали подниматься порабощенные им племена. Надо сказать, что Кокандское ханство представляло собой коктейль из подвластных народов – сарты (оседлые узбеки), кочевые узбеки, казахи, киргизы, таджики, туркмены и многие другие. Народности, в свою очередь, делились на племена и роды, также враждовавшие между собой хуже заклятых врагов. При этом каждый султан или вождь всех этих племен мечтал залезть на ханский трон. Естественно, ханство то и дело потрясали гражданские войны и этнические конфликты. Только за последние три с половиной десятилетия в Коканде сменилось 25 ханов. Кто-то правил год, кто-то полгода, а некоторые и месяц. Некий Мурад-хан процарствовал всего одиннадцать дней. А самый короткий срок ханства был у Абдулла-бека – три дня. В результате этой долгой резни власть захватил казах из рода кипчаков Мусульманкул, который начал сажать на ханский престол своих марионеток, раздавая все главные должности своим родственникам, одновременно притесняя и убивая ненавистных ему конкурентов-сартов. Но сарты не растерялись. Их ставленник Худояр-хан в 1852 году сверг и казнил Мусульманкула. Затем началось массовое истребление казахов. Тем временем киргизы, воспользовавшись борьбой казахов и узбеков, продвинули своего претендента на трон, одновременно начав резать и сартов, и казахов… В этой бессмысленной бойне больше всего, разумеется, страдал простой народ, будь то оседлые узбеки или кочевые казахи и киргизы. Непомерные налоги больше походили на обычный разбой. Кроме этих налогов (скотоводы платили т. н. зекет, а земледельцы – харадж), существовали еще самые невообразимые вымогательства: за камыш, за степные колючки, за пиявок, которых вылавливали в прудах… В дополнение ко всему не получавшие жалованья воины-сарбазы тоже грабили население, отбирая все, что понравится. Широкое распространение получил насильственный сгон людей на работы, причем методы применялись весьма суровые. Так, например, однажды земледельцев, не пришедших в страду на прокладку ханских арыков, живьем закопали в землю.

Ободрав своих подданных до нитки, кокандские властители обратили внимание на север, в казахское Жетесу (Семиречье). Несмотря на смуты в ханстве, именно тогда в районе нынешней Алма-Аты была возведена крепость Тоучубек, служившая опорным пунктом для кокандских отрядов, более похожих на разбойничьи шайки.

Естественно, кокандские порядки не нравились никому – ни рачительному хозяину-баю, ни купцу, ни простому скотоводу-кочевнику, у которых зачастую отбирали все имущество, за несколько дней богатый человек превращался в нищего. А бывало и хуже – самого человека и его семью обращали в рабство. Недовольство выражалось в народных волнениях и восстаниях. Так, локальные, стихийные выступления казахов вылились во всеобщее восстание.

В 1857 году выступили казахи, кочевавшие около Аулие-Ата (ныне Джамбул). Причиной послужил произвол и насилие ханского наместника Кул-датха. Во главе алайцев встал некий Садык-Серкер. Вскоре к алайцам присоединились жители соседних районов. Выступление быстро ширилось. Вскоре Садык-Серкер взял приступом кокандское укрепление Кызыл-Курган, а его коменданта Кул-датху убил.

В этих условиях Худояр счел за благо помириться со своим братом Малля-беком, с которым враждовал много лет. Малля-бек подавил мятеж и в награду снова стал правителем Ташкента. Многие участники, в том числе Садык-Серкер, были схвачены и казнены. В назидание кокандцы сожгли аилы и ушли, оставив за собой пепел и трупы. Но на этом в Коканде тише не стало.

В мае 1858 года в казахских степях началось уже более массовое восстание, охватившее южную часть Кыргызстана и предгорные районы Ферганской долины. Число повстанцев доходило до пятидесяти тысяч. Причиной восстания стал произвол и насилие кокандских вельмож во главе с Худояр-ханом. Первым выступило племя адыгине, населяющее Алай и Гульчу. Вскоре к нему присоединились другие казахские племена и роды, а также часть узбеков. На стороне повстанцев стал авторитетный правитель Андижанского вилайета Алымбек-датха (датха – значит справедливый), бывший визирем при восьми ханах. Причиной ссоры Алымбек-датхи с Худояр-ханом стало нежелание датхи воевать с русскими.

Повстанцы были вооружены палками-союлами, плетьми и боевыми топорами-айбалтами. Решающее столкновение восставших с кокандской армией произошло в местности Самгар, расположенной между Маргеланом и Ярмазаром. Повстанцы приметили хитрость. Большая часть их скрылась в оврагах и ямах, а меньшая выступила навстречу кокандцам. Завязав сражение, повстанцы бросились бежать. Кокандцы начали преследование. В это время со всех сторон на преследователей бросились сидевшие в засадах. В последующей схватке кокандцы были полностью разбиты и с позором бежали. Одержав победу, повстанцы заняли город Маргелан, жители которого присоединились к восстанию.

Одновременно в Ура-Тюбе появился некий Рустам-бек, заявивший о своих претензиях на кокандский престол. Разгневанный Худояр немедленно направил в Ура-Тюбе войско, но взять город не смог. Более того, во время отступления он был атакован Рустам-беком и разбит.

Одновременно в борьбу за власть в Коканде вступил и прощенный Малля-бек, не простивший Худояру былых обид. В начале 1858 года Малля-бек занял кишлак Риштан восточнее Коканда. Вскоре туда начали стекаться все недовольные властью Худояра батыры, а таковых, учитывая крайне жестокий и сварливый характер хана, было немало. Поддержку на трон Малля-беку обещал и эмир Бухары, но реально помочь не мог – его войска все еще осаждали непокорный Ходжент.

Затем у стен Коканда произошло решающее сражение между двумя братьями, в котором Малля-бек наголову разгромил войско Худояра, после чего вступил в столицу ханства и был провозглашен ханом. Свергнутый Худояр с горсткой приверженцев в надежде на спасение бежал к своему старому недругу эмиру Бухары. Забегая вперед, скажем, что из своей эмиграции Худояр вернется лишь через семь лет с помощью бухарской армии. После одержанной победы новым ханом Коканда был провозглашен старший браг Худояра, Малля-хан. Киргизы и кипчаки возвратились в свои кочевья, а их вожди заняли места изгнанных вельмож Худояра.

В 1859 году подняли мятеж кочевники Центрального Тянь-Шаня, их манапы-вожди отказались платить налоги ханским сборщикам податей и объявили себя независимыми от Коканда. Особо агрессивно действовало племя черик во главе с манапом Турдуке. К нему присоединилось племя Тынымсеит. Повстанцы захватили и разрушили укрепление Куртка, а гарнизон разогнали. В течение четырех лет кочевники не признавали власти кокандского хана и его чиновников. Лишь в 1868 году английскому карательному отряду, состоявшему из полутора тысяч сипаев, удалось подавить население Тянь-Шаня. Крепость Куртка была восстановлена, а гарнизон усилен. Часть кочевников бежала в высокогорные районы, начав партизанскую войну.

В отличие от своего кровожадного старшего брата, Малля-хан проявил себя здравомыслящим правителем, умевшим быть милостивым. Так, заняв в 1860 году мятежный Ура-Тюбе, он не устроил там традиционной резни. Желая сплотить своих подданных, новый правитель издал закон, обязывавший сартов вернуть кипчакам часть их земель, отобранных во время недавней племенной резни. Впрочем, в его правление сильное влияние приобрели киргизские рода и кипчаки.

Малля-хан неудачно пытался наладить отношения с Китаем – кокандский посол был казнен властями пограничного Яркенда. В отношении России Малля-хан занял позицию откровенно враждебную, мечтая вернуть себе утраченные территории на севере. Правление Малля-хана длилось недолго. Уже в 1862 году Малля-хан был убит в ходе заговора и на престол был возведен пятнадцатилетний сын Сарымсака Шахмурад. До совершеннолетия хана его регентом-аталыком ханства стал киргиз-кипчак мулла Алимкул, кипчак по происхождению.

Все эти бесконечные мятежи расшатывали и без того не слишком крепкую кокандскую химеру.

Тем временем, содействуя дальнейшему развитию торговли со Средней Азией, российское правительство отменило пошлину на вывозимые в Бухару товары. После этого наш экспорт, по данным одной лишь Оренбургской таможни, за один год увеличился почти на 377 тысяч рублей. Особенно расширился вывоз металла и текстильных изделий. Казалось, все с азиатской торговлей будет прекрасно и впредь, но внезапно для всех ее рост прекратился, а затем и вообще упал.

Это серьезно взволновало оренбургского генерал-губернатора Безака, ведь явных причин для столь резкого падения торговли не имелось. В Средней Азии не было ни войн, ни особого разбоя, но объемы продаж с каждым месяцем падали. Никто не знал, в чем дело. Купцы пребывали в панике, чиновники пожимали плечами.

– Что ж, придется мне на старости лет стать еще и экономистом, – вздохнул Безак и, нацепив на нос очки с желтыми линзами, придвинул к себе отчетные бумаги и бухгалтерские счеты.

К осени 1861 года Безак разобрался в непростой проблеме и подготовил пространную записку, в которой доказывал: «…главное средоточие нашей торговли со Средней Азией – это самое обширное и населенное Бухарское ханство. Но с 1858 года бухарские рынки в такой степени переполнились русскими и английскими мануфактурными произведениями, что ценность их если не упала ниже, то сделалась равной стоимости тех же произведений на ярмарках в мешхедском базаре, с которого английские изделия идут в Среднюю Азию посредством бухарских и персидских караванов».

Перенасыщение рынков Бухары иностранными товарами Безак объяснял тем, что местные торговцы ранее выгодно сбывали заграничные товары в густонаселенный Кашгар. Хотя маньчжурское правительство Китая, утвердившее сто лет назад свою власть над Кашгаром, закрыло его границы для русских товаров, они все же проникали туда при помощи бухарских купцов.

Провоз среднеазиатскими купцами русских изделий в Кашгар облегчался развитыми торговыми связями между Китаем и Кокандом. Однако после восстания в Кашгаре в 1857 году, которым воспользовались представители местной династии ходжей при поддержке кокандского хана, китайская империя Цин прекратила всякое сношение с Кокандом.

– Именно в этом причина не только затаривания и потери ценности нашей продукции на среднеазиатском рынке, но и огромного упадка там курса нашего рубля! – грамотно разобрался в происходящем Безак. Он советовал для развития русской торговли добиться расширения торговых связей с западными провинциями Китая, «установить вместо кружного торгового пути через Сибирь более короткий – через Оренбургский край и Коканд… и занять удобнейший пункт на этом пути – Ташкент».

– Кашгар – это регулятор среднеазиатской торговли! – утверждал Безак.

В письме военному министру он писал: «В среде разных азиатских владений, примыкающих к нашей границе, Кашгар менее, чем всякий другой пункт, пользуется изолированным положением, и все его внутренние смуты нередко отражаются на окружающих его местностях. Поэтому, если принять в расчет те невыгоды, которые происходят для главного среднеазиатского рынка от перерыва торговых транзитных сношений с Кашгаром и происходящего отсюда застоя в торговых операциях с Россией, если обратить внимание на отражение всех малейших потрясений в Кашгаре на Коканд… и на истекающую отсюда затруднительность наших торговых сношений из Троицка с Ташкентом и далее вверх по Сыру… то очевидно, почему известия о внутренних событиях такого отдаленного пункта, как Кашгар, могут быть необходимы для соображений начальника Оренбургского края».

Но Безак первым увидел и еще одну грозящую опасность, причем эта опасность была куда серьезней первой. Дело в том, что к этому времени Англия, продвинувшись далеко на север Индии и подчинив Кашмир, настойчиво торила путь в западные районы Китая. Английские разведчики уже начали проникать в Яркенд и Кашгар, старательно изучали горные проходы, ведущие в Памир и Тибет, искали наиболее удобные дороги в эти области Китая. Английская агентура успешно действовала и в Кашгаре, и в Средней Азии. Об этом сообщали Игнатьев и Валиханов. Об этом бил теперь тревогу и Безак.

Вызванный в Петербург, он старался убедить своих столичных оппонентов:

– Если мы хотим спокойствия в Азии, мы должны опередить Англию! Именно поэтому я настаивал на захвате кратчайшего пути в Западный Китай – через Оренбург и Кокандское ханство.

– Что это нам даст? – скептически скривился престарелый дипломат барон фон Мейендорф.

– Прежде всего, движение товаров по этому пути будет способствовать резкому развитию нашей торговли с ханствами Средней Азии, а русские пароходы смогут доставлять товары вверх по Сырдарье до самого Ходжента. Кроме этого, наши купцы, ведущие торговлю с Кульджей, также направят свои караваны на Сырдарью, по уже существующему торговому пути между Кульджей и Ташкентом. Англичане просто не выдержат такой конкуренции и Азия будет наша!

– Как же нам всего этого добиться? – поинтересовались столичные чиновники.

– Очень просто! – передернул плечами оренбургский генерал-губернатор. – Следует только добиться беспрепятственного плавания наших пароходов по судоходной части Сырдарьи и создания торгового опорного пункта в Кокандском ханстве, из которого мы смогли бы принудить кокандского хана к мирным сношениям!

– И какой вы видите подходящий пункт? – заинтересованно спросил директор Азиатского департамента Ковалевский.

– Ташкент! – коротко ответил Безак. – Я еще раз хочу напомнить, что английское правительство стремится сейчас ослабить Бухарское ханство, для чего и предполагает образовать из Афганистана мощное государство, присоединив к нему ряд областей Бухары, Хивы и Коканда. Медлить больше нельзя. Мы должны действовать быстро и решительно!

– Но это же гарантированный международный скандал! – снова подал голос кто-то из мидовских чиновников.

– Ежели англичане успеют в своем прежде нас, то вскоре мы будем иметь с ними дело под Оренбургом. Ежели же мы раньше утвердимся в Ташкенте и обеспечим сообщение через Коканд с Китайским Туркестаном, то мы, а не они сделаемся полновластными властителями Средней Азии. Ну, а что касается скандала? То одним больше, одним меньше! Что от этого изменится?

С совещания все разъехались недовольными – и Безак, и сотрудники Министерства иностранных дел. Утром придя на службу, директор Азиатского департамента Ковалевский вызвал к себе секретаря:

– Соберите мне все, что у нас имеется по Ташкенту! – приказал он. – А карту города и его окрестностей распорядитесь повесить у меня в кабинете.

Выйдя от директора, секретарь шепнул своему коллеге:

– Кажется, нас скоро ждут большие изменения!

Как хорошо известно, после реформы 1861 года в России начала развиваться быстрыми темпами промышленность. Возникали новые заводы и фабрики, расширялась железнодорожная сеть. Ведущее положение по-прежнему занимала хлопчатобумажная промышленность, но увеличивался объем выпуска металлургии и машиностроения. Бурное промышленное развитие требовало и новых рынков сбыта. Одним из таких рынков виделась в Петербурге Средняя Азия. Это понимали и промышленники, и купцы, которые постоянно подавали петиции и докладные записки в министерства финансов и иностранных дел с ходатайствами о «создании в Средней Азии благоприятных условий для деятельности русского купечества». На это их подталкивала экономическая ситуация. Начавшаяся в 1861 году в США Гражданская война резко сократила импорт хлопка в Россию. Перебои в получении американского хлопка заставили русских предпринимателей по-иному взглянуть на превращение среднеазиатских ханств в источник поставки столь нужного хлопка.

Первыми на зов промышленников и купцов откликнулись журналисты. Что ж, так будет в дальнейшем всегда – одни платят, другие пишут. Надо признать, что, хотя наша пресса и заметно уступала английской в освещении среднеазиатской темы, кое-что ей все же сделать удалось.

В российской прессе главным выразителем идей бизнеса стал чрезвычайно влиятельный публицист (а также вождь т. н. «русской партии») Михаил Катков. В своем официозном журнале «Русский вестник» он привечал всех толковых людей, кто интересовался проблемами Средней Азии. Так, известный российский финансист Юлий Гагемейстер, к мнению которого прислушивался сам император Александр II, поместил в «Русском вестнике» статью: «О торговом значении Средней Азии в отношении к России». В ней Гагемейстер утверждал, что среднеазиатские рынки важны для русской торговли, но для их развития надо осуществить серьезные военно-политические мероприятия. Азия нужна нам как поистине бездонный рынок сбыта нашей мануфактуры. Обратно мы получим еще большее количество сырья. Гагемейстер был финансистом, а не генералом, поэтому и мыслил исключительно финансовыми категориями.

На вопрос Каткова о необходимости военной экспансии в Средней Азии Юлий Андреевич лишь замахал пухлыми руками:

– Зачем пушки и ружья, когда всего легко можно добиться одной угрозой разрыва торговых отношений.

– Ох уж эти мне кабинетные фантазеры, не бывавшие в своей жизни дальше Обводного канала! – узнав о гагемейстерской концепции покорения Азии, кривились генералы в Военном министерстве.

На самом деле программа лучшего финансиста России была не так уж плоха. Например, Гагемейстер предложил занять верховья Сырдарьи, что обеспечило бы плавание по ней судов учрежденного пароходства и снабжение войск Сырдарьинской линии, добиться прекращения вражды между Кокандом и Бухарой, что обезопасило бы перевозку товаров между Россией и этими ханствами. Гагемейстер предлагал стать твердой ногой и на Амударье, дабы прекратить торговлю невольниками в Хиве и усмирить через это буйные туркменские племена, кочующие на восток от Каспия. Гагемейстер вполне резонно выступал за связывание новыми фортами Сырдарьинскую с Киргизо-Сибирской пограничной линией, а, кроме этого, отправить консулов в те азиатские владения, с которыми Россия будет находиться в торговых сношениях и содействовать учреждению там русских факторий.

Со взглядами Гагемейстера отчасти перекликалась «Краткая записка о невыгодном для России положении торговли ее с Средней Азией», написанная тогдашним председателем Оренбургской пограничной комиссии, известным востоковедом и участником Большой Игры Василием Григорьевым. Ссылаясь на отчеты таможен Оренбургской линии, Григорьев указывал на дискриминацию русских купцов в среднеазиатских ханствах, в то время как азиатские партнеры по торговле пользовались в России равными правами и их товары облагались одинаковой таможенной пошлиной. На словах он говорил так:

– Какого лешего мы перед ними лебезим, когда они от наших купцов морды воротят! Азия куда больше нуждается в наших товарах, чем Россия в среднеазиатском хлопке, не говоря уже о паршивых сухофруктах! Сии товары среднеазиатцы не могут сбывать с выгодой никуда, кроме нас. Ни персам, ни афганцам, ни англичанам с индусами этого добра не надо и даром, ибо его они сами производят в изобилии. Наоборот, от нас среднеазиатцы вывозят такие товары, которых не могут они получать более ниоткуда, – железо и медь, чугун и изделия из них; товар кожевенный и деревянный. Без наших произведений среднеазиатцу не в чем будет даже сварить себе пищу, не во что ноги обуть!

– Что же вы предлагаете конкретно? – спрашивал его неутомимый Катков.

– Добиться уменьшения таможенных пошлин в Азии с русских купцов в Средней Азии или ограничить права среднеазиатских торговцев у нас! Взгляды Григорьева мне нравятся куда больше, чем взгляды Гагемейстера! – подвел Катков итог заочной дискуссии. Григорьев проникнут большим беспокойством за судьбы нашей торговли на Востоке, чем его оппонент!

Сам Катков чутко прислушивался к настроениям в правительственных сферах. Как вспоминал один из его современников, «тогда с одобрительными или отрицательными отзывами Каткова сообразовывалась вся наша высшая администрация, и стоило только Каткову выразить насчет чего-либо свое неудовольствие, как у высших наших сановников, к ведомству которых относились слова Каткова, подымался страшный переполох».

Между тем ободренный Катковым Григорьев опубликовал в «Северной пчеле» статью «О бухарском хлопке и возможности разведения хлопчатника на Сырдарье», а затем в «Торговом сборнике» – другую, под названием «Бухарцы и хлопок».

«Вестник промышленности» в редакционном «Обозрении промышленности и торговли России» писал, что война в США может способствовать увеличению на мировом рынке спроса на промышленные изделия России, «в которых Америка – наша сильная соперница», и призывал закрепить это «честностью сделок и добросовестностью продаж». Но, отмечали авторы обозрения, этому может помешать нехватка сырья для ткацких фабрик. Далее они выражали надежду, что в России «побольше подумают о хлопке в тех странах Азии, которые у нас под рукой».

Автор «Заметок о Бухаре и ее торговле с Россией», опубликованных в «Современнике» под псевдонимом «Казенный турист», отмечал, что в результате сокращения привоза хлопка из США и увеличения доставки его из Бухары «сбор и вывоз хлопка поглотил в Бухаре всю ее прежнюю производительность, заменил почти весь ее вывозной товар: канаус, выбойку, готовые халаты и даже фрукты». Автор призывал быстрее осуществить давний план переноса таможенной черты от Оренбурга «на границу государства – на Сырдарью», ибо Россия в течение долгих лет «ожидала больших выгод от торговли с Азией».

Много внимания уделяла Средней Азии и ежедневная политическая и экономическая газета «Москва». В истории Большой Игры «Москва» заняла особое место. Издателем ее являлся известный славянофил Иван Аксаков, близко стоявший к московскому купечеству. Ну а кто платит деньги, тот, как известно, заказывает и музыку. Поэтому уже с первого номера «Москва» провозгласила, что в ней будет отведено «почетное место интересам русской промышленности и торговли», призывая закрепить за Россией господство на среднеазиатских рынках. При этом «Москва» заняла» ярко выраженную антианглийскую позицию, став, таким образом, серьезным агитатором за русское политическое влияние в Средней Азии. Так, газета, в частности, предостерегала от учреждения в Бухарском ханстве английского консульства. Вслед за консулом, отмечала «Москва», в ханства понаедут английские торговцы и деловые люди-бизнесмены, «и тогда нетрудно предвидеть, что станет с этим драгоценным, по невозможности встретить нам еще теперь конкуренцию, рынком». По сути, «Москва» стала рупором сторонников активной наступательной политики в Средней Азии. Увы, выходила «Москва» менее двух лет – с 1867 по 1868 год. За это время газета получила десять предостережений и трижды ее выпуск приостанавливался на несколько месяцев.

Из воспоминаний Федора Тютчева: «Сочувствие к «Москве» несомненное и общее. Все говорят с любовью и беспокойством: не умерла, а спит – все ждут нетерпеливо ее пробуждения. Но вот в чем горе: пробудится она при тех же жизненных условиях и в той же органической среде, как и прежде, а в такой среде и при таких условиях газета, как ваша Москва, жить нормальною жизнью не может не столько вследствие ее направления, хотя чрезвычайно ненавистного для многих влиятельных, сколько за неумолимую честность слова. Для совершенно честного, совершенно искреннего слова в печати, требуется совершенно честное и искреннее законодательство по делу печати, а не тот лицемерно-насильственный произвол, который теперь заведывает у нас этим делом и потому «Москве» долго еще суждено будет вместо спокойного плавания биться как рыбе об лед».

Писатель Константин Арсеньев указывал: «Поводы к предостережениям, постигшим «Москву», были довольно разнообразны. Мы встречаем между ними и «неточное и одностороннее толкование полицейских распоряжений», и «резкое порицание правительственных мероприятий по важному предмету государственного правосудия» (смертная казнь), и «сопоставление некоторых тарифных статей о привозимых припасах», очевидно, не имеющих никакого отношения к продовольственным нуждам рабочего населения, с преувеличенным изображением этих нужд, по случаю бывшего в некоторых губерниях неурожая…»

При этом одним из главных врагов «Москвы» являлось весьма влиятельное проанглийское лобби. Надо сказать, что сам факт появления популярной антианглийской газеты сразу вызвал переполох в английском посольстве, а затем и в Лондоне. Кто-кто, а англичане лучше других понимали огромную силу печатного слова. Именно поэтому на уничтожение «Москвы» были брошены все возможные силы. Впрочем, и сам редактор Иван Аксаков вел себя весьма неосторожно, периодически подставляясь острыми полемическими статьями. Это в конце концов и стало формальным поводом для закрытия самой антианглийской газеты России. И хотя Аксаков возражал, подав в Сенат записку, доказывая, что он предан государственному строю России, привержен идее царской власти и ее единения с православием, что «Москва» отстаивает, прежде всего, наши внешнеполитические интересы и формирует правильное общественное мнение, газета, к огромной радости английского посла графа Каули, была закрыта.

Несмотря на определенные неудачи, наша пресса впервые в истории России начала весьма быстро и эффективно формировать общественное мнение за начало активных действий в Средней Азии. Когда мнение было сформировано, отмахнуться от вопросов Средней Азии стало уже невозможно. Журналисты как смогли свое дело сделали.

В 1860 году товарищем (заместителем) военного министра, а год спустя военным министром был назначен генерал Дмитрий Милютин. В отличие от флегматичного Сухозанета, Милютин был человеком энергичным. Он прекрасно понимал тогдашний переломный момент России и ратовал за самые широкие реформы. В азиатской политике, в отличие от своего предшественника, Милютин был сторонником освоения новых рынков сбыта и источников сырья для русской промышленности. С приходом Милютина Военное министерство сразу же изменило курс на прямое завоевание среднеазиатских ханств, тогда как Министерство иностранных дел предпочитало добиваться политических и экономических привилегий исключительно дипломатическими переговорами.

О своем визави Горчакове Милютин не без раздражения говорил:

– Он с давних времен в азиатской политике полон самого оголтелого консерватизма!

Когда Горчакову донесли слова Милютина, тот только улыбнулся из-под очков:

– Это самая лучшая оценка моего труда!

Два министра, уважая друг друга, были полнейшими антагонистами.

Если Горчаков обвинял Милютина в излишней воинственности и шапкозакидательстве, то оппонент упрекал внешнеполитическое ведомство в том, что оно всеми силами сдерживало наступление наших войск в Средней Азии, «дабы не возбуждать дипломатических запросов лондонского кабинета, ревниво следившего за каждым нашим шагом в степях».

Милютин в выражениях не стеснялся:

– Что вы хотите, Горчаков воспитан на идеях Венского конгресса и считает азиатские дела лишь придатком европейских! Он не знает и не понимает Востока, где все переговоры воспринимаются как проявление слабости, а ценят и уважают лишь реальную военную силу!

В лицо Милютин говорил Горчакову так:

– Вы, Александр Михайлович, не желаете вникать в обстоятельства, вынуждавшие нас принимать военные меры на азиатских наших окраинах, а приписываете всякое военное предприятие своеволию местных начальников, стремлению их к боевым отличиям и наградам, а не единственно верной реакцией на происходящие события.

Горчаков к выпадам военного министра относился стоически:

– Милютин считает, что я пляшу под английскую дудку, и ошибается. Там, где надо, я даю английским домогательствам решительный отпор, но там, где можно решить вопрос миром, я его миром и решаю.

Увы, наличие разногласий во взглядах на среднеазиатскую политику двух ведущих министерств в значительной мере объяснялось отсутствием четкого государственного плана военно-политических действий. Это касалось и начальников на местах. Так, традиционно конкурировали и оппонировали друг к другу оренбургский и западносибирский генерал-губернаторы. При этом люди на этих должностях менялись, а противоречия оставались.

Генерал-квартирмейстер Главного штаба Вернандер так докладывал военному министру причины склок оренбургского генерал-губернатора Дюгамеля и западносибирского Безака:

– План, которого правительство желает придерживаться в Средней Азии, до сих пор еще ясно не высказан. Как следствие этого был недостаток последовательности в действиях начальников сопредельных с Азией Западной Сибири и Оренбургского края. Если генерал от инфантерии Дюгамель считает необходимым войти с Кокандом в мирные сношения, то генерал-адъютант Безак предполагает действовать против того же Коканда силой оружия.

Для устранения таких недоразумений нам нужна общая система, согласно которой все начальники будут действовать не так, как им захочется, а в едином русле. В противном случае нас ждут одни неудачи.

– Согласен, но как договориться с Горчаковым? Вот альфа и омега азиатского вопроса! – качал головой расстроенный Милютин.

А Средняя Азия требовала срочных кардинальных решений. Между нашими передовыми укреплениями Перовским и Верным зияла огромная брешь шириной в 900 верст, где хозяйничал кокандский хан. При этом кокандцы опирались на линию крепостей: Азрек, Чимкент, Аулие-Ата, Пишпек и Токмак, которые полностью перекрывали все стратегические направления.

Необходимо было закрыть эту брешь, дабы оградить подвластные России казахские и киргизские племена от кокандского влияния и чем скорее, тем лучше. Первостепенной же задачей являлось соединение Сырдарьинской (развитие Оренбургской) и Сибирской пограничных линий. На этих направлениях сравнительно небольшие силы: две дюжины линейных батальонов да столько же сотен оренбургских и сибирских казаков. Эти силы были размазаны по огромному фронту в 3500 верст.

Особую опасность представляли расположенные в Северной части Семиречья – крепости Токмак и Пишпек. Чтобы прекратить кокандское влияние на казахские племена, было решено для начала овладеть Чуйской долиной. Был разработан подробный план военной экспедиции, целью которой являлось нанесение удара по Токмаку и Пишпеку – главным опорным пунктам кокандцев на пути к Верному. Для успешного выполнения этого замысла было построено новое укрепление Кастек. Однако подготовка экспедиции задерживалась – не хватало ни солдат, ни припасов. И все же удар был нанесен, причем не из Оренбургского края, как прежде, а с востока.

Для начала были усмирены бунтовавшие роды киргизов в долине Чу. Затем была произведена рекогносцировка верховьев реки Чу и кокандских крепостей Токмак и Пишпек, а на Сырдарьинской линии – реки Яныдарьи (рукав Сырдарьи). Отряд полковника Дандевиля произвел разведку восточного берега Каспийского моря и путей от моря к Хиве. Тогда же управление казахами Оренбургской степи было передано Министерству внутренних дел. Весь же Заилийский край вошел в состав вновь учрежденного Алатауского округа, имевшего границами с севера: реки Курты и Или (система озера Балхаш); с запада реки Чу и Курдай (система озера Иссык-Куль). На юге и на востоке определенной границы Заилийского края (или как его офицеры и солдаты называли, Семиречья) установлено не было, так как военные действия с Кокандом, Хивой и Бухарой продолжались. При этом между владениями этих ханств и нашими никаких разграничений не было, как и не было границ с областями Западного Китая.

Население нового Алатауского округа и Заилийского края состояло из кочевых казахов различных родов, численностью около ста пятидесяти тысяч, небольшого количества сартов, казаков и переселенцев. Административным центром округа являлось укрепление Верный.

Лишившиеся с переходом богатых казахских родов в русское подданство значительных доходов, кокандские эмиссары, сами принадлежавшие к представителям знатных казахских родов, начали подстрекать кочевников к мятежу против русских. Чтобы этому воспрепятствовать, начальнику Заилийского края полковнику Аполлону Циммерману приходилось время от времени посылать экспедиции в кокандские владения.

Несмотря на это, Малля-хан постепенно собирал вблизи нашей линии все больше и больше войск. Вскоре положение стало весьма опасным, так как кокандцы, получив помощь Бухары, стали уже серьезно готовиться к вторжению в пределы Заилийского края. Малля-хан рассчитывал, вызвав возмущение казахов, пресечь сообщение края с Капалом, единственным пунктом, связывающим край с Россией, уничтожить все русские поселения и, прежде всего, укрепление Верный.

Чтобы воспрепятствовать осуществлению этого замысла, Циммерман сформировал отряд в составе шести рот, шести казачьих сотен, двух сотен верных казахов, во главе с султаном Тезеком. Артиллерия главного отряда составляла дюжину орудий, четыре ракетных станка и восемь мортир.

К озеру Иссык-Куль Циммерман выслал еще два небольших отряда, под командой подполковника Шайтанова и сотника Жеребятьева, которые после нескольких стычек заставили кокандцев уйти от озера в предгорья Тянь-Шаня. В ответ на это 8 июля Малля-хан атаковал наши Кастекское и Илийское укрепления. Стоящие там гарнизоны отразили нападения, но ситуация оставалась тревожной.

Поэтому Циммерман с главными силами двинулся к Кастекскому перевалу и у укрепления Кастек, прямо с марша атаковал кокандцев, расположившихся лагерем в нескольких верстах на реке Джерень-Айгыр. К вечеру пятитысячный кокандский отряд был разбит и отступил на левый берег реки Чу. Перейдя в августе Кастекский перевал, Циммерман занял и разрушил кокандскую крепость Токмак, а затем, после четырехдневной осады, захватил и стратегически важный Пишпек.

В ответ на разрушение Токмака и Пишпека разъяренный властитель Коканда объявил священную войну (газават).

– Ак-кулак, аш-кулох! – кричал Малля-хан и топал ногами.

Окружавшие вельможи опускали глаза. Ак-кулак и аш-кулох – слова-оскорбления. В дословном переводе – «белоухие». Так в Средней Азии традиционно оскорбительно именовали русских, а потом и всех европейцев. И если на русском это выражение звучит весьма мягко и совсем не обидно, то на тюркском очень даже обидно, примерно, как для негра звучит ругательство «черно…опый».

Однако едва наши ушли в Верный, кокандцы немедленно вернулись и начали восстановление Пишпека.

В октябре Малля-хан собрал в сорока верстах от Верного в урочище Узун-Агач армию в двадцать тысяч человек. Достигнув, таким образом, более чем десятикратного превосходства в силах! При этом регулярную пехоту-сарбазов вооружили новейшим английским оружием.

Любопытно, что когда Малля-хан заявил английским эмиссарам, что у него нет столько золота, чтобы сразу оплатить все оружие, английские продавцы-разведчики милостиво разрешили взять оружие, частично в кредит, а частично просто в подарок от своей королевы… Что и говорить, добра и щедра была королева Виктория! Впрочем, удивляться здесь не стоит – Большая Игра продолжалась и нанести как можно больше вреда своему главному противнику было для сынов Туманного Альбиона делом чести. Единственно, на что не решились англичане, это дать кокандцам своих офицеров-инструкторов. Впрочем, в данном случае только из-за боязни, что те попадут в плен и разразится международный скандал.

Итак, Малля-хан был готов к решающей схватке за Семиречье. Командовал собранной армией лучший полководец Коканда хан Канаат, отличившийся в свое время в войне с Бухарой.

Между тем серьезные размеры приняли волнения среди союзных нам казахов, многие были вот-вот готовы переметнуться к Малля-хану, а некоторые уже переметнулись.

К началу октября кокандские войска пришли на Курдай, затем направились на реку Джерень-Айгыр и стали лагерем близ Кастека. А джигиты передовых отрядов уже поили лошадей в реке Чу.

Но и это еще не все! Одновременно в Коканде Малля-хан готовил еще одну армию под командованием хана Алимбека. План кокандцев состоял в следующем: армия Канаата должна была отвлечь наши войска к Кастеку, а войска Алимбека в это время должны были атаковать и захватить Верный. Стоит признать, что Верный и примыкающие к нему населенные пункты были тогда укреплены слабо. И угроза захвата была реальной. Хан Алимбек действовал быстро, и вскоре на дорогах, ведущих к Верному, уже шныряли шайки кокандцев, перехватывающие почту и нападавшие на переселенцев. Связь Верного с Россией была прервана. Понимая, что дело очень серьезно, начальник Алатауского округа и казахов Большой Орды (Большой жуз) подполковник Герасим Колпаковский, покинул Верный и со всеми имеющимися силами вышел на пересечку кокандцев. А сил у него было раз и обчелся – три неполных пехотных роты, четыре казачьи сотни и 4 пушки. Впрочем, сам Колпаковский был офицером боевым – за плечами годы боев с горцами на Кавказе и Венгерский поход. Усилив, насколько это было возможно, гарнизоны укреплений, он вооружил всех русских поселенцев и благонадежных казахов.

Полагаясь на данные лазутчиков, Колпаковский перешел с отрядом в Кастек. Замысла Малля-хана он, увы, не разгадал, предполагая, что именно в районе Кастека и произойдет генеральное сражение.

Тем временем главные силы кокандцев двинулись от Пишпека по долине реки Курдай к реке Дутрин-Айгирь, в направлении на Верный, пользуясь при этом поддержкой казахов, начавших уже огромными массами переходить на их сторону.

Спешно выдвинувшись навстречу противнику, Колпаковский распределил войска по ближайшим дорогам. На самом опасном направлении в Кастеке поставил пехотный батальон, четыре сотни и семь орудий под началом майора Экеблада. На кургане Скурук – пехотную роту с ракетным станком, во главе с поручиком Сярковским. У Узун-Агача – роту, казачью сотню и два орудия, под началом поручика Соболева. Кроме этого, в кишлаке Каселене – полсотни казаков, в Верном – две роты, половина казачей сотни и вооруженные переселенцы. Остальные войска Колпаковский сосредоточил в Илийском и Заилийском укреплениях.

Первое наступление 19 апреля армии хана Канаата в обход Узун-Агача окончилось неудачей. Кокандцы были отбиты с большим уроном, отступив под сильным нашим артиллерийским огнем. Однако горевал лучший полководец Коканда недолго и тут же предпринял новое наступление уже по долине реки Кара-Кастек. Получив известие об этом, Колпаковский к вечеру 20 октября собрал большую часть своих сил (три роты, две сотни, шесть орудий и два ракетных станка). Чтобы успеть, солдаты, побросав все лишнее, бежали бегом. На следующий день наш маленький отряд сам двинулся навстречу неприятелю, двигаясь по местности, изрезанной оврагами и холмами. Едва впереди показался противник, Колпаковский выдвинул вперед четыре орудия и картечным огнем заставил кокандцев отступить за ближайшие холмы. Затем наши продолжили движение, а когда кокандцы снова попытались атаковать их, еще раз отогнали картечью. Так, тесня неприятеля, отряд дошел до Кара-Кастека, где неожиданно был атакован с флангов и тыла конными скопищами кокандцев, причем рота поручика Сярковского едва не попала в плен. К счастью, ее успели выручить посланные Колпаковским две пехотные роты.

А затем была отчаянная схватка. Безумолчно палили орудия, стволы которых раскалялись так, что готовы были вот-вот разлететься на куски. Солдаты и казаки стреляли из ружей. Сарбазы отвечали тем же, и грохот боя был слышен чуть ли не сотню верст, ввергая в ужас переменчивых казахов.

Но все когда-то кончается… Наконец настал момент, когда, не выдержав орудийных залпов, кокандцы начали отходить. Настал переломный момент, и уж Колпаковский его не упустил. По его команде все силы нашего отряда были брошены вперед и стремительно атаковали отходящего противника. С левого фланга ударила рота штабс-капитана Шанявского, с правого – рота поручика Соболева, а с фронта безостановочно лупила артиллерия. Рота Сярковского с казачьей сотней прикрывала правый фланг и тыл отряда. Бросившись в атаку, рота Шанявского штыками опрокинула сарбазов. После нескольких попыток контратаковать все воинство хана Канаата обратилось в паническое бегство. Канаат пытался было остановить поток скачущих и бегущих людей, но поняв, что это бесполезно, присоединился к ним сам…

Несмотря на усталость солдат и казаков от восьмичасового боя, Колпаковский преследовал противника еще две версты, одновременно отбиваясь от шаек киргизов, пытавшихся нападениями с флангов остановить наше преследование. После поражения хан Канаат убрался за реку Чу и более о своем существовании нам уже не напоминал. Соотношение потерь в этом сражении выглядит просто невероятным: у кокандцев убито и ранено более полутора тысяч человек, а в русском отряде пострадало всего 33 человека, причем убит из них был лишь один. В сражении отличились и союзные нам казахи, атаковавшие кокандцев у Саурукова кургана, названного так в честь славного батыра Саурука.

24 октября 1860 года в своем донесении командиру Отдельного Сибирского военного округа Колпаковский писал: «Узун-Агачский бой спас первые наши оседлые пункты в Заилийском крае и повсюду закрепил его за нами». После победы у Узун-Агача Колпаковский снова занял Пишпек и Токмак, где на этот раз оставил гарнизоны.

Что касается армии Алимбек-хана, то она подошла к Верному, однако с ходу штурмовать крепость кокандцы не решились, а расположились неподалеку лагерем. Наши ждать не стали и уже на следующий день гарнизон Верного в семьсот штыков сам решительно атаковал противника. Атака была неожиданной и стремительной, наши солдаты захватили осадный лагерь и всю артиллерию, после этого хан Алимбек убрался восвояси.

Впоследствии российские военные историки будут единодушны – за все время наших боевых действий в Средней Азии интересы России не подвергались такому страшному риску, как перед боем при Узун-Агаче. Если бы Колпаковский не принял решительных мер, не взял на себя инициативу наступления, трудно сказать, чем кончилось бы нападение двадцатитысячной орды кокандцев. Особенно если принять во внимание, что малейший их успех привлек бы на сторону Малля-хана всех казахов Заилийского и Илийского края. Поэтому моральное значение победы у Узун-Агача было огромным, ибо она наглядно показала силу русского оружия и слабость Кокандского ханства. После нашей исторической победы под Узун-Агачем и неудачи противника под Верным, нападения на русские поселения в Семиречье прекратились.

Император Александр II по достоинству оценил значение Узун-Агачского боя, написав на реляции: «Славное дело. Подполковника Колпаковского произвести в полковники и дать Георгия 4-й степени. Об отличившихся войти с представлением, и всем штаб– и обер-офицерам объявить благоволение, знаки отличия военного ордена выслать Гасфорду, согласно его желанию».

В феврале 1861 года деятельный генерал-губернатор Западной Сибири Гасфорд был переведен в Государственный совет, и на его место назначен генерал-лейтенант Дюгамель. Худшей кандидатуры на столь ответственную должность назначить было просто невозможно. Дюгамель был патологически ленив. Удивительно, но когда-то деятельный и инициативный генерал, предлагавший проекты похода на Индию, превратился с годами в ленивого сибарита, желавшего только покоя. Даже тактичный Милютин называл Дюгамеля не иначе, как «воплощение инерции». Разумеется, новый правитель Западной Сибири стал яростным противником любых активных действий и территориальных приобретений, ведь это могло доставить много хлопот. Прибыв в Омск, он своему штабу заявил так:

– Служить будем спокойно и не торопясь. Летом будем варить варенье, а зимой варенье кушать!

– Тогда лучше сразу выходить в отставку! – возмутился начальник штаба полковник Кройерус.

– Мне пока рано, – флегматично ответил Дюгамель и уехал домой.

В штабе он появился лишь спустя неделю. Возмущенный Кройерус направил в Петербург докладную записку. Упаси бог, о начальнике он там ничего плохого не написал, не так был воспитан! Полковник просил разрешения занять долину реки Чу, где находились кокандские укрепления Пишпек, Токмак, Мерке и другие, а уже затем вырабатывать общую цель действий на южной границе Западной Сибири.

Вдогонку за запиской Кройеруса Дюгамель послал собственную. В ней он заявил, что не согласен с мнением своего некомпетентного начальника штаба. Он писал, что бесплодная борьба за кокандские крепости вынудит предпринимать военные экспедиции во все более больших размерах и это может окончиться покорением всего Кокандского ханства, что нам совсем не надо. Поэтому высовываться за речку Чу не надо ни при каких обстоятельствах.

Любое наше завоевание лишь ослабляет наши позиции России в Азии, поэтому самое лучшее укрепить крепость Верный и сидеть в ней никуда не высовываясь. С ханом Коканда следует же только договариваться и решать дела миром и уступками.

Когда в Военном министерстве прочитали записку Кройеруса, то не удивились, полковник написал то, о чем уже давно все думали. Зато записка Дюгамеля повергла всех в шок.

– Прочитав сие сочинение, сдается, что генерал-губернатор назначен на должность не императором российским, а ханом кокандским! – говорили одни.

– Или английской королевой! – поправляли их другие.

Записка Дюгамеля наделала много шума. Для ее обсуждения была собрано совместное заседание двух министерств – военного и иностранных дел. Участники совещания единодушно отметили, что рекомендованная Дюгамелем граница по реке Чу невыгодна во всех отношениях. Река не является серьезным препятствием, и через нее издревле кочуют казахские племена. К тому же левобережье кокандских верховьев Чу значительно плодороднее, чем земли на правом берегу. Вместе с тем было признано «несвоевременным» проводить пограничную линию южнее, ибо это могло «невольно и нечувствительно вовлечь в большие издержки и заботы». При этом участники совещания отметили наличие существенных расхождений во взглядах западносибирского генерал-губернатора и правительственных кругов.

В июне 1861 года Генеральный штаб подготовил доклад: «О плане будущих действий в Заилийском крае». Там отмечалось, что если правительство Коканда стремится к установлению дружественных отношений с Россией, то следует заключить соответствующее соглашение, предусмотрев «существенные преимущества в том крае, как, например, открытие фактории нашей в самом Коканде», обеспечение безопасности торговых караванов «и вообще путей наших с Кашгаром и Кокандом». Таким образом, Военное министерство не собиралось связывать себе руки прежними отношениями с Кокандом, оговаривая поэтому заключение нового договора и установление новой пограничной линии, а также получение серьезных торговых льгот в ханстве.

29 июня 1861 года на заседании Особого комитета, под председательством Александра II, был обсужден секретный доклад Генерального штаба. Участниками совещания были: младший брат императора великий князь Константин Николаевич, Горчаков, Княжевич, управляющий Военным министерством Милютин и глава русской дипломатической миссии, посетивший страны Дальнего Востока, адмирал Путятин. Через десять дней, 8 июля, доклад был окончательно утвержден императором.

Сообщая о решении Особого комитета западносибирскому генерал-губернатору Дюгамелю, Милютин предложил ему при достижении мирных соглашений с Кокандским ханством держать наготове военный отряд, чтобы в случае нарушения мирного договора отвлечь внимание ханства от Сырдарьинской линии.

Министерство иностранных дел, в свою очередь, послало генерал-губернатору Западной Сибири специальную инструкцию о взаимоотношениях с Кокандом в связи с ожидавшимся прибытием посольства из ханства. Горчаков выступал за мирные сношения с кокандским правительством, которое могло противодействовать планам учреждения русского консульства в Кашгаре. При этом он поручал Дюгамелю принять в Омске посла и вступить с ним в переговоры лишь при наличии доказательств «дружелюбных намерений хана». Вопрос о приеме посла в Петербурге должно было решить само министерство. В инструкции подтверждалось нежелание правительства устанавливать твердую русско-кокандскую границу и «связывать себя на будущее время». Дюгамель к инструкциям отнесся наплевательски:

– О чем мне говорить с очередным гололобым халатником? О какой дружбе между нами вообще может идти речь? Дружить можно лишь с равным себе, но никак не с туземцами! Впрочем, если Петербургу это так важно, я могу с ним поговорить.

И, по своему обыкновению, тут же уехал домой пить чай с вареньем.

Оренбургский генерал-губернатор Безак, в отличие от Дюгамеля, отрицал необходимость даже временных переговоров о мире с Кокандом, считая целесообразным немедленно начать военные действия против ханства. Записка Безака «О средствах для развития нашей среднеазиатской торговли» отражала не только его личное мнение. Это было мнение всех оренбургских генералов.

– Неужели в Петербурге не понимают, что взятие Ташкента предоставит нам возможность военно-политического давления не только на Коканд, но и на Бухару.

– Занятие плодородных ташкентских и туркестанских оазисов позволит сразу же решить вопрос снабжения провиантом войск Сырдарьинской линии! – поддержал Безака его генералитет. – Не лишними будут и полезные ископаемые в верховьях Сырдарьи.

Именно военно-чиновничьи круги Оренбурга наиболее активно ратовали за военный поход на Ташкент, связывая захват города и план соединения Сырдарьинской и Западно-Сибирской пограничных линий.

Еще в 1853 году, после взятия Ак-Мечети, граф Перовский предупреждал кокандского хана, чтобы тот срыл все свои укрепления от Ак-Мечети до Туркестана, если хочет сохранить мир с Россией. Но хан этого не исполнил. Наоборот, укрепив ближайшую крепость Яны-Курган, кокандцы теперь регулярно направляли оттуда свои шайки вниз по Сырдарье и на Бухарскую караванную дорогу, нанося большой вред нашей торговле, грабя и убивая присягнувших нам казахов. Такое положение долго терпеть было нельзя.

Поэтому для прикрытия казахских кочевьев в сотне верст от форта Перовский было возведено укрепление Джулек, от которого до кокандского Яны-Кургана оставалось уже каких-то девяносто верст. После окончания работ в Джулеке генерал-губернатор Безак добился разрешения императора Александра II на овладение и разрушение разбойничьего гнезда – Яны-Кургана.

20 сентября 1861 года отряд под начальством недавно назначенного командующим Сырдарьинской пограничной линией генерал-лейтенанта Дебу (начальником штаба отряда стал толковый подполковник Веревкин) в составе семи пехотных рот и трех сотен волонтеров-казахов подполковника Султана Касимова, при 9 орудиях, выступил из Джулека.

О скромном боевом генерале Александре Осиповиче Дебу известно не так уж много. Происходил он из обрусевших французов. Несмотря на то что являлся сыном сенатора, службу начал подпрапорщиком в пехотном полку. Несколько лет штабс-капитаном отслужил в Оренбурге, а в 1839 году участвовал в злополучном походе Перовского в Хиву. Всю свою остальную офицерскую и генеральскую службу Дебу провел на Кавказе. Там, участвуя в многочисленных делах против горцев, получил все свои чины и ордена, включая Георгия 4-й степени и золотую саблю «За храбрость». Служил Дебу честно и прошел все ступени службы – командовал ротой, батальоном, полком, бригадой. В Крымскую войну, опять же на Кавказе, воевал с турками. Дебу являлся классическим кавказским генералом: храбрым и самостоятельным, простым в обращении и далеким от всяких интриг. Лучшего командующего Сырдарьинской линии найти было трудно. Многолетний опыт кавказского ветерана пришелся в Туркестане как раз, кстати.

Спустя двое суток отряд Дебу подошел к Яны-Кургану. Крепость имела вид прямоугольника, с 50-саженными фасами, четырьмя башнями по углам и пятой над воротами. Толщина стен достигала четырех, а высота трех саженей. Кроме этого, перед стенами был вырыт ров глубиной в пару саженей. Гарнизон Яны-Кургана насчитывал около трех сотен сарбазов, которыми командовал опытный Хаджа-Бек-Касымбеков. Так что крепость была довольно сильной и готовой к длительной осаде.

Увидев наши войска, противник начал бить тревогу и открыл пальбу из крепости. Одновременно Дебу командировал для рекогносцировки местности и осмотра крепости штабс-капитана Мейера и саперного полковника Сахарова. Уже при подходе наших к крепости туда прорвались на своих великолепных аргамаках еще полсотни кокандцев. Посланная на перехват казачья сотня просто не успела. Собрав старших офицеров, Дебу рассказал о своем плане осады:

– Перво-наперво, под прикрытием песчаных бугров, поставим мортирные батареи и откроем навесный огонь, одновременно поведем траншею ко рву. Когда нанесем противнику сильный урон, а траншею доведем до рва, то заложим во рве пороховой заряд. Как все будет готово, взорвем стену, к чертовой матери! Одновременно ударим в штыки через пробитую брешь и через стены с помощью штурмовых лестниц.

Утром 22 сентября началась постройка осадных батарей. Одновременно Дебу отправил коменданту крепости предложение о сдаче. Тот уклончиво ответил, что может сдаться только после разрешения из Ташкента, а получит его не ранее чем через три дня.

– Ну, как говорится, охота пуще неволи! – вздохнул Дебу и приказал открыть огонь по крепости.

На это кокандцы начали ответную пальбу. В тот же вечер полковник Сахаров с двумя сотнями солдат под прикрытием штуцерных был послан для закладки траншеи. Подойдя к крепости, под защитой берега реки Сыра-Бурукты, Сахаров быстро повел траншею к крепостному рву, благо грунт был мягкий. Между тем наша бомбардировка продолжалась всю ночь, вызвав в крепости несколько пожаров.

К следующему утру траншея была подведена ко рву. Увидев это, кокандцы открыли беспорядочный, но безвредный огонь.

– Ежели столь бестолково палят – значит нервничают, а коль нервничают, надо их еще более расстроить, – приказал Дебу. – Посему приказываю усилить навесный огонь, сколь только можно!

Дело в том, что генерал-лейтенант получил известие, что из Туркестана противник отправил для деблокады Яны-Кургана большой отряд. Посему надо было торопиться. Спустя пару часов крепость уже полыхала пожарами, которые никто даже не пытался тушить. Над стенами стоял столб густого дыма.

– Кажется, бедолаги прямо изжариваются. Долго это не продлится, – переговаривались между собой солдаты, прилаживая к ружейным стволам штыки.

Но до штыков дело так и не дошло, так как комендант Яны-Кургана прислал юз-башу (сотенного командира) Аркабая с согласием на сдачу. Юз-баша просил оставить оружие всему гарнизону, но Дебу отказал:

– Только коменданту и его помощникам сабли, но не более!

В первом часу пополудни гарнизон вышел из Яны-Кургана. Всего 160 человек, при коих до 40 женщин и детей. Кроме того, около сотни человек, по признанию коменданта, успели разбежаться из крепости минувшей ночью. Гарнизону были оставлены пожитки и дозволено отправиться в Туркестан. Комендант Хаджа-Бек-Касымбеков признался:

– Если бы вы бросились на штурм, то я бы лег со всеми воинами в бою, но ваша граната разорвала мое жилье со всем нажитым добром!

Наши офицеры переглянулись, не понимая логику коменданта, то собиравшегося погибнуть в бою, то сокрушавшегося о пропавшем добре. А Хаджа-Бек-Касымбеков продолжал свою исповедь:

– Пожар был уж очень силен, и все мы ожидали взрыва порохового погреба, так как огонь подступал к нему все ближе и ближе. Поэтому мои воины кинулись ко мне с мольбами о спасении, и я не мог их не услышать!

Проводив свой гарнизон, Хаджа-Бек-Касымбеков вернулся в наш лагерь и просил Дебу позволения следовать с семейством в форт Перовский:

– Я не могу ехать в Ташкент. Хан очень зол на меня и обязательно отрежет голову.

– Что ж, – кивнул Дебу. – Своим благоразумием вы заслужили и жизнь, и хорошее содержание в плену. Езжайте в Перовский!

Трофеи состояли из одного бунчука, двух знамен, одиннадцати фальконетов, сотни ружей и других припасов. Потери составили три раненых солдата, один из которых вскоре умер.

День спустя приступили к закладке горнов под стенами и башнями, которые взорвали так, чтобы крепость уже невозможно было восстановить. Тем временем партия кокандцев, шедшая из Туркестана на помощь Яны-Кургану, узнав о сдаче крепости, разумно повернула обратно.

После разрушения Яны-Кургана штабс-капитан Генерального штаба Мейер с сотней казаков провел разведку и рекогносцировку местности между Яны-Курганом, Каратаускими горами и городом Джулеком. Выполнив поручение, Мейер, благополучно возвратился в форт Перовский. Остальные войска, во главе с Дебу, вернулись в Джулек.

К сожалению, кавказские раны и лишения сказались на здоровье Дебу, и вскоре после взятия Яны-Кургана он тяжело заболел, а затем и умер в Джулеке. Ныне имя генерал-лейтенанта Дебу совершенно забыто. Вспомним его хотя бы на страницах этой книги…

Вскоре после взятия Яны-Кургана генерал-губернатор Безак лично посетил Сырдарьинскую линию. Вернувшись в Оренбург, он послал военному министру донесение, в котором настаивал на том, что активные действия России в Средней Азии должны быть направлены не на «приобретения в Хиве, стране бедной и ничего не представляющей в торговом отношении», а на «скорейшее соединение линий Оренбургской и Сибирской». Соединение линий Безак называл «неотложной потребностью». Он утверждал, что достижение «прочной границы» возможно лишь в результате продвижения «вверх по Сыру, до мест более плодородных, с оседлым туземным населением, где существует изобильная хлебная производительность и где есть леса, столь необходимые для поддержания наших построек на Сыре». А так как перед серьезным наступлением следует детально изучить течение Сырдарьи, Безак предлагал поручить эту рекогносцировку флотилии капитана 1 ранга Бутакова.

«…Если бы с движением нашим от моря Аральского вверх по Сыру и с устройством на нем новых фортов не имелось в виду такое же встречное движение со стороны Сибирского корпуса, – писал Безак, – то не стоило бы проникать до берегов Аральского моря и утверждаться на устье Сыра, а также делать экспедицию к Ак-Мечети и возводить Джулек».

При этом Безак отрицал целесообразность соединения линий в городе Туркестане и по-прежнему настаивал на захвате Ташкента. «От него через укрепление Аулие-Ата идет удобная прямая дорога на Кульджу и Чугучак, и я полагаю, что Сибирскому корпусу весьма легко в первый год построить укрепление в Пишпеке, а на следующее лето овладеть крепостью Аулие-Ата и прийти к Ташкенту на соединение с войсками Оренбургского корпуса, которые, устроив на Сыре, смотря по удобству и по ближайшей линии к Ташкенту, укрепление, как для прикрытия флотилии, так и для соединения в нем продовольственных и боевых припасов, могут совокупно с Сибирским корпусом приступить к овладению Ташкентом».

Осуществление плана Безака предоставляло России «отличную государственную границу, обеспечивало снабжение сырдарьинских фортов продовольствием и лесом, Сырдарьинскую флотилию – топливом, а отечественную промышленность ценными полезными ископаемыми, давало возможность добиться ликвидации раздоров между казахскими племенами русского и кокандского подданства и увеличить «кибиточный сбор». Вновь возвращаясь к роли Ташкента, Безак писал, что «к городу, находящемуся в 150 верстах от Коканда, сходятся все торговые пути из Бухары, Китая и России». «Владея Ташкентом, мы получим не только решительное преобладание на ханство Кокандское, – продолжал он, – но усилим наше влияние и на Бухару, что разовьет значительно нашу торговлю с этими странами и в особенности с китайскими хорошо населенными городами Кашгаром и Яркендом».

Доходы с Ташкентского оазиса вместе с увеличенным кибиточным сбором должны были, по мнению Безака, покрыть издержки на содержание Сырдарьинской линии, «обременяющие ныне государственное казначейство».

Безак особо остановился на опасениях Министерства иностранных дел, что «слишком активная» политика России в Средней Азии вызовет недовольство Британской империи. Он ссылался на то, что движение вверх по Сырдарье менее встревожит правящие круги Англии, чем движение по Амударье, «приближающее нас к Индии». «Не думаю, однако, чтобы англичане серьезно боялись нашего похода в Индию; по моему мнению, это химера», – добавлял Безак, обнаруживая неплохое понимание многих выступлений английских военно-политических и торгово-промышленных деятелей и публицистов, маскировавших разговорами об опасности русского похода на Индию британские интриги и провокации в среднеазиатских ханствах. И Безак призывал не оттягивать активные действия против Коканда, ибо кокандские войска могут быть оснащены английским оружием. Безак надеялся, что Дюгамель, ознакомившись более глубоко и всесторонне с положением в Средней Азии, откажется от своих предложений о мирных сношениях с Кокандом.

Донесение Безака было доложено Александру II. Согласившись с основными положениями, он распорядился обсудить донесение в Особом комитете. Однако совместить принципиально различные точки зрения Безака и Дюгамеля оказалось невозможно. К тому же, помимо разногласий между руководителями двух соседних генерал-губернаторств, и в правительственных кругах Петербурга не существовало единого мнения и программы действий в Средней Азии.

Необходимо было на что-то решаться, причем как можно быстрее. Иначе можно было просто проиграть всю Среднюю Азию англичанам. Время не ждало…

Крымская война была еще в разгаре, когда в 1855 году англичане сделали очередной ход в Большой Игре. Ударить они решили в самом тогда уязвимом для России месте – на Дальнем Востоке. В Приморский край для стратегической разведки были направлены 60-пушечный фрегат «Винчестер» и паровой шлюп «Барракуда», входившие в состав Гонконгской эскадры. Экспедиция имела конкретную задачу – найти удобную гавань, где можно было бы быстро создать военно-морскую станцию и тем самым закрепить за собой берега Дальнего Востока.

В ходе плавания англичане давали берегам Приморского края свои названия. Так, нынешний залив Золотой Рог они назвали по имени капитана «Винчестера» – Порт-Мэй. Тогда же на морских картах появились и другие английские названия: остров Терминешнл (т. е. конечная станция), впоследствии остров Аскольд, залив Герен, нынешний Амурский залив. Именем королевы Виктории был назван обнаруженный англичанами огромный залив, который вскоре наши моряки переименуют в залив Петра Великого. Другой залив капитаны шлюпов назвали в честь тогдашнего союзника Англии – французского императора Наполеона III, который наши переиначили в Уссурийский. Англичане подошли к вопросу обследования побережья очень серьезно, так как рассчитывали, что здесь впоследствии будет английская военно-морская база. Нынешний пролив Босфор-Восточный у них значился как пролив Хамелена, а бухта Новик – Динс Дандэс (по имени судового священника). Полуостров Муравьев-Амурский, на котором сегодня расположен Владивосток, «первооткрыватели» нарекли в честь принца Альберта.

Район нынешнего Владивостока пришелся англичанам по душе особенно. Здесь была укрытая от ветров бухта, хорошее дно, которое держало якоря, пресная вода и вдоволь строительного леса, а также возвышенности и острова, на которых впоследствии можно было бы поставить артиллерийские батареи.

В Англии карты тихоокеанского побережья были немедленно изданы с грифом секретно.

В это время нашим военно-морским агентом в Англии был не кто-нибудь, а воспитанник адмирала Лазарева, отличный моряк и прекрасный дипломат вице-адмирал Ефим Путятин. Буквально несколько месяцев до этого Путятин вернулся с Дальнего Востока, где, помимо дипломатической миссии в Японии, также занимался описью восточного побережья Приморья. Надо ли говорить, что, узнав о появлении английских карт, Путятин сделал все возможное, чтобы они оказались в его руках.

Вскоре, подкупив печатников, Путятин достал секретные карты и переправил их в Россию. В Петербурге карты скопировали и несколько копий немедленно отправили на Дальний Восток. Этими картами несколько лет пользовались наши моряки, а также генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев-Амурский, который плавал в 1859 году на юг Приморья. Впрочем, вскоре у нас появились свои карты, куда более подробные и точные.

В том же 1959 году в Лондоне вышли в свет воспоминания доктора «Барракуды» Джона Тронсона «Рассказ о плавании в Японию, Камчатку, Сибирь, Тартарию и многие участки побережья Китая на борту «Барракуды», с картами и зарисовками». В своей книге Тронсон пишет, что они открыли Императорскую (ныне Советскую) гавань еще в 1854 году, и, кроме нескольких туземцев, они в этой гавани никого не встретили. Это была неправда. Так как 6 августа 1853 года капитан 1 ранга Г.И. Невельской поставил там Константиновский пост из 8 человек с урядником. К 1854 году там уже было несколько сараев и казарм. Невельской в своих воспоминаниях прямо указывает, что англичане не смогли обнаружить ни Императорскую гавань, ни спрятанный в ней фрегат «Паллада», который был затоплен в этой гавани в январе 1856 года.

Стоит отметить, что последний акт агрессии со стороны англичан был зафиксирован уже после заключения мирного договора! Тогда шлюп «Барракуда» разбомбил и сжег несколько построек в Императорской гавани. Присвоив гавани название Барракуда-Харбор, англичане покинули Японское море. В том же, 1856 году в составе Тихоокеанской эскадры фрегат «Винчестер» и шлюп «Барракуда» приступили к военным действиям у берегов Китая. К этому времени Англия втянулась в так называемую вторую «опиумную войну». В ходе нее английские суда десятками топили беззащитные китайские джонки.

Было очевидно, что пока англичане отвлечены разборкой с Китаем, нам надо было срочно решать вопросы присоединения дальневосточного Приморья на законодательном международном уровне.

В конце зимы 1857 года в Петербург пришло письмо от военно-морского агента в Лондоне вице-адмирала Путятина о том, что Англия и Франция готовят серьезный поход в Китай, чтобы открыть его рынки для своих товаров и, прежде всего, для массового завоза индийского опиума. Горчаков к записке отнесся очень серьезно. В Петербурге поступили весьма необычно – немедленно вызвали из Лондона Путятина и командировали его в Пекин. Логика в том была, за время нахождения в Англии Путятин установил хорошие контакты с англичанами. Кроме этого, важным было и то, что англичане не воспринимали вице-адмирала как участника Большой Игры, что позволяло ему легко устанавливать нужные связи. Горчаков посчитал, что эти связи помогут Путятину в Китае.

Министр иностранных дел Горчаков писал генерал-губернатору Восточной Сибири Муравьеву: «Цель отправления Путятина сохраняема должна быть в тайне величайшей, а потому поводом его поездки избраны следующие поручения: исследование берегов Восточной Сибири и поиск мест для нового порта».

Однако кратчайшим путем через Кяхту и Монголию китайцы Путятина не пустили. Они вообще не желали видеть его у себя. Так что моряку пришлось добираться морем. Присоединившись к англо-французской эскадре, которая шла карать китайцев за ослушание, он доплыл с союзниками до Тяньцзиня. Там, как представитель нейтральной страны, вице-адмирал удачно выступил посредником в переговорах, где англичане и французы продиктовали китайцам свои условия.

Присутствие Путятина дало России право наравне с победителями подписать с Китаем даже собственный Тяньцзиньский договор. Увы, касался он лишь морской торговли, поэтому был для нас практически бесполезен, так как морем мы тогда с Поднебесной не торговали. Это понимали и китайцы, которые вскоре без всяких проблем ратифицировали этот договор. А вот с Англией и Францией ратифицировать торговый договор Пекин отказался наотрез. Причина была значимой – Пекин не желал наводнения страны дешевым опиумом, который буквально выкашивал целые провинции.

Что ж, союзники утерлись и начали готовить новую карательную экспедицию…

Тем временем генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев старался уговорить китайцев отдать под российский контроль побережье от Амура до Кореи, чтобы в тамошних незамерзающих гаванях мог разместиться русский флот.

Переговоры шли успешно, и вскоре в местечке Айгунь Муравьев подписал договор, по которому левобережье нижнего Амура признавалось российской территорией, а правобережье реки территорией «общего владения».

Границы этих территорий, правда, окончательно еще не были определены. Да и сам договор китайский мандарин И-Шань подписал с большой неохотой.

За подписание Айгунского договора Муравьев был вознагражден императором Александром II титулом графа Амурского. Но как вскоре выяснилось, несколько преждевременно.

Вскоре китайцы заявили, что у И-Шаня не было полномочий подписывать столь важный документ. Разрешение должен был дать император-богдыхан, так как отписанные России территории считались родовыми землями династии Цин.

Так как ратифицировать договор китайцы отказались, пристав Русской духовной миссии Петр Перовский (кузен оренбургского генерал-губернатора) припугнул их войной, чем окончательно перепугал чиновников Поднебесной.

В результате этого положение России на Тихом океане стало очень сложным. Без признания китайцами Айгунского договора строить порты в Приморской области было делом рискованным. Тем более что Англия и Франция собирались в новый поход на Пекин и не было никаких оснований сомневаться, что они добьются своего. Китай же теперь видел и в России вероломного соседа, грозящего откусить кусок пусть и плохо исследованной, но формально китайской территории. При этом ни Муравьев-Амурский, ни тем более Перовский были не в состоянии это отношение изменить! Нужно было срочно искать неординарное решение и того, кто мог бы его блестяще выполнить. Нужен был настоящий гроссмейстер Большой Игры.

Пока шла Крымская война, у Лондона, по большому счету, руки до нашего Приморья не доходили. Только в 1857 году Адмиралтейство, Министерство иностранных дел и Лондонское географическое общество занялись этим вопросом вплотную. В середине года состоялась примечательная встреча министра иностранных дел графа Кларендона, первого лорда Мориса Беркли и президента Лондонского географического общества Родерика Мерчинсона. Трое собравшихся обсуждали перспективы английского влияния на дальневосточное Приморье. По воспоминаниям современников, встреча была весьма плодотворной. Лорд Беркли обосновал необходимость создания на полуострове Принца Альберта (нынешний Владивосток) своей военно-морской станции. По замыслу первого лорда, это должен был быть форт с гарнизоном в пару сотен солдат, прикрываемый с моря отрядом военных судов.

Географ Мерчинсон взял на себя организацию научной экспедиции, которая бы занялась разведкой близлежащих районов и составлением карт. Что касается министра иностранных дел графа Кларендона, то он пообещал надежное дипломатическое прикрытие будущей операции, а также лоббирование проекта в правительстве. Основные расходы было готово взять на себя Адмиралтейство.

Некоторое время спустя выразил свою заинтересованность проектом и премьер-министр Пальмерстон:

– Предложение весьма разумно. Мы уничтожили русское присутствие в Черном море, ограничили в Балтийском. Теперь осталось вышвырнуть их с дальневосточных берегов! Тогда Россия навсегда превратится в Московию. Закрыв русский вопрос на Тихом океане, мы легко закроем его затем и в Средней Азии!

После этого началась подготовка к снаряжению военно-морской экспедиции. Причем если вначале предполагалась посылка всего двух-трех небольших пароходов, то теперь Пальмерстон хотел, чтобы к дальневосточным берегам пришла полноценная эскадра с транспортами, десантом и инженерами, способная сделать порт Мэй настоящей морской крепостью. Увы, сроки экспедиции начали постоянно «смещаться вправо». Между тем посол в Петербурге Джон Крэмптон торопил:

– Русские успешно завершили свою экспедицию по исследованию Амура и прилегающих берегов, и теперь генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев сплавляет по Амуру в Приморье казачьи отряды и поселенцев. Россия начинает массовую колонизацию! Надо торопиться, иначе будет поздно!

Но быстро послать эскадру в Приморье у англичан все никак не получилось. На грандиозное предприятие, которое виделось Пальмерстону, банально не хватало финансов. Закрома государственной казны вымела Крымская и «опиумная» войны. В другое время можно было бы заставить платить Ост-Индскую компанию, но именно сейчас компания прекратила свое существование.

Пока суть да дело, в Лондоне было решено продолжить обследования судами наиболее перспективных районов дальневосточного побережья, чтобы хотя бы застолбить свои будущие владения.

Ну, а, что же Россия? Неужели мы сидели и смотрели, как английский флот «осваивает» наше дальневосточное побережье?

Разумеется, мы приняли брошенный вызов и Россия начала Большую Игру в тихоокеанских водах. В 1857 году вернулись с Тихого океана отправленные на Дальний Восток еще до Крымской войны парусные суда – фрегат «Аврора», корвет «Оливуца» и транспорт «Двина». Держать эти суда на Дальнем Востоке не имело смысла. Во-первых, они были сильно изношены и нуждались в серьезном ремонте, а, во-вторых, будучи парусными, устарели и не могли противостоять паровым и винтовым кораблям англичан. Поэтому взамен вернувшихся вымпелов в том же году на Дальний Восток был отправлен винтовой фрегат «Аскольд», под командованием флигель-адъютанта Унковского, а чуть позднее, сразу целый отряд судов капитана 1 ранга Кузнецова, в который вошли только что построенные винтовые корветы «Воевода», «Новик» и «Боярин», а также винтовые клипера «Джигит», «Пластун» и «Стрелок». По приходе их на Тихий океан в отряд было включено и судно снабжения «Николай I», принадлежавшее Российско-Американской компании. Однако в связи с провокациями англичан и сложной обстановкой вокруг Китая для обороны Дальнего Востока этих сил было уже недостаточно.

И в следующем, 1858 году на Тихий океан был дополнительно отправлен еще один отряд, под командованием флигель-адъютанта Попова, в составе винтовых корветов «Рында», «Гридень» и клипера «Опричник». Прибыв на Дальний Восток, Попов вступил в командование сформированной Тихоокеанской эскадрой.

В конце августа 1859 года на Тихий океан из Кронштадта ушло еще одно подкрепление: винтовой корвет «Посадник», клипера «Наездник» и «Разбойник». Чтобы затруднить слежение за ними английских кораблей, судам было приказано следовать раздельно.

Кроме этого, в Средиземном море была развернута эскадра контр-адмирала Истомина. Помимо своей прямой задачи – противостояния англичанам в Средиземноморском регионе, эти суда должны были служить резервом для Тихоокеанской эскадры и в случае необходимости быстро ее усилить. В Средиземноморскую эскадру первоначально вошли винтовой линейный корабль «Ретвизан», фрегат «Громобой», пароходо-фрегат «Рюрик», а также корветы «Баян» и «Медведь». Затем, разумеется, судовой состав менялся, увеличиваясь или уменьшаясь в зависимости от политической обстановки. Так, в начале декабря 1858 года в Генуе эскадру возглавил сам генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, что говорило о серьезности ситуации и важности задач Средиземноморской эскадры.

Тем временем англичане даром времени не теряли. 20 июня 1859 года в бухту Святой Ольги пришла английская канонирская лодка «Дове», под командой лейтенанта Буллока. Но лейтенанта ждало разочарование, в бухте уже стоял российский транспорт «Байкал», а на берегу достраивался наблюдательный пост, над которым развевался российский флаг.

Согласно неписаным правилам Большой Игры, командир «Байкала» лейтенант Николай Дерпер пригласил своего коллегу отужинать. Разумеется, не обошлось без горячительных напитков. Как выяснилось уже в процессе общения, англичанин оказался не стоек и, приняв пару стаканов водки, рассказал Дерперу много лишнего. Например, то, что из Шанхая на соединение с «Дове» плывет специально оборудованный описной фрегат «Эктаеон». Этот фрегат должен прибыть в бухту Святого Владимира, чтобы от нее произвести опись берега Татарского пролива до 49° широты, а заодно установить на берегу английские флаги, закрепив тем самым «открытые» территории за английской короной.

На это известие Дерпер деликатно заметил:

– Сожалею, но вы, господа, опоздали. Опись всех тамошних бухт, как и берегов, уже произведена нашими судами. Помимо этого, в удобных местах основаны наши наблюдательные посты и подняты флаги.

– Надеюсь, это английские флаги? – поднял на Дерпера мутные глаза лейтенант Буллок.

– Снова сожалею, – вздохнул Дерпер. – Но флаги русские, а, следовательно, все побережье является российской территорией и без нашего разрешения подходить к нему запрещено.

– Что? Что? – сразу протрезвел Буллок.

Дерпер с милой улыбкой пододвинул к собеседнику очередной стакан:

– Вы лучше не расстраивайтесь, а пейте!

Между тем, ничего не подозревая о «русских кознях», капитан «Эктаеона» Вэрд на переходе к заливу Владимира, не торопясь, производил попутную опись островов Гамильтона, Цусимы и бухты Чусан, на корейском берегу. Когда же «Эктаеон», наконец, прибыл в бухту Святого Владимира, там его уже ждал… «Байкал». Хлебосольный лейтенант Дерпер снова разлил по стаканам водку:

– Мы недавно славно посидели с лейтенантом Буллоком. Надеюсь, наша встреча будет не менее приятной.

– Дерпер поднял свой стакан:

– За дружбу! Прозит!

Чтобы сразу не расстраивать собеседника, лейтенант предложил тост – за королеву Викторию и только после этого сообщил, что опись бухт и Татарского берега уже произведена нашими судами, а в бухтах расположены воинские гарнизоны.

Несколько минут Вэрд пребывал в полном ступоре. Затем попытался спасти ситуацию:

– Я хотел бы встретиться с капитанами ваших судов, чтобы вместе с ними посмотреть описные работы!

Требование было откровенно хамским, но Дерпер как вежливый хозяин выдержал марку:

– Увы, отряд наших судов находится теперь в крейсерстве, в Японском море, и встретиться с капитанами никак невозможно.

– А на каком основании вы заняли бухту Ольги, ведь у меня сведения, по которым ваши границы простираются только до 49°?

– Увы, ваши сведения сильно устарели, – пожал плечами Дерпер.

После этого Вэрд схватился за последнюю соломинку:

– А есть ли ваши посты южнее бухты Ольги?

– Мне неизвестны все наши посты, – уклончиво ответил Дерпер. – Но с давних пор, по договору с китайцами, границы наши по этому берегу простираются до берегов Кореи.

30 июня Вэрд несолоно хлебавши ушел в японский порт Хакодате.

Что касается Дерпера, то он, не теряя времени даром, послал разведывательную партию в составе штабс-капитана Генерального штаба Елеца и двух топографов в район бухты Владимира для окончательного закрепления этого района за Россией.

После этого «Байкал» перешел в бухту Тихую, заняв там брандвахтенный пост. Одновременно на берегу начали спешно строить казарму и батарею. Вскоре к «Байкалу» присоединился и корвет «Воевода». Англичанам наглядно дали понять, что у наших берегов их больше не ждут.

В июне этого же, 1859 года русские моряки на пароходе-корвете «Америка», под флагом генерал-губернатора Восточной Сибири графа Муравьева-Амурского, исследовали побережье Южно-Уссурийского края. Именно тогда впервые были нанесли на карту залив Петра Великого (с определением его границ), Амурский и Уссурийский заливы, заливы Стрелок и Находка, острова Аскольд, Русский, Путятин, бухты Новик и Воевода, полуостров Муравьев-Амурский, а также бухта Золотой Рог. Именно тогда на карте впервые появилась историческая надпись – порт Владивосток (т. е. владеющий Востоком, властелин Востока!). Говорят, что Муравьев-Амурский придумал название по аналогии с Владикавказом. При этом никакого порта и даже маленького наблюдательного поста на берегу построено не было, так как плавание «Америки» было чисто рекогносцировочным. Но на карте возле надписи «Владивосток» уже была изображена маленькая крепость. А это значило, что решение о будущем главном форпосте России на Тихом океане уже принято.

А вскоре о произошедших территориальных изменениях на Дальнем Востоке была извещена мировая общественность. «Петербургские ведомости» опубликовали статью анонимного автора, в которой освещалась тема освоения новых дальневосточных земель и где уже было «застолблено» имя «Владивосток»: «Едва ли можно найти другой берег в мире, где бы на таком малом пространстве прекраснейшие гавани следовали одна за другой в таком количестве, что трудно выбрать и определить, которая из них лучше. Знаменитая Севастопольская гавань и Золотой Рог в Босфоре должны уступить первенство здешним гаваням и бухтам. Недаром этот лабиринт заливов носит название залива Петра Великого, недаром лучший из портов назван Владивосток».

В первой половине XIX века крупнейшим на планете 300-миллионным народом правила маньчжурская династия Цин («Чистая»). Маньчжуры – кочевой северный народ, воспользовавшийся смутой в Китае, чтобы захватить власть. Иноземная династия – явление в истории нередкое. Особенность маньчжуров состояла в том, что завоеватели, сохранив традиции Поднебесной, сами очень быстро выродились, разучившись воевать. К середине XIX века Китай вступил в период застоя, а затем и кризиса. Разумеется, этим постарались воспользоваться многие и в первую очередь вездесущие англичане. Вначале Ост-Индская компания, а затем и английское правительство активно «осваивали» Китай. Пользуясь слабостью империи Цин, английские купцы наладили массовую доставку в китайские порты индийского опиума. Британская Ост-Индская компания наладила промышленное производство опия в Бенгалии. Именно руководители и акционеры компании начали фактически формировать в Китае наркоцивилизацию. Первоначально они учредила т. н. «Китайскую внутреннюю миссию», задачей которой было пристрастить к опиуму миллионы китайских крестьян. Полным ходом шла пропаганда потребления опиума, постоянно расширялся рынок его сбыта, который полностью контролировался Ост-Индской компанией. Наркоторговля вытесняла всю другую торговлю. Опиум распространяли английские миссионеры, захватывая один крупный город за другим. Суда Ост-Индской компании не успевали загружаться в Индии опиумом и разгружаться в Шанхае и Кантоне. А опиумные курильни множились в Китае с каждым годом, медленно убивая население.

«Торговля рабами была просто милосердной по сравнению с торговлей опиумом, – признавал английский экономист Ричард Монтгомери Мартин в 1847 году. – Мы не разрушали организм африканских негров, ибо наш интерес требовал сохранения их жизни… А продавец опиума убивает тело после того, как развратил, унизил и опустошил нравственное существо».

К концу 30-х годов XIX века употребление опиума превратилось в страшную разрушительную силу китайского общества. Население было поголовно поражено наркоманией. Императорский двор был напуган тем, что опиум курили даже солдаты. В то же время запрет китайского правительства на ввоз наркотика не мешал маньчжурскому императору Китая получать средства от главного директора таможенных служб. Это была немаловажная статья дохода. Когда же наконец знамя с борьбы с английским опиумом поднял один из китайских мандаринов Линь Цзэсюй, Англия в 1840 году развязала войну, которую назвали «опиумной».

К этому времени англичане блокировали Кантон и другие южные порты. В июле 1840 года они захватили Динхай, в августе появились в Тяньцзине, уже в непосредственной близости от Пекина. Вооруженные мечами, пиками и старыми мушкетами, китайцы оказались неспособны сопротивляться английским колониальным полкам. Вина за поражения была возложена на Линь Цзэсюя. Он был отстранен от должности и сослан в отдаленную провинцию.

В августе 1842 года Цинская империя капитулировала. Маньчжуры подписали Нанкинский договор, открывавший для торговли опиумом пять портов, включая Шанхай и Кантон, выплату контрибуции в 21 миллион серебряных юаней, а также передачу Англии острова Сянган (территории нынешнего Гонконга). После этого импорт опиума вырос сразу в несколько раз. Любопытно, что, когда китайский император Дао Гуан обратился с личным посланием к королеве Виктории, в самой учтивой форме обращая ее внимание на ужасающие последствия опиумной торговли, королева ему даже не ответила. Ответом на слабость династии Цин стало восстание на юге Китая тайпинов. Восставшие объявили своими врагами маньчжуров и…опиум. Курительную трубку их вождь, деревенский учитель Хун Сюцуань, сравнил с мушкетом, из которого человек стреляет в самого себя.

В 1851 году в империи Цин разгорелась полноценная гражданская война между Цинской империей и новообразованным Тайпинским государством.

На первых порах английские торговцы и миссионеры сочувствовали тайпинам, которые признавали христианство. При этом Англия, а за ней Франция и США соблюдали нейтралитет. Однако в 1854 году представители этих стран предъявили императору совместное требование о перезаключении старых торговых договоров. Теперь они требовали права неограниченной торговли на всей территории Китая и официального права торговать опиумом. Цинское правительство эти требования отклонило. В Лондоне расценили это как оскорбление. Но на вторжение Англия тогда не решилась, так как была занята – вначале воевала с Персией, затем с Россией, после чего усмиряла сипаев в Индии.

Однако, как только Англия решила эти вопросы, Лондон обратил свой взор на Поднебесную. Нужен был лишь повод, и он, конечно же, быстро нашелся! Когда китайцы задержали английское судно «Эрроу» с контрабандным опиумом, это немедленно было раздуто до вселенских масштабов. В октябре 1856 года Англия объявила Китаю войну. К этому времени у англичан все было готово для агрессии. И уже в конце октября английская эскадра бомбардировала и захватила порт Гуанчжоу. Вскоре к Англии присоединилась и Франция. В данном случае поводом стал арест и смерть французского авантюриста Шапделена.

Втягивание Франции в войну в Китае явилось несомненным успехом английской дипломатии. Вообще-то, Франция не торговала опиумом и не имела особых торговых интересов в Китае, но это не помешало сумасбродному Наполеону III, с ловкой подачи англичан, вмешаться в конфликт.

Летом 1857 года, под предлогом невыполнения Китайской империей условий Нанкинского трактата 1842 года, Англия организовала блокаду морских путей, ведущих к южному побережью Китая, захватила и частично истребила три крупные флотилии китайских джонок, которые пытались перехватывать везущие в Китай опиум торговые суда. Началась новая «опиумная война» против Китая.

В декабре 1857 года англо-французские войска после ожесточенной бомбардировки овладели Кантоном. К этому времени окончательно подавив восстание сипаев в Индии, английское правительство начало интенсивную переброску в Китай освободившихся войск.

После взятия Гуанчжоу англичане рассчитывали, что Цинская империя пойдет на переговоры. Но Пекин ответил молчанием. Тогда в апреле 1858 года союзная английско-французская эскадра, под общим командованием контр-адмирала Майкла Сеймура, перешла в Желтое море к устью рек Байхэ. Союзники решили блокировать устье реки, захватив защищающие его форты Дагу, чтобы, поднявшись затем вверх по реке, занять город Тяньцзинь. Дело в том, что через Тяньцзинь в Пекин по водным каналам поступало продовольствие. Лишив столицу продовольствия, можно было диктовать Цинской империи любые условия.

Сеймур был зол. Китайцы слишком ожесточенно сопротивлялись. Прохаживаясь по шканцам 84-пушечной флагманской «Калькутты», от нервного расстройства он то и дело тер изуродованную руку.

Во время Крымской войны Сеймур воевал на Балтике. В один из дней его матросы выловили из волн новую русскую мину. Заинтересовавшись, Сеймур нажал на торчащий из нее рычажок. Взрывом его выбросило за борт, а полтора десятка матросов разорвало в клочья. Из воды Сеймура выловили, но рука так и осталась висеть плетью. После этого в английском флоте не без ехидства говорили:

– Сеймуру осталось потерять глаз и выиграть бой, тогда он сравнится с лордом Нельсоном.

Однако выиграют ли англичане этот бой, у Сеймура ясности не было…

Вечером 19 мая, преодолев, наконец, речной бар, шесть английских канонерских лодок с десантом в тысячу человек вошли в реку и встали на якорь ниже фортов. Следующим утром китайскому командующему было послано предложение сдать форты, а в случае отказа обещано уничтожение. Китайцы ответили отказом. В половине девятого утра канонерские лодки двинулись к назначенным им по диспозиции местам. С обоих берегов реки по ним был немедленно открыт сильный артиллерийский и оружейный огонь. Так как канонерки шли близко от берега, солдатам было приказано лечь на палубу. Стоять остались лишь управлявшие движением канонерок офицеры.

Как только канонерские лодки достигли своих мест, с них был начат обстрел фортов. Действие артиллерии, стрелявшей почти в упор, было сокрушительным. Одновременно с мачт открыли огонь стрелки-снайперы, выбивая орудийную прислугу китайцев.

Спущенные в ответ китайцами по течению реки брандеры были перехвачены гребными шлюпками и посажены на мель. К 11 часам утра все орудия фортов левого берега были подавлены, после чего высаженный десант без сопротивления овладел левобережными фортами. Через четверть часа прекратили огонь и форты правого берега. Их также занял десант, которому, впрочем, пришлось отбивать контратаку из деревни Дагу. К полудню в руках англо-французских войск оказались все форты в устье Байхэ.

Бой уже стих, когда на одном из фортов правого берега из-за пожара взорвался пороховой погреб, уничтожив до сотни английских солдат. После этого Сеймур дал приказ разрушить захваченные форты и береговые батареи.

Спустя три дня канонерки осторожно двинулись вверх по реке и вечером 26 мая достигли Тяньцзиня. Так как китайское правительство считало взятие фортов Дагу невозможным, Тяньцзинь укреплен не был, и защищать его было невозможно. Теперь и правительству Цин стало очевидно, что дальнейшее сопротивление бессмысленно. Поэтому после прибытия союзной эскадры в Тяньцзинь китайский император прислал уполномоченных для заключения мирного трактата. 30 мая, после недолгих переговоров с представителями Англии, Франции, России и США, был подписаны Тяньцзиньские трактаты. Согласно им, для внешней торговли Китай открывал сразу шесть новых портов, а миссионеры получили право свободно передвигаться внутри всей империи. Кроме этого, император брал на себя возмещение всех военных издержек. Но подписав вынужденные бумаги, на деле Пекин исполнять их не торопился.

Вскоре в Лондоне стали понимать, что, несмотря на понесенное поражение, Китай намерен все же отказаться от опиумной заразы. Поэтому Англия начала подготовку к новой большой войне. Помимо этого, в Лондоне решили более внимательно присмотреться к восточным берегам Сибири и, наконец-то, нашли деньги на большую экспедицию к берегам русского Дальнего Востока. Экспедиция была назначена на весну 1861 года, и командующий эскадрой вице-адмирал Шерерд Озборн уже начал готовить корабли к дальнему походу. Однако последующие события в Китае заставили англичан перенести экспедицию еще на год, и в конечном итоге они опоздали, причем опоздали уже навсегда…

Несмотря на то что Крымская война уже закончилась, английский премьер-министр Пальмерстон под предлогом борьбы за права человека по-прежнему разжигал ненависть к России. Что же касательно находившихся в Крыму английских войск, то из Балаклавы и Севастополя они были перевезены прямиком в Шанхай и Гонконг, где ожидались восстания китайцев.

– Мы наказали Россию, теперь пора поставить на колени и Китай! – вещал Пальмерстон.

Окончательный захват Поднебесной виделся из Лондона делом несложным. В недавней «опиумной войне» Китай понес огромные убытки, и китайские товары уже не могли конкурировать с продукцией европейских мануфактур. Огромная страна стремительно беднела. Вдобавок ко всему Китай сотрясали мятежи яростных тайпинов.

Разумеется, активность англичан в Китае заставила принять меры и Петербург.

– Союзники считают, что после Крыма им все нипочем! – высказывал брату Константину император Александр II. – А потому надо будет сделать все возможное, чтобы умерить их пыл!

К моменту возвращения из Бухары в Петербург графа Игнатьева у России также возникли проблемы с Китаем. 16 мая 1858 года Китай и Россия подписали так называемый Айгунский договор, согласно которому левый берег Амура до морского устья отходил России. Однако стороны так и не пришли к соглашению о границе по Уссури и далее до моря, решив, что пока «впредь до определения по сим местам границы между двумя государствами да будут в общем владении».

Разумеется, наши сразу же начали определять свои границы и послали для этого специальную экспедицию. Что касается китайского императора, то он все затягивал решение вопроса по «общим» землям.

Вначале Игнатьева вызвал к себе военный министр Сухозанет. Поговорив о разном, предложил возглавить группу военных советников, которые вместе с новыми ружьями отправлялись в Китай, чтобы учить тамошних солдат современной войне. В Петербурге тогда очень опасались, что англичане и французы, всего три года назад успешно воевавшие против России, пользуясь превосходством европейского оружия, смогут подчинить и Китай.

Игнатьев скосил глаза на лежавшую на столе министра английскую карикатуру. На ней петух (Франция) и лев (Англия) вовсю лупили несчастного дракона (Китай). Карикатура был откровенно вульгарная и совсем не смешная.

– Я согласен возглавить советников! – согласился молодой генерал-майор.

А что он мог еще ответить министру? Однако уже через несколько дней все поменялось. На очередном совещании с Горчаковым император Александр II неожиданно огорошил министра иностранных дел:

– Ах, Александр Михайлович! Мы сошлись грудь в грудь в Большой Игре с англичанами в Средней Азии, но вполне можем дать им пинок в спину на Дальнем Востоке! Для этого нужен только молодой, опытный и циничный дипломат.

– Ваше величество, – скривился Горчаков. – Вы называете исключающие вещи, молодой дипломат опытным быть не может, ибо наша наука постигается долгим служением. А цинизм вообще не свойствен нашей благородной профессии.

– В каждом правиле есть исключения, – отмахнулся от министра Александр. – Тем более я кандидатуру в общих чертах уже определил.

– И кто же это? – чопорно вскинул подбородок Горчаков.

– Игнатьев!

– Но ему нет и тридцати?

– Зато у него за плечами Лондон и Бухара! Он молод, но опытен, патриотичен, но циничен. Игнатьев – идеальная кандидатура для трудного и щекотливого дела в Китае. Поэтому эту дипломатическую партию мы начнем с козырей!

Хорошо зная императора и понимая, что он уже определился, Горчаков спорить не стал и согласился, хотя выбором остался весьма недоволен.

Отправляя Игнатьева, Горчаков не особо надеялся на успех молодого дипломата. По его сведениям, в Китай англичане бросили свои лучшие дипломатические силы, и не Игнатьеву было тягаться с английскими корифеями. По разумению министра иностранных дел Игнатьев должен был лишь не давать Пекину «забыть» о нерешенном пограничном вопросе, все время поднимая и будоража эту тему. Ну, а как выйдет дальше, так и выйдет.

Даже император Александр почему-то в самый последний момент тоже потерял веру в успех своего выдвиженца. Когда во время очередного доклада Горчаков хотел было что-то доложить по китайской миссии, император остановил его жестом:

– Так как ничего хорошего в этом деле не предвидится, поговорим о чем-то более приятном!

Ранней весной 1859 года Игнатьев во главе огромного обоза из 380 саней, с десятью тысячами новых нарезных ружей и массой других военных припасов двинулся от Урала к границам Китая. Из-за спешки Игнатьев выехал сильно простуженным Тем не менее гнал на санях по весенней распутице с сумасшедшей для того времени скоростью – до 300 верст в сутки. Преодолевая бездорожье и распутицу, он стремительно преодолел три с половиной тысячи верст до Иркутска, в ночь на 4 апреля прибыл в столицу Восточно-Сибирского генерал-губернаторства. Там Игнатьев провел неделю, обсуждая с генерал-губернатором Муравьевым-Амурским ситуацию в Китае.

– Обрадовать вас, Николай Николаевич, мне особенно нечем! – признался Муравьев послу за дружеским ужином. – Китайцы отказываются ратифицировать подписанный в прошлом году пограничный договор и категорически не желают согласовывать размежевание владений южнее Амура.

– Что ж, придется вытрясти из них душу, – невесело усмехнулся Игнатьев.

– Кстати, чья это идея подарить китайцам десять тысяч ружей?

– Насколько мне известно, его величество уговорил Горчаков, – осторожно ответил Игнатьев.

– Надо совершенно не понимать политический расклад на Дальнем Востоке! – недовольно воскликнул Муравьев. – Вечно мы вооружаем кого-то на свою голову!

Игнатьев вместо ответа вздохнул и развел руками, мол, и сам все понимаю…

Посовещавшись, Муравьев с Игнатьевым все же почли за лучшее оставить новейшие винтовки для вооружения сибирских линейных батальонов. А если в Петербурге все же будут настаивать на передаче ружей, то отправить соседям старые гладкоствольные.

Так что в Китай генерал Игнатьев отправился без щедрого подарка…

Любопытная деталь – покидая Иркутск, генерал Игнатьев несколько дней пропьянствовал со ссыльным революционером Михаилом Бакуниным. Знаменитый анархист к этому времени уже поучаствовал в нескольких европейских революциях и отбывал в Сибири вечную ссылку. Любимец императора и анархист совместно пили и похмелялись, обсуждали мировую политику и спорили о судьбе России. Расстались они довольные друг другом, на всю жизнь сохранив взаимные хорошие воспоминания.

Из Иркутска вместе с Муравьевым Игнатьев отправился в приграничную Кяхту. Там они в течение месяца дожидались от китайского правительства разрешения на въезд Игнатьева. Для маленькой Кяхты приезд двух столь высоких персон был событием выдающимся, поэтому местные начальники давали обеды и устраивали пикники почти ежедневно, приведя вскоре генерал-губернатора и посла в полнейшее изнеможение. На личные деньги Игнатьев закупил в Кяхте хрустальную и серебряную посуду, чтобы в будущем принимать у себя иностранных послов.

Уже в Кяхте Игнатьева догнала почтовая эстафета.

– Кажется, мне сейчас влетит на орехи за оставленные ружья, – вздохнул граф, распечатывая конверт.

Но депеша касалась совсем другого вопроса – министр иностранных дел приписывал послу «способствовать нашим пограничным интересам», то есть попробовать уговорить китайцев пойти на уступки в Приамурье и согласиться с договором, который они сами же подписали год назад.

Когда было получено разрешение из Пекина на въезд посла, купеческая Кяхта устроила Игнатьеву грандиозные проводы, которые должны были возвысить его в глазах китайцев. После прощального обеда на границе собралась большая часть населения Кяхты и Троицкосавска. Под звуки колоколов и артиллерийского салюта в сопровождении местного купечества, представителей духовенства и офицерства, а также конвоя из трех казачьих сотен Игнатьев пешком пересек границу и только после этого сел в догнавшую его коляску…

Вместе с послом в Пекин отправились артиллерийский капитан Лев Баллюзек (заместитель и первый помощник), секретарь Вольф, переводчик с китайского Александр Татаринов, переводчик с монгольского Вамбуев, пятеро конвойных казаков и верный камердинер Митрий Скачков… В дороге опытный переводчик Татаринов объяснил послу важность «китайских церемоний». Игнатьев все воспринимал как должное, быстро схватывая уроки китайских дворцовых традиций.

Через месяц, в середине июня посольство было уже у стен Пекина. Встретившие посла цинские чиновники сразу же намекнули, что приехавшему вовсе не рады. Это Игнатьева нисколько не задело:

– Мало ли кто кому не рад! Может, на меня их рожи тоже тоску навевают!

Затем чиновники запретили Игнатьеву въезжать в Пекин на носилках, что было обязательно для его чина. Налицо было явное издевательство.

– Еще чего! – возмутился Игнатьев. – Я сам решу, как мне по Пекину кататься – в седле или в карете!

Когда же кареты не нашлось, посол потребовал богатые носилки, в которых демонстративно проследовал через весь город к подворью Русской духовной миссии.

Навстречу послу на руках носильщиков проплыл, обтянутый зеленой материей, паланкин. Бежавшие вокруг слуги кричали:

– Разойдись! Разойдись!

Отдельный слуга тащил большой зонт с какими-то иероглифами.

– Кого-то в сем гробе волокут? – поинтересовался Игнатьев у шедшего рядом с носилками переводчика духовной миссии.

– Зеленый цвет – это свидетельство высокого ранга! – разъяснил тот. – А иероглифами обозначен титул мандарина!

На китайцев наглое поведение Игнатьева произвело должное впечатление, и отныне его стали уважительно величать – И-Дажень, что значит сановник И.

Русская миссия – это несколько домов и православная церковь, где трудятся священники и переводчики. С разрешения маньчжурских императоров духовная миссия занималась духовным окормлением немногочисленных православных китайцев-албазинцев, потомков русских казаков и первопроходцев. Помимо этого, миссия играла в империи Цин и роль нашего неофициального посольства.

Первая официальная встреча Игнатьева с местными чиновниками состоялась только через две недели после его прибытия в Пекин. Имперские чиновники предстали в синих шелковых халатах с длинными рукавами. В руках чиновники-мандарины держали сандаловые веера. На халатах были изображены птицы или животные, на ногах – высокие атласные ботинки на толстых белых подошвах, на головах – конусообразные фетровые шапочки с шариками и павлиньими перьями. Разговаривали и передвигались чиновники нарочито медленно, изображая значимость.

– Гражданские чиновники носят на халатах изображения птиц, военные – животных, – пояснил вполголоса Игнатьеву переводчик.

– Кто из них главный? – спросил Игнатьев, оглядывая мандаринов.

– Вон тот с белым журавлем на халате, а его помощник – с золотым фазаном. Все прочие павлины, гуси, фазаны и утки уже не в счет.

– Значит, мне их по птицам определять? – осведомился посол.

Толмач кивнул головой, добавив:

– Можно и по шапочкам. У самого главного на шапочке рубиновый шарик, у первого помощника – коралловый, у второго – нефритовый. Можно еще смотреть по пластинкам на поясах.

– Это уже излишне, – остановил его Игнатьев. – Дай бог, я хоть это запомню.

Тем временем мандарины в знак приветствия сжали кулаки и подняли их на уровень лица – это был самый из непочтительных ритуалов приветствия – гун-ши.

Родственник маньчжурского императора Су-Шунь (тот самый, с белым журавлем и рубиновым шариком), уполномоченный вести переговоры, щуря и без того узкие глаза, выразил удивление приезду Игнатьева, заявив:

– Наши ответы вашей стороне уже даны, и говорить более не о чем. Поэтому, может быть, русский посланник пожелает поскорее вернуться на родину…

– Увы, я должен вас расстроить – возвращаться домой я пока не намерен, – скорбно вздохнул Игнатьев, помня напутственные слова Горчакова.

После этого уже скорбно вздохнул Су-Шунь.

После этого обмена любезностями он пригласил русского посла пообедать. Игнатьев с переводчиком и несколько высших чиновников расселись за низкими столиками. Слуги в белых халатах поставили перед ними фарфоровые чашки. Угощали ароматным цветочным чаем с примесью лепестков жасмина и розы. После чая перед каждым положили изысканные палочки из слоновой кости. Подали сладости: очищенный корень болотного растения, жареные грецкие орехи, абрикосовые зерна, пастилу из мороженых яблок. Переводчик пояснил Игнатьеву, что сладости возбуждают аппетит. Тот, грызя болотный корень, вяло кивнул. Затем в комнату вошли, семеня крохотными ножками, пестро разодетые певицы. Лица их были напудрены и нарумянены, а высокие прически украшены цветами. Певицы поклонились, сели и стали играть на струнных инструментах и петь тонкими голосами.

После сладкого слуги внесли закуски: маринованные огурцы в кислом соусе из бобов; ломтики ветчины, вареные утиные лапки, кусочки мяса с уксусом и перцем, чеснок и редьку в уксусе. В конце поставили самое лакомое – соленые утиные яйца. Одновременно подали и рисовую водку. Водка была слабая и дрянная, но с ней дело пошло все же веселее. Игнатьева столь малый градус не брал, а вот мандаринов развезло быстро. Затем Су-Шунь хлопнул в ладоши и что-то крикнул – подали тушеных трепангов. Потом были плавники акулы, утиные языки, голубиные яйца, обжаренные рыбьи пузыри, рыбьи мозги и жареные луковицы лилий… Соблюдая этикет, Игнатьев съедал кусочек каждого подаваемого блюда, но все равно вскоре едва дышал. Маньчжуры же поглощали еду в объемах неимоверных. Наконец, подали главную фишку обеда – суп из «ласточкиного гнезда», особо дорогое и изысканное угощение. Дело в том, что свои гнезда морские ласточки строят из слюны, которая у китайцев считается полезной и вкусной. Отхлебнув мутного супца с плавающим гнездом, Игнатьев едва сдержал порыв рвоты. Переводчик тревожно посмотрел на него, но посол мужественно справился с позывом и даже передал слова восторга хозяину застолья. Последняя перемена состояла из шести сортов пирожков с различными начинками и горячим киселем. Закончился обед, как и начинался, чаем.

Итак, первое общение и разговоры обо всем и ни о чем состоялись. Теперь наступало время делового общения с Су-Шунем и его чиновниками.

Дальнейшие встречи с китайцами в Доме переговоров Игнатьев сразу же отверг – в этом здании китайцы принимали представителей вассальных государств. Посол заявил категорически:

– Все дальнейшие переговоры шли на территории Русского подворья!

И китайцы уступили. После чего потянулись долгие дни бесплодных переговоров. Теперь Игнатьев вспоминал былые неторопливые церемонии бухарцев и хивинцев как наивные провинциальные забавы. В Китае все было серьезней. Мандарины старались добиться от русского посла уступок, но тот твердо стоял на своем.

– По какой причине вы не желаете делить земли по реке Уссури? – спрашивал Игнатьев. – Возможно, у вас есть некие геополитические соображения, которых я не понимаю?

– Никаких высоких соображений у нас нет, – честно ответил ему Су-Шунь. – Просто наши вельможи очень любят собольи шубы.

– При чем тут шубы? – не понял граф.

– Как при чем? – обиделся переговорщик. – Вы и так забрали у нас лучшие соболиные участки. И теперь после появления ваших солдат на Амуре цены на соболей у нас увеличились вдвое. Если мы уступим вам еще и правый берег Уссури, то в ваши руки попадут уже все соболи!

– Какие соболи? Какие шубы! – топал ногами Игнатьев. – Вы заключили договор, и его следует исполнять! Если ваше правительство отречется от прежних трактатов и обещаний, то ни одно государство не будет иметь к вам доверия и это породит нескончаемую войну.

– Договор, заключенный с вашим губернатором Муравьевым в прошлом году в Айгуне, был ошибочным! – в конце концов, заявил кузен маньчжурского императора. – Я скорее буду бесконечно воевать, чем соглашусь с вашими требованиями!

– Что ж, каждый сам творец своей судьбы! – жестко ответил Игнатьев. – В таком случае войска наши тотчас же вступят в Монголию, Маньчжурию и Джунгарию, а также начнут войну в Восточном Туркестане.

– Но разве можно воевать сразу со всеми? – усомнился Су-Шунь.

– И не сомневайтесь! У русского царя солдат, пороха и пушек хватит на всех! – заверил его Игнатьев.

Возможной войны с цинскими маньчжурами в тот момент не исключал и Муравьев, приславший Игнатьеву тревожное письмо: «Вы не надейтесь окончить вопрос о нашем разграничении посредством переговоров в Пекине и склоняйтесь к мнению, что этот вопрос может разрешиться для нас единственно путем военных действий. Хочет или не хочет китайское правительство признавать теперь Айгунский договор, мы со своей стороны не можем отступиться и не отступимся от него, и удержим за собою все, что приобрели в силу этого договора… Если вместо слов китайцы вздумают перейти к действию и силою осмелятся помешать нам пользоваться тем, на что мы приобрели право вследствие договора, – тогда без сомнения – на силу мы ответим силою…»

Сам Игнатьев считал, что империя Цин, будучи в войне с Англией и Францией, на новую войну не пойдет. Ну, а то, что кузен императора забавляется словопрением, флаг ему в руки! Расклад Игнатьева оказался верен. Демонстративно объявив о сборе ополчения в приграничной Маньчжурии и Монголии, реально начать войну с Россией империя Цин так и не решилась.

Получив резкий ответ от Игнатьева, Су-Шунь сразу же перестал угрожать войной и уже во время следующей встречи неожиданно заговорил о дружбе.

– Неужели дело сдвинулось с мертвой точки?! – обрадовался Игнатьев, но напрасно.

При новой встрече Су-Шунь его огорошил:

– Я прошу досточтимого посла не настаивать на своих требованиях. Иначе другие государства будут смеяться над Китаем, узнав, что двухсотлетняя дружба между нашими державами нарушится от подобных мелочей…

– Дальневосточное Приморье – это не мелочь! – отрицательно покачал головой Игнатьев и придвинул свой стул ближе к мандарину. – Кажется, мне придется все объяснять в сотый раз!

Положение русского дипломата в Пекине было сложно еще и потому, что все решения он должен был принимать самостоятельно. Редкие письма из Петербурга поддерживали разве что морально. Да, полномочия у Игнатьева были, но была и ответственность!

А русско-китайские переговоры длились без всякого толка уже полгода. Стороны настойчиво пытались договориться о землях, лежащих к югу от устья Амура, между Уссури и Японским морем, т. е. о нынешнем Приморским крае. Государственная принадлежность северного берега Амура, как мы знаем, была уже решена генерал-губернатором Восточной Сибири Муравьевым, который в мае в 1858 года прямо на берегу Амура в селении Айгунь подписал с племянником императора договор о признании северного Приамурья частью российских владений. При этом земли между впадающей в Амур рекой Уссури и морем (будущее Приморье) были объявлены общим владением Китая и России, «впредь до определения по сим местам границы между двумя государствами». Вот именно с этим «определением» и возникли проблемы. Теперь чиновники китайского императора не желали идти на дальнейшие уступки северному соседу и требовали пересмотра уже подписанного договора.

– Подписавшие Айгунский договор сановники сделали это самовольно и уже наказаны императором, – важно говорил Су-Шунь. – Если русский посол пожелает, то может вместо ратификационной грамоты увезти с собой в Россию главного виновника – князя И-Шаня, и на этом его миссия будет завершена.

На следующее утро китайский полицейский действительно привел И-Шаня в повозке-канге к подворью, но был отправлен обратно дежурившим у ворот казаком. В ответ Игнатьев заявил:

– Я уехать не могу, так как на то нет воли российского императора и мне нет никакого дела, доволен ли богдыхан своими подданными! Россия и Китай сотни лет живут в мире и дружбе, имея общую границу в семь тысяч верст. При этом у нас есть общие враги, которые немедленно захватят восточные гавани, если там не будет российских кораблей…

Чтобы выставить русского посланника из Пекина как можно быстрее, ожидавшие дипломатов Англии и Франции китайцы согласились, наконец, признать за Россией левый берег Амура. А пограничные вопросы предложили обсудить на месте с гиринским губернатором-амбанем. Но Игнатьев все равно никуда уезжать не собирался. К январю 1860 года он уже седьмой месяц вел нудные и бесплодные переговоры…

Следует сказать, что время вынужденного «пекинского сидения» Игнатьева нельзя назвать потерянным. Он знакомился с местными обычаями, заводил нужные знакомства, обрастал агентурой из числа китайских христиан и даже занимался благотворительностью, поддерживая деньгами албазинцев – потомков казаков, плененных китайцами в конце XVII века при взятии крепости Албазин.

Чтобы хоть как-то расположить к себе упрямых переговорщиков, Игнатьев прельщал их железными дорогами, которые Россия построит в будущем для Китая. Но на китайцев это впечатления не произвело. Для Маньчжурской империи Цин железные дороги и телеграф казались чем-то фантастическим и не слишком нужным. Зато рассказы о недавней войне русских с англичанами и французами их очень даже интересовали. При этом китайцы, даже ощутив всю силу европейского оружия, продолжали считать европейцев нецивилизованными варварами…

В череде вялотекущих переговоров случались и всплески активности. Так, однажды Су-Шунь швырнул на пол Айгунский договор с криком, что бумажка эта ничего не значит. Впоследствии Игнатьев вспоминал, что испытал острое желание «вцепиться в косу и кончить разговор дракой, как в кабаке», но сдержался. На следующий день он отправил в Верховный совет жалобу на переговорщика. Это возымело действие, и больше китайский сановник такого себе не позволял.

Надо сказать, что церемонным китайским чиновникам молодой русский аристократ, не испытывающий пиетета ни к конфуцианской мудрости, ни к сединам оппонентов, откровенно не нравился… Игнатьев такое отношение чувствовал, и настроение это ему не прибавляло. Приунывшего посла утешал в частных письмах начальник Азиатского департамента МИДа Егор Ковалевский (сам ранее работавший в Китае): «Восток, дорогой генерал, это школа терпения…» В ответном письме Игнатьев в отчаянии предлагал высадить в бухтах Приморской области десанты, заложить посты, не дожидаясь ратификации Айгунского договора… Кстати, это и было чуть позднее исполнено Муравьевым-Амурским, который распорядился отправить сотню стрелков и основать посты Владивосток и Новгородский.

В ответных письмах, которые приходили через три – пять месяцев, министр иностранных дел Горчаков ободрял Игнатьева и однажды посоветовал иметь в виду на крайний случай «вариант Путятина», т. е., улучив момент, примкнуть к союзникам, идти с ними на Пекин, где выступить в качестве посредника и миротворца, а в награду потребовать от Китая ратификации Айгунского договора. Идея министра пришлась Игнатьеву очень даже по душе.

Впрочем, о Игнатьеве все же не забывали и чем могли помогали. Вскоре пароходом «Америка» ему привезли только что отпечатанную подробную карту Приморья. Это был серьезный козырь, так как у китайцев никакой карты не имелось вообще. В пояснительной записке к карте значилось, что на текущий момент на огромных землях между Уссури и морем насчитывается всего 340 фанз и живет не более трех тысяч корейцев, китайцев, маньчжур, орочей, нанайцев и нивхов. Это значило, что весь Приморский край, по существу, являлся безлюдной пустыней. Для Игнатьева это послужило хорошим аргументом в затянувшемся споре.

Бесплодные переговоры шли почти год до конца весны 1860-го. Порой Игнатьева охватывало отчаяние, и он жаловался в письме отцу: «Боюсь, что меня отсюда выгонят либо запрут в тюрьму в Пекине».

Длинные вечера посол коротал чтением – изучил всю доступную литературу о Китае, что нашлась в библиотеке духовной миссии. Помимо уже действующей при миссии школы для мальчиков, Игнатьев организовал и школу для девочек местных христиан. С помощью православных китайцев посол составил за несколько месяцев подробную карту Пекина. «Честность и вежливость пекинского населения, сравнительно с простым народом европейских столиц, поражает меня», – писал Игнатьев в одном из личных писем.

Тем временем дипломаты союзников решили отправиться в Пекин, чтобы потребовать исполнения ранее заключенных Тяньцзиньских трактатов. Добираться в китайскую столицу дипломаты решили вначале морским путем до устья реки Байхэ, а затем поднявшись вверх по реке до Тяньцзиня, уже оттуда по суше добраться до Пекина. Однако, прибыв к устью реки Байхэ, союзники обнаружили, что разрушенные в прошлом году форты Дагу не только восстановлены, но и модернизированы, а обороной фортов командовал лучший из китайских полководцев – монгольский князь Сэнгэринчен, принадлежавший к 26-му поколению потомков Хасара (младшего брата Чингисхана). В 1853–1854 годах чингизид отличился в сражениях с мятежниками-тайпинами. В 1857 году Сэнгэринчен был назначен императорским уполномоченным по обороне Тяньцзиня. Теперь же возглавил оборону фортов Дагу.

Храбрый чингизид сразу же заявил союзникам, что никого из них в столицу не пропустит. Дипломатам он предложил высадиться в Бэйтане, находившемся в нескольких милях к северу, и уже оттуда следовать в Пекин сухим путем. Посланники сочли это оскорблением, заявив, что непременно желали доплыть до Тяньцзиня, и потребовали от нового командующего эскадрой контр-адмирала Джеймса Хоупа обеспечить им проход по реке силой. Когда же тот было замялся, английский консул Брюс приободрил нерешительного моряка:

– Сэр! Достаточно будет одного обстрела фортов для открытия входа в реку! Китайцы разбегутся от первых ваших ядер!

– Что ж, – нехотя согласился Хоуп, – может быть, и действительно пора прочистить горло моим пушкам!

Утром 25 июня 1959 года английские канонерские лодки двинулись, как и в прошлый раз, на назначенные по диспозиции места напротив фортов. Однако из-за быстроты течения и извилистости фарватера несколько канонерок сели на мель, в результате чего заняли свои места лишь к часу дня. После этого передовая канонерская лодка «Опоссум» двинулась к первому заграждению из железных рогаток и сумела сделать проход. После этого «Опоссум» с канонеркой «Плове» двинулись вверх по реке ко второму заграждению из бревен. Но как только они бросили якорь, форты с обоих берегов открыли перекрестный артиллерийский огонь. На этот раз китайцы стреляли на удивление метко, и вскоре палубы обеих канонерок покрылись убитыми и ранеными, причем сам адмирал Хоуп был ранен одним из первых выстрелов. Вскоре якорь-цепи канонерок были перебиты и их понесло вниз по течению.

Убедившись в бесполезности артиллерийской дуэли с фортами, Хоуп решил высадить десант у правобережного форта. Для этого канонеркам пришлось пробираться к илистой отмели, лавируя между вбитыми в дно реки надолбами. Кроме этого, от места высадки до форта десанту нужно было под артиллерийским огнем преодолеть около двухсот метров. В результате все получилось как получилось. Едва десант высадился, он был встречен сильным картечным и ружейным огнем, а также тучами стрел. Продвигаясь под этим огнем, англичане (именно они составляли большую часть десанта) то и дело проваливались по колено в вязкий ил. При этом раненые в нем и оставались. В результате, понеся большие потери, десант смог добраться до первого крепостного рва. Кое-как преодолев его, десантники двинулись дальше, но вскоре остановились, наткнувшись на второй ров, куда более широкий и наполненный водой. Часть десантников переправилась через него вплавь, но оказавшись под стенами форта обнаружила, что о штурме можно забыть, так как ни у кого не было штурмовых лестниц. Поразительный пример английского головотяпства! К тому же корабельная артиллерия так и не пробила обещанных брешей в стенах. А сверху китайцы уже расстреливали своих противников на выбор. Поняв, что дальнейшее стояние под стенами приведет к полному истреблению десанта, офицеры дали команду отступать. Отход происходил опять же под обстрелом китайцев. В довершение всего начался прилив, заливавший волнами илистые отмели, по которым брели англичане. Это привело к тому, что все застрявшие в иле раненые просто захлебнулись, так и не дождавшись помощи товарищей. Только поздно ночью остаткам десанта удалось добраться до своих шлюпок и отойти от берега. Как стало известно позднее, в бою 25 июня англичане потеряли около полутысячи человек убитыми и ранеными, в том числе большую часть офицеров. Так как французов было в десанте значительно меньше, то и потери их оказались меньше – около сотни солдат и офицеров. Кроме этого, китайцы утопили артиллерийским огнем пять канонерок, а еще три повредили.

Потерпев столь неожиданное и постыдное поражение, контр-адмирал Хоуп утратил всякую инициативу. Вернув эскадру в Шанхай, он объявил, что пока не получил новых указаний из Лондона, в море больше выходить не будет.

Волею случая в эти же дни французский экспедиционный корпус был наголову разгромлен и во Вьетнаме, после чего французы с позором бежали из Сайгона. Эти два одновременных поражения стали прологом новой большой войны, вошедшей в историю как третья «опиумная».

В Пекине праздновали триумф. Еще вчера робкие цинские министры настаивали теперь на полном истреблении европейцев.

– Зачем нам помощь русского медведя? – кричали китайские мандарины, и их длинные косы раскачивались за спинами. – Теперь наша мудрая обезьяна и сама порвет жалкую английскую собаку!

Теперь, к ужасу графа Игнатьева, союз с Россией в Пекине уже никого не интересовал. Это посол сразу же почувствовал по отношению к нему переговорщиков-мандаринов.

– Как странно тасуется политическая колода, – говорил вечером секретарю миссии Игнатьев. – Я, закоренелый англофоб, вынужден желать сейчас успеха англичанам!

Конечно, Игнатьев хорошо понимал, что успех китайцев временный и их разгром лишь вопрос времени. Он слишком хорошо знал англичан. Да и было бы смешно, если бы вымуштрованные колониальные полки с нарезными ружьями и современными орудиями не разгромили средневековое воинство. На этом Игнатьев решил построить теперь свой расчет в переговорах. Осталось лишь немного подождать, когда ситуация станет такой, какой ему надо.

Сокрушительное поражение под Дагу продемонстрировало Лондону, что с небольшой эскадрой рассчитывать на успех в Китае нельзя – нужна полноценная армия и полноценный флот. Лорд Пальмерстон заявил в парламенте категорично:

– Если не взять реванша за поражение при Байхэ, то авторитет первой державы мира будет подмочен. Англия ждет реванша!

Парламентарии приветствовали его бурными аплодисментами.

Вскоре в Китай был отправлен экспедиционный корпус генерала Гранта – две пехотные дивизии и бригада кавалерии.

Ранее генерал-майор Джеймс Хоуп Грант отличился в сикхской войне и в подавлении восстания сипаев. Там Грант выказал запредельную жестокость, получив за массовые расстрелы пленных орден Бани.

И вот теперь генерал-лейтенант Джеймс Грант был назначен командующим британскими силами в Гонконге и Китае, чтобы совместно с французами провести решающие операции против Китая. Под командованием генерал-лейтенанта Джеймса Гранта поставленные задачи были выполнены в течение трех месяцев: он взял форты Дагу, пробился к Пекину и вынудил китайское правительство подписать мир на английских условиях.

Затем в Шанхае высадился и французский корпус генерала Кузена де Монтебана – две пехотные бригады и батальон морской пехоты. Почти все офицеры и солдаты обоих корпусов – участники севастопольских штурмов. Значительно были усилены и эскадры союзников. Теперь под флагом вице-адмирала Хоупа имелись два винтовых линейных корабля, 17 фрегатов, 9 корветов и более семи десятков вспомогательных судов. Более шестидесяти вымпелов насчитывала и французская эскадра вице-адмирала Шарнэ. Помимо этого, для перевозки солдат, вооружения и припасов было зафрахтовано более двухсот крупных коммерческих судов. Это была армада, сопоставимая по количеству вымпелов с союзническим флотом под Севастополем. Фактически союзники готовились повторить Крымскую кампанию, но в восточном исполнении. Противник, правда, у них был на этот раз не столь упорный, как у стен неприступного Севастополя, но рисковать в Лондоне и Париже уже не желали.

22 апреля 1859 года союзные войска высадились на островах Чжоушань. В июне французы заняли Чифу, а англичане – бухту Даляньхуан (будущий порт Дальний), превратив их в свои маневренные базы. Китайские войска почти не оказывали сопротивления. Еще не вступив в бой, они уже теряли волю к победе. Теперь Грант и де Монтебан готовились к маршу на Пекин.

28 июля объединенный англо-французский флот и транспорты с войсками бросили якорь в бухте Шэлюйтян, в 17 километрах от Бэйцана, а 1 августа началась высадка экспедиционной армии. 12 августа союзники начали генеральное наступление в устье Байхэ. Впереди был очередной штурм фортов Даго…

Когда до Игнатьева дошли сведения, что англичане с французами готовят поход на Пекин, собирая войска и флот в Шанхае, он немедленно вытащил из шкафа свой дорожный кофр.

– Ну вот и пробил мой час! – объявил посол членам миссии и направился прямо в Шанхай.

Намерение русского посла поехать к врагам империи вызвало переполох в Пекине. Су-Шунь объявил, что русский дипломат может ехать только в Россию, а все иные пути ему заказаны.

– Имею соответствующее повеление своего царя и выполню его, чего бы это ни стоило! – дерзко ответил Игнатьев.

Бросать русского посла в застенки император Сянь Фэн не решился, но приставил к нему соглядатаев и усилил караулы у всех городских ворот.

Побег из китайской столицы Игнатьеву пришлось устраивать по всем правилам детективного искусства. 28 мая 1860 года носилки русского посла и несколько повозок посольства отправились к городским воротам, ведущим в сторону Монголии. Дальше начался спектакль. Именно в воротах «неожиданно» сломались оси повозок. Игнатьев поднял скандал и приказал носильщикам нести его обратно. В произошедшей толчее и суматохе, которую специально устроили сотрудники Русской духовной миссии, посол незаметно покинул носилки и бесследно исчез. Пока китайцы искали его следы в Пекине, Игнатьев незамеченным добрался до морского побережья, где его уже ждал клипер «Джигит».

Через несколько дней Игнатьев был уже в Шанхае. При этом он сразу показал, с кем союзники имеют дело. Когда английский фрегат поприветствовал входивший в бухту «Джигит» всего 13-пушечным салютом (посла полагалось приветствовать 17!), он заставил английского командующего принести извинения и выполнить положенное ему по должности количество залпов.

В Шанхае русский посланник познакомился с союзниками. Английскую дипломатию представлял там бывший губернатор Канады лорд Элджин, а французскую – барон Гро. Коллеги встретили русского коллегу настороженно и даже высокомерно, что неудивительно, учитывая разницу в возрасте. Лорду Элджину было тогда пятьдесят лет, а барону Гро – почти семьдесят! Игнатьеву, напомним, было тогда всего 28 лет.

Уже во время первой встречи с ними Игнатьев объявил:

– Господа! Я успешно решил все дипломатические дела в Пекине и теперь намерен стать нейтральным наблюдателем вашей войны с китайцами.

Союзники попали в щекотливое положение. С одной стороны, они прекрасно понимали, что Игнатьев является активным участником Большой Игры, но с другой – его лично знали английская королева и французский император. В конце концов, Игнатьеву разрешили остаться.

После этого началось общение. Лорд Элджин, мечтавший стать вице-королем Индии и считавший себя корифеем Большой Игры, на самом деле оказался высокомерным дилетантом. Уже после первого разговора с ним Игнатьев понял, что переиграет напыщенного лорда по всем позициям. Очень быстро Игнатьеву удалось убедить Элджина, что он присоединяется к экспедиции исключительно в качестве миротворца и добровольного помощника.

Барон Жан-Батист Гро оказался заядлым путешественником и фотографом. Вся предшествующая дипломатическая служба Гро прошла в Латинской Америке, поэтому о Востоке он имел самое отдаленное понятие. Кроме этого, к своим обязанностям Гро относился спустя рукава, ибо был одержим изготовлением… дагерротипов. Наплевав на здоровье, он часами колдовал над контейнерами со ртутью в ожидании образования ртутной амальгамы, а удачными снимками гордился, как генералы гордятся выигранными сражениями.

О, эти дагерротипы, первыми запечатлевшими для потомков мгновения человеческой жизни! Это потом будут щелкать фотоаппаратами, как спусковыми курками, а в то время объективы открывали на долгих двадцать минут! Изготовление каждого дагерротипа было делом дорогим и очень сложным. По этой причине мастера дагерротипии почитались как маги! Именно таким магом был и барон Гро. Нащупав уязвимое место француза, Игнатьев быстро нашел к нему ключ. Не чуждый техническому прогрессу, он немедленно изобразил свою заинтересованность дагерротипами и сразу обрел в лице Гро собеседника, ну, а когда вызвался лично отполировать тонкий лист серебра на медной пластине до зеркального блеска, барон стал его наилучшим другом. Теперь Гро постоянно советовался с Игнатьевым, как ему лучше поступить в том или ином случае, и Игнатьев, разумеется, такие советы давал…

Вскоре коммуникабельный и ловкий Игнатьев наладил отличные отношения и с военным командованием союзников. Преисполненные холодного презрения ко всему остальному человечеству, британцы воспринимали его настоящим джентльменом и равноправным партнером, а французы вскоре начали считали, что русский генерал куда душевнее, чем надменные бриты. Для руководства англо-французской карательной экспедицией Игнатьев оказался и весьма полезным человеком, т. к. был единственным, кто хорошо знал Пекин. К тому же он был полезен и как политический советчик, т. к. только что прибыл из китайской столицы и был в курсе всех тамошних дел.

К середине апреля 1860 года в Печилийском заливе близ китайского порта Таку (что всего в 150 верстах от Пекина) собралась и наша Тихоокеанская эскадра, под флагом капитана 1 ранга Ивана Лихачева, в составе фрегата «Светлана», корвета «Посадник», клиперов «Джигит», «Разбойник» и «Наездник». Вот-вот должны были подойти посланные из Кронштадта корвет «Калевала», клипера «Абрек» и «Гайдамак», а также канонерская лодка «Морж». К Лихачеву за помощью и обратился Игнатьев.

Тот, разумеется, не отказал и любезно предоставил послу для удобства передвижения свой флагманский фрегат «Светлана». Командир «Светланы» капитан 2 ранга Чихачев, в соответствии с флотскими законами гостеприимства, отдал Игнатьеву свой кормовой салон. Игнатьев таким размещением остался доволен.

– Самое приятное, – смеялся он вечером в кают-компании, – что окна всегда с видом на море!

– Вы к нам надолго? – осведомился Чихачев.

– Это вынужденный отпуск, – уклончиво ответил Игнатьев. – Надеюсь, он не будет продолжительным.

Воспользовавшись возможностью, Игнатьев на неделю отправился в Нагасаки, чтобы посмотреть Японию. Политической необходимости в том никакой не было, было лишь любопытство.

К 10 июля Игнатьев на фрегате «Светлана», в сопровождении корвета «Боярин», клиперов «Джигит» и «Наездник», прибыл в район Печилийского залива, где уже собралась военно-морская армада союзников в двести вымпелов. Затем отряд русских кораблей, следом за эскадрой союзников, подошел к устью реки Байхэ. С борта фрегата «Светлана» граф Игнатьев внимательно наблюдал за штурмом англичанами и французами фортов Даго. Утром 21 августа высаженные на берег войска и артиллерия союзников начали обстреливать левобережный форт. Как и в прошлом году, обороной фортов командовал монгольский князь Сэнгэринчен. Поняв, что вот-вот начнется штурм, он приказал своим артиллеристам вступить в дуэль с противником, а китайские батареи с правого берега реки открыли анфиладный огонь по противнику, нанося большие потери французским войскам и вынудив их развернуть свои орудия против них. В это время на помощь сухопутным войскам пришли английские и французские канонерские лодки, открывшие огонь с моря. Около 7 часов утра в атакуемом форте взорвался пороховой погреб, но форт замолк лишь на пару минут, после чего возобновил огонь с прежней силой. Услышав взрывы, союзники начали штурм форта. На этот раз по пути им пришлось преодолеть под огнем два наполненных водой рва. Наконец, прорвавшись к основанию стены, англичане и французы смогли ворваться в форт. Внутри его завязалась рукопашная схватка. Как впоследствии выяснилось, в этом форте находился командующий Сэнгэринчен, который личным примером ободрял войска.

Из-за больших потерь и утомления войска атака следующего форта, находившегося у моря, была назначена обоими командующими на следующий день, но проведенная сразу же рекогносцировка показала, что подступы к нему хорошо укреплены. Тогда было решено двинуться в атаку немедленно, надеясь на панику, овладевшую китайскими войсками после только что понесенного поражения. Этот расчет оказался верным: едва союзники начали штурм, как на приморском форту был поднят белый флаг. На следующий день наместник Чжили согласился на капитуляцию фортов и правого берега, а также на открытие реки Байхэ для прохода судов союзной эскадры. Сэнгэринчен же увел основные войска в сторону столицы, чтобы прикрыть Пекин от грозящего наступления англо-французов.

– Скажу честно, во мне борются два чувства, – говорил Игнатьев командиру фрегата капитану 1 ранга Чихачеву. – Со всех сторон нам выгодно, чтобы в данном случае победили англичане, и разумом я это понимаю. Но душой и сердцем я все равно за китайцев. Ну, не лежит у меня душа радоваться за англичан! Уж слишком много гадости они нам принесли.

– Мои офицеры того же мнения! – кивнул Чихачев. – С китайцами мы всегда жили в мире, тогда как «гличанка» треклятая нам всегда только гадила!

Когда же над китайскими фортами взметнулись английские и французские флаги, Игнатьев пришел к выводу, что его час пробил.

– Николай Матвеевич, – обратился он к командиру «Светланы» Чихачеву. – Высадите меня на берегу к юго-востоку от Пекина у Тяньцзиня.

– Ваш отпуск подошел к концу? – хитро сощурил глаза Чихачев.

– Вроде того, – усмехнулся граф. – Начинаем играть по-крупному!

– А что на кону?

– На кону наши дальневосточные границы! – гордо вскинул голову Игнатьев. – А за это стоит скрестить сабли хоть с самим дьяволом!

Тем временем, погрузив войска на мелкосидящие канонерки, генералы Грант и Монтебан двинулись вверх по реке.

Русское посольство осталось на рейде догоравших фортов Даго в одиночестве. Среди русских кораблей не нашлось ни одного с малой осадкой, чтобы войти в реку. Игнатьев нервничал. Плоскодонные канонерки союзников уже давно ушли вверх по реке, а он все еще торчал в устье Байхэ, тогда как должен был сейчас находиться в гуще событий, ведь от этого зависел успех всего его предприятия в Китае!

Наблюдая, как медленно скрываются за поворотом реки корабли союзников, Игнатьев в бессилии стучал кулаками о планширь. На непонимание Чихачева он ответил так:

– После поражения у Дагу китайцы обязательно начнут искать мира с англичанами, и, чтобы продолжить игру, мне необходимо быть там, где будут происходить эти переговоры!

В отчаянии Игнатьев написал письмо в русскую миссию отцу Гурию, в котором просил найти способ сообщить Верховному совету империи, что он, граф Игнатьев, может остановить англо-французские войска, сможет спасти династию Цин, поможет заключить выгодный мир… Впрочем, надежд, что священник миссии справиться со столь сложным поручением, было немного.

Чтобы выручить Игнатьева, вице-адмирал Лихачев пошел на крайность, приказав снять орудия и лишние тяжести с клипера «Разбойник». Только после этого клипер смог во время прилива пройти коварный бар Пейхо и, взяв на борт посла, двинуться вверх по реке.

К этому времени, поднявшись вверх по реке, союзники беспрепятственно заняли Тяньцзинь. Не дождавшись там китайских парламентеров, генералы Грант и Кузен-Монтебан, свезли войска на берег и продолжили движение на Пекин. Путь им преградил монгольский князь Сэнгэринчен, сосредоточивший большую армию у городка Тунчжоу, рассчитывая неожиданным ударом уничтожить растянувшиеся на марше англо-французские силы. По его распоряжению в лагерь союзников послали парламентеров, но вовсе не для мирных переговоров. Парламентеры должны были тянуть время и усыпить бдительность противника до подхода своей главной ударной силы китайцев – маньчжурской конницы.

Опоздание Игнатьева принесло в данном случае ему только пользу. Если бы русский посол двигался вместе с войсками союзников, то не смог бы общаться с местными китайцами без риска скомпрометировать себя перед англичанами и французами. Теперь же он поднимался на «Разбойнике» по реке в одиночестве, созерцал бесчинства победителей и… принимал китайских жалобщиков, которые стекались к нему толпами в поисках защиты… Помимо простых людей, к российскому посланнику за защитой обращались и местные чиновники с торговцами. Популярность Игнатьева росла с каждой пройденной речной милей. «Жители селений, лежащих на берегах, – вспоминал он позднее, – как только распознавали русское судно, встречали нас как избавителей, почитая нас людьми мирными и приязненными к Китаю, и просили покровительства от грабящих их англичан и французов».

– Я вижу ваши страдания и полон желания выручить вас из беды, но мне нужна официальная просьба вашего императора! – всякий раз говорил Игнатьев просителям.

Вскоре, опережая его, уже распространилась новость, что русский посол И-Дажень едет спасать китайцев от злобных инглизов и франков, но ему мешают пекинские чиновники.

– Храбрый И-Дажень готов защитить всех нас, а могущественная Россия готова запретить Англии с Францией воевать с Китаем! – передавали из уст в уста китайцы. – Но столичные мандарины должны протянуть русским руку!

Когда Игнатьев добрался, наконец, до Тяньцзиня, где застал союзников, он немедленно отправился к своим коллегам лорду Элджину и барону Гро.

– Господа! Я готов предложить свои услуги по защите от мародеров местных христиан…

Лорд с бароном нервно переглянулись, не понимая, что замышляет этот молодой русский. Перехватив их взгляд, Игнатьев лишь развел руками:

– Никаких выгод для себя я выторговывать не буду, а руководствуюсь лишь состраданием к единоверцам!

После этого Элджин и Гро дали свое согласие на деятельность Игнатьева.

По просьбе Игнатьева на «Разбойнике» организовали импровизированную типографию, в которой печатали бумажные листочки с надписью «Christian» – «Христианин». Эти листки китайцы наклеивали на ворота и двери своих домов. И вскоре у Игнатьева от просителей листков не было отбоя, так как прошел слух, что «русские бумажки» – это обереги, которые защищают от грабежей…

Надо сказать, что в Тяньцзине Игнатьев серьезно помог союзникам. Когда присланный монгольским князем мандарин Гуй Лянь начал переговоры, чтобы затянуть время, Элджин с Гро ему поверили. Но не поверил Игнатьев, сразу раскусивший хитрость китайцев. Английскому и французскому дипломатам Игнатьев втолковывал:

– Господа! Извините, что я вас учу, но существуют прописные истины дипломатии. Одна из таких истин гласит, что, прежде чем начинать с кем-либо переговоры, вы должны удостовериться в реальных полномочиях вашего переговорщика. Вы требовали Гуй Ляня предъявить свои полномочия?

– Нет! – потупили взгляд союзники.

– Я так и думал! – усмехнулся Игнатьев. – Спросите о них завтра вашего мандарина и готовьтесь к неожиданностям!

На следующий день все так и получилось. Когда Элджин с Гро попросили Гуй Ляня представить документ, демонстрирующий его полномочия, такового у вельможи не оказалось. На этом переговоры и закончились.

История сохранила слова лорда Элджина, который посетовал своему коллеге Гро:

– Я уверен, что наши переговоры расстроил Игнатьев из желания довести дело до крайности!

17 сентября союзники (девять тысяч англичан и шесть тысяч французов) достигли деревушки Мадао в десятке километров от Тунчжоу, уже под Пекином. Туда отправилась и делегация союзников из четырех десятков человек (включая конвой), за которыми увязался корреспондент лондонской «Таймс» Джон Боулби. По итогам переговоров дипломаты договорились решить дело миром, кроме этого, оговорили все малозначительные вопросы, включая церемонию представления союзных дипломатов богдыхану и сроки отхода союзных войск…

Дело в том, что на обратном пути дипломаты обнаружили, что случайно вышли в тыл 60-тысячной китайской армии, стоявшей на позиции в ожидании результатов переговоров. Еще более был изумлен английский полковник Уолкер, который выехал в сопровождении небольшого отряда французов встречать делегацию и внезапно наткнулся на правое крыло китайской армии.

Через несколько минут началась стрельба. Как выяснилось позднее, французскому офицеру-интенданту понравился вьючный лошак монгольского всадника и он попытался этого лошака отобрать. Завязалась драка, свидетелем которой стал полковник Уолкер. На подмогу монголу подоспели еще несколько всадников. В ответ Уолкер, схватив саблю, поскакал на выручку французу. Монголы полковника ранили и разоружили. Когда же Уолкер с окровавленной головой проскакал вдоль китайских укреплений, по нему начали стрелять вначале из ружей, а потом и из пушек. Предположив, что переговоры сорваны и Уолкер единственный, кто уцелел из переговорной делегации, командир французского авангарда начал атаку и смял правое крыло китайской армии. Вслед за этим во фронт ударили подошедшие англичане… Китайская армия была разбита за несколько часов, но… парламентеры остались в руках китайцев! Некоторых из них казнили сразу, некоторых замучили до смерти, в том числе и репортера Боулби… Живыми вернутся только 13 человек. Зверской расправой дипломатов англичане и французы были справедливо возмущены. Они жаждали мести!

В результате на всем протяжении линии соприкосновения китайцы были отброшены мощным артиллерийским огнем с большими потерями. Однако чингизид Сэнгэринчен не считал дело проигранным. Он собрал маньчжурскую кавалерию к западу от Тунчжоу, готовясь дать еще одно сражение. 21 сентября в районе моста Балицяо Сэнгэринчен бросил в бой ударную кавалерию, но снова проиграл – манчьжуры были сметены шквалом артиллерийских орудий. Потеряв более трех тысяч всадников и всю артиллерию, Сэнгэринчен отступил. Потери союзников были ничтожны: пять убитых и полсотни раненых.

Как вспоминал один из наших офицеров, находившихся в те дни вместе с Игнатьевым: «Превосходство огнестрельного оружия англичан не давало никакой возможности китайским солдатам сойтись грудь в грудь с английскими войсками, которые с дальних расстояний беспощадно расстреливали китайцев, осыпая их целым градом бомб, гранат и картечи…»

Получив известие о поражении своей армии, император Сянь Фэн бежал из Пекина в провинцию Жэхэ, оставив вести переговоры своего младшего брата – великого князя Гуна. После безуспешных недельных переговоров союзники решили продолжить движение на Пекин и уже там продиктовать жесткие условия капитуляции.

Архимандрит Гурий, глава остававшейся в Пекине Русской духовной миссии, слал в те дни тайные донесения Игнатьеву о положении в столице Китая: «Кто может, все бегут. Боятся английских бомб, а больше – своих воров. Разбой на улицах все чаще… Обороны серьезной никакой. Китайские войска без пищи и управления, грабят…»

Спустя несколько дней в китайскую столицу прибыл и сам Игнатьев, застав там панику и слезы. Не теряя времени, через православных китайцев Игнатьев известил китайские власти, что готов выступить посредником в мирных переговорах с англо-французами и добиться для них приемлемых условий. Ответа на свое предложение он не получил, но особо не расстроился.

– Значит, еще дозревают. Что ж, мы подождем еще!

Тогда же, проявив чудеса храбрости и изворотливости, Игнатьев сумел вытащить из китайского плена оставшихся в живых союзных парламентеров. Это был настоящий подвиг, и союзники оценили его по достоинству. Отныне авторитет Игнатьева стал непререкаем как у лорда Элджина и барона Гро, так и у простых английских и французских офицеров и солдат.

6 октября англичане с французами достигли городской стены Пекина.

Ворвавшись в летнюю резиденцию бежавшего императора дворец Юань-минь-юань, союзники начали совместный грабеж дворца. Дело в том, что во дворце много веков собирались ценнейшие сокровища Поднебесной и там было чем поживиться. Как вспоминал один из сотрудников русского посла: «Европейское начальство не только не удерживало войска от грабежа, но, напротив, весьма усердно помогало им в этом. После все с завистью указывали на одного французского офицера, который успел захватить разных вещей на 600 тыс. франков…»

Так как англичане в деле грабежа равных себе не знали, то быстро обставили французов, и те возмутились. Дабы дело не дошло до перестрелки, генерал Грант создал комиссию «по справедливому распределению награбленного» между союзниками. После этого генералы потребовали от китайцев передачи под контроль крепостных ворот Аньдинмэнь, угрожая в противном случае взять их силой и начать обстрел города.

Вместе с драгоценностями в Юань-минь-юань союзники захватили и архив Верховного совета и в том числе всю переписку с ним русского посланника. К счастью, барон Гро, в чьи руки попали документы, вникать в них не стал, а по-дружески вернул Игнатьеву.

Сам он в это время метался между Элджином и Гро, стараясь остановить дальнейшее кровопролитие.

– Если падет династия Цин, то с кем союзники будут подписывать договор? – внушал он своим коллегам. – Кто заплатит вам контрибуцию? Вам придется создавать в Китае новую власть и самим нести огромные расходы!

В словах русского посла был смысл, в то же время англичанин с французом боялись подвоха. Но Игнатьев был так убедителен…

К тому же он оказался единственным, кто знал реальное положение дел в китайской столице и имел карту Пекина. Английские и французские генералы долго выпрашивали у него этот документ.

– Я сделаю вам копию карты, при условии, что вы не будут штурмовать и поджигать город! – заявил Игнатьев. – К тому же в случае сожжения Пекина карта вам просто не понадобится.

И союзники согласились…

Под стенами Пекина английские и французские солдаты остановились.

13 октября великий князь Гун прислал от себя уполномоченного Хань Ци, который старался отговорить союзников от требований передачи ворот. Союзники упорствовали, и ворота были им открыты. Городская депутация поднесла генералам символические ключи. Но первым, кто вошел через открывшиеся ворота в Пекин, был, разумеется, Игнатьев! Причем сделал он это очень торжественно, чтобы китайцы видели, кто здесь главный.

Мандарины были удивлены тем, как русский посол, еще молодой человек, столь ловко укротил «даньцзы» – печенку храбрости их неприятелей. Теперь они величали Игнатьева не иначе, как И-Дажень – Один Большой Человек, который спас столицу.

Когда лорд Элджин узнал о хитром ходе русского посла, он был раздосадован:

– Игнатьев удивительно нагл! Не имея армии, он изображает из себя победителя! Первым в Пекин должен был въехать не он, а я!

– Так почему не въехали? – спросил лорда более сдержанный барон Гро.

– Я слишком долго думал! – передернул Элджин плечами.

– Что ж, оказывается, иногда мыслительный процесс вреден и в дипломатии! – расхохотался француз.

Как только Игнатьев прибыл в Русское подворье, к нему тотчас прибежала китайская делегация с просьбой о посредничестве. Граф с облегчением вздохнул: «Ну, вот и китайцы доозрели для серьезного разговора!»

– Я готов помочь в вашем нелегком деле, – хмуря брови, ответил цинским министрам посол. – Однако вы должны будете выполнить ряд моих условий!

– Мы согласны! – разом закивали ходоки, и заплетенные косицы замотались позади голов, как крысиные хвосты.

– А условия мои такие, – перешел к делу Игнатьев. – Во-первых, чтобы замещающий сбежавшего императора его брат князь Гун Цин Ван обратился ко мне с официальной письменной просьбой о посредничестве.

Китайцы снова утвердительно затрясли косицами.

Во-вторых, – продолжал Игнатьев, – чтобы китайское правительство не скрывало от меня никаких своих действий с англичанами и французами и ничего не предпринимало, не спросив у меня предварительного совета.

– Согласны! – снова закивали переговорщики.

– Наконец, в-третьих, чтобы Гун Цин Ван обязался признать и утвердить Айгунский договор, а также согласился на разграничение по Уссури до Кореи.

Вместо ответа китайцы начали переминаться с ноги на ногу.

– Я неясно сформулировал свое условие? – грозно спросил Игнатьев и начал нарочито медленно поворачиваться к собеседникам спиной, якобы собираясь уходить.

– Согласны! Согласны! – разом закричали просители.

Китайцы, в свою очередь, просили Игнатьева смягчить притязания союзников, которые, кроме немедленной выплаты за погибших компенсации в 500 тысяч лан, требовали наказания виновных, уничтожения до основания Летнего дворца и прочее, угрожая в противном случае штурмом Пекина…

Игнатьев пообещал содействие по девяти пунктам из десяти. Он отказался лишь от личного участия в церемонии подписания договоров с союзниками, чтобы лишний раз не нервировать Элджина и Гро. Зато согласился отложить подписание договора Китая с Россией до окончания выяснения отношений Пекина с Лондоном и Парижем, а также гарантировал князю Гуну личную безопасность при подписании всех договоров. Следует сказать, что и Игнатьев, и китайцы в дальнейшем все свои обязательства исполнили.

На следующий день после подписания договора с англичанами и французами в Русское подворье прибыл лично князь Гун Цин Ван, бывший ровесником Игнатьева.

Брату богдыхана, согласно его высокому званию, полагался «пурпурный шарик и трехочковое павлинье перо на головной убор». Игнатьева, однако, поразило не павлинье перо, а длинные острые ногти маньчжурского принца.

Брат китайского императора очень боялся, что за убийство английских и французских парламентеров европейцы его казнят. Игнатьев пообещал принцу личную неприкосновенность.

В ответ князь Гун подтвердил готовность подписать Айгунский договор и установить границу между державами, в соответствии с русскими пожеланиями, южнее Амура. При этом оба договорились, что подписываться договор между Россией и Китаем будет в тайне от остальных.

Проводив Гуна, Игнатьев занялся обработкой лорда Элджина и барона Гро.

– Я советую вам как можно быстрее заключить не слишком унизительный для Китая мир, – сказал Игнатьев английскому и французскому дипломатам.

– А что нас ожидает в противном случае? – насторожился англичанин.

– В противном случае вас ожидает беспощадная партизанская война посреди многомиллионного населения.

Лорд с бароном переглянулись. Такая перспектива им не улыбалась.

12 октября 1860 года в здании Русской миссии князем Гуном был подписан трактат с лордом Элджином, а на следующий день – с бароном Гро.

Согласно Пекинскому договору, цинское правительство соглашалось выплатить Англии и Франции 8 миллионов лянов контрибуции, разрешало открыть для внешней торговли город Тяньцзинь, подтверждало передачу Гонконгской бухты, а также разрешало использовать китайцев в качестве носильщиков-кули в английских и французских колониях. Помимо этого, к Англии с этого момента переходила южная часть Цзюлунского полуострова, а поток опиума в Китай никто отныне не имел права ограничивать.

По новому мирному договору Цинская империя фактически перестала существовать как самостоятельный субъект международных отношений. Удивительно, но ее сановников тогда больше беспокоил вопрос о том, будут ли европейские дипломаты соблюдать церемонии, обязательные при дворе Сына Неба.

В целом «опиумные войны» стали страшным национальным унижением для Китая, который считал себя единственным центром цивилизации. Впрочем, была и другая сторона последствий «опиумных войн» – Китай стал открываться для западных технологий и инноваций, западной системы образования и медицины, стали создаваться современные школы и больницы. Именно тогда Китай был включен в систему международных отношений.

Демонстрируя официальный нейтралитет, Игнатьев во время церемонии подписания параграфов в комнате для переговоров не появился. Но все стороны постоянно обращались к нему за советами. Одним словом, молодой русский граф, не имея ни армии, ни связи с собственным правительством, оказался самым влиятельным и востребованным человеком в Пекине. Русский посол был в центре внимания. Принц Гун благодарил И-Даженя за содействие, а европейские лорд Элджин и барон Гро – за ценные советы.

Пока принц Гун и союзники договаривались о мире, Игнатьев приготовил собственный текст договора о будущей русско-китайской границе.

– Теперь надо мой договорчик перевести на китайский и маньчжурский, чтобы условия его уразумели! – велел он толмачам из духовной миссии.

Когда переводы были готовы, Игнатьев торжественно вручил их цинским чиновникам. Положив договоры в большую шкатулку, чиновники торжественно покинули посла, неся шкатулку над головой на вытянутых руках.

– Таким образом они выражают наивысшее почтение! – сообщил Игнатьеву сопровождавший его сотрудник миссии.

– Еще бы не выражали, когда я у них теперь последняя защита! – усмехнулся граф.

А через несколько дней войска союзников покинули Пекин. Дело в том, что Игнатьеву и здесь удалось убедить Элджина и Гро разместить до весны свои армию и посольства в Тяньцзине. Доводы графа были вескими – посольства союзников будут находиться под защитой своих войск, не испытывая неудобств со снабжением и почтой, а, кроме этого, данный шаг успокоит китайцев.

На прощание Игнатьев устроил в Русской миссии союзникам шикарный прием. Пробки шампанского били в потолок так, что отлетала штукатурка!

Дипломаты и генералы пили за победу и благодарили Игнатьева за помощь. А в это самое время в соседней комнате помощники Игнатьева согласовывали с китайскими чиновниками последние разногласия по тексту будущего секретного договора. Время от времени Игнатьев покидал банкет, чтобы немного проветриться и выкурить сигару. Пока граф курил, он выслушивал доклады помощников, делал замечания, после чего с радушной улыбкой хозяина возвращался к гостям.

Следует признать, что устроенное Игнатьевым политическое шоу в Пекине явилось демонстрацией выдающегося профессионализма. За всю долгую и непростую историю Большой Игры второго такого случая, когда одна сторона буквально на глазах второй решала свои геополитические интересы, заставляя эту вторую присутствовать лишь в качестве бестолкового статиста, просто не было. Китайская эпопея графа Игнатьева – это, вне всяких сомнений, высший пилотаж Большой Игры. Своеобразный «момент истины».

Когда в Лондоне узнали обо всех нюансах банкета в Пекине, там испытали шок. Подобного позора английская разведка и дипломатия еще не знали.

Что ж, граф Игнатьев уже в какой раз показал себя как выдающийся мастер Большой Игры, рядом с которым английский и французский комиссары выглядели, несмотря на свои титулы, как уличные шавки перед породистым мастифом.

28 октября европейские уполномоченные покинули Пекин.

Ну, а потом настал черед России пожинать плоды последней «опиумной войны» – Цинская империя подписала с Россией Пекинский трактат о границе по Амуру и Уссури. Китай подтвердил передачу России земель к северу от Амура. После этого Игнатьев взял красный карандаш и лично прочертил новые границы от устья реки Уссури до озера Хинкай (ныне Ханка), а отсюда по горам до реки Ту-мынь-дзян (ныне Туманная). Возражений с китайской стороны не последовало. Все произошло именно так, как рассчитал русский посол.

Торжественная церемония подписания Пекинского договора состоялась в Русском подворье 2 ноября 1860 года в половине четвертого пополудни. При этом князь Гун уступил Игнатьеву право первым поставить свою подпись. Было подписано два экземпляра на русском и два на китайском языках, в затем совершен размен. После церемонии было подано шампанское, сладости и чай.

В историю подписанный Игнатьевым договор вошел как Пекинский. Надо сказать, что и сегодня наша граница на Дальнем Востоке проходит именно там, где ее более полутора веков назад прочертил Игнатьев.

В тот же вечер довольный посол написал в письме к отцу: «Договорчик мой не соответствует вполне моим ожиданиям, но смело могу сказать, что он лучший и наивыгоднейший из всех заключенных нами до сего времени с Китаем».

На прощание с Игнатьевым китайские мандарины трижды вставали на колени, причем каждый раз трижды касались лбом земли, то был самый почтительный ритуал прощания – сань-гуй цзю-коу.

Сам Николай Игнатьев, через месяц после подписания исторического договора, на прощальной встрече с князем Гуном пошутил, что уезжает из Китая, только потому, что ему приказано жениться в Петербурге на какой-нибудь княгине.

– Неужели вы даже женитесь по приказу вашего императора? – не понял шутки Гун.

– У нас с этим делом очень строго! – сделал Игнатьев серьезное лицо.

10 ноября по первому снегу он навсегда покинул Пекин…

Известие о подписании Пекинского договора произвело в Петербурге оглушительное впечатление. Это был не просто успех, это был успех ошеломляющий! В России никто его не ожидал. Всеобщее изумление лучше всех выразил губернатор Муравьев-Амурский в письме к министру иностранных дел Горчакову: «Все сомнения рассеяны, теперь мы законно обладаем и прекрасным Уссурийским краем, и южными портами… Все это без пролития русской крови, одним уменьем, настойчивостью и самопожертвованием нашего посланника, а дружба с Китаем не только не нарушена, но скреплена более прежнего. Игнатьев превзошёл все наши ожидания…»

Любопытно, что при проезде Игнатьева через Кяхту ему был преподнесен адрес, подписанный более чем сотней богатейших купцов Сибири, где выражалась благодарность за попечение об интересах русской торговли.

Игнатьев так спешил домой с радостной вестью, что весь путь проделал за шесть недель. В Петербург он прибыл 1 января 1861 года – смертельно уставший и весь покрытый инеем. Впоследствии он вспоминал, что мать хотела его обнять, но он ей этого не позволил, сбросив прежде завшивленную шинель, которую велел немедленно сжечь.

Петербург принимал Игнатьева как героя, да он действительно и был таковым. Император лично прицепил к груди молодого графа звезду Святого Владимира 1-й степени и вручил генерал-адъютантские эполеты со своим вензелем. А вскоре Игнатьев будет назначен на весьма престижную и важную должность директора Азиатского департамента Министерства иностранных дел.

Вернувшись в Россию, Игнатьев вскоре женился на признанной петербургской красавице – юной княжне Екатерине Голицыной, правнучке фельдмаршала Кутузова, так что шутка, сказанная князю Гуну, оказалась пророческой.

Но Дальний Восток его не отпускал. Даже готовясь к свадьбе, Игнатьев написал императору Александру II записку «О безотлагательном принятии мер по населению Приморья преимущественно славянами…», став тем самым одним из инициаторов заселения Приморского края. В своей записке бывший посол Игнатьев рекомендовал раздать приезжающим крестьянам землю и налоговые льготы.

Из Парижа Игнатьеву прислали орден Почетного легиона, пожалованный за заслуги императором Наполеоном III. Что касается англичан, то слишком хорошо зная Игнатьева, они его награждать не стали. Говорят, что когда вопрос о награждении рассматривался в английском правительстве, премьер-министр Пальмерстон, услышав имя Игнатьева, возмутился:

– Этого проходимца следует не награждать, а отравить самым смертельным ядом за все те гадости, которые он учинил британской короне!

Через два года, устав от кабинетной работы, Игнатьев уедет послом в Константинополь, где совершит еще немало дипломатических подвигов во имя России, за что заслужит там прозвище «вице-султана». Впоследствии Николай Игнатьев, ставший к тому времени графом, будет участвовать в Русско-турецкой войне 1878–1879 годов, подпишет Сан-Стефанский мирный договор и будет признан национальным героем Болгарии…

При Александре III он станет министром внутренних дел и Государственного совета, но с новым императором не сработается. В конце жизни великого игрока Большой Игры будут ждать неудачи, разорение и никем не замеченная кончина в киевском имении в 1908 году. На мраморном саркофаге могилы графа Николая Игнатьева выбили надпись: «Пекин. 14 ноября 1860 года». Воистину, sic transit gloria mundi (так проходит мирская слава)…

Реализация выгодного для России Пекинского трактата имела дальние последствия. Так, вскоре она стала залогом улучшения внутреннего положения в Кашгаре (Синьцзяне) и в первую очередь в укреплении там государственной власти.

– Включив в Пекинский договор статью о назначении нашего консула в Кашгаре, мы тем самым не только усилили собственное положение относительно англичан, но и подтвердили права Китая на эту страну, – доложил министру Горчакову директор Азиатского департамента Ковалевский.

– Как вы думаете, Егор Петрович, что, по вашему мнению, сегодня нам в Кашгаре выгоднее всего? – задал вопрос Горчаков.

– То, чтобы там удержалось центральное китайское правительство! – без обиняков ответил директор департамента.

Опытный Ковалевский считал, что ввиду стратегического и торгового значения Кашгара Россия должна и впредь добиваться «открытия» его для нашей торговли, для чего следует воспользоваться правами, предоставленными нам соглашением в Пекине.

Дело в том, что кроме отсутствия прочной государственной власти, в Кашгаре, имелась и внешняя причина, мешавшая полному осуществлению решений Пекинского трактата. Дело в том, что доступ в Южный Синьцзян со стороны Средней Азии находился под полным контролем Кокандского ханства. Надо ли говорить, что враждебные отношения между Россией и Кокандом препятствовали развитию русско-кашгарской торговли и учреждению в Кашгаре русской фактории.

Планы Ковалевского по расширению торговли с Кашагаром совпали с планами Военного министерства по наступлению на Кокандское ханство.

Вместе с генерал-квартирмейстером Главного штаба бароном Ливеном Ковалевский предложил создать в Кашгаре русское военное укрепление для защиты торговой фактории, а также захватить важный пункт на пути из России в Кашгар – кокандский город Аулие-Ату, а если это не окажет воздействия на кокандские власти, то завоевать Ташкент. Удивительно, но эти вопросы Ковалевский обсуждал без ведома своего осторожного начальника Горчакова…

За разработку плана наступления на Коканд взялись генерал-квартирмейстер Ливен и подполковник Генерального штаба Романовский.

Их план решал сразу несколько задач: обеспечивал безопасность сибирской и части оренбургской границы России, укреплял наше влияние в Кокандском ханстве и, наконец, способствовал созданию торговой фактории в Кашгаре. В докладе Ливена и Романовского подчеркивалось, что кокандские власти извлекают большие доходы от торговли с Кашгаром. Выгодная торговля и обилие переселенцев из Коканда говорит об особом значении, которое Коканд придает Кашгару. Отсюда следовал единственный вывод – если Россия стремится расширить торговлю в Южном Синьцзяне, ей неминуемо придется разгромить Коканд.

Выступая на совместном совещании двух министров, военного – Сухозанета (дело происходило еще до назначения министром Милютина) и иностранных дел – Горчакова, барон Ливен убеждал их в своей правоте:

– Открытие Кашгара и создание там факторий сулит нам благие и обильные результаты для торговли. Но при этом нельзя забывать и наш план общих действий в Средней Азии. Прежде всего, соединение Сибирской и Оренбургской линий, а также окончательное определение видов на Коканд, Ташкент и Туркестан.

Если военный министр Сухозанет и Ковалевский были не против плана барона Ливена, то Горчаков, как всегда, осторожничал:

– Господа! На бумаге все прекрасно, но как получится в реальности? Вы в Военном министерстве тесно увязываете приобретение экономических выгод от открытия рынков Кашгара с нашим наступлением на Кокандское ханство. При этом вы склонны к немедленному наступлению на Коканд, а это просто недопустимо! Каждая военная акция должна обеспечиваться дипломатическим прикрытием. Мы сегодня предоставить такое прикрытие вам не можем. У нас еще слишком мало сил, чтобы на равных соперничать с Англией. Нужна пауза и пауза значительная.

В результате совещания его участники расстались, так и не придя к единому мнению, недовольные друг другом. Надо сказать, что Горчакову удалось переубедить в свою пользу Сухозанета, и вскоре военный министр занял куда более сдержанную позицию по Средней Азии. Что касается своевольного Ковалевского, то Горчаков начал искать директору Азиатского департамента срочную замену, которую, как мы знаем, вскоре и нашел в лице Игнатьева.

Но на этом дело, разумеется, не кончилось. Уже в январе 1861 года генерал-майор Циммерман представил в Военное министерство записку «О положении дел на кокандской границе», которая наделала немало шума. Циммерман выражал недоумение по поводу отношений с Кокандом, которые характеризовал как «не мир и не война». Циммерман призывал нанести удар по ханству, не опасаясь гнева Англии. Он писал: «Кокандское ханство, а может быть, и Бухара с Хивой признают над собой власть русского государя» (против этого места записки любопытная пометка Сухозанета: «Какая от этого польза?»). Циммерман видел в таких действиях и другую положительную сторону: «Приобретая преобладающее влияние в Средней Азии, мы тем самым приближаемся к пределам английских владений в Индии и в случае войны с Англией можем угрожать ей с этой стороны, самой для нее чувствительной» (запись военного министра в данном случае была краткой и выразительной: «Это химера»).

Несмотря на это, предложение Циммермана об усилении давления на Кокандское ханство с целью проложить дорогу русским товарам в Центральную Азию нашло полное понимание в торговых кругах России.

В этом решительному Циммерману помог не менее решительный Ковалевский. Директор Азиатского департамента не ограничился в данном случае лишь официальными действиями. Стремясь всеми силами к развитию торговли с западными провинциями Китая через Сибирь и Среднюю Азию, Ковалевский постарался заинтересовать выгодами торговли с Кашгаром русских купцов. Чтобы расшевелить купечество, глава Азиатского департамента заказал журналисту Тарасову статью: «Очерк торговли с Западным Китаем» в весьма почитаемом купцами издании «Журнале мануфактур и торговли». Статья имела явно официозный характер, как, впрочем, и сам журнал, печатавшийся в типографии департамента торговли. Тарасов писал, что торговля с Западным Китаем очень выгодна «для торговых деятелей и предпринимателей русского купечества», которые найдут новый «богатый и обширный рынок для сбыта отечественных мануфактурных изделий». В Синьцзяне русские товары перепродаются кокандскими торговцами по повышенным ценам, а через Кашмир усиливается поток английских товаров. Поэтому Тарасов призвал купцов увеличить доставку в Западный Китай русских товаров, чтобы «привлечь на свою сторону выгоды, получаемые англичанами и кокандцами». Надо сказать, что Ковалев и Тарасов были услышаны и купцы обратили внимание на новое перспективное направление торговли.

Теперь торговое лобби России было за решительные действия на Востоке по расширению рынка!

После ухода англо-французских войск из китайской столицы и заключения выгодных для союзников трактатов Китай остался наедине со своей бедой – восстанием тайпинов, которые, быстро захватывая одну провинцию за другой, вскоре были уже у ворот Пекина. В те июньские дни 1861 года на заседании Особого комитета под председательством Александра II в числе прочих были приняты решения и по русско-китайским отношениям. Так, сменившему Игнатьеву в Пекине послу Баллюзеку категорически запрещалось вмешиваться во внутренние дела Китая и вступать в какие-либо сношения с повстанцами, пока в столице Китая существует правительство маньчжурского императора.

Новый генерал-губернатор Восточной Сибири Корсаков (сменивший Н.Н. Муравьева-Амурского) был настроен еще более решительно, чем его предшественник. Свои планы он формулировал так:

– Если в случае успеха тайпинских мятежников маньчжурский император будет вынужден бежать в Маньчжурию, я предлагаю принять Маньчжурию и Монголию под вооруженное покровительство России!

Однако Особый комитет решительно отверг слишком радикальные предложения губернатора Восточной Сибири. Члены комитета в данном случае прислушались к аргументам министра Горчакова, а тот говорил следующее:

– Осуществление покровительства над Маньчжурией и Монголией вызовет немедленное противодействие Англии и может понудить ее к оккупации какой-нибудь части Китая, например Кореи. В результате мы окажемся в непосредственном соприкосновении с Англией, что гораздо опаснее, чем соседство с Китаем! Мне остается лишь спросить вас: вы к этому готовы?

На это члены Особого комитета, потупив взгляд, дружно сказали, что не готовы.

– Что бы сейчас ни происходило в Китае, мы должны добиваться своих целей исключительно дипломатическими методами и избегать военных столкновений, – продолжал увещевать собравшихся Горчаков.

– Но почему? – подал голос кто-то из генералов.

– Любое наше военное столкновение с Китаем ослабит его, а значит, облегчит последующий полный захват Англией! – разъяснил министр иностранных дел.

В конце концов сошлись на том, что если китайские власти откажутся выполнять условия заключенных с ними трактатов, то Россия будет действовать, как действовала доныне, а именно: настоятельными требованиями наших уполномоченных, не прибегая к военной силе. Закрывая заседание, император Александр подвел его итог:

– Господа! В настоящее время, когда Китай находится в положении весьма сомнительном и когда мы не знаем, в чьих руках очутится там власть, мы менее, чем когда-либо, намерены использовать там свои войска. Что бы ни случилось, мы воевать с Китаем не будем!

Но блестящей победой Игнатьева наши успехи на Дальнем Востоке не ограничились. Победную эстафетную палочку от российского посла в Китае снова приняли русские моряки. На рубеже 60-х годов эпицентр Большой Игры прочно переместился на берега Тихого океана. Самым удивительным было то, что англичане (сами инспирировавшие это перемещение!) оказались к серьезному противостоянию на Дальнем Востоке не готовы.

Мы уже говорили выше о взаимодействии посла Игнатьева с командующим Тихоокеанской эскадрой капитаном 1 ранга Иваном Лихачевым, бывшим адъютантом генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича. В годы Крымской войны Лихачев являлся флаг-офицером вице-адмирала Корнилова, участвовал в Синопском сражении, отважно сражался на севастопольских бастионах, получил сильную контузию при взрыве баркаса с порохом, когда в тот угодила французская бомба, участвовал в экспедиции Невельского на Дальнем Востоке, затем услужил атташе в Лондоне и Париже. Современники единодушно отмечали, что Лихачев отличался боевым характером, эрудицией и жаждой деятельности. Именно Лихачев и подал генерал-адмиралу «Записку о состоянии русского флота», в которой доказывал необходимость дальних плаваний судов российского флота и образования в морях Дальнего Востока самостоятельной эскадры. В «Записке…» говорилось: «Только не держите эти суда в наших морях, где они как рыбы, вытащенные на берег… Не ограничивайте их поприще дорогою к Амуру и обратно… держите их в океане, в Китайском и Индийском морях, естественном поприще их военных подвигов в случае войны… У Вас образуются со временем настоящие адмиралы, которые будут бояться одной ответственности перед отечеством… которых не будет вгонять в идиотизм страх начальства». «Записка» пришлась как нельзя кстати. Россия просто обязана была после неудачи в Крымской войне продемонстрировать свой флаг в океане, к тому же англичане уже заинтересовались дальневосточным Приморьем, и надо было срочно наращивать там наше военно-морское присутствие.

Разумеется, линейные корабли и фрегаты, которых было по пальцам посчитать, посылать на Тихий океан не стали. Нашли другой выход – корветы и клипера. Как раз концу Крымской войны на Архангельских и Охтинских верфях сошли со стапелей первые серии этих кораблей.

Тем временем на Балтике заканчивал подготовку к походу на Дальний Восток так называемый 3-й Амурский отряд, который должен был усилить и частично сменить уже ранее ушедших два корабельных отряда.

Дело в том, что в начале января 1860 года в Особом комитете под председательством императора Александра II решили в помощь русскому посланнику графу Игнатьеву собрать в китайских водах особую эскадру под командованием капитана 1 ранга Лихачева. Самому Лихачеву было при этом сказано:

– Ты сии вояжи дальневосточные предложил, тебе и флаг в руки!

На что тот лишь обрадовался:

– О назначении таком я и мечтать не мог! Доверие, оказанное, оправдаю и за честь России постоять сумею!

И Александр II, и его младший брат Константин Николаевич понимали, что корветам и клиперам будет трудно противостоять английским эскадрам. Если они и могли нанести удар владычице морей, то только атаковав ее торговые коммуникации.

– Конечно, наши морские силы не идут ни в какое сравнение с английскими! – признался брату генерал-адмирал. – Однако во главе эскадры и командирами кораблей мы поставим самых боевых и храбрых. Думаю, это с лихвой окупит слабость наших пушек!

Из воспоминаний дореволюционного историка А. Беломора: «…Плохенькие тихоходы-корветы со слабосильными механизмами, не дававшими более 5 узлов в штиль, эти морские игрушки – клипера с неудобным рангоутом и шхунским вооружением не были тогда плавучими гостиницами, или станционными домами, несколько месяцев пребывания в которых составляли бы необходимое условие иерархического передвижения служащих, а были действительными боевыми единицами, материальные недостатки которых пополнялись духовными качествами годами сжившихся на палубах экипажей. В описываемый период в нашей морской среде не было и недостатка, какой, например, сознавал министр иностранных дел князь Горчаков в людях, умевших храбро и сознательно брать на свои плечи ответственность за быстрое принятие никогда непредвиденных и нигде не предписанных администрацией мероприятий и решений, и зачастую вопреки категорически высказанных ею желаний и соображений нередко трусливых и эгоистичных. Великий князь в возникавших спорах всегда становился на сторону адмиралов плавающих, строго придерживаясь правила, что отдаленное действие центральной власти очень слабо заменяет постоянное действие власти поместной; что самая искусная администрация не может заменить управления непосредственного; что сила созидающая, может заключаться только в военачальнике».

Особо следует остановиться на командах отправляемых на Тихий океан корветов и клиперов. Дело в том, что комплектовались они из оставшихся в живых защитников Севастополя. Прошедшие Синоп и год севастопольской бойни, матросы-черноморцы имели огромный боевой опыт, но наряду с этим подчиняться не слишком любили. Война научила их смотреть опасности в глаза. Именно поэтому и командирами первых клиперов ставили исключительно офицеров, прошедших севастопольские бастионы. Они пользовались большим и вполне заслуженным авторитетом, а потому легко находили общий язык с матросами-ветеранами. Надо ли говорить, каким авторитетом, например, с самого начала пользовался у матросов корвета «Посадника» известный севастопольский храбрец капитан 2 ранга Николай Бирилев. Даже среди севастопольских героев Бирилев выделялся своей удалью, являясь неизменным командиром ночных вылазок на позиции англичан у 3-го бастиона. Наградой за подвиги в Севастополе были ему четыре боевых ордена, включая Георгиевский крест, золотую саблю «За храбрость» и флигель-адъютантские аксельбанты.

В состав 3-го Амурского отряда, помимо «Посадника», вошли так же клипера «Наездник» (капитан-лейтенант Ратьков) и «Разбойник» (капитан-лейтенант Селиванов). Отрядным начальником был назначен капитан 1 ранга Дюгамель.

Что касается Ивана Лихачева, то, не став дожидаться отправки отряда, он решил отправиться на Дальний Восток «на перекладных», чтобы как можно скорей объединить под своей дланью находящиеся там российские суда. Как мы уже знаем, обстановка на Дальнем Востоке была в то время непростая. Англичане и французы наращивали силы на берегах Китая, готовясь к броску на Пекин. Кроме этого, английские корабли в 1858–1859 годах усиленно осваивали берега Приморья и было очевидно, что в следующем, 1860 году они будут действовать еще решительнее. Поэтому требовались срочные меры по укреплению обороны морских дальневосточных рубежей России. Лихачев не без основания полагал, что союзники, расправившись с Китаем, первым делом попытаются захватить побережье нынешнего Приморского края с Владивостоком и Посьетом. Не секретом для него было и то, что многие бухты и заливы Приморья уже были нанесены на английские карты как принадлежащие им. В России же по вопросу о землях южнее Амура только велись переговоры между Петербургом и генерал-губернатором Восточной Сибири графом Муравьевым-Амурским. Теперь все решали какие-то месяцы, а то и недели. Кто сумеет первым застолбить еще ничейные территории, тот и победит в этом туре Большой Игры.

Потому капитан 1 ранга Лихачев срочно выехал из Петербурга во Францию и на пассажирском пароходе в частном порядке добрался из Марселя в Шанхай. Там он зафрахтовал французский пароход «Реми» и уже на нем поспешил в Хакодате. По прибытии туда Лихачев узнал, что англичане уже начали подготовку к высадке десанта в заливе Посьет с последующей оккупацией этого района. Писать в Петербург и просить указаний было уже поздно. Поэтому храбрый офицер принимает решение опередить англичан и занять залив Посьет, формально принадлежавший Китаю. Фактически же это была ничейная территория, и в радиусе сотен верст там не было ни китайских солдат, ни китайских чиновников.

В то время в Хакодате находились клипер «Джигит» и транспорт «Японец». «Джигит» занимался ремонтом котлов и быстро выйти в море не мог. Транспорт в боевом отношении мало что значил, но выбирать не приходилось.

Не теряя времени, командующий эскадрой накоротке встретился с нашим консулом в Японии Гошкевичем.

– Какие последние новости об англичанах?

– Насколько мне известно, сейчас они готовятся к занятию залива Посьет и ведут гидрографическое обследование острова Цусима.

– О Цусиме подумаем после, сейчас важно опередить их в Посьете! – махнул рукой Лихачев.

В тот же день он отправился в залив Посьет на единственном ходовом судне своей будущей эскадры «Японце».

11 апреля 1860 года «Японец» бросил якорь в Новгородской гавани залива Посьет. Лихачев осмотрел бухту и объявил ее территорией Российской империи. Собственной властью он поднял там русский флаг, распорядился основать пост в бухте Новгородская и оставил команду под командованием лейтенанта Назимова.

Лейтенанту он велел:

– В случае появления иностранных судов поднимай флаг и объявляй их капитанам, что бухта Новгородская и залив Посьет являются собственностью России. Ежели увидишь противодейство, пали из всех ружей!

Объявив Посьет русской территорией, Лихачев рисковал эполетами. Но что такое собственная судьба, когда на карту поставлена будущность России!

Узнав о дерзком своеволии своего любимца, великий князь Константин Николаевич отписал Лихачеву: «Ты совершенный молодец, и я обнимаю тебя мысленно от всей души!.. Все письма твои я давал читать государю, и он в высшей степени доволен твоей распорядительностью и находчивостью…»

К этому времени на Дальний Восток начали подходить и наши боевые корабли. Одновременно, не теряя времени, экипаж транспорта «Манджур» основал будущий порт Владивосток.

2 июля (20 июня по старому стилю) 1860 года на берегу полуострова Муравьева-Амурского с транспорта «Манджур» высадились солдаты 3-й роты 4-го Восточно-Сибирского батальона во главе с капитаном Иваном Черкавским и прапорщиком Николаем Комаровым. Над полуостровом был навсегда поднят русский флаг и заложены первые здания, положив начало форпосту России на Тихом океане, будущему порту и городу-крепости Владивосток.

Узнав об этом, англичане поход в Приморье эскадры вице-адмирала Шерерда Озборна отменили. Одно дело поднять флаг над какой-то ничейной территорией и совсем другое сделать это на уже присоединенной, вступив тем самым в открытое противостояние с Россией. Тем более что та усиленно наращивала свои военно-морские силы в регионе.

К лету в Печилийском заливе у порта Таку, от которого до Пекина каких-то 150 верст, собралась вся наша эскадра: фрегат «Светлана», корвет «Посадник», клипер «Джигит», «Разбойник», «Наездник», транспорт «Японец» и несколько мелких судов. «Таким образом, под моим брейд-вымпелом, – писал позднее И.Ф. Лихачев, – формировалась впервые независимая эскадра Тихого океана, через которую прошло впоследствии не одно поколение лучших моряков наших, и я почитал всегда крайне счастливым, что на мою долю выпало отстоять это учреждение в самом его начале – это обошлось в то время не без препятствий».

Как мы уже знаем, на клипер «Джигит» немедленно перебрался наш посланник граф Игнатьев. Находясь под защитой Андреевского флага, он мог уверенней держаться на нелегких переговорах с министрами богдыхана. Китайцы сразу стали сговорчивее. Как мы уже писали выше, 2 октября 1860 года Игнатьевым был заключен исторический Пекинский договор, по которому неразграниченные ранее территории отошли к России: Уссурийский край, Приамурье и Приморье «на вечные времена» объявлялись нашими владениями.

Заслуги моряков были оценены по достоинству. Лихачеву, по заключении Пекинского договора, был присвоен чин контр-адмирала и дан орден Владимира 3-й степени. Высочайший указ Александра II гласил: «Во внимание к чрезвычайно полезным трудам эскадры Китайского моря и отличной точности, с которой были выполнены ею предначертания, послужившие к заключению трактата с Китаем, Государь Император изъявил свое монаршее благоволение начальнику эскадры и всем командирам».

Что и говорить, российские дипломаты, прекрасно разыграв партию, а моряки, подкрепив слова политиков демонстрацией реальной силы, оставили недавних противников по Крымской войне в круглых дураках. После непростой войны англичан с Китаем все выгоды мирного договора достались исключительно России.

На кораблях откровенно радовались:

– Энто вам, гады, за Севастополь! За дружков наших, что смертию пали на кургане Малаховском! Чешите теперь свои загривки!

Занятие Посьета и основание Владивостока были первыми щелчками по носу союзникам, но, как оказалось, не последними. Наши останавливаться на достигнутом не собирались.

19 июня 1859 года великий князь Константин Николаевич прибыл в Кронштадт проводить уходящие в дальнее плавание корабли. В дневнике он записал: «Утром осматривал Амурский отряд. Корвет «Посадник» (Бирилев)… Разрешил некоторые необходимые работы…»

Герой Севастополя ходил в любимцах у генерал-адмирала, а потому великий князь обращался с ним почти по-дружески:

– Готов ли ты, Николя, к новым подвигам во славу Отечества?

– Готов, ваше высочество! Мы, черноморцы, на все способные!

В конце августа 1859 года отряд вышел в плавание. Чтобы затруднить слежение англичан и быстрее дойти до места, командирам судов было приказано идти раздельно.

Итак, плавание на Дальний Восток началось. Конечно, Бирилеву не было легко. При всей его опытности в океан он шел первый раз, да не просто в океан, а вокруг света! Но севастопольцам ли бояться трудностей, а потому только вперед!

Из хроники плавания: «Пройдя Нарген и получив легкий Ost-S-Ost, прекратили пары и вступили под паруса. Ночью свежий S-S-Ost достиг крепости шторма и заставил взять все рифы у марселей. Пройдя Дагерорт в полный бейдевинд, с нижними парусами, при большом волнении, корвет шел до 10 узлов. Спокойствие судна было необыкновенным, однако же размахи доходили до 20°, к 29 августа ветер до того окрепчал, что вынуждены были закрепить нижние паруса и спустить брам-стеньги. К вечеру стало стихать».

Вскоре впереди заморгал желтым глазом плавучий маяк Фалстебро. Ветер засвежел и противный. Чтобы не лавировать, Бирилев решил перейти на машину.

– Развести пары! – велел передать он вниз механику Скирмунду.

Бросили якорь на большом Копенгагенском рейде. Перевели дух и начали заливаться водой и грузить уголь. Прогноз на погоду был неутешителен. После некоторых раздумий Бирилев принял единственно правильное решение:

– Рисковать не будем, переждем равноденственные бури, а потом свое нагоним в океане.

Дождавшись маловетрия, «Посадник» покинул Копенгаген, работая машиной. Плавание по узким и изобилующим подводными камнями Датским проливам всегда требует особого внимания и осторожности. До Ангольтских маяков шли в тумане как в молоке самым малым. Наконец разглядели огни, определились, стало полегче.

На выходе в Немецкое море вступили под паруса, но пары не прекращали. Делали до 10 узлов. Затем остановили машину и шли уже под парусами.

Прошли Английский канал и бросили якорь на Спитхедском рейде. Пошли дальше.

Из хроники плавания: «Корвет бежал под марселями и нижними парусами в галфинд по 10 и 10,5 узлов… С рассветом с корвета увидели к югу милях в двух французский купеческий бриг, лежавший в дрейфе и выражавший все знаки бедствия».

Матросы, почти все участники Севастопольской обороны, бедствию своих недавних врагов были даже рады:

– Ну, и пусть собака тонет! Это их за Севастополь Господь карает!

Но командир думал иначе.

– Войны промеж нас нет, а потому будем спасать! – объявил он офицерам.

«Посадник» осторожно (чтобы ветром не навалило) спустился к нему. Капитан брига, срывая голос, кричал в мятый жестяной рупор:

– Мы бриг «Понт де Челс». Сели на риф. Разворотило все днище. Затем волной сбросило с камней. Сейчас же просто тонем. Команда не успевает откачивать воду, так как днище – одна дыра. Умоляю, помогите!

– Все будет хорошо! – отозвался командир «Посадника». – Мы вас спасем!

По приказу Бирилева мичман фон Шанц с двенадцатью матросами и помпой Доутона перебрались шлюпкой на борт тонущего брига и, засучив рукава, принялись за дело. Пока одни откачивали воду, другие заделывали пробоины. Вскоре течь была остановлена.

«Понт де Челс» взяли на буксир и притащили в Брест.

На Брестском рейде «Посадник» застал нашу и французскую эскадры. Французы сердечно благодарили Бирилева за спасение брига и людей. Когда же они узнали, что перед ними один из самых знаменитых защитников Севастополя, восторгу их не было предела.

Из-за противных ветров в Бресте пришлось несколько задержаться. Не теряя времени, за это время полностью обновили запасы воды, закупили и на пять месяцев провизии, причем по вполне сходной цене.

5 ноября «Посадник» под парами покинул Брест. Волнение было большое, но шли хорошо. Затем и вовсе поймали попутный ветер и вступили под паруса. Через неделю пришлось выдержать приличный шторм, а потом еще и утомительную, выматывающую зыбь. Затем была стоянка на Мадере, где запаслись хорошим вином и перевели дух.

После того как «Посадник» пересек тропик, Бирилеву удалось поймать ровный пассат, и дальше уже плыли, что называется, в свое удовольствие до самого Рио-де-Жанейро. Матросы вечерами пели:

На переходе экватора по старой морской традиции провели ритуал с обряжанием Нептуна. Во время посвящения в океанские мореходы Бирилев и другие офицеры откупались от Нептуна и его свиты вином, остальных бросали в купели. В Рио снова пополнили запасы и перевели дух. Из каждого порта Бирилев, как и положено, писал рапорта о ходе плавания в Морское министерство, а так как командир «Посадника» являлся и флигель-адъютантом императора, то писал прямо и ему, и великому князю Константину Николаевичу.

Из дневника великого князя Константина Николаевича: «Вечером (1 марта 1860 года. – В. Ш.) во время собрания читал рапорт Ратькова (командир клипера «Разбойник». – В. Ш.), Селиванова (командир клипера «Опричник». – В. Ш.), Бирилева и очень интересно про них толковали и спорили».

А «Посадник» уже разворачивал свой форштевень на мыс Доброй Надежды.

Из хроники плавания: «Выйдя в море, при ветре, идущем от ONO, прекратили пары. Пролежав на SO до параллели 35° южной широты, шли по ней и, придерживаясь по возможности этой широты, прошли 11 февраля 1860 года на вид мыса Доброй Надежды и того же числа стали фертоинг в Саймонс-бее».

Стоя на шканцах, Бирилев с удовольствием подставлял лицо свежему ветру.

– Обратите внимание, господа, – обратился он к стоявшим рядом старшему офицеру лейтенанту Селиванову и штурману Чуркину, – северный ветер здесь не разводит никакого волнения, несмотря на то, что мы вынуждены «вогнать все рифы», закрепить фок с гротом и спустить брам-стеньги.

Селиванов с Чуркиным признались, что тоже удивлены столь необычным явлением.

В последующие дни ветер был сильный, но волна опять небольшая и «Посадник» быстро мчался вперед, наматывая на лаг все новые и новые мили. Попутный ветер был настолько устойчивым, что 50 дней не вводили в работу машину.

Затем пришлось пережить шторм и в Индийском океане. Когда тот достиг максимальной силы, огромная волна вкатилась на палубу и унесла вельбот, переломив железный шлюп балки. Но к счастью, обошлось без жертв.

– Никак, местный Нептун взял свою добычу и успокоился! – комментировали происшедшее матросы.

– Никола-угодник сжалился над нами сердешными! – на свой лад констатировал окончание шторма мичман.

Всему плохому когда-то приходит конец. Стих и шторм. Попали еще в шквал с дождем, но это уже сущие мелочи. Потом опять настало время маловетрия.

– Вот так и живем – то густо, то пусто! – шутили на «Посаднике».

В один из дней штурман подпоручик Чуркин доложился командиру:

– Пересекаем тропик Козерога, долгота 102°.

– Теперь пора ворочать на норд-ост! – выслушав, кивнул Бирилев. – Попытаемся поймать местный пассат.

Расчет оказался верным, вскоре снова поймали хороший ветер и помчались дальше.

Но вот впереди и огни Сингапура. Когда положили якоря на Сингапурском рейде, разглядели вдали фрегат «Светлана». Радости-то было! Как приятно на другом конце земли вдруг увидеть свое судно, где много твоих товарищей и земляков. Бирилев съездил на «Светлану», переговорил с ее командиром капитан-лейтенантом Дрешером, после чего фрегат взял для экономии угля «Посадник» на буксир.

10 июня подошли к острову Гутслаф и увидели на якоре клипер «Наездник».

Спустя неделю «Посадник» прибыл на внутренний рейд Нагасаки. Полукругосветное плавание было завершено блестяще. Теперь корвет вошел в состав эскадры Китайского моря под началом капитана 1 ранга Лихачева, сослуживца Бирилева по севастопольским бастионам. Сразу же по прибытии в Нагасаки на Бирилева возложили наблюдение за больными матросами, которых доставляли в Нагасаки со всей эскадры Китайского моря.

– Пехотинцем и пластуном я уже побывал, теперь придется побывать и доктором! – почесал затылок капитан-лейтенант.

Одновременно, не тратя времени попусту, на «Посаднике» занялись починкой котлов, но продвигалось это дело медленно, потому что японские заклепщики еще только учились. Пришлось нашим матросам самим брать в руки молотки и показывать, что и как надобно делать. В Нагасаки «Посадник» поступил в распоряжение Лихачева.

А взор Лихачева в это время уже был устремлен на маленький, но стратегически важный остров, лежащий посреди Корейского пролива с ничего никому не говорящим названием – Цусима. Корейский пролив и остров посреди него имели важное стратегическое значение, сравнимое с Гибралтаром, Мальтой и Аденом. А потому к Цусиме уже примеривались англичане. Они уже произвели гидрографическую съемку острова. Японский историк Синтаро Накамура писал: «Английский консул в Хакодате в «Памятной записке» сообщил: «Для нас срочной необходимостью является захват Цусимы…» А некий капитан Уорд, зайдя в гавань Имосаки, уже напрямую требовал открытия Цусимы для английских судов. Обо всем этом, разумеется, знал Лихачев.

Еще в апреле 1860 года он записал в своем дневнике: «По слухам… англичане имеют виды на этот остров… мы должны там их предупредить». Не откладывая дела в долгий ящик, он тут же отправил докладные записки великому князю Константину Николаевичу и управляющему Морским министерством адмиралу Краббе с предложением опередить англичан и создать на Цусиме «военно-морскую станцию». В этом случае Россия получила бы незамерзающий порт на Тихом океане, который, «как часовой на страже», стоял бы посредине Корейского пролива.

Занятым китайскими делами англичанам было пока не до острова. К тому же в данный момент они весьма нуждались в посредничестве графа Игнатьева при переговорах с китайцами. Момент для занятия острова был самый подходящий, другого такого могло уже не случиться никогда. Надо было только действовать стремительно и решительно. Но письмо ушло уже несколько месяцев назад, а ответа все не было. Драгоценное время же уходило и уходило.

В мае 1860 года в Печилийском заливе на клипере «Джигит» он посвятил посланника в Китае графа Игнатьева в Цусимский проект.

– Я не исключаю, что именно вам великий князь Константин Николаевич поручит вести дипломатические переговоры в Эдо.

Но посланник на уговоры не поддался. От всех предложений Лихачева он вежливо уклонился, а едва капитан 1 ранга откланялся, граф тут же отписал Горчакову срочную депешу с предупреждением о возможных осложнениях с японцами из-за ненужной инициативы моряков.

Признаем, что инициатива и предприимчивость Лихачева весьма превышали его официальные полномочия. Но ведь ему было тогда всего 35 лет, а за плечами уже был Севастополь и унижение Парижского мира! Именно так же, как Лихачев, поступал в это же времени в далекой Средней Азии его соратник по севастопольским бастионам Черняев.

Это была плеяда людей, не боявшихся взять на себя ответственность государственную, если видели в том пользу для России. Именно они, молодые ветераны Севастополя, как никто другие, горели желанием взять реванш за недавнюю проигранную войну и возвеличить Отечество.

– Битва за Китай близится к концу, англичане ее явно выигрывают, но и мы не проиграли, зато опередили с занятием Приморья. Следующая схватка будет уже за влияние на Японию. И Цусима – козырный туз в предстоящей схватке. Владеющий этим островом, сразу становится господином всех морских путей! Это понимаем мы, понимают и англичане. Теперь кто кого опередит! – откровенничал Лихачев, ужиная с командирами кораблей в своем салоне на «Светлане».

– Ну, а что насчет этого думают японцы? – подал голос.

– Японцам тоже сейчас не до этой каменной скалы. У них сегун вовсю истребляет старых самураев и наводит новый порядок, а вот когда наведет, тогда к Цусиме без большой войны уже не подступишься! – вздохнул Лихачев.

– А чего тут ждать! Разводим пары и прямо к Цусиме! Поднимаем там флаг Андреевский. Пусть только после этого кто сунется! – вскочил со своего кресла всегда решительный и нетерпеливый Бирилев.

– Все это так, но нам надо хотя бы формальное разрешение из Петербурга, а на это, увы, надо время, которого у нас сейчас очень мало, – покачал головой командующий. – Эх, кабы мне прав малость поболее!

Затем перевел взгляд на Бирилева:

– А тебе, Николя, задание особое. Завтра же выбирай якорь и следуй в Нагасаки. Мы в здешних водах надолго, а потому надо устраиваться основательно. Консул Гошкевич договорился о выделении нам землицы в тамошней деревеньке Иноса. Посему начинай там строительство береговой базы.

– С чего начинать стройку-то? – поинтересовался командир «Посадника».

– С бани! – разом ответствовало несколько голосов.

Как это часто бывает в большой политике, в нее неожиданно вмешались дела, на первый взгляд совсем ничтожные, семейные. Дело в том, что ответ на письмо Лихачева из Петербурга было отправлено с чиновником для особых поручений генерал-губернатора Восточной Сибири майором Хитрово. Последний же только что женился в Петербурге и совсем не торопился покинуть молодую супругу. Казалось, можно было бы передать ответ по уже работавшему тогда телеграфу, но то ли по нерадению, то ли по чьему-то злому умыслу и этого сделано не было.

Разумеется, великий князь Константин и адмирал Краббе против приобретения Цусимы не были. Но все уперлось в Министерство иностранных дел. Узнав о намерениях Лихачева, министр иностранных дел Горчаков пришел в ужас:

– Мы только-только выбрались из крымского дерьма, а моряки снова хотят нас втянуть в драку с Англией! Да из-за чего? Из-за какого-то островка, о котором мы до сего дня и слыхом не слыхивали!

Только 12 декабря 1860 года, прибыв на клипере «Наездник» в Шанхай, начальник эскадры получил депеши из министерства и письмо от генерал-адмирала.

«С этим вместе ты получишь, – писал великий князь Константин, – мое официальное отношение вследствие твоей записки о Цусиме, но, чтобы ты его вполне понял, мне надобно написать тебе несколько объяснительных слов. Записку твою я читал Государю в присутствии Горчакова 22 июля. Государь немедленно ее понял и понял всю действительную важность Цусимы. Горчаков тоже не мог не признать этой важности, но по своей обыкновенной привычке побоялся, чтобы из этого не вышло политического вопроса и, главное, чтобы нам из-за этого не перессориться с японцами. Он тотчас вспомнил о разнице положения, в которое себя поставили в Иеддо Путятин и Муравьев: как с японцами мирно жил и ладил первый, и как с ними чуть-чуть не поссорился, второй. Потом он говорил, что решительно не знает, кому это дело поручить, а что поручить его Игнатьеву ему решительно не хочется. Кончил он тем, что просил меня его от этого дела освободить и что нельзя ли смотреть на него не как на дело дипломатическое, а как на вопрос чисто морской и поэтому поручить его тебе. Я, разумеется, был очень рад этому обороту и тотчас согласился: нам же лучше. Вот почему и написал я тебе, что дело это должно иметь характер морской сделки, а не дипломатического трактата. Дело в том, чтобы мы могли основать на этом острове морскую станцию a la Villafranca. Для этого никакой дипломатии не нужно, и никто этого лучше тебя самого не сделает. Если можешь ты ограничиться местными сношениями с островскими властями, или еще лучше безо всяких соглашений… но только так чтоб от японцев не было официального протеста… На счета твоих будущих действий ты сам лучший судья…»

Итак, проект Лихачева фактически отклонен. Впрочем, генерал-адмирал в письме своему бывшему адъютанту предложил «под его личную ответственность» попытаться заключить частную сделку с главой княжества Цусима относительно аренды участка земли для морской станции. При этом отдельно оговорив, чтобы эта сделка не вызвала протеста центрального правительства Японии и вмешательства западных держав. Лихачеву предлагали взять всю ответственность на себя!

Почти одновременно Лихачеву было велено немедленно отправить на Балтику и несколько кораблей своей эскадры. 15 января 1861 года скрепя сердце он составил отряд из корветов «Боярин» и «Воевода» и клипера «Джигит», под общею командой капитан-лейтенанта Майделя, и отправил его в Кронштадт. И без того не слишком сильная в сравнении с английской эскадра совсем ослабла. А ведь как пойдут дела в случае занятия Цусимы, не знал никто. Оставшиеся корабли Лихачев собрал в Нагасаки. Пологие волны качали фрегат «Светлана», клипера «Опричник», «Наездник» и корвет «Посадник».

Историк флота А. Беломор писал об этих днях: «Однако ж и сильно запоздавшее, вероятно, не без ведома министра иностранных дел, согласие генерал-адмирала на занятие острова было получено и равнялось приказанию, которое ни один морской офицер не мог тогда не попытаться исполнить, приложив все свои способности, старания и энергию к доведению дела до благополучного и желаемого конца. В те достопамятные в русской морской истории годы, когда, к величайшему несчастию, материальная часть за неимением денег была слаба и ничтожна, личный состав в особенности офицеров от самых младших субалтернов до адмиралов включительно вследствие неусыпных забот и попечений генерал-адмирала достиг высокого нравственного уровня».

Итак, время почти потеряно, боевых кораблей почти не осталось. Можно, казалось бы, и отказаться от затеянного? Никто бы Лихачева за это не осудил. И все же Лихачев решился действовать, при этом отчаянно рискуя собственной карьерой, так как отныне все последствия он брал на себя. Что и говорить, смелые были эти ребята, прошедшие севастопольские бастионы!

Едва англичане навели свой порядок в Китае, они тоже вплотную занялись делами японскими. В столице Японии Эдо тем временем, по своему обыкновению, интриговал известный русофоб английский посол Рутерфорд Алькок. В Японское море вошла эскадра вице-адмирала Хоупа, флаг которого развевался на корвете «Инкаунтер». Теперь Алькоку с Хоупом нужен был только повод продемонстрировать силу. И повод нашелся быстро. Когда в пьяной драке в Эдо был убит английский купец Роберт, японскому правительству был предъявлен счет на 110 тысяч фунтов стерлингов, а столица княжества Кагосима была бомбардирована и сожжена до основания.

Поэтому надо было торопиться и нам. Пытаясь наверстать упущенное, Лихачев отправил на переговоры с японцами своего флаг-капитана Мусина-Пушкина. Сам тем временем на клипере «Наездник» отправился на север японского архипелага. Мусин-Пушкин должен провести предварительную работу. Он же подключится позже, когда наметятся хоть какие-то перспективы.

Из воспоминаний участника событий: «…Знакомство русских офицеров с только что приехавшим сюда в Нагасаки губернатором. День был назначен 2 ноября (речь идет о 1860 годе. – В. Ш.). 20 человек русских офицеров отправились к губернатору, имея при себе двух переводчиков… Губернатор встретил нас в передней комнате, и в сопровождении свиты, несшей его доспехи впереди, повел нас в одну из комнат, нисколько не отличающуюся от первой… В этой комнате стояло 2 ряда столов, один для губернатора и его штаба, а другой – для русских офицеров. Остановясь в середине между столов, он приветствовал всех офицеров, спросил о нашем здоровье и о команде. Потом просил садиться… Разговор во время обеда велся очень хорошо. Лейтенант Корнилов, один из командиров судов нашей эскадры, так хорошо его вел, что осторожный японец, заметно было, разошелся и невольно стал задавать вопросы! Все разговоры велись через переводчиков, которые сидели, ноги под себя, с обязательно наклоненными головами, в середине между рядами столов. Я и забыл сказать, что губернатор, его свита и мы помещались в креслах. Во время разговора Корнилов очень ловко высказывал европейцам, деликатно, хвалы; или замечал недостатки японцев… Потом высказал, что русские чрезвычайно рады, что их соседи японцы будут скоро могущественная нация, сильная; что у них теперь есть военный паровой флот… Советовал поскорее завести лучшие пути сообщения между внутренними городами, устроить железные дороги. Японец слушал с большим вниманием и видимым сознанием пользы этого предложения… Разговаривая таким образом, мы у губернатора просидели около полутора часов. Пожелали взаимно всяких счастий, обе стороны расстались, довольные друг другом. Он пригласил русских офицеров на праздник, называемый Минури, который назначен через 2 дня. 4 ноября. Он дается ежегодно в память основания Нагасаки». Обе стороны остались друг другом вполне довольны.

Присутствовал на этой встрече и флигель-адъютант Бирилев, корвет которого находился тогда в Нагасаки. Он от рассвета до заката занимался обустройством взятой в аренду земли в деревне Инаса. От фрегата «Аскольд», ремонтировавшегося в Инасе в 1858 году, осталась казарма, шлюпочно-такелажный склад и кузница. Так как на нашей эскадре были трудности с сухарями, предприимчивый Бирилев решил построить небольшой сухарный завод, а заодно и дом для офицеров, ну и, конечно же, хорошую баню для всех.

Помимо этого, командир «Посадника» исподволь начал заниматься еще одним важным делом. По собственному почину он тоже решил помочь командующему. Заручившись поддержкой губернатора Инасы, Бирилев попросил его попросить цусимского губернатора Со Цусима-ноками разрешить его корвету «Посадник» временно обосноваться в бухте Татамура, на полуострове Иммосаки. Губернатор Инасы Окаба Суруга-ноками письмо написал и Цусима-ноками воспринял эту новость с должной учтивостью. Так было положено начало истории, ставшей впоследствии известной как «Цусимский инцидент».

Спустя месяц капитан 1 ранга Лихачев снова появился в Нагасаки. Мусин-Пушкин доложил о визите к губернатору Окаба Суруга-ноками, Бирилев – о своих начинаниях. Начальник эскадры одобрил действия подчиненных.

– Пока посвящать в наш план никого не будем, и держи свой визит на Цусиму в тайне! Далеко не всем наша затея по душе! – сказал он Бирилеву.

Из дневниковых записей Лихачева:

«6 апреля. Гошкевич не разделяет моих видов на острове Цусима».

«29 января (1861 год. – В. Ш.). В 1 часу приехал Гошкевич, которому объяснил, зачем ему надо быть в Еддо».

«31 января. Утром был Гошкевич и решил, что он шел на «Посаднике» в Хакодате, куда к нему вслед за ним приехал один из клиперов, на котором он пойдет в Эдо».

«1 февраля. Был опять Гошкевич. Переговорили о подробностях. Призвал Бирилева и объявил ему о назначении, приказав содержать в тайне. Гошкевич перебрался на корвет, где был обед…»

Что и говорить, советнику Гошкевичу затея моряков по душе не пришлась. Если бы затеваемое было одобрено Горчаковым, тогда бы и он расстарался, но идти на поводу авантюристов моряков – это не для него!

– Во-первых, я не намерен отступать от данных мне инструкций! А во-вторых, устройство новой морской станции на Цусиме идет вразрез со статьями нашего договора с Японией, подписанного графом Путятиным в 1858 году в Эдо, – выговаривал Гошкевич в сердцах Лихачеву.

– Договоры не вечны, но вечны наши интересы в здешних водах! В договор всегда можно внести поправку, а стратегически важную станцию провороним!

Но ко всем уговорам Лихачева старый дипломат остался глух. Между начальником эскадры и консулом пробежала черная кошка.

– Ладно! – плюнул в сердцах Лихачев. – Попробуем зайти с другой стороны! Передайте командиру «Джигита», что завтра мы выходим в Печилийский залив!

Из дневника Лихачева: «13/25 марта. Написал длинное письмо Гошкевичу, в коем старался его вразумить относительно того, что нам делать. Чрезвычайно боюсь его неосторожности и болтливости. Кроме того, он явился сюда один с пьяным лакеем, держит себя сам так грязно, так лишен всякого наружного достоинства и приличия, что он меня крайне беспокоит, как относительно японцев, так и Гарриса (английский консул в Нагасаки. – В. Ш.), который навязывается ему в дружбу. Просил Селиванова (командира клипера «Опричник». – В. Ш.) наблюдать за второй частию и приказал назначить караул с офицером, которому вменить в обязанность вымыть и вычистить дом и содержать там порядок…»

Лихачев в Нагасаки нанес визит губернатору Окаба Суруга-ноками, во время которого сумел его убедить в том, что занятие Цусимы русскими – несомненное благо для Японии.

– Вы получаете противовес против Англии! – убеждал Лихачев. – В этом случае любая из европейских держав, реши она усилить свое влияние в здешних водах, неминуемо войдет в конфликт с другими, а это европейская война! Японии при этом останется лишь пожинать плоды!

Окаба Суруга-ноками в этом был с Лихачевым согласен:

– Вы мудрый человек Федор-сан, и мне ваш план нравится! Но вам следует торопиться. У ваших соперников уже давно посольства в Еддо, а у вас только консульство в Хакодате!

– Совершенно с вами согласен, многоуважаемый Окаба Суруга-ноками!

Лихачев торопится. После встречи он отправляет письмо великому князю Константину Николаевичу о том; что уже получил словесное согласие: «…посредством частной сделки с местными властями выговорить себе право устроить некоторые склады для наших судов на острове Тсу-сима; вместе с тем правительство желало вести дело так, чтобы отнюдь не делать из этого дипломатического вопроса и не входить ни в какие переговоры с правительством Тайкуна».

Что ж, теперь все мосты были уже сожжены…

Теперь Лихачев думал, кому поручить столь ответственную и деликатную миссию. Раздумывал он не долго. Лучшей кандидатуры, чем Бирилев, не было. Между Лихачевым и Бирилевым отношения самые дружественные. За плечами обоих севастопольские бастионы. Когда Бирилев исполнял должность флаг-офицеров у контр-адмирала Панфилова, Лихачев занимал аналогичную должность при вице-адмирале Корнилове. Да и по возрасту Лихачев был всего на два года старше своего боевого товарища. Служба службой, но наедине отношения были самые доверительные. А потому кому, как не Бирилеву, мог поручить столь деликатную миссию начальник Тихоокеанской эскадры!

Вызвал он к себе командира «Посадника», объяснил ситуацию. Спросил напрямую:

– Я уже свою голову в петлю засунул! Теперь предлагаю и тебе взобраться на эшафот со мной. Рискнешь?

– Ваня! – усмехнулся Бирилев старому боевому товарищу. – Если помнишь, я от опасностей никогда не бегал. А потому полезем в петлю вместе!

20 февраля 1861 года «Посадник» из Хакодате вышел курсом на Цусиму и уже 1 марта бросил якорь вблизи деревни Осаки в западной части бухты Татамура (ныне залив Асо). Главой княжества Цусима в ту пору был Мунэ Ёсиёри. По прибытии в Цусиму Бирилев заявил:

– Я хочу вручить главе княжества послание русского императора о готовящемся нападении англичан и обязательно встретиться с ним!

Мунэ Ёсиёри с русским офицером встретился, но все ограничилось чайной церемонией. Помимо этого, князь отправил Бирилеву 20 литров саке и двадцать куриц. Бирилев в качестве ответного дара передал ружье, бинокль и несколько бутылок вина. Князю подарки понравились, и отношения наладились.

О приходе русских Мунэ Ёсиёри сообщил правительству-бакуфу, но никакого ответа не получил. Престарелый Андо Нобумаса (глава тогдашнего японского правительства) был застигнут сообщением врасплох и откровенно не знал, что делать дальше.

Затем Бирилев добился разрешения Мунэ Ёсиёри на обследование бухты Имоскака, куда корвет перешел 2 апреля. На следующий день команда сошла на берег, где была поставлена палатка и на флагштоке поднят русский флаг. Русские офицеры во главе с Бирилевым осмотрели берег и выбрали место, удобное для постройки склада и лазарета, а также ремонта корвета, поскольку необходимо было заменить фок-мачту и сделать понтоны для осмотра кормовой части корабля и дейдвудной трубы. Японские чиновники выделили в помощь русским матросам пятнадцать плотников и снабдили команду продовольствием. При входе с запада в бухту Татамура на скалистом островке Уси русские моряки установили сигнальный пост.

Лихачев дважды – в марте на клипере «Опричник» и в апреле на фрегате «Светлана» – посетил Цусиму и остался доволен действиями командира «Посадника». Бирилев в рапорте Лихачеву отметил дружелюбное отношение местного населения к русским. При рубке леса японцы указывали на лучшие деревья и помогали доставлять бревна. Очень им понравилась русская песня «Дубинушка». В начале апреля русские моряки и японские плотники приступили к строительству зданий морской станции. Предстояло построить коттедж для командира, больницы, бани, шлюпочные и угольные сараи и другие постройки. Во время отлива «заложили пристань и 20 футов ширины».

Мунэ Ёсиёри, сообщив центральному правительству о приходе русских, ждал указаний «из центра», но их долго не было. Дело в том, что главный принцип внешней политики главы совета старейшин бакуфу Андо Нобумасы выражался словами «как бы чего не вышло».

Бирилев для начала подарил Мунэ Ёсиёри пару малокалиберных пушек из вооружения гребных судов. Для обучения японских мальчиков русскому языку на Цусиме была организована небольшая школа. Бирилев рапортовал, что «дружба царствовала во всей силе».

Однако, как явствует из японских источников, все наладилось не сразу. 12 апреля, когда русские матросы начали высадку на берег, жители деревни по инициативе крестьянина Ясугоро попытались воспрепятствовать этому. Ясугоро был убит, двоих японцев русские взяли в плен, а остальные жители деревни разбежались. Волнение охватило весь остров, сложилась напряженная ситуация. Это событие встревожило Мунэ Ёсиёри, но он успокаивал жителей, говоря, что «это дело государственное, и следует обратиться по этому поводу к правительству-бакуфу, мы направим туда гонца. Поскольку решается судьба дома Мунэ, прошу проявить преданность, чтобы не запятнать имени дома».

Затем все само собой успокоилось и отношения стали на самом деле вполне дружескими. Тем временем «Посадник» разоружился, сняли часть рангоута и приступили к ремонту корабля. Часть команды занялась подсобным хозяйством и развела огород. Описная партия под руководством старшего штурмана корвета подпоручика Чуркина занялась промером глубин. Карты островов Цусима, составленные офицерами «Посадника», впоследствии были изданы Гидрографическим департаментом Морского министерства.

В мае в Цусиму приехал, наконец, уполномоченный правительства-бакуфу Огури Тадамаса. Между ним и Бирилевым состоялась встреча. Огури вежливо потребовал ухода русских, но Бирилев отклонил требование и заявил, что «без приказа начальства из Цусимы ни за что не уйдет». Огури, напрасно прождав 13 дней, покинул Цусиму. Во время беседы Огури вручил Бирилеву документ, разрешающий встречу с главой княжества.

В конце концов, Бирилев сумел договориться с главным советником князя Мураока Ооми и губернатором острова Нии Моготииро. Участники совещания подготовили проект, где, между прочим, говорилось: «Князь Цусимский вполне желает принять покровительство России во всех отношениях, во исполнение чего если Русское Правительство признает нужным держать здесь суда, то мы согласны охотно на это, и место от Хироуры до Имосаки включительно и по указанную черту отдать в распоряжение русских судов и под защиту их всю бухту Тата-мура, то есть от Усисима до Обунокоси. С другими нациями никакого дела иметь не будем. Мы просим Русское Правительство снабдить нас сколько будет можно новейшими огнестрельными оружиями, а также и просим русских обучать наших молодых офицеров новейшему военному делу… просим русских не нарушать наших древних обычаев и не стараться вскоренять их веру… Но все это мы можем выполнить только тогда, если не будет к тому препятствий со стороны нашего Правительства в Эдо».

Чтобы окончательно задобрить местную власть, Бирилев решил сделать ей поистине царский подарок. Из одиннадцати пушек, что были на корвете «Посадник», он передал в дар князю Со Цусима-ноками – пять, к которым прибавил и комплект боеприпасов. Для обучения канониров были выделены опытные унтер-офицеры, понюхавшие пороха на бастионах Севастополя. Они передавали свои знания японцам. Цусимцы откровенно радовались, что с помощью великодушных русских они усилятся и правительство Тайкуна будет относиться к ним более уважительно.

2 июня 1861 года на Цусиму прибыли уполномоченные из Эдо – Огура Бунго-ноками и Мидзогути Ясагуров, которым не было смысла ставить под удар свою репутацию и, может, карьеру. Бирилев показал им постройки морской станции, постарался объяснить выгоду от контактов с русскими. Уполномоченные не высказали никаких соображений, однако покинули остров довольными.

Что касается Лихачева, то он дважды – 27 марта на клипере «Опричник» и 16 апреля на фрегате «Светлана» – посетил Цусиму и остался доволен действиями командира «Посадника». Проверив, как идут дела у Бирилева, он направился в бухту Новгородскую. Затем командующий эскадрой посетил посты Ольга, Владивосток, осмотрел бухты Врангеля и Находку. В его дневнике появилась запись: «Находка – прекрасное якорное место». И все же преимущества Цусимы как незамерзающего круглый год порта в Японском море были очевидны.

Некоторое время пребывание «Посадника» на Цусиме удавалось хранить в тайне. Сами японцы тщательно скрывали от британцев факт затянувшегося пребывания русских, чтобы он не стал прецедентом для аналогичных действий других держав. Официально считалось, что «Посадник» лишь периодически заходит на Цусиму, где занимается описанием ее берегов и промеркой глубин в прилежащих к острову бухтах. Но все тайное когда-то становится явным.

20 мая в бухту Имосаки зашел английский фрегат «Актеон», которым командовал капитан Уорд, и две канонерские лодки. Бирилев был чрезвычайно удивлен их появлением, но сумел сохранить хладнокровие. Он попытался наладить дружественные отношения с англичанами и с чисто русским радушием принял их, щедро поделившись своими припасами, а также познакомил Уорда с хозяйством станции. В донесении Лихачеву Николай Алексеевич писал: «Отношения наши с японцами по-прежнему самые дружеские, во всех концах острова принимают наши шлюпки приветливо и гостеприимно…» В то же время цусимцы отказались дать какую-либо провизию и даже дрова англичанам.

К сожалению, посещение английского корабля не прошло бесследно. И вскоре к Гошкевичу прибыл английский посол Алкок.

– Вы обязаны отозвать свой корвет с островов Цусима! Иначе будет не только международный скандал, но возможна и война!

– Увы, но командующий эскадрой мне не подчинен, – грустно качал головой консул.

– Самовольство ваших моряков возбуждает неудовольствие других держав, вследствие чего японское правительство боится сделать и для них какие-либо соответствующие уступки! – продолжал Алькок. – Я жду вашего решения!

Под давлением Алькока изменило свое отношение к «Цусимскому делу» японское правительство, явно не желая обострений с англичанами. Пример строптивого Китая был еще очень свеж, а потому нагляден.

«В Эдо случилось новое происшествие, – информировал великого князя Константина Николаевича Лихачев, – опять заставившее правительство трепетать от гнева европейских держав, и в особенности Англию. Толпа японцев, принадлежавших к числу неблагонамеренных приверженцев партии Мито или просто преступников, напала ночью на дом английского посланника и ранила двух чиновников посольства. Дальнейших последствий дело не имело, но заставило слабое правительство сделаться более чем когда-либо уступчивым и подобострастным к требованиям англичан, а этим последним, которых в то же самое время поразило известие, что они были предупреждены на остров Тсу-сима корветом «Посадник», дало повод отыскать какую-то таинственную связь между этими двумя различными фактами. Не останавливаясь на опровержении такого толкования, можно заметить только, что на месте в Японии никто этому толкованию верить не мог, ибо настоящие или более близкие причины нападения на г. Алькока всем хорошо известны. Японское правительство, готовое на всякие уступки, чтобы успокоить г. Алькока и подчиняясь более и более английскому влиянию, которое не встречает в Эдо решительно никакого противодействия, согласилось на разные требования, из коих нам известны пока: отправление посольства в Англию на английском казенном пароходе и представление англичанам исключительного права делать опись всех берегов Японской империи…»

В возмещение морального урона англо-японским отношениям Алькок потребовал немедленно выдворения русских с Цусимы, грозя карательными мерами адмирала… И японцы согласились уладить конфликт так, как пожелали англичане. Ситуация сразу зеркально поменялась. Теперь уже Гошкевича взяли в оборот и японские чиновники, грозя выдворением нашего флота из Хакодате. Делать нечего, Гошкевич уступил требованиям и направил письмо Лихачеву с предписанием отозвать с острова корабль, грозя международными санкциями.

Вскоре и центральное правительство Японии выступило против присутствия наших на Цусиме. Оно дало указание губернатору Хакодате Мурагаки Авадзи вступить в переговоры с русским консулом Гошкевичем о «принятии надлежащих мер с тем, чтобы немедленно удалить русский военный корабль из Цусимы». Параллельно правительство обратилось за посредничеством к английскому посланнику Алкоку, который в середине августа 1861 года отправил на Цусиму своего секретаря Олифанта с отрядом из двух кораблей под командованием вице-адмирала Хоупа. Последний незамедлительно послал письма на имя Лихачева, где требовал удаления русского корабля. Лихачев, находившийся во Владивостоке, получил письма от Гошкевича. Делать нечего. Надо было отзывать Бирилева. С таким приказом Лихачев отправил на Цусиму клипер «Опричник», о чем проинформировал в письме Гошкевича.

Из письма графа Игнатьева:

«Японцы согласились на все требования флигель-адъютанта Бирилева. Строения были возведены в бухте Имосаки, материалы и рабочие из туземцев (т. е. японцев. – В. Ш.) доставлялись по распоряжению чиновников. Между тем внимание англичан возбуждено было продолжительным пребыванием нашего корвета в порту, который они осматривали еще за год перед тем; два раза английские суда приходили на Цусимский рейд, а в августе прибыл начальник Английской эскадры. Адмирал Хоуп вступил в переписку с флигель-адъютантом Бирилевым и затем отправился в наши гавани Приамурской области для свидания с контр-адмиралом Лихачевым (он тогда еще был капитаном 1 ранга. – В. Ш.). Не встретившись с ним, адмирал Хоуп обменялся письмами с начальником эскадры нашей по поводу стоянки корвета «Посадник» на острове Цусима. В это время суда наши (корвет и клипер) были отозваны контр-адмиралом Лихачевым для отстранения дипломатического вопроса. Перед уходом последнего нашего судна, клипера «Опричник», строения, возведенные нами на берегу, были сданы японцам, и княжеский губернатор острова прислал письменное удостоверение, что все постройки и запасы, оставляемые нами в Имосаки, будут сохраняться в целости. Между тем англичане старались всячески возбудить опасение центрального японского правительства в Эдо. Во время стоянки корвета «Посадник» в Цусиме приходили несколько раз военные суда японские и был прислан военный губернатор нагасакский для переговоров с командиром корвета. Дружественные отношения между нашими и японцами не были прерваны, хотя хакодатский губернатор выставлял неоднократно консулу нашему Гошкевичу незаконность пребывания судна нашего в Цусиме. Наконец губернатор объявил Гошкевичу, что прислан из Эдо формальный протест по поводу сего обстоятельства, то он не передает этот несвоевременный протест нашему консулу и возвращает его назад в Эдо. Так, не меняясь, дубликат протеста дошел ныне до Петербурга, вероятно через посредство англичан».

7 сентября после теплого прощания с жителями острова Бирилев покинул Цусиму. Вспоминая об этом, он впоследствии писал: «Множество шлюпок с чиновниками выехало на середину залива ожидать прохода корвета, и, когда корабль поравнялся с ними, они махали и кричали русское «ура». На острове остались различные постройки, склады и леса. Князь Цусимы через своих поверенных и позднее губернатор Хакодате от лица японского правительства обязались сохранить все в целости впредь до востребования русскими.

Некоторое время у острова оставался «Опричник», к которому пришел клипер «Абрек», но в конце сентября оба клипера были вынуждены окончательно покинуть Цусимские острова.

Всегда боявшийся обострений с Англией, Горчаков предписал консулу Гошкевичу разъяснить правительству-бакуфу, что военно-морская станция на Цусиме была основана Лихачевым и Бирилевым самовольно, без санкции русского правительства. Японское правительство выразило удовлетворение этим объяснением, и на этом инцидент был исчерпан. Впоследствии вице-адмирал Лихачев писал: «Одного только мы, может быть, достигли: не дали Англии захватить этот остров». Однако теперь, когда министр иностранных дел официально отказался от российских офицеров, их действия можно было считать пиратскими! Ни Лихачев, ни Бирилев не знали, как поступит теперь с ними Петербург. Заступится ли за них великий князь Константин, как отнесется к происшедшему император?

Наши уже покинули Цусиму, а англичане все никак не могли успокоиться. Из Лондона переслали весьма резкую ноту в Петербург. Дело принимало скандал мирового уровня. Отношения с Англией в очередной раз обострились до предела. Под нажимом англичан с протестом выступило и правительство Японии.

– Как можно снова провоцировать войну с Англией, когда мы еще не очухались от предыдущей! – топал ногами министр иностранных дел Горчаков. – Я не успеваю тушить пожары, то Черняев со штурмом Ташкента, то Лихачев с его Цусимой. Когда же угомонятся наши генералы и адмиралы! Надо срочно что-то предпринимать.

23 декабря 1861 года в Зимнем дворце собрались члены Особого комитета. Один за другим рассаживались в креслах министр иностранных дел князь Горчаков, военный министр генерал от инфантерии Милютин, министр финансов и сенатор Княжевич, генерал-адъютант адмирал Путятин, бывший директор Азиатского департамента МИДа, а ныне сенатор генерал-лейтенант Ковалевский. При Горчакове два важных чиновника – директор Азиатского департамента генерал-адъютант Игнатьев, начальник отделения, отвечающий за протокольную часть Азиатского департамента МИДа барон Остен-Сакен. Председательствовал на заседании генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич. Рассматривался же вопрос о так называемом Цусимском деле.

Вначале Игнатьев коротко изложил историю вопроса и ход исследований, проведенных Азиатским департаментом. Члены комитета ознакомились с донесениями российского консула в Хакодате Гошкевича, письмами Тайкуна к императору Александру II, двумя посланиями Горчакову от японского правительства, перепиской командиров наших судов в Тихом океане.

Затем Игнатьев зачитал справку «По делу об острове Цусима»: «Положение острова Цусима в Корейском проливе побудило Начальника эскадры нашей (контр-адмирала Лихачева. – В. Ш.) желать ознакомиться с этим островом вполне и предупредить другие нации. С этой целью, одобренною правительством, отделен был на остров Цусима, в феврале сего года, от эскадры нашей в Китайских водах, для исправления на кораблях повреждений, командир судна флигель-адъютант Бирилев, приступил к составлению описи острова при содействии местных властей и вошел в сношение с высшими чиновниками князя, владеющего островом Цусима, о снабжении корвета всем нужным, о беспрепятственном производстве описей и снятии карт и об отведении для Русских избранного нашими моряками места для постройки рабочего сарая, казармы, госпиталя, бани и проч…»

К чести великого князя, он не стал увиливать и полностью признал свою вину в разразившемся скандале.

– Господа, это я разрешил начальнику эскадры под его личную ответственность заключить частную сделку с князем Цусимы относительно аренды берегового участка для стационара, – заявил он. – Правда, как генерал-адмирал, я предупредил Лихачева, чтобы пребывание «Посадника» на Цусиме не переросло в дипломатическую плоскость и не вызвало неудовольствие со стороны иностранных держав. Поэтому я, как председатель Особого комитета, хотел бы знать точку зрения его членов, затем выработать единый взгляд на этот инцидент и предоставить документ на усмотрение государя.

После недолгих обсуждений было решено следующее: Лихачева от должности командующего Тихоокеанской эскадрой отстранить. Бирилеву немедленно покинуть Цусиму (в столице еще не знали, что он уже три месяца назад ее покинул). В остальном решено было оставить дело в том положении, в котором оно теперь находится, т. е. довольствоваться строениями в консульстве нашем в Хакодате, а японцев обязать принять на хранение наши постройки на острове Цусима. Гошкевичу было велено объяснить происшедшее досадным недоразумением, не имеющим никакого отношения к дружбе двух государств. Назначенному новым командующим Тихоокеанской эскадрой контр-адмиралу Попову на будущее было приказано разрешить заходить в Цусимский рейд лишь кратковременно, поддерживая дружественные отношения с жителями и отвечая, в случае запроса иностранных судов, что заходили только чиниться. При этом контр-адмирал Попов должен был внимательно следить, чтобы англичане не учредили на острове своей станции.

– Что ж, может, мы в чем-то и перегнули палку, но теперь уж англичанам Цусима тоже не светит. К тому же пока мы морочили им голову с островом, англичане не мешали нам столбить Приморье, а это дорогого стоит! А потому, что бы дальше с нами ни было, свой долг перед Отечеством мы исполнили! – доверительно говорил Лихачев Бирилеву.

Тот лишь усмехнулся:

– Ну, нам, Ваня, не привыкать. Мы же севастопольцы, прорвемся!

Намерения англичан подтвердили результаты беседы Горчакова с британским послом лордом Нэпиром, который в ответ на просьбу русского министра иностранных дел дать обещание, что Англия «никогда не завладеет Цусимою», уклонился от ответа. Историк В.Г. Гузанов пишет: «Цусимский инцидент, в котором отразилось столкновение английских и русских интересов, еще раз подтвердил стремление России осуществить свои цели дипломатическим путем, сохраняя мирные отношения с Японией, в отличие от военного нажима и агрессивных действий западных держав».

После демонстративного отъезда за границу Лихачева во всех грехах был обвинен Бирилев. Читая письма друзей, он недоумевал:

– С чего мне завидовать! Что флигель-адъютантские аксельбанты да Георгия получил, так ведь нет ничего проще – иди в бой первым, а уходи последним! Что остров японский занял, так не о себе же пекся!

Историк российского флота А. Беломор впоследствии писал: «Имя покойного Н.А. Бирилева, одного из главных действовавших в этом (Цусимском. – В. Ш.) эпизоде лиц, нередко подвергалось легкомысленным и ни на чем не основанным порицаниям. Ему приписывали неудачу, его винили в ней. Даже в среде моряков наших эпизод этот или малоизвестен, или передается и толкуется неверно, со слов посторонних людей, не имеющих привычки церемониться с истиной».

Английские газеты требовали отдать командира «Посадника» под суд за самоуправство. Неожиданно англичан поддержал и Гошкевич. Он собирал слухи и отправлял их в Петербург: «Имею честь донести следующее: Цусимское дело, как уже известно департаменту, решено, и решено почти тем способом, какой указан настоящим предписанием. Японцы остались не совсем уверены в том, что командир корвета «Посадник» зашел на остров Цусиму по необходимости, для исправления повреждений, хотя и выражают это сомнение одними намеками. Вообще же, этот поступок не относят нисколько к распоряжениям нашего Правительства, но главную идею приписывают начальнику эскадры, а подробности, особенно насильственные меры, падают на командира корвета, который поэтому прозван «Цусимским героем» и сравнивается с Хвостовым и Давыдовым. Я говорю не только о мнении правительства, но и о толках в народе…»

Причиной столь недостойного поведения Гошкевича была его личная неприязнь к севастопольскому герою. Горчаков с удовольствием передавал все слухи Константину Николаевичу. Тот, однако, показал себя в данном случае весьма порядочно.

– Я не намерен верить слухам! – заявил он. – Пока якобы недостойному поведению Бирилева нет никаких подтверждений, я по-прежнему остаюсь к нему доброжелательным!

Одновременно он велел управляющему министерством Краббе сделать запрос командующему эскадрой Попову, чтобы он доложил по существу вопроса, и вместе с тем потребовал: «Объявить командирам наших судов высочайшую государя императора волю, чтобы как сами они, так и их подчиненные, старались в сношениях своих с японцами упрочить за нами то хорошее мнение, которым русские по справедливости пользовались там преимущественно перед другими народами».

Спустя восемь месяцев, получив от Попова ответ, Краббе решил раз и навсегда положить конец кляузам дипломатов. Он переслал министру Горчакову письмо командующего эскадрой Тихого океана со своей припиской: «Его сиятельству князю А.М. Горчакову. 18 августа 1863 г. № 1661. В январе сего года ваше сиятельство препровождали ко мне для прочтения донесение нашего консула в Хакодате о неблагоприятных слухах, которые ходили в Иокогаме о командире корвета «Посадник» флигель-адъютанте Бирилеве. Доставленные ныне вследствие предписания моего начальнику эскадры Тихого океана объяснения по сему предмету я повергал на высочайшее воззрение, и государю императору благоугодно было повелеть сообщить оные вашему сиятельству. Во исполнение этой высочайшей воли, имею честь препроводить к вам копию донесения контр-адмирала Попова от 28 мая сего года № 44». Начальник эскадры Тихого океана контр-адмирал А.А. Попов: «Управляющему морским министерством Краббе… Я имею честь донести, что до меня не доходили никакие неблагоприятные слухи относительно поведения флигель-адъютанта Бирилева в Японии; напротив, как в Хакодате, так и в Нагасаки, при свидании с местными губернаторами я не мог не заметить их особенного расположения лично к нему, расспросы о его здоровье, о том, скоро ли он возвратиться в их порт, просьбы о передаче ему поклонов и проч. я слышал от них. Только в отношении к г. Бирилеву чего, конечно, не могло бы быть, если бы слухи, изложенные в вышесказанном предписании, имели какое-либо правдоподобие. По прибытии в Хакодате, а впоследствии и в Нагасаки, я соберу самые подробные сведения о причинах, послуживших основанием к этим неблагоприятным слухам, а теперь спешу доложить вашему превосходительству, что, сколько мне известно, то г. Бирилев во время пребывания в Японии при сношениях с местными властями обнаружил особенные, даже позволю себе сказать, замечательные способности и искусству приобрести всеобщее расположение, соединяя вместе с тем твердость в преследовании интересов службы его величества, что и было в числе главных причин, по которым я представлял о подчинении ему клиперов «Разбойник» и «Наездник», которых после катастрофы с «Опричником», я считал своим долгом отправить не иначе как под конвоем судна большего, чем они, ранга».

На этом «Цусимское дело» было предано забвению.

С 29 июня по 3 ноября клипер «Посадник» чинил котлы в Нагасаки, а потом был отправлен за почтой в Шанхай.

– Господи подай, уплываем в Шанхай! – шутили тогда на корвете.

В Шанхае «Посадник» загрузился на четыре месяца провизией и шкиперскими материалами, после чего взял курс к устью китайской реки Пейхо, что в провинции Хэбэй. Там деньги и строительные материалы передали на стоящий в починке клипер «Разбойник» и снова повернули в Шанхай, а оттуда уже вернулись в Нагасаки. Вернувшись, вытянули стоячий такелаж, починили паруса и загрузились углем. Покинув Нагасаки, взяли курс на Хакодате. Был уже февраль, и мороз изрядно донимал верхнюю вахту, а тут еще и сильный ветер. В Хакодате пополнили запасы. Не удержавшись, Бирилев, проходя мимо, еще раз мимолетом завернул на Цусиму. Увы, кроме разочарования, его там уже ничего не ждало.

10 октября 1862 года «Посадник» отправился в неблизкий обратный путь. Вначале зашли в Гонконг, где простояли почти месяц, а затем взяли курс на Манилу и Сингапур.

10 января Бирилев получил окончательный приказ идти в Кронштадт. Обратный путь прошел без скольких-нибудь заметных происшествий.

А как сложились судьбы главных героев «Цусимского дела», которых можно с полным основанием назвать участниками Большой Игры?

Контр-адмирал Иван Лихачев за проявленное своеволие был отправлен «в резерв», т. е. фактически изгнан с флота. Оскорбленный, он выехал в Европу «для поправки здоровья». В 1863 году Лихачева вернули на службу, и он возглавил броненосный отряд на Балтийском море, и даже дали вице-адмиральский чин. Но «Цусимское дело» так и не было забыто, и вскоре немногочисленные недоброжелатели Лихачева добились его смещения с этой престижной должности. Лихачеву предложили занять место председателя Морского технического комитета, но оскорбленный вице-адмирал ответил прошением об отставке. Вначале строптивца отправили в бессрочный отпуск, а в 1883 году официально уволили в отставку с мундиром и пенсией. Располагая большим состоянием и не имея семьи, Лихачев уехал в Париж, где занялся коллекционированием предметов искусства и изучением языков. В то же время он не порвал связи с флотом, занялся научной работой, старался знакомить русских морских офицеров со всеми полезными для них европейскими новинками, рецензировал и переводил на русский язык труды иностранных морских специалистов, изобретателей и моряков.

Серьезным потрясением для Лихачева стало поражение в войне с Японией и особенно разгром флота при Цусиме.

– О, Цусима! – рыдал престарелый вице-адмирал. – Снова ты разрываешь мое сердце!

В ноябре 1907 года Иван Федорович Лихачев скончался в Париже, завещав свою коллекцию и библиотеку в дар родному городу Свияжску. Тело покойного было доставлено на родину и погребено в монастыре в Свияжске. Увы, ныне могила Лихачева утрачена.

Что касается Николая Алексеевича Бирилева, то после возвращения на Балтику он был назначен командовать парусно-паровым фрегатом «Олег», на котором совершил плавание в Средиземное море. В 1865 году Бирилев женится на младшей дочери знаменитого поэта и дипломата Ивана Тютчева Марии. Отношения между тестем и зятем, к сожалению, не сложились. В 1872 году Бирилева постигло большое горе – вначале умерла только что родившаяся дочь, а за ней и любимая жена. После этого капитан 1 ранга Бирилев впал в депрессию. В том же, 1872 году он вышел в отставку. Вскоре на фоне полученной при обороне Севастополя контузии головы у Бирилева начала стремительно развиваться деменция. Несмотря на полную потерю памяти, помня о заслугах Бирилева, император Александр II присвоил ему чин контр-адмирала. Умер Николай Алексеевич Бирилев в июне 1882 года в Петербурге и был похоронен на Новодевичьем кладбище рядом с любимой женой и нелюбимым тестем.

Пока в Средней Азии и на Дальнем Востоке Россия преподавала Англии один урок за другим, в Европе началась очередная политическая рокировка. Еще в конце 50-х годов XIX века там образовались два противоборствующих блока – Англия, Франция и Австрия, с одной стороны, и Россия с Пруссией, со второй.

Канцлер Бисмарк, ставший у руля прусской политики, не скрывал своих планов по объединению Германии. Это волновало Лондон, поскольку считали создание сильного немецкого государства опасным. К тому же позиция Пруссии была тогда достаточно прорусской, одновременно антифранцузской и антианглийской. Одновременно в Европе резко активизировались и русские дипломаты, т. к. во главе угла политики Александра II и Горчакова была борьба за отмену позорного Парижского договора 1856 года.

Что касается США, то Россия им симпатизировала. России требовалось сблизиться с серьезной державой, с которой у нее не могло быть противоречий, а еще лучше с державой, враждебной Англии и Франции. Именно такой державой были тогда США. В политике не бывает совпадений, поэтому отмена крепостного права в России и последовавшая вслед за этим отмена рабства в США, безусловно, являлись звеньями одной цепи. Это еще больше сблизило две могучие державы.

Как оказывается, в США также давно симпатизировали России, внимательно следя за нашими успехами в Средней Азии. Еще в декабре 1858 года нью-йоркский корреспондент «Русского вестника» Мантль писал, что американцы «с большим удовольствием смотрят на развитие русской силы в Азии и на расширение пределов Вашей империи… они (США. – В. Ш.) предчувствуют, что из всех могущественных европейских держав с одной Россией она может жить в наилучших отношениях», а американская печать интересовалась всем, что происходило в России, и сообщала все, что русские газеты и журналы писали о Соединенных Штатах. Одновременно Мантль писал об обострении экономической борьбы между США и Англией, «последствия которой будут значительнее последствий побед, одерживаемых на поле битвы».

Теплое отношение к России в США было неслучайным. Американцы видели в России силу, направленную против Англии, которая всегда враждебно относилась к США. Ни для кого не было секретом, что Лондон стремится господствовать и на американском материке, но наталкивается там на противодействие США, которое базировалось на быстром экономическом росте последних. К тому же США выступали соперником Англии и на море. Торговый флот США достиг огромных размеров и сравнялся с английским. Более того, обладая быстроходными клиперами, американцы не только начали угрожать монополии английского флота на Дальнем Востоке, но даже отчасти вытеснять последний. В Лондоне это всех нервировало. Поэтому англичане всячески поддерживали разногласия Севера и Юга США, чтобы раздробить конкурента на мелкие враждующие территории.

– Джентльмены! – объявил членам своего кабинета Генри Пальмерстон. – Мы всего лишь не забываем старого римского правила: «Разделяй и властвуй!» Именно так мы всегда поступали и поступаем в Индии. Именно так нам следует поступить в США… Пальмерстон обвел пристальным взглядом своих министров:

– Может быть, кто-то из вас усомнился в мудрости древних римлян?

Министры отрицательно замотали головами. Древним римлянам и своему премьер-министру они доверяли.

Увы, повернувшись лицом к Атлантическому океану, Пальмерстон оказался спиной к России и тут же был за это наказан.

В начале 1861 года Петербург, совершенно неожиданно для Лондона, решил сыграть в Большую Игру, помимо Европы, Закавказья, Средней Азии и Дальнего Востока, на совершенно новом для себя поле – американском.

В июне 1861 года министр иностранных дел России канцлер Горчаков поручил русскому послу в Вашингтоне барону Эдуарду Стеклю довести до сведения президента Линкольна позицию Петербурга.

– Американский Союз в наших глазах является не только существенным элементом мирового политического равновесия, – передал Стекль послание Горчакова, – кроме этого, наш государь и вся Россия питают к вам самые дружественные чувства!

Это было более чем откровенное приглашение к политическому союзу, и Линкольн все правильно понял.

– Я придерживаюсь такого же мнения! – улыбнулся он уголками губ. – Скажу больше, именно я, как президент, должен проводить эту политику в жизнь.

– Я готов передать вам и то, что мое правительство заинтересовано в сохранении единого государства США и категорически отвергает южный сепаратизм!

Линкольн провел рукой по своему лошадиному лицу, будто смахнул некую пелену:

– Спасибо, господин посол! Передайте мою благодарность. Америка этого никогда не забудет!

В ответном донесении в Петербург Стекль написал, что Линкольн и его окружение весьма заинтересованы в дружбе с Россией и благодарны, что та высказала заинтересованность в сохранении Соединенных Штатов как единого и сильного государства.

Что касается американского посла в Петербурге Джона Эпплтона, то он был окружен особым вниманием и заботой.

В феврале 1861 года Эпплтон сообщал: «Наиболее активным и энергичным сторонником императора в его мероприятии по освобождению стал его брат, великий князь Константин. Он затронул вопрос о крепостничестве, когда я был представлен ему в январе, и сообщил мне, что является председателем комитета, который занимается этим вопросом. «Из этого, – добавил великий князь, – вы легко поймете, на чьей стороне находятся мои симпатии в борьбе между свободными и рабовладельческими штатами в вашей стране».

С начала 1861 года в США начался «парад суверенитетов» южных штатов, которые один за другим объявляли о своей независимости. А затем объявили о создании собственных Конфедеративных Штатов Америки.

В апреле южане атаковали и захватили форт Стамтер в бухте Чарлстон. В ответ президент США Линкольн объявил южные штаты мятежниками, провозгласил морскую блокаду их побережья и издал прокламацию о наборе добровольцев в армию. Так началась Гражданская война в США.

Уже в самом ее начале выявилось принципиальное различие позиций России и Англии. Как сообщил в беседе со Стеклем английский посол лорд Лайонс, Англия не потерпит блокады южных штатов и без затруднений признает Конфедерацию.

В Лондоне не могли забыть, как США в конце XVIII века отделились от империи, а в начале XIX века еще раз нанесли Англии поражение. Формально английское правительство провозгласило нейтралитет. Но на английских верфях сразу же начали строить суда для флота Конфедерации, в том числе вооруженные пароходы «Алабама» и «Флорида», уничтожившие в будущем в своих рейдерских операциях в Атлантике около сотни коммерческих судов США.

Кроме того, посланцы Юга постоянно возбуждали общественное мнение Англии против Севера и добивались от Лондона дипломатического признания, и в парламенте несколько раз обсуждался вопрос об объявлении войны США. Антиамериканскую политику Англии поддержала и Франция во главе с императором Наполеоном III.

А вскоре в Англии была опубликована «Королевская прокламация о нейтралитете», которая одновременно признавала Юг воюющей стороной. По отзыву Стекля, в США прокламацию королевы Виктории восприняли как оскорбление.

Совсем иной оказалась реакция со стороны России, выраженная в депеше Горчакова от 28 июня 1861 года. Как и прежде, политика России исходила из заинтересованности России в сохранении сильных и единых Соединенных Штатов, которые служили бы важным противовесом Англии. Именно заинтересованность в сохранении «баланса сил» в Большой Игре предопределила благорасположение России к северным штатам.

Императору Александру II на докладе в апреле 1861 года министр Горчаков говорил так:

– Ваше величество! Я считаю, что для нас нет ни Севера, ни Юга, а есть федеральный Союз, на расстройство которого мы смотрим с сожалением, разрушение которого мы наблюдали бы с прискорбием!

– Вы читаете мои мысли, Александр Михайлович, я именно так и думаю! – отвечал император.

Вернувшись в министерство, Горчаков тут же продиктовал письмо послу в США Стеклю. Он был предельно откровенен:

– Передайте американскому президенту, что во всех случаях Американский Союз может рассчитывать на самую сердечную симпатию со стороны российского императора в течение этого серьезного кризиса, который Союз ныне переживает.

Понимая значение своей депеши, Горчаков решился на из ряда вон выходящий поступок – он предоставил Стеклю право ознакомить с содержанием своей депеши не только президента США, но и опубликовать ее в газетах.

Это был серьезный сигнал, прежде всего, Англии. Надо ли говорить, что публикация депеши Горчакова вызвала восторг в Вашингтоне и оторопь в Лондоне.

«Это (позиция России. – В. Ш.) заставит Англию дважды и трижды подумать, – с удовлетворением отмечалось в передовой статье «Нью-Йорк таймс», – прежде чем признать южных повстанцев».

В декабре 1861 года госсекретарь США Сьюард в письме премьер-министру Пальмерстону пригрозил «превратить весь мир в труху», если Англия продолжит свои вмешательства во внутренние дела США. Президента Линкольна Сьюард уговаривал вторгнуться в английскую Канаду и захватить Квебек. В ответ англичане начали готовить свое вторжение в штаты Вермонт и Мэн.

В нападении на территорию США должны были участвовать 10-тысячный армейский корпус и эскадра контр-адмирала Милна. Главный удар по Нью-Йорку должна была нанести эскадра Милна, бомбардировав его так, чтобы стереть Манхэттен с лица земли. Удар планировался именно по Нью-Йорку, потому, что он считался «истинным сердцем американской коммерции, а также столицей североамериканского истеблишмента.

– Ударив по Нью-Йорку, – мы парализуем все конечности американского спрута! – хвастался лорд Пальмерстон.

Но на открытое нападение англичане все же не решились. Против войны выступили министр иностранных дел Рассел и военный министр Льюис. Дело ограничилось лишь криками «ястребов» в британском парламенте. Тем не менее в феврале 1862 года из США был изгнан британский посол, которого объявили «персоной нон грата». В ответ Лондон начал готовить сразу несколько эскадр, чтобы блокировать берега северных штатов, лишая их морской торговли и принуждая к капитуляции перед Югом.

В Европе на сторону Севера встали Пруссия и Россия. Немцы сосредоточили у Рейнских княжеств ударный кулак, чем лишили Англию поддержки Франции, ну, а русские готовили еще один сюрприз.

17 сентября 1862 года северяне в кровопролитном сражении у Энтитеме смогли обескровить армию южан. После этого стало очевидно, что конфедераты не смогут выиграть войну. Поэтому в октябре министр финансов Англии Гладстон и глава МИДа Рассел снова потребовали на совете министров поддержать Конфедерацию в борьбе с Союзом вооруженным вторжением. Рассел хотел выдвинуть ультиматум Вашингтону, угрожая англо-французской блокадой побережья США и признанием Конфедерации. Планы Англии сильно напугали Линкольна. Войны с Англией президент США очень боялся.

Поэтому в Петербург он срочно отправил нового чрезвычайного посланника Баярда Тейлора. Вопрос был только один – насколько сможет Россия поддержать США? Тейлор сообщил Горчакову об опасениях американского президента и услышал в ответ, что Россия занимает строго нейтральную позицию, но Англию от вмешательства удержит:

Канцлер Горчаков сделал для американцев даже больше – свой ответ американскому послу он опубликовал в официальном органе Российского МИДа «Journal de St. Petersbourg», добавив еще пару строчек от себя, где выразил глубокую обеспокоенность захватническими планами Англии, осудил стремление соперников по Большой Игре к немотивированной агрессии.

Надо сказать, что администрация Линкольна восприняла политическую демонстрацию России своеобразно. Никто не знает, что было в голове у американского президента, но он решил, что Россия… готова объявить войну Англии, если та вдруг вторгнется на территорию Союза. Джон Биггелоу, влиятельный американский журналист и политик, писал еще в 1861 году:

А госсекретарь США Сьюрд выступил даже с публичным заявлением, в котором сказал:

– Я имею полную уверенность в том, что если хоть одна европейская страна вмешается в дела Северной Америки, она окажется лицом к лицу с одной восточноевропейской страной, которая не отличается любезностью нравов, но отличается своим духом!

Если Пальмерстон рвал и метал на неблагодарных русских, то министр иностранных дел Англии Рассел его успокаивал:

– К сожалению, в настоящий момент не должны делать ничего кардинально, не оглядываясь на Россию.

– Это унизительно, ведь всего шесть лет назад наши знамена реяли над Севастополем! – стучал кулаками по письменному столу разъяренный Пальмерстон. – Теперь же, подло сговорившись с Линкольном, русские подложили нам большую мину.

– Все это так, сэр, но таковы сегодняшние реалии! – как мог успокаивал шефа Рассел.

В январе 1863 года политическая ситуация в Европе резко изменилась. В Польше началось антирусское восстание. Польское шляхетство, возмущенное отменой крепостного права и грезящее о Польше «от можа до можа», решилось на открытый мятеж.

Разумеется, мятежники, надеялись на помощь «мирового сообщества», и прежде всего Англии. 23 января поляки одновременно напали на 17 русских гарнизонов, расположенных преимущественно в небольших городках. Главной движущей силой восстания выступили католическая церковь и городской люмпен. В Польшу были введены войска, поезда взяты под охрану, заодно вырублен весь лес вдоль железных дорог, чтобы исключить безопасность нападений. Восстание постепенно пошло на убыль. Часть бандитствующей шляхты была перебита, часть переловлена и отправлена на перевоспитание в Сибирь, остальные бежали на Запад, где объявили себя политэмигрантами.

Что касается европейских держав, то польские события были сразу же использованы для политического давления на Россию. Им было чего опасаться! После отмены крепостного права и начала полного реформирования госаппарата Российская империя стала развиваться дотоле невиданными темпами. Одновременно русская армия, а за ней и купцы двинулись в среднеазиатские пределы, быстро приближаясь к границам Индии, а русские эскадры активно осваивали Дальний Восток и Тихий океан.

Первым о своей «заинтересованности» в польском вопросе заявил Наполеон III. Одновременно папа Пий IX призывал всех католиков в мире помочь Польше, то есть к новому крестовому походу.

В апреле 1863 года послы трех держав (Англии, Франции и Австрии) вручили российскому вице-канцлеру князю Горчакову три согласованных ноты, требуя для Польши «реформ» и восстановления конституции. Князь ответствовал послам устно:

– С нашими внутренними делами мы как-нибудь управимся сами… К тому же, полагаю, вам известно, что главные устроители смуты обретаются не в Мазовецких лесах, а в Лондоне и Париже.

Английский посол Нэпир вздернул подбородок:

– Но ведь поляки отстаивают свою свободу!

На что князь небрежно махнул рукой:

– Ах, оставьте эти ваши выдумки! Инсургенты во всеуслышание объявили своею целью восстановление Польши в границах 1772 года, включая Смоленск и Киев… Так что, милорд, не надо газетных лозунгов.

Настал июнь, и послы вручили Горчакову три новые ноты, еще более жесткие. По сути, России навязывался выбор: либо принять диктуемые ей условия, либо новая война со всею Европой… Времени для обдумывания уже почти не было.

Российская армия спешно готовилась к большой войне. Не отставал и флот. На Балтике спешно возводили новые укрепления, модернизировали форты Кронштадта. В марте 1863 года была утверждена программа строительства новых броненосных кораблей. Из Англии были отозваны на Балтику стоявшие там в ремонте клипера «Алмаз» и «Жемчуг», которые получили приказ крейсировать у курляндских берегов от Либавы до Полангена, чтобы пресечь доставку оружия мятежникам. С открытием навигации в сторожевую службу к ним присоединился и броненосный фрегат «Генерал-Адмирал» под флагом контр-адмирала Ендогурова. Моряки горели желанием послужить Отечеству в столь не простой для него час.

Тем временем в США полным ходом шла Гражданская война. Армия северян терпела поражение за поражением. Появление Конфедеративных Штатов стало реальностью. У берегов Америки крейсировала англо-французская эскадра, готовая высадить прямо в Нью-Йорк пятитысячный десант.

Канцлер Горчаков был обеспокоен этой ситуацией. Посланнику в США барону Стеклю он писал так: «Ваша нация явила доказательства политической честности, которая дает вам право на уважение и признательность всех правительств, заинтересованных в мире на море, а начала права восторжествовали бы над силой в международных отношениях, для спокойствия вселенной, прогресса цивилизации и блага человечества».

В этой ситуации к канцлеру князю Горчакову и прибыл американский посол Баярд Тейлор.

– Президент Линкольн выражает вам свои самые дружеские чувства. Увы, но наше положение ужасно, и мы просим вашей помощи, хотя бы дипломатической.

Горчаков выдержал паузу:

– Мы испытываем к американцам самые теплые чувства. Между нашими державами много общего. Я передам вашу просьбу государю. Думаю, что он примет мое сообщение благосклонно.

Тейлор выразил благодарность Горчакову. Тот пожал руку американского дипломата:

– Нам не нужны Северные и Южные штаты – нас устроят только Соединенные Штаты Америки! Да хранит Бог вас и вашу страну!

После встречи с Горчаковым Тейлор отписал в Вашингтон: «…Только Россия с самого начала поддерживала вас и впредь будет поддерживать… Можете положиться на то, что она не изменит своей позиции. Но мы просим вас разделаться с затруднениями. Не могу выразить вам, как глубоко наше беспокойство, как серьезны наши опасения».

Именно в это время в Царское Село и прибыл управляющий Морским министерством адмирал Николай Карлович Краббе.

Уставший от нескончаемой политической нервотрепки Александр был визитеру рад. Краббе славился умением рассказать пикантный анекдот, которых знал бесчисленное множество.

Но на сей раз вице-адмиралу было не до фривольных историй.

– Ваше величество, – начал Краббе. – Ситуация с Европой такова, что для разрешения кризиса в свою пользу у нас есть единственное средство!

– Какое же? – сразу напрягся Александр II.

– Флот!

– ??!

Откашлявшись в кулак, вице-адмирал доложился уже обстоятельно:

– На Балтике у нас имеются вполне современные корабли. Нам остается лишь сформировать из них эскадру, тайно вывести ее в Атлантический океан и перерезать английские коммуникации. Одновременно это же проделает на Дальнем Востоке и эскадра контр-адмирала Попова. Англия желает воевать! Пожалуйста! Но только не так, как это видят в Лондоне, а так, как это выгодно нам! Отныне война будет не в Крыму, а на океанских торговых путях, где мы произведем полный погром. Как показал опыт конфедератского крейсера «Алабама», крейсера-каперы могут нанести огромный вред торговле и военному флоту неприятеля. Посмотрим, кто первый повернет назад свои оглобли! Пойдут ли англичане на такие жертвы ради каких-то поляков!

Александру предложение пришлось по душе.

– Где же будут базироваться наши эскадры?

– В Америке!

– А как отнесутся к этому американцы?!

– Президент Линкольн будет счастлив. Наше присутствие не допустит вмешательства Англии и Франции в Гражданскую войну Севера и Юга на стороне последнего. А вот и мои соображения в письменном виде!

В записке Краббе говорилось: «Примеры истории морских войн прежнего времени и нынешние подвиги наскоро снаряженных каперов Южных штатов служат ручательством в том, что вред, который подобные крейсеры в состоянии нанести неприятельской торговле, может быть весьма значителен. Не подлежит сомнению, что в числе причин, заставляющих Англию столь постоянно уклоняться от войны с Американскими штатами, – опасения, возбуждаемые воспоминаниями об убытках, понесенных английской морской торговлей в прошедшие войны с Америкой. Они занимают одно из первых, если не первое место, и потому я позволяю себе думать, что появление нашей эскадры в Атлантическом океане в настоящее время может иметь на мирное окончание происходящих ныне переговоров более влияния, нежели сухопутные вооружения, имеющие в особенности в отношении к Англии чисто оборонительный характер, который не угрожает жизненным интересам этой морской и коммерческой страны».

– Резонно…Резонно… – прочитав записку, кивнул головой Александр. – Ну, с Поповым мне все ясно, а кого поставим на Атлантическую эскадру?

– Думаю, лучше Лесовского нам не найти.

– Это какой же Лесовский? «Дядька Степан», что ли?

– Он самый, ваше величество. Лесовский уже однажды прорывался на Дальний Восток мимо английских эскадр. Имеет опыт океанских плаваний, да и в Америке только что был, знает тамошние особенности.

– Что ж, Лесовский так Лесовский! – кивнул император. – Кандидатура вполне достойная! Подробную разработку планов операций для обеих эскадр я поручаю тебе.

Разработанной адмиралом Краббе инструкцией предписывалось провести военную демонстрацию в поддержку правительства президента Линкольна, боровшегося за сохранение территориальной целостности США, а с другой – избежать «блокирования» наших военно-морских сил в отечественных портах в случае возникновения военного конфликта с Англией и Францией и распределив суда эскадры на морских торговых путях, нанести максимальный вред неприятельской торговле, а в случае возможности, производить и нападения на слабые места английских и французских колоний.

Вернувшись в министерство, Краббе велел звать к себе Лесовского. Встретил его, по своему обыкновению, в халате и тапках на босу ногу. Так управляющий министерством встречал тех, кого считал своими.

– Придется тебе, Степа, снова ехать в Америку! – сообщил он контр-адмиралу, почесывая волосатую грудь.

– Надо так надо! – пожал плечами старый служака. – Только дождусь первого рейсового парохода.

– На сей раз ждать никого не надо. Вот тебе секретная инструкция, читай.

Прочитав бумагу, «Дядька Степан» поднял на Краббе изумленные глаза:

– А не шибко ли забираем?

– Самый раз! – закинул ногу за ногу Краббе, качая тапок на носке ноги. – Ты-то готов?

– Я? – еще больше удивился Лесовский. – О чем речь, конечно, готов!

– Тогда готовь корабли!

В опере композитора Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане» есть одна из лучших тем – полет шмеля над морем. Шмель (преображенный царевич Гвидон) летит через море скрытно, чтобы узнать тайны мира и отомстить обидчикам своей матери, что и проделывает с блеском. Прибавить к этому следует то, что мичман Римский-Корсаков в 1863 году в чине гардемарина был приписан к клиперу «Алмаз», включенному в секретную эскадру контр-адмирала Лесовского (по прозвищу «Дядька Степан»). Так же как пушкинскому шмелю, нашим кораблям предстояло тайно пересечь океан, раскрыть тайные помыслы врагов и отомстить им за унижение России. То, что тема шмеля в опере Римского-Корсакова одна из лучших, конечно же, не случайно, в ней композитор воплотил то, что пережил лично.

В состав секретной Атлантической эскадры включили все лучшее, чем располагал в то время Балтийский флот: 50-пушечные винтовые фрегаты «Александр Невский», под началом капитана 1 ранга Федоровского, «Пересвет», под командой капитан-лейтенанта Копытова, корветы «Варяг», капитан-лейтенанта Лунда и «Витязь», капитан-лейтенанта Кремера, а также клипер «Алмаз» при командире капитан-лейтенанте Зеленом.

Уже в Америке к эскадре должен был присоединиться и фрегат «Ослябя», под началом старого соплавателя Лесовского на «Диане» – Григория Бутакова. Сейчас «Ослябя» находился в Средиземном море и должен был оттуда самостоятельно идти в Америку.

Сразу же после разговора с управляющим Морским министерством Лесовский был назначен младшим флагманом Балтийского флота. Дела и обязанности ему, однако, принимать было не велено.

То, что все происходило стремительно и секретно, значительно усложняло подготовку. Экспедиция держалась в строжайшей тайне, о ней не знал даже генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, на тот момент наместник в Царстве Польском. Командам кораблей было объявлено, что корабли следуют на смену судам, крейсирующим у берегов Курляндии. В море они выходили в одиночку и без особой огласки. Флаг-офицером командира эскадры был назначен лейтенант Леня Семечкин, бывший студент и большой романтик. Именно он рассчитал все перемещения эскадры. Все было спланировано исключительно грамотно, а исполнено просто ювелирно. По соглашению с командирами обеих эскадр и с русским посланником в Вашингтоне капитан 2 ранга Кроун должен был организовать, в случае начала войны с Англией, доставку на эскадры всех нужных припасов при помощи зафрахтованных судов, на заранее условленных рандеву.

Александр II напутствовал «Дядьку Степана» так:

– Если какой-нибудь командир эскадры, встреченный вами, посмеет сделать оскорбление для чести нашего флага, то вступать немедленно в бой и силой поставить наглеца на место!

Инструктируя своих командиров, Лесовский слово в слово передал им слова императора. От себя прибавил:

– Сигнал к началу боя – боевой выстрел с «Невского»! Есть ли вопросы?

Вопросов не было.

А за день до отплытия вечный холостяк «Дядька Степан» неожиданно объявил о своей женитьбе на вдове петербургского купца Софье Александровне Батищевой.

В Андреевском соборе народу набилось битком, всем не терпелось увидеть адмиральскую избранницу… И невеста явилась! Один из офицеров оставил следующее описание невесты: «Очень некрасивая собой, подслеповатая, с седым пушком на верхней губе, с утиным носом и с непередаваемым «шармом» саратовской барыни…»

Кто-то из мичманов не смог удержаться и хохотнул в кулак:

– А молодой-то лет шестьдесят, никак не меньше!

– Какие шестьдесят? – возразили ему. – Самое большее – пятьдесят девять!

Медовый месяц Лесовского уместился в одну ночь. Вечером следующего дня на «Невском» уже подняли пары.

– Степушка! – едва донеслось с Петровской пристани до отошедшего катера. – Ангел мой! Береги себя!..

Ответа не последовало. Лесовский жил уже в ином мире…

За «Александром Невским» вышли в море по одному и остальные суда секретной эскадры. У Ревеля к флагману присоединился фрегат «Пересвет», у Дагерорта корветы «Варяг» и «Витязь». Последняя встреча состоялась уже в проливе Малый Бельт. Там к эскадре присоединился клипер «Алмаз», а с винтовых транспортов «Артельщик» и «Красная Горка» прямо в море пополнили запасы угля.

Только утром 26 июля, когда корабли находились в походном строю, командам было объявлено, что «Александр Невский» – флагманский корабль впервые сформированной эскадры Атлантического океана, следующей к берегам Северо-Американских штатов. Сберегая уголь на случай боя или длительного штиля, отряд шел в основном под парусами.

Трудностей хватало. Быстрота и скрытность подготовки имела свою оборотную сторону. Из-за режима повышенной секретности эскадра отказалась даже от доставки свежего продовольствия на корабли. Корабли были плохо снабжены, команды сырые, офицеры не сплаваны, а матросы сплошь новобранцы. Ветра и туманы изматывали нервы, а недостаток свежей пищи вскоре вызвал цингу.

Каждый командир корабля имел в своем сейфе особый засургученный пакет. Информация, хранившаяся в них, на самом деле была наисекретная! Это были указания относительно рейдерства с указанием районов крейсирования каждому из кораблей. Так, флагманский «Александр Невский» должен был в случае начала боевых действий пересечь пути английских судов, направляющихся из Ливерпуля с военными припасами в южные штаты. «Пересвет» перекрывал пути судов, идущих из Англии в Вест-Индию. Корвет «Варяг» перерезал путь судов, идущих в Южную Атлантику за экватор. Корвет «Витязь» заступал путь ост-индийских судов, от мыса Доброй Надежды до острова Святой Елены, и, наконец, клипер «Алмаз» должен был сторожить район между экватором и 5° северной широты, перехватывая все суда, следующие из Европы и в Европу. Разумеется, Лесовский понимал, что в случае войны англичане немедленно вышлют на торговые пути мощные эскадры и начнут погоню за русскими рейдерами.

Лейтенант Семечкин, не зная отдыха, постоянно обеспечивал координацию кораблей эскадры. Лесовскому он говорил так:

– Риск, конечно, огромный, ведь в случае начала войны и встречи с англичанами шансов на победу у нас никаких!

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского! – отвечал Лесовский, зябко поеживаясь на свежем ветру. – Конечно, они нас со временем, может, и переловят, но погром в их посудной лавке мы устроим первостатейный!

Эскадра на всех парах проскочила Северное море, а затем, обогнув северную оконечность Шотландии, вырвалась в Атлантику. Курс Лесовский проложил максимально в стороне от торговых путей. Несмотря на это, орудия держали в готовности к открытию огня. 24 сентября эскадра бросила якоря на Нью-Йоркском рейде. Там Лесовского ждал фрегат «Ослябя», пришедший из Средиземного моря, перекрыв все теоретические расчеты. Лесовский с особым удовольствием обнял командира «Осляби» Ивана Бутакова, своего старого и верного соплавателя на «Диане».

– Искренне рад, Иван, что вижу тебя снова! Забудем былые обиды, кто старое помянет, тому глаз вон!

– И я рад, Степан Степанович, что будем снова вместе служить Отечеству!

Из «Обзора заграничных плаваний судов русского военного флота с 1850 по 1868 год»: «Эскадра вышла из Бельта соединено. При самом входе Скагеррак встретились ильные противные ветра, упорно дующие в 28 июля по 3 августа. Клипер «Алмаз» значительно замедлял плавание, идя под парусами гораздо хуже других судов эскадры; поэтому начальник эскадры решился оставить его и 1 августа перестал ждать его. Через два дня, когда эскадра штилевала под парусами, увидели вдали клипер «Алмаз», который 4 августа соединился с эскадрою, на назначенном рандеву в 100 милях от норвежского берега. Но на другой день он снова отстал от эскадры.

С самого выхода в океан, до прохода через Ньюфаундлендскую банку, т. е. 3 сентября, плавание эскадры сопровождалось обстоятельствами весьма трудными и утомительными, с ходом столь несоразмерным, какой оказался между быстрыми ходоками фрегатами, далеко уступавшими им в ходе корветами. Трудность эту составляли беспрестанные дожди, перемежавшиеся с густыми туманами. Но несмотря, однако ж, на эти неблагоприятные условия, эскадра шла соединено до 26 августа. В ночь с 25 на 26 августа, во время дождя, был сделан сигнал «развести пары». Но в это время туман все скрыл из виду. На другой день, когда мгла начала несколько редеть, с флагманского фрегата «Александр Невский» увидели, что фрегат «Пересвет» и корвет «Варяг» на своих местах; первый под парусами, с разведенными парами, а второй под парами и без парусов. Но корвета «Витязь» нигде не было видно.

По разлучении с «Витязем», шли в ордере фронта и 30 августа были застигнуты попутным ветром, с пасмурностью, во время которой корвет «Варяг» в ночь на 31 августа разлучился с эскадрой. На другой день, когда ветер стих, фрегаты оставались под малыми парусами, в надежде, что, если «Варяг» отстал, то он подгонит. Но ожидания остались тщетными. По прибытии 13 сентября фрегатов в Нью-Йорк здесь нашли фрегат «Ослябя», который пришел сюда из Средиземного моря 30 августа. Того же 13 сентября прибыли на рейд корветы «Варяг» и «Витязь», а 29 сентября и клипер «Алмаз». До ноября месяца эскадра находилась в Нью-Йорке, где занималась разными судовыми работами, которые оказались необходимы после бурного перехода в Америку».

И сегодня военно-морские историки считают трансатлантический бросок Лесовского одной из самых выдающихся океанских операций в истории мирового флота. Если бы «Дядька Степан» более в своей жизни не совершил ничего, то и этого его плавания было бы вполне достаточно, чтобы имя его было включено в пантеон великих российских флотоводцев. Почти одновременно пришла в Сан-Франциск и Тихоокеанская эскадра контр-адмирала Попова.

Итак, первая часть операции была осуществлена блестяще. Теперь оставалось ждать реакции тех, против кого все это затевалось. И реакция последовала!

…Кончился июль, за ним август, наступил сентябрь. Из Лондона в Петербург спешил специальный курьер с ультимативной нотой. Экспресс остановился для смены паровоза в Берлине. В купе неожиданно заглянул секретарь английского посольства.

– Выходите! – хмуро объявил он. – Форин-офис распорядился прервать вашу миссию.

– Что произошло?

Вместо ответа дипломат извлек из кармана свежий номер «Альгемайне цайтунг», увенчанный громадной «шапкой»: «РУССКОГО ФЛОТА В БАЛТИКЕ НЕТ. ОН В АМЕРИКЕ!»

Такого апперкота Англия не испытывала уже давно. При этом опозорена была не только разведка и дипломатия, но и военно-морской флот. Русских проморгали все. Самое страшное же было в том, что исправить сложившуюся ситуацию было уже невозможно.

Переход эскадры Лесовского был совершен столь стремительно и скрытно, что не только за границей, но и в России узнали о существовании эскадры Лесовского только… из американских газет.

Планировавшаяся ранее высадка англо-французского десанта в районе Нью-Йорка сразу же стала невозможной. Хотя объединенные силы союзников были значительно больше, от прямого столкновения с русской эскадрой они отказались.

Успешный переход нашей эскадры вогнал в ступор и нашего посла в Лондоне барона Бруннова. Испугавшись за исход мирных переговоров с Англией, он слал панические телеграммы вице-канцлеру Горчакову. А тот, в свою очередь, устраивал сцены Краббе. Но толстокожего Краббе не так-то легко было взять:

– Советую вам поменьше читать английских газет и пить на ночь успокоительные капли!

Разобиженный Горчаков тут же нажаловался Александру II, обвинив Лесовского в… плохой скрытности!

Узнав об обвинении, хитрый Краббе рассказал Александру II парочку свежих пикантных анекдотов, и инцидент был исчерпан.

В служебной же записке управляющий Морским министерством написал так: «Это, быть может, синопские выстрелы были причиной падения Севастополя, но если бы выстрелы эти могли в то время раздаваться в Океане на путях английской морской торговли, то торговое сословие этой страны, имеющее на ход государственных дел то огромное влияние, о котором упоминает барон Бруннов, вероятно, столь же сильно восстало против войны с Россией, как оно всегда восставало и восстает против войны с Америкой, несмотря на то, что каждый англичанин ненавидит американца более всего на свете за исключением разве француза».

Копия записки была препровождена Александру II, на которой тот написал: «Дельно». Повздыхав, Горчакову пришлось успокоиться.

Итак, к концу сентября эскадра собралась на рейде Нью-Йорка, готовая вырваться на просторы Атлантики, перекрыв главные британские и французские морские артерии. Но хватало и проблем: по Парижской декларации, к которой присоединилась и Россия, каперство запрещалось, товары нейтральных судов и сами суда были неприкосновенны – за исключением, разумеется, военной контрабанды. На все это наслаивалось то, что американцы активно торговали с Англией и Францией через Атлантику, а также Гражданская война в самой Америке. В канадских портах Лесовского уже сторожила эскадра контр-адмирала Милна, насчитывавшая четыре винтовых линкора, три фрегата, четыре шлюпа, а также канонерские лодки и вспомогательные суда. К устью Гудзона англичане не подходили, но время от времени курсировали на горизонте. Всеми этими сложными правовыми аспектами пришлось заниматься флаг-офицеру Семечкину.

Прибытие эскадры адмирала Лесовского в Нью-Йорк произвело огромное впечатление на население города. Морской министр США Уэллес записал по этому поводу в своем дневнике: «Боже, Благослови русских!»

Из американских газет: «В четверг между «Янки дудл» и «Русским медведем» совершился братский союз. Они обменялись взаимными приветствиями из уст своих пушек. Они вместе преломили хлеб и пили грог на палубе паровой яхты «Дядя Сэм». Река Гудзон как бы слилась своими голубыми волнами со студеными водами Невы… Депутация оставила набережную в 11 часов утра. Пароход был украшен американскими флагами. Он не пошел прямо к русской эскадре, но сделал обход около английских и французских судов. Проходя мимо английского «Найла», оркестр заиграл «Боже, храни Королеву». Но в половине гимна замолчал, вероятно, потому, что на корабле не обнаружено было ни малейшего сочувствия приветствию. Когда яхта проходила мимо французских судов, музыканты уже не хотели проиграть ни одной нотки из «Марсельезы». Приближаясь к русским судам, пароход поднял русский флаг, и музыканты заиграли «Боже, царя храни»… Мы имели удовольствие переехать на «Александр Невский» на катере с сильными гребцами, которые развили свои мускулы в степях Татарии, потому что русских матросов не набирают из прибрежных жителей. Их без различия набирают из крестьян, но, тем не менее, из них выходят очень хорошие моряки»… Около 2 часов яхта остановилась у пристани. Начался торжественный проезд. Полные народа тротуары окаймлялись войсками. Дома разукрашены флагами. Дамы и дети в нарядных платьях занимали все окна и балконы. Народ с восторгом встречал процессию… Ратуша была убрана великолепно… Мэр встретил гостей речью: «…Мы видим в вашем Государе Императоре Александре просвещенного правителя могущественной страны, обессмертившего свое царствование одним из благороднейших дел, какие когда-либо занесет на свои страницы история (имеется в виду отмена крепостного рабства. – В. Ш.). В его подданных мы видим мужественный и предприимчивый народ, который идет быстрым шагом по пути прогресса». В Балтиморе также составлена депутация. В резолюции, данной ей, говорится: «… В то время когда другие правительства и народы, близко связанные с нами узами интереса и общим происхождением, материально и нравственно помогают восстанию на Юге, русские благородно предоставили нам неопровержимые удостоверения своего сочувствия и благорасположения…»

Наших моряков встречали как дорогих гостей. Газеты пестрели восторженными публикациями по поводу исторического визита русских в Америку. Многочисленные делегации чуть ли не ежедневно посещали корабли, неизменно выражая уважение и признательность России за поддержку американского правительства в его нелегкой и справедливой борьбе с конфедератами. Популярность русских моряков была настолько велика, что она не обошла стороной даже дамскую моду. Газеты писали, что непременными атрибутами туалетов многих американских модниц стали элементы российской морской формы одежды: кокарды с фуражек, мундирные пуговицы и офицерские аксельбанты.

Лесовского донимали местные репортеры:

– Каковы цели вашего прихода в порты США? Может, это секрет?

– Никакого секрета нет! – отбивался «Дядька Степан». – Мы пришли с визитом дружбы!

Но ушлые репортеры скептически улыбались. Даже они знали, что перед российской эскадрой поставлена задача проведения военной демонстрации для поддержки федерального правительства США.

– Ваша дружба нам пришлась как нельзя кстати! – говорили они на прощанье Лесовскому.

В «Астор-хаузе» состоялись три банкета в честь русских офицеров. В здании Музыкальной академии был дан «бриллиантовый бал».

Бывший там гардемарин Римский-Корсаков писал домой: «Нашу эскадру приняли здесь дружелюбно, даже до крайности… В военном платье на берег и показаться нельзя: не ты будешь смотреть, а на тебя будут. Будут подходить (даже дамы) с изъявлениями своего уважения к русским и удовольствия, что они находятся в Нью-Йорке…»

Перед гостиницей, где жил Лесовский, постоянно толпились горожане, солдаты, матросы. Однажды, когда к гостинице подошла процессия с оркестром и флагами обеих стран, Лесовский вышел на балкон и произнес по-английски речь, закончив ее словами:

– Я благодарю вас за оказанное гостеприимство и убежден, что мои чувства разделяются моими офицерами, командирами и всем великим русским народом…

Но не все было так безмятежно. Управляющему Морским министерством вице-адмиралу Краббе Лесовский доносил: «…Считаю нелишним успокоить Вас насчет площадной брани, которой осыпает нас одна из здешних главных газет – «Нью-Йорк геральд». Жена редактора этой газеты, заносчивая и сварливая баба, была у меня на фрегате и жаловалась своему мужу, что она была там оскорблена. Я принял ее сам, водил по фрегату, был с ней столь же вежлив, как со множеством других дам, посещающих фрегат, представил ей секретарей нашего посольства и генерального консула барона Остен-Сакена, которые были у меня в это время… Газета эта есть отголосок английской партии». Про самого Лесовского распространяли слухи, что он в приступе бешенства откусывает провинившимся матросам уши…

До ноября месяца Атлантическая эскадра находилась в Нью-Йорке. Но корабли не стояли недвижно на рейде. Они активно плавали в американских водах, демонстрируя флаг, обучая команды и изучая новый для себя морской театр. Вначале фрегат «Александр Невский» под флагом Лесовского с «Пересветом» и корвета «Витязем» отправился в Карибское море и Мексиканский залив, буквально кишащие английскими торговыми судами.

Фрегат «Ослябя», корвет «Варяг» и клипер «Алмаз» были при этом оставлены в портах США. Командовать этим отрядом Лесовский поручил капитану 1 ранга Бутакову. В пути отряд Лесовского разделился. «Пересвет» обошел южные порты Кубы. «Витязь» продемонстрировал Андреевский флаг в Британском Гондурасе, Гаване, порте Рояль на Ямайке, Кюрасао и Картогене. Сам Лесовский на «Александре Невском» посетил северные порты Кубы. При этом испанцы с явным удовольствием снабжали русских углем и продовольствием. Дело в том, что наши платили золотом, а с другой стороны – испанцы всегда не терпели англичан.

Корабли отряда Бутакова также не стояли на одном месте, а постоянно перемещались вдоль восточного побережья США. Они заходили то в крепость Моир, то в Балтимор, то в Аннаполис. Делалось это для того, чтобы англичане не могли внезапно заблокировать эскадру. Не прекращались крейсерства и на английских торговых путях. Когда в апреле 1864 года в Нью-Йорк после крейсерства у Больших Антильских островов и захода в Гавану возвратился «Пересвет», вместо него к Антильским островам отправился «Варяг».

Русские корабли посетили аванпорт Вашингтона Александрию. Там Лесовский принял на борту фрегата «Ослябя» государственного секретаря США Сьюарда и супругу президента Линкольна. Сам Линкольн в это время болел.

В знак особого расположения к своим гостям американские власти организовали поездку группы моряков в действующую Потомакскую армию. Русские офицеры, во главе с капитаном 1 ранга Бутаковым, были сердечно приняты северянами. Затем офицеров эскадры дружески принял главнокомандующий Потомакской армией генерал Мид. После обеда у генерала американские офицеры разобрали русских в свои палатки. В завязавшейся беседе, сообщал один из русских офицеров, федералисты с симпатией вспоминали о капитане артиллерии Раздеришине, который с дозволения нашего Военного министерства служил полгода в Потомакской армии.

В манифестацию дружбы двух народов вылилась и поездка офицеров эскадры к Ниагарскому водопаду. «По дороге, – делился своими впечатлениями один из наших моряков, – из домов и домиков, отовсюду слали нам приветствия, и флаги американский с русским и в городах, и в селах, и в отдельных хижинах, повсюду нам напоминали дружественные международные отношения».

За время пребывания в США наши офицеры и матросы обзавелись многими знакомыми, случались и романы.

Президент А. Линкольн, высоко оценивая значение визита русских кораблей, предложил Лесовскому посетить Вашингтон и другие порты атлантического побережья. Перед уходом из гостеприимного Нью-Йорка офицеры решили собрать по подписке некоторую сумму для передачи в благотворительные заведения города. В своем письме к мэру, Лесовский писал: «…Прошу Вас принять прилагаемую при этом сумму 4760 долларов… с целью предложить оную на покупку топлива бедным семействам». Пожертвование было с большой благодарностью принято. «Могу Вас заверить… что граждане Нью-Йорка платят Вам тем же чувством за Ваше дружеское к ним расположение», – писал в ответном письме мэр Нью-Йорка.

А военная и политическая ситуация постепенно менялась к лучшему. Северяне одержали решающие победы над войсками Юга. О военном вмешательстве западноевропейцев не могло быть и речи. Исчез и призрак крейсерской войны России против Англии и Франции. К лету 1864 года и польский мятеж сошел на нет. На глазах начала разваливаться и антирусская коалиция. Первой поспешила уйти в сторону Австрия, предвидя близкую размолвку Англии и Франции и боясь принять на себя совместный удар России и Пруссии. Австрия, круто изменив свою политику, не только пошла на мировую с Россией, но даже стала помогать ей в усмирении польского мятежа.

После этого же примолкли англичане. Пытаясь «спасти лицо», император Наполеон III предложил созвать конгресс для обсуждения польского вопроса. Но и эта его попытка не была принята ни Англией, ни Австрией. Оставшись в одиночестве, Наполеон и сам пошел на попятную. Плюс к этому у Европы появилась новая головная боль: умер датский король Фридрих III, и Пруссия начала претендовать на Шлезвиг-Гольштейн. Дело шло к новой войне и о Польше как-то все сразу забыли.

Когда напряженность спала, наши начали готовиться к возвращению на Родину. Прощаясь с русскими моряками, мэр Бостона сказал: «Русская эскадра не привезла к нам с собою ни оружия, ни боевых снарядов для подавления восстания. Мы в них не нуждаемся. Но она принесла с собою нечто большее: чувство международного братства, свое нравственное содействие».

4 июня 1864 года эскадра Лесовского покинула Нью-Йорк и 20 июля стала на якорь на Кронштадтском рейде.

«Кронштадтский вестник» писал 22 июля 1964 года в передовой статье: «Эскадра г. контр-адмирала Лесовского, состоящая из винтовых фрегатов «Ослябя», «Пересвет» и винтового клипера «Витязь», пришла на наш рейд под парусами двадцатого, в шестом часу вечера. Весь переход из Америки эскадра сделала соединено, не заходя на пути ни в какие порта, в течение 47 дней, проведенных под парусами, за исключением нескольких часов парового плавания при входе в Английский канал и в Большой Бельт. Попутные ветра и маловетрие сопровождали эскадру, и по нескольку дней кряду она бежала, делая не менее 200 миль в сутки. Такой переход может поистине считаться прекрасным морским переходом и наши моряки после приятной, кстати, проведенной зимы в Америке, возвратились к нам бодрыми, здоровыми, веселыми, и главное, сделавшими большой успех в морском деле. На матросов с эскадры весело смотреть: это бравый и чисто морской народ, как будто бы назло тем господам, которые уверяют нас, что русский человек не имеет ни охоты, ни способности к морю».

28 июня смотр Атлантической эскадре произвел Александр II.

– Я доволен состоянием судов и команд! – заявил он по окончании смотра. – Офицеров представить к орденам, матросам по два целковых и двойную чарку! Ваше плавание это одна из лучших страниц в истории русского флота и уж точно лучшая страница моего царствования.

В тот же день Лесовский был определен в свиту императора.

По возвращении в Кронштадт русские моряки были приглашены в американскую миссию, где посланник США в России генерал К. Клей сказал в своей речи: «…Россия, великая держава Востока, и Соединенные Штаты, великая держава Запада, не имея противоположных интересов, должны руководствоваться законами сближения… Из разности форм правления не следует еще антагонизма… С часа нашего рождения как нации мы всегда были друзьями. Это было в наших общих интересах».

В начале 60-х годов XIX века российской эскадрой на Тихом океане командовал контр-адмирал Попов. Андрей Александрович Попов был более колоритной фигурой – любимец адмирала Нахимова и герой обороны Севастополя, храбрец и строптивец, прекрасный моряк и выдающийся кораблестроитель.

Когда контр-адмирал Попов, после плавания в южной части Тихого океана, в мае 1863 года зашел пополнить припасы в Шанхай, узнал из местных газет о польском восстании, кроме того, в них высказывались предположения о неминуемой войне с Россией. Он немедленно перенес свой фланг на клипер «Гайдамак» и вышел в северный японский порт Хакодате, приказав идти туда же корветам «Новик» и «Калевала», а также всем другим всем судам эскадры.

Понимая, что в связи с польскими событиями Англия может в любой момент объявить нам войну, Попов весьма логично решил собрать свою эскадру в единый кулак.

Прибыв в Николаевск-на-Амуре в июле, Попов получил инструкции от адмирала Краббе, тот писал, что международная обстановка, осложнившаяся вследствие мятежа в Польше, вызывает необходимость принять меры, нужные для того, чтобы Попов «мог по получении известия об открытии военных действий направить свои суда на уязвимые места неприятельских владений, а также для нанесения противникам вреда на торговых путях сообщения».

Инструкции Краббе были конкретными: нанести удар по торговым путям предполагаемого противника. Под «предполагаемым противником», конечно же, подразумевалась Англия. В заключение Краббе писал: «Политический горизонт настолько покрыт тучами… при могущих быть военных действиях вы не упустите нанести вред неприятелю везде, где это окажется возможным… с честью поддержите достоинство Русского флага на славу государя и отечества».

Интересно то, что в инструкциях управляющего Морским министерством ничего не говорилось об отправке эскадры в Сан-Франциско. Адмирал Краббе только предписывал сосредоточить эскадру в подходящем порту и с началом боевых действий немедленно нанести удар на путях сообщения противника. Решение пойти в Сан-Франциско и собрать свою эскадру именно там было принято Поповым единолично. Он так и писал Краббе: «Я принял такое решение потому, что не имею здесь других указаний, кроме собственных своих соображений, которые мне говорят, что наши дальневосточные порты неудобны для сосредоточения, так как не представляют никаких способов ни для продовольствия эскадры, ни для необходимых исправлений и, следовательно, в случае даже своевременного получения известия о войне я, вместо того чтобы выбежать с полными запасами и совершенно исправными судами, отчего наиболее зависит успех наших действий, принужден буду выйти в море в таком состоянии, которое заставит нас искать не успехов, а пропитания, не борьбы с неприятелем, а широт, обещающих спокойное плавание. Кроме того, наши порты почтовых сообщений не имеют, а, следовательно, я должен буду держать одно из судов в Шанхае, откуда оно, наверное, не будет выпущено англичанами, потому что они, как я уже доносил, могут воспользоваться Бомбейскою почтою и телеграфом до Калькутты, а оттуда военными судами. Таким образом, англичане могут получить необходимые известия, по крайней мере, на две и даже на три недели ранее нас. Испанские, португальские и голландские колонии представляют нам не более удобные ручательства за успех нашей задачи… Республики Центральной и Южной Америки, разумеется, не осмелятся выгнать нас из своих портов, хотя они и наводнены поляками. Зато они, как и Мексика, не помешают ни французам, ни англичанам наблюдать за нашей эскадрой на своих рейдах. Таким образом, остаются С.-А. Соединенные Штаты, которым Англия и Франция надоели своими вмешательствами». Эти соображения и подвигли Попова к решению идти именно в Сан-Франциско, где он мог пользоваться для проведения в жизнь своего плана телеграфом.

В октябре 1863 года, преодолев Тихий океан, эскадра Попова пришла в Сан-Франциско – корветы «Богатырь», «Калевала», «Рында», «Новик», клипера «Абрек» и «Гайдамак». Прибытие русских кораблей в Сан-Франциско оказалось, как нельзя кстати. Город жил в страхе перед фрегатом «Алабама», построенным в Англии для южан. Поэтому русская эскадра рассматривалась, как подарок судьбы для защиты Сан-Франциско от «Алабамы». Мэр города сразу же обратился к Попову с вопросом, который его больше всего волновал:

– Будете ли вы готовы применить силу, если «Алабама» появится у Сан-Франциско?

– Можете не сомневаться, я пущу его на дно! – утвердительно ответил русский контр-адмирал.

Впоследствии этот ответ будет стоить Попову его должности. Дело в том, что после решительных слов Попова российская дипломатия оказалась в весьма щекотливом положении, поскольку Петербург официально отрицал вмешательство во внутренние дела Соединенных Штатов. В Лондоне подняли из-за заявления Попова страшный шум. Дело в том, что власти Британской Колумбии сильно испугались появления русских. На Англию ответ Попова все же оказал несколько отрезвляющее воздействие. В Лондоне решили, что между Петербургом и Вашингтоном существует секретный договор о союзных отношениях, а русский контр-адмирал просто неосторожно обмолвился.

23 октября 1863 года в Сан-Франциско вспыхнул большой пожар. Его с трудом тушили городские власти, и, естественно, русские моряки не могли оставаться в стороне. Контр-адмирал Попов распорядился отрядить на берег команду. От российской эскадры, стоявшей на якоре, начали одна за другой отходить шлюпки. На берег высадились более четырехсот матросов во главе с офицерами. Все имели при себе пожарный инвентарь. Моряки вместе с пожарными Сан-Франциско вступили в битву с огнем.

Газеты того времени писали: «Пожарные жалуются, что у них мало шансов выиграть битву с огнем. Они делают все, что в их силах, но непосильная нагрузка, высокая температура, а главное, ручные приводы, которые буквально выматывают их, послужили тому, что они покидают место работы. К тому же несколько ручных приводов вышли из строя… Неожиданно раздались радостные крики. Тысячи людей, включая пожарных, приветствовали шлюпки с русскими моряками, которые подплывали с ведрами и другими огнетушительными приспособлениями. Моряки заменили вымотавшихся американских пожарных и, долго орудуя насосами, сумели потушить пожар». В результате тушения пожара погибли шесть русских матросов, еще больше моряков, включая самого Попова, получили различные ожоги и травмы.

Сегодня оглядываясь назад, невольно спрашиваешь себя: «А надо ли было нам жертвовать русскими людьми, чтобы спасать Сан-Франциско? Кто это сейчас там помнит? Не лучше, чтобы он тогда вообще сгорел дотла? В мире уж точно хуже бы не стало!»

Вскоре из Петербурга пришло распоряжение: «Действия корсар в открытом море… нас не касаются, даже в случае нападения их на форты, обязанность Вашего превосходительства соблюдать строгий нейтралитет». Попову предоставлялось право применять оружие лишь в одном-единственном случае – если каперы южан, пройдя форты, будут угрожать самому городу. «В этом случае, – указывалось Попову, – Вы имеете право, единственно во имя человеколюбия, а не политики, употребить влияние Ваше для предупреждения зла». К счастью, все обошлось благополучно. Пока русские корабли, находясь в полной боевой готовности, стояли в порту, ни один корсар южан не посмел приблизиться к городу.

Для координации действий между командующими Тихоокеанской и Атлантической эскадрой была немедленно установлена оперативная связь – курьерами и шифротелеграммами. Надо сказать, что одновременное появление в портах Соединенных Штатов двух русских эскадр произвело на Англию и Францию именно тот эффект, на который и рассчитывало русское правительство. Операция «наших морских сил в Северной Америке, – писал вице-канцлер Горчаков, – в политическом смысле мысль удачная, а в исполнении отличная».

В начале лета в ближайшем канадском порту Эскмольт появилась английская эскадра в пять вымпелов, в том числе двух фрегатов. И хотя англичане открыто демонстрировали готовность поддержать конфедератов, от Сан-Франциско они держались подальше.

1 августа 1864 года эскадра Попова, выполнив стоявшую перед ней задачу, покинула Сан-Франциско, вернувшись к берегам российского Приморья.

По возвращении в Кронштадт Александр II объявил Лесовскому свою особую благодарность. На борту фрегата «Ослябя» в Кронштадте был дан торжественный банкет. На нем выступил секретарь американской миссии Генри Берг. Он заявил:

«…Между нами существует дружба, не омраченная никакими дурными воспоминаниями. Она будет продолжаться при соблюдении твердого правила не вмешиваться во внутренние дела друг друга… И тогда больше никто не увидит горящих городов и опустошенных полей, так хорошо нам знакомых сегодня, никто не услышит предсмертных криков жертв эгоистической и жестокой политики. Словом, господа, весь мир поймет, в чем заключается «таинственный союз», существующий между Россией и Америкой…»

Потом офицеры дружно поднимали бокалы с шампанским и водкой.

Отметим, что многие из подчиненных Лесовского в дальнейшем сделали прекрасную карьеру. Так, командиры «Александра Невского» Федоровский и «Пересвета» Копытов впоследствии дослужатся до вице-адмиралов, командир корвета «Витязь» Кремер станет полным адмиралом и сенатором, командир фрегата «Ослябя» Бутаков – контр-адмиралом, командир клипера «Алмаз» Зеленый – редактором журнала «Морской сборник», а его гардемарин Римский-Корсаков – всемирно известным композитором. О чем это говорит, да о том, что на эскадре (как когда-то на «Диане») Лесовским были собраны действительно лучшие из лучших.

В 1864 году Лесовского буквально осыпали дождем наград: помимо аренды по 2000 рублей в год на 12 лет, ему был пожалован орден Святого Станислава 1-й степени, итальянский орден Святого Маврикия и Лазаря, французский орден Почетного легиона и гессен-дармштадтский орден Филиппа Великодушного. Вскоре Лесовский был назначен командиром эскадры в Средиземном море, затем стал главным командиром Кронштадтского порта и военным губернатором Кронштадта, товарищем (заместителем) управляющего Морским министерством. В 1876–1880 годах являлся управляющим Морским министерством, т. е. фактически командовал всем российским флотом, а затем, по собственному желанию, в связи с возникшими сложностями в отношениях с Китаем, возглавил Тихоокеанскую эскадру, а затем и все наши морские силы на Тихом океане. В последние годы своей жизни Лесовский руководил комиссией по пересмотру Морского устава. Скончался «Дядька Степан» в 1884 году, через месяц после выхода в отставку и был похоронен на Новодевичьем кладбище в Петербурге.

Что касается контр-адмирала Андрея Александровича Попова, то после возвращения в Россию в 1865 году он занялся наукой, работая над созданием броненосного флота России. Надо сказать, что еще со времен обороны Севастополя Попов являлся убежденным англофобом. Всю свою жизнь после Крымской войны он готовился к возможному столкновению с Англией на море, строя корабли именно для этого. В 1867 году он победил в устроенном Морским министерством конкурсе на проект лучшего монитора, представив проект брустверного броненосца «Крейсер» (впоследствии знаменитый «Петр Великий»). С 1870 года Попов являлся членом кораблестроительного отделения Морского технического комитета. На этой должности он руководил строительством броненосных фрегатов, впервые в отечественном флоте реализовав идеи сочетания сильной артиллерии с высокой скоростью. Фрегаты Попов строил именно для войны с Англией на ее океанских коммуникациях. В 1871 году Попов был назначен генерал-адъютантом, а год спустя был произведен в вице-адмиралы. Позднее являлся членом Адмиралтейств-совета, возглавлял проектирование и наблюдение за строительством первых русских миноносцев, руководил переоборудованием океанских торговых судов во вспомогательные крейсера-рейдеры для борьбы с Англией на океанских коммуникациях, занимал должность председателя кораблестроительного отделения Морского технического комитета.

В 1891 году Андрей Александрович Попов стал полным адмиралом. Последний период своей жизни он, занимая различные должности, все равно делал главное дело своей жизни – строил корабли для войны против Англии, в частности являлся инициатором использования в военных целях переоборудованных коммерческих пароходов. Скончался адмирал Попов в 1898 году и был похоронен в Петербурге на Смоленском кладбище.

Можно или нет, считать адмиралов Лесовского и Попова участниками Большой Игры? Да, с одной стороны, они не занимались стратегической разведкой в отдаленных регионах и не сражались с англичанами на дипломатических ристалищах. Однако, с другой, адмиралы возглавили российские эскадры во время одной из самых блестящих российских стратегических операций, когда наш флот одним своим присутствием заставил Англию отступить с позором. Не сделав ни одного выстрела, Лесовский и Попов, по существу, выиграли морскую войну с Англией! Поэтому с полным основанием мы можем назвать обоих выдающимися русскими флотоводцами Большой Игры.

Что касается отношений России и США, то они остались вполне дружескими и после завершения Гражданской войны в Штатах. Сегодня мало кто знает, что главной причиной продажи Аляски американцам было то, что в Лондоне решили отторгнуть этот огромный северный полуостров от России. Отомстив, таким образом, за свои неудачи в Средней Азии и в дальневосточном Приморье. К сожалению, в то время реальных сил удержать Аляску у нас не было. Тогда-то и возник в 1867 году так называемый «американский вариант». В Петербурге посчитали, что лучше продать Аляску за 7,2 миллиона долларов союзнику, чем его заберет геополитический противник. Кроме этого, когда Россия продала Аляску США, то в Петербурге надеялись, что американцы, получив Русскую Америку, устроят оттуда вторжение в Британскую Колумбию, отделяющую Калифорнию от Аляски (нынешнюю Канаду), и тем самым свяжут по рукам и ногам Англию, которая на время перестанет совать свой нос в Европу и в Среднюю Азию. Кстати, такие планы у США действительно были. Одним из горячих сторонников захвата Британской Колумбии был госсекретарь Сьюард. Увы, американцы смогли, в конце концов, договориться с англичанами, и войны за Ванкувер не последовало.

Если же говорить в целом о Дальневосточном и Американском актах Большой Игры, то в обоих случаях Россия решила все стоявшие перед ней задачи.

Что же касается острова Цусимы, который, безусловно, весьма бы нам пригодился в будущем, то в данном случае моряки сделали все от них зависящее и даже больше. Но проявило слабость Министерство иностранных дел. Впрочем, неизвестно, хватило ли бы у нас тогда сил, чтобы хорошо закрепиться на Цусиме.

В любом случае на дальних рубежах Большой Игры первой половины 60-х годов XIX века Россия вышла безусловным победителем. А это значило, что Англия обязательно нанесет ответный удар и Большая Игра продолжится с новой силой. Единственно, что никто еще не знал, где и когда…

Вторая половина XIX века явилась переломным временем в азиатской политике Англии. Особенно сильными оказались противоречия с Россией в этом регионе. Крымская война и сипайское восстание в Индии заставили обратить англичан внимание на перспективах борьбы с Россией. Поэтому к вопросам Большой Игры, как и вообще к изучению Востока, в Англии стали подходить на самом серьезном уровне. Самодеятельность и инициатива одиночек ушли в прошлое. Отныне ко всем вопросам, связанным с Большой Игрой, решено было подходить на государственном уровне и денег не жалеть.

С 1865 году в Кембриджском и Оксфордском университетах начали целенаправленно готовить специалистов-востоковедов. Когда же неожиданно возникла нехватка толковых преподавателей, ее быстро восполнили за счет «призыва в науку» ветеранов-разведчиков.

Одновременно в Оксфорде была создана специализированная кафедра колониальной истории, а при Лондонском университете открыта школа по изучению Востока. Впоследствии проблемами Востока стали заниматься и в других крупных университетах Англии. Разумеется, продолжали наращивать свои усилия в военно-политическом изучении Востока Королевское географическое общество и т. н. Азиатское общество.

Помимо этого, в 60-е XIX века были организованы новые научные востоковедческие общества в Англии и Индии, в том числе такая серьезная разведывательная организация, как Ассоциация Восточной Индии. Наконец, в 1868 году в Англии был создан целый Королевский колониальный институт под патронажем наследника престола – принца Уэльского. Институт пропагандировал идеи английского колониализма, устраивал лекции и издавал брошюры. При институте была собрана огромная колониальная библиотека. Главной задачей института являлось оказание поддержки разведывательным миссиям и исследовательским экспедициям, в которые направлялись сотрудники института. В 1886 году Королевский колониальный институт был переименован в Имперский институт, что еще больше повысило его статус, и он стал играть ведущую роль в реализации всей внешней и колониальной политики Англии.

Надо ли говорить, что огромное место в деятельности всех этих институтов, кафедр и обществ занимала разведывательная и пропагандистская работа против России.

Наиболее активно эта работа велась в Королевском географическом обществе, которое в 60–70-е годы XIX века возглавил известный участник Большой Игры востоковед Генри Роулинсон, одновременно являвшийся и директором Королевского Азиатского общества. Свою карьеру Роулинсон начал чиновником Ост-Индской компании, затем трудился политическим представителем в Кандагаре и Багдаде, потом статс-секретарем по делам Индии и посланником в Персии. По возвращении в Лондон в 1860 году Роулинсон занялся парламентской деятельностью, получив известность как пропагандист антирусской политики. Несколько лет спустя Роулинсон снова стал статс-секретарем по делам Индии.

В течение нескольких десятилетий на русофобии делали карьеру множество английских политиков и политологов, пугая обывателей, что буквально завтра дикие казаки окажутся на берегах Инда. Но казаков все не было и не было. Удивительно, но даже во время сипайского восстания русские власти не попытались воспользоваться ситуацией и восставших не поддержали. Справедливости ради надо отметить, что часть членов английского парламента и даже министров полагали, что в Азии гораздо лучше иметь под боком русских, чем ханства с малопонятной политикой и дикой моралью.

– Если русские наведут порядок в Центральной Азии, то регион от этого только выиграет и местные рынки станут доступнее для британских товаров! – говорили в лагере либералов.

С «пораженцами» отчаянно сражались консерваторы, возглавляемые неутомимым Роулинсоном. В июле 1865 года Роулинсон дал скандальное интервью, в ходе которого заявил:

– Положение границ двух империй в Азии сегодня весьма изменилось. Во-первых, захватив Синд и Пенджаб, мы сильно продвинули нашу границу на север до Кашмира. В то же самое время русские укрепили свои позиции на Кавказе. После сокрушения имама Шамиля они высвободили большие силы и уже начали продвигаться в Туркестан. Русские построили железную дорогу от Петербурга до Нижнего Новгорода, откуда огромная пароходная флотилия возит товары до Астрахани и дальше по всему Каспию. Случись война, и все триста русских судов легко используют для переброски войск и военных грузов. Сегодня на Каспии у русских военная группировка, а на Аральском море пароходы, вооруженные пушками. И вы после этого еще верите в миролюбие русских, которые обещали не захватывать Ташкент, а сделали наоборот?

При этом никого не смутило, что, обвиняя русских в вероломстве, Роулинсон деликатно забыл, что английские политики в отношении России вели себя так же – обещали одно, а делали другое…

Вспомним, что в это время в Лондоне в поте лица трудился платный агент английских спецслужб Александр Герцен, издавая так называемую «вольную русскую прессу» (журналы «Колокол», «Накануне», «Народоволец», «Хлеб и воля» и прочие). Сегодня уже никто особо и не скрывает, что финансировал Герцена лично Ротшильд, ну, а заказывали музыку англичане. Со своей задачей – расшатыванием государственных устоев России Герцен справлялся неплохо. Но время быстро менялось. Настало время, и Герцен перестал устраивать своих хозяев. После отмены крепостного права в 1861 году Герцен уже не понимал реалий новой России. Поэтому ему быстро нашли замену. На место старого эстета были наняты откровенные террористы-убийцы Нечаев и Степняк-Кравчинский. Пока же будущие ниспровергатели России отсиживались в Лондоне и копили силы. Они ждали своего часа, когда кураторы бросят их в пекло Большой Игры… Сегодня уже не вызывает сомнений, что подготовка и финансирование английскими спецслужбами российских революционеров происходила именно в рамках Большой Игры, являясь, наверное, ее самым секретным проектом. Именно поэтому до сих пор эта страница Большой Игры покрыта полной завесой тайны и детали той грандиозной спецоперации мы с вами вряд ли когда-нибудь узнаем…

Наряду с серьезными изменениями форм и методов Большой Игры претерпела изменения и английская внутренняя политика. В 50–60-х годах XIX века Англию буквально сотрясали яростные общественно-политические дискуссии по колониальным вопросам. За грудки хватали друг друга политические и военные деятели, генералы и дипломаты, сотрудники колониальных администраций, путешественники, историки и публицисты. При этом дискуссии не были просто академической болтовней. Они отражали политическую борьбу властных группировок. Большая Игра, как некий организм-паразит, глубоко проникнув в «тело» Англии, начала оказывать влияние уже на ее внутреннюю жизнь.

Скажем честно, в начале 60-х годов XIX века нам серьезно повезло. Прорвавшиеся к власти либералы начали исповедовать политику т. н. «искусного бездействия». Именно политика «искусного бездействия» во многом способствовала нашим успехам в Средней Азии. В самой Англии либералам отчаянно противодействовали консерваторы, проталкивающие в жизнь совершенно противоположную «искусным бездельникам» собственную «наступательную политику». Именно подход к восточной политике, то есть к Большой Игре, и являлся на протяжении почти двух десятилетий главным камнем преткновения на выборах между либералами и консерваторами.

Сторонники школы «искусного бездействия» полагали, что Россия в реальности не стремится к захвату Индии, так как не имеет к этому ни желания, ни необходимых ресурсов. Исходя из этого, либералы считали, что нет необходимости проводить экспансию за пределы Индостана, а влияние Англии в Центральной Азии необходимо укреплять только за счет торговли и дипломатии. Наиболее яркими представителями школы «искусной бездеятельности» являлись ее создатель вице-король Индии Джон Лоуренс и его ближайшие сподвижники – премьер-министр Уильям Гладстон, политики и публицисты В.М. Торнберн, Ф. Тренч, Я.А. Мак-Гахан и Г. Ханна. Именно они заложили научную базу и разработали основные положения «искусного бездействия» в английской политике в Центральной Азии.

Согласно концепции либералов, исторический процесс представал как поступательное восхождение общества и государства по ступеням прогресса, как неуклонное расширение цивилизации, демократии и индивидуальной свободы. В рамках либеральной концепции получила право на существование и теория «бремени белого человека», которая подразумевала просветительскую миссию европейских народов, которые должны были нести отсталым народам Азии достижения современной, цивилизации и культуры. В реальности теория «бремени белого человека» явилась фундаментом для будущей нацистской расовой теории. Забегая далеко вперед, можем сказать, что истоки всего современного западного неолиберализма, который ныне сотрясает наш мир, были выпестованы именно тогда в горниле классической Большой Игры…

Очень важную роль в развитии школы «искусного бездействия», как и в становлении британской историографии Большой Игры, сыграл политик и ученый Джордж Дуглас Кемпбелл (герцог Аргайл). Выходец из древнего шотландского рода, он активно занимался политической деятельностью. Впоследствии он станет членом палаты лордов, ярым либералом, министром по делам Индии. Герцог Аргайл вещал с трибуны:

– Россия не стремится овладеть Индией, а желает лишь создать «больное место», чтобы доставлять нам неприятности в случае политических осложнений!

– А что вы намерены делать, чтобы у нас не было «больного места»? – кричали ему консерваторы.

На это герцог Аргайл разъяснял им, как объясняют взрослые надоевшим детям прописные истины:

– Дело в том, что расширение русского владычества в Центральной Азии, подобно расширению наших пределов в Индостане, просто нельзя устранить. Спросите меня: почему мне не приходила мысль воспрепятствовать подчинению Россией своему цивилизующему влиянию пустынь и разбойничьих племен? И я отвечу, что было бы странно требовать, чтобы Азия осталась обречена на варварство, лишь бы не тревожилось английское общество! Русские вовсе не так агрессивны, как мы порой думаем. Сегодня в Азии Россия единственная держава, которая может спасти миллионы людей от варварства. Пусть этим они и занимаются, не мешая нам!

– А как же Индия, ведь русские уже стучатся в ее двери? – перебивали его оппоненты, теребя в руках отделанные шелком цилиндры.

– Мы наглухо закрыты стеной Афганистана, который уже предпочел наше правление, – продолжал свои разъяснения герцог-либерал. – Ну, а если русские действительно что-то задумают, то наша индийская армия всегда сможет их разгромить в афганских горах.

– Так вы хотите без боя отдать русским всю Среднюю Азию?

– Я говорю лишь то, что нам не следует проливать английскую кровь за местных туземцев. Пусть это делают русские. Я же выступаю за экономию, спокойствие и удержание Индии. Россия, прибрав к рукам нищие и дикие ханства, только ослабнет, закачивая туда без всякого прока деньги и ресурсы.

– Все это слишком мудрено! – плевались консерваторы, водружая на головы цилиндры. – Гораздо проще было бы просто двинуть навстречу русским пару наших дивизий!

В отличие от прямолинейных консерваторов, которые предпочитали держать всех индусов в жесткой узде, либералы действовали более ухищренно. Прежде всего, они щедро одарили местные элиты, поддержавшие Англию во время восстания сипаев. Многим феодалам из северо-западных провинций были присвоены почетные титулы раджей и навабов, вручены крупные денежные суммы, пожалованы земли и пенсионы. Князьям Патиалы, Джинда, Рампура и Гвалиора были пожалованы значительные территории из земель, конфискованных у мятежников.

Наделяя помещиков и князей землями, либералы закрепляли свой союз с верхушкой индийского общества. В этом особенно ярко проявился один из основных принципов английской политики в Индии – «разделяй и властвуй». При этом администрация Индии изменяла территориальные границы княжеств таким образом, чтобы максимально обезопасить себя на будущее от возможных мятежей. Надо сказать, что колониальную политику либералов восприняло и левое крыло партии консерваторов, более трезво смотрящих на ситуацию, чем их твердолобые праворадикальные коллеги.

Впрочем, послабления индусской аристократии делались вовсе не из человеколюбия. Классик английской литературы Чарльз Диккенс в те дни публично заявлял:

– Хотел бы я быть главнокомандующим в Индии… Я бы тогда объявил всем, что считаю свое назначение божественным, и поэтому должен сделать все возможное, чтобы искоренить подлую индийскую расу!

Как говорится, ни прибавить, ни убавить…

Впервые о новом подходе в индийской политике было объявлено еще на большом приеме-дарбаре в ноябре 1859 года в Агре, куда для встречи с первым вице-королем Индии лордом Каннингом (из консерваторов!) были приглашены владетельные князья Раджпутаны и некоторых других районов Индии. Именно там Каннингом было объявлено об изменении подхода к «выморочнным» (т. е. не имевшим прямого наследника по мужской линии) княжествам. Каннинг публично разрешил правителю княжества Гвалиор князю Синдии выбрать себе приемного наследника. В следующем году право выбора приемного наследника было дано уже всем правителям, имевшим титулы выше джагирдаров, при условии их верного служения англичанам. Тогда же некоторые княжества, ранее конфискованные англичанами, были возвращены приемным сыновьям прежних правителей. Однако большая часть конфискованных территорий бывших княжеств так и осталась в составе Британской Индии, в том числе и долина Берар, наиболее плодородная часть княжества Хайдарабад, присоединенная к английским владениям под видом «вечной аренды».

Проводя с князьями политику поощрения и подачек, англичане в полной мере сохраняли над ними свой контроль. Русский ученый-индолог (и по совместительству, разумеется, разведчик) Иван Минаев во время поездки по Индии записал в своем дневнике, что в княжествах английский «резидент значит все».

Князья сохраняли право на содержание небольших армий для подавления местных мятежей. Однако в каждом из княжеств стояли (на всякий случай) и подразделения английской армии, держа под контролем большие города и основные коммуникации.

Усиление контроля английской колониальной администрации над княжествами было оформлено, когда на специальном приеме индийских владетельных князей у вице-короля английская королева была провозглашена императрицей Индии. Это означало, что отныне все княжества включались в состав Британской империи и не только фактически, но и юридически. Вскоре Британская Индия была разделена на несколько сот «туземных государств», каждое из которых имело собственные договорные отношения сначала с английским правительством. Различия в размерах выплачиваемой дани и в степени контроля способствовали усилению противоречий между князьями.

Во второй половине XIX века в Индии, помимо крестьянских восстаний, начались и религиозные мятежи. Первой ласточкой был мятеж новоявленной секты мусульман-ваххабитов в 1957–1859 годах. Ваххабиты создали тайную организацию с центром в городе Патне (провинция Бихар), где начали активно готовиться к вооруженному мятежу против англичан. Идеология ваххабитов привлекала к себе не только крестьян и ремесленников. Среди ее руководителей были мелкие чиновники, торговцы и интеллигенты. В Ситане, в районе независимых патанских племен, ваххабитами был создан крупный военный лагерь, куда теперь стекались добровольцы, тайно переправлялось оружие и припасы. Ситана, по мысли руководителей секты, должна была стать главным опорным пунктом восстания, которое будет проходить под знаменем джихада – священной войны с неверными, т. е. с англичанами.

Чтобы предупредить это восстание, в 1863 году англичане направили против Ситаны целый армейский корпус и лишь после нескольких ожесточенных сражений, ценой больших потерь, им удалось отколоть поддерживавшие ваххабитов афганские племена, а затем и разгромить сам центр восстания. Год спустя были разгромлены центры ваххабитов в Патне и Дели, после чего движение постепенно пошло на убыль.

В Пенджабе против англичан активно действовала сикхская секта намдхари. Секта активизировала свою деятельность после того, как в 1846 году во главе ее встал плотник Рам Сингх. В 1863 году Рам Сингх выступил с изложением своего учения намдхари, в котором требовал отказаться от всех английских товаров, а также игнорировать службу у англичан в колониальной администрации. Сама секта была максимально военизирована. Помимо этого, Рам Сингх установил связи с сикхами, служившими в сипайских частях колониальной армии. Намдхари, насчитывавшие около 50 тысяч человек, хорошо организованные, беспрекословно подчинявшиеся Рам Сингху и прошедшие военное обучение, представляли серьезную силу. Поэтому секта намдхари была взята под бдительный надзор полиции. Когда же намдхари попытались поднять восстание, то были безжалостно разгромлены, а руководителей просто-напросто привязали к пушкам и разорвали порохом.

В целом, несмотря на отдельные вспышки недовольства в Индии и даже мятежи, английская администрация твердо держала там власть в руках. Призрак кровавого восстания сикхов теперь всегда стоял перед глазами колониальной администрации. Но если в целом за безопасность внутри Индии руководство администрации было теперь относительно спокойно, то движение русских батальонов на юг Средней Азии вызывало большое беспокойство.

Как мы уже сказали, одним из основоположников школы «искусного бездействия» являлся Джон Лоуренс. Начав службу в Ост-Индской компании, он сделал блестящую карьеру. В качестве главного комиссара провинции Пенджаб Лоуренс удержал ее во время восстания сипаев и содействовал усмирению восставших в других округах. После упразднения Ост-Индской компании Лоуренс как один из опытнейших чиновников стал членом Индийского совета, а с 1863 по 1869 год – вице-королем и губернатором Индии. Вступление в должность ознаменовалось для Лоуренса известием о начале масштабного продвижения России в Азию.

– Россия перешла в наступление! Теперь Россию следует опасаться всерьез! – заметались в Лондоне.

– Чтобы грамотно противостоять врагу, надо иметь хороший план! – спокойно отреагировал Лоуренс.

Сказано – сделано. Теперь чиновники Лоуренса торопились выработать принципы политики «искусного бездействия» на северо-западных рубежах Индии. При этом сам Лоуренс считал, что опасность русского наступления на Индию чрезмерно преувеличена, и предлагал уладить противоречия между обеими державами мирным, дипломатическим путем.

– Зачем тратить бешеные деньги на вооружение, когда обо всем можно договориться! Надо только понять, что у русских тоже есть свои национальные интересы, как и у нас!

Лоуренс провозгласил для Индии так называемую «политику закрытой границы» («close border policy»). Суть которой сводилась к простому правилу: мы никуда больше не суемся, но и к нам никто не суется. Конечно, этому правилу англичане следовали в основном, когда было им выгодно, но все же истерия в отношении России заметно поубавилась.

При разработке концепции Лоуренс опирался на накопленные разведывательные документы. Принципы своей политики в Средней Азии и в Афганистане он сформулировал в меморандуме 1867 года. В нем вице-король выступил противником вторжения в Афганистан. Лоуренс заявил: «Независимо от того, войдем мы в Афганистан как друзья или как враги, конечный результат будет одним и тем же. Афганцы не хотят нас видеть. Они опасаются нашего вторжения в их страну. Последствия, связанные с последней афганской войной, оставили в их сердцах смертельную ненависть к нам. И эти чувства поддерживаются и укрепляются их священниками и вождями».

Относительно России Лоуренс считал, что ее «фундаментальный интерес» заключается не в захвате Индии, а «в консолидации в ее руках тех обширных пространств, которые уже находятся в ее власти». Исходя из этого, Лоуренс считал наиболее эффективной для безопасности Индии политику невмешательства в афганские дела. Когда Лоуренса пытались обвинить в потворстве России, он отреагировал болезненно:

– Глупцы меня не поняли. Согласно моей концепции, России запрещено вмешиваться в дела Афганистана или любой другой страны на границе Индии. А если это произойдет, мы дадим ей понять, что любое движение к Индии приведет к большой войне!

Но мечты Лоуренса так и остались мечтами. Россия темпа продвижения на юг Азии не снизила, а Англия ни о какой большой войне так и не заикнулась.

Влиятельные круги в Англии и особенно в Индии, в конце концов, добились отставки Лоуренса. Русский посол в Лондоне Бруннов в феврале 1869 года доносил в Петербург, что «система бездействия, которой придерживался вице-король Индии сэр Джон Лоуренс в своей политике по отношению к странам, расположенным за пределами управляемой им территории, приходит к концу. Эту систему, не пользующуюся популярностью не только в Калькутте, но и в Англии, теперь признано необходимым пересмотреть».

Несмотря на неудачу концепции Лоуренса по сдерживанию России, его принципы оставались основным трендом во внешней политике Британской Индии до конца 70-х годов XIX века. Главным соратником Лоуренса в разработке концепции «искусного бездействия» был граф Мэйо (впоследствии в 1869 году он сменит Лоуренса на посту вице-короля Индии). Мэйо авторитетно заявлял:

– Мы не опасаемся продвижения цивилизованной христианской России и ее влияния среди диких и беспощадных племен, но мы против того, что Россия хочет использовать свои позиции в Азии как рычаг давления на Англию в европейской политике и «Восточном вопросе». Если Англия и Россия смогут отбросить в сторону взаимное недоверие и подозрительность, то не будет никаких оснований для того, чтобы интересы России в Азии постоянно сталкивались с нашими.

Однако трудно шагать в общем строю не в ногу одному. Поэтому, быстро разобравшись в ситуации, лорд Мэйо принял старые правила игры.

Увы, зачатки примирительного направления в восточной политике Англии в 60-е годы XIX века так и не смогли одержать верх над традиционной агрессивной группировкой. Более того, уже с начала 70-х годов XIX века колониальная экспансия Англии в Азии приобрела более интенсивный характер. Вплотную занялись англичане и Африкой. Там соперниками выступила Франция, претендовавшая на Алжир и Тунис. Раздел мира шел к концу и Лондон пытался загрести под свою власть как можно больше стран и народов.

Поэтому при Мэйо «политика закрытой границы» («close border policy») окончательно и бесповоротно сменилась «наступательной политикой» («forward policy»).

Характерно, что сторонники агрессивного направления, беспрестанно кричавшие о русском вторжении на Индию, на самом деле сами не слишком верили в его реальность. Уже известный нам знаменитый игрок Большой Игры Генри Роулинсон в одном из своих докладов допустил многозначительную обмолвку, признав, что «Россия пока еще далека от планов вторжения в Индию». Приблизительно в том же духе высказывались в узком кругу и другие английские военные теоретики.

А еще граф Мэйо ввел понятие т. н. «индийского окружения» (Surround India) – необходимости создания пояса дружественных вассальных государств, которые будут заинтересованы в сохранении хороших отношений с Англией, чем с Россией. В этот пояс Мэйо включал Келат (Белуджистан), Афганистан, Кашгарию, Непал и Бирму, образующие своеобразную цепь буферных государств вокруг Индии.

Увы, переговоры и соглашения о разделе сфер влияния в Центральной Азии лишь немного снизили накал Большой Игры в этом регионе, но никак ее не закончили. Более того, Игра стала еще более изощренной. Дело в том, что отныне противники уже не могли откровенно посылать на территорию, находящуюся под «патронажем» соперника, своих кадровых разведчиков. Время, когда английские офицеры, повязав на голову чалму, а то и вовсе в собственном красном мундире колесили по среднеазиатским ханствам, кануло в Лету. Теперь, если бы такое произошло, разразился международный скандал.

Именно поэтому англичане в конце 50-х годов XIX века резко начали внедрять достаточно эффективную систему агентов-пандитов. Они решали многие вопросы, но все же это были лазутчики массового производства, с относительно низким интеллектом, способные к добыванию конкретной информации, не способные к стратегическому анализу и серьезным политическим выводам. С уходом со сцены блестящей плеяды офицеров масштаба Александра Бернса Лондон испытывал кадровый голод именно в разведчиках экстра-класса.

А потому, когда предоставлялась возможность заполучить такого агента, Лондон от его услуг не отказывался. Потенциальных агентов теперь искали по всей Европе и, разумеется, находили. Там всегда было в достатке талантливых и беспринципных авантюристов. Это было выгодно по нескольким причинам. Во-первых, Лондон получал сразу готового специалиста, которого следовало лишь немного подучить специфике работы. Во-вторых, агент не являлся подданным Англии и никаких обязательств по его спасению Лондон на себя не брал. Если с таким агентом что-то случалось, то спасением его никто не занимался. Это избавляло от многих политических неприятностей. Расчет с агентом происходил, как правило, уже после выполнения им задания.

Никто никогда не скажет, сколько подобных агентов-авантюристов засылали англичане в Центральную Азию в 60–70-х годах XIX века. Кто-то из них навсегда безвестно сгинул в песках, горах и зинданах. Чьи-то имена до сих пор не подлежат разглашению. Впрочем, шила в мешке не утаишь, и время от времени агенты-наемники давали о себе знать.

Одним из самых знаменитых английских суперагентов начала 60-х годов XIX века являлся венгерский еврей Арминий Вамбери. Уровень Вамбери оказался столь высок, что скрыть его имя англичанам не удалось. Поэтому из разведчика его лихо «переделали» в путешественника-романтика. Удивительно, но к Вамбери особую любовь почему-то испытывали советские детские писатели. Во времена СССР в детских издательствах вышло несколько книг, рассказывающих о путешествиях этого прекрасного и смелого человека… Увы, вместо того, чтобы воспитывать детей на образах отечественных путешественников и разведчиков, советской детворе подсовывали россказни о приключениях благородного английского шпиона. Разумеется, о том, чем реально занимался Вамбери в Средней Азии, ни один из детских писателей не написал.

Но вернемся к личности Вамбери. Где и когда родился будущий суперагент, неизвестно. Известно, что он происходил из бедной еврейской семьи. В детстве перенес тяжелую болезнь, в результате которой остался хромым. С пятилетнего возраста помогал матери (отец умер еще до рождения) сортировать пиявок, которых та продавала в аптеки. Блестящие способности сына побудили мать отдать его в еврейскую школу, чтобы выучить на врача. Однако в восьмилетнем возрасте Вамбери оставил школу и поступил в услужение к портному. Шил он плохо, зато тайком изучал немецкий, венгерский и словацкий языки. Затем, бросив ножницы и иголки, пошел на работу к какому-то кабатчику, где, помимо помощи в торговле, обучал идишу и венгерскому его сына. Далее страсть к знаниям побудила Вамбери отправиться в Братиславу, где после ряда мытарств он поступил в Монастырскую коллегию. Жилось там Вамбери непросто. Средства к жизни он добывал тем, что чистил сапоги монастырским наставникам. Впоследствии упорный еврей продолжил учебу в Вене и Будапеште.

Вскоре, помимо идиша, венгерского, немецкого и словацкого языков, он выучил латынь, французский, английский, испанский, итальянский, датский и шведский, а чуть позднее русский, древнегреческий, начал изучать турецкий, арабский и персидский.

Увлекшись турецкой культурой и литературой, в двадцатилетнем возрасте Вамбери совершает поездку в Стамбул. Там он некоторое время живет, зарабатывая преподаванием европейских языков.

Как и когда Вамбери стал английским агентом, в точности неизвестно. Вполне возможно, что он был завербован английской разведкой именно перед поездкой в Турцию. Об этом косвенно намекает его «карьера» в Стамбуле. Преподаванием языков Вамбери на самом деле занимался недолго и вскоре по «некой рекомендации» оказывается в доме влиятельного турецкого вельможи Хуссейн Даим-паши, благодаря которому затем познакомился с министром иностранных дел Османской империи Мехмедом Фуад-пашой, у которого получает должность личного секретаря. Согласитесь, для любой разведки мира агент, занимающий столь серьезную должность, – это бесценная находка.

Надо отдать должное Вамбери, он занимается не только сбором разведывательной информации, но и наукой. В свободное от службы и шпионства время Арминий переводил труды османских историков, за что получил степень члена-корреспондента Венгерской академии наук. В 1858 году Вамбери опубликовал первый турецко-немецкий словарь, позднее написал еще несколько работ по лингвистике.

В 1861 году он внезапно бросил секретарскую работу у турецкого министра и срочно вернулся в Будапешт. Там Вамбери официально получил несколько тысяч гульденов от академии. После этого для всех он просто исчезает…

Снова объявляется Вамбери лишь три года спустя в Стамбуле. Где же он пропадал столь длительное время? Оказывается, что Вамбери все это время выполнял секретное задание английской разведки – трудился нелегалом в среднеазиатских ханствах.

Официальным предлогом для поездки на Восток было то, что Вамбери являлся сторонником гипотезы о тюркском происхождении венгерского языка и хотел якобы таким образом накопить материал в поддержку своей гипотезы.

Под видом странствующего дервиша Решид-эфенди он вначале направился через Трабзон в Тегеран. Там присоединился к возвращающимся из Мекки паломникам. Впрочем, дервишем Решид-эфенди был не простым. На самый важный случай в подкладке его халата был зашит особый паспорт, украшенный султанской печатью-тугрой, весьма почитаемой на Востоке. На самый крайний случай он имел яд. В Тегеране некий врач дал ему несколько белых крупинок, сказав:

– Когда увидите, что уже делаются приготовления к пытке и не остается никакой надежды на спасение, проглотите это!

Вскоре в одной из групп странствующих хаджи, держащих путь из Мекки в Бухару, появился хромой дервиш в грубой одежде, перехваченной вместо пояса веревкой. Ноги его были обернуты тряпьем, голову покрывала огромная чалма, а на груди, как у всех хаджи, висел мешочек с Кораном.

Надо сказать, что использование для прикрытия образа дервиша было давним фирменным пунктом английской разведки. Наши разведчики-нелегалы предпочитали представляться купцами. Каждый из вариантов имел свои плюсы и минусы. Дервиш мог передвигаться в группе с себе подобными, а мог долгие сотни верст следовать в одиночку. При этом на Востоке никто не имел права спрашивать дервиша, куда и откуда он идет. Святой человек сам выбирает путь и ни перед кем не отчитывается! Порой дервиши и сами не знают, куда идут, просто всю жизнь в угрюмом молчании скитаются по пыльным дорогам Азии… Поэтому дервиши не признают ни границ, ни законов.

«Святые люди», впрочем, могли без жалости убить не понравившегося им человека, украсть мальчика, чтобы подготовить себе преемника, приучая его ходить по горным дорогам и просить милостыню.

Но в эксплуатации образа дервиша крылась и большая опасность. Длительное время пребывать в образе юродивого фанатика было под силу не каждому. Помимо этого, надо было наизусть знать Коран и разбираться во всех тонкостях ислама. Любая фальшь и ошибка могла стоить головы.

По дороге в Хиву Вамбери, как предписывалось мусульманину, совершал молитву пять раз в день и непрерывно бубнил суры Корана. Он научился спать в седле, умываться песком, есть руками из общего блюда, расстилать одежду возле муравейников, чтобы избавиться от кишащих там вшей. Он замерзал по ночам, а днем страдал от жары и жажды. Однако, как ни маскировался Вамбери, его европейская внешность первое время выдавала его. «Конечно, он не дервиш, – говорило большинство, – он меньше всего похож на дервиша, так как бедность его одежды резко противоречит чертам и цвету лица».

В ходе своего путешествия Вамбери обзавелся верными друзьями – хаджи Билялом и хаджи Сали. Оба по-товарищески делили с ним все трудности, так и не узнав, кто на самом деле находился рядом с ними. И все же Вамбери прокололся. Один из бывших в караване афганцев заподозрил, что Решид-эфенди не настоящий дервиш.

«Он (афганец. – В. Ш.) с первой минуты принял меня за тайного эмиссара, путешествующего инкогнито в нищенском одеянии со спрятанными сокровищами, которыми он собирался во что бы то ни стало овладеть, запугав меня страшной угрозой – доносом, – писал впоследствии Вамбери. – Он часто уговаривал меня отделаться от этих нищих и идти в компании с ним. На это я отвечал, что дервиш и купец, будучи элементами разнородными, не подойдут друг другу и что речь о настоящей дружбе может идти только в том случае, если он откажется от пагубного порока употреблять опиум, совершит ритуал омовения и прочитает молитвы».

Поэтому Вамбери пришлось принимать экстренные меры. Когда чересчур любопытный афганец пил на привале похлебку, Вамбери бросил ему в чашу одну из крупинок, подаренных в Тегеране. Через час афганец был мертв. Что ж, на войне как на войне…

Несколько месяцев вместе с паломниками Вамбери провел в Центральном Иране, посетив Тебриз, Зенджан и Казвин. Далее в июне 1863 года, через Исфахан и Шираз, он прибыл в Хивинское ханство.

Несмотря на все свои старания, Вамбери не всегда вызывал доверие и у пограничных чиновников, и у таможенников. Так, на одном из пропускных пунктов перед Хивой ему было отказано в проезде, однако после долгих споров удалось уговорить чиновников при условии, что Вамбери даст себя обыскать на предмет наличия рисунков и деревянных перьев (карандашей), по которым обычно опознавались лазутчики-европейцы. Спасло Вамбери только то, что он был опытным разведчиком и ничего подобного при себе не имел. Впрочем, по его словам, впоследствии он все же кое-что записывал и прятал в своих лохмотьях.

Прибытие дервишей стало для Хивы большим событием. Паломникам целовали руки, каждый стремился прикоснуться к их одежде. Когда дервиши толпой входили в Хиву, произошел инцидент, который мог стоить Вамбери головы: «…Афганец (видимо, уже другой, т. к. первого Вамбери уже убил. – В. Ш.) громко крикнул: «Мы привели в Хиву трех интересных четвероногих и одного не менее интересного двуногого». Первый намек относился к еще невиданным в Хиве буйволам, а так как второй указывал на меня, то неудивительно, что множество глаз тут же обратилось в мою сторону, и вскоре я расслышал произнесенные шепотом слова: «Джансиз урус (русский шпион)».

Но Вамбери прекрасно играл свою опасную роль. Когда его привели к хивинскому баю, он сумел отвести от себя опасность, сказав, что он турок.

– Но что заставило тебя, эфенди, прийти в эти страшные страны, да еще из Стамбула, этого земного рая? – спросил удивленный вельможа.

Из воспоминаний Вамбери: «Я отвечал с глубоким вздохом: «Йа пир!» (т. е. священный владыка), положив руку на глаза, что является знаком должного послушания, и добрый старик, хорошо образованный мусульманин, смог легко догадаться, что я принадлежу к некоему ордену дервишей и послан моим пиром в путешествие, которое обязан совершить каждый мюрид (послушник ордена дервишей). Это объяснение доставило ему радость, он спросил только о названии ордена, и, когда я назвал ему Накшбенди, он уже знал, что целью моего путешествия была Бухара».

Вскоре слух о святом хаджи Решид-эфенди из Турции разнесся по городу. Уже на следующий день к Вамбери пришел ясаул (дворцовый офицер) и передал приказание явиться во дворец и благословить хана чтением первой суры Корана, так как хазрет (т. е. «его величество») непременно хочет получить благословение от дервиша родом из Святой земли. Вамбери, разумеется, пришел, суру Корана прочитал и произвел большое впечатление на хана. Что и говорить, Вамбери работал на высочайшем профессиональном уровне!

Время, проведенное в Хиве, Вамбери будет вспоминать как самое кульминационное по впечатлениям и по отношению к нему, как самое удачное во всем среднеазиатском походе.

Так как вести записи, находясь в компании паломников, Вамбери не мог, он все время бродил по базарам и улицам Хивы, подслушивая разговоры и наблюдая за всем, что могло бы представлять интерес его нанимателям. Мы не знаем, сколько именно полезной информации удалось добыть Вамбери в Хиве, но что-то он, конечно, разведал.

Из Хивы путь богомольцев лежал через знойные пески к святыням древней Бухары. При пересечении пустыни караван попал в песчаную бурю, погибли верблюды и люди. Вамбери тоже едва не умер. Спутники его бросили, и английского разведчика подобрали проходившие мимо пастухи-арабы. Очнувшись, Вамбери потерял бдительность и заговорил с ними на идише, а потом на английском… На его счастье пастухи ничего не заподозрили.

Затем Вамбери нагнал свой караван и уже с ним добрался до Бухары, которая славилась как оплот истинной исламской правоверности и поэтому ревностно оберегалась от чужестранцев. На центральной площади Ляби-Хаус, рядом с мечетью, под деревьями всегда сидели дервиши, и рассказчик-медах повествовал в стихах и прозе о подвигах знаменитых воинов и пророков.

Через Ляби-Хаус проходила и еженедельная процессия – полтора десятка дервишей из ордена Накшбенди, резиденция которого находилась в Бухаре. Вамбери был впечатлен: «Я никогда не забуду, как эти одержимые люди в длинных конусообразных колпаках, с развевающимися волосами и длинными посохами прыгали, как безумные, в то время как хор ревел гимн, отдельные строфы которого сначала пел им седобородый предводитель… Хотя на мне был строгий бухарский костюм и солнце меня так обезобразило, что даже родная мать вряд ли узнала бы меня, все же, где бы я ни оказался, меня окружала толпа любопытных, которые мне очень докучали рукопожатиями и объятиями. Благодаря огромному тюрбану и большому Корану, который висел у меня на шее, я приобрел внешность ишана или шейха и должен был делать вид, что мне нравится это бремя. Зато святость моего сана защищала меня от вопросов любопытствующих мирян, и я слышал, как люди вокруг меня расспрашивали обо мне моих друзей и шептались между собой». К Вамбери приходили за благословением, его слушали, когда он читал историю великого шейха Багдада, его хвалили…

Если с народом у Вамбери в Бухаре все сложилось как нельзя лучше, то с властями вышло наоборот. Рахмет-бей, исполнявший в то время функции эмира, непрерывно подсылал к странному дервишу шпионов, которые в разговорах все время касались Френгистана (Европы), надеясь, что Вамбери потеряет бдительность и какой-нибудь фразой выдаст себя. «Чаще всего этими ищейками были хаджи, которые по многу лет жили в Константинополе и хотели проверить мое знание языка и жизни в этом городе, – писал впоследствии Вамбери. – Долго и терпеливо выслушивая их, я обычно делал вид, что мне это надоело, и просил пощадить меня и не рассказывать о френги».

Почувствовав слежку, Вамбери, по его собственному признанию, очень боялся выдать себя неверным шагом. Чтобы усыпить бдительность стражников, он демонстративно посетил гробницу святого Бохауддина, где истово и неустанно молился.

Когда Рахмет-бей понял, что подловить Вамбери ему не удается, он пригласил подозрительного паломника на плов, где среди гостей должны были быть бухарские улемы. Из воспоминаний Вамбери: «Придя к нему (к Рахмет-бею. – В. Ш.), я понял, что мне предстоит тяжелое испытание, так как все заседание было созвано для того, чтобы устроить мне своего рода экзамен, во время которого мое инкогнито должно было пройти боевое крещение. Я сразу заметил опасность и, чтобы меня не застал врасплох тот или иной вопрос, сделал вид, что стремлюсь все узнать, и сам задал этим господам множество вопросов по поводу различий между религиозными принципами… После этого я жил в Бухаре довольно спокойно». Более того, Вамбери разрешили знакомиться с древними рукописями. Так отличная профессиональная подготовка и находчивость в очередной раз спасли английского агента.

Затем Вамбери добрался до особо интересовавшего англичан Самарканда. Являвшийся в Средние века столицей огромной империи Тимура, он и в XIX веке сохранил свое политическое влияние. Будучи достаточно самостоятельным городом, как и Ташкент, Самарканд пытался проводить самостоятельную политику. Возможные политические пасьянсы местной оппозиции и кокандского хана Вамбери и интересовали.

Во время пребывания в Самарканде Вамбери также едва не провалился, совершив какую-то ошибку. Судьбу разведчика решал лично правитель города. Но каким-то образом Вамбери удалось убедить Музаффара ад-Дина, что он настоящий дервиш. В результате, получив новый халат, Решид-эфенди был отпущен с миром.

Наконец, Вамбери достиг Мешхеда, где была английская резиденция. Из воспоминаний агента: «В Мешхеде я вместе с маской тягостного инкогнито мог сбросить обтрепанную одежду и угнетающую бедность и забыть многочисленные страдания опасного приключения, продолжавшегося несколько месяцев».

Там же состоялась встреча агента с местным резидентом: «Я… увидел, что передо мной стоит стройный молодой британец в европейском военном мундире… Мой голос заставил его вспомнить обо мне, о моих приключениях, которые он частично знал. Не отвечая, он бросился ко мне, обнял и, как дитя, заплакал, увидев меня жалким и оборванным. При первом же объятии множество насекомых, которыми кишела моя одежда, перешли на него. Он едва обратил на это внимание, но по его вопросам: «Ради бога, что вы наделали? Что с вами стало?» – я понял, какие изменения оставило на моей внешности это опасное приключение».

Надо сказать, что Вамбери оставался профессионалом и все время своего путешествия совершенствовался в языке. Из его воспоминаний: «Меня чрезвычайно забавляло, что благодаря костюму и разговору – среднеазиатский диалект стал для меня из-за длительного пользования им почти совсем естественным – все прочие спутники-пилигримы считали меня настоящим бухарцем. Напрасно я убеждал их, что я сын прекрасного Стамбула; все отвечали мне лукаво: «Да знаем мы вас, бухарцев; здесь, у нас, вы хотите перекраситься, потому что боитесь возмездия за свою жестокость. Но вы напрасно стараетесь; мы всегда видим вас насквозь!» Итак, бухарец – в Мешхеде, в Бухаре – мешхедец, в пути – русский, европеец или еще какая-нибудь мистическая личность! Что еще люди из меня сделают? Подобные предположения и подозрения, к счастью, не представляли серьезной опасности здесь, где по крайней мере существует хоть какая-то тень системы правления. В далекой Азии все и вся выступают инкогнито, но особенно странники. Как вздымалась моя грудь при мысли, что скоро я уеду из этого мира обмана и притворства на Запад, который со всеми его пороками все-таки стоит бесконечно выше древнего Востока, на Запад, где лежит моя родина, желанная цель моих стремлений».

Когда Вамбери добрался наконец до ворот Тегерана, был уже вечер и ворота были уже закрыты. Ночь английский агент провел в местном караван-сарае, а когда на следующее утро проезжал через забитые народом базары, рассыпая проклятия и удары, как это было принято на Востоке, то слышал, как некоторые персы с раздражением и удивлением восклицали, глядя на него: «Что за дерзкий бухарец!» – таким образом, к концу операции метаморфоза превращения венгерского еврея в мусульманского дервиша произошла окончательно.

Уже в Тегеране произошел еще один опасный инцидент. Вамбери отдыхал после долгого пути в европейской гостинице «Ахуана», когда к нему пыталась ворваться толпа персов.

– Вставай! Выходи! Кто ты, собственно? Говори же! Кажется, ты не хаджи! – кричали наглецы из-за двери.

Если бы раньше такой визит мог закончиться для Вамбери очень печально, то сейчас он был в европейской гостинице под охраной английского посольства и чувствовал себя в безопасности.

– Какой хаджи? Кто хаджи? – закричал в ответ английский агент. – Не произносите этого мерзкого слова! Я не бухарец и не перс, а имею честь быть европейцем! Меня зовут Вамбери-сахиб!

После этих слов за дверью стало тихо. Пришедшие вершить справедливый суд были ошеломлены. Они пришли выяснить, почему некий дервиш выдает себя за хаджи, и неожиданно нарвались на европейца. К этому блюстители мусульманской морали оказались не готовы…

По воспоминаниям Вамбери, больше всех был потрясен его друг и спутник татарин, который впервые узнал из собственных уст благочестивого друга-мусульманина, что тот на самом деле неверный. Из воспоминаний Вамбери: «Бледный как смерть, он (татарин. – В. Ш.) уставился на меня большими глазами. Я оказался между двух огней. Многозначительное подмигивание успокоило моего спутника, да и персы изменили свой тон».

После возвращения из экспедиции Вамбери был сразу же переправлен в Лондон, где его пригласила в Виндзорский дворец королева Виктория. Заслуги Вамбери были оценены по высшей шкале – он был награжден орденом Королевы Виктории. Данный орден являлся одним из самых престижных в Англии. Любопытно, что жаловался он только тем, кто оказал королеве значительные личные услуги. Что ж, Вамбери действительно оказал неоценимые услуги британской короне, проведя успешную стратегическую разведку под самым носом у русских. Какой именно степенью ордена (из пяти существующих) был награжден Вамбери, мы не знаем. Скорее всего, высших степеней, дающих право на рыцарское звание, он не получил. Наемник, пусть даже нужный и талантливый, наемником и остается…

Надо отметить, что, вернувшись из путешествия на Восток, Вамбери сразу же стал весьма состоятельным человеком. В том же 1864 году в Лондоне на английском языке вышла книга Вамбери о его подвигах и пережитых приключениях в Средней Азии. Впоследствии Вамбери подолгу жил в Лондоне, обучая новое поколение английских разведчиков тонкостям поведения на Востоке.

Свой самый знаменитый труд «Путешествие по Средней Азии» он написал на английском языке. Потом его перевел на немецкий, а позже почти на все другие европейские языки. В 1865 году книгу издали в Петербурге на русском языке.

Помимо первой книги, несколько позднее вышли и «Очерки жизни и нравов Востока». Затем Вамбери опубликовал «Историю Бухары, или Трансоксании», «Очерки Средней Азии», «Железная дорога в песчаном море (Закаспийская)». Последняя книга особо примечательна, так как являлась несколько беллетризованным разведывательным отчетом о перспективах железной дороги на восточном берегу Каспия. Примечательно, что в книге Вамбери вел речь именно об английской железной дороге…

В своих работах Вамбери дал яркое описание хозяйственной и социальной жизни Туркмении, Хивинского ханства и Бухарского эмирата. Он подробно написал о должностях, рангах, органах управления, системе взимания налогов, злоупотреблениях и произволе ханских чиновников. Исчерпывающие сведения дал разведчик о внутренней торговле, а также о торговле с сопредельными восточными странами и европейскими государствами. Описал Вамбери и главные рынки сбыта, перечислил основные товары, ввозившиеся из России, Англии, Персии, Афганистана и Синьцзяна. Описал характер торговли Хивы, Бухары и Коканда с Астраханью, Оренбургом, Уралом и Южной Сибирью. Разумеется, много место уделил и среднеазиатскому экспорту в Россию. Любопытно печальное признание Вамбери о том, что «во всей Средней Азии нет ни одного дома и ни одной кибитки, где нельзя было бы не найти какого-либо изделия из России». Русские промышленные изделия, предупреждал разведчик, успешно конкурируют на среднеазиатских рынках с английскими товарами.

В записках о Бухаре Вамбери свидетельствовал об упадке эмирата, в результате междоусобных распрей узбекской аристократии, деспотизма центральной власти и засилья мусульманского духовенства. Все это, по мнению Вамбери, неминуемо приведет к тому, что Бухару захватит Россия. Поэтому разведчик буквально умолял своих английских хозяев поторопиться сделать это раньше русских.

Впоследствии Вамбери часто выступал с англофильскими статьями, лекциями и брошюрами в прессе. Истовая защита им колониальных интересов британской короны вызывала недоумение и негативную реакцию в Европе и в России. Говорят, что во время встречи с премьер-министром Англии лордом Пальмерстоном Вамбери упрекнул того в пренебрежении интересами Англии на Востоке и легкомысленном отношении к козням России. «Мне возражали, – откровенно писал об этой встрече Вамбери, – что говорить, будто Россия стремится к границам Индии, полнейший абсурд, и только смеялись, когда я продолжал упорно твердить, что Англии грозит в Индии опасность со стороны русских». Выступая с публичными лекциями, Вамбери неизменно начинал и заканчивал их фразой: «Россия должна быть разрушена!», перефразируя Катона Старшего: «Карфаген должен быть разрушен!»

Надо ли говорить, что вскоре Вамбери стал одиозной фигурой даже среди английских «ястребов». Вскоре от Вамбери начали шарахаться все порядочные люди. И он с сожалением был вынужден констатировать, что его приверженность британским внешнеполитическим интересам оказала «сомнительную услугу» даже самой Англии.

Разумеется, не остался Вамбери в стороне от вопроса безопасности Индии. В своих открытых публикациях (не говоря уже о секретных отчетах!) он с упорством доказывал, что Туркестан – это лишь первый этап русской экспансии, главной целью которой является Индия. «Желал бы я встретить политика, – утверждал Вамбери, – который осмелился бы утверждать, что Россия, однажды овладев Туркестаном, будет в состоянии устоять против соблазна продвинуться дальше, в Афганистан или Северную Индию, где, как говорят, политические интриги всегда найдут плодоносную почву».

Если в Европе впоследствии глотали рассказы Вамбери, веря каждому его слову, то у нас его читали не только любители приключений, а профессионалы, у которых сразу же возникло много вопросов к автору. Надо сказать, что известный русский разведчик генерал Михаил Терентьев, прочитав впоследствии записки Вамбери о поездке в Самарканд, заявил:

– Мне удалось проверить в Самарканде две вещи, уличающие Вамбери в том, что он их не видел и, следовательно, в Самарканде никогда не был! Скажу больше, по-моему, он вообще не был в Средней Азии, а собирал о ней сведения, не покидая Персии!

Так что вполне возможно, умный, хитрый венгерский еврей Вамбери просто гениально водил за нос своих патронов из английской разведки, выдумывая свои невероятные приключения (или хотя бы часть из них). О принципиальности Вамбери говорить не приходится. Сам он снисходительно признавал, что в течение жизни четыре раза менял веру, переходя из иудаизма в ислам и обратно. Так что нарушить клятвы или просто обмануть было для него плевым делом.

По официальной версии, проехав всю Среднюю Азию, Вамбери добрался до Герата. Но там он почему-то так и не раскрыл своего имени местному английскому резиденту. Отказался Вамбери и от весьма заманчивой возможности посетить Кабул, где также была английская резиденция, а затем дойти до Индии. А ведь этот вариант был бы самым рациональным для английского разведчика, но Вамбери поступает иначе. Из Герата он возвращается в Тегеран, где присоединился к каравану, идущему в Стамбул, куда и прибывает в марте 1864 года.

Достаточно странный маршрут передвижений Вамбери в Центральной Азии наводит на предположение, что в своих выводах о деятельности Вамбери генерал Терентьев был, возможно, прав.

В последние годы жизни Вамбери преподавал восточные языки в будапештском университете. Считается, что Вамбери знал два десятка языков. Свои произведения он писал на немецком, венгерском и английском. Любопытно, что автобиографию на склоне лет он написал именно по-английски, полагая, что именно в Англии она будет востребована, прежде всего…

Научный мир и сегодня считает классикой труды Вамбери по чагатайскому и уйгурскому языкам, тюрко-татарской и угро-финской лексикологии, его «Этимологический словарь тюрко-татарских языков», работу «Происхождение мадьяр» и ряд других трудов.

В заключение о Вамбери можно сказать, что англичане действительно нашли талантливого авантюриста-ученого, на которого сделали ставку и не прогадали, получив от него даже больше, чем рассчитывали. Отрабатывая английские фунты стерлинги, венгерский еврей Вамбери стал столь истовым англофилом и русофобом, что испугал своей неистовостью даже собственных хозяев. Что ж, с наемными агентами бывает и такое.

Только в 2005 году Британский национальный архив рассекретил ряд документов, согласно которым официально признал, что Вамбери действительно являлся тайным агентом английской разведки. Однако секретные разведывательные отчеты и донесения Вамбери не опубликованы до сих пор. Видимо, в Лондоне полагают, что время для этого еще не пришло…

В марте 1862 года в Петербурге было созвано заседание Особого комитета, в котором приняли участие великий князь Константин Николаевич, министр иностранных дел Горчаков, военный министр Милютин, министр финансов Рейтер, генерал-губернатор Оренбурга Безак, директор Азиатского департамента Ковалевский и граф Игнатьев.

В начале заседания Безак изложил план совместного похода в следующем году войск Оренбургского и Сибирского корпусов на Ташкент. Оренбургский корпус должен был захватить Туркестан и создать на Сырдарье, по соседству с Ташкентом, военную базу. Сибирякам надлежало овладеть Пишпеком (нынешним Бишкеком), а затем крепостью Аулие-Ата. Члены комитета одобрили план Безака. Против высказался лишь министр финансов Рейтер:

– Господа! План генерал-адъютанта Безака несомненно хорош, – сказал он, поправляя вечно сползающие на нос очки, – но я все же предлагаю его отложить до изучения финансовой стороны вопроса.

– Если ко всему подходить с такой точки зрения, то тогда вообще никогда не следует воевать. Любая война – это всегда финансовые издержки! – подал злую реплику со своего места горячий Игнатьев.

Рейтер смерил его снисходительным взглядом.

– Зря вы так кипятитесь, Николай Павлович! Продление Сырдарьинской линии и завоевание Ташкента действительно потребуют больших расходов. Мы не партизанщиной занимаемся, а хотим целые государства присоединять со всеми их проблемами, а проблем, согласитесь, в ханствах тамошних предостаточно и все они требуют денег.

На том заседание комитета и закончилось.

Тем временем не присутствовавший на совещании генерал-губернатор Западной Сибири Дюгамель отправил в Петербург собственный план похода на Ташкент, где указывал на сравнительную легкость овладения городом. При этом Дюгамель требовал ассигнования на это огромных средств и подчеркивал, что новые приобретения не уменьшат, а увеличат расходы как на содержание Сырдарьинской линии, так и особенно Сибирского корпуса. Письмо Дюгамеля заканчивалось так: «Я признаю возможность добиться увеличения нравственного влияния России в Средней Азии в результате завоевания Ташкента, но считаю, что материальных выгод от этого приобретения ожидать нельзя, ни в настоящем, ни в будущем».

Познакомившись с посланием Дюгамеля, Милютин был вне себя.

– Экая каналья этот Дюгамель! – швырял он на пол документы с рабочего стола. – Не зря говорят, дураку хоть кол на голове теши, он все свое несет. Эх, вернуть бы в Омск старика Гасфорда и забот бы не было!

В свою очередь, ознакомившись с письмом Дюгамеля, министр финансов Рейтер остался весьма доволен.

– Что и требовалось доказать! – заявил он со значением при встрече посрамленному графу Игнатьеву.

Понимая, что ситуация изменилась не в лучшую сторону, Милютин пошел ва-банк и принялся уговаривать лично императора.

– Ваше величество, Дюгамель сам не ведает, что говорит. Вы же сами знаете его умственные способности! – напирал на императора военный министр. – Все его расчеты высосаны из пальца! Во-первых, мы весьма быстро сможем заселить поселенцами плодороднейшую Чуйскую долину, а тамошние леса значительно удешевят строительство укреплений. К тому же главный удар будет наносить не Сибирский, а Оренбургский корпус. Участие же сибирских войск Сырдарьинской линии будет заключаться лишь в изучении местности, что не требует, как вы сами понимаете, значительных расходов!

– Все это так, Дмитрий Алексеевич, – вздыхал Александр II, отводя взгляд. – Если бы кто-то один возражал против ваших наполеоновских планов – это еще ладно! Но когда двое, причем, помимо министра финансов, и губернатор Западной Сибири – это совсем иной коленкор!

Не сдаваясь, Милютин снова и снова обрабатывал императора. В конце концов, взвесив все «за» и «против», Александр II и Милютин предложили Дюгамелю подготовку к занятию Ташкента и Туркестана отменить, но вместе с тем не отказываться от мысли о необходимости сомкнуть пограничную линию. «Весьма быть может, что по ближайшем обзоре гор, разделяющих долины рек Сырдарьи и Чу, соединение южных оренбургской и сибирской границ наших окажется удобным и без занятия этих областей. До тех пор, пока граница не будет соединена, не будет достигнуто единство в действиях Оренбурга и Омска, а главное – самое развитие наших торговых и политических видов в Средней Азии не может быть доступно», – написал западносибирскому генерал-губернатору недовольный Милютин.

В своем письме Дюгамелю военный министр раздраженно напомнил генерал-губернатору, что подчиненный ему отряд Колпаковского летом 1862 года бесплодно простоял несколько дней в районе Пишпека, тогда как вполне мог занять его или двинуться к Аулие-Ате, в результате чего «значительная часть предполагавшегося для Сибирского корпуса (задания) на 1863 и 1864 годы могла бы осуществиться еще в нынешнем году без всяких затруднений… Подобные действия не только облегчили бы рекогносцировку Туркестана, но и способствовали бы изучению «главного пути к Ташкенту и Коканду из Аулие-Ата».

Фактически Милютин обвинял Дюгамеля в бездействии и некомпетенции. В заключение Милютин запрашивал Дюгамеля, что вообще тот намерен сделать «для осуществления высочайших указаний по соединению оренбургской и сибирской границ без особого напряжения сил и без больших расходов».

Удивительно, но на Дюгамеля внушения Милютина совершенно не подействовали. Вместо каких-либо конкретных действий он начал нудную переписку с Петербургом, отстаивая свою точку зрения. В новом письме Милютину Дюгамель опять ссылался на значительность издержек, с которыми связано «постоянное водворение» войск в отдаленных местностях Азии», указывал на бесполезность «набегов» на кокандские укрепления и предлагал дожидаться тех времен, когда «политические и финансовые обстоятельства позволят нам окончательно занять Зачуйский край».

Ответ Дюгамеля вызвал возмущение Милютина.

В ярости тот буквально исчеркал его негодующими пометками, наложив следующую резолюцию: «Так как переписка с ген. Дюгамелем по этому предмету, очевидно, не приведет ни к каким результатам и, по-видимому, нет надежды изменить его взгляд на положение наше относительно Коканда и Средней Азии, то полагаю оставить настоящий его отзыв вовсе без ответа и отложить дальнейшее разъяснение дела до других, более благоприятных обстоятельств».

Надо отдать должное военному министру, Милютин был человеком умным. Поэтому, взяв себя в руки, он еще раз попытался переубедить Дюгамеля, сообщив ему, что в Кокандском ханстве рассматривают «стояние» Колпаковского под Пишпеком как «полную неудачу» русских войск, тогда как войска Сибирского корпуса могли бы легко не только разрушить Пишпек, но и не допустить его будущего восстановления. При этом Милютин как мог пытался вбить в голову Дюгамеля очевидную истину: «Кокандцы, видя нашу решимость не терпеть их соседства, окончательно будут вынуждены очистить долину реки Чу».

– Честно говоря, уже и не знаю, как этому идиоту объяснить, что дважды два – это четыре, а не восемь! – в сердцах высказывал военный министр генералам Главного штаба. – Самым лучшим было бы как можно скорее его заменить, но государь, почему-то ждет от этого никчемного человека каких-то подвигов. Увы, подвигов не будет, а будет сплошное разочарование!

Возможно, все вышло бы именно так, как говорил Милютин, если бы в Сибирском корпусе все офицеры были ровня Дюгамелю. Но, слава богу, офицеры там были боевые и инициативные, готовые действовать без указаний сверху, а то и вообще вопреки им…

Степь только с первого взгляда кажется пустынной и безмолвной. Время в Азии течет так медленно, что кажется, будто оно совсем остановилось. Из века в век все оставалось неизменным: выжженные солнцем степи, безмолвные пустыни да медленно бредущие караваны. Медленно и мерно шагали верблюды, покачивались в такт ходьбе дремлющие погонщики. Так было тысячу лет назад, так происходило и в XIX веке. Вот движется по бескрайним просторам на север очередной караван. Не близок его путь. От Бухары до Оренбурга две с половиной тысячи верст, на что уйдет полгода. Еще столько же обратно. Сходил погонщик три десятка раз с караваном – вот и жизнь прошла.

Средней руки купец имел караван от двух до полусотни верблюдов, более мелкие объединяются. Хороший верблюд брал на спину тюк в 16 пудов (более 260 кг). Поэтому средний караван вез до восьмисот пудов товара.

Лучшими верблюдами в степи издавна считались верблюды из Каршинской степи, что раскинулась у подножия Зеравшанского хребта. Каршинские верблюды самые выносливые. Если обычный верблюд проходит в день не более двенадцати верст, то каршинец может одолеть более полутора десятков. И хотя на первый взгляд разница не слишком велика, за месяцы пути преимущество каршинских верблюдов весьма заметно. Заполучить несколько десятков каршинцев – это мечта любого караванщика, но по карману это далеко не всем, т. к. каршинцы стоят гораздо дороже остальных среднеазиатских бактианов.

Путь любого каравана пролегал от одного караван-сарая до другого, как у торговых судов от одного порта до другого. Только в караван-сарае можно почувствовать себя в безопасности, отдохнуть, развьючить и напоить верблюдов.

Торговля товарами производилась зачастую не на базарах, а прямо в караван-сараях. В больших караван-сараях выбор товаров всегда был настолько велик, что каждый может найти себе желаемое по средствам. Сабли и кольчуги, наконечники стрел из кости, стали и железа… Тут же древки для стрел из карагача, ясеня или бамбука, дамасские сабли, щиты, ювелирные изделия, алмазы и рубины, изумруды и гранаты, бирюза и оникс… Разумеется, большим спросом пользуются металлы – золотые и серебряные слитки, медные, свинцовые и стальные листы. Неизменно в большом выборе бумага и дрова, войлок и строительный лес, зерно и фрукты, овощи и сладости и, конечно же, хлеб.

Рядом с большими караван-сараями располагались небольшие базары, где торговали кормом для верблюдов и лошадей. Там же можно нанять новых погонщиков, поменять деньги у местных менял.

Сосредоточение больших богатств в одном месте всегда привлекало лихих людей. Поэтому караван-сараи имели крепкие стены и вооруженную охрану, а порой даже медные пушки. Но нападали разбойники не часто. Каждый караван-сарай имел свою «крышу» со стороны местных властей, а порой и от самих разбойников. Из-за этого грабить купцов предпочитали подальше от караван-сараев в безлюдных степях и пустынях.

Караванные тропы и караван-сараи были давно освоены участниками Большой Игры. Именно с караванами когда-то покоряли Азию еще Марко Поло и Афанасий Никитин. С тех пор к середине XIX веке ничего не изменилось, и караваны активно использовали для передвижения как наши, так и английские разведчики. Сколько ни пытайся, а лучше каравана для передвижения по азиатским степям и пустыням ничего еще не придумали! Одному ни в степи, ни в пустыне не спрятаться, а в караване всегда можно затеряться. Именно находясь в караване, можно выдать себя за купца и обмануть противника. Наконец, караваны всегда шли в самые богатые и важные города, то есть именно туда, куда и надо было попасть разведчикам.

Караванные тропы соединяли среднеазиатские ханства Бухарское, Хивинское и Кокандское. Ханства почти всегда враждовали и часто воевали. Ханы похищали людей, обращая их в рабов, зверски казнили недовольных и наслаждались в гаремах. Азия не знала жалости. Человеческая жизнь здесь почти ничего не стоила, а каприз хана или ханского вельможи решал все. Единственное спасение от ханского гнета – смена кочевья, но и на новом месте киргизов и казахов настигали безжалостные сборщики податей.

В то время как в далеком Петербурге решали судьбу казахских и киргизских народов, в южной степи против Коканда поднялось киргизское племя солто, населявшее среднюю полосу Чуйской долины. Устав от притеснений и грабежей, киргизы сами пожелали встать под руку России.

Вслед за солто вожди сразу нескольких киргизских племен также начали переговоры о принятии российского подданства. Как всегда, причиной этому был произвол и насилие хана и его наместников. Непосредственным поводом к этому стало оскорбление сына авторитетного батыра Байтика Канаева Байсалы комендантом крепости Пишпек кокандцем Рахматуллой. Дело в том, что Байсалы находился в Пишпеке в качестве заложника, и надменный Рахматулла всячески над ним издевался. Как именно издевался Рахматулла над сыном уважаемого батыра, неизвестно, но, судя по всему, очень обидно. Простить этого Байтик Канаев не мог и поклялся отомстить обидчику.

Удобный случай расправы над Рахматуллой представился в сентябре 1862 года. Усыпив бдительность кокандского наместника, Байтик-батыр пригласил его на праздник обрезания (суннот-той) в окрестности Пишпека. Ничего не подозревая, Рахматулла прибыл туда в сопровождении шести десятков верных сарбазов. Начало праздника не предвещало ничего плохого. Киргизы были радушны и вежливы, особенно Байтик-батыр. Однако вскоре кокандцы были неожиданно окружены пятью сотнями отборных джигитов, во главе с Корчу-ба-батыром. К тому же у стреноженных кокандских лошадей были заранее отрезаны подпруги и уздечки.

Затем по сигналу, поданному Байтиком, его джигиты напали на кокандцев. Самому Рахматулле удалось бежать, так как у него был отличный конь-иноходец. Вдогонку за Рахматуллой бросился верный джигит Байтика Кер-Кашке. На полпути к крепости он догнал Рахматуллу и вонзил ему в спину пику, но тот все равно ушел.

«В этой схватке были перебиты 59 сарбазов. Только одному удалось скрыться», – докладывал генерал Дюгамель в своем рапорте от 19 сентября 1862 года Милютину.

После этого киргизы окружили Пишпек. Узнав об осаде Байтиком Пишпека, манап племени сарыбагышей Джантай также выступил со своими джигитами против крепости Токмак и окружил ее. Через некоторое время Токмак пал. В связи с тем что Байтик-батыр никак не мог взять штурмом Пишпек, он отправил своего брата Сатылгана за помощью к начальнику Алатауского округа Колпаковскому, находившемуся в крепости Верный.

К этому времени, установив порядок в управлении несколькими разбойными киргизскими кочевьями, полковник произвел рекогносцировку, а затем, перейдя реку Чу, взял кокандскую крепость Мерке. Теперь ему предлагали предприятие гораздо серьезней и важнее.

Кокандский Пишпек давно был настоящим бельмом на глазу, и штурмовать его все равно было надо рано или поздно. Сделать это совместно с влиятельными киргизскими вождями, конечно же, было несравненно легче.

Выслушав посланцев Байтик-батыра, Колпаковский ответил коротко:

– Я выступаю!

Когда кто-то из офицеров напомнил ему, что на поход нет указаний генерал-губернатора Дюгамеля, Колпаковский просто послал его ко всем чертям…

В это время в Петербурге произошли серьезные кадровые перестановки, способствующие нашему дальнейшему наступлению в Средней Азии. После выхода в отставку министра народного просвещения Евграфа Ковалевского, возражавшего против расправы с бунтующими студентами, с должности директора Азиатского департамента Министерства иностранных дел вынужден был уйти и его брат Егор Ковалевский. Вместо него был назначен добившийся за короткий срок крупных успехов на дипломатическом поприще граф Николай Игнатьев. Узнав об этом, военный министр Милютин перекрестился:

– Ну, теперь наше дело значительно облегчится.

Подчиненным министр объяснил доходчиво:

– О дипломатических подвигах графа Игнатьева вам известно не хуже меня. Помимо этого, как генерал Генерального штаба, граф состоит со мной в товарищеских отношениях и является нашим полным единомышленником.

Так что теперь будем в оба уха успокаивать пугливого Горчакова.

Разумеется, было бы в корне неправильно сводить все дело к личным отношениям между Милютиным и Игнатьевым. Решения среднеазиатских вопросов требовала сама военно-политическая обстановка.

Полная поддержка Игнатьева усиливала позиции Военного министерства на заседаниях Особого комитета, обсуждавшего важнейшие проблемы политики.

Горчаков назначением Игнатьева был недоволен, но что поделать – это было личное распоряжение Александра II, которому смелая позиция военных нравилась куда больше, чем осторожная горчаковская.

Теперь, когда руки были развязаны, Милютин начал действовать более решительнее. Для начала, ссылаясь на полученные в Оренбурге известия о концентрации кокандских войск в окрестностях Туркестана, Ташкента и Сузака, он предложил Дюгамелю учесть это в его «действиях и сношениях» с Кокандом. Министр также обратил внимание генерал-губернатора Западной Сибири на намерение кокандского правительства сочетать мирные переговоры в Омске с наступлением на Сырдарьинскую линию. Дюгамелю поручалось провести военный маневр в случае выступления кокандских войск, чтобы отвлечь их от Сырдарьинской линии.

Однако Дюгамель, получивший одновременно письмо Безака с просьбой о содействии, сослался на маловероятность военных операций в зимнее время и заявил, что движение крупного русского отряда к крепости Сузак «совершенно невозможно». Менее затруднительно, писал он Милютину, направить небольшой отряд к реке Чу и Пишпеку, но это вряд ли поможет войскам на Сырдарье из-за огромного расстояния между операционными линиями Оренбургского и Сибирского корпусов. «Перейти же за реку Чу, значило бы начать военные действия, к чему я не считаю себя уполномоченным, и резко противоречило бы принятой мной системе».

Помимо этого, генерал-губернатор информировал военного министра о значительном сокращении расходов на содержание Сибирского корпуса и предупреждал, что снаряжение военных экспедиций не только помешает осуществить «предполагаемые сбережения», но и вовлечет казну в новые значительные денежные траты.

Это письмо встретило резкую отповедь Военного министерства. Милютин напоминал Дюгамелю о категорическом, отказе правительственных кругов России признавать реку Чу «чертой, ограничивающей круг действий вверенных вам войск». Он разъяснял далее, что при характерных для внутреннего положения Коканда феодальных раздорах и усилившейся враждебности к России «нельзя ожидать успеха ни от мирных с ними сношений, ни от строго оборонительного образа действий». Ссылаясь на участившиеся нападения кокандских отрядов на казахские племена русского подданства и на слухи о подготовке совместного выступления Хивинского и Кокандского ханств против России, Милютин указывал на необходимость быть готовым к решительным действиям.

Этот инцидент заставил правительство ускорить выработку общих принципов среднеазиатской политики, тем более что Безак продолжал призывать к осуществлению предложенных им наступательных мероприятий.

Между тем далеко на юге события шли своим чередом, независимо от того, что решали в Петербурге и в Омске. К этому времени начальник Алатауского округа полковник Герасим Колпаковский срочно сформировал отряд из восьми рот пехоты и двух сотен казаков при 8 орудиях. Больше наскрести для экспедиции было просто нельзя.

6 октября отряд двумя колоннами спешно выступил к Пишпеку. Главные силы отряда со всей артиллерией и тяжестями направились, под начальством самого Колпаковского, по Курдайскому перевалу к Кассыкскому броду на реку Чу. Казаки, под командой штабс-капитана Генерального штаба Проценко, двинулись по Кастекскому ущелью на Чумикский брод. 13 октября обе колонны подошли к Пишпеку и расположились в двух верстах на реке Алаарча. В тот же вечер, не теряя времени, Колпаковский начал осадные работы.

По сравнению с 1860 годом Пишпек был серьезно укреплен и имел больший гарнизон. Крепостью начальствовал еще не оправившийся от раны Рахматулла. Ему помогал начальник сарбазов Тюре-Кул.

Кокандцы рассчитывали, что мы можем взять крепость только штурмом, так как были уверены в непробиваемости толстых стен. Для мины, по мнению Рахматуллы, у нас просто не было пороха.

Вскоре по приказу Колпаковского были устроены и вооружены три батареи. После чего артиллерия открыла навесный и прицельный огонь. Неприятель отвечал из одного большого орудия, поставленного на южной башне цитадели, и нескольких меньшего калибра. Через некоторое время башня была сбита и большое орудие замолчало. Наша же бомбардировка и осадные работы продолжались.

Однако кокандцы исправили за ночь понесенные повреждения и следующим утром открыли удачный ответный огонь – одно из ядер попало в пороховой погреб. При взрыве погибло семь солдат, еще два десятка было ранено, обожжено и контужено. Впрочем, контуженные остались в строю. В самой батарее взрыв, однако, не произвел особых повреждений, и наши орудия продолжили стрельбу.

На следующий день из Пишпека бежало несколько узбеков. Перебежчиков привели к Колпаковскому, и те показали, что гарнизон, несмотря на значительные потери, не падает духом, решив защищаться до последней крайности.

Действительно, гарнизон оборонялся энергично. Производимые днем разрушения за ночь постоянно исправлялись, кроме этого, постоянно проделывались новые амбразуры и бойницы, перетаскивались орудия. Несмотря на сильную рану, Рахматулла был на редкость деятелен.

Утром 16 октября гарнизон сделал внезапную вылазку. Более сотни сарбазов выскочили из крепости и укрылись на дне рва, чтобы потом атаковать роющих траншеи солдат. Но эта затея провалилась. Бывший неподалеку прапорщик Никольский, не растерявшись, собрал попавшихся под руку три десятка солдат и бросился с ними на противника в штыки, вынудив бежать в крепость. После этого кокандцы на вылазки уже не отваживались.

А наши с каждым днем осады подводили траншеи все ближе и ближе к крепостным стенам, готовясь к решительному штурму. Земляные работы сильно замедлял каменистый грунт. Гарнизон несколько раз пытался обстреливать работавших картечью, бросал бомбы и ракеты, но неудачно.

В одну из ночей поручик Панов с пятнадцатью охотниками, пользуясь темнотой, спустился в крепостной ров и определил его размеры.

В это же время нашими выстрелами в крепости был произведен сильный взрыв и пожар. Граната, как впоследствии оказалось, попала в арбу с запасами пороха.

21 октября траншейные работы были наконец окончены, и на следующий день солдаты начали делать подземный спуск в ров. Подземную галерею вели толковые и распорядительные военные инженеры братья-близнецы штабс-капитаны Криштановские.

Кокандцы, заметив работы во рву, открыли сильный огонь, кидая в ров камни и горящие снопы. Но, невзирая на огонь, фельдфебель Мастеров бросился вперед и начал долбить в стене углубление (горн). Через пару часов минный подступ был готов, оставалось только зарядить горн.

– Взрыв произведем завтра на рассвете! – распорядился Колпаковский. – Пока же я займусь диспозицией на штурм!

Однако в полдень в крепости поднялся сильный шум и из-за стен раздались крики:

– Аман! Аман! (Пощады! Пощады!)

– Прекратить огонь! – скомандовал Колпаковский и перекрестился. – Неужто все кончено?

Через час к передовой батарее вышел командир сарбазов Тюре-Кул, который вручил письмо Рахматуллы о сдаче крепости.

– Казнить никого не будем, – пообещал Колпаковский. – Гаремы не тронем и грабить не станем!

После этого кокандцы открыли крепостные ворота и сарбазы начали выходить, бросая оружие.

Всего вышло 22 кокандских начальника и 560 воинов, в том числе шестеро беглых русских. Помимо них, сдались торговцы и около сотни женщин с детьми. Раненому Рахматулле Колпаковский в знак уважения к его мужеству вернул его саблю.

Нашими трофеями стали пять больших и полтора десятка мелких орудий и фальконетов, большое знамя Рахматуллы и два меньших, значительное количество разного оружия, до 200 пудов пороха, до семи тысяч ядер, бомб и гранат, значительное количество свинца и пуль. Наши потери при осаде и взятии Пишпека составили тринадцать солдат убитыми, а ранеными три офицера и полтора десятка солдат. Отныне Пишпек окончательно стал российским.

Вскоре наши солдаты уже распевали новую песню:

Взятие Пишпека и Токмака имело большое значение. Теперь Сибирская линия была обеспечена от вражеских нападений. Россия твердо встала в Семиречье и вышла на этом направлении к китайским границам. Кокандское господство над киргизскими племенами Чуйской долины фактически было уничтожено, и коренные жители начали массово принимать российское подданство. За эти успехи Колпаковский был произведен в генерал-майоры. Его союзник Байтик-батыр за услуги во взятии крепости Пишпек был награжден золотой медалью на Аннинской ленте.

Когда Милютин получил телеграмму от Дюгамеля, что кокандская крепость Пишпек сдалась нашим войскам со всем гарнизоном и вооружением, он не поверил своим глазам. Сообщив новость графу Игнатьеву, Милютин, усмехаясь, добавил:

– Знаешь, Николя, я готов поставить сто к одному, что Пишпек взяли не благодаря, а вопреки Дюгамелю. Представляю, как он был удручен, получив сие известие.

В ответ Игнатьев рассмеялся:

– Я бы, Дмитрий Алексеевич, непременно ответил на вашу ставку, но, увы, я и сам готов поставить триста к одному, что Дюгамель о походе к Пишпеку не знал и не ведал!

В целом неожиданный захват Пишпека, на который долго и упорно толкал Дюгамеля военный министр, был встречен в Петербурге с полным одобрением. Если кто удержался от эмоций, так это министры иностранных дел и финансов, каждый по своим корпоративным соображениям.

Ободренный Милютин немедленно сообщил генерал-губернатору Западной Сибири, что императору «было весьма приятно получить известие» о взятии Пишпека, но он «выражает лишь опасение», что туда вернутся кокандские войска и восстановят свои укрепления, что они по-прежнему будут «оспаривать» у России левобережье реки Чу. Военный министр уже не намекал, а прямо призывал Дюгамеля в следующем году окончательно овладеть Чуйской долиной, пусть даже пока без укрепленного пункта, а лишь расположив там войска: «Новое укрепление сейчас возбудит толки о новом захвате нашем в Средней Азии; подвижная колонна не будет иметь этого вида и не свяжет нас нисколько в будущем».

Слава богу, Дюгамель, наконец-то, понял, что от него требуется, и выдвинул встречный план. Согласно ему, «подвижная колонна» должна была весной 1863 года двинуться из Верного на кокандскую крепость Мерке, затем занять Аулие-Ату, превратив ее в опорную базу. Появление русских войск, согласно видению Дюгамеля, оказало бы влияние на казахские и киргизские племена региона, «вызвав у них желание принять подданство Российской империи».

– С поганой овцы хоть шерсти клок! – удовлетворенно буркнул Милютин, прочитав план Дюгамеля.

Итак, 1862 год ознаменовался неожиданным взятием Пишпека. Теперь Военное министерство совместно с двумя генерал-губернаторами готовилось к нанесению ударов в следующем, 1863 году. На весну этого года предусматривалась совместная экспедиция войск Сырдарьинской линии и судов Аральской флотилии из форта Перовского и Джулека вверх по течению Сырдарьи в пределы Кокандского ханства. Экспедиция должна была разведать подступы к городу Туркестана и дороги через хребет Каратау к крепости Сузак. После этого можно было уже приступать и к организации захвата этих городов-крепостей.

Готовясь к наступательным действиям, Военное министерство учитывало внутреннюю обстановку в Коканде, где в тот момент в очередной раз обострилась межплеменная борьба. Притеснения казахских племен и кипчаков Худояр-ханом, произвол кокандских чиновников вызвали во время очередного сбора податей мятеж казахов и кипчаков. Мятеж возглавил брат Худояр-хана Малля-хан, который осадили Ташкент, прервав связь между ним и Туркестаном.

Армии двух враждующих братьев встретились при Саманчи. В результате Худояр был разбит и бежал в Бухару, а Малля-хан был объявлен кокандским ханом. Стремясь усилить свою личную власть, Малля-хан начал проводить массовые репрессии с неугодными, что привело к появлению оппозиции, члены которой устроили дворцовый переворот и убили хана на четвертом году его правления. На трон Коканда был возведен сын позапрошлого хана Сарымсака 15-летний Шахмурад, министром-аталыком при нем стал мулла Алимкул из киргизов-кипчаков. Вскоре жители кокандского Ташкента, однако, вспомнили своего прежнего правителя Худояра и призвали его из Бухары на престол. В этот раз удача сопутствовала Худояру – он разбил войско Алимкула и овладел Кокандом. Захваченного в плен Шахмурада увезли в Ташкент, где вскоре и убили. Через некоторое время Алимкул выступил против Худояра, объявив новым кокандским ханом спасенного им сына Малля-хана – Султана Саида. В результате нескольких сражений Худояр-хан был разбит и снова бежал в Бухару. Отныне фактическим полновластным властителем Коканда стал умный и хитрый мулла Алимкул, который сразу же начал готовиться к войне с Россией.

Но тревожными известиями из Коканда дело не ограничивалось. В Петербург поступали не менее тревожные сообщения о выходе к берегам Амударьи передовых отрядов афганского эмира Дост Мухаммада. Самому афганскому эмиру этот поход был совершенно не нужен, но он был нужен его покровителям-англичанам. Было очевидно, что Лондон сменил тактику и теперь действует руками своих вассалов. Непрекращающимся потоком шла информация и об интригах английской агентуры в среднеазиатских ханствах. Особенно тревожным было сообщение генерал-губернатора Оренбурга Безака о намерении англичан создать свою флотилию на Амударье и о начатых ими переговорах в Бухаре по этому вопросу. Даже такой упертый противник активных действий в Средней Азии, как Горчаков, на этот раз в письме Безаку выразил свою озабоченность планами англичан насчет Амударьи и просил Безака сообщить о принимаемых им мерах против англичан.

Еще более резко отреагировал на донесения Безака военный министр Милютин. Говоря о серьезной тревоге, какую произвело в Петербурге сообщение «о намерении английских агентов положить основание пароходству на Амударье», он категорически заявил:

– Мы должны во что бы то ни стало противодействовать этому покушению! Если англичане построят флот на Амударье, Средняя Азия сама упадет к ним в руки!

В связи с тревожными запросами из Петербурга Безак предлагал немедленно занять дельту Амударьи и построить там серьезный форт, который дал бы возможность оказывать влияние и на Хиву, и на Бухару. При этом Безак пока не видел необходимости в походе на саму Хиву, опасаясь «упреков в завоевательных замыслах», находя нужным «сколь возможно долее поддерживать ее самостоятельное существование» как противовес Коканду и Бухаре. Вместе с тем Безак просил срочно помочь ему солдатами и финансами для занятия дельты Амударьи, подчеркивая, что в случае появления на этой реке английских судов уничтожить их можно будет только, вступив в войну с Англией. Ответ генерал-губернатора Оренбурга Милютин воспринял очень нервно.

– Письмо Безака лишний раз указывает на необходимость координации действий всех наших государственных органов и выработки единого четкого плана в отношении Средней Азии! – заявил он во время своего очередного визита к императору.

На это Александр II сделал удивленные глаза:

– А кто вам мешает, Дмитрий Алексеевич, выработать такой план? Право, я не пойму?

Скрепя зубы, министр промолчал. Только дома в кругу семьи он дал волю чувствам:

– Я бьюсь головой о каменную стену! Остальные только смотрят – расшибу я лоб или все же расшибу камень!

– Зачем же ты бьешься, родимый! – всплеснула руками супруга Наталья Михайловна, женщина домашняя и недалекая. – Поберег бы лучше голову свою, а вдруг мозги расплескаешь!

– Уже, кажется, расплескал! – безнадежно махнул рукой Милютин, направляясь в столовую. – Вели лучше подавать ужин!

А на повестке дня был уже Ташкент. Один из богатейших и огромных городов Средней Азии, он являлся неистощимым источником богатства для Коканда. Отними у Коканда Ташкент, и ханство сразу лишится денег, военной силы и влияния. Не взяв Ташкент, победить Коканд было нельзя. Генерал-губернаторы Безак и Дюгамель уже определяли будущую судьбу города. Если первый предлагал занять Ташкент и включить его в состав Российской империи, то второй считал более целесообразным добиться создания в Ташкентском оазисе самостоятельного ханства «под покровительством России».

Между тем решения Особого комитета, утвержденные 2 марта 1863 года императором, предусматривали пока лишь детальное изучение местности между передовыми укреплениями Сырдарьинской и Сибирской линий. Начальнику Аральской флотилии Бутакову поручалось исследовать течение Сырдарьи вверх от форта Перовского. Исполнявший должность начальника штаба Оренбургского корпуса полковник Черняев должен был провести рекогносцировку района от Джулека до города Туркестана и выслать «летучий отряд» к северным склонам гор Каратау до кокандской крепости Сузак. Западносибирские войска получили задание обследовать пути к Аулие-Ате (отряд полковника Лерхе) и дороги из Заилийского края по долине реки Нарын (верхнее течение Амударьи) в Кашгар (отряд штабс-капитана Проценко). Эти операции, проводившиеся исключительно с разведывательными целями, привели к неожиданному результату. Гарнизоны кокандских укреплений Куртка и Джумгала без единого выстрела сдались отряду Проценко.

Летом 1863 года, при приближении отряда Черняева к Сузаку, там вспыхнуло восстание против кокандских властей. Население Сузака заставило гарнизон сложить оружие и объявило о своем желании принять русское подданство. Решительный Черняев, взяв ответственность на себя, тут же «объявил Сузак с окружающим ее населением под покровительством России».

Это событие явилось отправным пунктом в подготовке к активным действиям против Кокандского ханства. Сразу же после этого подданство России принял многочисленный казахский род Чирчик. Вскоре за родом Чирчик в подданство России перешел не менее многочисленный род Бурукчи, кочевавший в окрестностях бывшего кокандского укрепления Куртка. Таким образом, в кратчайшее время к России присоединилась вся горная страна от крепости Верный до пределов Кашгарии. Имя Черняева появилось на страницах российских газет. Так взошла звезда нового талантливого полководца.

Михаил Черняев был личностью сильной и сложной, во всем всегда самостоятельный и упрямый в убеждениях. Сын участника войны 1812 года, он двенадцати лет поступил в Дворянский полк, откуда в 1847 году вышел в гвардию. Не довольствуясь гвардейской карьерой, поступил в Военную академию Генерального штаба. В стенах академии путь Черняева впервые пересекся с Милютиным, читавшим военную географию. Впоследствии их будут связывать непростые отношения.

Затем, будучи причислен к Генеральному штабу, Черняев был послан на Дунай в действующую против турок армию, где все время был с казаками на аванпостах. Осенью 1854 года, прибыв в Крым, Черняев участвовал в Инкерманском сражении, во время которого в отчаянной рукопашной схватке зарубил нескольких зуавов. На протяжении всей обороны Севастополя он находился на Малаховом кургане при генерале Хрулеве и адмирале Нахимове, бесстрашно исполняя самые опасные поручения. При оставлении Севастополя последним перебрался через Северную бухту на лодке, так как все мосты были уже разведены. За оборону Севастополя Черняев был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость» и произведен в подполковники. По окончании войны он был назначен начальником штаба 3-й пехотной дивизии в Царстве Польском, но не довольствуясь мирной службой, попросил перевода в Оренбург. Там, во время своего двухлетнего пребывания на передовых постах, неустанно изучал географические особенности края, характер и психологию его обитателей. В 1858 году Черняев, как мы писали выше, принял участие в речной экспедиции капитана 2 ранга Бутакова, командуя небольшим сухопутным отрядом. Тогда экспедиция забралась по течению Сырдарьи к хивинскому городу Кунграду. В конце 1859 года Черняев был назначен обер-квартирмейстером левого крыла Кавказской армии. Участвуя в покорении Кавказа, он обратил на себя внимание фельдмаршала князя Барятинского и сблизился с известным военным писателем и славянофилом Ростиславом Фадеевым. Затем Черняева снова вернули в Оренбург начальником штаба при генерал-губернаторе Оренбурга Александре Безаке. С Безаком Черняев характером не сошелся. Первый был нетороплив и обстоятелен, второй – быстр и импульсивен. Когда началось усиление войск Заилийского края для продвижения вперед, Черняев выступил сторонником скорейшего соединения Заилийской и Сырдарьинской линий.

Неожиданные успехи Черняева со взятием Сузака вызвали беспокойство генерал-губернатора Безака, опасавшегося недовольства Министерства иностранных дел. В донесении правительству оренбургский генерал-губернатор на всякий случай отмежевывался от действий Черняева. Начальник Сырдарьинской линии полковник Веревкин также отрицательно отозвался о «сузакской авантюре» исходя из соображений «большой политики»:

– Разрушение Сузака будет считаться прекрасным делом, если не поднимут шума в Англии. Боюсь, что в Петербурге испугаются давать англичанам повод к неудовольствию!

Но Безак и Веревкин ошиблись. Дело в том, что именно в это время отношения с Англией опять ухудшились, и в Петербурге восприняли действия Черняева как щелчок по носу надменным бритам. Близкий друг Черняева полковник Полторацкий оповестил его в конфиденциальном письме, что и Милютин, и Игнатьев довольны «Сузакским делом».

Успех Черняева, не потребовавший особых затрат, как и успех штабс-капитана Проценко, стали основой для выработки Министерством иностранных дел быстрого решения проблемы «соединения линий». Игнатьев, черкая карту, провел границу по северному склону Каратауских гор: через Сузак – Чолак-Курган – Аулие-Ату. Довольный Горчаков при встрече с гордостью сообщил Милютину:

– Дмитрий Алексеевич, дело нами сделано! Для соединения пограничных линий не потребуется ни завоевания Ташкента, ни дорогостоящих экспедиций, ни даже овладения силой Туркестаном!

– Это как же? – удивился собеседник.

Посмотрев мидовскую карту, Милютин пожал плечами:

– Вы думаете, что после этого мирные сношения с ханствами сохранятся, а положение Сырдарьинской линии улучшится?

– Вне всяких сомнений! – гордо ответил Горчаков, победно блеснув стекляшками очков.

Военный министр без энтузиазма поставил подпись на горчаковской карте:

– Поживем – увидим!

В августе 1863 года оба министерства согласовали записку «Соображения относительно будущих действий в Средней Азии». Это был редкий случай единства мнений генералов и дипломатов. В записке отмечалось, что действия Черняева «без особых расходов и пожертвований» создали благоприятные предпосылки для занятия линии Сузак – Чолак-Курган – Аулие-Ата. Отвод войск с занятых позиций министры посчитали политической ошибкой, но вместе с тем предложили Безаку и Дюгамелю обходиться на новых территориях только своими военными силами и денежными средствами.

Военное ведомство, и в прошлом ратовавшее за «соединение линий», и дипломатические круги (в первую очередь директор Азиатского департамента Н.П. Игнатьев) заняли в этом вопросе решительную позицию и резко выступили против очередной попытки сторонника осторожной политики Дюгамеля оттянуть осуществление активных действий.

Если Безак воспринял решение двух министров как должное, то его коллега Дюгамель начал нудить, что его войска заняты на различных строительных работах, а денежных средств недостаточно для взятия Аулие-Аты. Но из Петербурга последовал резкий окрик, и генерал-губернатор Западной Сибири притих. Зато развил бурную деятельность глава Азиатского департамента МИДа граф Игнатьев. Он требовал, чтобы новая граница России как можно быстрее стала реальностью:

– Пока в Средней Азии сложилась выгодная обстановка – внутренние разборки в Коканде и очередная бухаро-кокандская война, надо безотлагательно решить эту задачу. Пропустим время, потеряем плоды всех экспедиций прошлого лета и должны будем все начать сызнова при обстоятельствах куда менее менее благоприятных!

Мнение Игнатьева о возможности соединения линий уже в 1863 году поддержало Военное министерство.

Оренбургский генерал-губернатор Безак, в отличие от трусливого Дюгамеля, считал, что намеченная пограничная черта будет лишь промежуточной позицией, заняв которую нужно сразу же начать подготовку к дальнейшему продвижению на юг. Безак намечал в качестве главной задачи овладение городом Туркестаном и создание пограничной линии по реке Арысь. Мнение Безака одобрил Милюков, предложивший «иметь в виду» дальнейшее передвижение войск, чтобы занять города Туркестан и Чимкент. Горчаков, вопреки своему обыкновению, и на этот раз также признал предложение генералов целесообразным.

Нетерпеливый Черняев буквально кричал:

– Пусть правительство возьмет на себя инициативу, тогда придет конец бесконечным совещаниям! Пора решительно идти вперед!

Вскоре из-за разногласий по вопросу об управлении башкирами Черняев окончательно разругался с генерал-губернатором Оренбурга. Обиженный он вернулся в Петербург. Возможно, на этом бы участие Черняева в азиатских делах и закончилось, но как раз в этот момент в столице было, наконец-то, решено соединить Оренбургскую и Сибирскую линии, так как в имевшееся между ними неохраняемое пространство постоянно вторгались шайки кокандцев, грабя селения и угоняя людей.

В один из дней Милютин обсуждал вопрос формирования особого отряда для решения этого вопроса. Зашел вопрос и о командире отряда.

В это время Черняев как раз сидел в приемной в ожидании нового назначения.

– Зачем нам искать кого-то, когда за дверью уже сидит готовый начальник! – воскликнул дежурный генерал.

– Кто же? – спросил министр.

– Полковник Черняев!

Милютин поморщился:

– Черняев скандалит с Безаком и ждет нового назначения.

– Лучшей кандидатуры нам не найти! – убеждал генерал. – За плечами Черняева огромный боевой опыт, Академия Генштаба. К тому же он прекрасно знает степи и казахов. Ну, а то, что своенравен и упрям, то это только в пользу – значит, все выполнит, как должно, невзирая на препятствия.

– Что ж, возможно, вы и правы, – подумав, махнул рукой министр. – Зовите!

Так совершенно неожиданно для опального полковника состоялось назначение, которое вскоре прославит его на весь мир.

Не теряя времени, новоиспеченный начальник Западно-Сибирской линии поспешил в неблизкую крепость Верный, где формировался вверенный ему отряд. Надо сказать, что Черняев приступил к выполнению поставленной задачи с очень ограниченными средствами. Так, расходы по экспедиции должны были покрываться остатками интендантских сумм и ни копейкой больше! Поэтому приходилось экономить буквально на всем.

В самом начале 1863 года губернатор Пенджаба Монтгомери представил вице-королю Индии лорду Элгину объемистый доклад: «Торговля и ресурсы стран на северо-западной границе Британской Индии». В докладе подчеркивалось, что близость английских владений к торговым пунктам Средней Азии и Западного Китая благоприятствует быстрой и легкой доставке товаров на местные рынки. Этому способствует также развитие железнодорожной сети Индии и пароходного движения по рекам Пенджаба.

Опытнейший разведчик и основатель школы пандитов, Монтгомери знал, что и как надо делать. Не полагаясь на бумагу, прибыв в Калькутту, он лично убеждал вице-короля:

– Мои предложения – это лишь начало нашей торговой экспансии в Центральной Азии. В дальнейшем условия доставки товаров должны улучшиться за счет строительства железнодорожной линии от Амритсара в Пешавар, Мултан и далее к портам Инда, а также прямого пути из Калькутты на север Индии.

– Не думаю, что несколько миллионов потенциальных покупателей на севере обогатят корону, – пожевав толстыми губами, ответил Элгин. – В данном случае для нас важнее перебить торговлю русским.

– Именно так, сэр! – поддержал мысль вице-короля Монтгомери. – Поэтому я предлагаю проводить в Пешаваре ежегодную торговую ярмарку, куда, разумеется, не пускать русских. Кроме этого, добиться допуска китайцами нашего торгового агента в Яркенд в Кашгарию, улучшить качество дорог, уменьшить пошлины на привозимые в Индию товары.

– Генри, все, что вы говорите – это завтрашний день, а что сделано уже? – поинтересовался лорд Элгин.

– Я веду приватные переговоры с махараджей Кашмира о снижении таможенного обложения наших товаров.

– Очень похвально, Генри! – улыбнулся вице-король. – Я полностью одобряю ваши предложения. Уверен, что их одобрят и в Лондоне. Как вы думаете, стоит ли хранить твой доклад в секрете?

– Думаю, что не надо! – вскочил со своего кресла Монтгомери. – Я задумал прекрасную операцию! Доклад надо распечатать большим тиражом в Лондоне. Тогда о нем узнают русские. Одновременно я подготовил двух хороших агентов-пандитов для поездки в Коканд к тамошнему хану. Пусть переговорят о торговле нашими товарами. Это тоже станет известно русским. И то и другое вызовет панику в Петербурге. Ну, а где паника, там неизбежны ошибки, которыми мы и воспользуемся.

– Что ж, в принципе неплохо, – согласился лорд Элгин. – Главное, не перемудрить! Но доклад я переправлю для распечатки в Лондон, а вы отправляйте в Коканд своих агентов. Как говорится, белые начинают и выигрывают…

Расчет Монтгомери оказался верен. Вскоре отпечатанный доклад об английской торговой экспансии в Азии заполучил в свои руки наш военный агент в Лондоне полковник Новицкий, который немедленно переправил его в Петербург. Одновременно в российскую столицу пришло известие о появлении в Коканде двух английских агентов, склонявших хана к торговому союзу. Особенное беспокойство вызвали известия, что англичане продолжают стремиться к освоению водных путей в Средней Азии.

Впрочем, хватало беспокойств и самим англичанам. В том же 1863 году внезапно умер эмир Афганистана Дост Мухаммад, после чего началась междоусобная борьба за престол. В результате победил сын Доста Шир Али-хан, провозгласив себя властелином Афганистана. Но до полной власти над страной было еще далеко. Главный соперник нового эмира Абдуррахман-хан сбежал в русский Туркестан и уже оттуда строил козни, да и вожди окраинных племен не желали подчиняться самозванцу Шир Али.

Чтобы поддержать молодого эмира и сделать его «своим человеком», вице-король Индии пригласил его посетить с визитом Калькутту.

Встречу Шир Али англичане обставили подчеркнуто торжественно и пышно. Во время переговоров лорд Элгин пообещал оказать любую помощь деньгами, оружием и снаряжением. А вот договор о сотрудничестве заключать не стал. Зачем брать на себя какие-то обязательства?

После окончания переговоров лорд Элгин стал рассматривать афганского эмира как своего вассала.

Британские замыслы в Афганистане послужили дополнительным толчком, ускорившим осуществление планов России в Средней Азии. Стремясь ликвидировать возможность каких-либо отсрочек и отговорок со стороны ведомств и противников активной политики в Средней Азии, Милютин подготовил окончательный план действий в Средней Азии. Согласно плану, весной 1864 года войска Оренбургского корпуса должны были занять Сузак, а отряды Сибирского корпуса овладеть городом Аулие-Ата, создав сплошную пограничную линию по хребту Каратау. Кроме этого, Милютин указывал, что впоследствии эта граница должна быть перенесена на реку Арысь, с включением в состав России города Чимкента. Боевые действия против Коканда облегчались только что образованной Семиреченской областью, где на страже русской границы с Китаем встали казаки Семиреченского казачьего войска. Осуществление милютинского плана возлагалось на оренбургского и западносибирского генерал-губернаторов. 20 декабря 1863 года план военного министра был утвержден Александром II, став на годы вперед программой наших действий в Средней Азии.

После этого началась подготовка к походу на Сузак и Аулие-Ату.

К концу 1863 года была завершена череда разведывательных экспедиций, дипломатических переговоров, случайных и разрозненных военных походов против того или иного города. Начинался новый этап внешней политики России в Средней Азии. Теперь ближайшей целью было окончательное занятие линии Сузак – Аулие-Ата, а конечной – включение в состав России Чимкента и Туркестана, заключение выгодных договоров со среднеазиатскими ханами и укрепление влияния России в этих ханствах.

В свою очередь, правитель Кокандского ханства мулла Алимкул принимал меры для укрепления своего военного и финансового положения. По его указанию правитель Ташкента парваначи Hyp-Мухаммед начал укреплять близлежащие крепости Чолак-Куртан и Аулие-Ату. Сменивший впоследствии его парваначи Койчи старался поднять против России казахские племена Зачуйской долины. Правитель города Туркестана Мирза Давлет собрал двухтысячный отряд, имевший десять пушек, ввел в подвластном ему округе повышенные налоги и напал на соседних кочевников-казахов – русских подданных. Это был уже открытый вызов.

В ответ начальник Сырдарьинской линии полковник Веревкин поставил перед Безаком вопрос о нанесении удара по Туркестану. Безак не возражал.

В Петербурге предложение о занятии Туркестана формально отвергли, но вместе с тем оренбургским властям предоставили возможность обойти этот запрет. В письме военного министра туманно намекалось, что если представится легкий случай занять Туркестан, то занимать, а если не представится, то не занимать. Как говорится, под вашу личную ответственность!

Прочитав письмо, Безак нехорошо выругался, но потом махнул рукой:

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Выполнение плана по объединению Оренбургской и Западно-Сибирской линий стало прологом будущего завоевания всей Средней Азии. При этом авторы плана сами не предполагали, к каким масштабным последствиям приведет их рутинная работа.

Итак, первый удар по Коканду было решено нанести из Семиречья. Если из укрепления Верного к крепости Аулие-Ата должен был выдвинуться двухтысячный отряд полковника Михаила Черняева, то со стороны Оренбурга из форта Перовский (бывшая Ак-Мечеть) на крепость Туркестан должен был выступить командующий Сырдарьинской линией полковник Николай Веревкин, имевший тысячу двести штыков и сабель.

Пройдя Пишпек, отряд Черняева 4 июня 1864 года взял кокандскую крепость Аулие-Ата (Тараз), стоявшую в промежутке между двумя нашими пограничными линиями. Как доносил Черняев, комендант крепости «с 400 конными бежал из цитадели… Пешие сарбазы, бросив оружие, смешались с жителями». Потери кокандского гарнизона – несколько сот убитых и раненых, царских войск – 5 раненых.

Отряд Веревкина тем временем осадил еще одну важную кокандскую крепость Туркестан. 12 июня, отбив многочисленные вылазки противника, он изготовился к решающему штурму, но бек Туркестана Мирза Давлет вместе с тремя сотнями сарбазов отступил по Ташкентской дороге, а остальной гарнизон разбежался. После бегства Мирзы Давлета жители Туркестана прислали в русский лагерь депутацию, заявившую о сдаче города. Купцы и духовенство Туркестана, считавшегося одним из священных городов ислама, подали Веревкину петицию, в которой, ссылаясь на притеснения кокандских властей и бека Мирзы Давлета, просили сохранить «все права и привилегии, какие только существовали у нас прежде», – шариатский суд, движимую и недвижимую собственность; освободить от всех налоговых обложений и рекрутской повинности; особый пункт содержал просьбу о сохранении за духовенством мечети Хазрета-Али всей принадлежавшей ему собственности. Веревкин не возражал.

Успешные действия передовых отрядов вызвали живой отклик в Петербурге. Черняеву и Веревкину присвоили чин генерал-майора, а всем офицерам было объявлено «высочайшее благоволение».

Обрадованный удачей, Александр II принял решение о создании новой передовой линии из укреплений от реки Чу до крепости Яны-Курган на Сырдарье. Начальником этой линии, названной Новококандской, был назначен Черняев. Ободренный легкими победами, он решил без промедления нанести удар по Чимкенту.

Дело в том, что именно там сосредоточивались кокандские войска, которые должны были отбить у нас Туркестан и Аулие-Ату. Для руководства военными действиями в Чимкент прибыл правитель Кокандского ханства Алимкул. Хитрый мулла вступил в переговоры через захваченного в плен географа Северцова, требуя прекратить наступление и вывести русские войска из занятых крепостей. На это Черняев заявил: «Я не правомочен решать этот вопрос, находящийся всецело в компетенции центрального правительства!»

После этого Черняев выслал летучий отряд подполковника Лерхе (две роты, полсотни казаков и два орудия), который, перейдя с большими трудностями снежный хребет Кара-Бура, спустился в долину реки Чирчик, где, напав на кокандцев, разбил их. А затем покорил каракиргизов, кочевавших в долине Чирчика. Сам Черняев тем временем продвинулся вперед, к урочищу Яс-Кич, а потом прошел с боем до урочища Киш-Тюменя.

Затем Черняев, не теряя времени, перенаправил отряд подполковника Лерхе к Чимкенту для соединения с авангардом Оренбургского отряда. В это время Веревкин, укрепившись в Туркестане, сам выслал к Чимкенту навстречу Черняеву свой летучий отряд капитана Мейера (две роты, казачья сотня и три орудия).

В это время кокандцы, получив сведения о движении русских отрядов с двух сторон, стянули к расположенному у Чимкента урочищу Акбулаку более десяти тысяч человек. 14 июля они обрушились на малочисленный отряд капитана Мейера. Тот сумел продержаться два дня, пока к нему не подошел на помощь отряд Лерхе. После соединения оба отряда, под общей командой Лерхе, выдержав 17 июля еще несколько атак кокандцев, двинулись к урочищу Киш-Тюмень, где находились главные силы Черняева.

Тем временем Черняев, дав своим войскам небольшой отдых в Киш-Тюмени, сам двинулся к Чимкенту. Подойдя, он произвел рекогносцировку крепости. Чимкент располагался на значительном возвышении, господствовавшим над окружающей местностью. К этому времени на подступах к нему скопилось уже более 25 тысяч кокандцев. Выдержав с ними жестокий бой, Черняев, ввиду неравенства сил, принял решение отступить в Туркестан. В донесениях Дюгамелю он называл свой поход «рекогносцировкой Чимкента» и заявлял, что намерен через некоторый срок занять этот город.

После отступления Черняева в самом Чимкенте развернулась борьба между кипчаками – приверженцами кокандской ориентации и сартами – сторонниками укрепления связей с Россией. В результате этой борьбы «кипчаковская партия взяла верх, зарезав шесть главнейших представителей сартовской партии, желавших мира с русскими».

Едва Черняев ушел от Чимкента, мулла Алимкул получил тревожное известие о наступлении бухарского эмира на Ферганскую долину. Хитрый Музаффар решил воспользоваться моментом и отхватить себе плодороднейшую долину у соседа. Делать нечего, и мулла Алимкул с большей частью войск поспешил к Ташкенту, оставив в Чимкенте десятитысячный гарнизон под начальством парваначи Нур-Мухаммеда.

Узнав об уходе Алимкула, Черняев обрадовался:

– Ну вот и в наш околоток пришел праздник! Немедленно разворачиваемся и возвращаемся к Чимкенту!

Не согласовывая вопроса ни с Петербургом, ни с Омском, Черняев 3 сентября приказал подполковнику Лерхе, возглавлявшему войска в Зачуйском крае, снова двигаться из Аулие-Аты на Чимкент. Одновременно с этим двинулся из Туркестана и сам.

Соединившись 19 сентября, оба отряда встретили войска кокандцев и, вступив с ними в бой, опрокинули их, взяв с бою небольшую крепость Сайрам. Там к нему присоединилось несколько сотен союзных казахов.

20 сентября Черняев отправил своему другу полковнику Полторацкому в Главный штаб письмо, в котором оправдывал свой поход, не предусмотренный высшими властями, тем, что «овладение Чимкентом до наступления зимы не только полезно, но даже необходимо для спокойствия края»: его захват, подчеркивал он, нанесет «решительный удар Коканду, и все Ташкентское ханство поступит в наше распоряжение».

Через два дня Черняев начал штурм неприступного Чимкента. Почти у самых стен штурмующие наткнулись на неожиданное препятствие – глубокий ров, наполненный водою. Быстро оглядев местность, Черняев заметил на некотором расстоянии от себя деревянный водопровод, в виде длинного ящика, перекинутого через ров. Времени под выстрелами терять было нельзя, поэтому, выхватив револьвер и саблю, Черняев первым перебежал ров по водостоку прямо в крепость.

– Ребята, делай, как я! За мной! – кричал он, размахивая саблей.

Солдаты, не колеблясь, последовали за ним. Благополучно пробежав через низкий свод, пробитый в стене, Черняев и его несколько солдат очутились внутри цитадели. Гарнизон крепости был так ошеломлен внезапным появлением русских солдат внутри города, что не оказал никакого сопротивления…

Одновременно, невзирая на жестокий артиллерийский и ружейный огонь защитников, крепость штурмовала колонна Лерхе. Подполковник первым ворвался в крепость и погнал по узким улицам обезумевших кокандцев.

В штурме участвовал прибывший из Перовского священник Андрей Малов (впоследствии митрофорный протоиерей), назначенный оренбургским епископом к отряду полковника Веревкина. По воспоминаниям современников, отец Андрей обыкновенно ехал впереди отряда на белом коне, безоружный, высоко держа над головой крест, на груди – дароносицу. При штурме Чимкента отец Андрей шел в двух-трех шагах впереди атакующей цепи, с крестом в руке, увлекая и вдохновляя солдат. На крепостном валу, куда отец Андрей взобрался среди первых, он громко провозгласил:

– С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся!

– Идем, братцы, победа наша, батюшка Малов с нами! – кричали солдаты, работая штыками.

В Чимкенте было захвачено четыре знамени, три десятка пушек и много другого оружия. Наши потери составили 6 убитых и четыре десятка раненых, убитых кокандцев никто не считал.

Любопытно, что во время штурма Черняев был удивлен удивительно точным и грамотным огнем кокандской артиллерии.

– Что-то тут не так, – хмыкал он, разглядывая стоящие на стенах пушки в подзорную трубу. – Ну, не могут халатники столь толково организовать настильно-рикошетную пальбу!

Сразу же после взятия Чимкента генерал-майор приказал найти ему главного артиллериста противника. Вскоре ему доложили, что артиллерией крепости командовал некий английский офицер, который вовремя удрал через задние ворота.

– Очень жаль, – искренне опечалился Черняев. – А я хотел пожать ему руку за военное искусство!

25 сентября Черняев сообщил Дюгамелю о захвате города. Весть о взятии русскими Чимкента штурмом быстро разнеслась вокруг, и все кокандские отряды кинулись бежать к Ташкенту, ища защиты за его крепкими стенами.

Посланный Черняевым с донесением в Петербург о взятии Чимкента поручик Туманов был лично награжден Александром II Владимиром 4-й степени.

Награды за Чимкент были щедрыми. Например, подполковник Лерхе одновременно получил за штурм города и предыдущие дела: Владимира 4-й степени, Станислава 2-й, Георгия 4-й и полковничьи погоны.

Следует сказать, что и офицеры, и солдаты с большой охотой участвовали в боевых походах. На время походов и рекогносцировок офицерам выдавались серьезные подъемные деньги и дополнительные рационы, а солдаты получали «жалованье по усиленным окладам» и другие льготы, включая призовые за взятие крепостей. К тому же в Петербурге не скупились на ордена и чины. Поэтому среди российского офицерства желающих служить в Средней Азии, где делались стремительные карьеры, было предостаточно.

В результате успешных действий Черняева Западно-Сибирская и Сырдарьинская линии, наконец-то, соединились в единую пограничную полосу, важными пунктами которой стали Аулие-Ата – Чимкент – Туркестан. Отныне казахские степи по всей своей протяженности были окончательно присоединены к России, а Кокандское ханство навсегда потеряло власть над Южным Казахстаном. Помимо всего прочего, это предотвратило возможную опасность превращения всего края в английский протекторат. После взятия Чимкента нашим войскам был открыт путь на крупнейший город Средней Азии – Ташкент.

Карьера Черняева была на взлете. За рекогносцировку Сырдарьи и окрестностей Туркестана он был награжден орденом Владимира 3-й степени, за занятие Чимкента получил Георгия 3-й степени, а «за все вообще распоряжения и действия после взятия Аулие-Аты» – орден Станислава 1-й степени. Любопытно, что за взятие Чимкента Черняев был награжден Георгием 3-й степени, то есть награждение было сделано вопреки статусу ордена, так как Черняев не имел еще и Георгия младшей, 4-й степени! Но таково было решение императора Александра II. Итого, за какие-то полгода генеральские эполеты и три ордена! Есть от чего закружиться голове!

Надо сказать, что Черняев трезво оценивал расклад сил в Средней Азии и в письмах в Военное министерство предостерегал от недооценки сил Коканда: «…У них руководители не хуже наших, артиллерия гораздо лучше, доказательством чего служат нарезные орудия, пехота вооружена штыками, а средств гораздо больше, чем у нас. Если мы их теперь не доконаем, то через несколько лет будет второй Кавказ». Этими доводами начальник Новококандской линии хотел убедить министерство в необходимости дальнейшего наступления на кокандцев.

Однако военный министр, ознакомившись с письмом Черняева, выразил противоположное суждение:

– Нетерпение Черняева вызывает у меня серьезное беспокойство по поводу его намерений не только овладеть Чимкентом, но и удержать его за собой. Такое расширение границ никогда не входило в наши планы, ибо оно чрезвычайно растягивает нашу линию и требует значительного увеличения сил.

После этого Милютин по телеграфу приказал Дюгамелю урезонить Черняева, чтобы тот не увлекался «далее того, что было предположено».

За своего друга пытался было заступиться дежурный офицер Главного штаба полковник Полторацкий:

– Выше высокопревосходительство, овладение Чимкентом лишь довершает первоначальное предположение устроить пограничную черту по реке Арыси!

На это военный министр возразил:

– Согласен, но кто поручится, что за Чимкентом Черняев не признает необходимым взять Ташкент, а там – Коканд, и конца этому не будет!

Вечером в письме Полторацкий настоятельно рекомендовал другу: «Не идите далее, ограничьтесь линией Арыси!»

Однако Черняев и его окружение уже мечтали о захвате Ташкента…

После взятия Чимкента и соединения пограничных линий в Петербурге задумались: а что делать дальше? Закрепляться ли на достигнутых рубежах или двигаться дальше? Столичные дипломаты и генералы ратовали за остановку боевых действий. Милютин ратовал за передышку, аргументируя свою позицию малочисленностью наших войск в Средней Азии. Его полностью поддерживал канцлер Горчаков, пугая собеседников неизбежными политическими осложнениями с Лондоном:

– В условиях международной изоляции и широких внутренних реформ никакой нужды в больших территориальных захватах у нас нет!

Однако категорический тон канцлера вскоре насторожил военного министра.

– Своим слишком категоричным заявлением вы связываете себе руки в дальнейших действиях, – заявил Милютин. – При первом же обострении в Азии это позволит Англии обвинить нас в вероломстве. Не надо никому ничего обещать!

Тем временем вместо старика Безака новым генерал-губернатором Оренбурга был назначен генерал от артиллерии Николай Крыжановский. Воин он был опытный, прошел всю Крымскую войну, дрался и на Дунае, и на бастионах Севастополя. Затем служил в Царстве Польском. Любопытно, что Безак приходился Крыжановскому родным дядей. Поэтому недоброжелатели говорили, что свою должность в Оренбурге Крыжановский получил «по наследству».

Как бы то ни было, но и Крыжановский, и Черняев единодушно были за движение в глубь Средней Азии, видя в этом не только улучшение наших стратегических позиций и расширение границ, но и реванш с англичанами за недавнее поражение в Крымской войне. Крыжановского и Черняева горячо поддерживали все офицеры, да и общественное мнение в стране было за то, чтобы побольше насолить вредным бритам.

Новые разногласия между столичными министерствами и местным командованием, а также нервная реакция Англии потребовали срочной выработки единого курса. В октябре 1864 года канцлер Горчаков вместе с Милютиным прибыл на доклад к Александру II.

– Ваше величество, мы совместно с военным министром разработали конкретный план по среднеазиатскому вопросу, – первым заявил Горчаков.

– Что же вы предлагаете? – нахмурился император, которого среднеазиатские дела за последнее время уже изрядно достали.

– Мы считаем, что дальнейшее расширение наших владений в Средней Азии нецелесообразно, поскольку ведет только к раздроблению и ослаблению сил. Необходимо установить на вновь приобретенных территориях неподвижную границу, придав ей значение настоящего государственного рубежа. Одновременно предлагаем более не вмешиваться во внутренние дела ханств, оказывая на них лишь нравственное влияние.

– Право, не знаю, какое нравственное влияние мы сможем оказать на кокандских и хивинских разбойников, – пожал плечами Александр.

Затем, обмакнув перо в чернила, он размашисто подписал представленный проект. В тот же день документ был направлен в российские миссии за границей для последующей передачи главам государств.

Разумеется, что наибольший интерес данная бумага вызвала в Лондоне.

– Российское правительство пытается нас усыпить! – декларировал премьер-министр Пальмерстон. – А это значит, что они замышляют что-то очень серьезное.

– А что может быть серьезней, чем подготовка вторжения в Индию! – поддакнул ему министр иностранных дел Джон Рассел.

Разумеется, подписанная императором программа отражала, прежде всего, взгляды Горчакова. Прежде всего, в ней были намечены лишь общие цели России в регионе. Решения же по конкретным вопросам оговорены не были. Это объяснялось как слабым знанием в столице реальной обстановки в Средней Азии, так и разногласиями между правительством и местным командованием.

В окончательной инструкции канцлера генерал-губернатору Крыжановскому прослеживалась мысль, что применение военной силы допустимо лишь в случае вторжения кокандских войск на нашу территорию.

Горчаков считал целесообразным добиваться для Ташкента самостоятельности, утраченной им в начале XIX века, но так, чтобы (опять же!) не раздражать англичан. В этом случае Россия могла бы использовать Ташкент как для отпора нападений Коканда и Бухары, так и для давления на них. Исходя из всего этого на границе нужен был толковый и опытный начальник. Поэтому решением Особого комитета на территории Ново-Кокандской и Сырдарьинской линий от озера Иссык-Куль до Аральского моря создавалась новая – Туркестанская область, куда военным губернатором с особыми полномочиями и был назначен герой Чимкента генерал-майор Черняев.

Тем временем борьба за Ташкент между кокандским и бухарским правителями продолжалась. Дело в том, что богатый Ташкент долгое время оставался независим и был захвачен кокандцами относительно недавно. Старики еще помнили времена, когда налоги были щадящими и город выгодно торговал со всей ойкуменой, без оглядки на кого бы ни было. Ташкент, с его многочисленными мастерскими и садами, виноградниками и базарами, с населением в сто тысяч человек, являлся на тот момент самым богатым городом Центральной Азии. Своим процветанием он был обязан не только обилию ресурсов, но и предприимчивости торговцев, а также близости к России, с которой существовали давние торговые связи. Не было секретом, что ведущие торговые кланы мечтали сменить кокандское правление с его непомерными поборами на российское. Эту группировку возглавлял богатейший ташкентский купец Мухаммед Саат-бай. Много лет торгуя с Россией, он содержал постоянных приказчиков в Петропавловске и Троицке, неоднократно посещал российские города, был напрямую связан с торговыми домами Москвы и Нижнего Новгорода и к тому же сам неплохо знал русский язык.

В то же время часть жителей Ташкента, преимущественно мусульманское духовенство, стремилась установить связь с главой среднеазиатских мусульман – бухарским эмиром.

– Лучше уйти под руку к единоверному благочестивому хану Бухары, чем отдаться в руки неверных московитов! – вещали на площадях седобородые муллы, смущая умы горожан.

Священнослужители тайно отправили в Бухару собственное посольство и, воспользовавшись продвижением войск эмира к Ташкенту, объявили о принятии бухарского подданства. Но вовремя вернувшийся в Ташкент Алимкула безжалостно расправился со сторонниками бухарского хана. А его сарбазы заставили отступить отряды эмира Музаффара от Ташкента. Узнав об этом, хитрый Саат-бай лишь посмеялся:

– Победа всегда достанется тому, кто вытерпит на полчаса больше, чем его противник!

Решительные действия Алимкула укрепили позиции кокандских властей в Ташкенте, но не могли прекратить недовольство жителей.

В конце 1864 года в Чимкент из Ташкента бежал видный кокандский сановник Абдуррахман-бек, управлявший восточной частью города. Он подробно рассказал Черняеву о положении в Ташкенте и укреплениях города. Особо важной была информация о наличии в городе мощной прорусской партии, возглавляемой Саат-баем.

Всем этим и решил воспользоваться Черняев. Сложная политическая обстановка в городе представлялась ему удобным поводом для его захвата.

Для начала Черняев запросил у Оренбурга инструкции на случай, «если в городе произойдет переворот и жители обратятся с просьбой о помощи». Черняев писал Крыжановскому, что очень рассчитывает на Саат-бая как одного из самых влиятельных людей, принадлежащего к группе «цивилизованных мусульман», готовых «на уступку противу Корана, если это не противоречит коренным правилам мусульманства и выгодно для торговли».

Когда же Черняев получил правительственную программу по усилению русского влияния в Средней Азии, то перечитав ее несколько раз, он обрадовался:

– Программа декларативна и не имеет никакой конкретики. Этим мы и воспользуемся! Мы захватим Ташкент!

Именно отсутствие конкретики в полученной директиве позволило Черняеву совершить поступок ранее в российской армии абсолютно невозможный. Проигнорировав все полученные из столицы инструкции, он решил действовать так, как посчитал нужным.

Когда офицеры штаба поинтересовались, а не боится ли генерал-майор последствий за столь вызывающее своеволие, Черняев рассмеялся:

– Я отвык бояться за свою жизнь еще на севастопольских бастионах, так чего мне бояться бумажек из Петербурга?

В конце сентября 1864 года, с отрядом в тысячу человек, Черняев неожиданно для всех двинулся на Ташкент. Свои действия он объяснил так:

– Кокандцы бессовестно притесняют мирных ташкентцев за их сочувствие к России. Можем ли мы бросить несчастных на растерзание безжалостному деспоту?

Начальник артиллерии Новококандской линии полковник Иван Качалов считал этот поступок авантюристическим: «Самая безумнейшая мысль – с отрядом в 1000 человек овладеть Ташкентом, городом со 100 тысяч жителей и раскинутым на 50 верст в окружности». Качалов пытался даже противостоять действиям своего начальника, но Черняев его успокоил:

– Мы просто подойдем к Ташкенту, жители вышлют посольство. Это посольство я тотчас отправлю в Петербург и, простояв день-два под Ташкентом, возвратимся обратно.

– А затем? – интересовался въедливый начальник артиллерии.

– А затем буду ожидать распоряжения, как поступить с городом.

1 октября 1864 года восемь рот пехоты при 12 орудиях подошли к Ташкенту со стороны Чимкентской дороги и стали лагерем в местности Ак-Курган.

Расчеты начальника Новококандской линии не оправдались. Ташкент оказался хорошо укрепленным городом с большим гарнизоном. Попытки связаться со сторонниками «русского подданства» успехом не увенчались: посланные в город люди, ранее торговавшие с ташкентскими купцами, были перехвачены кокандским разъездом и вернулись ни с чем.

15 ноября командовавший артиллерией подполковник Обух (вредного Качалова Черняев предусмотрительно в поход не взял) добился разрешения на штурм города. Генерал какое-то время пребывал в сомнениях, но затем махнул рукой:

– А, была не была!

Вскоре артиллерия пробила брешь в крепостной стене, через которую в город должны были ворваться солдаты. После этого на штурм были брошены две пехотные роты. Однако кокандцы успели быстро завалить брешь и разобрать мост через крепостной ров. Вдобавок к этому атакующие сразу были встречены шквальным огнем. Одним из первых был смертельно ранен храбрый подполковник Обух. После него команду принял подпоручик Рейхард, но буквально через несколько минут был убит и он. Оставшись без командования, роты смешались и залегли в крепостном рву. Теперь кокандцы расстреливали наших солдат с крепостных стен на выбор. Надо было срочно что-то делать. Не обращая внимания на свистящие вокруг пули, Черняев сам бросился ко рву и с большим трудом смог организовать отход. В результате погибло два десятка солдат и два офицера, еще полсотни были ранены.

После этого удрученный Черняев отступил к холмам на городище Минг-Урюк, расположив свой лагерь на Куйлюкской дороге близ Саларского моста. Как и прежде, на Черняева особое впечатление произвела кокандская артиллерия, сравнявшаяся с нашей по быстроте и меткости стрельбы и даже превосходящая по дальности огня.

Убедившись в отходе русских, кокандцы спустились в ров, где отрубили головы у шести оставленных убитых солдат. Нацепив головы на пики, они носили их по городу, празднуя свою победу.

Впрочем, на ташкентцев демонстрация отрубленных голов особого впечатления не произвела. В ближайшие несколько дней более трех тысяч местных жителей бежали в уже занятые нами Туркестан и Чимкент. В Чимкент отошел на зимовку и Черняев.

В своем донесении военному министру он написал, что, дескать, вовсе не собирался занимать Ташкент. Просто постоянно получая сведения, что в городе «население мирное, промышленное, живущее преимущественно торговлей с Россией, сильно тяготится произволом кокандцев, он решил воспользоваться моральным воздействием на кокандцев, чтобы изгнать их и из Ташкента, а затем, если жители выскажутся в нашу пользу, то предоставить им собственное городское управление… вплоть до дальнейших распоряжений правительства». Конечно, это была хорошая мина при плохой игре…

У начальства поражение под Ташкентом вызвало различную реакцию. Генерал-губернатор Западной Сибири Дюгамель характеризовал его как «несчастное дело, которое все испортило и произведет весьма невыгодное впечатление в Петербурге». Он писал Черняеву, что даже рекогносцировка Ташкента была излишней и ненужной: «Успехи наши в настоящей кампании были так велики, что незачем нам было гнаться за новыми лаврами, и благоразумие требовало только прочно укрепиться в занятых нами позициях».

В Петербурге Полторацкий, стремясь выгородить товарища, пытался заверить Милютина, что Черняев вовсе не хотел овладеть Ташкентом. На это Милютин в недоумении воскликнул:

– Зачем же иначе было ходить туда?

Сам Милютин оценил неудачу Черняева как «прискорбную для России, поскольку в Азии мы должны держаться не столько материальной силой при малочисленности наших войск, сколько нравственным авторитетом».

Впрочем, докладывая Александру II о неудаче Черняева, Милютин постарался акцентировать внимание императора на мерах Черняева по укреплению Новококандской линии. В результате Александр II лишь выразил сожаление по поводу того, что Черняев «решился на ненужный штурм, стоивший нам столько людей». После этого Полторацкий написал Черняеву письмо, сообщая, что «Ташкентское дело» не произвело «особенно дурного впечатления».

Именно поэтому, несмотря на досадную неудачу, Черняев вскоре был серьезно повышен в должности, став военным губернатором Туркестанской области. Это открывало ему совершенно новые горизонты…

Что касается Кокандского ханства, то там не собирались только обороняться. Потеряв города-крепости Аулие-Ата, Туркестан и Чимкент, аталык (регент) ханства мулла Алимкул был полон решимости вернуть утраченное. Следует отметить, что Алимкул являлся признанным вождем кочевой «кипчакской партии», наиболее непримиримой и агрессивной. Узнав о провале русского нападения на Ташкент, он воспрял духом.

– Теперь мы сами нанесем внезапный удар и покажем московитам остроту наших сабель! – объявил он своему окружению.

– Куда же намеревается направить копыта своего коня досточтимый аталык? – интересовались вельможи.

– Для начала я отберу у неверных Туркестан, а затем верну и Чимкент! – важно объявил воинственный мулла.

– О, это воистину мудрое решение! – закивали головами вельможи.

Дело в том, что в Кокандском ханстве Туркестан занимал особое место, считаясь священным городом. Посещение мазаров и мечетей приравнивалось кокандцами к малому хаджу. Что касается нашей стороны, то после взятия Чимкента Туркестан уже не считался прифронтовым городом, поэтому его гарнизон не достигал и пятисот человек.

Вскоре в Ташкенте было собрано большое войско. При этом Алимкул собрал не ополчение с каждой «войлочной крыши», а взял лучших из лучших. Историки в своем большинстве говорят о десятитысячном войске кокандцев. Но надо понимать, что, скорее всего, несколько тысяч из них составляли погонщики верблюдов-лаучи, обозники и артиллеристы. Так что боевое ядро войска составляло не более пяти тысяч всадников. Впрочем, и этого количества было более чем достаточно для внезапного штурма Туркестана. Показательно, что авангард войска составляла тысяча казахов султана Садыка Касымова, в то время как два его родных брата уже перешли на службу к русским.

План Алимкула был таков: быстро пройти мимо Чимкента и внезапно напасть на Туркестан, укрепления которого не были еще восстановлены после штурма. При этом в город под видом купцов были заранее посланы агенты, которые в нужный час должны были поднять на мятеж верных людей. Расчет Алимкула строился на внезапности. Обычно зимой в степи никто не воевал. Самые активные действия происходили весной, когда появлялась трава. На этот раз регент Коканда решил изменить старому правилу и застигнуть русских врасплох.

Итак, распустив ложные слухи о своем уходе в Коканд, Алимкул с конницей обошел с востока Чимкент, затем форсировал по льду Сырдарью и внезапно появился в окрестностях Туркестана. 4 декабря 1864 года его авангард дошел уже до кишлака Инкана, находящегося всего в двадцати верстах от города. На следующий день к Туркестану Алимкул послал на разведку отряды казахского султана Садыка Касимова.

Это не осталось незамеченным, и наши лазутчики сообщили коменданту Туркестана о том, что у Инкана появились большие шайки кокандцев. К сожалению, подполковник Николай Жемчужников, больше занятый личными коммерческими делами, чем служебными, отнесся к этому известию легкомысленно:

– Видать, опять пришли караваны грабить. Ударим из пушки и разбегутся!

Вызвав к себе есаула Серова, командира только что прибывшей из Перовска казачьей сотни, он приказал ему взять пушку и идти на Инкан, чтобы разогнать нарушителей спокойствия.

Опытный Серов поинтересовался:

– А какова численность разбойников?

– До нескольких сотен, не более, – небрежно махнул Жемчужников. – Вам, Василий Родионович, предстоит не боевой поход, а прогулка по зимней степи. Так что главное – не застудитесь!

– Насколько верны известия лазутчиков? – спросил недоверчивый Серов.

– Точнее не бывает! – уже со злостью ответил комендант. – Неужели уральцы боятся зимней степи?

– Мы ничего не боимся, – хмуро ответил Серов. – Я лишь уточнял диспозицию.

Гремя ножнами, он покинул кабинет коменданта.

Надо сказать, что сотня есаула Серова была особенной. Основу ее составляли старые казаки-старообрядцы, прослужившие по пятнадцати и более лет. Некоторые из них успели поучаствовать в Крымской войне и имели кресты за Севастополь. Именно поэтому серовцы первыми в Уральском войске получили новые дальнобойные нарезные винтовки. Говоря современным языком, сотня Серова являлась казачьим спецназом. Всего отряд состоял из двух офицеров, пяти урядников и девяноста восьми казаков. Кроме того, сотне придали четырех артиллеристов, фельдшера, старого обозного солдата и трех посыльных казахов.

Перед выходом в степь Серов распорядился, чтобы его казаки получили двойной боекомплект – по 120 патронов на винтовку.

– Лишний запас никогда не помешает! – ответил он упиравшемуся арсенальскому чиновнику. – А не пригодится, вернем.

Несмотря на то что разведка предполагалась недалекой, Серов настоял, чтобы ему придали и дюжину верблюдов, на которых погрузили фураж и другие припасы.

– Словно не в Инкан, а на Луну собирается, – ворчали тыловые чинуши, но не спорили, будучи наслышаны о крутом нраве есаула.

Покинув город и двинувшись по заснеженной дороге к Инкану, отряд вскоре встретил двух курьеров-казахов, посланных с бумагами в Чимкент. Казахи сообщили, что под самым Инканом восемь человек из них попались в руки кокандцев, которые захватили и сам Инкан.

– А много ли самих кокандцев? – с тревогой спросил Серов.

– Этого мы не знаем, – ответили курьеры и заторопились в Туркестан.

Терзаясь сомнениями, Серов отправил вперед верного казаха Ахмета. Вернувшись, тот сообщил, что кокандцев очень много, «как камыша в озере». После этого Серов остановил отряд и послал Ахмета к Жемчужникову, чтобы предупредить о многочисленности неприятеля.

Пользуясь остановкой, уральцы достали кисеты и раскурили трубки. Надо сказать, что старообрядцы-казаки курили только в походах, возвращаясь в родные края, они обязательно выбрасывали кисеты и ломали трубки.

– Чего это Серов трусит, у него же целая сотня! Передайте приказ идти вперед! – разозлился Жемчужников, когда замерзший Ахмет передал ему слова есаула. – Попривыкли станичники зимой на печке сидеть, и во двор палкой не выгонишь!

Поправил Ахмет шапку, сменил лошадь и снова помчался в степь. Выслушав вернувшегося посланника, Серов продолжил на рысях движение на Инкан.

Уже в сумерках, не дойдя четыре версты до Инкана, Серов увидел многочисленные лагерные огни. Так неожиданно для себя уральцы столкнулись лоб в лоб с главными силами Коканда. Надо сказать, что к противнику казаки подошли скрытно, ни передовой, ни боковые дозоры их не заметили.

Сдвинув на лоб папаху, Серов чесал затылок:

– Судя по кострам, тут не четыреста азиатов, а более четырех тысяч! И это не разбойничий набег, а военный поход!

– Отходим! – распорядился, оценив обстановку есаул. – Большое войско посреди зимней степи стоит не просто так. Ясно, что их цель – Туркестан. Надо предупредить наших.

Но уйти далеко не удалось. Внезапно в лагере заржали кони, и им тотчас ответили казачьи. Даже издали было видно, что у костров начался переполох. Увы, казаки не слишком соблюдали маскировку и кокандцы быстро вычислили их по огню курительных трубок.

Затем в сторону казаков понеслась масса конницы, и в какую-то четверть часа они были окружены. Уральцы успели лишь занять ближайший овраг, развьючить верблюдов, сбатовать лошадей да накидать вокруг себя мешки с провиантом.

Из отчета есаула Серова коменданту Туркестана: «Не находя возможности держаться на лошадях и продолжать отступление, я живо спешил отряд, приказавши наскоро сбатовать лошадей, залечь в небольшую канаву, а с открытых сторон устроить завалы из мешков с провиантом и фуражом и из всего, чем можно было оградиться, поставил в то же время на одном из фасов единорог».

Размахивая саблями, кокандцы проносились вдоль оврага, вздымая снег копытами лошадей.

– Ну, теперь дело будет жарким! – крестились ветераны, снимая с плеч дальнобойные штуцера.

Первую атаку конницы возглавил беглый урядник Сибирского казачьего войска Алексей Яковлев, принявший ислам и ставший отныне Османом. Кокандцы кинулись в атаку – сперва с «тихим молчанием», а затем с громкими криками, паля из ружей и размахивая саблями.

– Зря патроны не тратить! – крикнул Серов. – Подпустим халатников поближе!

Дождавшись, когда конница была уже в каких-то десятках метрах, он махнул саблей:

– Вали их, ребята!

Окрестные холмы огласились звуком дружного залпа сотни штуцеров и единорога. Первые ряды атакующих были буквально выкошены. Едва их место заняли скакавшие сзади, прозвучал еще один столь же сокрушительный залп. Опешив от столь яростного отпора, оставшиеся в живых всадники унеслись прочь в беспорядке и смятении.

Однако передышка была недолгой, и вскоре уже следующая волна конницы, выбивая комья стылой степной земли, понеслась на уральскую сотню.

Толпы наездников неслись вперед на небольших поджарых лошадках, в высоких малахаях, вооруженные длинными пиками и ружьями. Некоторые из них были одеты в латы и кольчуги и размахивали кривыми саблями. Наряду с гладкоствольными ружьями у тех, кто побогаче, были английские и бельгийские винтовки и даже револьверы. Казалось, еще чуть-чуть и эта кипящая волна захлестнет уральцев. Но дружный огонь казаков и картечь единорога снова заставили повернуть вспять атаковавших.

Не удовлетворившись этим, Алимкул еще трижды бросал в атаку все новых и новых всадников, и всякий раз повторялось: крики «Алла», ружейный залп, свист картечи, вопли умирающих и раненых…

И эти атаки захлебнулись. Только тогда, когда вокруг залегших казаков образовался целый вал человеческих и лошадиных трупов, бешеный мулла прекратил свои кровавые атаки.

Угомонившись, кокандцы отошли на ночь. Само собой, обе стороны зажгли костры. В декабре ночью без костров в степи никак…

Позвав опытного сотника Абрамичева, Серов решал с ним, как быть дальше. Обоим было понятно, что передышка ненадолго. Решили просить помощи из Туркестана. Под покровом темноты в сторону Туркестана был отправлен верный казах. Увы, как выяснилось уже позднее, гонец так и не добрался до крепости – был перехвачен и убит.

Ночь для казаков прошла без сна. Кокандцы периодически обстреливали их из пушек и фальконетов. И пусть били они не слишком точно, гранаты и ядра выбивали лошадей. К этому времени люди уже два дня почти ничего не ели и не пили. К тому же к концу подходили и патроны.

Пользуясь ночной передышкой, Серов решил послать новых гонцов в Туркестан. Вызвались пробраться казаки Борисов и Коновалов вместе с неутомимым казахом Ахметом. Серов напутствовал их кратко:

– Вы, ребята, наша последняя надежда. Надо любой ценой пробиться в Туркестан и сообщить о нашей беде.

Помимо ружей, охотники взяли у офицеров револьверы, вскочили на последних оставшихся коней и скрылись во тьме. Вскоре они нарвались на пикет противника и вернулись обратно. Отдышавшись, уже вторично помчались на прорыв, который на этот раз удался.

Уже ближе к утру дозорные вовремя обнаружили ползущих диверсантов, которые пытались пробраться в лагерь и кого-нибудь зарезать. Диверсантов тут же перебили.

Утром 5 декабря огонь противника усилился. Появились первые раненые. К полудню уже было убито несколько казаков…

Молодые казаки рвались в атаку. Опытный Серов охлаждал их пыл:

– На каждого из нас по сотне халатников! Сколько ты сможешь зарубить? – спрашивал он наиболее ретивого.

– Пяток уж точно завалю, а так как Господь даст! – подумав, отвечал о тот.

– Ну, а шестой тебе голову саблей и снесет! А в обороне, метко стреляя, ты куда больше их наваляешь! – ставил точку в разговоре Серов.

Кокандцы до этого не встречались с войсками, вооруженными дальнобойными винтовками, поэтому поначалу беспечно гарцевали на дистанции гладкоствольных ружей, когда их неожиданно начали расстреливать, как в тире. Особо досталось всадникам на лучших конях и в дорогой одежде. Потеряв таким образом несколько десятков человек, степные батыры прыти поубавили и к казачьему лагерю близко уже не приближались.

К этому времени у единственного нашего единорога осталось всего три десятка зарядов, к тому же сломалось колесо. Сберегая картечь, Серов приказал пока из него не палить. Не теряя времени даром, артиллеристы приспособили колесо от зарядного ящика, но его ступица была большего размера, чем ось орудия, в результате новое колесо пришлось намертво примотать веревками, так что оно перестало крутиться. Теперь стрелять снова было можно, но тащить единорог с некрутящимся колесом по степи – почти невозможно.

Несмотря на изматывавшую ночную канонаду и ночную перестрелку, никто духом не падал. А со стороны Инкана прибывали все новые и новые конные и пешие отряды кокандцев…

Чтобы обмануть неприятеля, казаки таскали теперь единорог с одного фаса на другой, показывая, что орудие у них не одно. Весь этот день Серов ободрял подчиненных, говорил, чтобы не тратили зря патронов и держались стойко, что из Туркестана скоро вышлют к ним выручку. Кокандцы между тем начали подвозить из-под Инкана камыш и мелкий лес для устройства щитов для пехоты.

Уже в первую ночь со стен Туркестана были усмотрены сполохи далекой ружейной и артиллерийской стрельбы. Стало ясно, что сотня Серова столкнулась с большим отрядом противника и ведет неравный бой. Затем из степи один за одним прискакали два гонца с просьбой о помощи.

Утром подполковник Жемчужников собрал отряд охотников-добровольцев – полторы сотни солдат из числа лучших стрелков. Командиром этого отряда назначили подпоручика Сукорко. Отряд получил два единорога и спешно выступил из крепости.

Но затем Жемчужникова стали одолевать тяжкие думы. Буквально вчера до него дошел слух, будто правитель Коканда намерен объединиться с эмиром Бухарским и совместно атаковать Чимкент и Туркестан. А у него после отправки отряда Сукорко осталось всего три сотни солдат. Сможет ли он с такими силами удержать большую крепость?

Внутри города завалили ворота и поставили в караул верных жителей. Аксакалы просили дать им пушку, так они сами желают драться с кокандцами. Им, конечно, отказали.

Пометавшись, Жемчужников не нашел ничего лучше, как отправить записку к Сукорко: «П.Л. (Петр Логинович. – В. Ш.), ежели увидите огромные силы, то, не выручая сотни, возвращайтесь назад, дабы дать средства здешнему гарнизону».

По некоторым данным, эту записку прислал даже не комендант, а комиссионер-снабженец Петров, только что развернувший местную торговлю и очень переживавший за свои товары…

Нарочный догнал отряд Сукорко и вручил поручику послание от начальства. Тот прочитал и сунул его в карман. Отряд двинулся дальше. Наконец, вдалеке показалась гряда песчаных барханов, за которыми слышалась пальба.

Первым обнаружил приближающуюся роту Сукорко султан Садык. Опытный степной воин сразу понял – если солдаты соединятся с казаками, о победе кокандцев можно будет забыть. И он пошел на военную хитрость, которая удалась в полной мере…

Конница Садыка, внезапно выскочив из-за холмов, окружила отряд Сукорко и, попугав выстрелами, обошла его, помчавшись по дороге на Туркестан. Следом, по просьбе Садыка, мулла Алимкул послал еще две тысячи конных, которые, повторив маневр Садыка, помчались в сторону Туркестана. Видя это, Сукорко сделал вывод: Туркестан подвергается большой опасности, так как враг многочислен. Поручик еще раз перечитал послание Жемчужникова – не ввязываться в бой, ежели встретятся «полчища». После чего отдал приказ отходить к Туркестану.

В отряде началось недовольство. Все понимали, что до попавшей в беду казачьей сотни осталась одна верста. Но Сукорко остался непреклонен, и отряд двинулся обратно к Туркестану, сопровождаемый кокандской конницей. Впрочем, Садык не слишком донимал отступавших. За все время перестрелки у Сукорко была ранена шальной пулей одна лошадь. К 6 часам вечера уставшие солдаты Сукорко вернулись в Туркестан. Одновременно поблизости появился и Садык, заняв окрестные сады.

Услышав звуки выстрелов и заметив движение кокандцев, казаки поняли – помощь уже идет! Люди приободрились, встрепенулось. Чем громче доносился звук выстрелов, тем больше радовались казаки. Между тем приказал участить стрельбу и Алимкул.

В два часа пополудни выстрелы слышались уже совсем близко. Все ждали, что вот-вот из-за пригорка покажутся русские штыки. Но внезапно стрельба начала отдаляться, а затем и вовсе затихла. Затем внезапно прекратился и обстрел сотни Серова. По степи во весь опор к уральцам мчался всадник с белой тряпкой в руке.

– Никак парламентера послали! – кивнул в сторону скакавшего Абрамичев.

Достигнув бруствера из мешков и убитых лошадей, парламентер вручил Абрамичеву записку на татарском языке с печатью Алимкула. Казах Ахмет по слогам начал тихо переводить текст записки, однако тот громко сказал:

– Читай вслух, пусть все казаки слышат!

Послание муллы Алимкула гласило: «Куда теперь уйдешь от меня? Отряд, высланный из Азрета (так кокандцы называли Туркестан. – В. Ш.) – разбит и прогнан назад. Из тысячи твоего отряда не останется ни одного! Сдайся и прими нашу веру! Никого не обижу…»

Есаул молчал. Стало ясно, что помощи ждать больше неоткуда. Оставалось драться до конца. Казаки стояли, понурив головы, понимая, что ждет их впереди. Тягостное молчание нарушил простуженный голос казака Павла Мизинова. Решительно перезарядив винтовку, он выкрикнул с решимостью:

– Не любо! Ох, не любо, братцы!

– Ужо басурманам дорого наши головы обойдутся, – поддержал его урядник Александр Железнов, самый авторитетный из казаков. – Ой, дорого они заплатят!

– Эх, зададим карачун Алимкулу! – подал голос и Абрамичев.

После этого казаки воодушевленно загудели, заряжая винтовки. Есаул Серов поднялся со своего места:

– Спасибо, братья казаки! Иного ответа от вас я и не ожидал! Вишь, как Алимкула вы напугали: вместо сотни ему тысяча мерещится!

Казаки рассмеялись. Нервное напряжение было снято. Выбор был сделан.

После этого Серов снял папаху и, осеняя себя крестным знамением, начал читать «Отче наш…». Ему вторили голоса его боевых товарищей… Сотворив молитву, сотник Абрамичев командным голосом крикнул:

– Сотня, по местам! К бою товсь!

По команде Абрамичева казаки дали дружный залп в сторону противника – ответ на присланное письмо.

Поняв, что казаки сдаваться не собираются, мулла Алимкул пришел в бешенство.

– Я сдеру с них живых кожу, а головы отправлю их царю! – кричал он, потрясая кулаками.

Однако, будучи впечатлен огневой мощью сотни, Алимкул на этот раз не решился сразу атаковать, а начал готовиться к решительному штурму. Кокандцы спешно делали из повозок-арб своеобразные штурмовые щиты-мантелеты, наваливая на них кучи камыша и хвороста. К вечеру они подготовили шестнадцать таких щитов.

На протяжении всей ночи казаки напряженно вглядывались во тьму, прислушиваясь к каждому шороху. Но кокандцы молчали.

Наступило 6 декабря. Стало светать. Вдали начал обрисовываться лагерь противника; а вместе с тем казаки заметили арбы с наделанными на них щитами из хвороста и камыша.

Положение отряда становилось очень трудным, и Серов решил вступить в переговоры, чтобы оттянуть начало нового и, быть может, последнего боя.

Предупредив казаков о своем намерении, командир сотни вышел вперед и махнул неприятелю рукой, показывая этим, что хочет вступить в переговоры. Навстречу ему вышел перебежчик Осман, завязались переговоры:

– Сегодня у нас праздник, и нам не хотелось бы начинать дела, – сказал Серов.

На это Осман ответил, что он и сам русский и советует лучше сдаться:

– Алимкул обещает тебя сделать большим начальником, подарит аргамака с золотой сбруей и гарем! – соблазнял Осман.

Серов потребовал вызвать на переговоры муллу Алимкула, но Осман предложил ему самому поехать к мулле… В это время кокандцы уже начали катить к нашим позициям мантелеты.

Сказав, что при переговорах наступлений не делается, Серов вернулся на позицию и вовремя, так как по сигналу Османа дорогу ему попытались преградить три кокандца с саблями. Увидев их, казаки закричали:

– Лягайте, ваше благородие, мы стрелять будем!

Серов упал на землю, и казаки тремя выстрелами завершили земной путь нападавших.

Тем не менее цель переговоров была отчасти достигнута, так как заняла около двух часов времени. Только вот со стороны крепости по-прежнему ничего не было ни слышно ни видно…

А затем, прикрывшись мантелетами, кокандцы пошли на очередной штурм. Им удалось подойти сначала на примерно сто шагов, а потом еще ближе. Тогда в дело вступил наш единорог. Часть мантелетов была пробита «дальней картечью». Все последующие попытки противника сблизиться отражались винтовочным и орудийным огнем… К часу дня после четырех атак все лошади были перебиты, казаки потеряли тридцать семь человек убитыми, почти все из живых были ранены. Подходили к концу и патроны.

Отбив подряд четыре бешеные атаки, Серов понял, что если даже посланные за помощью казаки добрались до Туркестана, то та к ним прийти уже не успеют.

Потеряв надежду на помощь и не находя сил сдержать огнем все ближе и ближе подходящего противника, Серов решился на отчаянную попытку: пробиться к городу или пасть в открытом бою. Медлить им было нельзя – зимний день короток, а до города предстояло пройти около шестнадцати верст.

Казаки заклепали орудие, переломали лишние винтовки, сняли с себя все лишнее, в том числе полушубки, чтобы было легче идти, оставшись лишь в белых рубахах. Построившись в некое подобие каре, они двинулись на пробой…

Ошалевший от такой наглости, Алимкул некоторое время просто смотрел, как удаляются от него остатки казачьей сотни, затем крикнул:

– Они хотят, чтобы мы снова их атаковали. А они будут в нас стрелять! На этот раз мы сами будем расстреливать их из ружей!

Перебежчику Осману Алимкул велел, не приближаясь к идущим казакам, просто расстреливать их издали.

Быстро догнав медленно идущих по степи уральцев, которые несли с собой и раненых товарищей, кокандцы начали их обстреливать.

Сначала казаки двигались тесной толпой, но потом увидели, что так они мешали друг другу стрелять и обороняться. Тогда сам собою образовался трехшереножный строй. Но чем далее шли, тем более строй этот редел и растягивался в длину. При этом метким прицельным огнем казаки сдерживали массу кокандцев на почтительной дистанции.

Когда упал первый убитый казак, то, едва мимо прошли его товарищи, к упавшему подскочило сразу несколько кокандцев. Отрезав мертвому уральцу голову, они с криками проскакали с ней к Алимкулу в надежде на награду.

Когда пал еще один уралец и кокандцы снова попытались отрезать ему голову, обозленные казаки быстро укоротили их пыл, метко сняв из седел самых шустрых.

Между тем идти становилось все тяжелее, люди выбивались из сил. Вскоре даже самые двужильные не могли тащить на себе ослабевших.

Помимо этого, неприятельские всадники, сажая на крупы лошадей сарбазов с ружьями, начали заскакивать вперед, ссаживали стрелков, и те со всех сторон начинали расстреливать отступающих уральцев.

Периодически отдельные дерзкие конные латники и кольчужники врывались в самую середину казаков, за что некоторые платились головой, но другие благодаря доспехам проскакивали наш строй, успев поранить несколько казаков. Иные, подскакивая вплотную, метали в казаков пики и копья. Настал момент, когда усталость стала столь велика, что нести с собой раненых товарищей уже не было никаких сил.

Едва какой-то раненый казак отставал, кокандцы, как звери, кидались к нему, кололи и пиками и рубили шашками, отрезали голову. Некоторые из тяжелораненых, будучи еще в силах защищаться, бросали в глаза неприятеля горсти снега…

Каждый шел, пока были силы, понимая, что, если отстанет, его ждет неминуемая смерть.

По мере движения все больше и больше было отставших. Вот очередной казак, выбившись из сил, истекая кровью, падал в изнеможении…

– Прощай, товарищ! – шептали ему ковылявшие мимо уральцы…

Военный историк М.А. Терентьев так описывал этот прорыв: «…Они (кокандцы. – В. Ш.) не посмели приблизиться к казакам и только провожали их сильным огнем на протяжении всех восьми верст; остатки сотни шли, бросая одежду, в одних рубахах, с ружьями и патронами. Взбешенные азиаты излили всю свою месть на тяжелораненых, оставленных на дороге: на глазах отряда их рубили шашками и отсекали им головы».

Минул час, минул другой. Все меньше и меньше оставалось бредущих по заснеженной степи казаков, все больше трупов оставалось сзади…

Так, еле передвигая ногами, уральцы отступали три часа, пройдя за это время всего восемь верст.

Одною из последних жертв был сотник Абрамичев. Первая пуля попала ему на излете в висок. Вторая – ударила в бок. Но и после этого сотник продолжал идти до тех пор, пока сразу две пули не поразили его в ноги.

Упав, он крикнул проходившим мимо товарищам:

– Ребята! Рубите скорее голову, не могу идти!

Проходивший мимо Серов только и мог сказать:

– Прощай, брат! Прости нас, Христа ради!

Из рассказа участника событий: «Не отошли мы и 15 шагов, как кокандцы тучей насели на сотника Абрамичева и дорезали его, уже мертвого, у нас на глазах». Позднее обезглавленный и зверски изуродованный труп Абрамичева едва удалось опознать.

Начинало уже темнеть. Остатки отряда шли из последних сил… Неожиданно впереди вдалеке послышалась ружейная стрельба. И вскоре толпы кокандцев со стороны города отхлынули прочь в разные стороны, а на пригорке, в полуверсте, показались бегущие навстречу русские солдаты. Послышалось родное «ура!»

Это был второй отряд, высланный комендантом Туркестана на помощь Серову. Увидев его, кокандцы немедленно развернули своих лошадей вспять. Раненых и обессиленных казаков солдаты уложили на подводы и повезли прямо в лазарет.

Из донесения Серова: «Не нахожу слов, чтобы вполне высказать все подвиги своих лихих удальцов-товарищей и верных слуг государя: не было ни одного, который чем-либо не заявил себя. Эта храбрая горсть, пробиваясь между тысяч неприятеля, не смотря на сильный холод, побросала с себя последнюю одежду и, вся измученная и израненная, шла в одних рубашках, с ружьем в руках, кровью обливая путь свой».

Как оказалось, казаки и казах Ахмет, посланные Серовым в Туркестан, сумели незаметно к вечеру 5 декабря добраться до Туркестана, подав весть о тяжелом положении сотни. Однако утром 6 декабря помощь еще не была отправлена. Комендант Жемчужников все метался в сомнениях, не зная, как ему поступить.

Офицеры гарнизона требовали немедленно отправить отряд на выручку Серову, такое же настроение было и у солдат. В итоге отряд в двести штыков с двумя орудиями выдвинулся из крепости только к часу дня… Отряд снова возглавил подпоручик Сукорко. Солдаты, понимая, что от них зависит сейчас жизнь товарищей, не шли, а бежали.

Если бы есаул Серов не затеял своих переговоров, позволивших выиграть драгоценное время, то из сотни не выжил бы никто.

Три дня спустя из Туркестана выслали отряд собрать тела убитых. В город привезли пятьдесят семь человек – голых, изрубленных и безголовых.

10 декабря, отслужив панихиду, погибших героев похоронили в братской могиле. Вскоре оставшиеся в живых казаки вернулись обратно в Уральск…

Окончательные потери были такие: из двух офицеров один убит, сам Серов был ранен в верхнюю часть груди и контужен в голову. Из пяти урядников четверо были убиты и один ранен. Из девяноста восьми казаков пятьдесят было убито и тридцать шесть ранено. Все четыре артиллериста были ранены, фельдшер, обозный солдат и один казах – убиты. Таким образом, инканская сотня потеряла половину своего состава. Цена казаками была заплачена огромная.

Впрочем, и итоги подвига уральцев были огромны. По собранным сведениям, кокандцев убито и ранено до двух тысяч. Под Алимкулом была ранена лошадь. В результате нападение на Туркестан было сорвано, и неприятель убрался в Ташкент, увозя на сорока арбах раненых.

Все выжившие после боя казаки были награждены солдатскими Георгиевскими крестами. Сам Серов награжден орденом Георгия 4-й степени и произведен в войсковые старшины и назначен комендантом Туркестана. Уже позднее 4-й сотне 2-го Уральского казачьего полка на головных уборах были введены особые знаки отличия за Инканский бой.

Когда генерал-майору Черняеву донесли обо всех обстоятельствах «Инканского дела», он был потрясен героизмом казаков и возмущен нерасторопностью коменданта Туркестана. Помимо всего прочего, Черняеву стало понятно – Алимкул бросил вызов и заявил о себе как о серьезном противнике, который намерен возвратить контроль над потерянными городами.

Сукорко сначала, по первому рапорту, где был представлен героем, получил Владимирский крест, но потом поднял скандал Черняев, обвинив поручика в трусости. Поэтому вскоре Сукорко спешно перевели куда-то в Россию. Черняев обвинил в трусости и подполковника Жемчужникова, но расправиться с ним не дали, так как тот имел серьезные связи в торговых делах, не без оснований считаясь негласным местным олигархом.

Между тем Черняеву донесли о начале сбора в Ура-Тюбе уже бухарского войска. Поведение бухарцев давало повод предположить, что они хотят забрать у Алимкула Ташкент. Чтобы опередить бухарцев, генерал-майор решил ближе к весне произвести повторный штурм города.

Со времени неудавшейся попытки овладеть Ташкентом осенью 1864 года Черняев, по выражению его соратника генерал-майора Качалова, «целую зиму бредил Ташкентом». А когда оренбургский генерал-губернатор Крыжановский сообщил ему о своем намерении отправиться в Туркестанскую область для осмотра военных укреплений, Черняев насторожился. Своими мрачными мыслями он поделился с артиллеристом Качаловым:

– Знаешь, Иван Андреевич, сдается мне, что хитрый Крыжановский вздумает повести сам войска к Ташкенту. Овладеет им, получит графа, а мы, трудящиеся, останемся тут в дураках!

– Что же вы предлагаете? – насторожился Качалов.

– Как что? – удивился наивности вопроса Черняев. – Самим захватить Ташкент и оставить хитрюгу Крыжановского в дураках!

Стоит заметить, что накануне выступления в поход Черняев получил от военного министра очередной приказ с запрещением «отваживаться на штурм в виду недостаточности находящихся в его распоряжении сил». Но это его нисколько не смутило. На дальних границах империи к столичным бумагам относились всегда спокойно.

На этот раз Черняев собрал в свой экспедиционный отряд все, что было можно, – восемь рот пехоты, две казачьи сотни и десять орудий. Несколько позднее к нему подошли еще две пехотных роты. Всего набралось до двух тысяч штыков. На этот раз генерал-майор решил действовать более осторожно и не лезть напролом. Своим офицерам он объявил:

– Мы принудим Ташкент к сдаче строгой блокадой и голодом, отведя от него воду. Для этого вначале необходимо взять Ниязбек.

Крепость Ниязбек была расположена в двадцати пяти верстах от Ташкента, в том месте, где громадные оросительные каналы Ташкента брали воду из реки Чирчик.

Появление русских у Ниязбека было столь неожиданно, что через день, не оказав никакого сопротивления, крепость пала. Заняв Ниязбек и отведя рукава реки, Черняев двинулся уже на сам Ташкент.

Подойдя к городу, он остановился в восьми верстах от него на холме Сары-Тюбе. Черняев надеялся, что местная знать в Ташкенте уже свергла кокандцев. Но депутации о сдаче города он так и не дождался.

Но обмануть Алимкула у Черняева не получилось. К этому времени к Ташкенту подошла и кокандская армия. 8 мая 1865 года авангард русского отряда встретился с кокандскими войсками на берегу Салара у кишлака местечка Алтын-тепа. Кокандские силы были развернуты по правому берегу арыка Дархан. После ожесточенного боя наш авангард отошел к главным силам.

Ободренный первым успехом, Алимкул на следующий день снова атаковал. Под началом воинственного муллы числилось до шестидесяти тысяч воинов. Десять тысяч из них составляли обученные пехотному бою сарбазы. При армии имелось и сорок пушек. Но ничего не помогло. После двух часов ожесточенного боя кокандцы были разбиты наголову и бежали во все стороны. Главным итогом боя стало тяжелое ранение самого Алимкула. Через день регент Кокандского ханства умер от полученных ран. Теперь Коканду стало уже не до Ташкента.

После смерти Алимкула оборону Ташкента возглавил прибывший туда во главе небольшого отряда один из лучших полководцев Искандербек. Разумеется, воспользовавшись смятением, вызванным разгромом огромной кокандской армии и смертью Алимкула, Черняев мог попытаться сразу же ворваться в город. Но на этот раз он не хотел рисковать.

Кроме того, он был уверен, что отсутствие воды и тесная блокада неминуемо рано или поздно, но отдаст Ташкент ему в руки. Поэтому Черняев решил выжидать благоприятных обстоятельств. К тому же от лазутчиков он получил сведения, что пока в городе «бухарская партия» (т. е. сторонники перехода под власть эмира Бухары), состоящая из военных и духовенства, взяла вверх над «русской партией», состоящей из купцов и мастеровых.

Более того, лазутчики донесли, что город послал депутацию в Бухару к эмиру с предложением верноподданства. Теперь не исключалась возможность появления под стенами Ташкента еще и бухарской армии. Это заставило Черняева сойти с Кокандской дороги на восточной стороне Ташкента и перейти на Бухарскую (Самаркандскую) дорогу на южной стороне города. Укрепив холм Сары-Тюбе как опорный пункт, Черняев поставил свой отряд между Ташкентом и кишлаком Чиназ.

К этому времени ташкентцы уже начали терпеть лишения, связанные с осадой. Резко взлетели цены на продукты на базарах, в городе почти не осталось воды. И все же гарнизон пока сдаваться не желал. Таким положение оставалось до середины июня, когда Черняев получил верные сведения, что бухарский эмир уже собрал в Ура-Тюбе громадную армию, а сам выступил с регулярными войсками из Самарканда с целью выручить Ташкент и установить над ним свою власть.

Полученные сведения вывели генерал-майора из состояния выжидания. Больше ждать у стен Ташкента было нечего. Надо было действовать, причем чем быстрее и решительнее, тем лучше.

И Черняев решает штурмовать огромный город, несмотря на то, что его силы были в несколько раз меньше, чем силы защитников Ташкента.

В противном случае ему пришлось бы идти навстречу эмиру, оставив в тылу Ташкент с пятнадцатитысячным гарнизоном, и очутиться, таким образом, между двух огней, или вообще, сняв осаду, вернуться на Чимкентскую дорогу, отдав Ташкент эмиру.

Особенностью командования Черняевым было то, что он никогда не собирал военных советов, решая все единолично. Впрочем, он всегда брал на себя и всю ответственность за принятые решения. Однако накануне штурма Ташкента он все же пригласил в свою палатку офицеров для того, чтобы выслушать и их мнение.

– Наше отступление сейчас нанесло бы непоправимый удар престижу России и значительно осложнило бы наше положение в Средней Азии в целом, так как было бы равносильно настоящему поражению! – объявил Черняев собравшимся. – Такого я допустить не могу!

Офицеры были согласны со своим командиром. В результате было решено взять Ташкент до прихода основных сил эмира Бухары, тем более что Черняев мог рассчитывать на успех. Гарнизон города, хотя и значительный, но по обширности оборонительной линии был разбросан на протяжении всех двадцати четырех верст крепостной стены и потому, при внезапном нападении, не мог быстро сосредоточиться для отпора в одном месте. Это касалось и артиллерии, размещенной на множестве барбетов. Такая обстановка требовала внезапной атаки в пункте, где штурма ожидают меньше всего.

Что касается последующих неизбежных боев на улицах огромного города, то Черняев рассчитывал, что после того, как он ворвется в город, «русская партия» поможет ему окончательно овладеть Ташкентом.

В ночь на с 6 на 7 июня была предпринята разведка боем с юго-западной стороны города. В нем участвовало три роты с четырьмя орудиями под командованием подполковника Краевского. После того как Черняев отделил из своего отряда гарнизон для защиты Ниязбека, гарнизоны для прикрытия полевого укрепления на холмах Сары-Тюбе и Ногай-Кургане, а, кроме того, выделил две роты и два орудия, с полусотней казаков, для занятия отдельным отрядом Кокандской дороги на Куйлюке, у него осталось всего около тысячи штыков и сабель. И вот с этими небольшими силами он ночью 15 июня начал штурм Камеланских ворот города.

Первыми двинулись добровольцы-охотники, за ними штурмовая колонна под началом штабс-капитана Абрамова. На некотором отдалении от штурмовой колонны шел майор Делакроа с двумя ротами и двумя орудиями, за ним уже знакомый нам по Туркестану подполковник Жемчужников с двумя ротами резерва при четырех пушках. В пригородных садах Ташкента Черняев расположил арьергард – взвод пехоты и казачью сотню. Арьергард прикрывал обоз. Сам Черняев с маленьким штабом и казачьим конвоем двинулся за штурмовой колонной. Чтобы соблюсти скрытность, колеса орудийных лафетов обернули войлоком.

В 2 часа ночи атакующие подошли на полторы версты к городской стене. Там солдаты сняли с верблюдов штурмовые лестницы и дальше понесли их уже на руках. Охотники двинулись садами по обе стороны дороги. Сама штурмовая колонна шла несколько позади, также придерживаясь садов. Наши двигались столь тихо, что охотники подошли к стене незамеченные ташкентскими караульными, стоявшими перед воротами.

Приближаясь к стенам, охотники наткнулись на спящего стражника. Его присутствие вне стен указывало на существование тайного прохода. Несколько уколов штыков, и пленник почел за благо показать тайный ход. Умело замаскированный серым войлоком, он вел вверх к барбету, возвышающемуся над воротами. Обнаружение хода было большой удачей.

Присутствие наших солдат ташкентцы обнаружили только тогда, когда те начали приставлять к стене штурмовые лестницы. В числе первых полезли на стену ротмистр Вульферт, поручик Петр Шорохов и священник Малов. Одновременно некоторые взобрались на стену по потайному ходу. В результате защитники были захвачены врасплох. Но едва караульные подняли крик, как немедленно были заколоты штыками, а охотники, взобравшись на стену, уже двинулись по ней, снимая караульных.

Затем в считаные минуты и без всяких потерь наши захватили и открыли Камеланские ворота, растаскивая подпиравшие их мешки с песком и камни. После этого несколько рот, возглавляемые полковым священником Маловым, устремились в город, сминая на баррикадах и парапетах пытавшихся занять оборону защитников. Все это произошло так стремительно, что защищавшие ворота пятьсот сарбазов кокандской пехоты не успели ничего понять, когда их сонных начали колоть штыками. Ни о каком сопротивлении речи уже не было. Охваченные паникой, сарбазы просто разбежались.

Часть охотников бросилась занимать ближайшие сады и дома. Вскоре в крепость через ворота в город уже вошла штурмовая колонна майора Делакроа.

После этого Черняев направил штабс-капитана Абрамова с пятью сотнями солдат направо, вдоль стены, на соединение с отрядом полковника Краевского, которому приказано было, снявшись с позиции на Куйлюке, подойти ночью к городской стене и стоять скрытно, пока не услышат сильной перестрелки.

Храбрый Абрамов смело бросился по дороге между садами и стеной. Но к этому моменту кокандцы уже опомнились. С барбетов Абрамова был встречен артиллерийским и ружейным огнем и отчаянным сопротивлением двух сотен сарбазов. Понимая, что его спасет только быстрота, Абрамов бросился в штыки. Решительным натиском противник был опрокинут и уничтожен. Захваченные пушки тут же заклепали и сбросили в ров, после чего Абрамов со своими солдатами двинулся далее. За первым барбетом он столь же решительной штыковой атакой захватил и второй, а затем, в жестоком бою, и третий. Более никакого сопротивления Абрамову противник уже не оказывал. Завидев его колонну, сарбазы просто разбегались. Вскоре Абрамов беспрепятственно соединился с отрядом полковника Краевского. Включив в свой отряд его пехоту, Абрамов двинулся далее вдоль стены, разгоняя ее защитников и уничтожая крепостную артиллерию, а полковник Краевский с казаками и четырьмя конными орудиями бросился к Кашгарским воротам, куда бежали резервы противника.

В это время Черняев вызвал к захваченным Камеланским воротам последние резервы, а также послал вслед за Абрамовым майора Делакроа с двумя ротами и орудием. При этом майору снова пришлось сбрасывать с барбетов крепостной стены набежавших туда сарбазов. Между тем прибежавшие к воротам солдаты были направлены занять ближайшие дома и улицы. Опомнившийся противник пытался также занять ближайшие к крепостной стене дома, открывая оттуда огонь по цепи русских стрелков. Но эту задачу наши решили быстро и отбросили кокандские отряды в глубь города. После этого Черняев ввел на ближайшие к воротам городские улицы пять орудий. Теперь они сметали картечью пытавшихся контратаковать сарбазов. После этого Черняев подтянул к воротам арьергард, устроив там и перевязочный пункт, куда сносили раненых и убитых.

Едва из вида скрылись последние солдаты отряда Делакроа, Черняев отправил по параллельной улице и подполковника Жемчужникова с двумя ротами и двумя пушками.

Как острые копья, отряды Абрамова, Делакроа и Жемчужникова, сметая все на своем пути, буквально пронзили ближайшие ташкентские улицы.

Сам Черняев, с оставшейся у него ротой солдат и полусотней казаков занял оборону на ближайших к Камеланским воротам улицах, сам занявшись координированием действий ушедших в глубину города отрядов.

В половине второго ночи Жемчужников занял городскую цитадель. После этого, разгромив противника в районе, прилегавшем к Камеланским воротам, Черняев отозвал отряды назад. Генерал-майор не без оснований опасался, что если отряды уйдут слишком далеко в бесконечность ташкентских махалей, то будут там легко окружены и перебиты. Поэтому ближе к утру почти все отряды собрались между Кашгарскими и Кокандскими воротами, где ранее находилась ханская ставка. Ожидали лишь возвращения отряда Абрамова для того, чтобы, соединившись, действовать уже всеми силами.

В это время Абрамов упорно пробивался вдоль городской стены к Карасарайским воротам. Именно там, по донесениям лазутчиков, обитала прорусски настроенная часть горожан. Ожидания себя частично оправдали. Если жители карасарайской махали и не примкнули к нашим, то, по крайней мере, из домов там никто в нас не стрелял. Дойдя до Карасарайских ворот, Абрамов повернул влево в глубь города, чтобы выйти кратчайшим путем к пункту сбора между Кашгарскими и Кокандскими воротами. Но лишь только он углубился в лабиринт узких городских улиц, как встретил самое упорное сопротивление. Почти каждый шаг приходилось брать с боем!

Засев за глинобитными заборами и за деревьями, кокандцы вели яростный ружейный огонь. То и дело улицы перегораживали баррикады, которые приходилось брать штурмом. А за очередным поворотом снова ждали стрелки из-за заборов и новые баррикады. Наиболее фанатичные защитники города бросались на солдат с кинжалами и пиками, а то и с голыми кулаками. Этих успокаивали штыками. Солдаты Абрамова буквально выбивались из сил, отбиваясь от нескончаемых противников. При этом они несли на себе всех раненых и убитых товарищей.

Предполагая, что Абрамову приходится несладко, Черняев вовремя выслал ему навстречу подмогу. Подкрепление подошло как раз вовремя, и вскоре Абрамов соединился с остальными отрядами. Очевидцы рассказывали, что, когда подошел отряд Абрамова, солдаты прыгали от радости, целовались между собой, пели песни, а некоторые даже пустились в пляс! Теперь, когда все отряды объединились, они представляли внушительную силу (более девятисот человек!), всем стало понятно, что победа однозначно будет за нами. Но долго веселиться не пришлось. Вскоре прискакал казак от Черняева:

– Едва к вам пробился! Командующий требует войска назад к его позиции! На него наседают отряды из центра города!

– Ребята! Ноги в руки и вперед! Надо наших спасать! – первым бросился в темный проем улиц штабс-капитан Абрамов.

За ним устремились остальные…

…Первое время после проникновения в город у Камеланских ворот, где расположился с резервом Черняев, все было более-менее спокойно. Сарбазы периодически атаковали из глубины улиц, но их легко отбрасывали назад. Однако с двух часов дня атаки противника резко усилились. К этому времени Черняев разослал почти все имевшиеся у него силы по окружающим садам и улицам, так, что, в конце концов, у него оставалось два десятка солдат, несколько казаков да обозная прислуга, занятая перевозкой раненых. Но и последних двадцать солдат пришлось послать кому-то в подкрепление. При этом защитники города избрали хитрую тактику. Они забаррикадировали все близлежащие к Камеланским воротам улицы и проулки. Эти баррикады пришлось отбивать штыками. Но со слабыми силами удаляться в глубь города было невозможно, поэтому Черняеву приходилось постепенно оставлять взятые баррикады и отступать к воротам. Так Черняев держался до 5 часов вечера, когда к нему, наконец-то, подошли отряды Абрамова и Жемчужникова. Прибывшие войска отбросили противника и зачистили ближайшие улицы.

В это время в глубине одной из улиц появилась депутация от торговцев и аксакалов города. Аксакалы размахивали белым флагом, заявляя о покорности всех торговцев и хлебопашцев Ташкента. Впрочем, они же сообщили, что на базаре, в центре города, собралось до пятнадцати тысяч защитников, которые поклялись на Коране умереть за веру и город. Тут было над чем задуматься.

– Пятнадцать тысяч фанатиков это слишком много даже для наших объединенных сил! – мрачно сообщил Черняев своим офицерам. – Они просто сомнут нас своей массой!

– Что же делать? – спросил подполковник Жемчужников.

– Зажжем дома полукругом от Камеланских ворот, чтобы отделить себя ночью огненной полосой от центра города, а там посмотрим.

Данная мера была необходима хотя бы потому, что к этому времени все уже едва держались на ногах. Предыдущую ночь никто не спал, затем все утро и целый день шел непрерывный бой, и теперь людям надо было дать время хотя бы прийти в себя.

Окружив Камеланские ворота со стороны города густой цепью стрелков с резервами, Черняев расположил отряд на ночлег в очень тесном пространстве вокруг ворот. При этом он даже позаботился о горячей каше. Спать же велено было поочередно. При этом артиллерийский огонь с нашей стороны не умолкал. Ядра и картечь несколько раз отбрасывали в глубь улиц пытавшиеся атаковать отряды фанатиков.

Прорываясь мимо горящих домов, кокандцы сразу же обнаруживали себя, после чего их просто расстреливали из пушек и ружей. После нескольких таких кровавых и бесполезных попыток противник прекратил атаки, но перестрелка не прекращалась всю ночь. А ближе к утру защитники города, сообразив, начали тушить дома, чтобы прорываться к нам под завесой дыма, но и эти попытки были отбиты.

Утром 16 июня Черняев отправил полковника Краевского с тремя ротами и двумя орудиями собрать сброшенные с барбетов орудия и взорвать цитадель. Улицы и переулки, по которым двигался Краевский, были снова заняты противником, и нашим опять пришлось штурмовать бесконечные баррикады и сакли. Однако поручение Краевский исполнил. Все неприятельские пушки были заклепаны и сброшены со стен, а крепостная цитадель взорвана. Выполнив задачу, отряд Краевского вернулся к Камеланским воротам.

А вскоре к воротам вышла новая депутация купцов с просьбой прекратить огонь.

– Наш город сдается на милость победителей! – восклицали купцы, воздевая руки к небу.

– Я не вижу среди вас аксакалов и почетных граждан! – ответил им опытный Черняев. – А без них какая же сдача?

– Лучшие люди города восстанавливают сейчас порядок, успокаивают чернь и обезоруживают пробравшийся в город кокандский сброд.

– Что ж, стрельбу я на время прекращу, но аксакалов дождусь, тогда и поговорим о вашей капитуляции! – здраво решил Черняев.

Ждать пришлось долго – до следующего дня. На наших, правда, уже никто не нападал, зато в глубине города все время гремели выстрелы и доносились крики – там кто-то с кем-то выяснял отношения и, судя по всему, выяснял серьезно.

Молодые офицеры были недовольны долгим бесцельным стоянием.

– Ваше превосходительство! Давайте еще раз ломанем в штыки и разом решим все проблемы! – уговаривали они Черняева.

Тот только отмахивался:

– Ни в коем случае, господа! Ни в коем случае! Восток – дело тонкое! Тем более наша задача не перебить все здешнее население, а сделать их нашими друзьями. Поэтому наберемся терпения и будем ждать!

Тем временем на подступах к Ташкенту наша казачья полусотня (39 казаков!) в яростной атаке разгромила пятитысячный отряд вражеских всадников, многие из которых утонули при бегстве через реку.

Наконец, утром 17 июня к Черняеву прибыли аксакалы с почетными жителями, заявившие, что передают Ташкент в руки России. Слушая их, Черняев прислушивался – стрельба в городе действительно прекратилась.

Затем представители ташкентской знати принесли 12 символических золотых ключей от всех городских ворот. Сдача ключей являлась актом официальной капитуляции.

На следующий день Черняев со своим штабом и конвоем в пять казаков спокойно проехал по улицам Ташкента, побывал в центре, на базаре, и даже посетил нескольких влиятельных горожан. Такое доверие и смелость поразили и обезоружили ташкентцев. В их глазах Черняев стал непобедимым и сказочным героем.

Из воспоминаний жителя Ташкента: «Я увидел перед собой знакомого ташкентского торговца Хамут-Ходжу… Город был взят, и наши ташкентцы вышли к нему, именно на этом самом месте с покорностью, бледные, дрожат от страха, низко опустили головы… Ты сам знаешь, какие порядки у нас, когда кто-нибудь победит: уж кого там пощадят, особенно вождей… Наши аксакалы думали, что всех накажут за то, что много русских погибло при взятии Ташкента… Другой на месте генерала, пожалуй, сделал бы им что-нибудь дурное… Вскрикнули «аман» и упали наши на землю, закрыли головы руками и ждали своей участи… И что же? Черняев нагнулся, поднял их ласково, как простой человек, принялся объяснять: «что он не думает их казнить, что если они сделали много вреда, за то теперь верностью Ак-паше могут загладить прежнюю вину и не только не будут считаться врагами, но могут сделаться друзьями русских, что война кончилась и настал мир»… и долго говорил он, и все так ровно, тихо».

В итоге отряд генерал-майора Черняева численностью в 1300 штыков и сабель при десяти орудиях взял штурмом громадный город (24 версты в окружности, не считая городских садов!) со стотысячным населением, вооруженный 63 орудиями, обороняемый 30-тысячным гарнизоном. Этот малочисленный отряд дерзко ворвался в город, а затем два дня дрался на его улицах, взял штурмом до сорока баррикад, потеряв убитыми 25 солдат, ранеными и контуженными 7 офицеров и 120 солдат. При этом нашими трофеями стали все 63 пушки, 16 знамен, множество ружей, две тысячи пудов пороха и десять тысяч ядер. Расходы на всю Ташкентскую экспедицию не превысили 250 000 рублей.

Такой фантастический успех объяснялся в первую очередь личными качествами генерал-майора Черняева, профессионализмом его подчиненных, а также недовольством местной знати и жителей Ташкента властью кокандского хана.

Надо сказать, что часть кокандского гарнизона через Кашгарские и Кокандские ворота заблаговременно покинула Ташкент. В частности, в Бухару на службу к эмиру бежали местные военачальники Сиддык-Тура и Арслан-Тура. Через Кукчинские и Самаркандские ворота ушла из города вместе со своими семьями и часть городской знати, а также некоторые купцы. Уходящих никто не преследовал. Сбежали и ладно! Некоторые, например богатый и влиятельный Мухаммед Салих-бек Ахун, наоборот, остались в городе, чтобы действовать в качестве агентов и эмиссаров бухарского эмира. С ними разберутся чуть позднее…

Впоследствии Михаил Черняев вспоминал о тревожных моментах после взятия Ташкента: «Несколько дней после взятия штурмом Ташкента, когда стотысячная армия населения его едва успела в знак покорности выдать оружие (конечно не все), а я стоял с отрядом у одних из ворот города, не решаясь расположиться внутри его стен, из опасения попасть в западню, бухарский эмир, Музафар с громадным скопищем занял Ходжент, сдавшийся ему без сопротивления. Оттуда он прислал мне письмо, в котором напоминая, что не только Ташкент принадлежал его предкам, но и Россия до Владимира Святого была им подвластна, требовал немедленного отступления от города, грозя в противном случае истребить всех до последнего. Положение маленького отряда (1100 человек пехоты с 85 ранеными на руках) между стотысячным населением, только что покорившимся и таким же почти многочисленным бухарским скопищем, было поистине трагическим. Так как почты и телеграфа там в то время не было, то послав нарочного за две тысячи верст в Оренбург к генерал-адъютанту Крыжановскому с просьбой задержать бухарских купцов, по возвращении их с Нижегородской ярмарки, для того чтобы воспрепятствовать «ндраву» эмира разыграться над теми из нас, кто попадет в его руки, я призвал в свой лагерь аксакалов (старейшин) и влиятельных лиц вновь покоренного города. На мой вопрос, знают ли они о прибытии ко мне бухарского посольства, они отвечали утвердительно, а на вопрос, известно ли им содержание письма эмира, они отговорились незнанием, но я был уверен, что, если не всем, то некоторым из них и это было известно. Так как при малочисленности отряда обложить город, имеющий оборонительную стену в двадцать четыре версты не было никакой возможности, то сношения жителей с бухарцами могли происходить беспрепятственно. Я приказал переводчику прочесть вслух письмо эмира и видел, как по мере чтения постепенно лица большей части слушающих принимали выражение ужаса. Им хорошо было известно по многочисленным опытам прошлого, что победы и даже посещения наследников калифов сопровождаются всегда крайними неприятностями не только для самих правоверных, но и для их жен и дочерей. Таким образом судьба города очутилась между двух огней. Как угадать, на чьей стороне останется победа? К кому пристать? Я вывел их из затруднения, объявив, что пойду навстречу бухарцам и если успех будет на моей стороне, то все останется по-старому. Если же я буду разбит, то мой им совет броситься на меня с тылу, чтобы приобресть расположение эмира. До решения же, чем борьба кончится, я потребовал заложить камнями все ворота и не впускать никого в город, а равно и не выпускать из него. Они мгновенно взялись за бороды, прокричали «ля иллями иль алла» и обещали в точности исполнить все им сказанное, в чем я ни на минуту не сомневался. Эмир же, получив мой ответ на свое письмо, повернул из Ходжента на Коканд».

Когда ситуация успокоилась, офицеры расселились в уцелевших домах, солдат поместили в казармах Кокандского гарнизона. Сам Черняев и его штаб расположился в уцелевшем при пожаре здании внутри цитадели.

Всех погибших при штурме Ташкента похоронили в братской могиле недалеко от Камеланских ворот города. Позднее на месте захоронения была поставлена часовня.

С аксакалами Черняев подписал договор, который зачитывали жителям на базаре глашатаи-джарчи. В договоре объявлялось, что жители Ташкента должны соблюдать все прежние законы и предписания, установленные мусульманской религией. Немедленно отменялось лишь рабство и торговля людьми. Все рабы освобождались и становились свободными. Кроме этого, все население города на год освобождалось от податей и налогов – ход весьма популярный, хотя и дорогостоящий. Для поддержания порядка была оставлена старая полиция.

Затем Черняев постарался завоевать расположение ташкентцев. Он пришел в дом к главе мусульман города, поклонился в знак уважения и заявил:

– Я вступил в город, не собираясь препятствовать старейшинам управлять делами Ташкента, как прежде, и не буду вмешиваться в религиозную жизнь!

Черняев в одиночку разъезжал по улицам и базарам, говорил с простыми людьми и даже принимал пиалу чая от случайных людей. Открытость и добросердечие Черняева и его солдат, их великодушие не могли не покорить многих из тех, кто прежде представлял русских чуть ли не людоедами.

Старейшины преподнесли генерал-майору прекрасный бриллиант, а за выдающееся мастерство полководца, которое позволило русским захватить их город столь малыми силами, дали почетное прозвание «Лев Ташкента». Сын убитого в сражении под Ташкентом предводителя кокандских войск Алимкула поднес Черняеву саблю своего отца и поклялся никогда больше не воевать с русскими. Затем старейшины города поднесли старинный щит с пространной, но знаковой надписью: «Вы не покоритель, а истинный избавитель от азиатских деспотов. Вы кротким отеческим управлением, говорили они далее, «дали нам понять, что ежели и есть на этом свете счастие, то счастие это заключается в том, чтобы быть подданными Великого Русского Царя и иметь над собою такого начальника, как Вы, достойнейший Михаил Григорьевич. Сказанное нами не лесть, а святая правда, которую говорят Вам 100 тысяч ташкентцев, испытывающих ныне истинное благополучие под вашим мудрым правлением. В такое короткое время Вы успели внести значительные улучшения в нашем быту. К Вам каждый из нас имеет доступ во всякое время, и Вы всегда с кротостью и терпением выслушиваете наши жалобы, по которым каждый из нас без задержки получает удовлетворение. Не будучи ташкентцем нельзя понять и оценить того бескорыстного к Вам уважения и любви, какой Вы пользуетесь между нами».

Некоторое время Черняеву пришлось в окрестностях Ташкента вести борьбу с мелкими вооруженными группами сторонников бухарского эмира под руководством некого Рустамбека. Однако затем тот был разгромлен и бежал. После этого как в окрестностях города, так и в самом Ташкенте стало спокойно. А вскоре жители города обратились к представителям русских властей, прося о присоединении Ташкента к Российской империи.

В начале июля в Петербург был послан инженер-поручик Александр Макаров с двенадцатью золотыми ключами, поднесенными Черняеву жителями Ташкента. Император Александр II был чрезвычайно доволен столь блестящей победой. За взятие города Черняев был награжден бриллиантовой шпагой с надписью: «За взятие Ташкента» и орденом Святой Анны 1-й степени. Все отличившиеся офицеры тоже были достойно вознаграждены. Солдатам выплатили по два серебряных рубля.

Овладение Ташкентом дало Петербургу ключ к завоеванию всей Центральной Азии. Прежде всего, был вбит клин между Бухарой и Кокандом, навсегда отделив их друг от друга. К тому же отказ англичан прийти на помощь хану Коканда вынудил его искать мира с нами. Это хотя бы на время защитило наш тыл, позволяя концентрировать силы в направлении Бухары. Следует признать, что завоевание Черняевым обширной среднеазиатской территории, составляющей значительнейшую часть Туркестанского края, включая Ташкент, было совершено не только с необыкновенной легкостью, но и без крупных затрат. Сам Черняев при этом сумел приобрести доверие и уважение местного населения не только личной храбростью, но своей доступностью и искренним вниманием к нуждам каждого.

Смерть Алимкула дала основание Черняеву поставить вопрос о дальнейшей судьбе Кокандского ханства. Черняев был немногословен:

– Предлагаю провести границу по Сырдарье как самую естественную и прошу инструкций в связи с намерением бухарского эмира занять бесхозную часть Кокандского ханства за Сырдарьей!

Милютин губернатора Туркестанской области поддержал:

– Утверждения бухарского эмира в Кокандском ханстве нежелательно, это сделает его излишне сильным.

Тогда же министр приказал Черняеву уведомить эмира, что захват кокандских земель будет рассматриваться как враждебный акт против России и приведет к «совершенному стеснению торговли бухарцев в России».

Одновременно Министерство иностранных дел предложило Крыжановскому договориться с бухарскими властями о предоставлении нашим купцам в ханстве тех же прав, какими пользовались бухарские торговцы в России: обеспечение личности и имущества, право свободной торговли во всех городах и уравнение в пошлинах.

В целом Военное министерство и Министерство иностранных дел поддержали Черняева, объясняя его действия враждебными выступлениями бухарского эмира и обращением жителей Ташкента за помощью к России. Однако министр внутренних дел Валуев недоумевал: «Ташкент взят ген. Черняевым. Никто не знает, почему и для чего». А госсекретарь Российской империи А. Половцев в своем дневнике написал еще откровеннее: «Сегодня пришло сообщение, что генерал Черняев взял Ташкент. Никто не знает, почему и зачем. Есть все-таки что-то эротическое в происходящем на границах нашей империи».

Тайный советник Петр Стремоухов, сменивший в 1864 году графа Николая Игнатьева на посту директора Азиатского департамента, был более осторожен, чем его предшественник, и полностью следовал линии Горчакова с ее главной задачей – не волновать Англию! В своих инструкциях в Оренбург Крыжановскому и Черняеву Стремоухов прямо предупреждал военачальников о неизбежных политических и торговых затруднениях для России в случае дальнейшего продвижения наших войск в Среднюю Азию. Как и прежде, речь шла о возможном столкновении с Англией. В конце концов, Крыжановский даже заколебался.

В целом же действия генералов встретили поддержку у части российского общества, считавшего, что успехи России в Средней Азии важны для ее престижа в Европе.

– Теперь, опасаясь за Индию, англичане станут гораздо сговорчивее и по всем вопросам европейской политики! – говорили приверженцы Крыжановского и Черняева.

С целью расширения русско-среднеазиатской торговли оренбургский генерал-губернатор просил министра финансов Рейтерна послать в Ташкент группу «предприимчивых лиц» для изучения на месте условий торговли, учреждения там ярмарки для всей Средней Азии.

Во время одной из бесед с канцлером Горчаковым Черняев, рассказывая ему о ходе экспедиции, помимо Ташкента, вспомнил и ранее взятую им крепость Аули-Ату, полагая, что руководителю российской внешней политики хотя бы немного известна география Средней Азии. На следующий день Черняев встретился со своим однокашником по Академии Генштаба графом Игнатьевым и воодушевленно принялся ему рассказывать о беседе с канцлером.

– Я имел с ним разговор сегодня утром, – усмехнулся Игнатьев, – и Горчаков спросил меня, кто такая эта Тру д’Аульета, о которой мне все время твердил Черняев?

Для Черняева столь откровенная неосведомленность канцлера в среднеазиатских делах стала откровением.

– По всему выходит, что наш канцлер – это очередной салонный господин, умевший лишь говорить удачные bon-mots (хорошие слова)!

– Чем дальше находишься от сильных мира сего, тем лучше о них думаешь! – со смехом похлопал его по плечу Игнатьев.

Тем временем петербургские дипломаты готовились к лавине английских протестов, которые казались неизбежными, в свете недавнего меморандума Горчакова, объявившего на весь мир, что Россия никакого наступления в Средней Азии проводить не собирается. Поэтому в столичных газетах официальное извещение о занятии Ташкента объявлялось не более, чем временным, причем указывалось, что сделано это было исключительно для защиты города от его захвата Бухарой. Англичан петербургские газетчики успокаивали еще и тем, что как только опасность исчезнет, будет восстановлена и независимость Ташкента.

Английское правительство, как и ожидалось, отреагировало негативно. Без ноты не обошлось. В ноте указывалось, что Ташкент расположен далеко от тех границ, которые князь Горчаков назвал в своем известном меморандуме «южными пределами России». Кроме того, Лондон заявлял, что взятие Ташкента штурмом «вряд ли совместимо с выражаемым российским правительством намерением уважать независимость государств Центральной Азии».

Наши ноту приняли и стали ждать, что будет Лондон делать дальше. Удивительно, но дальнейшая реакция Лондона была на редкость вялой. Даже жадные до сенсаций английские газетчики отреагировали несколькими маловразумительными статьями.

Ветеран Большой Игры, а тогда член парламента от консерваторов Роулинсон, понимая, что русские поставили Англии если не «мат», то уж точно «шах», в сердцах кричал:

– Безразличие нашей публики к событиям, происходящим сейчас в Центральной Азии, является одним из самых позорных эпизодов английской истории!

Причины безразличия Роулинсон видел в том, что русофобы буквально перекормили общество русской опасностью. Все до того к этому привыкли, что известие о захвате никому не ведомого азиатского Ташкента никакого впечатления не произвело. Ну, захватили и захватили, ведь эти русские всегда что-то захватывают!

В июле 1865 года неутомимый Роулинсон все же добился публикации в газете «Квотерли ревю» («Ежеквартальном обзоре»). При этом он почему-то посчитал остаться анонимом. Что же хотел донести до мозгов своих соотечественник старый герой Афганской войны? Генри Роулинсон писал: «…Захватив Синд и Пенджаб, мы сильно продвинули нашу собственную границу. Британская Индия расширила свое политическое влияние на север до Кашмира. В то же самое время русские укрепили свои позиции на Кавказе, после сокрушения имама Шамиля высвободили большие силы для развертывания в других местах и уже начали продвигаться в Туркестан… Русские намного улучшили сообщение с Центральной Азией. Железная дорога теперь доходит от Санкт-Петербурга до Нижнего Новгорода на Волге, полностью судоходной до Каспийского моря, навигацию обеспечивают 300 пароходов. Во время войны они плюс дополнительно 50 судов непосредственно на Каспии могут быть использованы для перевозки войск и военных грузов в восточном направлении, к Афганистану и Индии…»

Но страшилки из статьи опять никакого впечатления не произвели. Большая часть тиража «Квотерли ревю» так и осталось нераспроданной.

– Почему никто не боится русских? Что произошло? – недоумевали члены парламента.

Роулинсон как главный специалист по азиатским делам пытался им втолковывать:

– Все дело, джентльмены, в том, что публика еще помнит афганскую катастрофу и не желает, чтобы мы ее повторили, ввязавшись в войну с русскими в далеких пустынях. Во-вторых, все убеждены, что надвигающийся захват Россией Хивы, Бухары и Коканда все равно уже не предотвратить.

– А что будет, если мы спустимся в пустыню с афганских гор и преградим им путь? – возбуждались самые горячие головы.

– Любая наша попытка остановить сейчас русских просто заставит их двигаться к своей цели быстрее! – сокрушались те, кто были поумнее.

– А что в этом плохого? – раздавались редкие голоса либералов-вигов. – Может, вообще лучше иметь соседями русских, чем дикие племена? Управляемая Петербургом Азия принесет процветание региону и откроет новые рынки для наших товаров.

На это Роулинсон лишь качал головой:

– Говорить так может только полный невежа. Если русские освоят азиатский рынок, то уж никак не для наших товаров!

Самое удивительное, но против парламентариев-«ястребов», во главе с Роулинсоном, выступило правительство вигов, возглавляемое лордом Расселом, которого энергично поддерживал вице-король Индии Джон Лоуренс, ветеран индийской службы и бывший губернатор Пенджаба. Лоуренс убеждал воинственных оппозиционеров:

– Если русские попытаются напасть на Индию через Афганистан, их войска будут также уничтожены местными племенами, как была уничтожена зимой 1842 года наша армия, поэтому никакой опасности для нас их продвижение не несет!

– А вы не исключаете, что Петербург может убедить афганцев разрешить пройти его армии через их страну или даже присоединиться для совместного нападения на Индию? – не сдавались те.

На этот вопрос вице-король снисходительно улыбался:

– Такое развитие событий столь маловероятно, что его можно не учитывать! Лучший способ ограничить Россию, заключается в проведении прямой дипломатии из Лондона. Если царь Александр только посмеет продемонстрировать признаки наступления на Индию через Азию или Персию, то немедленная отправка нашего военного флота на Балтику сразу заставит его одуматься!

Разумеется, что в Лондоне никто всерьез не ожидал ранее обещанного Петербургом вывода войск из Ташкента. Этого и не случилось. А когда все окончательно утихло, в Англии узнали об учреждении Петербургом нового Туркестанского генерал-губернаторства. При этом именно Ташкент становился его военным и административным штабом, а также официальной резиденцией. При этом Петербург не счел уже нужным оправдывать это ничем, кроме заявления, что ход этот вызван «военной целесообразностью». Граф Милютин написал: «Нам нет нужды просить прощения у министров Британской короны за каждое наше свершение. Они отнюдь не торопятся совещаться с нами, когда завоевывают целые королевства, оккупируют иностранные города и острова. Мы же не просим, чтобы они оправдывались в своих действиях».

Что ж, Россия дала Англии звонкую оплеуху и Англия на него не ответила! Думаю, это был момент торжества не только для участников и ветеранов Большой Игры. Это был момент торжества для всех участников недавней Крымской войны. Теперь, когда бывший победитель не только испытал, но и безропотно снес доставленное ему унижение, можно было говорить о том, что отмщение за Севастополь началось…

Стремясь в максимально короткий срок восстановить в Ташкенте нормальную жизнь, подорвать антирусские проповеди мусульманского духовенства и приверженцев бухарского эмира, Черняев опубликовал обращение к жителям, в котором провозглашал неприкосновенность веры и обычаев, гарантировал обывателей от постоя и мобилизации в солдаты. Черняев сохранил старый мусульманский суд, отменил все произвольные поборы. Как мы уже говорили, на целый год ташкентцы освобождались от каких-либо податей и налогов. Все это позволило снизить накал противостояния. Жизнь в Ташкенте быстро налаживалась, когда неожиданно произошло событие, взбудоражившее и Петербург, и Лондон, событие, которое могло перевернуть весь ход Большой Игры.

Хорошо известно, что Восток всегда любил силу. Поэтому после падения Ташкента авторитет России на Востоке серьезно поднялся. Англичанам здесь противопоставить было нечего. У всех на памяти еще был их позорный разгром в Афганистане, тогда как русские без особых усилий захватили самый большой город Средней Азии. Ну, а к сильным, как известно, всегда льнут слабые и обиженные. Так получилось и на этот раз.

В ноябре 1865 года в Ташкент неожиданно приехали послы махараджи Рамбира Сингха, правителя североиндийского княжества Кашмир, издавна поддерживавшего торговые и политические связи со среднеазиатскими ханствами. Кашмирские послы прибыли через несколько месяцев после вступления русских войск в Ташкент, проделав длительный и опасный путь. Это свидетельствовало о том, что в Индии внимательно следили за развитием событий в Средней Азии. Для Петербурга это был настоящий политический прорыв. Впервые в истории состоялся первый официальный контакт с индийским махараджем, причем, что самое главное, независимо и вопреки англичанам!

К сожалению, посольству махараджи не удалось добраться до Ташкента в полном составе. Отъезд посольства стал известен английскому резиденту в столице Кашмира Сринагаре, и колониальная администрация приняла меры, чтобы посланцы не достигли цели. На подчиненной англичанам территории между границами Кашмира и Пешаваром посольство подверглось нападению. Двое членов посольства были убиты, а послание махараджи к русским похищено. Пропажа письма, не представлявшего ценности для случайных грабителей, подтверждает, что организаторы нападения преследовали исключительно политические цели. Надо отдать должное мужеству индусов. Несмотря на смертельную опасность, уцелевшие члены миссии Абдуррахман-хан ибн Сеид Рамазан-хан и Сарафаз-хан ибн Искандер-хан, пройдя через Пешавар, Балх и Самарканд, прибыли в Ташкент. Разумеется, Черняев встретил индусов как самых дорогих гостей. Приветствуя его, Абдуррахман-хан сказал:

– Достопочтимый русский владыка Ташкента! Мой господин шлет тебе самые добрые пожелания долголетия и процветания. Удача подобна лотосу, который расцвел и раскрыл всю свою красоту, но он не долговечен, если его не сберечь, а для этого нужно много сил и терпения!

– Передайте многоуважаемому Рамбиру Сингху и мои самые искренние пожелания! – скромно ответил Черняев.

Рассказав обо всех трудностях поездки, Абдуррахман-хан сообщил, что он не знаком с содержанием похищенного письма Рамбира Сингха, но тот на словах поручил передать, что в Кашмире уже осведомлены об успехах русских и радуются за них.

– Какова главная цель вашей миссии? – осведомился Черняев.

– Изъявление дружбы, а также изучение возможности дружбы и взаимной помощи в случае нужды!

Черняев и стоявший рядом штабс-капитан Абрамов переглянулись. Вот как! Кашмир предлагал ни много ни мало, а военный союз. При этом не надо было быть провидцем, чтобы понять, против кого именно хочет заключить союз правитель Кашмира. Так совершенно неожиданно перед Петербургом вырисовались контуры совершенно нового расклада политических сил в регионе, причем с выходом на Индостан. Это был настоящий политический прорыв.

Далее послы сообщили, что махараджа хотел направить в Россию еще одно посольство, через Кашгар, но они не знают, осуществил ли он намерение. Из дальнейшей беседы с кашмирцами выяснилось, что многие народы Индии возмущены английским гнетом и только и ждут, когда их освободят от ненавистных поработителей.

– Вы даже не представляете, как у нас ненавидят инглизов. Мы считаем их порождением проклятого джинна Иблиса! Достаточно одной искры, чтобы вспыхнул пожар, в котором сгорят эти проклятые рыжие шайтаны!

– Я представляю, как рвут сейчас волосы на голове в Калькутте и Лондоне! – смеялся вечером в кругу своих офицеров Черняев. – И это мы взяли лишь один Ташкент! А что начнется, когда мы возьмем Коканд, Бухару и Хиву? Уверен, что тогда Индия сама откроет перед нами ворота. Ну, а нам останется только промаршировать до Индийского океана и вымыть в нем свои сапоги!

– Не слишком ли смело, Михаил Григорьевич? – спросил его верный Абрамов.

– Смелость не только города берет, но и целые царства! – весело ответил Черняев, крутя свой рыжий ус.

Невдалеке с высоты минарета закричал муэдзин, с другой стороны его молитву тут же подхватил другой, созывая правоверных на молитву. Глуша эти звуки, под раскрытыми окнами губернаторского дома промаршировала рота солдат…

Опасаясь провокации со стороны англичан и не располагая достоверными сведениями о прибывших, Черняев ограничился несколькими беседами с индусами, одновременно запросив инструкции у Крыжановского. Однако и застигнутый врасплох оренбургский генерал-губернатор также не мог самостоятельно решить вопрос о договоре с Кашмиром, боясь осложнений с Англией. Крыжановский позволил послам остаться в Ташкенте до следующей весны, поскольку с наступлением зимы закрылись горные перевалы. При этом он запретил Черняеву делать какие-либо антианглийские заявления, рекомендовав лишь воспользоваться прибытием индусов для изучения политической ситуации в Кашмире и в Индии в целом.

Одновременно Крыжановский срочно проинформировал Горчакова о прибытии кашмирского посольства и изложил свой взгляд на развитие отношений с Кашмиром и другими странами Азии.

Мыслил Крыжановский так: в случае получения письменных просьб о помощи от народов, находившихся под английским господством, было бы «противно интересам Российской империи резким отказом отталкивать от себя людей, могущих быть нам впоследствии полезными, особенно для торговых связей». В то же время генерал-губернатор Оренбурга предлагал, что «положительное обещание помощи, без возможности подать ее населениям стран, отделенных от нас Гималайскими горами, было бы бесцельно и только уронило бы значение России в глазах среднеазиатских народов».

Поэтому он предлагал дать представителям Кашмира, как и другим посланцам, в случае их прибытия следующий письменный ответ: «Император Всероссийский пребывает в полной дружбе с английской королевой, и пока со стороны английского правительства не будет сделано никаких враждебных заявлений, войска наши не предполагается вести к берегам Амударьи…»

Позиция Крыжановского, изложенная в конфиденциальном письме, свидетельствовала о его нежелании воспользоваться прибытием посольства из Индии для подрывных действий против Англии. К тому же Крыжановский, в отличие от прямолинейного Черняева, не был уверен, что кашмирское посольство не является английской провокацией, организованной с целью обострения политической ситуации и остановки нашего продвижения в Средней Азии. Что ж, такой поворот событий, на самом деле, тогда не исключался. Короче, ситуация с кашмирцами на самом деле была очень непростая. Поэтому осторожная и взвешенная позиция Крыжановского не встретила возражений ни императора, ни Горчакова с Милютиным.

– Одно посольство, тем более только с голословными заверениями, не может являться основанием для изменения нашей сегодняшней политики в Азии. Мы только что, с большим трудом добились некоторого снижения накала противостояния с Англией, поэтому, основываясь лишь на рассказах двух неизвестных нам кашмирцев, вступать в открытый конфликт с Англией есть самая отчаянная авантюра! – заявил Горчаков.

И Александр II с Милютиным с ним полностью согласились.

Несмотря на всю секретность, окружавшую посольство, информация о том, что посланцы Кашмира добрались до Ташкента, стала известна английским властям в Индии. 19 января 1866 года директор Азиатского департамента Стремоухов направил Милютину для ознакомления «выписку из индийской газеты». В ней говорилось, что вице-король Индии Джон Лоуренс «отправил в Среднюю Азию по разным направлениям трех агентов из туземцев… Им предписано отправиться в Бухару, Самарканд и Коканд, наблюдать за всем там происходящим и по возвращении донести об отношениях, существующих между различными владетелями, о движении России и о состоянии умов народонаселения». Стремоухов сообщал, что, хотя подобные статьи не заслуживают полного доверия, но данные сведения совпадают с аналогичными, полученными Крыжановским.

Разумеется, что «выписка из индийской газеты» имела вполне конкретную цель. Такой шаг Лондон предпринял впервые. Ранее, как мы знаем, Англия неоднократно отправляла своих разведчиков в Среднюю Азию, при этом не оповещая об этом лондонские газеты. Утечка информации об отправке тайной агентуры была сделана умышленно и рассчитана именно на российские дипломатические круги.

Таким образом, уже сам факт появление в Ташкенте кашмирского посольства вызвал настоящую панику в Англии. А ведь Россия на появление послов еще даже не прореагировала!

Кроме этого, «сообщение индийской газеты», возможно, должно было ввести российские власти в заблуждение, заставив относиться с недоверием ко всем, прибывшим из Индии с официальной или неофициальной миссией, и тем самым помешать установлению прямых связей России с индийскими княжествами. Короче, все было очень сложно.

Завоевание Ташкента поставило перед правительством вопрос и о его дальнейшей судьбе. Так возникла проблема «Ташкентского ханства». Дело в том, что первоначальный план действий не предусматривал занятия города, поэтому Петербург считал целесообразным превратить Ташкент и окружающие его земли в отдельное ханство, которое должно находиться под контролем России и играть роль буфера между нашими владениями и Бухарским эмиратом. Горчаков резко возражал против прямого включения Ташкента в состав России, как всегда, боясь осложнений с Англией.

Когда Крыжановский разрешил Черняеву занять гарнизонами крепости Ниязбек, Чиназ и укрепленный пункт близ Ташкента, а также устраивать военные посты на Сырдарье вплоть до ее верховьев, Горчаков начал жаловаться Александру II на генеральское самоуправство. Милютин мнение Горчакова поддержал. Получив взбучку, Крыжановский занял позицию выжидательную. Что касается Черняева, то он открыто пошел на обострение отношений со всеми сильными мира сего.

– Я открыто заявляю о практическом неудобстве превращения Ташкента в самостоятельное ханство, – заявил строптивый генерал-майор. – Если ранее я опасался больших расходов на содержание в городе войск и полиции, то теперь установленный порядок самими жителями дает возможность и управление городом, и сбор податей возложить на маленький административный аппарат. Образование самостоятельного Ташкентского ханства ликвидирует политическое значение овладения Россией этим городом. Поэтому я настаиваю на проведении границы по Сырдарье вплоть до верховьев реки, чтобы отдалить пограничную черту от Ташкента, установить более тесный контакт с Кокандским ханством и открыть для торговых караванов доступ в Кашгар.

Черняев надеялся на поддержку Крыжановского, но тот его неожиданно не поддержал, заявив:

– Считаю более выгодным иметь под боком слабое в военном отношении вассальное торговое государство, чем приобщать к империи целое государство и сажать туда русских чиновников! Поэтому предлагаю не передвигать линию границы из Южного Казахстана, а образовать в Ташкентском оазисе и в остальной части Кокандского ханства два независимых владения, обеспечив для России возможность судоходства по всей Сырдарье, заняв для этого крепости Ниязбек, Чиназ, чтобы не допустить ничьих посторонних посягательств на независимость Ташкента.

В специальном послании директору Азиатского департамента Крыжановский написал о необходимости прекратить все дальнейшие завоевания и заняться административным устройством присоединенных земель, развитием экономики и торговли.

Недовольный самоуправством Черняева, он говорил:

– Я намерен подтянуть поводья кое-каким лицам, увлекающимся военными авантюрами в Туркестане. Я намерен направить их воинственный пыл на что-нибудь более разумное, чем расширение и без того широчайшей России!

Эту позицию Крыжановского Черняев расценил как трусость и предательство.

Надо сказать, что Горчаков отказался принять даже ограниченную программу Крыжановского. Императору министр иностранных дел доложил об этом так:

– Занятие различных пунктов в районе Ташкента есть мера временная, подлежащая безусловной отмене, когда будут ликвидированы притязания бухарского эмира на господство в Ташкенте!

– Вы хотите, чтобы я вывел оттуда наши войска? – удивился Александр II.

– Этот жест доброй воли был бы с пониманием воспринят в Лондоне, – закивал Горчаков лысеющей головой. – Нам надо ограничиться лишь нравственным убеждением, что Россия всегда поможет Ташкенту в случае нападения на него.

– Право, даже не знаю, что и думать по сему поводу, – только и нашелся что сказать император.

Если бы во главе Азиатского департамента был граф Игнатьев, возможно, ситуация была бы иной, но там уже властвовал, смотревший в рот Горчакову трусоватый Стремоухов, классическое воплощение грибоедовского Молчалина.

– Если мы будем расширять наши пределы только потому, что будем желать присоединять к себе каждое воинственное кочевое племя, могущее делать набеги, то вряд ли удастся нам когда-либо остановить свое движение на юг! – заученно заявлял директор Азиатского департамента, никогда в самой Азии не бывавший и знающий о ней только из книжек и донесений.

Во время визита к военному министру Милютину Стремоухов и вовсе огорошил того, заявив:

– Сегодня мы не ставим своей задачей распоряжаться судьбами Средней Азии, проникая даже до Бухары. Подобные замыслы не должны входить в нашу политическую программу, потому что не дадут нам ничего, кроме неизбежных политических проблем!

– Если мы не желаем распоряжаться судьбами Средней Азии, то зачем тогда было вообще двадцать лет огород городить? – только и нашелся что ответить ошарашенный министр.

После ухода Стремоухова Милютин долго сидел, смотря в окно и думая о своем единомышленнике графе Игнатьеве.

– Эх, Николя, Николя! И какой черт дернул тебя отправиться послом в Турцию? Какой в том прок, когда здесь бы принес гораздо больше пользы!

Надо сказать, что Милютин был единственным, кто хотя бы частично поддерживал упрямого Черняева.

– Губернатор Туркестанской области отчасти прав, – защищал он генерал-майора перед императором. – Независимость Ташкента вовсе не обязательно должна быть связана с утверждением во главе города нового хана. Мы вполне можно обойтись созданием в Ташкенте муниципального управления под охраной наших войск. Эти войска, не занимая города, всегда будут на страже его внутренней самостоятельности.

– Вчера мне Горчаков объяснял все совершенно иначе. Сегодня ты говоришь свое. Почему мои министры не могут выработать единую точку зрения, а каждый тащит одеяло на себя! – выслушав Милютина, недовольно высказался император. – Вы все время ставите меня перед непростым выбором, а я желаю просто утверждать единую правильную позицию.

– Увы, ваше величество, но с Горчаковым у меня, наверное, никогда не будет единой позиции по Средней Азии. Причина проста: Горчаков патологически боится англичан, а мне на их козни глубоко наплевать!

– Ступай, с Богом! – устало махнул рукой Александр II. – На сегодня мне неприятностей достаточно, пора подумать о хорошем!

В те дни у императора начался его знаменитый роман с юной княжной Екатериной Долгорукой, поэтому мысли Александра II были весьма далеки от проблем Средней Азии и Ташкента.

В мае 1865 года генерал-губернатор Оренбурга Крыжановский созвал заседания специальной комиссии. Было решено перенести оренбургско-сибирскую таможенную черту, проходившую по Уралу, Тоболу, Ишиму и Иртышу, на новую границу в Южном Казахстане. Помимо этого, был принят ряд решений по укреплению таможни и лоббированию русских товаров. Решение комиссии серьезно укрепило позиции наших купцов на среднеазиатских рынках. Одновременно были предприняты меры по превращению Ташкента в главный торговый центр Средней Азии.

Крыжановский активно агитировал московское купечество серьезно заняться восточным направлением. Однако московские купцы с опасением отнеслись к предложению, т. к. ранее многие потерпели крах из-за грабежей караванов.

Тем не менее при содействии губернатора Москвы князя Долгорукова и московского фабриканта Хлудова удалось добиться существенных результатов. Сам Хлудов, собрав бородатых предпринимателей Белокаменной, доходчиво разъяснил им политику текущего момента:

– Почтеннейшая публика! Мы надеемся нынче совершенно вытеснить английские товары из Туркестана, так как можем доставить подобные произведения лучших качеств и по меньшим ценам! Для сего предлагаю создать московско-ташкентское товарищество для торговли со Средней Азией!

Выслушав Хлудова, московское купечество решило послать в Ташкент пробный караван с товарами на 100 тысяч рублей. В январе 1866 года в Москве было учреждено и товарищество для торговли с Ташкентом и Средней Азией. В него вошли крупнейшие купеческие конторы второй столицы России империи – торговые дома: «Ивана Хлудова сыновья» и «Саввы Морозова сыновья», «М.А. Хлудов» и «Владимир Третьяков», «Братья Барановы», «Братья Ремезовы» и «Братья Солодовниковы»…

Одновременно была окончательно решена и судьба самого Ташкента. В августе 1866 года Александр II подписал указ о присоединении Ташкента к России. Наконец, 27 августа 1866 года произошло поистине историческое событие – жители крупнейшего города Средней Азии приняли русское подданство. Так Ташкент стал важнейшим экономическим и военно-политическим центром среднеазиатских владений России. Таким образом, «ташкентская проблема» была решена всего лишь через год с небольшим, после завоевания города.

В том же 1865 году завершилось принятие в русское подданство киргиз-кайсацкого народа, начавшееся с Малой Орды, тянувшееся около ста тридцати лет и окончившееся Большой Ордой. К 1865 году киргизские орды в отношении административного управления были распределены по разным областям: бывшая Малая Орда входила в состав Тургайской, Уральской, Сырдарьинской областей и Астраханской губернии (Внутренняя, или Букеевская, Орда); бывшая Средняя Орда находилась в Акмолинской, Семипалатинской и частью Тургайской областях; и, наконец, бывшая Большая Орда обитала в Семиреченской и Сырдарьинской областях.

Таким образом, северная часть Киргизской степи была умиротворена. Но в южной ее части по подстрекательству кокандцев, которые вторглись в нее между Джулеком и Пишпеком на протяжении около 800 верст, продолжались беспорядки. Для окончательного замирения степи нужно было сомкнуть Оренбургскую и Сибирскую линии – окончательно соединить Сырдарьинские и Сибирские укрепления, опоясавшие современный Казахстан.

В сентябре 1865 года Крыжановский, решив лично разобраться с ташкентскими делами, отправился в инспекционную поездку в Туркестанскую область. Прибыв в Ташкент, Крыжановский собрал городскую знать.

– Я объявляю о создании Ташкентского ханства и предлагаю избрать хана! – объявил генерал-губернатор.

К удивлению Крыжановского, собравшиеся вовсе не обрадовались царской милости. Они мрачно смотрели на большого русского начальника. Сажать себе на шею нового хана никто из собравшихся не хотел. Ничего не понимающий Крыжановский обернулся к стоявшему поодаль Черняеву:

– Чего же им еще надо?

– Увы, ташкентцы еще слишком живо помнят все неудобства, сопряженные с ханской властью! – деликатно пояснил Черняев.

– Если вы не хотите хана, то что же вы хотите? – грозно спросил Крыжановский именитых граждан. – Какую желаете избрать себе власть?

Сгрудившись в кучу, именитые граждане несколько минут шептались, затем вперед вышел седобородый мулла:

– Хотим мы немного, – сказал он, – пусть духовной жизнью распоряжается главный мулла, а обыденной – верховный судья-кази-калян, а нового хана нам не надо! Правителем же своим желаем видеть Белого Царя!

Особенно против восстановления ханской власти были влиятельные купцы Ташкента во главе с местным олигархом Мухаммедом Саат-баем.

– Что ж, может, так будет действительно лучше? – вздохнул обескураженный таким поворотом Крыжановский и удалился с площади.

– Необходимо понять местную обстановку и учесть мнение жителей самого Ташкента. Поймите естественность их желания войти в состав сильного государства, способного защитить от внешнего врага и избавить от вечных внутренних волнений и смут! – попытался объяснить ему Черняев, но генерал-губернатор был слишком зол, чтобы воспринять сказанное.

Впрочем, в тот же день он отослал письмо военному министру: «…Сами ташкентцы усиленно просили меня не покидать их на произвол ханов и эмиров…»

Что касается Черняева, то он настойчиво убеждал своего начальника о включении города в состав России.

– Создание Ташкентского ханства лишит Россию политического влияния, которое мы приобрели с занятием города, стоящего во главе Средней Азии! – доказывал он Крыжановскому.

– Что ж, теперь я больше склоняюсь к вашему мнению! – согласился с ним генерал-губернатор Оренбурга.

Покидая Ташкент, Крыжановский все же приказал Черняеву опубликовать объявление, что Ташкент с окрестностями до Сырдарьи будет отныне самостоятельным государством. На всякий случай…

Черняев бумагу начальника положил под сукно… Как показали последующие события, он правильно сделал!

31 декабря 1865 года Крыжановский в письме на имя Милютина изложил свой взгляд относительно будущего гражданского устройства Ташкента, склоняясь уже к точке зрения Черняева. Свои соображения по этому поводу, основанные на письме Крыжановского, Милютин доложил 15 января 1866 года Александру II.

Между тем в российском правительстве по-прежнему не было ясности и в вопросе об общей политике в Средней Азии и относительно статуса Ташкента.

– Сведения, имевшиеся в Министерстве иностранных дел, – признавался Горчаков, – сбивчивы и отрывочны! Для окончательного решения вопроса надо вызвать в Петербург обоих возмутителей спокойствия – и Крыжановского, и Черняева.

Надо сказать, что оба генерала вели себя на высоком паркете достойно. Говорили честно и свою точку зрения отстаивали упорно.

– Мы были обязаны ответить на притязания бухарского эмира на Ташкент, а также поддержали желание горожан принять подданство России! – бойко докладывали оба.

Эти доводы показались петербургскому кабинету убедительными, и в августе 1866 года Ташкент вошел в состав России. 17 августа 1866 года Крыжановский снова посетил Ташкент, где объявил о принятии города в русское подданство.

Во время этой поездки генерал-губернатор Оренбурга в пух и прах разругался с Черняевым. Что уж там произошло между двумя начальниками, уже никто не скажет, но как говорится, нашла коса на камень. Расстались генералы врагами. Разумеется, от этой ссоры проиграл Черняев.

На первый взгляд после взятия Ташкента можно было ожидать, что перед ним широко распахнутся двери политической и военной деятельности. Но на самом деле Ташкента Черняеву не простили многочисленные враги, которых генерал, к сожалению, умел множить с огромной скоростью. Так, вспоминая о приказе военного министра о недопустимости экспедиции на Ташкент, Черняев публично хвастался:

– Я, засунув сей глупый приказ в карман, с горстью людей и на медные деньги положил к подножию России одну из богатейших наших окраин!

Возможно, не обошлось и без английских агентов влияния. Такие люди, как Черняев, были для Лондона весьма опасны. Сегодня он самостоятельно захватил Ташкент, а завтра, также самостоятельно, двинется в Индию!

И вскоре над губернатором Туркестанской области сгустились тучи. Несмотря на все заслуги, Черняева посчитали в Петербурге излишне амбициозным, самонадеянным и неуправляемым. Негатива добавил и конфликт Черняева с его начальником Крыжановским, который открыто заявил императору:

– Или я, или Черняев, но вместе мы служить не сможем!

Разумеется, Александр II выбрал генерал-губернатора Оренбурга. После этого «Льва Ташкента» отозвали в столицу. Вместо него в марте 1866 года новым военным губернатором Туркестанской области был назначен генерал-майор Дмитрий Романовский, до этого занимавший должность наказного атамана Уральского казачьего войска. Романовский был толков и опытен, имел инженерное образование, окончил Академию Генерального штаба, воевал с горцами на Кавказе и с турками на Дунае в Крымскую войну. Но самым главным его отличием от Черняева было отсутствие политических амбиций. Романовский являлся хорошим исполнителем, а именно такой и требовался Крыжановскому в Туркестане.

Именно Романовскому пришлось завершать эпопею с кашмирским посольством в Ташкенте. 23 июня 1866 года он сообщил Крыжановскому, что семимесячное пребывание послов в Ташкенте под негласным надзором убедило его в том, что кашмирцы действительно посланы махараджей и являются теми, за кого себя выдают. Романовский писал о них, что это «простые, но честные и умные люди, которые весьма откровенно говорят, что явились сюда, чтобы поздравить нас с нашими военными успехами». При этом Романовский ссылался на высказывания прибывших, что благожелательная позиция со стороны России, «весьма сильно возвысив политическое значение Кашмира, вместе с тем была бы весьма выгодной для них и в торговом отношении, так как сбыт их произведений очень затрудняется англичанами».

Следует признать, что Министерство иностранных дел в данном случае повело себя совершенно правильно, придерживаясь осторожной тактики в контактах с правителями индийских княжеств. Так, в ответ на официальный запрос Милютина о кашмирских послах Горчаков заявил о нежелательности публикации в русской прессе сообщений о пребывании в Ташкенте кашмирской миссии, что могло возбудить «весьма неприятные для правительства толки в английских журналах». При этом правительство выступало за развитие торговых отношений с княжествами Индии. Кашмирским послам было объявлено, что отныне купцам из Кашмира будут предоставлены те же права, какими пользуются среднеазиатские купцы в торговле с русскими. Исполнявший должность товарища министра иностранных дел тайный советник Вестман в сентябре 1866 года писал по этому поводу в Оренбург: «Не входя в переговоры с Кашмиром о заключении какого-либо обоюдообязательного условия, можно ограничиться лишь объявлением им через наше пограничное начальство о дозволении торговать с Россией на вышеупомянутых условиях».

Исполнительный Романовский, избегая разговоров на политические темы, в беседах с послами делал поэтому упор на вопросах торговли. Кашмирцам такие разговоры нравились.

Глава посольства Абдуррахман-хан, перебирая агатовые четки, разъяснял Романовскому пожелания своего махараджи:

– Мой господин Рамбир Сингх, тот, чьи колеса колесницы всегда движутся, очень заинтересован в развитии торговых связей с Россией.

– А вас не смущает большое расстояние между нами? – поинтересовался Романовский.

– Да, дорога не близкая, – согласился Абдуррахман-хан, – но торговля Кашмира с Ташкентом через Кокандское ханство вполне возможна. Караванные пути из Кашмира до Коканда полностью контролируются Рамбиром Сингхом, ибо от него зависят дунганы, овладевшие ныне Кашгаром.

Ну, а затем, получив уверения в дружбе русского императора, кашмирское посольство двинулось в обратный путь. Дальнейшая судьба отважных посланцев Рамбира Сингха нам, к сожалению, неизвестна.

Эпизод, связанный с прибытием в Ташкент кашмирского посольства, весьма характерен для тогдашней российской политики в Средней Азии. Петербург не желал давать повод Англии к новым нападкам на наши действия в Азии и отказывался от шагов, которые могли быть истолкованы как подстрекательство индусов к новому мятежу против английского господства. Что ж, политика есть политика, как говорится, ничего личного…

Тем временем отозванный в Петербург генерал-майор Черняев, узнав, что в правительственных кругах решено в ближайшее время учредить в Средней Азии независимую административную единицу – Туркестанский край, во главе с самостоятельным генерал-губернатором, начал предпринимать активные меры, чтобы на эту престижную должность назначили именно его. Однако Милютин был склонен видеть во главе Туркестана своего выдвиженца генерал-майора Романовского. В ответ на это Черняев развернул против Романовского настоящую войну компроматов. К чести Романовского, он на склоку Черняева почти не отреагировал, предпочитая заниматься служебными делами. Черняев же столь увлекся «вытаскиванием грязного белья», что растерял весь свой недавний авторитет. В результате начатый скандал обернулся против него самого. Обозленный Милютин уведомил императора о недостойном поведении «Льва Ташкента». В результате Черняева так и оставили за штатом без должности и на половинном жалованье.

Как мы уже не раз говорили, что в ходе Большой Игры соперники постоянно совершенствовали структуры своих разведок. Что касается России, то только к 60-м годам XIX века в армии была, наконец-то, создана единая разведывательная вертикаль.

Так, в 1959 году в департаменте Генерального штаба было учреждено временное отделение по разведывательным делам Кавказской армии, отдельных корпусов Оренбургского и Сибирского и войск, расположенных в Восточной Сибири. Именно это отделение должно было находиться на острие Большой Игры. Помимо изучения иностранных армий и будущих театров войны, на военную разведку теперь возлагались задачи сбора политической и экономической информации. Разумеется, для полноценной и серьезной работы этого было недостаточно, но первый шаг в нужном направлении был сделан. Далее реформирование органов разведки было продолжено.

В сентябре 1863 года император Александр II утвердил положение и штаты главного управления Генерального штаба как центрального органа управления в составе Военного министерства. При этом департамент Генерального штаба и военно-топографическое депо были объединены в единое учреждение, получившее название главного управления Генерального штаба. Отныне именно оно стало заниматься разведкой. В свою очередь, главное управление подразделялось на военно-ученую и Азиатскую части (затем их переименовали в отделения). При этом военно-ученое отделение имело всего четырнадцать должностей, а Азиатское – восемь. Проблемой было и отсутствие общего руководителя этих отделений (начальника военной разведки), если таковым не считать начальника Главного штаба.

Это не облегчало взаимодействие двух структурных подразделений разведки, если таковое вообще существовало… Почему не была введена должность начальника военной разведки, так и осталось тайной… Ходили слухи, что здесь руку приложило английское лобби Петербурга, но слухи и есть слухи…

Еще в конце 1853 года в рамках нарастания противостояния в Большой Игре была сделана попытка ввести преподавание восточных языков в Академии Генерального штаба. Инициатором выступил профессор Петербургского университета, известный востоковед А.К. Казем-Бек обратился через попечителя учебного округа к военному министру с предложением открыть для слушателей академии и офицеров Генерального штаба временный курс турецкого языка. Позднее планировалось учить офицеров-разведчиков и другим восточным языкам. Идея была прекрасная и своевременная, но что-то пошло не так. «Турецкий курс» просуществовал менее года и был распущен. Увы, в этом вопросе мы значительно уступали англичанам.

Что касается военно-ученого отделения, то оно ведало разведкой в европейских государствах, перепиской с заграничными военными агентами, военно-статистическими работами и т. д. Информация поступала из документов иностранных армий, заграничных периодических изданий и публицистических сочинений, донесений посланников и от военных агентов.

В начале 60-х годов зарубежные силы военной агентурной разведки русской армии были представлены военными агентами, которые состояли при миссиях России в европейских столицах. В Париже находился флигель-адъютант князь Витгенштейн, в Вене – генерал-майор барон Торнау, в Берлине – генерал-адъютант граф Адлерберг, во Флоренции трудился генерал-майор Генштаба Гасфорд в Константинополе – полковник Франкини и, наконец, в Лондоне – кавалергард полковник Новицкий.

В мае 1860 года в европейскую разведывательную командировку был направлен (и, следовательно, введен в Большую Игру) профессор кафедры Академии Генерального штаба полковник Николай Обручев, будущий руководитель военной разведки и начальник Главного штаба. Цель его командировки состояла «в непосредственном ознакомлении с разнообразными явлениями территориальными, этнографическими и военными, что может считаться почти единственным и самым надежным средством к приобретению Вами более верного практического взгляда, как на самые эти явления, так и на отношение их к предмету Ваших академических занятий – военной статистики России». Первую часть командировки Обручев провел во Франции. В конце ноября он получил разрешение посетить Англию для ознакомления с ее армией. Одним из итогов зарубежной поездки Обручева явились «Заметки о снаряжении пехоты пяти первостепенных европейских армий…». В сентябре 1862 года, выполнив поставленные задачи, Обручев вернулся в Петербург.

Активно включились в Большую Игру и учрежденные агенты Морского министерства. После окончания Крымской войны первым агентом Морского министерства при российских посольствах в Лондоне и Париже был назначен вице-адмирал В.Е. Путятин.

20 марта 1856 года, всего лишь спустя два дня после подписания Парижского договора, генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич написал министру иностранных дел графу Нессельроде следующее:

«Я признаю совершенно необходимым иметь при посольстве нашем в Лондоне способного, весьма образованного и весьма опытного морского офицера для доставления Морскому министерству подробных сведений о всех новейших улучшениях поморской части, подобно тому, как находится в Стокгольме контр-адмирал Глазенап. Желая назначить в эту должность в Лондоне вице-адмирала Путятина, я прошу ваше сиятельство, предварительно доклада мною об этом государю императору, уведомить меня, не изволите ли вы предвидеть к тому какого-либо препятствия».

Что касается задач военно-морского агента, то генерал-адмирал сформулировал их для Путятина так:

– Путятин должен неусыпно следить за всеми усовершенствованиями по морской части и неотлагательно сообщать Морскому министерству все сведения, которые могут быть нам полезны, нисколько не касаясь собственно политических!

Фактически Путятин должен был заниматься лишь военно-промышленным шпионажем.

Однако Путятин пробыл в Англии недолго и в 1862 году был сменен героем Крымской войны контр-адмиралом Григорием Бутаковым.

В Англии Бутаков первым делом познакомился со строительством новейших военных кораблей с башенными орудийными установками и с новыми системами артиллерийских орудий, изготавливавшихся на заводах Армстронга. Энергичная деятельность Бутакова, связанная с броненосным судостроением, довольно быстро стала вызывать недовольство русского чрезвычайного и полномочного посланника в Лондоне Бруннова, который считал производимые военно-морским агентом технические заказы слишком расточительными.

– И зачем он тратит казенные деньги на какие-то чертежи, в которых сам черт ноги сломит! – ругался посол, подписывая платежные квитанции. – У этих моряков вообще все шиворот-навыворот!

Бруннов несколько раз жаловался министру иностранных дел Горчакову на расточительность Бутакова. Горчаков, в свою очередь, адресовал жалобы посла в Морское министерство.

– Мы находимся в глобальном противостоянии с сильнейшей морской державой, а потому обязаны иметь боеспособный флот. Ну, а, чтобы снова не изобретать телегу, лучше выкупить ее у главного противника! – парировал Бутаков все претензии. – Или вы хотите воевать с английскими броненосцами на парусных судах?

Поскольку в 1863 году политические отношения Лондона и Петербурга обострились до крайности, Морское министерство, опасаясь конфискации строившейся на английской верфи броненосной батареи «Первенец», решило ускорить ее перегон в Кронштадт. Несмотря на препятствия и козни, чинимые англичанами, Бутакову удалось добиться отправки корабля в Россию. Увы, в самом начале перехода «Первенец», сильно рыская при свежем ветре, ударил тараном и едва не потопил английское госпитальное судно. Поднялся страшный шум, русских моряков обвинили в терроризме. Лондонские газеты призывали к новой войне с Россией. Военно-морскому агенту стоило огромных усилий уладить этот опасный инцидент.

На Азиатское отделение Главного управления возлагались составление военно-статистических сведений о пограничных областях в Азии, военно-дипломатические контакты с соседствующими ханствами, а также снаряжение военно-научных и других экспедиций.

Создание специализированного Азиатского отделения явилось показателем резко возросшего значения «восточного вопроса» в политике России и усиления роли Военного министерства в решении внешнеполитических вопросов с целью решения военных вопросов в Азии еще за четыре года до описываемых событий.

С момента создания Главного управления Генерального штаба Министерство иностранных дел перестало быть основным организатором сбора разведывательной информации за границей, в том числе и военной. Это вызвало вполне понятную ревность и неудовольствие у руководства МИДа, в том числе и у министра Горчакова, что обострило и так не простые взаимоотношения между двумя министерствами.

Надо сказать, что центральные органы военной разведки были первоначально сформированы в качестве эксперимента всего на два года, однако принятая структура оказалась эффективной и жизнестойкой, что и предопределило ее сохранение.

Именно Азиатское отделение находилось на острие Большой Игры. Помимо всего прочего, офицеры Азиатского отделения занимались изучением армий в сопредельных странах (в том числе в Индии), а также снаряжением военно-ученых и других экспедиций.

К сожалению, штат Азиатского отделения насчитывал всего двух офицеров – заведующего частью и его помощника. Разумеется, два специалиста не могли качественно отслеживать состояние восточных дел. Прежде всего, это относилось к проблеме присоединения Средней Азии к России. К сожалению, разведывательные функции Азиатской части были ограничены лишь статистическим изучением вновь присоединенных территорий в Средней Азии и на Кавказе. Задачи «составления военно-статистических сведений» об азиатских странах должны были решаться генерал-губернатором Туркестана.

Военный министр Милютин, разумеется, отдавал себе отчет в том, что для борьбы за присоединение Средней Азии необходимо всестороннее изучение и разведка этого края. Без точного представления о географии и природных ресурсах Туркестана, о быте и обычаях населения невозможно успешное решение политических задач. Назначенному на должность туркестанскому генерал-губернатору Кауфману Милютин заявил:

– Малая известность этого края, разнообразие богатств природы, начинающееся развитие промышленности, быт среднеазиатского населения, в среду которого мы впервые проникли так далеко, – все это представляет богатый и интересный материал для исследований.

Став туркестанским генерал-губернатором, Кауфман начал активную разведывательную деятельность по исследованию края. В Ташкенте началось активное географическое, историческое и статистическое изучение края. Наделенный правом самостоятельных внешних отношений с приграничными странами, генерал-лейтенант Кауфман начал сам организовывать военно-научные экспедиции для изучения сопредельных территорий.

Вообще военно-научные экспедиции как форма военной разведки применялись Россией на мусульманском Востоке весьма активно и весьма эффективно. На первом месте среди задач таких экспедиций стояли именно военные. Возглавляли их либо видные ученые, либо офицеры генштабисты, либо торговцы. Чаще всего такие экспедиции осуществлялись под прикрытием Русского географического общества и официально, чтобы лишний раз не возбуждать англичан, имели вид научных. Разведка всегда производилась комплексно. В составе экспедиции обязательно присутствовал топограф, иногда топографов было несколько, а возглавляли их офицеры-геодезисты. В их обязанности входила съёмка местности для последующего нанесения на карту, изучение путей возможного продвижения войск, обеспеченность их водой, запасами пищи, фуража, знакомство с местным населением, изучение особенностей государственного устройства стран, через или в которые направлялась экспедиция.

Следует сказать, что военно-научные экспедиции почти всегда предшествовали военному наступлению России в тот район Востока, куда они были направлены. Помимо этого, в ряде случаев совершались и одиночные поездки офицеров Генерального штаба как под своими фамилиями, так и инкогнито под различными предлогами (путешествие, возвращение из отпуска, научная деятельность). В ряде случаев, чтобы избежать скандала с Горчаковым, это делалось без ведома Министерства иностранных дел. Особенно это касалось Афганистана – страны, закрытой для иностранцев и поэтому представлявшей большую проблему для нашей военной разведки.

Что касается военно-дипломатических миссий, то они имели много общего с военно-научными. Отличие же заключалось в том, что на первом месте среди задач миссий стояли дипломатические, а остальные являлись уже второстепенными.

При этом все равно в составе дипломатических миссий всегда находились генштабисты, которые в ряде случаев и возглавляли их.

Нужно заметить, что важным отличием всех военно-научных экспедиций было то, что участвовавшие в них офицеры-разведчики должны были предоставить в качестве отчета не простое военно-топографическое или геодезическое описание как при рекогносцировках, а полноценный военно-статистический анализ.

Весьма распространенной формой военной разведки, как нашей, так и английской, во время Большой Игры была агентурная разведка. Агенты получали сведения от местных жителей, завербованных ими в качестве информаторов. Способы вербовки информаторов были различны: добровольно-принудительный, когда будущие информаторы сами предлагали сотрудничество или получали разведывательные задания «в нагрузку» к основным (купцы и путешественники). Второй способ вербовки – подкуп. На мусульманском Востоке этот способ создания агентуры всегда был особенно распространен. Брать деньги за информацию не брезговали ни бедные, ни богатые, ни простые крестьяне, ни чиновники, ни даже представители верховной власти. Поэтому подкупом пользовались все и всегда. Наконец, третий способ – принуждение к шпионству путем шантажа ни нашей, ни английской разведкой на Востоке почти не применялся.

Сведения, которые доставлялись информаторами, обычно носили разноплановый и спорный характер. В основном это были отрывочные сведения. Но на основании таких сведений, полученных из разных источников, очень часто и составлялись в Военном министерстве и штабе оренбургского генерал-губернатора аналитические отчеты.

Но были и исключения, так, в Персии наша агентура работала как хорошо отлаженный часовой механизм, десятилетиями не давая сбоев. Из Тегерана мы получали детальные сведения о тайных замыслах и действиях англичан не только от посла и своих консулов, имевших многочисленную агентуру в туркменских племенах (которые англичане постоянно пытались натравить на Россию), но и непосредственно от персидского министра иностранных дел, который сам был нашим платным агентом.

Увы, начальный период централизации военной разведки не обошелся без серьезных интриг. Когда заведующий Азиатским департаментом Министерства иностранных дел граф Игнатьев официально объявил, что видит главную задачу азиатской политики России в наступлении в глубь Средней Азии, он сразу наткнулся на полное непонимание своего шефа Горчакова.

– Куда вы все время лезете, граф! – довольно грубо предостерег Игнатьева министр. – Умерьте свой юношеский пыл!

– Как вы не понимаете, что нам надо как можно быстрее вытеснить из азиатских ханств англичан, эмиссары которых уже давно нагло там действуют.

На это Горчаков демонстративно затыкал уши. Увы, Игнатьев тоже вел себя вызывающе. Нарушая служебную этику, он часто действовал откровенно против своего же министра заодно с генералом Милютиным, дерзко выступал на совещаниях в министерстве, продолжая вводить в ступор своего начальника:

– Я утверждаю, что вся будущность России – политическая, торговая и промышленная – находится только в Азии, а не в прогнившей Европе! Наше присутствие в Средней Азии будет несравненно большими ручательствами сохранения мира, нежели содержание самой многочисленной армии в Европейской России и союз с европейскими державами. Даже одна пехотная бригада у границ Афганистана станет спусковым крючком пистолета у виска Англии!

Так и не найдя понимания у Горчакова, опасавшегося, что слишком активная политика России вызовет создание против нее новой европейской коалиции, как это было во время Крымской войны, Игнатьев, в конце концов, решил покинуть свой пост в МИДе и перейти на военно-административную службу. Обрадованный военный министр Милютин тут же предложил ему престижную должность генерал-губернатора во вновь создаваемом Степном округе (в Заоренбургской степи), имея в виду, чтобы Игнатьев занялся там стратегической военной разведкой.

Узнав об этом, Горчаков возмутился:

– Хитрый Милютин ворует у меня лучшие кадры! Да, Игнатьев азартен и безмерно строптив, но он прирожденный дипломат и мы не столь богаты, чтобы разбрасываться такими кадрами. За Игнатьева можно с Милютиным и повоевать.

– А не слишком ли рискованно воевать с военным министром? – спросили его ближайшие сотрудники.

– Совсем нет! – усмехнулся Горчаков. – Он ведь о нашей войне никогда ничего не узнает!

Первым делом министр иностранных дел начал обрабатывать Александра II, чтобы тот назначил Игнатьева послом в Турцию. Когда же император заартачился, Горчаков пошел ва-банк и… пригрозил своей отставкой.

Наконец, Александр сдался и махнул рукой:

– Я не возражаю, но пусть решение примет сам Игнатьев!

Теперь Горчаков начал обработку Игнатьева, расписывая графу все преимущества его нового назначения:

– Имейте в виду, Николай Павлович, что Константинополь всегда будет важным центром международной политики и вы там принесете гораздо большую пользу России, чем в забытых Богом степях. Помимо этого, именно в Константинополе вы сможете серьезно повысить свой политический престиж и материальное положение. К тому же климат на берегах Босфора отличается в лучшую сторону от условий степного края. Думаю, последнее имеет значение для вашей жены и маленького сына.

Доводы министра были настолько серьезными, что Игнатьев сдался. 14 июля 1864 года он был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Турции.

Любопытно, что, несмотря на жесткое противоборство в ходе Большой Игры, оба ее научных центра – Королевское географическое общество и Российское географическое общество контактировали между собой.

Так, начиная с 1866 года начальник Большой тригонометрической съемки Индии полковник Уолкер регулярно направлял в Петербург все новейшие карты и географические публикации, посвященные Центральной Азии, получая, в свою очередь, аналогичные материалы из России. Обмен шел достаточно честный. Мы тебе – эксклюзив, ты нам – эксклюзив, вы нам – нечто второстепенное, мы вам – такое же…

При этом Уолкер состоял в личной переписке с начальником картографического отдела военно-топографического депо нашего Генерального штаба полковником фон Штубендорфом. В одном из писем Штубендорф поблагодарил своего коллегу за полученную от него английскую карту Туркестана и написал, что взамен направляет в Индию подборку новейших русских карт и публикаций, посвященных тем же районам.

Среди российских корреспондентов полковника Уолкера помимо Штубендорфа были известный исследователь Северного Памира А.П. Федченко и его жена, секретарь Русского географического общества барон Остен-Сакен, директор Пулковской астрономической обсерватории академик фон Струве, астроном А. Вагнер из той же обсерватории и некоторые другие.

В августе 1866 года директор Пулковской астрономической обсерватории академик Отто Струве направил в Англию таблицу географических координат, определенных в Центральной Азии его братом Карлом Струве, который незадолго до этого возвратился в Россию после длительной экспедиции по Туркестану, завершившейся семимесячным пленом в Бухаре.

Немного позднее академик Струве, для согласования результатов российских и британских магнитных наблюдений в Центральной Азии, отправил в Индию маятниковый прибор, использовавшийся в Пулковской обсерватории и в экспедициях на территории Туркестана. Этот маятниковый прибор затем был переправлен для юстировки в Лондон. Причем Струве предложил руководителю топографо-геодезической службы Индии воспользоваться стремительным продвижением друг к другу двух империй, чтобы воплотить в жизнь высказывавшуюся ранее полковником Уолкером идею продолжения индийского градусного измерения на территории Российского Туркестана.

Струве писал Уолкеру: «Не думаете ли Вы, что наше время может предоставить благоприятный шанс для осуществления Вашей давней идеи о продолжении Индийской дуги меридиана на Север через Туркестан и Сибирь? Кампания в Хиве фактически открыла путь для этого. И я чувствую уверенность в том, что в настоящий момент такое предложение будет встречено здесь (в России) благожелательно. Если Вы намереваетесь осуществить Вашу давнюю идею, пожалуйста, дайте мне об этом знать… Я убежден, что русские геодезисты были бы очень рады кооперироваться с англичанами в таком деле, и, что касается меня самого, Вы можете быть уверены в том, что я был бы в высшей степени горд, если бы смог в какой-то мере споспешествовать осуществлению столь значительного проекта…»

Впрочем, обменивались материалами соперники по Большой Игре далеко не по самым важным стратегическим районам, а по периферийным, которые представляли интерес для обеих сторон больше с научной точки зрения, чем с военной. И все же такой обмен какое-то время существовал.

Еще в 1864 году, после занятия Южного Казахстана и в связи с окончанием войны на Кавказе, нам стал доступен торговый путь в Среднюю Азию из центральных районов России по Волге и Каспию. Это, разумеется, не осталось незамеченным.

В сентябре 1864 года влиятельный журнал «Морской сборник» опубликовал статью Василия Бутыркина «Самый удобный путь для развития морской торговли на Каспии и торговли с Средней Азией», в которой автор показал преимущества отправки товаров по Волге и Каспийскому морю к Красноводскому заливу, а оттуда караванами – до Амударьи. Такая доставка делала наши товары намного дешевле английских. Бутыркин писал: «Медлить более открытием его опасно, потому что англичане уже недалеко от этой стороны наших границ. Для состязания с ними нам крайне необходимо иметь опорным пунктом хоть бедную Хиву и пароходство по Амударье. Позволив предупредить себя и на этом пункте, мы дадим большой простор их влиянию в этих местах, вредящему нам уже и теперь в отношениях с туркменами: интриги англичан в последние годы проникли и сюда; таким образом, не встречая преграды, влияние их может усилиться до того, что для нашей торговли закроются даже рынки Хивы и Туркмении».

Выступление «Морского сборника» поддержал крупный астраханский купец Савельев, который ходатайствовал перед Министерством финансов о разрешении ему основать в Красноводском заливе торговую факторию, построить на острове Челекен и на побережье залива парафиновый, стеклянный и «фотонафтагилевый» (нефтеперерабатывающий) заводы, начать разработку здесь полезных ископаемых и наладить рыболовный промысел. Савельев просил предоставить ему определенные льготы: свободный вывоз из России рыболовных снастей и необходимых лесоматериалов, десятилетнюю привилегию на заводское производство и рыболовство в этом районе, беспошлинный ввоз 100 тысяч пудов соли и выработанного им парафина и фотонафтиля (осветительное масло). Поскольку Министерство финансов затягивало рассмотрение ходатайства Савельева, он обратился в Военное министерство, которое информировало об этом Министерство иностранных дел.

Министерство иностранных дел приступило к непосредственному изучению вопроса об использовании волго-каспийского пути для развития торговли в Средней Азии и о разработке природных богатств юго-восточной части Каспийского моря и его побережья. В декабре директор Азиатского департамента Стремоухов представил Горчакову записку о юго-восточном береге Каспия, где указал, что в этом районе надо создать пункт для торговли на восточном берегу, что русские купцы должны иметь возможность ввозить продовольствие и мануфактуру для сбыта в Средней Азии и вывозить нефтепродукты и рыбу из Туркмении, хлопок и шелк – из Бухары и Хивы. При этом следовало уделить особое внимание укреплению дружественных отношений с Персией, «сделав безуспешными все происки англичан». Наиболее подходящим районом для создания такого пункта Стремоухов считал побережье Красноводского залива, где быстро можно было построить большую торговую факторию с меновым двором, складские помещения для нужд пароходства и стоянку для судов Каспийской флотилии.

В январе 1865 года на заседании особого комитета при участии военного министра Милютина, управляющего Морским министерством Краббе, генерал-квартирмейстера Главного штаба Веригина, главного командира Астраханского порта Воеводского и директора Азиатского департамента Стремоухова комитет решил изучить условия доставки товаров от Красноводска до низовьев Амударьи, собрать сведения о перевозочных средствах Каспийской флотилии и компании «Кавказ и Меркурий» на Каспийском море и заручиться содействием главнокомандующего Кавказской армией для занятия восточного берега Каспия. Весной было решено снарядить из Оренбурга специальную экспедицию для исследования южной части Устюрта и старого русла Амударьи.

Одновременно комитет решил предложить «благонадежным торговцам» отправить в Красноводск ко времени прибытия туда экспедиции свои товары с целью завязать торговые сношения с населением городов Хивинского ханства в низовьях Амударьи.

Запрос Савельева поддержали, но с оговоркой, что никому торговая монополия представлена не будет.

Тем временем с ходатайством к оренбургскому генерал-губернатору Крыжановскому обратились знаменитый купец-керосинщик Василий Кокорев и выдающийся химик профессор Дмитрий Менделеев с запиской об учреждении нефтяного промысла на восточном берегу Каспийского моря. Она предусматривала освоение залежей нефти и озокерита в этом районе (и в первую очередь на острове Челекен) на средства Кокорева и под научным руководством Менделеева Компаньоны предполагали привлечь для этой цели не только отечественный, но и иностранный капитал, чтобы облегчить вырабатываемым нефтепродуктам сбыт на мировом рынке. Они просили гарантировать им пятнадцатилетнюю монополию на добычу нефти и разрешить беспошлинный ввоз ее в Россию.

Крыжановский предложение поддержал, рассчитывая привлечь к Красноводскому заливу хивинских и бухарских купцов. Из письма Крыжановского: «Целесообразно развить нефтяное производство, получившее в последние годы такое важное значение в торговых оборотах Америки, что, кроме местного потребления нефти, оттуда вывозится оной в Европу на десятки миллионов (рублей) ежегодно». В России условия благоприятнее, чем в Америке… Нужны только частная предприимчивость и некоторое со стороны правительства покровительство этому промыслу… Наших промышленников привлечет преимущественно разработка нефти как предприятие более верное…»

В письме военному министру Крыжановский предлагал не намечать больше военных экспедиций, требовавших огромных расходов, а заняться развитием торговли со Средней Азией через Каспийское море «путем частной предприимчивости», оказав содействие Савельеву и Кокореву с Менделеевым. Милютин, прочитав послание, решил мудро:

– Одно другому не мешает!

Увы, в ходе дальнейших бюрократических дрязг предложения Кокорева, Менделеева и Савельева были отвергнуты, так как те просили о предоставлении им монопольного права на разработку полезных ископаемых и торговлю на восточном берегу Каспийского моря. Было отклонено также предложение Кокорева о привлечении иностранного капитала как «совершенно противное русским интересам».

Ну, а затем военно-политическая ситуация в Туркестане и вероятность войны с Бухарой вынудили правительство отложить «до более благоприятного времени» занятие Красноводского залива и учреждение там укрепленной фактории. Так было загублено очень перспективное дело, которое смогло коренным образом изменить весь ход Большой Игры.

Как мы уже говорили выше, английские консерваторы противопоставили «искусному безделью» либералов агрессивный «наступательный курс». Консерваторы заявляли, что все действия России в Центральной Азии направлены только на то, чтобы создать угрозу Британской Индии. Безусловно, даже самые русофобски настроенные политики не считали, что Россия хочет немедленно завоевать Индию, однако они доказывали, что Россия может использовать давление на Индию для решения вопросов европейской политики, прежде всего, в отношении Черноморских проливов и Константинополя, которые играли важную роль для безопасности английских морских коммуникаций из Средиземного моря в Индию.

– Проникновение России в страны Центральной Азии должно расцениваться как подготовка условий, гарантирующих успех индийского похода. Россия не зря захватывает один военный плацдарм за другим, содержит армии за счет местных ресурсов, пополняет ее воинами-туземцами и заключает военные договоры с правителями азиатских государств! – заявлял уже известный нам ветеран Большой Игры Генри Роулинсон.

– Если московитам будет позволено укрепиться на границах Индии, наши политические и финансовые трудности возрастут стократно. Поэтому для отражения русской угрозы мы должны применять весь арсенал средств, вплоть до военного вмешательства! – вторили ему парламентарии Мак-Грегор и Джон Маллесон.

Сторонники «наступательного курса» активизировались к концу 60-х годов XIX века.

Их идейным вдохновителем стал Генри Роулинсон. Именно он первым публично изложил программу «наступательного курса» в меморандуме консерваторов 1868 года. Первоначально это был всего лишь текст выступления в палате общин. Но либералы, узнав о планах оппонентов, просто не дали Роулинсону слова. В ответ на это тот размножил свою речь и раздал членам парламента. Так появился меморандум, ставший политической программой консерваторов.

«Бешеный Генри» – так называли Роулинсона ненавидевшие его либералы. В своей истерии Роулинсон действительно не знал предела. Когда кто-нибудь пытался ему доказать, что Россия сейчас никак не угрожает Индии, ветеран Большой Игры брызгал слюной:

– Да, возможно, сейчас Россия и не может напрямую угрожать Индии, но это вовсе не значит, что в отдаленном будущем она не будет нам угрожать!

– Позвольте, но в отдаленном будущем, возможно, не будет уже и Англии! – восклицали оппоненты.

– Пусть так! – кричал в запале Роулинсон. – Даже если Англии не будет, русская угроза Индии все равно останется!

Тут уж окружающие начинали переглядываться, а в своем ли уме именитый востоковед?

Под предлогом обороны Индии Генри Роулинсон настаивал на укреплении английского «влияния и могущества в Персии и Афганистане». Предлагая ввести английские войска в Афганистан, Роулинсон утверждал, что «вмешательство в дела Афганистана сделалось в настоящее время долгом». Поэтому английскую политику в отношении России определяли вовсе не опасения мнимого русского вторжения в Индию, а собственные экспансионистские стремления.

Что же предлагали консерваторы в своем меморандуме? Генри Роулинсон высказывался по узловым проблемам международных отношений в Центральной Азии: вопросам англо-русского соперничества, политики России и Великобритании в Афганистане, Персии и других странах Центральной Азии. Позднее меморандум 1968 года был включен в книгу «Англия и Россия на Востоке» – сборник статей, написанных им в разные годы и опубликованных в журнале «Quarterly Review».

В меморандуме Роулинсон писал: «…в интересах мира, в интересах торговли, в интересах нравственного и материального развития можно сказать, что вмешательство в дела Афганистана стало в настоящее время долгом и что умеренные жертвы или ответственность, которые мы возьмем на себя, восстанавливая порядок в Кабула, окупятся в будущем». Оценивая историю англо-русских противоречий в Центральной Азии в первой половине XIX века, Роулинсон все действия России в регионе будь то осада Герата персами, поход русского отряда на Хиву в 1839 году или миссия Яна Виткевича в Кабул, рассматривал как этапы в подготовке условий для успешного похода России на Индию. Кроме Афганистана в борьбе Англии против России в Центральной Азии Роулинсон особую роль отводил Персии. Он призывал активизировать английскую политику в Тегеране, чтобы изменить ориентацию шаха, склонив его к союзу с Лондоном. «Нам – писал Роулинсон, – необходимо занять прочное положение в стране и укрепиться таким образом, чтобы иметь возможность сопротивляться давлению со стороны русских. Наши офицеры должны располагать сведениями и занять ведущее место в персидских войсках, как в дни Кристи, Линсдея и Харта (англичане, служившие советниками в персидской армии в начале XIX века. – В. Ш.). Наличие хорошо снаряженной армии и артиллерии будет свидетельствовать о нашем возобновленном интересе к Персии. Персидские вельможи предпочтут отправлять своих сыновей для получения образования в Лондон. Инвестиции английского капитала в банки, железные дороги, шахты и другие коммерческие предприятия будут предлагаться свободно, если будет создан поддерживаемый нашим руководством продолжительный союз между странами».

Потеряв в 30-е годы XIX века влияние в Персии, теперь Лондон всеми силами старался наверстать упущенное и развернуть Тегеран лицом к себе и спиной к Петербургу. В этом были едины и либералы, и консерваторы.

– Сдавать Персию в зону влияния России мы не будем ни при каких обстоятельствах, пусть даже нам придется ради этого двести лет с ней воевать! – вещал неутомимый Роулинсон.

Бравада о двухсотлетней войне с Россией из-за Персии была, конечно, дешевой демагогией. В реальности же Роулинсон призывал направить на командные посты в Персию и Афганистан офицеров из Индии. Помимо этого, он заявлял: «Продвижение России к Индии и ее демонстрации против Кабула и Герата отныне требуют от нас более активного вмешательства… Любые меры обороны, касающиеся Персии или Афганистана, должны быть организованы в Индии и выполняться из Индии».

Надо отдать должное, действовали англичане в Персии весьма энергично. Потерпев поражение в попытках создать флотилии на Каспийском море и Амударье, в 1860-х годах английская фирма «Братья Линч» все же получила концессию на судоходство по реке Карун, а компания Индо-Европейского телеграфа занялась сооружением телеграфных линий и телеграфных контор на иранской территории.

Теперь и нам надо было втягиваться в сложную политическую борьбу за влияние в Персии, чтобы не пустить туда своего старого соперника.

Проигрывал Роулинсон и варианты возможной войны Англии и России из-за Индии. По этому вопросу он писал, что Англия «без колебаний возьмется за оружие, если ее правам или интересам будет грозить серьезная опасность либо в Турции, либо в Египте, либо в Центральной Азии».

Впрочем, мнение Роулинсона, при всем его авторитете и популярности, все же в конечном счете было только его личным мнением.

Официальная позиция Лондона и Калькутты была куда менее радикальной и более сдержанной, чем того жаждали «ястребы». Реально ни в какие военные авантюры в Афганистане и других странах Центральной Азии Англия пока вмешиваться не собиралась. Сменивший на посту вице-короля в Индии в 1872 году Френсиса Нейпира граф Нортбрук продолжил политику «невмешательства» своего предшественника в дела Афганистана, а кроме этого, вообще запретил проведение какой-либо разведки на северо-западной границе Индии.

При этом после очередного известия о взятии русскими того или иного города в Средней Азии консерваторы начинали нервно реагировать.

– Либералы довели Англию до позора! – кричали они в парламенте. – Россия неотвратимо приближается к Афганистану. Русскому медведю плевать на все трактаты и договоренности, он идет туда, куда ему нужно! Политика бездеятельности либералов показала свою беспомощность и ошибочность. Пора срочно менять наш политический курс по отношению к России на активный и агрессивный!

Как известно, любовь плебса непостоянна. Если раньше ему нравились либералы, то теперь обыватели находили, что лозунги консерваторов куда более привлекательны.

В результате вскоре после очередного политического скандала на смену либералам в Англии пришли консерваторы. Теперь значительную часть нового правительства составляли именно сторонники «наступательного курса». Разумеется, изменения были произведены и в Индии. Либерал граф Нортбрук уступил кресло вице-короля активному стороннику «наступательной политики» графу Литтону.

Новый вице-король Индии окончил Университет Бонна, после чего трудился на дипломатических должностях в США, Португалии и Франции. Литтон был не чужд поэзии и сочинял неплохие стихи. При этом был одержим идеями Великой Британской империи и слыл конченным русофобом. Именно такой человек был и нужен консерваторам в Индии.

– Меня очень волнует грядущая война с Россией! – не раз заявлял Литтон. – При этом чем раньше она случится, тем лучше. Пока в Индии мы в несколько раз сильнее русских. Это позволит нам поднять на борьбу с Петербургом все окрестные ханства и сжечь русских в огне беспощадного истребления!

При этом Литтон проявил неожиданную строптивость, выступив против политики поддержки единого Афганистана.

– В Лондоне наивно думают, что смогут удержать в узде столь огромную дикую страну. Наивные! Большой Афганистан – это постоянная головная боль и кинжал, приставленный к горлу Индии. Единственно правильное решение – дробление Афганистана на мелкие ханства под нашим протекторатом. Тогда даже если одно или несколько из них взбунтуется, то в союзе с остальными мы легко подавим там любое недовольство.

Забегая вперед, скажем, что впоследствии именно граф Литтон и спровоцирует вторую англо-афганскую войну 1878–1881 годов, которую Англия с треском проиграет.

Не нравились Литтону и северные границы Индии, которые он желал отодвинуть от Памира по Гиндукушу на Герат, а затем вдоль западной границы Афганистана и Белуджистана к Аравийскому морю. Тут уж озадачились даже коллеги-консерваторы в Лондоне:

– Конечно, Литтон наш человек, но вожжи придержать ему все-таки следует!

Оппозиционеры-либералы были более конкретны:

– Дурак вице-король – это всегда опасно, но дурак с инициативой во главе Индии – это уже национальная катастрофа!

Как мы уже говорили, начало решительного продвижения России в глубь Средней Азии для установления непосредственной связи между Оренбургской и Сибирской пограничными линиями вызвало переполох в Лондоне. При этом там прекрасно понимали, что ничего реального противопоставить Петербургу пока не могут. Тогда, чтобы минимизировать возможные политические потери, англосаксы начали зондировать ситуацию для серьезных переговоров по разделу сфер влияния. В конце 1868 года в Лондоне министр иностранных дел Джордж Кларендон вызвал к себе российского посла, которому объявил:

– Должен уведомить вас, что наше правительство более не доверяет Петербургу. Кроме этого, для предупреждения возможных недоразумений между двумя державами в дальнейшем мы требуем выяснить взаимное положение наших держав в Средней Азии.

Тираду министра иностранных дел Бруннов выслушал без малейшего удивления. К тому, что англичане выкажут недовольство действиями нашей армии на Востоке, он был готов уже давно.

– Вашу озабоченность я доведу до своего руководства! – ответил посол сухо.

– Передайте князю Горчакову, что мы бы хотели начать с ним самый серьезный обмен мнениями по данному вопросу, – добавил Джордж Кларендон уже куда более миролюбивым тоном.

– И это я тоже передам! – кивнул Бруннов.

В начале 1869 года начались переговоры по вопросам Средней Азии. Специально никто никуда для личных встреч не выезжал. Стороны лишь обменивались между Петербургом и Лондоном депешами по дипломатическим каналам. Одни пишут – другие отвечают. От России в этих «почтовых» переговорах участвовали министр иностранных дел князь Горчаков, шеф отдельного корпуса жандармов, генерал-лейтенант граф Шувалов и посол России в Лондоне граф Бруннов. От Англии им оппонировали – премьер-министр Уильям Гладстон, министр иностранных дел лорд Джордж Кларендон (и сменивший его в 1870 году Джордж Лусон-Гоэр), статс-секретарь по иностранным делам лорд Генри Уолсли, а также посол в Петербурге Аугустус Спенсер.

В результате довольно длительного первого раунда переговоров стороны договорились по главному вопросу – были обозначены пределы взаимного продвижения соперников по Большой Игре в Центральной Азии.

Территория Афганистана отныне признавалась обеими сторонами «нейтральной зоной», которая должна являться «буфером» между владениями Англии в Индии и России в Средней Азии. Таким образом, официально Англия отказывалась от борьбы за влияние в среднеазиатских ханствах. При этом Англия оговорила, что Афганистан остается в зоне ее интересов. Это значило, что нашим разведчикам там делать нечего. В качестве условной пограничной линии между Бухарским эмиратом, на который Англия официально более не претендовала, и Афганистаном англичане предлагали реку Амударья. Однако сложность определения точных границ и недостаток информации о реальном соотношении сил в регионе не позволили сторонам прийти к соглашению.

Впрочем, даже согласованная сторонами бумага оставалась лишь бумагой. В реальности все, конечно же, обстояло гораздо сложнее… Отдавать Среднюю Азию русским Англия вовсе не собиралась…

Воспользовавшись нашими успехами против кокандцев, подсуетился и фактически прибрал к рукам часть Кокандского ханства эмир Бухары Музаффар.

– Самая большая радость – это горе у соседа! – говорил он своим вельможам и потирал пухлые руки.

Этой политики придерживался не только Музаффар, но в свое время его отец и дед. Ради этого Музаффар, как и его предки, отчаянно интриговал, заключал союзы, устраивал заговоры. Однако, несмотря на все потуги, время существования Бухарского эмирата уже подходило к своему закономерному концу.

Что касается традиционного соперника Бухары – Кокандского ханства, то оно только приходило в себя после длительной междоусобной войны в которой кипчаки и сарты резали друг друга. В конце концов, победу, как мы знаем, одержали кипчаки, во главе с воинственным муллой Алимкулом. В этот момент по Кокандскому ханству удар с севера нанесла Россия, захватившая города Аулие-Ата и Чимкент, Туркестан и Ташкент. После гибели Алимкула из Бухары вернулся и снова (уже в третий раз!) занял престол свергнутый ранее Худояр-хан.

Опытный властитель внес относительный мир в утомленную и разоренную страну. Он более не претендовал на захваченные Россией города, примирил враждующие партии, велел рыть ирригационные арыки, построил огромный крытый базар в Коканде и новые караван-сараи во всех городах ханства. При этом Худояр-хан начал присматривается к европейским порядкам, выписал из России для своего роскошного дворца зеркала, столы, дорогие часы и люстры, завел несколько колясок для выезда. В политике Худояр-хан, хотя теперь и зависел от бухарского эмира, но от интриг против него не отказался, а в отношении туркестанского генерал-губернатора занимал выжидательную позицию.

Ненавидя друг друга, кокандцы и бухарцы пытались разыгрывать совместную «русскую карту», так, как они это понимали. И бухарские, и кокандские посланцы, приезжая к Черняеву, неизменно выражали свое миролюбие, но разбойничьих набегов при этом не прекращали.

При этом если кокандцы готовы были помогать нам в возможном наступлении на Бухару, то бухарцы, соответственно, готовы были помогать при возможном наступлении на Коканд.

К этому времени, овладев в кратчайшее время огромной территорией от Перовского и Верного до Ташкента, Россия уже вышла на ближние границы Коканда и Бухары. Последние, разумеется, направляли все усилия на сдерживание нашего продвижения. Однако их попытки были парализованы генералом Черняевым, который вследствие нападения бухарцев на нашу новую пограничную линию был вынужден снова перейти в наступление. Дойдя до бухарской крепости Джизак, он нанес несколько поражений бухарским войскам. Однако взять сам Джизак Черняеву не удалось.

В начале 1866 года Музаффар, заручившись поддержкой обязанного ему Худояр-хана, которому он помог захватить престол, потребовал от России отдать ему… Ташкент. А чтобы русский генерал Черняев был сговорчивее, гневливый Музаффар конфисковал имущество торговавших в Бухаре русских купцов. Последующие переговоры, разумеется, ни к чему не привели. Более того, коварный эмир бросил в тюрьму наше посольство во главе с известным астрономом Струве, что было уже совсем недопустимо.

Как раз в это время в Петербурге началась многоходовая интрига против генерал-майора Черняева. К сожалению, вспыльчивый и своенравный Черняев имел слишком много врагов в столичных кабинетах. Именно поэтому интрига имела успех. В результате «Лев Ташкента» был снят с должности и отозван в столицу.

Вместо Черняева в феврале 1866 года по рекомендации военного министра временным губернатором Туркестанской области и командующим тамошними войсками был назначен генерал-майор Дмитрий Романовский.

В свое время полковник Романовский длительное время служил на Кавказе под командой Милютина, оставив хорошее впечатление. Поэтому, став военным министром, Милютин сразу же вспомнил о бывшем сослуживце, забрал его в министерство порученцем, дав погоны генерал-майора. Разумеется, министр вспомнил о Романовском не случайно. За плечами толкового офицера было Николаевское инженерное училище, офицерский класс, где офицеры готовились по программе военной академии, служба в Петербургской инженерной команде и, наконец, Кавказ. Там военный инженер Романовский отличился в боях с горцами и в войне с турками. Начальник штаба генерал-губернатора Оренбурга полковник В.Н. Троцкий, вспоминая Романовского, отзывался о нем как о человеке хорошем, честном, добром и способном, ну, может быть, иногда излишне хвастливым. Черта, может, не слишком приятная для собеседников, но, в принципе, извинительная.

В апреле 1865 года Романовский получил новое престижное назначение – наказным атаманом Уральского казачьего войска. Этим назначением Романовский был обязан скандалу между генерал-губернатором Крыжановским и генерал-майором Черняевым. Первый обвинил второго в провале наступления на Джизак, Бухару и Самарканд. Последний не остался в долгу и обвинил во всем своего начальника. В Петербурге приняли сторону Крыжановского. И сегодня в склоке между туркестанскими генералами разобраться весьма непросто. Ясно одно – все интриговали против всех. Средняя Азия была тогда единственным местом, где шли реальные боевые действия. Именно там делались головокружительные карьеры, приобреталась всероссийская, а то и европейская слава, сыпались как из рога изобилия чины и ордена… Поэтому желающих отличиться было более чем достаточно. Ну, а хороших должностей, как водится, на всех не хватало.

Итак, в феврале 1866 года, по рекомендации военного министра, Романовский был командирован в распоряжение командующего войсками Оренбургского военного округа и назначен временным губернатором Туркестанской области и командующим расположенными там войсками. В начале марта Романовский прибыл на Сырдарью.

Первое известие, полученное им при въезде в область, было донесение Черняева генерал-губернатору Оренбурга об отступлении после неудавшегося похода к Джизаку.

– Начинаю с отступления, – хмыкнул Романовский, повертев бумагу. – Видимо, скоро придется наступать!

Прибыв в новый, только что занятый край, генерал-майор сразу заявил:

– Главную свою задачу я вижу в ослаблении значения Бухары и занятии пунктов, которые могут усилить наше значение в Средней Азии. Начнем с убеждения соседних ханств о миролюбивых видах нашего правительства, а дальше посмотрим.

Осуществляя свой план, Романовский занялся внутренним административным устройством Туркестанской области. Было это нелегко – штат местной администрации состоял всего из восьми человек. Разумеется, как всегда, обнаружился недостаток и войск, и денег.

Но Романовский был последователен. Получив от ворот поворот в переговорах с Кокандом и Бухарой, он признался своим офицерам:

– Так как южные ханы мирно договариваться не желают, военные действия должны усилиться, а потому для начала я рассчитываю усилить гарнизон Ташкента и других городов.

В ответ на усиление гарнизонов в конце марта 1866 года Музаффар заявил, что начинает воевать с Россией. К участию в войне Музаффар пригласил Хиву и Коканд. Узнав, что эмир собрал в Джизаке сорокатысячное войско при 40 орудиях, Романовский обратился к генерал-губернатору Западной Сибири с просьбой о присылке подкреплений.

Между тем отряды бухарской конницы начали беспокоить наши передовые отряды, перехватывая почту, грабя население и убивая одиночных солдат. Это заставило Романовского произвести в апреле усиленную рекогносцировку, чтобы убедиться, находится ли авангард бухарцев между Ирджаром и Мурзарабатом. Результатом рекогносцировки стал встречный бой с бухарцами у Мурзарабата. Три пехотных роты с казачьей сотней и несколькими пушками столкнулись с трехтысячной конницей самаркандского и джизакского беков. Нанеся бухарцам поражение и отбив у них пятнадцать тысяч баранов, Романовский вернулся в лагерь. Одновременно пароходы «Перовский» и «Сырдарья» обстреляли противника, появившегося на левом берегу Сырдарьи.

После этого начались уже более активные боевые действия, в которых успех, увы, бухарцам не сопутствовал. Генерал-майор Романовский действовал по-суворовски! Военная кампания 1866 года была стремительной и сокрушительной!

7 мая Романовский выступил из Чиназа в степь на Ирджар, имея 14 рот пехоты, пять казачьих сотен при 20 орудиях и 8 ракетных станках. Параллельно движению отряда по Сырдарье двигался пароход «Перовский» с провиантом и боезапасом. По правому берегу Сырдарьи из Келеучинского укрепления шел вспомогательный отряд полковника Краевского.

Когда до Ирджара оставалось около 20 верст, отряд остановился передохнуть у колодца Мурзарабат. Неожиданно впереди показались конные дозоры бухарцев. На рассвете казаки их отогнали. Как оказалось, на ближайших холмах противник оборудовал оборонительные позиции, занятые артиллерией и сарбазами. А вскоре появились и большие массы конницы. Оценив ситуацию, опытный Романовский передал приказ командирам колонн:

– Вперед! Только вперед!

В авангарде отряда двигался герой штурма Ташкента капитан Абрамов с шестью ротами и 8 пушками. Справа от него шел подполковник Пистолькорс с казаками, ракетными станками и 6 орудиями. Сзади их двигался резерв из трех рот с 4 орудиями майора Пищемуки и обоз, которым распоряжался подполковник Фовицкий. Вскоре конные толпы бухарцев и казахов окружили наш отряд со всех сторон. Особенно сильно наседали они на обоз Фовицкого.

Несмотря на это, наши колонны продолжали прокладывать себе путь сквозь скопище вражеской конницы, не прекращавшей ни на минуту свои атаки. Впрочем, спустя час натиск противника ослаб, и теперь уже контратаковали наши.

За полторы версты до бухарских позиций наш отряд был встречен сильным пушечным огнем из шанцев и завалов, где засела бухарская пехота.

Колонна Абрамова не останавливаясь двинулась на завалы и в течение получаса их захватила. Казаки Пистолькорса также быстро занимали одну позицию за другой. В результате вскоре все шанцы были нами заняты, а бухарцы бежали. Причем первым пример подал сам эмир Музаффар. Поняв, что русских ему не остановить и сражение проиграно, он с телохранителями умчался в Самарканд. Лишившись вождя, побежало и войско.

Напрасно начальники-удайчи, призывая подчиненных продолжить сопротивление, кричали:

– Худай Хазрати Амирни Музаффар Мансур-Кылсун! (Бог сделает великого эмира могущественным и победоносным!)

В ходе дальнейшего преследования бухарское войско было окончательно рассеяно. Пытавшиеся уйти на правый берег Сырдарьи попали под удар нашего вспомогательного отряда.

Потери бухарцев составили более тысячи человек, у нас всего 12 раненых…

Преследовать бежавшего Музаффара Романовский не стал.

Нам достался огромный лагерь вместе со всем имуществом. На следующий день Романовский занял ставку эмира, где его трофеями стал шатер, ковры, диваны, ханская кухня и донесение самаркандского бека с передовой, что «русские уже окружены и скоро будут все в плену». Особенно интересным трофеем стали десять новеньких английских пушек, только что доставленных из Афганистана.

Бухарские палатки были немедленно порезаны солдатами на рубахи, и впоследствии в течение всего похода можно было увидеть на них рубашки из синей, красной или зеленой материи, с причудливыми драконами или вычурными птицами.

Победа при Иджаре открыла Романовскому путь на Ходжент, Нау, Джизак, прикрывавшие доступ в Ферганскую долину.

Что касается Музаффара, то сбежав в Самарканд, он поспешил оттуда в Бухару. Но в столице эмир был неожиданно встречен враждебной толпой, обвинявшей его в поражении. Как быстро выяснилось, это было еще не самое страшное! Улемы потребовали от Музаффара начала большой войны с русскими. Но одно дело требовать войны и совсем другое воевать.

Уже получив наглядный урок и поняв, к чему приведет такая война, Музаффар медлил и не решался ее объявить. Тогда на общем совете улемы выступили уже лично против него.

– Презренный Музаффар недостоин занимать трон великого Тамерлана! – кричали религиозные авторитеты.

– Меня предали вельможи, но меня поймет народ! – заявил эмир, но и народ его не поддержал.

– Хорошо! Если вы хотите войны, я заключу военный союз с нашими соседями! – объявил Музаффар.

Но Хива, Коканд и Афганистан не откликнулись на его мольбы о помощи. В результате эмир оказался припертым к стенке. С одной стороны, он понимал, что в одиночку против русских ему не выстоять и объявлять им войну самоубийственно. Но идти против собственного окружения, которое требовало этой войны, так же было самоубийственно.

И тогда отчаявшийся Музаффар объявил газават – всеобщую священную войну с неверными. Это был последний шанс усидеть на троне. Впрочем, и газават спасения не гарантировал.

Тем временем Романовский, дав в Ирджаре необходимый отдых войскам, привел в порядок обоз и отправил на пароходе в Чиназ раненых и захваченные трофеи.

14 мая отряд двинулся дальше в степь, направившись к небольшой приграничной кокандской крепости Нау, и без пролития крови занял ее. Увидев русских, гарнизон просто бежал. Дав в Нау войскам небольшой отдых и оставив там две стрелковые роты, Романовский далее направился к кокандскому Ходженту. Вообще-то, не доведя дело до конца с Бухарой, ввязываться в войну с Кокандом было не слишком разумно. Но с другой стороны, Ходжент был слишком важен для выстраивания единой пограничной линии. Крепость имела важное стратегическое значение, так как контролировала вход в Ферганскую долину – метрополию Кокандского ханства.

Солдаты шли весело и с песнями. А чего горевать? Погода была теплой, воды – вдосталь. Вдоль дороги цвели сады – яблоневые и сливовые, грушевые и айвовые, а воздух был напоен ароматом цветов и гудением пчел. Высоко в небе кружили ястребы, а в ореховых лесах пели соловьи…

18 мая наши были уже около Ходжента. В течение двух дней была произведена рекогносцировка по правому и левому берегам Сырдарьи, причем не обошлось без перестрелки с защитниками крепости.

Жители Ходжента гордились тем, что их город никогда и никем не был взят. Понимая важность Ходжента, кокандские ханы не жалели средств на усиление крепостных стен, создав, в конце концов, неприступную твердыню. Городская ограда, простирающаяся в длину до одиннадцати верст, состояла из двойного ряда высоких и толстых стен, усиленных башнями и барбетами. Осмотр городских стен убедил генерала Романовского, что лучшим средством для овладения большим городом при данных обстоятельствах являлся штурм.

По установившейся традиции, Романовский предложил гарнизону почетную капитуляцию, на что получил вполне ожидаемый отказ.

– Что ж, политесы соблюдены, теперь дело за пушками! – пожал плечами генерал-майор, когда ему передали письмо коменданта с отказом о сдаче. – Как говорится, каждый сам творец своей судьбы!

– Взять Ходжент штурмом без подготовки невозможно. Но и задерживаться надолго здесь нам тоже нельзя. Мой вывод таков – на успех можно надеяться, только если наша атака будет неожиданной, – заявил командующий на офицерском совете.

Первым делом вокруг крепости поставили брешь-батареи – две на правом берегу реки, а две – на левом. Вскоре все двадцать пушек открыли огонь. Результатом усиленного бомбардирования стали пожары и суматоха в крепости. Одновременно солдаты начали рыть траншеи к крепостной стене, чтобы в нужный момент броситься из них на решающий приступ. Бомбардировка и работы продолжались до 24 мая.

В тот день был назначен штурм ходжентских стен. Крепость атаковали двумя колоннами под начальством капитана Михайловского и ротмистра Баранова. Войска, имея при себе штурмовые лестницы, с раннего утра скрыто расположились в полутора сотнях саженях от стены. Затем, по команде Романовского, одновременно начали огонь подтянутые к стенам орудия. Действие их было очень удачным. Вскоре ответный артиллерийский огонь неприятеля был полностью подавлен, многие зубцы стены сбиты, а сама стена значительно повреждена.

В два часа дня колонны пошли на штурм. Первая колонна под началом капитана Михайловского смогла, с помощью штурмовых лестниц, подняться на стены в северной части крепости. Вторая – капитана Баранова – преодолела восточную стену и открыла ворота подоспевшему резерву. Кроме этого, Романовский предпринял атаку на северную стену силами десанта с баркаса, пришедшего по Сырдарье.

Не все получилось, как задумывалось. Так, к всеобщей досаде, саперы ошиблись в определении высоты стен и штурмовые лестницы оказались короче, чем было надо. Пришлось прямо под огнем их связывать вдвое, что привело к лишним потерям и снижению темпа штурма. Но, несмотря на это, на стены наши все же взошли. Кокандцы сопротивлялись ожесточенно, но против русского штыка в рукопашной схватке им было не устоять. Первой на стену поднялась рота поручика Шорохова, переколов защитников, она двинулась затем вдоль по стене, сметая все на своем пути.

Пока шла упорная борьба за стены, капитан Баранов, бросившийся, несмотря на сильный огонь, со своими ротами к Каленауским воротам, успел поставить лестницы и под градом пуль, картечи и камней взлез на первую стену. Одновременно его солдаты проломили ворота и, втащив через них лестницы, взошли на вторую стену. И снова, как при штурме Ташкента, в передних рядах штурмовой колонны, ободряя солдат своим примером, шел с крестом в руках протоиерей Малов.

Ворота второй стены вскоре также были разбиты, и обе роты Баранова ворвались в город. Вслед за ротами Баранова, развивая успех, Романовский бросил резерв майора Назарова, который двинулся прямо на цитадель, а частью сил поддержал колонну капитана Михайловского. Туда же Романовский направил и полсотни казаков главного резерва под начальством гвардии поручика князя Барятинского и роту штабс-капитана Кириченко.

Соединившись внутри крепости, обе колонны ворвались в цитадель, сбросив со стен орудия противника.

После чего на узких городских улицах разгорелся жестокий бой, так как кокандцев приходилось выбивать буквально из каждого дома. Несмотря на это, к семи часам вечера город был практически в наших руках. С наступлением ночи бои и вовсе стихли. А утром к Романовскому явились городские депутаты с изъявлением полной покорности.

При защите Ходжента кокандцы потеряли более трех с половиной тысяч убитыми, которых хоронили целую неделю. Кроме того, многочисленные раненые стали приходить на наши перевязочные пункты с просьбой о помощи. При этом число их было столь велико, что при всей неутомимости и самоотверженности наших врачей они должны были ждать очереди по несколько дней. Наши потери составили пять убитых и около сотни раненых. В качестве трофеев было захвачено множество ружей, полтора десятка пушек и большое кокандское знамя.

Свое донесение о взятии Ходжента генерал-майор Романовский завершил так: «…Как ни значительна наша потеря, как ни высок истинно геройский дух здешних войск и их частных начальников, но нельзя не признать, что столь быстрым овладением Ходжента мы много обязаны тому обстоятельству, что войска направились к этому городу вслед за разбитием на голову армии эмира. Оставленный бухарцами, не имев времени установить прочных связей с Кокандом, Ходжент не мог приготовиться к обороне должным образом. Численность его артиллерии и гарнизона не соответствовала ни упорному духу защитников, ни протяжению верков. Только при подобных благоприятных обстоятельствах можно было решиться на штурм. В противном случае открытый штурм крепости, подобной Ходженту, был бы немыслим, и овладеть этим сильно укрепленным и многолюдным городом можно бы было только посредством правильной осады, для которой, само собою разумеется, неизбежно потребовались бы огромные средства и весьма много времени».

Узнав о взятии Ходжента, генерал-губернатор Оренбурга генерал Крыжановский писал Романовскому: «Вследствие сего не должно быть заключено с Кокандом никакого формального мирного договора, могущего связать наши дальнейшие действия, но было бы полезно продлить с ним переговоры до того времени, пока силы наши дозволят окончательное завоевание этой области». Что ж, на войне как на войне – в одном случае следует действовать штыком, а в другом – хитростью!

Любопытно, что оборонявший Ходжент бывший правитель Ташкента Якуб-бек бежал в Кашгар, где вскоре образовал собственное ханство. С этим персонажем мы еще не раз встретимся.

После всех сокрушительных поражений кокандский владыка хан Худояр пошел на мир и подписал торговый договор, фактически превращавший Коканд в зависимый от России протекторат.

Но военная кампания 1866 года на этом не закончилась.

Глядя на расстеленную карту Средней Азии, Крыжановский безжалостно дырявил ее циркулем, вымеряя расстояния между бухарскими и кокандскими городами.

– Посмотрите, господа! – говорил он штабным офицерам. – Между Джизаком и Ходжентом образовывалось огромное пустое пространство, через которое бухарское войско в любой момент может выйти в тыл нашим пограничным крепостям. Закрыть эту огромную пограничную брешь можно было только одним способом – взяв находившийся между Ходжентом и Джизаком город Ура-Тюбе. Ну, а, чтобы полностью замкнуть пограничную линию, обязательно надо взять и Джизак. Будут ли у кого другие соображения?

Других соображений не было.

– Крыжановский повернулся к начальнику своего штаба полковнику Троцкому:

– А вас, Виталий Николаевич, я попрошу дать мне всю информацию по Ура-Тюбе, чтобы я мог принять нужное решение.

Тем временем объявивший России газават эмир Бухары Музаффар лихорадочно продолжал вооружаться. Более того, его эмиссары двинулись в Индию, чтобы заручиться политической и военной поддержкой англичан. В Калькутте их, конечно же, встретили с распростертыми объятьями. Заполучить в союзники Бухару было давней мечтой нашего противника по Большой Игре, а тут бухарцы сами бросились в английские объятья. Надо ли говорить, что в Калькутте и Лондоне мгновенно забыли обо всех ранее достигнутых договорах с Россией. И вскоре из Индии через Афганистан в Бухару поспешили первые офицеры-инструкторы, за которыми должны были двинуться караваны с пушками, ружьями и боеприпасами. Противостояние с Бухарским ханством принимало серьезный оборот. Теперь все решало только время – успеем ли мы разгромить эмира до подхода английской помощи или все выльется в долгое и кровопролитное противостояние с неизвестным исходом.

Именно поэтому, после еще нескольких предостережений и предупреждений, осенью 1866 года отряд генерала Романовского двинулся в глубь Средней Азии. На этот раз удар должен был быть нанесен по району, находящемуся между тогдашними нашими и бухарско-кокандскими владениями. Данный регион являлся последним оплотом Бухары, примыкающим к нашим землям. Регион был укреплен двумя мощными крепостями – Ура-Тюбе и Джизаком. Занятие этих крепостей являлось для нас жизненно важным. Это бы не только серьезно ослабило эмира Музаффара, но и отбило бы охоту у англичан делать на него ставку в Большой Игре.

Нашим солдатам название Ура-Тюбе понравилось сразу. Правда, они его несколько переделали в «Ура тебе». Так и говорили:

– Когда возьмем «Ура тебе», тогда и отдохнем!

Сам путь к неприятельской крепости пролегал по нескончаемой дороге, вокруг которой раскинулась поросшая колючкой пустыня. Только на горизонте можно было разглядеть вьющуюся лентой Сырдарью, а на юге снежные вершины горного хребта. Лишь изредка попадались оазисы, за которыми скрывались глиняные сакли бухарских кишлаков. Над каждым из них поднимался столб дыма – по приказанию ура-тюбинского бека жители жгли свои запасы. Большинство из них пряталось при приближении отряда, но самые любопытные все же выглядывали из-за дувалов в своих чалмах и серо-синих халатах.

Походная колонна войск, идущая на Ура-Тюбе, наверное, вызвала бы оторопь у столичных генералов, столь велико было разнообразие в одежде, как среди офицеров, так и среди солдат. Покрытые густым слоем пыли, выцветшие от солнца кителя и кожаные шаровары чередовались с синими и красными полосатыми рубашками, с белыми блузами, даже с полушубками, на которые офицеры просто пришивали сверху погоны, чем и отличались от остальных.

Вместе с отрядом Романовского ехал с небольшим конвоем и сам генерал-губернатор Оренбурга Крыжановский, решивший лично поучаствовать в боевом походе. Командование отрядом он, однако, оставил за Романовским.

Ура-Тюбе (ныне Истаравшан) был одним из крупнейших городов древней Согдианы. Этот бухарский город занимал западное положение по отношению к только что взятому нами Ходженту и контролировал огромное пространство между Джизаком и Ходжентом, включая важные караванные дороги, ведущие в Афганистан. Ура-Тюбе всегда являлась главной опорой эмира бухарского в долине Сырдарьи. Крепость была расположена на северной покатости снегового хребта Тянь-Шань, отделяющего долину Сырдарьи от прочих бухарских владений, расположенных на Амударье. Через Ура-Тюбе проходил направляющийся вдоль подошвы гор караванный путь из Бухары в Коканд. Опираясь на эту крепость, властители Бухары распространяли свое владычество на Коканд, Ходжент и Ташкент. Взятие Ура-Тюбе надежно прикрыло бы создаваемую нами южную пограничную линию со стороны южной части бухарского ханства и Самарканда.

Следует сказать, что укрепления Ура-Тюбе, как и Ходжента, были построены в конце XVII столетия по системе Вобана каким-то случайно забравшимся в азиатские края французом – учеником знаменитого французского инженера. Цитадель Ура-Тюбе была снабжена высокими и прочными двойными стенами, внушительными профилями валов и глубокими рвами. Все по правилам старой европейской фортификации.

27 сентября 1866 года наши войска окружили Ура-Тюбе. После подхода отряда к крепости флигель-адъютантом полковником графом Иваном Воронцовым-Дашковым и подполковником Барановым была произведена подробная рекогносцировка.

30 сентября артиллерия под начальством начальника артиллерии Оренбургского военного округа генерал-майора Кондратьева начала обстрел крепости, и вскоре в стенах крепости были пробиты две бреши. После этого для штурма было сформировано три колонны, из двух рот каждая, усиленные артиллерией: две колонны должны были наступать с юга, одна – с северо-востока.

1 октября была произведена фальшивая атака южной стороны крепости, а на следующий день последовал решающий штурм всеми колоннами. Во главе колонн были поставлены: с южной стороны – майор 5-го Туркестанского линейного батальона Назаров и штабс-ротмистры Генерального штаба Шауфус и Глуховской, с северо-восточной стороны – поручик Морозов и штабс-капитан Конопельский. Резервами командовали – с южной стороны – капитан Мантейфель, а с северо-восточной – поручик Кузьминский. Последний должен был одновременно прикрывать и позицию со стороны Джизака, с которого все время подходили бухарские войска.

Штурм начал с северо-восточной стороны авангард, составленный из охотников. Возглавлявший его капитан Плец в самом начале боя был убит пулей в голову, и его место заступил капитан Гриппенберг. Охотники, не обращая внимания на сильный огонь противника, стремительно добежали до рва, спустились в ров и приставили лестницы к стене. Упорная оборона не остановила наших солдат, штурмующие скоро успели перебраться через первую стену и захватить неприятельские орудия. Затем поддержанные вовремя подошедшими резервами они сломали ворота и уже почти ворвались в город, но наткнулись на большие толпы защитников, которые бросились врукопашную и открыли сильный огонь из башен и саклей.

Вскоре в ожесточенной схватке были ранены шедшие впереди своих солдат штаб-ротмистры Шауфус и Глуховской, контужен, но остался в строю уланский поручик Кузьминский, тяжело ранены поручик Комаров и молодые, только что произведенные в офицеры подпоручики Плешков и Кончиц. К сожалению, все трое через несколько часов умерли от ран.

Однако сильный артиллерийский и ружейный огонь бухарцев со стен крепости не остановил штурмующие колонны. В брешь все же смогли ворваться две роты майора Назарова. Остальные войска стали подниматься на стены по лестницам или пробивались сквозь сломанные ворота. Военный историк генерал М.А. Терентьев впоследствии писал: «Два человека в ряд наверху лестницы против целой толпы врагов, привлеченных штурмом, немного могли сделать своим оружием, когда им еще надобно держаться за лестницу и карабкаться на стену… Закрыться нечем, а между тем, сверху сыплются глиняные глыбы, камни, бревна, пули, а не то льется горячая смола».

Бухарцы отчаянно сопротивлялись, на стенах кипел упорный бой. Наконец, все три колонны овладели стенами и проникли в город. Вслед за ними в город вошел и резерв. Жители упорно защищались на улицах, перестрелка и рукопашный бой в тесном пространстве грозили нам большими потерями; но в это время в тылу осажденных появился отряд подполковника Баранова, атаковавший через тыловые северные ворота.

После этого гарнизон Ура-Тюбе обратился в бегство. Для его преследования были посланы казаки, которые успели перерезать путь отступления и изрубили большую часть беглецов.

Вскоре все окрестности крепости были усеяны трупами бухарцев, только в крепости их потом насчитали более двух тысяч.

Приказом по войскам Туркестанской области от 3 октября 1866 года генерал-адъютант Крыжановский объявил: «Вчера 2-го октября сильная бухарская крепость Ура-Тюбе, весьма важная для нас во всех отношениях, после восьмидневной осады взята штурмом. Ее гарнизон защищался упорно. У неприятеля отбито нами 5 знамен, 16 орудий, взято много пленных и оружия. Крепостные рвы и окрестности завалены сотнями неприятельских трупов. Победа эта стоила нам трех офицеров и до ста нижних чинов убитыми».

Далее генерал Крыжановский поблагодарил полковника графа Воронцова-Дашкова, подполковника Баранова и начальника своего штаба подполковника Троцкого, который, как выражено в приказе, «был главным, прямым и ближайшим моим помощником по отданию всех моих предварительных распоряжений». Удивительно, но генерал-майор Романовский никакой благодарности не удостоился, будто его и не было при штурме. И это при том, что войска искренно считали именно главным руководителем и главным вдохновителем взятия крепости. Среди офицеров в то время ходили толки, что между Крыжановским и Романовским возникли крупные несогласия, но кто был прав, а кто виноват, разобрать не было возможности. Говорили, что оскорбленный Романовский просил Крыжановского об увольнении от должности, но тот отказал. Романовский был ему еще нужен.

После взятия крепости Ура-Тюбе в руках эмира Бухары к осени 1866 года оставался лишь один пункт в долине реки Сырдарьи – город и крепость Джизак.

От Ура-Тюбе до Джизака ровно сто верст. На половине дороги к Джизаку отряд генерал-майора Романовского (в котором по-прежнему находился и Крыжановский) втянулся в грозное ущелье Елань-Утек, отвесные скалы которого буквально сдавливают своими каменными пятами бешено ревущий поток реки. Это были знаменитые Тамерлановы Ворота. С дороги было хорошо видно стесанное место на левой скале, с начертанной длинной арабской надписью. Проводники рассказали, что это собственноручная надпись Тамерлана, который будто бы раздвинул своими руками эту скалистую теснину, где прежде с трудом мог проехать один всадник. Поэтому горный проход и носит до сих пор его имя. На противоположной скале, справа от дороги, чернела пещера, которую местные жители тоже связывали с именем великого Тимура. Тут он будто бы жил в те дни, когда приезжал смотреть, как пробивали его ворота. За Тамерлановыми Воротами местность сделалась веселее. По мере приближения к Джизаку все чаще попадались кишлаки, сады и ухоженные поля.

Вот, наконец, и сам Джизак с густыми старыми садами, глубокими арыками, искусно расписанными глиняными дувалами и базарами. Джизак (что значит на согдийском «маленькая крепость») имел три ряда высоких и мощных стен с глубоким рвом у каждой стены. В центре города – большая цитадель-кала́ с высокими стенами и башнями. Гарнизон Джизака составлял более одиннадцати тысяч человек, причем это были не ополченцы, а отборные воины-наемники, набранные из афганцев, персов и туркмен. Для руководства обороной эмир Музаффар прислал наиболее способных и предприимчивых сподвижников – назначенного беком крепости Перваначи-Аллаяра и еще восемнадцать младших беков. Был и еще любопытный нюанс. Артиллерия крепости насчитывала 53 орудия. «Джизакская артиллерия во всех мелочах, более существенных, представляла собой тип английской», – писал впоследствии генерал Крыжановский в своих официальных донесениях.

6 октября Романовский выслал одну колонну к небольшой попутной крепости Заамин. Бухарские войска бежали, и Заамин был взят без боя. 10 октября наш отряд подошел к Джизаку. На тот момент Романовский имел под своим началом 16 пехотных рот, пять казачьих сотен казаков и два десятка орудий.

13 октября генерал-адъютант Крыжановский лично провел рекогносцировку крепости. Было очевидно, что крепость и гарнизон готовы к отчаянной обороне. Желая уничтожить всякую возможность отступления, джизакский бек приказал заложить все ворота, оставив только в некоторых местах узкие калитки. По окончании рекогносцировки Романовский приступил к осадным работам.

На следующий день со стороны ущелья Джалан-Уты против нас выдвинулось три тысячи бухарской конницы. Однако направленные в ущелье две стрелковые роты и казаки опрокинули и отбросили наступавших. Одновременно защитники крепости произвели серьезную вылазку против солдат, занявших сакли перед крепостными стенами, но и здесь были отбиты. К этому времени выяснилось, что эмир Музаффар направил от Самарканда к Джизаку серьезные подкрепления. Обеспокоенный Романовский решил ускорить действия и взять крепость решительным штурмом. Крыжановский не возражал.

15 октября Романовский поставил против Ура-Тюбинских и Самаркандских ворот две батареи. В ответ гарнизон произвел сразу две вылазки, но обе безуспешные. Утром следующего дня батареи открыли огонь, продолжавшийся двое суток, и в результате пробили несколько брешей.

В полдень 18 октября начался генеральный штурм крепости. Бухарцы, ожидавшие штурма на рассвете, решили, что он отложен на следующий день, и оказались к нашей атаке не готовы. Колонны капитана Михайловского и подполковника Григорьева (всего 8 пехотных рот) решительно двинулись на приступ в пробитые накануне бреши. Не ожидавший атаки противник, не успел вовремя встретить их там огнем.

Военный историк генерал М.А. Терентьев писал о штурме Джизака так: «Ровно в полдень среди общей тишины роты подняли лестницы и молча вышли на эспланаду, перешагнув через опрокинутые туры траншеи. Люди успели уже пройти саженей 20, и только тогда неприятель спохватился. Джизакская стена окуталась дымом, и роты пошли бегом с обычным «ура». Резерв, остававшийся на батареях и следивший за товарищами глазами и сердцем, наконец, не выдержал: точно сговорившись, без всякой команды, кинулись люди с батареи и бегом пошли на обвал с криком «ура». В это же время казаки совершили отвлекающую атаку на северо-западной стороне крепости…»

Первым бросился на штурм со своей ротой охотников уланский поручик Кузьминский. Поручик словно играл со смертью. В своей яркой уланской форме он первым кидался в самые опасные места. Первым спустился в ров и первым поднялся оттуда на эскарп. В этот момент бухарцы взорвали там мину.

– Кажется, Кузьминского с его молодцами мы потеряли! – мрачно констатировал Крыжановский, разглядывая в зрительную трубу клубы огня и дыма.

Однако, когда дым рассеялся, стало видно, что рота Кузьминского, потеряв всего лишь несколько человек убитыми, бросилась на вал. И вскоре уже с вала Кузьминский махал своим уланским кивером, сигнализируя об одержанной победе. Увы, тут же бухарцы его контратаковали. В этой схватке поручика подняли на пиках, а затем сбросили в ров со стены. В горячке боя Кузьминский вскочил было и попытался вновь ринуться на врага, но тут же упал. Пробегавший мимо сарт в довершение всего пронзил ему насквозь пикой поясницу. Но уже через несколько минут разъяренные солдаты положили штыками на месте не менее сотни сартов и отбили тело своего командира. Затем все снова скрылось в огне и дыме взрыва нового фугаса. В этой несмолкаемой ружейной и артиллерийской стрельбе на штурм шли все новые колонны. Вскоре рукопашная схватка в стенах крепости была уже повсеместной.

К двум часам дня Романовский послал в крепость свой последний резерв – отряд графа Воронцова-Дашкова. Резерв подоспел вовремя и окончательно перевесил чашу победы на нашу сторону. Бухарцы бросились в последнюю рукопашную, но были частью переколоты, а частью обращены в бегство. Наши же, разделившись на несколько колонн, двинулись вдоль стен и на цитадель. После этого сопротивление было окончательно сломлено. Бухарцы обратились в бегство, потеряв убитыми около шести тысяч человек. Нами было взято более трех тысяч пленных, 16 знамен, 12 медных и 40 чугунных орудий. Об ожесточенности боя говорит тот факт, что из 18 находившихся в гарнизоне беков 16 погибли, причем 12 пали в рукопашном бою, в том числе и начальник гарнизона Перванчи-Аллаяр.

Как бы то ни было, но к четырем часам пополудни в крепость въехал генерал-адъютант Крыжановский. Победа была полной.

Показавшаяся было пяти верстах высланная эмиром из Бухары трехтысячная колонна войск, узнав об участи Джизака, разбежалась, спасаясь от наседавших на нее казаков.

Джизак славился своим гончарным производством, и потому все лавчонки его были всегда заполнены кувшинами, горшками и мисками. После штурма осколками этой перебитой посуды были завалены все улицы…

На вопрос наших, почему все бухарцы такие нерешительные в бою и быстро поддаются панике, один из попавших в плен беков ответил.

– Пока стреляют, еще ничего, но никто не может вынести вида, когда солдат идет штыком вперед, то страшно так, что бежишь невольно…

Сразу же после взятия города в нем началось наведение порядка. В городе был оставлен серьезный гарнизон. Потеряв Джизак, бухарцы бежали к Самарканду и поспешили вступить в переговоры о мире.

Всего в трех беспощадных штурмах русские войска уничтожили более двенадцати тысяч воинов противника. Наши потери не превысили нескольких сотен.

В конце октября генерал Романовский был уже в Ташкенте, где после отъезда оренбургского генерал-губернатора Крыжановского в столицу замещал его, занимаясь составлением положения по управлению краем, работы по которому были закончены им в декабре, после чего проекты были отправлены в Оренбург. Взгляд Романовского на полное завоевание Коканда и Бухары не встретил понимания в высших сферах. Вскоре он получил телеграмму, воспрещавшую дальнейшее движение наших отрядов к Коканду и Бухаре. В войне с ханствами возникла оперативная пауза.

Окончание военных действий дало возможность Романовскому заняться размещением войск во всех городах, присоединенных им к России, постройкой казарм и лазаретов. В конце ноября 1866 года, объезжая передовую линию, Романовский убедился в прекрасном состоянии гарнизонов, а также в том, что со стороны Бухары пока опасаться враждебных действий не стоит. Что касается Коканда, то с Худояр-ханом генерал-майор обменялся несколькими письмами и даже начал восстанавливать торговые контакты, отправив туда первый торговый караван.

В результате взятия Джизака Россия присоединила обширные территории. Их будущее обсуждал специальный комитет, под председательством военного министра Милютина. Вскоре было учреждено Туркестанское генерал-губернаторство, которое поделили на две области: Семиреченскую и Сырдарьинскую. Одновременно было создано и Семиреченское казачье войско, усиленное уральскими, оренбургскими и сибирскими казаками.

Так как Джизак являлся главным укреплением Зеравшанской долины, от него расходились караванные дороги к Ташкенту и Ура-Тюбе, на Ходжент и далее к Коканду, к городам Ферганской области Маргелану и Андижану. Еще одна тянулась бесконечными пустынями и песками по кочевьям киргизов к Амударье и Хиве. Поэтому понятно, что взятие Джизака открывало нам ворота не только в Бухарское ханство, но и во все регионы Средней Азии.

Что касается Романовского, то за победу под Ура-Тюбе он получил Георгиевский крест 3-й степени и Анну 1-й степени с мечами за взятие Джизака. Кроме этого, генерал-майор был назначен в свиту императора, получив погоны с его вензелем, что являлось показателем личного расположения Александра II. Орденом Георгия 3-й степени был награжден и Крыжановский.

По всем раскладам именно Романовский должен был возглавить новое Туркестанское генерал-губернаторство. Однако уже в декабре 1866 года он был неожиданно отозван в Петербург, где получил назначение начальником штаба Кавказского военного округа. Должность была престижная, но несамостоятельная и фактически пенсионная.

Блестящая карьера блестящего генерала была неожиданно прервана из-за интриг одного из участников экспедиции – графа Воронцова-Дашкова, доложившего императору о неких упущениях и злоупотреблениях Романовского по интендантским поставкам. На самом деле в этом ничего серьезного не было. Воронцов-Дашков просто мстил бывшему начальнику за некие личные обиды. Говорят, что самолюбивый, решительный и честный Романовский был потрясен этой клеветой. К тому же все прекрасно знали, что генерал никогда не пользовался казенными средствами. К сожалению, в склоку, затеянную против Романовского Воронцовым-Дашковым, влез и амбициозный опальный генерал-майор Черняев. У последнего для этого имелись свои причины. Будучи удаленным из Туркестана, Черняев все еще не терял надежды вернуться обратно на высокую должность. В Романовском он видел главного конкурента. Неприязни прибавляло и то, что именно Романовский исправил все ошибки, допущенные в конце своего туркестанского командования Черняевым, – захватил Джизак и освободил из бухарского плена посольство Струве…

Несправедливое отстранение от должности из-за гнусного наговора закончилось для Романовского инфарктом. Интересно, что никакого официального расследования по доносу так и не производилось. Все так и осталось на уровне слухов и сплетен. Убитый нравственно и физически, Романовский взял отпуск и уехал лечиться в Европу. Когда он возвратился, то и должность начальника штаба Кавказского округа оказалась уже занятой.

Поэтому Романовский был назначен начальником штаба второразрядного Казанского военного округа. Впоследствии он командовал пехотной дивизией, но здоровье становилось все хуже. Поэтому после очередного отпуска по болезни Романовский был назначен на пенсионную должность – членом военно-ученого комитета Главного штаба. Подслащенной пилюлей ему стали погоны генерал-лейтенанта.

При этом больной Романовский не оставил поприще Большой Игры, начав тесное сотрудничество с Русским географическим обществом. Он написал статьи «О географических исследованиях степи и Туркестанской области в 1865 г.» и «Несколько слов о торговом значении Ташкента», издал книгу «Заметки по среднеазиатскому вопросу». В мае 1881 года Романовский поразил очередной инфаркт, и он умер в казанском госпитале.

Увы, стремительно взметнувшаяся на военном небосклоне России полководческая звезда Романовского, которому пророчили славу второго Суворова, столь же стремительно закатилась из-за банального навета.

Интересна и трагична дальнейшая судьба одного из главных героев штурма Джизака поручика Кузьминского. Удивительно, но несмотря на свои тяжелейшие ранения, Кузьминский к вечеру был все еще жив, хотя, как говорили солдаты, «находился при последнем издыхании». За подвиг при взятии Ура-Тюбе Кузьминского наградили Георгием 4-й степени, а за штурм Джизака – Георгием 3-й степени, но сам награжденный ничего об этом не знал, так как пребывал в коме.

Когда прибывший в Петербург после взятия Джизака граф Воронцов-Дашков доложил императору о подвиге Кузьминского и его тяжелейшем состоянии, Александр II приказал:

– Немедленно телеграфировать Крыжановскому, чтобы на лечение раненых в последних боях денежный отпуск был увеличен, а Кузьминского везти лечить сюда, если это еще возможно!

Вскоре изрезанного, исколотого, изрубленного и пронизанного пулями Кузьминского доставили в столицу. Поручик по-прежнему находился в бессознательном состоянии. Осмотрев его, лучшие врачи заявили, что надежд на выздоровление почти нет, но можно попытаться спасти – отправив поручика в Вену или Париж, где есть соответствующие специалисты. И Александр II тут же распорядился отправить Кузьминского в Вену.

Впоследствии Кузьминский решительно отказывался припомнить подробности своего путешествия из Средней Азии в австрийскую столицу. Он смутно припоминал себя и в Венской клинике, в которой, наконец-то пришел в себя. Знаменитый хирург Думмрейхер, сделавший ему несколько первых операций, наотрез отказался взять тяжелораненого на свою ответственность и порекомендовал отправить Кузьминского в Париж, где, по его мнению, были подходящие специалисты. В Париже Кузьминскому сделали еще несколько операций. После относительного выздоровления на костылях и в шрамах он вернулся в Петербург в новом чине штаб-ротмистром Кавалергардского полка и с двумя Георгиями на груди.

В 1876 году в связи с началом войны между Сербией и Турцией Кузьминский подал прошение об отпуске, для того чтобы ехать воевать за сербов, но получил отказ. Тогда он отправился на Балканы самовольно, формально став дезертиром. До самого окончания войны Кузьминский храбро воевал, а затем, вернувшись в Россию, решил обратиться лично к императору с просьбой о прощении, тем более что тот уже простил за такой же проступок генерала Черняева. Будучи в Яссах, Кузьминский дождался поезда, в котором на Балканы ехал император Александр II. Из воспоминаний С.Ю. Витте: «Когда императорский поезд прибыл в Яссы, мы вышли из поезда и стали около вагона, где находился император. Государь не вышел из вагона, а открыв окно, уперся на него локтями и смотрел вдаль… Вдруг я вижу, что глаза его, устремленные на платформу, остановились и он стал чрезвычайно пристально к чему-то присматриваться… Естественно, мы все обернулись и стали смотреть в этом же направлении. И вот я вижу, что там стоит ротмистр Кузьминский в черкеске со всеми своими Георгиями. Император, обращаясь к нему, говорит: «Ты ротмистр Кузьминский?» Тот говорит: «Точно так, Ваше Величество», – и в это время подходит к вагону и, по-видимому, начинает просить прощения у государя. А государь ему говорит: «Ты, – говорит – дезертир, ты убежал из моей армии без моего разрешения и без разрешения начальства».

В это время около меня стоял начальник тыла армии, генерал-лейтенант Каталей. Государь, обращаясь к Кателею, сказал: «Арестовать его и посадить в крепость». И вдруг я вижу, что Кузьминский вынимает кинжал и преспокойно всовывает его себе в сердце. Для того, чтобы император Александр II этого не заметил, мы все обступили Кузьминского: вынимать кинжал было поздно, так как наполовину он всунул его в сердце. Окружив его для того, чтобы он не упал, а стоял, мы постепенно, прижимая его, двигались прочь от вагона. К этому времени подоспели другие офицеры, так как на платформе было много людей.

Между тем император не отходил от окна, но не понимая, в чем дело, все спрашивал: «Что такое? Что случилось?» Для того, чтобы выйти из этого положения, я обратился к тамошнему начальнику железной дороги, прося его, как можно скорее отправить поезд. Но и это еще не все. Во время следования императорского поезда Александр II передумал и приказал военному министру Милютину отправить в Яссы телеграмму следующего содержания: «Соизволяю повелеть Кузьминского простить и в крепость не сажать». Телеграмма в Яссы пришла, но было уже поздно – штаб-ротмистр кавалергардов Кузьминский закончил свой путь воина».

В конце концов, в июле 1867 года на новую вакантную должность генерал-губернатора Туркестана и командующим войсками Туркестанского военного округа после долгих раздумий Александр II назначил генерал-лейтенанта Константина Кауфмана. Вне всяких сомнений, эту кандидатуру предложил Милютин, давно знавший генерала по совместной службе.

Первый генерал-губернатор Туркестана являлся представителем русской ветви старого австрийского рода. Кауфман был прекрасно образован. В свое время он окончил Инженерное училище, после которого служил на Кавказе, получив там две раны в боях, заслужив Георгия 4-й степени и золотую саблю «За храбрость». В Крымскую войну, командуя саперным батальоном, Кауфман участвовал в осаде и штурме Карса, а затем по поручению кавказского наместника Муравьева заключил договор о капитуляции Карса с английским полковником Уильямсом. Впоследствии служил директором канцелярии Военного министерства, занимаясь вопросами реформирования и перевооружения русской армии. Чрезвычайно ответственный и способный Кауфман являлся членом всевозможных комитетов и комиссий по обсуждению и внедрению новых элементов военной организации. Годы деятельности на посту директора канцелярии были отмечены получением чина генерал-лейтенанта и генерал-адъютантскими аксельбантами. В 1865 году Кауфман был назначен генерал-губернатором Северо-Западного края и командующим войсками Виленского военного округа, где привел в чувство местную шляхту. На всех должностях Кауфман служил старательно и всегда был на отличном счету у начальства. Генерал-лейтенант М.А. Терентьев писал: «Человек большого ума и обширных знаний, Кауфман соединял с этим чисто русские взгляды на государственные задачи России, несмотря на немецкое происхождение». Немаловажная деталь – уже в зрелом возрасте Кауфман принял православие. Личная жизнь генерала также была удачной. Жена Юлия Морицевна подарила ему сына и дочь, которых генерал очень любил.

У Александра II были на Кауфмана далеко идущие планы. Вызвав его к себе, император был откровенен:

– Поручаю тебе, Константин Петрович, дело особой важности – Туркестан. Место сие от столицы столь дальнее, что решать вопросы придется самому и ответ за решения держать тоже. Трудностей там столько, что и перечислить не могу. Придется быть и хозяйственником, и полководцем, и дипломатом, и судьей. К тому же там за саксаулами мелькают английские бакенбарды. Так что надо быть настороже! Полномочия даю тебе самые широкие с правом объявления войны и заключения мира. Надеюсь, что справишься!

– Постараюсь оправдать доверие вашего величества! – склонил голову генерал-лейтенант.

Оставшееся до выезда из Петербурга время он тщательно готовился к новой службе, прочитав все, что смог найти о Средней Азии. Помимо всех других дел, Кауфман подыскивал художника, который мог бы хорошо срисовывать важные объекты. Кто-то и посоветовал ему взять молодого прапорщика Верещагина, увлекавшегося живописью.

В октябре, сдав служебные дела, Кауфман отбыл из столицы к новому месту службы. В Ташкент он поехал не прямо через Оренбург, а окружным путем через Семипалатинск, Сергиополь и центр новой Семиреченской области – крепость Верный. Сделал это Кауфман намеренно, чтобы за время поездки лучше вникнуть в местные дела, познакомиться с краем и обычаями. 7 ноября 1867 года генерал-лейтенант прибыл в Ташкент. Так началось его губернаторство, составившее одну из блестящих страниц в российской истории.

Назначение Кауфмана совпало со сменой английских послов в Петербурге. Сдававший дела Эндрю Бьюкенен, здоровяк с большой залысиной и окладистой шотландской бородой, пригласив на традиционный «файф-о-клок» сменщика, вводил его в курс дела.

– Вся собранная информации о новом русском наместнике в Азии говорит, что вскоре там нас ожидают большие неприятности! – говорил Бьюкенен, поливая клубничным вареньем поданный лакеем бисквит.

– Неужели этот Кауфман настолько агрессивен! – Новый посол Генри Уэлсли неторопливо налил себе из чайника в чашку обжигающего «Эрл Грея».

– Кауфман не агрессивен, а исполнителен! – вздохнул Бьюкенен. – По моим сведениям, император Александр намерен продолжить наступление в Азии, поэтому дни независимых ханств там сочтены. Если мы не вмешаемся самым решительным образом.

– Но ведь канцлер Горчаков дал гарантии о прекращении русской экспансии в Азии. – Уэлсли отпил глоток чая. – Неужели это была всего лишь уловка?

– Вовсе нет, Горчаков вынужденный англофил, но его влияние не безгранично. К тому же уничтожение азиатских ханств в той или иной форме является сейчас основной целью России. Император Александр весьма опасается, что мы проникнем туда раньше него и монополизируем всю торговлю. Русские давно положили глаз на азиатские рынки и хлопок-сырец. Вторым стоит вопрос имперской гордости. Потерпев от нас поражение в Крыму, Россия стремится сейчас наверстать упущенное, демонстрируя свою мощь колониальными завоеваниями в Азии.

– В принципе, азиатские ханства – это всего лишь предполье Афганистана. Думаю, что русские надолго завязнут там. – Уэлсли поставил чашку и потянулся за бисквитом.

– Тем не менее! Ведь у каждого из нас есть своя ахиллесова пята. У России – это Балтика, а у нас – Индия!

В окно английского посольства на Миллионной стучал нескончаемый питерский дождь. Бьюкинен слегка поежился:

– Посмотрим, чем удивит нас Кауфман, ведь новая метла всегда метет по-новому (New lords new laws[1])!

Свою деятельность в Ташкенте Кауфман начал с того, что решил продолжить политическую линию Романовского. Желая решать дела миром, туркестанский генерал-губернатор написал два письма. Первое – хивинскому хану Мухаммед-Рахиму, второе – кокандскому Худояру. В письмах он сообщал о своем назначении и предлагал установить мирные отношения, наладить торговые связи, отказаться от набегов на русские поселения. Эмиру Бухары Кауфман послал копию царского манифеста о его назначении и проект соглашения между Россией и Бухарой и предложил мир, но тот всячески затягивал переговоры.

Да и других ответных посланий пришлось ждать долго. Только в феврале 1868 года пришло письмо из Хивы, да и то не от хана, а от его кушбеги – премьер-министра, где тот в довольно развязной форме наставлял русского губернатора, как тому следует себя вести в отношении Хивы. Чуть позже пришел ответ от кокандского хана Худояра. Тот согласился заключить торговый договор на русских условиях. Для русских купцов устанавливались четкие пошлины на ввозимые товары, им гарантировалось свободное и безопасное пребывание в ханстве, на территории Коканда могли теперь работать российские торговые агенты.

Дольше всех думал, как ему поступить, бухарский эмир Музаффар, отличавшийся жестоким нравом. Вот что писал про это бухарский литератор и историк Ахмад Дониш: «Укрепившись на престоле, эмир Музаффар жестоко расправился с теми, кто ратовал за выполнение завещания. Внук, который по завещанию должен был наследовать Насрулла, тоже сбежал и скрылся из Бухары. Эмир уничтожил всех его сыновей и внуков, и ни один из них не смог спастись в какой-либо области. Очень скоро он сместил с должностей визирей и других высших чиновников, назначенных отцом, конфисковал их имущество и назначил на их места своих верных людей. Войско и народ были недовольны этими действиями эмира». В безрезультатных переговорах с Музаффаром прошел весь 1867 год. Было очевидно, что Музаффар откровенно стремится выиграть время и набрать новую армию. Следует признать, что хитрый эмир добился своего – мира он так и не заключил, а армию набрал.

А Ташкент все больше и больше приобретал вид русского города. Солдаты построили дома-мазанки для офицеров и чиновников, с белеными стенами, вокруг посадили пирамидальные тополя. Дом генерал-губернатора ничем не отличался от жилищ остальных офицеров – такой же небольшой и не слишком уютный. Но Кауфману этого хватало. Вслед за солдатами и офицерами в Ташкент поехали чиновники на новые открывшиеся должности. Затем начали приезжать первые самые смелые жены. В офицерском собрании организовали первый бал, с буфетом и салютом. Жизнь в новой российской губернии постепенно налаживалась.

Весна 1868 года началась тревожно. Продолжая свой газават, Музаффар усилил давление на нас. Конные отряды бухарцев снова наводнили всю степь, нападая на караваны и обозы, перехватывая почту и устраивая набеги.

– С переговорами пора заканчивать! – решил Кауфман. – Любые уступки с нашей стороны в данных условиях только подорвут веру в могущество империи. Музаффар понимает только силу, и мы ее эмиру продемонстрируем!

– С чего начнем? – спросили его.

– Со взятия Самарканда! – ответил генерал-губернатор. – Готовьте план кампании!

…Тем временем после трудного путешествия, занявшего три месяца, достиг утопавшего в садах Ташкента и художник Верещагин. Устроился он в единственной гостинице, расположенной в центре города. Первым делом явился на прием к генерал-губернатору.

– Как вы видите свою службу в качестве военного художника? – первым делом спросил Кауфман.

– Прежде всего, много поездок! – ответил тот.

Кауфман улыбнулся:

– Чего-чего, а наездитесь вы на всю свою жизнь!

Затем подумав, добавил:

– Да и навоюетесь тоже! Ну, а напрямую подчиняться будете полковнику Гейнсу!

34-летний Александр Гейнс являлся начальником канцелярии генерал-губернатора. Был он из обрусевших остзейских немцев. Брат его Владимир был известен как писатель-либерал. Это оказало влияние на Гейнса, и он всегда дружил с деятелями искусства, в том числе с Ильей Репиным. Окончив Полоцкий кадетский корпус и Дворянский полк, Гейнс получил боевое крещение во время Крымской войны, куда ушел добровольцем. Был контужен, произведен в чин поручика и награжден двумя орденами. После окончания войны Гейнс окончил Академию Генштаба, участвовал в усмирении польского мятежа. Карьера его была стремительна. В 29 лет он получил чин полковника. Канцелярия генерал-губернатора была лишь внешней стороной его деятельности. Главным делом Гейнса в Средней Азии была разведка и, прежде всего, противодействие англичанам. Гейнс рассылал агентов, собирая сведения во всех областях, включая любимую им этнографию. Результатом этого увлечения этнографией стали несколько научных трудов, значение которых не потеряло актуальность до сих пор. Верещагина Гейнс встретил доброжелательно. Художники всегда считались в разведывательном деле людьми полезными. А через некоторое время полковник с прапорщиком вообще стали закадычными друзьями. Где-нибудь в гвардии такое было невозможно, но на Востоке видели и не такое! Квартира Гейнса с утра до вечера была запружена массой «туземцев»-агентов, прибывших из дальних областей.

Еще одним сотрудником Гейнса был официально числящийся зоологом Николай Северцов. Он был опытнейшим разведчиком, не раз бывал ранен, прошел кокандские зинданы, откуда его едва-едва вытащили. Именно Северцов стал первым европейцем, одолевшим горы Центрального Тянь-Шаня. В кабинете Северцова, поражая воображение посетителей, стояло огромное чучело снежного грифа – «крылатого чудища Тянь-Шаня», с трехметровым размахом крыльев. Но главной гордостью разведчика-зоолога была уникальная коллекция скорпионов… С Северцовым Верещагин также быстро сдружился, многому научившись у ветерана Большой Игры.

Два года без отдыха Верещагин как разведчик колесил по Средней Азии, рисуя необходимые схемы, планы и ориентиры, изучая нравы, местных народов и ведя подробный дневник. Как это было принято среди участников Большой Игры, Верещагин часто пользовался услугами караван-башей, примыкая к тому или иному каравану. Несколько раз молодого разведчика спасал револьвер да быстрый конь. Будучи в поездках, Верещагин несколько раз вылечивал бывшим у него хинином страдавших от желтой лихорадки местных жителей. Это создало ему славу великого лекаря, которая когда помогала, а когда и мешала. Теперь, узнав о приезде художника, местные бежали к нему со своими болячками, а Верещагин, отложив бумагу и карандаши, изображал врачевателя, действуя по принципу «не навреди».

– Материала для изучения и рисования столько, что мне трудно было решиться, за что ранее приняться! – делился он вечерами своими впечатлениями с Гейнсом.

Самарканд, не являясь официально столицей Бухарского ханства, тем не менее был ключевым пунктом на Великом шелковом пути между Китаем и Европой еще со времен Тамерлана. С конца XVIII века Самарканд находился во власти династии Мангытов, правящей Бухарским эмиратом.

Расчет противостоящих сил был далеко не в нашу пользу. Гарнизон Самарканда и городское ополчение превышали шестьдесят тысяч человек. Мы же могли двинуть на Самарканд не более четырех тысяч солдат и десятка пушек. Когда штабные доложили Кауфману расклад сил, тот особо не расстроился:

– Численность неприятельских войск в Азии большого значения не имеет. Имеет значение лишь организация и дисциплина!

Именно в это время, не надеясь на прочность старых стен, возведенных еще при Тамерлане, эмир Музаффар решил встретить русских на подступах к Самарканду. Позицию он выбрал удобную. Войско эмира с фронта прикрывала быстрая и полноводная река Зеравшан с топкими, перерезанными множеством арыков берегами.

1 мая 1868 года русский отряд во главе с Кауфманом подошел к Зеравшану. Там его встретили выстрелами засевшие в прибрежных садах сарбазы. В ходе недолгой перестрелки наши выбили противника из садов и оттеснили на противоположный берег. После этого эмир прислал к Кауфману парламентера, который потребовал немедленно убраться восвояси. В ответ на это Кауфман заявил:

– Я остановлю свои войска только на противоположной стороне реки. А эмиру советую убраться из города, не дожидаясь штурма. Жду два часа. Потом будет поздно!

Так и не дождавшись ответа Музаффара, Кауфман приказал войскам двумя колоннами переходить реку.

Под сильным ружейным и пушечным огнем, угрожаемые к тому же атаками с флангов, обе колонны перешли по грудь в воде несколько протоков Зеравшана. При этом бухарцы все время пытались контратаковать переправлявшихся с флангов, но всякий раз были отбиваемы.

За рекой обороняющие вырыли шанцы, в которых засели стрелки. Пехота под командованием генерал-майора Головачева на глазах у неприятельских полчищ, перейдя Зеравшан, с ходу ударила в штыки, овладела шанцами, а затем и высотами Чапан-Ата, обратив бухарцев в бегство. «Неприятель ретировался очень быстро, – писал очевидец, – так что, взойдя на высоты, мы увидели только мелькавшие пятки удиравших».

Из описания похода, сделанного генералом А.Н. Куропаткиным: «Странный вид представляли эти горсточки наших солдат, окруженные и разъединенные тучею бухарских всадников, все подвигавшиеся вперед к позиции, признававшейся неприступною и занятой в 10 раз сильнейшим противником. Но такова сила духа, такова отвага, не знающая невозможного, русских войск, что уже одно это, безостановочное движение вперед наших колонн, поколебало сердца бухарцев, стало представляться и им неотразимым. Действительно, когда наши войска, перейдя последний проток, с криком «ура» бросились на длинные линии бухарцев в штыки, все бежало, оставив нам 21 орудие и массу оружия. Наша потеря составила около 40 человек».

Пока переходили реку, солдаты набрали полные голенища воды. Разуваться и вытряхивать воду времени не было, поэтому они становились на руки, а товарищи трясли их за ноги. После этого сразу ударили в штыки на бухарцев. Необычное поведение наших произвело на бухарцев ошеломляющее впечатление. Они решили, что наши солдаты исполнили некий магический ритуал, дарующий победу. Бой на Самаркандских высотах продолжался недолго.

«Неприятель, – вспоминал участник боя, – не ждал наших штыков и прежде, чем мы сблизились на сто шагов, оставил 21 орудие и бежал, бросая по дороге не только оружие и патронные сумы, но даже одежду и сапоги, в которых бежать трудно». О позорном бегстве с поля боя своих соотечественников бухарский дипломат Ахмади Дониш писал так: «Сражавшиеся нашли необходимым бежать: каждый бежал так, как мог бежать, бежали куда глаза глядят, бросали все имущество, снаряжение. Некоторые бежали в сторону русских, и последние, узнав их положение, накормив и напоив, отпускали их. Эмир, загрязнив штаны, тоже убежал. Никто не хотел воевать».

В этом бою особо отличился поручик Николай Каразин¸ впоследствии прекрасный художник-баталист и писатель. За подвиги Каразин получил орден Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а также чин штабс-капитана.

Бежавшие сарбазы выглядели настолько жалко, что самаркандцы, стыдясь их позорного поражения, просто захлопнули у беглецов перед носом ворота, когда они огромной толпой хотели спрятаться за стенами Самарканда. Не пущенным в город воинам ничего не оставалось, как сдаться подошедшим следом русским…

Осматривая в подзорную трубу Самарканд, Кауфман хмурился. Понять его было можно. Одно дело разгромить слабо организованное воинство Музаффара на открытом месте и совсем другое осаждать или штурмовать столь серьезную крепость. Древняя цитадель Самарканда была выстроена на возвышенности над остальным городом и представляла собой неправильный многоугольник. Стороны многоугольника были обнесены глинобитной стеной, вышиной от трех до шести саженей и глубоким рвом шириною до двадцати пяти саженей. Северо-восточная часть стены рва не имела, но зато она стояла на берегу глубокого оврага. Если западная сторона цитадели прилегала к садам, то восточная и южная – к саклям и улицам города. Самарканд имел двое ворот – с южной стороны Бухарские, а с восточной – Самаркандские. Внутреннее пространство цитадели было перерезано продольными и поперечными улицами, сплошь застроена казармами и саклями. Здесь же располагалось несколько мечетей, дворец главного самаркандского бека с дворцом эмира, в котором на тронном дворе помещался знаменитый трон Тамерлана. Неизвестно сколько времени бы заняла осада и был ли удачным штурм столь большой крепости, но все сложилось совершенно иначе.

…В тот же день к Кауфману прибыла депутация из Самарканда, изъявившая полную покорность. Генерал поблагодарил жителей города за содействие, а главному судье и духовному предводителю повесил на шеи серебряные медали. После этого русские батальоны беспрепятственно вступили в город, заняв самаркандскую цитадель.

Фактически со взятием Самарканда для эмира Музаффара все было кончено. Дело в том, что тот, кто владел Самаркандом, владел всею водой Бухарского эмирата. Ну, а кто в Средней Азии владел водой, тот владел всем. Полагая, что занятие Самарканда образумит Музаффара, Кауфман приостановил дальнейшее движение войск и послал эмиру письмо, в котором предлагал мир на условии уплаты военных издержек и признании за Россией всех приобретений. Ответа на письмо не последовало.

Художник Верещагин приехал в Самарканд с тыловым обозом, через несколько дней после его занятия. Кауфман встретил живописца со всем радушием и поселил по соседству с собой и начальником канцелярии Гейнсом, только что получившим генерал-майорские погоны.

В Самарканде было что посмотреть! В центре за высокой стеной располагалась цитадель, центром которой был великолепный дворец. В нем и остановился Кауфман со штабом. В окружающих домах расположился гарнизон. Крепостная стена, впрочем, в нескольких местах уже разрушилась, и в ней виднелись проломы. В свободное время Верещагин любовался голубыми куполами мавзолеев Шахи-Зинда, порталами мечети Биби-ханум, величественной площадью Регистан, застроенной уже при внуке Тимура – Улугбеке, посещал его обсерваторию. Спустился и в подземелье усыпальницы Гури-Амира, чтобы прикоснуться к нефритовому надгробию великого самодержца, подержал в руках Коран Османа, послушал лекции в медресе, сделал зарисовки базаров и минаретов, помнивших еще великого Тимура.

«Все мы «завоеватели» Самарканда следом за главным начальником отряда генералом Кауфманом расположились во дворце эмира, – вспоминал впоследствии Верещагин. – Комнаты генерала Кауфмана и наш дворик сообщались со знаменитым тронным залом Тамерлана».

Надо сказать, что, взяв Самарканд, Кауфман предусмотрительно разослал отряды в близлежащие города Чилек, Ургут и Катты-Курган, которые разогнали тамошние бухарские гарнизоны. Однако, несмотря на это, большую часть территории вне взятых городов мы все же не контролировали.

12 мая отряд полковника Абрамова разбил бухарское войско возле города Ургута и штурмом взял город. Неделю спустя казаки и пехота генерал-майора Головачева взяла Катта-Курган. Шахрисабцы были рады, что ими теперь не управляют бухарские эмиры, но и русские у них симпатии не вызывали. Посчитав, что они смелее, сильнее и удачливее бухарцев, шахрисабцы двинули десять тысяч воинов против отряда Абрамова. У кишлака Кара-Тюбе они поняли, что жестоко ошиблись, когда три казачьи сотни казаков и восемь пехотных рот обратили их в бегство. Непонятно почему, но Музаффару донесли о том, что шахрисабцы победили русских. Это так ободрило эмира, что он решил – время для реванша настало.

В мае в Самарканд пришло тревожное донесение из передового отряда генерал-майора Головачева, что недалеко от Катты-Кургана, на Зерабулакских высотах, появился огромный военный лагерь бухарской армии, к которому ежедневно прибывают все новые и новые отряды. По самым скромным подсчетам там было более тридцати тысяч сарбазов. Еще пятнадцать тысяч собралось неподалеку от городка Чилек для атаки на занятый нами Яны-Курган.

Вскоре из Бухары лазутчики донесли Кауфману тревожную весть – эмир Музаффар решился на большую войну и лично выехал во главе войска в сторону Самарканда.

Все так и было. Эмир Музаффар, собрав беков, так изложил им свое видение разгрома русских:

– Подойдя на Зерабулакские высоты, что на полдороге между Бухарой и Самаркандом, мы выманим русских из Самарканда. Пользуясь этим, шахрисабцы нападут на Самарканд, перебьют оставшихся там русских и возвратят его мне. Одновременно я и бухарские беки, выманив русских, будем отходить к Бухаре, отдаляя их от Самарканда. В случае же движения русских против шахрисабцев к Кара-Тюбе, бухарские беки должны во что бы то ни стало овладеть Катта-Курганом, не вовлекаясь в сражение с русским передовым отрядом.

Что и говорить, план эмира Бухары был весьма толковым, теперь осталось его только исполнить.

А Кауфман, выслушивая поступающие донесения о передвижении бухарской армии, только качал головой:

– Теперь водворение мира и закрепление наших успехов зависит исключительно от быстрого и окончательного разгрома противника. Единственный выход – самим двинуться навстречу эмиру и захватить находящуюся на пути в Бухару крепость Катта-Курган.

К этому времени передовой отряд генерал-майора Головачева уже находился недалеко от крепости Катта-Курган, расположенной по дороге на Бухару.

Вскоре эмир с тридцатью тысячами регулярной пехоты с артиллерией и конницей и многотысячным ополчением, основу которого составили жители западной части Зеравшанской долины, уже сосредоточился в десяти верстах от Катта-Кургана на Зерабулакских высотах. Пользуясь огромным преимуществом в силах, бухарцы совершали непрерывные нападения на отряд Головачева, который отбивался от них артиллерией.

Тем временем, раскатав на походном столе карту, Кауфман с начальником штаба Гейнсом колдовали над ней.

– Ваши предложения? – спрашивал Гейнса командующий.

– Сосредоточение противника на Зерабулакских высотах и его пикировки с отрядом Головачева дают повод думать, что эмир хочет принять бой именно на Зерабулакских высотах, как до этого принял на высотах Самаркандских.

– Согласен с вами, – кивал головой Кауфман. – Тогда способ наших действий может быть только один – оставив минимальный гарнизон в Самарканде и собрав все возможные силы в кулак, идти на соединение с Головачевым, чтобы вместе дать эмиру генеральное сражение на Зерабулакских высотах, а затем поспешить на выручку гарнизона Самарканда, если тот будет к этому времени осажден мятежниками. Таким образом, мы должны действовать не только неожиданно, но и предельно быстро.

Для своей экспедиции генерал-губернатор собрал тысячу семьсот солдат, три казачьи сотни, 14 пушек и 6 ракетных станков. Войска начали готовиться к новому походу.

– Василий Васильевич, поехали с нами. У нас предполагается сражение, так что получите незабываемые впечатления! – пригласил Верещагина генерал-майор Гейнс.

Подумав, Верещагин от поездки отказался. У него скопилось много работы: надо было писать старую мечеть «с остатками чудесных изразцов, когда-то ее покрывавших» и этюд весьма живописного афганца. К тому же он стал сомневаться в том, что скоро сможет наблюдать битву:

– Так надоели песок и пыль, которую я видел везде вместо сражений, – ответил художник. – Я уж лучше здесь займусь настоящей работой.

– Ну, как знаете! – кивнул Гейнс и, толкнув каблуком сапога коня, поехал к строящимся батальонам.

Но как говорится, человек предполагает, а Господь располагает…

Покидая Самарканд, Кауфман оставил там небольшой гарнизон. Комендантом города назначил сорокалетнего майора фон Штемпеля. Фридрих фон Штемпель был из курляндских немцев, являлся сыном генерала и воевать умел. В 1863 году он принимал участие в подавлении польского мятежа, за что получил сразу два ордена – Станислава и Анну 3-й степени, причем оба с мечами. С 1865 года воевал уже в Средней Азии. За отличие в кампании 1868 года против Бухары Штемпель был награжден Станиславом 2-й степени с мечами и Георгиевским крестом. Вскоре после этого он принял под команду 6-й Туркестанский батальон, с одновременным назначением комендантом Самаркандской крепости. Современники вспоминают, что Штемпель был мал ростом и тщедушен, к тому же в обычной жизни молчалив и очень застенчив.

Перед отъездом генерал Кауфман собрал участковых и волостных старшин и объявил им, что он оставляет город спокойным и возлагает на них обязанность смотреть за порядком в своих участках. В случае же появления какой-нибудь шайки немедленно давать знать коменданту крепости барону Штемпелю, чтобы он мог ее разогнать. Участковые клятвенно обещали хранить верность.

Увы, едва стало известно, что большая часть русских скоро покинет Самарканд, местные беи немедленно составили заговор и начали подготовку вооруженного мятежа. Все делалось тайно, четко и основательно.

– Отбитие у русских Самарканда и трона Тамерлана станет сигналом для поголовного восстания мусульман во всех наших владениях! – объявили заговорщики.

Главными агитаторами мятежа выступили дуваны-юродивые. Босоногие дуваны пели священные песни, кричали тексты из Корана, укоряли всех за грехи, требуя раскаяния и праведной жизни. На юродивых были рваные халаты, рубахи, сшитые из разноцветных лоскутков, на головах остроконечные колпаки с бубенчиками. Своими нескончаемыми воплями юродивые настраивали самаркандцев на воинственный лад, клеймя позором колеблющихся. Сарты жадно слушали уличных проповедников. Уже позднее стало известно, что часто под видом дуванов выступали и мастера агитации – переодетые муллы и ученики медресе.

Едва главные силы отряда покинули Самарканд, как по городу поползли слухи о приближении к нему большого бухарского войска. Это прибавило еще больше смелости. Богатые сарты начали зарывать ценности в ямы, угонять скот в камыши, отправлять жен и детей в соседние кишлаки. Одновременно в лавках начали раздавать оружие.

Вскоре отряд Кауфмана уже двигался от Самарканда к Зерабулакским высотам – отрогам горного хребта Зера-Тау между Самаркандом и Бухарой. Тем временем передовые отряды уже вступили в бой с противником. Полковник Абрамов со своими несколькими ротами нанес поражение бухарскому отряду при Кара-Тюбе, а Головачев захватил на Бухарской дороге крепость Катта-Курган.

Теперь в дело надо было вводить уже главные силы. На рассвете 30 мая Кауфман, имея десять рот пехоты, три казачьих сотни и шесть пушек, форсированным маршем двинулся к Катта-Кургану. При этом один из наших батальонов был вооружен новейшими игольчатыми винтовками Карле, которые в реальном бою еще не использовались.

За все время перехода нашего отряда к генерал-губернатору Туркестана не явился с поклоном ни один аксакал, чего ранее никогда не бывало, а все придорожные кишлаки были совершенно пусты. Вскоре Кауфман получил тревожное донесение от Головачева, что тот с большим трудом сдерживает непрерывные атаки бухарцев, имея недостаток артиллерийских зарядов и патронов.

После этого Кауфман приказал ускорить движение и, сделав за сутки 65 верст, утром 31 мая был уже в Катта-Кургане, где соединился с отрядом Головачева, а чуть позднее и с Абрамовым. Теперь у нас было собрано в кулак уже двадцать рот пехоты, шесть неполных казачьих сотен и полтора десятка пушек.

– Сутки на отдых! – объявил Кауфман. – Печь сухари и готовиться к генеральному сражению!

Решающая атака на Зерабулакские высоты была назначена на утро 2 июня.

– Теперь главное, чтобы эмир не ушел в сторону Бухары! – переживал начальник штаба Гейнс. – Растягивать коммуникации и уходить далеко от Самарканда нам никак нельзя.

– Будем надеяться на лучшее, – философски ответил Кауфман.

Утром 1 июня бухарцы двинулись было с Зерабулакских высот к нашему лагерю, но после часовой перестрелки откатились на исходные позиции.

Непонятно почему, но эмир, отказавшись от своего первоначального плана заманить Кауфмана как можно дальше от Самарканда, решил все же дать русским решающее сражение на Зерабулакских высотах. Настроен Музаффар был воинственно. В бухарском войске зачитывали его приказ: «Благодарю вас, верноподданные мусульмане, за труды, уверяю вас, что победа еще за нами! Потеря Самарканда и Катта-Кургана для нас еще небольшая потеря. Мы потомки Тамерлана: мы покажем, как забирать наши земли! Мусульмане, я надеюсь, что вы постараетесь показать кафирам, как мусульмане бьются за веру и отечество. Народ ожидает победы, чтобы, по окончании битвы, встречая вас, он мог говорить, что вы сражались за веру и уничтожили на своей земле кафиров. На поле битвы будет воздвигнут памятник в честь убитых героев, павших на зера-булакской земле, мусульмане! 125 000 тилей, которых требует в контрибуцию туркестанский генерал-губернатор, будут выданы от меня в награду вам. Я надеюсь, что вы, мои войска, оправдаете мое ожидание, и сотрете грязное пятно, которое носят на своих халатах самаркандцы. Прощайте, мусульмане, желаю вам успеха».

Для большего эффекта воинственный приказ зачитывали при пушечных выстрелах.

В отличие от противника, в нашем лагере было тихо. 2 июня в час пополуночи пехотные роты заблаговременно начали вытягиваться по Бухарской дороге. Кауфман, объезжая идущих солдат, говорил проникновенно:

– Ребята! Поздравляю вас со счастливым днем славной победы, которую вы непременно одержите! Деритесь так же хорошо, как дрались до сих пор! «Ура» мне не кричать! Кричать будете в бою!

В авангарде с четырьмя сотнями казаков, четырьмя ротами и дивизионом казачьей батареи шел храбрый полковник Пистолькорс. За ним, в некотором отдалении, главные силы под начальством полковника Абрамова – восемь рот и два артиллерийских дивизиона. В арьергарде, прикрывавшем обоз, следовал майор Тихменев с четырьмя ротами, парой пушек и сотней казаков. Общее командование сражением Кауфман поручил Головачеву. Сам же с небольшой свитой находился с главными силами.

Вскоре бухарцы обнаружили наше движение. Затем в отдалении показались небольшие конные партии. Всадники не приближались, но кричали так, что солдаты затыкали уши.

– И с чего они так вопят, будто их на костре поджаривают? – спрашивали молодые солдаты.

– Показывают нам, какие они есть храбрецы! – отвечали ветераны.

По мере того как войска подвигались и начинало светать, впереди обнаружились огромные массы противника. Воздух буквально дрожал от оглушительного крика:

– Олынг! Олынг! Охыр!

В половине четвертого утра большая толпа бухарцев пробовала с фланга атаковать наш обоз. Подбадриваемые воплями, джигиты бросились на него со всех сторон. Майор Тихменев, вовремя заметив атакующих, выслал одну роту пехоты на курган, влево от дороги. Солдаты, заняв выгодную позицию, открыли по бухарцам частую ружейную пальбу, заставив конницу повернуть вспять.

Перед самым восходом солнца открылась наконец и главная неприятельская позиция.

Позиция противника простиралась на пять верст, вдоль по высотам и по сторонам дорог. На высотах непрерывной линией была расставлена регулярная пехота, построенная в две шеренги, из которых первая была вооружена ружьями и саблями, а вторая пиками. Гребень высот занимала артиллерия, прикрытая земляными брустверами. На дороге в Карши стояла регулярная конница с бунчуками и значками, а на дороге в Кермин масса вооруженного конного и пешего ополчения.

Штабные офицеры быстро на глаз прикинули силы противника:

– Регулярной пехоты до десяти тысяч, обычных воинов – более пятнадцати, а ополчение считать и смыла нет, сами видите, все окрестные курганы от них черные! – доложили офицеры Гейнсу.

– Меня более всего волнует артиллерия, – ответил тот.

– В зоне видимости полтора десятка пушек, – пояснили ему.

Вскоре от пойманного бухарца узнали, что командует армией некий турецкий сераскир по имени Ходжа и беглый сибирский казак по имени Осман, уже знакомый нам по «Инканскому делу».

– Этого Османа давно следует поймать и расстрелять как изменника Отечества! – нахмурился Кауфман, услышав знакомое имя.

Вставшее за холмами солнце осветило стоявшую у их подножия тридцатитысячную толпу бухарской пехоты.

Помня, как наши после перехода через Зеравшан вытряхивали воду из сапог, бухарцы решили также применить эту тактическую новинку. На виду нашего отряда их первые ряды стали головой вниз, тогда как задние добросовестно стали трясти их за ноги. По совершении этого обряда в победе никто из бухарцев не сомневался. Сказать, что наши, видя эту картину, были удивлены, значит не сказать ничего…

Посмотрев до конца устроенный аттракцион, Кауфман только хмыкнул, сказав:

– Будем атаковать!

– Когда? – спросили штабные.

– Немедля!

В четыре часа утра по всей линии соприкосновения загремела канонада. Полковник Пистолькорс атаковал авангардом левый фланг и тыл бухарцев. Полковник Абрамов развернул два своих батальона вправо от дороги в Карши против центра и правого фланга сарбазов и, поставив между ротами орудия, двинулся вперед, стремясь ружейными залпами разогнать стоявших на подъеме холмов сарбазов, а артиллерийскими – сбить, стоявшие на гребне холмов пушки противника. Во главе пехоты Абрамова ехал и Головачев.

Вслед за пехотой двинулись казаки, а орудия открыли беглый огонь картечью. Бухарцы стояли кучно, а наши артиллеристы били точно, поэтому потери противника росли стремительно. Бухарцы пытались палить в ответ, но выпущенные ядра падали на полпути. Это привело к тому, что еще до подхода наших солдат ханское воинство уже запаниковало.

Первое время казалось, что малочисленные русские колонны вот-вот исчезнут среди огромных масс противника, но вопреки этому они не только не исчезли, но вскоре начали их теснить. Издали это смотрелось невероятно – маленькие белые шеренги тут и там теснили огромные красные (от цвета халатов) человеческие массы.

Уже через какие-то полчаса сарбазы левого фланга, осыпаемые с фронта картечью и градом пуль, а с флангов огнем стрелков и казаков, а также поражаемые осколками разрывавшихся над головами их гранат, пришли в состояние паники. Вместо того чтобы вступить с нами во встречный бой, они стояли с поднятыми ружьями и кричали от ужаса.

Прискакавший к ним ренегат Осман, желая привести свою пехоту в чувство, приказал трубить в трубы, а начальникам рубить трусов саблями. Но это только ухудшило положение дел. Видя, как собственные начальники хотят лишить их жизни, сарбазы бросились в бегство.

Увидев бегство сарбазов, Пистолькорс приказал казакам атаковать их. Атака была решительная: казаки изрубили немало бухарцев, но, когда крутой подъем холмов не позволил затащить на них орудия, чтобы поддержать и казачью атаку, все изменилось. Едва картечь перестала долетать, сарбазы пришли в себя и снова построились. Они все равно отходили, но теперь делали это организованно, отстреливаясь и поражая казаков пиками.

Пистолькорс еще дважды бросал казаков вперед, но эти атаки были уже безуспешны. Тем не менее лощина, где прошел авангард, стал могилой для полутора тысяч сарбазов. Убитые лежали грудами, и нашим солдатам пришлось буквально пробираться через эти страшные завалы.

Скоро отступление бухарцев сделалось всеобщим, и батальон, который Головачев с Абрамовым двинули в центр расположения неприятельской пехоты, взойдя на высоты, уже никого там не застал. В это время Осман и Ходжа, видя бегство левого фланга сарбазов, поспешно сняли свою артиллерию с позиции и начали отступать по дороге на Бухару. Но не все обстояло для нас так уж благополучно. 5-й батальон майора Грипенберга (280 человек), который, несмотря на сильный ружейный огонь противника, стремительно бросился в штыки на правый фланг сарбазов, был к этому времени окружен бухарцами. Сарбазы правого фланга атаковали батальон Грипенберга с фронта и флангов, в то время как бухарская конница бухарская бросилась на него с тыла.

В гуще схватки рубились отчаянно. Штабс-капитан Николай Каразин, например, даже сломал свою саблю.

Видя, что положение критическое, Грипенберг вначале отбросил сарбазов огнем, а затем, развернув батальон, ударил по, атаковавшей его с тыла коннице, в штыки. Это несколько улучшило положение, но пробиться из окружения сразу не удалось. Видя критическое положение 5-го батальона, Головачев послал на его поддержку две роты из колонны Пистолькорса. Но к этому времени 5-й батальон успел уже сам принудить противника к отступлению. Вскоре батальон вышел к своим, не потеряв ни одного человека убитыми. Всех семнадцать раненых вынесли на себе. В это время к 5-му батальону прискакал сам Кауфман и окончательно стабилизировал ситуацию. Впоследствии Николай Каразин, став известным художником, увековечит атаку своего батальона в картине «Битва при Зерабулаке».

Между тем регулярная бухарская пехота начала быстро уходить в горы, ища там спасения от нашего огня.

Массы конницы, стоявшие на дороге в Карши, к этому времени так же были рассеяны огнем наших орудий и скрылись с поля сражения. К девяти часам утра лишь вдалеке можно было увидеть поспешно уходящие конные отряды.

В это время на левом фланге противник, преследуемый Пистолькорсом, старался выйти на Бухарскую дорогу. Увидев, что одна из колонн сарбазов, никем не преследуемая, спокойно отходит к переправе через реку Нурпай, Головачев послал против нее казаков, которые почти полностью вырубили колонну.

Затем он послал полковника Пистолькорса с оставшимися тремя сотнями казаков на поддержку Кауфмана, а сам с пехотой авангарда направился к кишлаку Казы и овладел переправой через Нурпай.

К десяти часам неприятеля не было уже нигде. Бухарцы скрылись за высоты Зера-Тау, откуда частью разбежались по домам. Разбитый неприятель отступил, бежал, рассеялся. После этого наши могли отдыхать совершенно спокойно.

Усталость была так велика, что в конце сражения солдаты не могли держать в руках ружья и стреляли с плеч впереди идущих товарищей. Чтобы получить понятие о степени усталости солдат, приведем рассказ Искандер-хана, который с любопытством наблюдал за нашими солдатами во все время дела. Он говорил: «Следуя во второй линии, я посмотрел на одного солдата третьего батальона, который, не будучи в состоянии двигаться (хотя это было под перекрестным огнем), лег на спину и поднял кверху ноги. Солдат, заметив, что я на него пристально смотрю, думал, что я плохо о нем думаю.

«Эй, тамыр! – крикнул солдат – айда вперед! Я не трус, я сейчас побегу».

И вслед затем солдат вскочил на ноги и побежал догонять свою роту». В ходе сражения у нас погибло 63 человека, в то время как бухарцы недосчитались более десяти тысяч.

Когда подъехавший Головачев поздравил Кауфмана с одержанной победой, тот задумчиво ответил:

– Между прочим, Николай Никитич, бухарцы приобретают навык в бою. Они уже встречают атаки атакой, вступают в рукопашный бой, организуют правильное отступление с цепью отстреливающихся стрелков… Все это нам надо принять во внимание при дальнейших действиях.

Головачев расправил свои знаменитые усы, о пышности которых ходили легенды:

– Надеюсь, больше нам никто противостоять уже не сможет!

Объезжая батальоны, Кауфман увидел у штабс-капитана Каразина в руке только один эфес от сабли. Притворно сдвинув брови, сказал ему:

– Вы испортили свое оружие, поручик, а это не есть хорошо! Но… наказывать не буду и пришлю вам другое!

На следующий день Каразин получил от генерал-губернатора золотое оружие с надписью «За храбрость».

Тогда же генерал-губернатор лично сделал рекогносцировку местности вплоть до высот Зера-Тау. Ни казаки, ни джигиты, поднявшиеся на гребень высот Зера-Тау, противника не обнаружили. Зато нашли большое стало баранов, которые оказались очень кстати, так как запасы провианта в отряде были ограничены.

Путь в Бухару был открыт, тем более что лазутчики доставили сведение – у эмира всего осталось только двести человек конвоя, с которым он трепещет в Кермине.

Но в полдень прискакавший из-под Самарканда гонец рассказал, что в Самарканд ворвались шахрисабцы и гарнизон из последних сил отбивается от них в городской цитадели.

Что же в это время на самом деле происходило в Самарканде? Проводив Кауфмана, майор Штемпель с чисто немецкой пунктуальностью приступил к исполнению комендантских обязанностей. Прежде всего, он приказал пополнить запасы воды, сделал переучет провианта, лично осмотрел оставленный боезапас в двести с лишним тысяч патронов. Недовольным остался комендант посещением госпиталя, в котором насчитал едва ли не полтысячи больных и раненых, т. е. столько же, сколько насчитывал сам гарнизон.

Помимо майора в крепости был оставлен (причем не по своей воле) и командир 9-го Туркестанского линейного батальона подполковник Назаров. Подполковник был воином опытным. Участвовал в Венгерском походе, дрался с турками на Дунае в Крымскую войну, воевал на Кавказе с горцами. Уже в Туркестане участвовал во многих стычках с кокандцами и бухарцами. Особо отличился Назаров при штурме Ходжента, где командовал общим резервом и первым занял городскую цитадель, затем при штурме Бухарской крепости, когда под убийственным огнем овладел несколькими орудиями. В сражении с бухарцами под Самаркандом на Чапан-Атинских высотах Назаров успешно командовал центром наших войск. За боевые дела подполковник имел ордена Анны 3-й степени с бантом, Станислава 2-й степени с короной и Георгиевский крест 4-й степени. Знавшие Назарова вспоминали, что он был отчаянным матерщинником, а «храбр какой-то особенной, залихватской храбростью».

После занятия Самарканда Назаров был назначен в подчинение полковнику Пистолькорсу для преследования отступающих бухарцев. Однако Назаров отказался выполнять какой-то приказ Пистолькорса. Что именно произошло между офицерами, в точности неизвестно, но произошел скандал. Узнав об этом, генерал Кауфман арестовал Назарова, заключив его на гауптвахту в Самаркандскую крепость. Отсидев несколько дней, подполковник вышел из-под ареста и тут же снова громко поскандалил с полковником Абрамовым. После этого, чтобы избежать наказания, он срочно лег в госпиталь, сославшись на болезнь. Впрочем, возможно, он и на самом деле был переутомлен непрерывными боями. Отсюда и раздражительность, и срывы. Именно поэтому Назаров не ушел из Самарканда с основными силами, а остался долечиваться.

Отстраненный от должности Назаров был несомненно обижен. Когда Штемпель вошел, подполковник лежал на походной кровати и курил сигару, пуская дым замысловатыми кольцами. На вошедшего Штемпеля Назаров не отреагировал.

– Могли бы и поприветствовать, – недовольно высказался Штемпель. – Все же я сейчас комендант Самарканда и, следовательно, ваш начальник!

– Никакой ты мне не начальник, а потому говорить с тобой не желаю! – грубо ответил Назаров и, демонстративно повернувшись к Штемпелю спиной, продолжил курение сигары.

Покинув палату, Штемпель решил, что обязательно напишет соответствующую докладную на имя Кауфмана, когда тот вернется. Прощать нанесенную обиду он был не намерен.

Чтобы солдаты не сидели без дела, Штемпель заставил их закладывать проломы в стенах и снаряжать старые бухарские гранаты, авось пригодятся!

Рачительный Штемпель нашел применение и старым бухарским пушкам, которые тоже поставил на стенах. Две батарейные и две трофейные бухарские пушки, а также мортиру он оставил в резерве.

Пока в самом городе было тихо, лишь местные узбеки зло посматривали на проходящих мимо солдат и офицеров. А вот сведения из окрестностей были уже тревожными. Там начали скапливаться толпы шахрисабцев, китабцев, ургутцев, найманов и китай-кипчаков, собиравшихся со всех сторон на призывы мулл идти освобождать священный город.

Надо сказать, что лазутчиков у Штемпеля, ввиду его малого нахождения в должности, было очень мало, и о намерениях местных он почти ничего не знал. К тому же местные аксакалы, приходя по разным делам, старались уверить Штемпеля, что в городе все совершенно спокойно.

Первые признаки грядущей бури проявились вечером 1 июня. Тогда к Штемпелю заявилось несколько аксакалов, которые попросили послать солдат, чтобы прогнать шахрисабцев, так как те якобы хотят ворваться в город через Хаджиарарские ворота. Поверив аксакалам, Штемпель послал майора Альбедиля с пехотной ротой, но Альбедиль никого у ворот не обнаружил и вернулся обратно. В это же время наблюдатели с крыши дворца эмира обнаружили на Чапан-Атинских высотах большие толпы. Взобравшийся на стену майор Серов озабоченно крутил седой ус, бормоча:

– Вот так штука, вот так штука!

– Неужели так плохо? – спросил его подошедший художник Верещагин.

– Пока еще ничего, но у нас пятьсот человек гарнизона, а у халатников, по моим сведениям, за двадцать тысяч! – ответил озадаченный Серов. – Пойду предупрежу Штемпеля!

Положение и впрямь было хуже некуда…

Поднявшись на стену и обозрев толпы вооруженных людей, Штемпель вызвал аксакалов, спросил, показывая на окружавшие город толпы:

– Что это за люди?

Аксакалы, не моргнув глазом, ответили:

– Это дикие китай-кипчаки, которые хотят ворваться в город для грабежа. Поэтому мы просим защитить нас от этих разбойников и еще раз послать солдат, чтобы разогнать.

Дело в том, что у восставших к этому времени все было уже готово для нападения на занимаемую гарнизоном цитадель. И теперь хитрые аксакалы пытались выманить часть гарнизона из города, чтобы там уничтожить.

Ни Кауфман, ни комендант Самарканда Штемпель еще не знали, что известие о захвате русскими священного для мусульман города привело в ярость окрестные народы. В отдаленных городах и кишлаках Бухарского ханства собирались и вооружались толпы мстителей, намереваясь идти на выручку священного города, истреблять неверных урусов. Захватить Самарканд эмир Музаффар поручил самому храброму племени – жителям Шахрисабза. Одновременно в сам город были посланы сотни агентов, чтобы уговорить жителей восстать против русских.

На следующее утро неутомимые аксакалы снова оповестили Штемпеля, что шахрисабцы опять подошли к воротам с намерением ворваться в город. Раздраженный непонятной ситуацией Штемпель решил сам во всем разобраться и направился к воротам с пехотной ротой, взводом саперов и двумя орудиями. У ворот действительно толпились вооруженные люди. На предложение Штемпеля убраться подобру-поздорову, толпа не прореагировала. Тогда он приказал ее обстрелять. После нескольких залпов шахрисабцы разбежались. Но вместо них из ближайших садов стали выдвигаться огромные массы вооруженных людей, с явным намерением отсечь отряд Штемпеля от ворот. Тогда майор приказал бить по толпам картечью. Вооруженные люди снова начали разбегаться. И снова вмешались в дело аксакалы.

– Господин! Господин! – кричали они Штемпелю. – Не стреляй по тем, которые сидят в садах, – это самаркандцы, вооружившиеся для защиты города от шаек шахрисабцев и китай-кипчаков!

На этот раз комендант старым обманщикам уже не поверил. Штемпель приказал запереть городские ворота, а сам отступил к Бухарским воротам цитадели, чтобы организовать оборону, но на подходе был атакован толпой самаркандцев. Отбросив их несколькими ружейными залпами, Штемпель прорвался в цитадель, запер ворота и стал готовиться к круговой обороне. Со стен было видно, как жители города, смешавшись с прибывшими толпами, воинственно потрясают оружием, готовясь идти на приступ.

Положение было действительно более чем серьезное. Гарнизон, оставленный в Самарканде, включал 6-й Туркестанский линейный батальон в пятьсот пятьдесят человек (включая нестроевых и музыкантов), сотню саперов, два десятка казаков да сотню артиллеристов. Артиллерия насчитывала всего две пушки и две мортиры. И это против десятков и десятков тысяч! Поэтому под ружье Штемпель поставил всех, включая писарей и музыкантов.

Несмотря на всю сложность нашего положения, воодушевление солдат было всеобщим. Кроме этого, все офицеры, чиновники, купцы и приказчики, бывшие в Самарканде, а также выздоравливавшие солдаты, общим числом около полутора сотен человек, также добровольно встали в строй. Все прекрасно понимали, что, если верх одержат мятежники, погибнут все. Среди прочих был и художник Верещагин, также вставший в общий строй. Немедленно прибежал из госпиталя и опальный подполковник Назаров. На этот раз он вел себя иначе, чем во время предыдущей встречи.

– Господин комендант! – доложил подполковник официально. – Невзирая на старшинство в чине, готов добровольно встать в ряды защитников и исполнять все ваши приказы! Располагайте мною, как посчитаете нужным!

В те минуты, когда на Зерабулакских высотах Кауфман начал атаку бухарской армии, в Самарканде вожди мятежников Ката-Тюря, Джура-бий и Баба-бий-бек повели свои несметные толпы на освобождение трона Тамерлана. Позднее станет известно, что в мятеже участвовало более пятидесяти тысяч фанатиков. Самаркандцы и шахрисабцы, жители Ургута и Мианкальской долины, найманы, каракалпаки, китай-кипчаки под бой барабанов и звуки труб наводнили улицы, ведущие к цитадели. Мятежники заняли ближайшие сады и сакли, открыв оттуда пальбу по стенам и незаделанным проломам. Спустя некоторое время с криками: «Ур, ур!» они устремились на крыши домов, с которых начали обстрел цитадели из ружей и фальконетов, буквально засыпая свинцом крепостной парапет. Вскоре у нас появились первые раненые и убитые. Впрочем, и наш ответный огонь наносил противнику серьезные потери.

Невзирая на огонь, Штемпель со стены высматривал, где больше всего скапливаются мятежники, значит, там вскоре будет и атака. Усилив оборону на угрожаемых участках, он ждал решающего натиска и дождался его.

Вскоре сотни мятежников бросились к Бухарским воротам с горящими головнями и мешками пороха, чтобы их зажечь. Часть осаждающих начала подкапывать стены цитадели. Третьи, под предводительством мулл и ходжей, с помощью надетых на руки и на ноги железных кошек, начали взбираться на стену у городского кладбища.

– Мы должны освободить трон великого Тимура! Мы должны вернуть наши оскверненные мечети! – вопили муллы, подбадривая штурмующих.

«Первый напор был страшен, – вспоминал один из участников событий, – дружный натиск на Самаркандские и Бухарские ворота, которые только успели затворить, грозные, неумолкаемые крики осаждавших, со стороны которых играли зурны, били барабаны, гремела труба – все это составляло только начало».

Но пока, неся потери, гарнизон на всех пунктах отражал бешеный натиск. Несколько прорвавшихся было в цитадель отрядов уничтожили ручными гранатами и короткими штыковыми контрударами. Но натиск не ослабевал. Особенно ожесточенные схватки происходили на подступах к кладбищу, а также у Самаркандских и Бухарских ворот.

Едва одна волна атакующих разбивалась о русские штыки и откатывалась, следом уже атаковала вторая и третья… Спустя некоторое время солдаты, находящиеся в бою с раннего утра, начали выбиваться из сил.

Сменить обороняющихся не было никакой возможности. Последний свой резерв – взвод подпоручика Сидорова, Штемпель держал при себе, бросая то в одно, то в другое место. Удивительно, но три десятка ветеранов постоянно бегали от кладбища до Бухарских ворот и обратно, преодолевая всякий раз почти полверсты, чтобы тут же кинуться в очередную штыковую контратаку.

К вечеру мятежникам удалось поджечь Самаркандские ворота, однако баррикада, устроенная штабс-капитаном Богаевским позади них, помешала штурмовавшим ворваться в цитадель.

А атаки на ворота были непрерывны. Отбиваемый ручными гранатами и штыками, противник откатывался, но потом, собравшись в улицах, снова бросался на ворота. Вскоре при отражении очередной атаки штабс-капитан Богаевский был ранен и его сменил капитан Шеметилло. Впрочем, Богаевский запретил себя нести в госпиталь, а остался здесь же у ворот, помогая советами. Шеметилло удалось потушить подожженные ворота, восстановить поврежденную баррикаду и при поддержке орудий до утра отражать все попытки неприятеля разрушить ворота. При этом защитники ворот, прикрытые от огня с фронта, теряли убитыми и ранеными не так уж много.

Бухарские ворота обороняла сводная команда саперов и выздоравливающих под началом подполковника Назарова. Здесь ситуация была еще хуже. Мятежникам удалось сжечь ворота, и оборонявшиеся на этом участке оказались теперь совершенно неприкрыты от огня противника. С дикими воплями мусульмане несколько раз бросались в проем ворот, но всякий раз, осыпанные картечью и встреченные штыковым ударом саперов, отступали с сильным уроном, бросая убитых и раненых. Во время небольшой передышки перед атаками командовавшие саперами подпоручики Черкесов и Воронец устроили завал из мешков, чтобы прикрыть орудия. После этого в течение ночи неприятель сделал еще три приступа, но всякий раз безуспешно.

Наши потери в первый день штурма были велики – два офицера и двадцать солдат убиты, четыре офицера и более пятидесяти солдат ранены. Под утро атаки стихли. Офицеры и солдаты переводили дух, понимая, что грядущий день не сулит им ничего хорошего.

Утром 3 июня мятежники возобновили обстрел по внутренней площади и стенам цитадели. Едва рассвело, огромные массы мятежников с горящими головнями и мешками пороха снова бросились к Самаркандским воротам и, несмотря на разрывы ручных гранат, ружейный и артиллерийский огонь, сумели их поджечь. Потушить ворота было уже невозможно, и они сгорели. Тогда штабс-капитан Богаевский предложил заложить сгоревшие ворота мешками с землей, оставив лишь амбразуру для орудия. Так и сделали. Мятежники пытались было еще раз атаковать, но, осыпанные картечью из орудия, бежали, оставляя горы трупов. Более в тот день у Самаркандских ворот атак уже не было.

Зато в пять утра сартам удалось проломать в нескольких местах крепостную стену левее Бухарских ворот. Узнав о прорыве, к пролому бросился подполковник Назаров. Там он застал толпу растерянных солдат. Те, увидев офицера, обрадовались.

– Как дела, братцы? – спросил Назаров.

– Врываются, ваше высокоблагородие, врываются!

– Ничего страшного, – успокоил их Назаров. – Не бойтесь, теперь с вами я!

Успокоив солдат, Назаров взял командование в свои руки. Тут же у пролома объявился в сером пальто нараспашку и пуховой шляпе набекрень Верещагин, ища глазами хоть какое-то оружие. Внезапно мимо него пробежал смертельно раненный солдат, держась рукой за грудь:

– Ой, братцы, убили! Ой, убили! Ой, смерть моя пришла!

– Чего кричишь-то, сердешный, ложись! – крикнул ему ближний товарищ, но бедняга побежал дальше, а затем, пошатнувшись, упал замертво.

– Вот вам и ружье, и патроны! – кивнул на убитого Назаров.

Этому сюжету Василий Васильевич впоследствии посвятит картину «Смертельно раненный».

Из воспоминаний художника: «Я взял ружье от первого убитого около меня солдата, наполнил карманы патронами от убитых же и 8 дней оборонял крепость вместе со всеми военными товарищами и… не по какому-либо особенному геройству, а просто потому, что гарнизон наш был уж очень малочислен, так что даже все выздоравливающие из госпиталя, еще малосильные, были выведены на службу для увеличения числа штыков – тут здоровому человеку оставаться праздным грешно, немыслимо».

Бой шел непрерывно, и вскоре большие потери начали оказывать гнетущее впечатление на солдат.

– Всем нам тут помирать! О, Господи, наказал за грехи! – переговаривались они между собой. – Выберемся ли уже живыми отсюда?

В это время примчавшийся в коляске артиллерийский капитан Михневич привез несколько ящиков гранат.

– Разбирайте скорее! – крикнул Назарову. – А я за новой партией!

Солдаты гранаты разобрали, но высовываться из-за стен боялись, так как пули жужжали прямо над головами. Несколько посланных Назаровым так и не сдвинулись с места, ведь высунуться – значило верную смерть. И тогда на стену полез Верещагин.

– Василий Васильевич, не делайте этого! – крикнул снизу Назаров.

Но было поздно. Спрятавшись за зубцом стены, художник отдышался, затем резко выпрямившись, привстал над зубцом и в течение нескольких мгновений обозрел поле боя. Едва он снова спрятался за крепостной карниз, рядом, выбивая щебень с камней, ударило несколько пуль.

– Слева за стеной толпа готовится к штурму! – крикнул Верещагин Назарову. – Минут через пять будут атаковать!

– Приготовить гранаты! – приказал Назаров. – Бросать через стену! Раз-два-три!

И через стену в самую гущу столпившихся для атаки мятежников полетел сразу десяток гранат. Раздались взрывы и истошные вопли – атака была сорвана.

Тем временем сарты все же ворвались сквозь сгоревшие Самаркандские ворота внутрь цитадели. Завалы из мешков они раскидали, а захваченнную пушку пытались утащить к себе.

– Братцы! Пушку забирают! – раздался чей-то отчаянный крик.

Художник Верещагин без шапки, с развевающимися волосами выбежал из рядов оборонявшихся:

– Сюда, ребята! Кто со мной?!

И побежал к Самаркандским воротам.

За ним следом устремился подполковник Назаров. Выглядел он нелепо – в желтой шелковой рубашке, с чехлом вместо фуражки на голове, с револьвером в одной руке и шашкой – в другой. Быстро бежать мешали то и дело спадавшие с ног больничные тапки:

– За мною, ребята! Ура!

Надо было немедленно контратаковать, но солдаты, увидев несущиеся на них толпы, внезапно оробели и остановились. Сорвавший голос Назаров лупил их плашмя шашкою по затылкам, но солдаты только пятились. Видя это, Верещагин бросился вперед с ружьем наперевес и крича во все горло:

– Братцы, за мной!

Это был поступок самоубийцы. Тут же за художником с саблей кинулся Назаров, за ним несколько унтер-офицеров и старых солдат. Началась отчаянная рукопашная схватка. Наши работали штыками и прикладами, как заведенные автоматы. Видя это, к храбрецам присоединились и пришедшие в себя остальные солдаты. Рукопашная свалка стала всеобщей. Наконец, бухарцы не выдержали мясорубки и отхлынули. Наши, вырвавшись из ворот наружу, еще некоторое время их преследовали, но затем, боясь окружения, вернулись. Все пространство вокруг Самаркандских ворот было завалено вражескими трупами.

– Это мы сегодня накололи! – удивлялись солдаты. – Аж самим не верится!

Но и у нас было немало убитых и раненых. Нескольких чересчур увлекшихся солдат бухарцы все же окружили и схватили, а затем, обезглавив, бросили.

После неистовой рукопашной приходил в себя и Верещагин. То, что сам он остался цел во время отчаянной вылазки за крепостные ворота, художник считал большой удачей. Впоследствии он вспоминал: «У меня за этот штурм одна пуля сбила шапку с головы, другая перебила ствол ружья, как раз на высоте груди – значит, отделался дешево».

Много неприятностей доставляли тянувшиеся вдоль внешней стороны крепостной стены сакли, в которых разместились бухарские стрелки. В очередной рукопашной у ближайшей сакли Верещагин схватился со здоровенным сартом. Хорошо на помощь вовремя подоспели наши солдаты – сарта прикололи, а художника выручили.

Однако радоваться было рано. В десять утра толпы фанатиков все же ворвались в цитадель сразу с двух сторон – со стороны провиантского склада и в пролом недалеко от Самаркандских ворот. Понимая, что счет пошел на минуты, три десятка легкораненых солдат, схватив ружья, бросились к провиантскому складу. Объединившись там с обозниками, писарями и музыкантами, они вступили в отчаянный рукопашный бой.

Вскоре к раненым и обозникам подоспела посланная Штемпелем команда артиллеристов с ручными гранатами. Гранаты сделали свое дело, и нападавшие были отброшены с огромным уроном. Пролом правее Самаркандских ворот также удалось отстоять.

Час спустя последовала уже бешеная атака Бухарских ворот. Командовавший там Назаров вначале отбивался картечью. Когда же мятежники придвинулись вплотную, ударил в штыки. Во время этой свалки, направляя огонь орудия, был поражен тремя пулями и умер, обняв орудие, храбрый подпоручик Служенко, успевший, уже умирая, прокричать:

– Ура, братцы! Пли!

В этой рукопашной Назаров опрокинул мятежников, после чего преследовал их по улицам, несмотря на огонь с крыш саклей. Пока Назаров отгонял противника от цитадели, подпоручик Черкасов исправил завал.

Более у Бухарских ворот мятежники уже не атаковали, а только беспокоили стрельбой.

К этому времени утомление офицеров и солдат было полным. Чтобы хоть как-то поддержать силы людей, купец Трубчанинов и приказчик купца Хлудова Самарин (сами дравшиеся в первых рядах) начали раздавать запасы чая, вина и водки. Это немного всех взбодрило.

Попив чаю, подполковник Назаров демонстративно установил возле Бухарских ворот свою походную кровать с красным одеялом, пообещал солдатам не покидать позицию даже во сне. Впрочем, поспать на кровати ему так и не удалось. Рядом с Назаровым все время обороны будет находиться и Василий Верещагин.

Между тем в три часа пополудни Джура-бий, Ката-тюря и Баба-бек, получив известие о разгроме бухарской армии на Зерабулакских высотах, поняли, что их дело проиграно, и начали понемногу отводить часть шахрисабцев из Самарканда. За шахрисабцами к Чапан-Атинским высотам потянулась часть найманов, каракалпаков, китай-кипчаков. После этого перестрелка прекратилась. Наши воспряли духом, надеясь, что на этом все закончилось.

Но два часа спустя вожди мятежа по какой-то причине решили продолжить штурм. Снова густые толпы с решимостью и фанатизмом рванулись в ворота и проломы, снова началось их безжалостное истребление.

Из воспоминаний художника Василия Верещагина: «Сильный шум, но ничего еще нет, шум все увеличивается, слышны уже крики отдельных голосов: очевидно, они направляются к пролому невдалеке от нас; мы перешли туда, притаились у стены, ждем.

– Пойдем на стену, встретим их там, – шепчу я Назарову, наскучив ожиданием.

– Тсс, – отвечает он мне, – пусть войдут.

Этот момент послужил мне для одной из моих картин».

После нескольких таких бешеных атак мусульмане были окончательно отброшены. Капитан Шеметилло даже сделал вылазку из Самаркандских ворот и зажег близлежащие городские сакли. К этому времени один из вождей мятежа Омар-Хаджи начал терять терпение:

– Вот уже второй день мы нападаем на цитадель и стреляем в московитов. А они, как и раньше, отстреливаются и не заметно, чтобы унывали или делались вялыми.

Его соратник Джурабек пытался его успокоить:

– Да, московиты держатся твердо, но у них нет ни воды, ни провианта, и рано или поздно они или умрут от жажды или сдадутся.

После этого Джурабек послал Штемпелю предложение сдаться, обещая всех оставить живыми. Ответа, разумеется, он так и не дождался…

Наши потери на второй день штурма простиралась до 70 убитых и раненых. Остальные были обессилены до такой степени, что не могли держать в руках ружья…

Впоследствии военные историки признают, что с тактической стороны оборона цитадели была безукоризненна. Фон Штемпель, своевременно получая донесения, грамотно использовал свой небольшой резерв. Поэтому, несмотря на большое протяжение цитадели, противник везде встречал надлежащий отпор. На своем месте был и командовавший артиллерией капитан Михневич. Его картечь и ручные гранаты зачастую являлись последним аргументом, обращавшим в бегство толпы мятежников.

Пятого, шестого и седьмого июня неприятель продолжал приступы, атакуя ежедневно по несколько раз ворота и проломы. Атаки следовали за атаками, и каждая увеличивала наши потери. Все больные и легкораненые давно были в боевом строю. В переполненном лазарете лежали только самые тяжелые. Ухаживать за ними было некому, так как санитары ушли в бой, единственный оставшийся врач делал все, что мог, но силы его были не бесконечны. Последних раненых складывали прямо в тронном зале Тамерлана…

Пальба по стенам и цитадели днем не прекращалась ни на минуту, ослабевая только к ночи. Гарнизон, отбивая приступы, делал вылазки, очищая площадки перед воротами, что значительно уменьшало пальбу неприятеля по цитадели.

На третий день, не зная, что Кауфман уже двигается на выручку, солдаты начинали терять терпение. Флегматичный Штемпель не мог уже поддерживать изначальный боевой дух в солдатах. В данной ситуации незаменимым оказался подполковник Назаров. Храбрый кавказский рубака, он обладал умением обращаться с солдатами, знал, как ободрить их соленой шуткой и забористым матерным словцом. Где появлялся Назаров, там снова воцарялся боевой настрой. Именно Назаров стал моральной опорой гарнизона, поддерживая дух геройского самоотвержения до последней минуты осады. Штемпель и Назаров прекрасно дополнили друг друга – спокойный и хладнокровный немецкий барон и горячий, храбрый русак Назаров. При этом если Штемпель был мозгом обороны, то Назаров стал ее душой.

В конце концов, ввиду больших потерь, не зная ничего о результатах похода Кауфмана к Катта-Кургану и его дальнейших намерениях, фон Штемпель пришел к убеждению, что оборонять всю цитадель малым числом людей долго не получится.

– Господа, предлагаю следующий план, – объявил он собранным во время одной из передышек офицерам. – В случае прорыва противника в цитадель отступаем в ханский дворец, запираемся там и обороняемся до последней возможности. Когда же нас почти всех перебьют, то последние, оставшиеся в живых, взорвутся вместе с порохом. Будут ли другие мнения?

Других мнений не было.

Из воспоминаний участника совещания: «С этого тщедушного, морщинистого, любезного, но молчаливого русского немца, едва, впрочем, владевшего немецким языком, сталось бы исполнить решение и отправить нас всех сначала на воздух, а потом туда, откуда еще никто не возвращался…»

Следует сказать, что Штемпель неоднократно посылал людей известить Кауфмана о происходящем в Самарканде. Но дозоры мятежников по дороге в Катта-Курган ловили наших посланников. Позднее станет известно, что пробраться удалось только седьмому из посланных, остальные были пойманы и запытаны до смерти. Только на седьмые сутки после начала штурма Штемпель, наконец-то, получил письмо командующего о его движении к Самарканду. В письме значилось: «Держитесь! Завтра я буду у вас».

Обрадованный комендант сам обошел всю линию обороны, зачитывая солдатам записку генерал-губернатора Туркестана. Радостная весть была встречена дружным «ура!». А взвившаяся вскоре в ночном небе ракета возвестила, что Кауфман уже совсем рядом.

5 июня Кауфман после одержанной победы на Зерабулакских высотах прибыл в Катта-Курган. Небольшая толпа жителей и аксакалы поздравляли его с победой. Кауфман созвал военный совет. Решали, что делать дальше: идти ли к Бухаре, путь на которую после этой победы был открыт, или вернуться в Самарканд? Мнения разделились. Генерал Гейнс убеждал, что надо брать Бухару, сопротивления, мол, не будет. Генерал Головачев настаивал на скорейшем возвращении в Самарканд – судьба оставленного там гарнизона внушала ему тревогу. С Головачевым после некоторого раздумья согласился и Кауфман.

Оставив в Катта-Кургане батальон и два орудия, он со всем остальным отрядом и артиллерией немедленно выступил к Самарканду. Дорога была совершенно свободна; кишлаки по-прежнему пусты, нигде ни души, только в долине, в садах, бродили толпы безоружных жителей.

Отряд переночевал в кишлаке Карасу, на половине расстояния между Катта-Курганом и Самаркандом. Там к Кауфману явился бек Джаны-Кургана, сообщивший, что Самарканд осадили сыновья эмира и шахрисабзские беки. Рано утром Кауфман продолжил движение. В полутора десятка верстах от Самарканда отряд остановился на привал. Со стороны Самарканда была уже слышна канонада. На привале Кауфман, наконец, получил донесение майора Штемпеля, которое передал верный казах. Чтобы противник не мог его прочитать, Штемпель писал по-немецки: «Мы окружены, штурмы непрерывны, потери большие, нужна помощь…»

После этого отряд двинулся вперед уже почти бегом. К вечеру Кауфман подошел к садам Самарканда, наполненным шайками мятежников. При виде русских войск многие мятежники начали разбегаться во все стороны.

Утром 8 числа командующий лично повел отряд с песнями и барабанным боем в Самарканд. Колонны солдат двинулись по узким улицам Самарканда, обращая в бегство толпы вооруженных самаркандцев. Одновременно сделал вылазку и гарнизон. С городских мечетей по нашим палили из фальконетов.

– Непорядок! – мотнул своей белобрысой головой подполковник Назаров. – Надо их оттуда выкурить!

Сказано – сделано! Солдаты мгновенно ворвались в мечети и перекололи штыками их защитников.

В это же время герой Ташкента полковник Абрамов со своей колонной разгромил огромную толпу китай-кипчаков, заставив их бежать на северный берег Зеравшана.

К полудню наши колонны полностью зачистили город от мятежников. Теперь Самарканд являл собой груды развалин, над которыми клубился дым. Повсюду валялись горы трупов, обгоревших скелетов и человеческих костей…

Всего наши потери за все время обороны Самарканда составили 180 офицеров и солдат. Ранены были почти все. Что касается самой беспримерной шестидневной обороны цитадели Самарканда, то она заняла почетное место в летописи славных дел нашей армии. «Шесть дней защиты Самарканда, – писал впоследствии историк русской армии Антон Керсновский, – навсегда останутся блистательной страницей в летописях и традициях туркестанских войск».

Героический гарнизон Кауфман поблагодарил следующим приказом: «Храбрые войска гарнизона самаркандской цитадели! Шагрисабские войска и массы вооруженных городских и окрестных жителей, увлеченных возмутителями, возымели дерзкую мысль уничтожить вас. Они ошиблись и наказаны. Вас руководили долг, присяга и честное русское имя. Больные и раненые, могущие стрелять и колоть, все были в строю, на стенах и в вылазках. Распорядительный, храбрый комендант и все господа штаб– и обер-офицеры были с вами всегда, руководили вами и разделяли ваши опасности. Их распорядительность, а ваша храбрость и стойкость сделали ничтожными все попытки неприятеля. Вы не уступили ему ничего. Вы бились семь дней, и когда на восьмой я пришел к вам – все были так бодры и веселы, что нельзя было мне не любоваться, не гордиться вами! Помяните доброй и вечной памятью падших во время этой славной семидневной обороны цитадели. А вам молодцам – спасибо за службу»!

На похоронах погибших Кауфман сказал слова, облетевшие вскоре всю Россию:

– Здесь русская земля, в которой не стыдно лежать русским костям!

Следует сказать, что в первый же день солдаты попросили отслужить молебен за здоровье подполковника Назарова как своего главного спасителя. При этом Назаров был строг к нарушителям порядка и воинской морали. Когда на его глазах подвыпивший солдат подошел к валявшемуся трупу мятежника и, глумясь, со всего маха воткнул штык в глаз, да еще повернул, так что в черепе скрипнуло, проходивший мимо Назаров вспылил.

Подбежав к солдату, он отпустил ему увесистую оплеуху:

– Ах, ты подлец, над мертвым издеваться!

…В тот же день к Кауфману явились с повинной аксакалы. С ними теперь не церемонились. Руководители мятежа тут же были выявлены, приговорены к казни и расстреляны.

К сидевшему на стуле посреди дворцового двора Кауфману подтаскивали очередного главаря.

– Расстрелять! – устало кивал головой генерал-губернатор. – Расстрелять! Расстрелять!

В наказание Кауфман приказал… сжечь городской базар, а за измену, по старой военной традиции, отдать город на три дня на разграбление. Женщинам и детям, впрочем, было разрешено уйти.

Уже через сутки жители Самарканда запросили пощады и получили ее. Спокойствие и порядок были быстро восстановлены. Самарканд стал очищаться от костей и пепла.

Вскоре солдаты уже пели кем-то сочиненное на злобу дня:

Тем временем мятежные шахрисабцы бежали за горы, понимая, что пощады им после всего содеянного не будет. Последним ушел с остатками сил Абдул-Гафар, до последнего стоявший с 15-тысячной конницей против Яны-Кургана.

Получив известие о разгроме своих войск, эмир Музаффар бежал в пески Казылкума, боясь по пути заезжать даже в преданные ему кишлаки. Для успокоения народа эмир послал в Бухару сердара Наджмуддина-ходжу. Когда Наджмуддин-ходжа подъехал к воротам Дерваз-Мезар, озлобленный народ бросился на него, угрожая смертью за преданность эмиру. Увещаниями Наджмуддин-ходжа все же кое-как успокоил толпу, а большой обед, данный им народу, восстановил в Бухаре некоторое спокойствие. Тогда и эмир после трехдневного укрывательства в голодной степи, где ему пришлось испытать всевозможные лишения, не исключая даже недостаток воды, приехал в Кермине. Жители Кермине приняли его неохотно.

Тем не менее благодаря влиянию преданных беков эмиру удалось собрать там совет беков. Решали, что делать дальше. Наджмуддин-ходжа энергически доказывал необходимость заключения мира с русскими. После этого большая часть беков согласились, что дальнейшая борьба с русскими бесполезна. Сеид-Музаффар окончил заседание совета словами:

– Теперь мне остается только одно: собрать все войска, оружие и орудия, отдать все это Белому Царю и просить, чтобы он позволил мне отправиться в Мекку на покаяние. Я чувствую, что смерть моя близка.

Что и говорить, блистательный план Кауфмана увенчался успехом. Неприятель был полностью разбит и теперь фактически капитулировал. Отныне все Бухарское ханство было в наших руках. Но, увы, войск для занятия Бухары у нас просто не было…

К 10 июня в Самарканде у Кауфмана имелось всего две тысячи штыков и три казачьих сотни да 16 орудий. На спокойствие со стороны Шахрисабза рассчитывать было нельзя, так как там собирались беки, не пожелавшие сдаться. Туда же скрылся и старший сын эмира Катта-тюря, мечтавший стать ханом Бухары и восставший против отца. Когда Катта-тюря прибыл в Шахрисабз, местные беки подняли его на белом войлоке и провозгласили новым ханом.

Для Кауфмана было очевидно, что едва он пойдет к Бухаре, шахрисабцы во главе с Катта-тюрей спустятся с гор и начнут снова подбивать жителей равнины на новый мятеж, собирая толпы для нападения на Бухару и Самарканд. В такой ситуации занятие Бухары было возможно только в случае, если бы мы имели возможность оставить в Самарканде все наличные на тот момент войска. Для осады и взятия же самой Бухары нам требовалось еще, как минимум, три тысячи штыков, взять которые было просто неоткуда. К тому же действующий отряд был до крайности изнурен болезнями и поносами, которыми страдали почти все. По этим причинам о немедленном принятии Бухары в российское подданство думать было нечего. Кауфману надо было срочно искать какой-то другой выход.

Тем временем из Петербурга пришли награды за оборону Самарканда и другие бои. Они были на редкость щедрыми. Надо отдать должное императору Александру II, наград для туркестанских героев он никогда не жалел.

Майор фон Штемпель получил чин подполковника за Зеравшанское дело, а за отбитие штурма Самарканда – сразу и чин полковника, с Георгиевским крестом в придачу. Впоследствии фон Штемпель дослужится до генерал-майора, будет командовать пехотной бригадой, выйдет в отставку и умрет в 1891 году.

Подполковник Николай Назаров был прощен за прошлые прегрешения и произведен в полковники, а чуть позднее получил золотую саблю «За храбрость» и Владимира 3-й степени с мечами. Впоследствии Назаров дослужится до генерал-майора, отличится в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов и умрет в Петербурге в 1907 году.

Во время службы в Андижане с Назаровым произойдет любопытный случай. Полковник влюбился в 15-летнюю дочку мелкого купца по имени Сары. Это для нас пятнадцатилетняя девочка – ребенок. Для Азии XIX века – это уже невеста. Впервые увидев девочку в лавке, Назаров накупил у ее отца столько товаров, что пришлось заказывать повозку. Сопровождать товары в дом покупателя была отправлена Сары. Назаров показал гостье свой дом, угостил сладостями и шербетом. Особенное впечатление на юную красавицу произвел красивый сундучок с «двигающимися картинками». Надо было крутить ручку и заглядывать в окошко, в котором сменяли друг друга виды Парижа с гуляющей публикой, среди которой девочку особенно поразили диковинные женщины – дамы в красивых европейских платьях по фигуре и шляпках, украшенных цветами.

– Я тоже хочу быть такой, как они! – безапелляционно заявила она Назарову.

Юная Сары оказалась своенравной и даже дерзкой! Вернувшись домой и отдав отцу деньги, она вдруг громко крикнула вознице:

– Вези меня обратно! К урусу, во дворец!

Только родные ее и видели…

Надо сказать, что в то время многие местные девушки и женщины охотно шли на содержание к русским. Так, в Фергане, спустя всего несколько месяцев после прихода наших войск дочь бывшего раиса (начальника) вступила в открытое сожительство с русским чиновником. Жить с русскими было престижно. Они были не только богаче азиатских женихов, но и давали сожительницам такую свободу, о которой те раньше и не мечтали. Современник пишет: «Жены уходили от мужей, а дочери от родителей, издеваясь над теми, кто за непослушание мог раньше вывести их за город и побить камнями». Впрочем, чтобы решиться на такой шаг, надо было обладать сильным характером.

Что касается Назарова, то на следующее утро он приехал в лавку купца с подарками, чтобы объясниться. Однако хозяина там уже не было. Как оказалось, купец за одну ночь продал лавку вместе с товаром, собрал жену, остальных детей и уехал из Андижана восвояси, чтобы никто не попрекал его страшным позором, который навлекла на весь его род непокорная Сары…

Надо сказать, что Назаров серьезно занялся преобразованием Сары в европейскую даму. Он нанял ей русских учителей, она училась языкам, математике и хорошим манерам, проявляла большие способности к точным наукам, прекрасно играла в шахматы. Известно, что впоследствии у Назарова и Сары родился сын Сахиб. А саму Сары именовали в Андижане не иначе, как Сары-байхатын (женщина-властительница). Женился ли Назаров официально на Сары и приняла ли она православие – неизвестно. Но судя по тому, что своего сына она назвала Сахибом, Сары осталась в мусульманстве, а, следовательно, в официальном браке с Назаровым не состояла…

…Следующие чины и ордена получили и все другие, участвовавшие в обороне Самарканда офицеры, награждены были и солдаты.

Что касается главного тогдашнего участника Большой Игры в Средней Азии генерал-майора Гейнса, то некоторое время спустя он получил назначение на должность военного губернатора Тургайской области. К этому времени здоровье генерала уже оставляло желать лучшего, и через год Гейнса перевели в европейскую часть России, назначив одесским градоначальником, а еще через пару лет генерал-губернатором Казани. В истории России генерал Гейнс, помимо разведки, оставил весомый след в этнографии. В научных кругах он и сегодня считается одним из признанных дореволюционных специалистов по Средней Азии.

Художник Василий Верещагин за участие в защите Самарканда получил Георгиевский крест 4-го класса. Имея впоследствии множество наград за свое творчество, Верещагин всегда признавал и носил до самой гибели на груди только этот «самаркандский» крест. Когда его спрашивали о том, изведал ли он в своей жизни счастье, художник отвечал:

– Дни в обороне Бухарских ворот и были самыми счастливыми днями моей жизни!

Впоследствии Верещагин успеет еще отличиться в годы Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, а погибнет уже в Русско-японскую войну у Порт-Артура, вместе со своим другом – вице-адмиралом Макаровым, на броненосце «Петропавловск».

А вскоре к Кауфману прибыл любимец эмира Бухары Мусса-бек с письмом, в котором эмир Сеид-Музаффар выражал готовность оставить ханство, прося разрешения сложить оружие и, поручив судьбу ханства великодушию и щедротам российского императора, удалиться в Мекку.

Письмо было как нельзя кстати и сразу решало множество проблем. Довольно хмыкнув, Кауфман сказал посланцу:

– Передайте эмиру, что в планы России вовсе не входит лишение его власти и уж тем более русский царь не собирается ликвидировать Бухарский эмират. России выгоднее иметь его в качестве подданного, нежели ликвидировать бухарские владения!

– Все передам! Все передам! – беспрестанно кланялся Мусса-бек, уходя.

Когда он удалился, Кауфман продолжил свою мысль уже для окружавших его офицеров:

– Ликвидация эмирата вызовет значительные траты на создание новой системы управления, содержание гарнизонов, а, кроме того, такой шаг вызвал бы новые протесты со стороны Англии и новую истерику нашего Министерства иностранных дел.

Еще через десять дней был заключен русско-бухарский мирный договор на условиях Кауфмана.

Бухара заключила мир с Россией, признав все ее завоевания, фактически признав свою вассальную зависимость от Петербурга. По мирному договору 23 июня 1868 года Бухара признала за Россией все захваченные нами кокандские земли, уступила свои приграничные территории, обязалась обеспечивать безопасность и свободу торговли наших купцов и отменила рабство.

Договор включал и пункт о контрибуции – 500 тысяч рублей. До полной выплаты контрибуции Самарканд и Катта-Курган с окрестностями включались в состав русских владений, как новый Зеравшанский округ.

Временный Зеравшанский округ возглавил произведенный в генерал-майоры Абрамов. Выбор был весьма удачным. Абрамов происходил из дворян Новгородской губернии, воспитание получил в Дворянском полку и откуда в 1854 года выпущен прапорщиком артиллерии. Затем служил артиллеристом в Сибири, а с 1862 года в Средней Азии, где сразу же попал в круговорот сражений. Штурмовал Пишпек, Аулие-Ату, Чимкент и Чиназ. Буквально через пару лет за боевые дела молодой офицер уже имел ордена Анны 4-й и 3-й степеней, а также Станислава 3-й степени и капитанские эполеты. При взятии Пишпека Абрамов был тяжело контужен в голову. С тех пор его мучили сильные головные боли. Единственным спасением от них была небольшая кожаная шапочка, которую Абрамов носил, не снимая. Сказалась контузия и на зрении храбреца. Теперь Абрамов всегда носил очки с толстыми стеклами. И шапочка, и очки, в сочетании с бородой придавали ему вид профессора, что было всегда предметом шуток и подначек. Теперь Абрамова именно так и величали, как в кругу молодых офицеров, так и в высших кабинетах. Отличаясь флегматичным характером, Абрамов реагировал на шутки в свой адрес спокойно. По воспоминаниям современников, Абрамов всегда был прям в суждениях и честен в отношениях с товарищами, слыл хлебосолом, не дурак был выпить в узком кругу шампанского и перекинуться картами в популярную тогда среди офицеров «табельку».

…А еще через пять лет Бухара согласилась на установление полного российского протектората. В свою очередь, Россия обязывалась оказывать эмиру поддержку во время внутренних смут и помогать в случае какой-либо агрессии.

Между тем мятеж против потерявшего популярность Музаффара поддержал его старший сын Абдумалик, который уже давно имел контакты с англичанами. Восстание Абдумалика было поддержано китабским и шахрисабзским беками. Кауфман свое слово сдержал. Посланный им отряд помог эмиру вернуть Шахрисабз и разгромить сторонников Абдумалика. После этого Абдумалик бежал в Хорезм, а затем в Индию к англичанам. Восстание китабских и шахрисабзских беков против Музаффара было подавлено силами российских войск.

Что касается эмира, то после этого, до своей смерти в 1885 году, он не создавал России никаких хлопот, тихо сидя в окружении гарема в своем дворце.

Покорение Бухарского ханства явилось выдающейся победой в противостоянии с Англией. Отныне Бухара становилась нашим передовым форпостом в Средней Азии со всеми вытекающими последствиями. Фактически мы ответили англичанам на подчинение ими Афганистана Бухарой. Теперь противникам по Большой Игра предстояла схватка за оставшиеся ханства – Хивинское и Кокандское.

Заняв новые рубежи в Средней Азии, Россия теперь основательно на них закреплялась, готовясь к дальнейшему продвижению в глубь пустынь.

После получения известия о взятии Самарканда в нашем Министерстве иностранных дел начался переполох. Министр Горчаков трепетал – англичане прислали ему резкую ноту. Теперь Горчаков пытался настроить Александра II против «самовольного» генерал-губернатора Туркестана.

В результате в августе 1868 года, когда Кауфман выехал из Ташкента в Петербург для личного доклада, в степи на одной из почтовых станций его встретил фельдкурьер с высочайшим предписанием немедленно вернуть Самарканд и Катта-Курган эмиру Музаффару. Кауфман молча прочитал предписание, положил его в походный саквояж и, не сделав никакого распоряжения, продолжил свой путь. В данном случае генерал-губернатор отчаянно рисковал своей карьерой, но все равно поступил так, как подсказывала ему его совесть и честь. Александр II встретил Кауфмана криками и угрозами, но выслушав оскорбительную тираду императора, Кауфман заявил:

– Мы не имеем права отдавать то, что уже взято с боем. Отдать Самарканд и другие завоеванные города и кишлаки – значит полностью уронить престиж России в глазах местных правителей и населения. После этого к нам никто не будет относиться с почтением и уважением. В результате этого, не ударив палец о палец, Англия получит себе всю Среднюю Азию. Если вы, ваше величество, желаете отдать все Англии, то я в этом не участвую. Посему прошу немедленной отставки.

Категоричность Кауфмана впечатлила Александра. Помолчав, он подошел и приобнял генерал-губернатора.

– Не будем горячиться, Николай Петрович, – сказал он уже совершенно спокойно. – Езжай и скажи все эти слова Горчакову.

Когда Кауфман повторил свои слова, присовокупив, что его позицию поддерживает император, у Горчакова запотели очки… Скрывая свою досаду, он пригласил Кауфмана испить с ним чая. Тот отказался.

В тот день победа осталась за генерал-губернатором Туркестана. Но что будет завтра, не знал никто.

Вернувшись осенью в Ташкент, Кауфман говорил в кругу соратников:

– Наша дипломатия да и все правительство поддались беснованию Англии. К сожалению, в столице господствует полное непонимание нашего положения в Средней Азии… Это бюрократическое невежество просто поразительно. Ведь истерики в Лондоне должны не пугать наше правительство, а, наоборот, радовать! Если наше движение в Азии приводит англичан в этакое неистовство, значит, вы верно нащупали их ахиллесову пяту. Ведь несомненно, что, являясь нашим главным врагом, Англия нигде так не уязвима, как в Азии. Средняя Азия – это узда, которой мы всегда можем сдерживать заносчивых бритов. Чуть рыпнутся, а вожжи-то и натянем! Не балуй!

Вечером, сидя за письменным столом, генерал-губернатор, будучи человеком обстоятельным, записывал планы нововведений в Ташкенте: полная отмена рабства и зверских казней, учреждение городской думы и публичной библиотеки, издание газеты «Туркестанские ведомости» (для русских) и «Туземной газеты» (на арабском – для местных)…

В июне 1868 года между Петербургом и Бухарой был заключен мирный договор. Бухарское правительство официально признало вхождение Ходжента, Ура-Тюбе и Джизака в состав России. Кроме этого, русским подданным предоставлялось право свободной торговли и учреждения торговых агентств в ханстве, проезда через его территорию в другие государства, а также гарантировалась безопасность личности и имущества.

Таким образом, большая часть Средней Азии стремительно вошла в состав России, а Кокандское и Бухарское ханства были вынуждены признать свою вассальную зависимость от нее. Подчинение остальных регионов Средней Азии стало теперь лишь делом времени. Отныне Россия могла уделить больше внимания Хивинскому ханству, овладению восточным побережьем Каспийского моря и всей Туркмении, а также развитию связей с Китаем, особенно с его западной провинцией Синьцзян.

Лондон отреагировал на взятие Самарканда и фактическую ликвидацию Бухарского ханства очень нервно. Понять англичан было можно. Русские уверенно занимали огромные пространства Средней Азии, подчиняя себе ханства, которые всегда были англичанам не по зубам (как не вспомнить казненных в Бухаре английских офицеров-лазутчиков!).

В Лондоне понимали, что Бухарой дело не ограничится и далее настанет черед Коканда и Хивы, после чего Россия окажется уже на границе Афганистана – последнего барьера перед Индией. Одна мысль об этом доводила английских дипломатов до обморочного состояния, но что они могли сделать в реальности? Начинать полномасштабную войну с Россией теперь в Лондоне боялись. Одно дело воевать в далеком Крыму и совсем другое дело в афганских предгорьях, откуда рукой подать до долин Инда.

Да, в Лондоне вызвали в Министерство иностранных дел нашего посла Бруннова и вручили ему ноту. Тот повертел в руках листок бумаги, повздыхал, пожал плечами, мол, сам ничего не знал и искренне вам сочувствую, после чего был таков.

За англичан на взятие Самарканда реально ответили лишь их ближайшие собратья американцы – книгой секретаря американского посольства в Петербурге Юджина Скайлера. Почуяв конъюнктуру, дипломат написал книгу «Туркестан», собрав весь скандальный материал по Средней Азии, в том числе о коррупции и плохом управлении на завоеванных территориях. Русские либералы встретили книгу с восторгом.

– Вот она настоящая правда о том, что творит прогнивший царизм в азиатских пустынях! – радостно кричали они, потрясая еще пахнувшей типографией книжкой.

– Но ведь сам Скайлер никогда не был дальше Нижнего Новгорода, как же можно писать о том, чего не знаешь? – призывали к голосу разума приверженцы более умеренных взглядов.

– Никто из нас не видел Господа, но все мы знаем, что он есть! – нагло парировали либералы.

– Что-то действительно смешалось в нашем доме, если ставят вровень Бога и американского секретаря! – качали головами умеренные и отходили подальше от буйных.

В «Таймс» в те дни можно было прочесть: «В Петербурге все еще размышляют над проектами включения Востока в одну большую империю… Такие проекты будут неизбежно представлять собой сумасбродную и невыполнимую мечту». Судя по отсутствию (временному) сильных ответных ходов, английская верхушка сочла за благо пока держаться данной точки зрения.

Тогдашний вице-король Индии лорд Нортбрук писал министру по делам Индии Аргайлу: «Чем больше Россия расширяет свои владения (в Туркестане), тем более она открыта для нашего удара и тем меньше у неё сил его отразить». Мол, пусть ситуация зреет, мы ответим в нужный момент. Но это была попытка сохранить хорошую мину при плохой игре…

Теперь только хан Хивы, отделенной непроходимой пустыней, все еще бросал вызов России. Кауфману в Ташкенте и Игнатьеву в Петербурге было очевидно, что для покорения Хивы следует радикально улучшить коммуникации. Пока что войска прибывали в Туркестан только после длинного и трудного марша из Оренбурга, в то время, как Хива, как показали предыдущие экспедиции, была еще более труднодоступна. Чтобы переправлять войска и снаряжение, нужен был прямой маршрут из европейской части России, а также дороги в самом Туркестане. Наиболее очевидным способом решить это – было строительство порта на восточном берегу Каспия. Тогда войска можно было бы отправлять вниз по Волге и далее через Каспий. Возможна также была бы быстрая переброска и кавказских войск.

Зимой 1869 года, всего через восемнадцать месяцев после покорения Бухары, небольшой отряд российских войск был перевезен из Петровска в пустынный залив на восточном берегу Каспийского моря. Место это было известно как Красноводск, считалось, что когда-то именно здесь Амударья впадала в Каспий. Вся операция была строго засекречена, поскольку задача состояла в том, чтобы построить в Красноводске нашу опорную базу. И все же известие о высадке русских в Красноводске вскоре достигло ушей англичан. Строительство русской крепости на восточном берегу Каспия встревожило их куда сильнее, так как это расценивалось как непосредственная угроза Афганистану, а значит, и Индии.

Если до тех пор, следуя политике «умелого бездействия», английское правительство ограничивалось тем, что заявляло Петербургу протесты по поводу продвижения в Центральной Азии, указывая, что оно происходит вопреки его собственным официальным заявлениям, то теперь в Лондоне активизировались сторонники политики «наступательной школы» и их идейный предводитель Генри Роулинсон.

– Надо как можно скорее отказаться от предательской политики неумелого бездействия! – вещал он. – И как можно скорее сделать Афганистан нашим протекторатом, пока вместо нас этого не сделали русские!

Теперь к Роулинсону прислушались куда более внимательно, чем раньше. Даже некоторые бывшие сторонники либералов начали говорить о разумности утверждений неистового Роулинсона. Вскоре к сторонникам нового подхода в отношениях с Россией присоединился и новый вице-король Джон Лоуренс. Теперь бывший сторонник бездействия утверждал:

– Россию следует серьезно предупредить о недопустимости вмешательства в дела Афганистана или любого другого государства, граничащего с Индией. Надо ясно дать понять Петербургу, что продвижение к Индии, переходящее некоторый рубеж, повлечет за собой войну с нами во всех частях света.

Надо сказать, что англичане регулярно получали информацию и из Коканда, и из Кашгара, и из Хивы. Анализ ее показывал – русские готовятся к новому броску.

Английский историк писал: «Русофобский психоз разжигали консервативные лондонские газеты. Англичане словно забыли о том, что двинуться в Азию русских заставила в том числе и активность их дипломатии и военных в Центральной Азии и Персии. Дипломатия сродни физике – сила действия равна силе противодействия. И англичане получили от Петербурга совершенно логичный ответ на свою активность. Но это их конечно возмущало. Потому что хорошо известно – что можно Западу, то нельзя никому другому. Впрочем, пока вице-королем Индии был либерал Джон Лоуренс, позиция Англии была весьма сдержанной. Лоуренс полагал, что опасность русского похода на Индию сильно преувеличена, кроме того, он был уверен, что противоречия между империями можно уладить дипломатическим путем. Хотя бы потому, что Англия промышленно более развита, чем Россия, и ей есть чем надавить на русских в дипломатическом плане».

К тому же в середине 60-х годов XIX века в Индии сложилась очень тяжелая ситуация. В стране разразился катастрофический голод, который привел к массовым волнениям. Непрочность своего присутствия в Индии англичане ощущали все более отчетливо. Английские генералы и колониальные чиновники считали, что упрочить британское господство можно только одним способом – показать всем силу Британии с помощью оружия, активной дипломатии и жестких мер внутри Индии. Так что отставки либерала Лоуренса добивались многие влиятельные политики. Вскоре после ухода Лоуренса в феврале 1869 года наш посол в Лондоне Бруннов написал в депеше, что «система бездействия, которой придерживался вице-король Индии сэр Джон Лоуренс в своей политике по отношению к странам, расположенным за пределами управляемой им территории, приходит к концу. Эту систему, не пользующуюся популярностью не только в Калькутте, но и в Англии, теперь признано необходимым пересмотреть».

Преемник Лоуренса лорд Мэйо, прибывший в Индию в начале 1869 года, при вступлении в должность объявил:

– Если мы и Россия сможем отбросить в сторону взаимное недоверие и подозрительность, то не будет никаких оснований для того, чтобы интересы России в Азии постоянно сталкивались с нашими.

Была еще одна важная причина для волнений в Лондоне. Дело в том, что там прекрасно понимали – русская модель завоевания совершенно отлична от английской. Если англичане превращали завоеванные государства в классические колонии с бесправным рабским населением и откровенным грабежом, то русские давали всем равные права с собой. Именно поэтому расширение территории империи и влияния России так беспокоило англичан. Ведь Россия предлагала совершенно отличный от британского принцип взаимодействия с покоренными народами. И этакое отношение многим в Азии нравилось.

Поэтому лорд Мэйо, который никогда не был оголтелым русофобом, быстро стал сторонником «наступательной политики» в отношениях с Россией. В этом большую роль сыграли генералы и разведчики, которые с агентурными докладами и картами в руках как дважды два доказывали – еще несколько лет бездействия, и Индия будет потеряна.

Увы, но покорение Бухары стало поворотной точкой в Большой Игре и началом ее «горячей» фазы. Центральная Азия была на пороге больших геополитических перемен. Россия и Англия были готовы к решающим сражениям за зоны влияния. Соперники ждали, кто первым сделает свой ход. И этот ход сделает Россия…

В.А. Кокорев в 1850-х гг. Художник К. фон Штойбен

С.А. Хрулев. Художник В.Ф. Тимм

Пароход «Фельдмаршал Суворов» общества «Кавказ и Меркурий»

Великий князь Константин Николаевич

Е.П. Ковалевский

А.М. Горчаков. Художник Е.И. Ботман

А.И. Барятинский. Художник В.Ф. Тимм

А.В. Головнин

Н.П. Игнатьев

А.А. Катенин. Художник Э.Г. Боссе

Г.Х. Гасфорд

Британские войска пересекают Сатледж (Пенджаб) в лодках. Первая англо-ситхская война. Художник Г. Юль

Площадь в укреплении Верное. 1857 г. Художник П.М. Кошаров

Автопортрет Ч.Ч. Валиханова

П.П. Семенов-Тян-Шанский

Ч.Ч. Валиханов и Ф.М. Достоевский в Семипалатинске

Порт-Мэй. Английская гравюра. XIX в.

Порт Хакодатэ

Г.И. Невельской. Старинная гравюра

Н.Н. Муравьев-Амурский. Художник К.Е. Маковский

И.Ф. Лихачев. Художник П.Н. Бажанов

Н.А. Бирилев. Старинная гравюра

Русская эскадра на пути в Америку. Художник А.П. Боголюбов

С.С. Лесовский

А.А. Попов

Раздел Китая на сферы влияния. Французская карикатура

«Спасите меня от моих друзей». Карикатура времён Большой Игры. Афганский эмир Шер Али между Россией (медведь) и Англией (лев)

Н.А. Крыжановский. Старинная гравюра

М.Г. Черняев

К.П. Кауфман. Старинная гравюра

Д.И. Романовский

Тревога в крепостном редуте. Нападение кокандцев на казачий выселок Узун-Агач. Художник Н.Н. Каразин

Брошенная ставка эмира у Ирджара. Гравюра с акварели генерала Романовского

Взятие Ташкента генералом Черняевым. Художник Н.Н. Каразин

Руины укреплений в Джизаке

Цитадель Ура-Тюбе

Дворец эмира в Бухаре. Фото С.М. Прокудина-Горского

Н.А. Северцов. Старинная гравюра

И.И. Воронцов-Дашков

А.К. Гейнс. Художник И.Е. Репин

Н.К. Краббе. Художник И.А. Тюрин

Главная улица в Самарканде с высоты цитадели ранним утром. Художник В.В. Верещагин

Вступление русских войск в Самарканд. Художник Н.Н. Каразин

Сражение на Зерабулакских высотах. Художник Н.Н. Каразин

Хивинская крепость