Было суматошно, когда Саша подошел к бару и закричал сквозь музыку:

— Что она здесь делает?

Я посмотрела на Кару, которая спокойно сидела за барной стойкой с открытыми учебниками и занималась.

Я думала, что это было довольно очевидно.

— Зубрежка.

Брови Саши опустились.

— Почему она учится в баре? — Он не был впечатлен. — Она портит атмосферу.

— Не знаю, — сказала я, выдавливая из себя широкую улыбку, наливая напитки и принимая заказы. — Как видишь, я здесь немного занята.

Рядом со мной Аника замерла, увидев моего брата. Милая улыбка украшала ее красивые полные губы.

— Привет, Саш.

И когда Саша мельком посмотрел на нее, он сделал то, чего я никогда от него не видела. Он развернулся и ушел, не обращая на нее внимания. Плечи Аники опустились, и я задумалась, какого черта все это было, за долю секунды до того, как меня снова втянули в работу.

До недавнего времени я не замечала напряжения, но теперь, когда я это заметила, между ними двумя происходило что-то очень странное. Всякий раз, когда они были вместе, давление в воздухе, казалось, менялось, становилось гуще.

В следующий раз, когда проходила мимо нее, я спросила:

— Вы двое поссорились или что-то в этом роде?

Аника простодушно моргнула и притворилась дурочкой.

— Кто?

Я бросила на нее взгляд, говорящий, что я не глупа.

— Ты и Саша, вот кто.

Ее глаза потемнели, и меня удивил насмешливый ответ, особенно когда она выругалась.

— Нет, мы не ссоримся. Саша так не делает. Он любезный, вежливый и очень уважительный. Для того чтобы мы могли ссориться, нужно сначала потрахаться.

Горечь в ее тоне заставила меня замереть, и совершенно неожиданно я вспомнила, что она сказала тем вечером в «Белом кролике»:

— Поверь мне. Все кончено. Он пытался, он боролся, и все, что я делала, это отвергала его снова и снова. А этот парень… он не из тех, кто прощает и забывает.

Я посмотрела на своего брата, который в данный момент вел жаркую дискуссию с Карой, и, когда он пытался переместить упрямую бабу в свой кабинет, я заметила, как его взгляд скользнул по Анике и остался там.

Не может быть.

Мой живот сжался от осознания.

— Аника? — осторожно спросила я, наливая виски. — Парень…— Она на мгновение остановилась рядом со мной. — Парень, о котором ты говорила, тот, кто не дает второго шанса…

Немедленно она начала уходить.

— Сегодня много народа, да?

Я нежно схватила ее за руку и втянула обратно, и то, как она в панике огляделась, говорило, что она загнана в угол. Мой мозг на мгновение дал сбой, и когда я, наконец, обрела способность говорить, я в изумлении произнесла:

— Это Саша. Этот парень. Это он, не так ли?

Голубые глаза Аники бегали по сторонам, глядя куда угодно, только не на меня. Через секунду она заставила себя закатить глаза.

— Нет. Это было бы безумием. — Она пыталась сдержаться, но в ее глазах отразилось страдание. — Я имею в виду, каким человеком это сделало бы меня? Перепрыгивать от одного брата к другому. — Ее дыхание стало тяжелым, а губы дрожали, когда она попыталась пошутить — Мне придется подать в суд на себя за мусор, верно?

Боже мой. Это был Саша. Я была на 100 процентов уверена, что это Саша.

Я попыталась что-то сказать. Мой рот открылся, и я попыталась заговорить, но ничего не вышло. Я не знала, что делать с этой информацией. Часть меня знала, что она через что-то проходит, и хотела сказать ей, что это не имеет большого значения, но другая часть меня знала, что это так.

Она была права, конечно.

Аника потеряла девственность со Львом. Она провела большую часть своей жизни, делая все возможное, чтобы понравиться ему, заставить его заметить ее. Когда Лев нашел Мину, Аника возненавидела ее за тот факт, что Лев не полюбил ее. Она нарочно встала между ними, пыталась утвердить свое господство надо Львом способом, который был безумным.

А теперь она запала на Сашу? С каких пор?

Резкая мысль пронзила меня.

Поскольку Лев больше не был доступен?

Это предположение заставило мой желудок скрутиться.

Хорошо. Это было нехорошо. Я не имела права судить, но, понятное дело, у меня были вопросы.

Почему Саша? Почему сейчас?

Но когда она стояла передо мной с опущенными плечами, опущенным подбородком и мрачным выражением лица, я тщетно пыталась скрыть свои смешанные эмоции и отпустила ее с легкой улыбкой и небрежным:

— Эй. Мы можем поговорить об этом позже.

Выражение лица Аники стало мрачным, и когда ее глаза встретились с моими, я увидела боль, которая поглотила ее.

— Нет, Нас, — бесстрастно произнесла она, отходя от меня. Ее брови исказила сильная хмурость, и, качая головой, она пробормотала: — Мы не можем.

Мое сердце сжалось от мысли, что она не может прийти ко мне.

Но моему другу было больно.

Возможно, сейчас было не время, но, когда она будет готова, мы поговорим об этом.

Мы должны.

Глава 16

Вик

Я был ветераном в этом.

Пока мальчики моего возраста занимались спортом или цепляли цыпочек в торговом центре, я был на складе в центре города со своими братьями. Какими бы молодыми мы ни были, нас никогда нельзя было считать детьми. У нас не было игрушек. Никакой PlayStation или чего-то подобного. Что у нас было, так это «Глоки», наркотики и взгляды, которые часто приводили нас к неприятностям, потому что мальчики «Хаоса» воспитывались с высокомерием и пониманием того, что да, мы лучше большинства.

Однако времена изменились. Прошло много времени с тех пор, как мы стали законными. Но некоторые вещи никогда не менялись. И то, как этот парень сейчас смотрел на меня, заставило меня захотеть обойти стол, достать свой ствол и приложить к его виску.

В тот момент, когда он так откровенно демонстрировал свою дерзость, мне захотелось нажать на спусковой крючок и увидеть, как свет угасает в его глазах.

К несчастью для меня, Роам был моим талоном на питание. И у меня было ощущение, что он уже знал это.

Что-то было не так с этим парнем, но я не мог понять, что именно.

Он носил костюм, но, похоже, тот его раздражал. Его стильный внешний вид говорил об одном, а его оборонительная поза — о другом. Его уверенность зашкаливала, обсидиановые глаза были почти безумными. Его движения были медленными и точными, как будто он знал, что я высматриваю любой признак слабости.

Может быть, он мне просто не нравился, потому что он был румыном.

Я никогда не встречал румына, который мне нравился.

Сложенный как танк, он был высоким и мускулистым, даже больше, чем я. Черты его лица были острыми и резкими. Небрежность, с которой он откинулся на спинку стула, как будто я не представлял для него угрозы, заставила мою гордость жаждать драки. Он провел рукой по своим темным длинным волосам и некоторое время смотрел на меня. Он обыскивал меня взглядом. Но по натуре своей я ничего не раскрывал.

Мы сидели молча столько, сколько он хотел, и когда он решил заговорить, первое, что он пророкотал, было:

— Насколько ты собираешься испачкаться?

С помощью одного этого вопроса я узнал все, что мне нужно было знать об «Учениках».

Они были грязными.

Я не стеснялся использовать свою силу против других мужчин, но я бы не поднял руку на женщину. Никогда.

Мой ответ был краток.

— Грязно.

Этот человек, который не выглядел так, как будто он много улыбался, ухмыльнулся. Но опять же… в этом было что-то неестественное.

— Мой тип парня. — Ухмылка исчезла почти сразу, и тогда он открыл верхний ящик своего стола, вытащил консервную банку и начал сворачивать косяк, он говорил в процессе. — Ты не привязан. Мне нужны мышцы. Это может просто сработать. Я знаю, что ты рожден «Хаосом», и твой отец забрался довольно высоко по служебной лестнице, — сказал он клинически, без каких-либо эмоций. — Я знаю, что ты сам был на пути к тому, чтобы подняться по этой лестнице, прежде чем Саша решил перекрыть путь. И, возможно, это его устраивало. — Он лизнул край бумаги и начал скручивать. — Но я не думаю, что это тебя устраивало, не так ли, Виктор?

Я ничего не сказал, потому что это была спорная дискуссия. Был ли я счастлив в той жизни, не имело значения. Это было то, где я был прямо сейчас, и я не оглядывался назад.

Движение вперед было выходом из этой неразберихи.

Роам закончил скручивать один косяк, затем принялся за другой, мельком взглянув на меня.

— Я думаю, ты хочешь вернуться, и я знаю почему. Эта жизнь… — Он разложил зелень на бумаге и чуть приподнял губу. — Это хорошая жизнь, не так ли? Люди, как ты. Такие люди, как я. Без преступности… без коррупции… вымогательства… без людей, боящихся нас, кто мы такие? — Его бровь опустилась, а челюсть напряглась. — Ничего такого. Мы не выбирали этот образ жизни, но, — он приподнял бровь, — я не злюсь, что он нашел меня.

Моя собственная бровь опустилась. Я отказывался уступать, но я это чувствовал. Роам был примерно моего возраста, с таким же прошлым, похожим началом, но на этом сравнение заканчивалось.

Один взгляд на него кричал о богатстве. Его одежда была дорогой, окружавшие нас произведения искусства — роскошными, а тяжелый стол из красного дерева ручной работы выглядел бесценным. Я имею в виду, что мы сидели в огромном здании на Мэдисон-авеню.

Дерьмо. Я даже не хотел думать о том, сколько стоит арендная плата, или он купил здание?

Ад.

У парня было бабло, которое нужно было потратить.

Ревность тяжелым грузом сдавила мой разум. И да, в тот момент я понял его точку зрения. Что мне дала законная жизнь? Ничего, буксуешь по дороге в никуда. И, может быть, Саша сделал то, что было лучше для него и его семьи, но он не остановился, чтобы подумать о том, что это значило для меня и моих близких. И мы страдали.

У моего отца не было опыта работы за пределами «Хаоса». Не совсем уверен, как можно описать такой опыт в резюме, если вы понимаете, о чем я. Наши сбережения были небольшими и давно закончились. Моя мать, у которой никогда не было нужды в работе, теперь работала швеей, выполняя небольшие заказы на дому, и это съедало моего отца заживо. Видеть, как его женщина встает и работает над швейной машинкой до поздней ночи, было больше, чем он мог вынести. Та, казалось бы, незначительная сумма, которую она зарабатывала, давала еду на наш стол, но ее никогда не было достаточно для оплаты счетов. И их число росло.

Счета в минусе, теперь я был единственным кормильцем для своей семьи, и, хотя я старался изо всех сил, я уже окунулся в свои сбережения достаточно далеко, чтобы заставить меня беспокоиться. Аника предложила заплатить свою долю, но я скорее отрублю себе руки, чем возьму с сестры деньги.

Мы не могли больше так жить.

Эта жизнь, о которой говорил Роам, давалась мне легко. И, возможно, он был прав. Я жаждал этого.

Чтобы снова жить так высоко. Быть выше закона. Иметь деньги и заставлять бояться мужчин — это подпитывало темную часть меня. Я не хотел ничего, кроме как пережить старые дни, когда я избегал кровавой бойни, возвращался домой к своей женщине, целовал ее сладкие губы и трахал ее красиво и медленно, пока адреналин, пробегающий во мне, не утихал.

Такова была жизнь.

Это была жизнь, по которой я скучал больше, чем должен был. Ведь прошлое было прошлым.

У Саши и Льва был клуб. У меня ничего не было. Настасья заслуживала больше, чем ничего. Она заслужила мужчину, цельного мужчину, а не половину того, кто полагался на доброту своих мальчиков, умоляя их бросить ему чертову кость, чтобы прожить достойную жизнь.

Не поймите меня неправильно; они были близки моему сердцу. Все они. Но это была их жизнь, а не моя.

Горечь охватила меня, унося с собой еще один маленький кусочек света, который быстро угасал. Мое тело становилось оболочкой, моя душа едва светилась в глубинах моего отчаяния.

Моя жизнь была в руинах.

Я не знал, сколько еще смогу вынести. Моя женщина бросила меня, мои друзья не обращали внимания на мою борьбу, а моя семья ожидала от меня большего, чем я мог дать. Разваливаясь по швам, мое психическое здоровье меня подвело. Но я промолчал.

Нить, однако, туго натянулась, грозя оборваться в любой момент.

— Думаю, мы могли бы помочь друг другу. — Грубый напев Роама прервал мои мысли, и тогда он взглянул на меня. — Но мне нужно обязательство от тебя. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы дать тебе как можно больше работы, но с этого момента… — Его глаза потемнели. — …Я твой папа, Вик.

Мой желудок скрутило, а грудь сжалась вместе с порезом на челюсти.

Трахни меня, он был куском дерьма.

Эта штука, эта демонстрация доминирования была не более чем соревнованием по измерению члена. Я с трудом закатил глаза и выпрямился, отказываясь моргать, глядя на мужчину, который думал, что теперь владеет мной.

И щека Роама задрожала.

— По сути ты один из нас, и я не воспринимаю это легкомысленно. Единственная причина, по которой я даю тебе разрешение, это то, что «Хаос» был жестокой фирмой. Они проделали шикарную работу. Снесли город и отстроили его на красной площади. Чертовски красиво. Что касается тебя? Твоя репутация опережает тебя, и… — Он сглотнул едкий смешок. — ...Мы одного происхождения, ты и я. Наш гнев — наше самое большое оружие. — Он откинулся на спинку стула, взял косяк и закурил. Он поднес его к губам и глубоко вдохнул, говоря дымным выдохом. — Признаюсь, мне любопытно. Я хочу увидеть тебя в действии. — Возможно, я был немного удивлен, когда он облизал губы и произнес: — Ты начинаешь сегодня вечером.

Сегодня ночью?

— У меня сегодня работа, — ответил я, и небольшое изменение в его поведении сразу же сказало мне, что я облажался.

Роам уставился на меня. Он смотрел долго и пристально, пока не отложил косяк и не произнес скучающе:

— Да, ты работаешь. — Длинные пальцы слабо постучали по краю стола, и он угрожающе пробормотал: — Для меня. Я не знаю, каким ремеслом, по-твоему, я здесь занимаюсь, но, — он посмотрел на меня сквозь густые ресницы и сверкнул взглядом, — когда я говорю, что у тебя есть работа, ты прибегаешь. Что бы у тебя ни происходило в жизни, меня это, бл*дь, не касается. Меня не волнует, что твоя девушка расстроена. Меня не волнует, что твоя бабушка больна. Я не хочу знать о драме помимо того, что мы делаем, потому что… — Он сделал паузу. — Мне пох*й. Ни единого траха. И если бы у меня был лишний трах… — он оглядел меня с ног до головы, и его губа скривилась. — …Я бы не стал тратить его на тебя.

Честно говоря, он не сказал ничего такого, чего я не ожидал, и, очевидно, своим отношением я задел живую струну. Я не был идиотом. Несмотря на то, что он был настоящим джентльменом, кулаки этого мужчины повидали больше действий, чем шлюха по воскресеньям.

Роам не стал бы криминальным авторитетом, если бы не пролил свою долю крови. И, судя по его виду, он выкрасил улицы в красный цвет.

Каждый мой инстинкт подсказывал мне дать отпор, но на этот раз мои приоритеты заставили меня придержать язык.

— Без проблем. — Удовлетворенный моим ответом, он предложил мне свежесвернутый косяк. Я отмахнулся от него. — Спасибо, не надо.

На лице Роама отразилось такое резкое недовольство, что на секунду у меня скрутило желудок. Я невольно оскорбил его. Он протянул его во второй раз, и, хотя я колебался, я потянулся, чтобы взять его, и он грубо сказал:

— Когда твой босс предлагает тебе вкусить счастья, ты берешь его. — Он убрал свою жестяную банку и пробормотал себе под нос: — После сегодняшнего вечера оно тебе понадобится.

Я думал, что это все хвастовство.

Но это не так.

Глава 17

Настасья

Где-то около девяти мой желудок скрутился узлом и с тех пор не распутывался.

Виктор не явился на работу. Саша разозлился. Аника молчала.

А я?

Я была обеспокоена.

И хотя у Саши было несколько уникальных описаний ситуации, он обратил свой гнев на Анику.

— Где он? — выдавил он, и Аника сжалась.

— Я не знаю.

Это не звучало как ложь, но где-то здесь скрывался обман. Аника знала больше, чем говорила. Я знала это наверняка, когда она отказалась смотреть на него.

Глаза моего брата сверкнули.

— Почему он не отвечает на звонки, Аника?

Лев хмуро посмотрел на Сашу, опустив бровь.

— Полегче.

В то же время Мина нахмурилась и выпалила:

— Как насчет того, чтобы следить за своим тоном?

Но, как бы редко это ни было, Саша позволил своему раздражению взять верх. Он подошел вплотную, вынудив Анику с широко открытыми глазами сделать шаг назад, и когда она врезалась в стойку, он тихо заговорил:

— Если с ним что-то случится, а ты прикусишь язык… — Он позволил угрозе исчезнуть, но его смысл был ясен.

Услышав это, мои брови нахмурились.

— Что это должно значить? — Я повернулась лицом к Анике и повторила то же самое, мой тон стал выше, чем прежде. — Что, черт возьми, это должно значать?

Аника молча стояла рядом, защитно обхватив себя руками, и губы Саши скривились, когда его взгляд скользнул по ней:

— Да будет так.

Мой брат повернулся и пошел прочь, но в тот момент, когда он скрылся из вида, Аника прерывисто вздохнула, и ее лицо исказилось. Я сразу же пошла к своей подруге, положила руку на ее плечо в утешении и наклонилась, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Все в порядке.

— Не в порядке. — Она огляделась, запаниковала, и ее дыхание сбилось. — Это не нормально, Настасья.

О, нет.

У меня внутри все сжалось.

Что происходит? У Вика были какие-то неприятности?

— Ани. — Я наклонилась и взяла ее руки в свои, нежно сжимая. — Мне нужно, чтобы ты поговорила со мной, детка. С Виком все в порядке?

— Не знаю, — выдохнула она, и я почувствовала, как дрожат ее руки. Широко раскрыв глаза, она опустила лицо и сказала, казалось, самой себе: — Он уже должен был позвонить. Он должен был позвонить.

— Куда он делся? — спросила я как можно спокойнее, хотя у меня внутри был бардак.

Отведя глаза вдаль, она пробормотала:

— Он не стал рассказывать мне подробности, просто сказал, что ему нужно идти. — Она моргнула, как будто увидела меня в первый раз, ее страх был очевиден. — Почему я не задала больше вопросов? Почему я отпустила его?

И поскольку эти вопросы были обоснованными и в равной степени пугающими, я решила полностью проигнорировать их и вместо этого слегка улыбнулась своей подруге, солгав сквозь зубы:

— Знаешь, он, наверное, просто потерял счет времени или что-то в этом роде. — Хватка Аники на моей руке усилилась, как будто она ухватилась за брошенный мной спасательный круг. Итак, я продолжила: — Я не беспокоюсь. Он присматривал за нами с тех пор, как мы были детьми. Он может позаботиться о себе.

Но когда я натянула улыбку, у меня внутри что-то сжалось.

— Да, — произнесла она, нахмурив брови, и голос ее дрожал. — Он может.

Я выдавила себя широко улыбнуться и отпустила одну из ее рук, чтобы погладить ее по щеке.

— Он просто потерял счет времени.

Она быстро и с тревогой кивнула:

— Верно.

— Он появится, — заверила я ее.

— Он придет, — тихо произнесла она, нахмурившись.

И чуть позже трех ночи он это сделал.

Я сидела на краю своей кровати, мое колено бешено подергивалось, в одной руке я держала мобильник, а на другой кусала ноготь большого пальца.

Широко раскрыв глаза, я попыталась еще раз, набрав номер только для того, чтобы записанный женский голос произнес:

— Номер, на который вы пытаетесь дозвониться, недоступен. Пожалуйста, попробуйте позднее.

Еще раз.

Вновь и вновь.

Снова и снова я пыталась, но не получалось.

Не знаю, как долго я просидела там при свете лампы, но звук приближающейся машины заставил меня поднять голову. Вспышка света залила мои окна, и я встала. Пробежав босиком, я выглянула из окна и хмуро посмотрела на неизвестный серебристый седан. Этот хмурый взгляд усилился, когда я увидела, как он выбрался наружу, тихо закрыл дверь и подошел к моей входной двери, держась за ребра.

Ритм сердца ускорился.

Держась потными ладонями за перила, я полетела вниз по лестнице, делая два шага за раз, и, прежде чем он успел воспользоваться ключами, болтающимися в его пальцах, я распахнула дверь, моргая на его залитую лунным светом фигуру, и воскликнула:

— Иисус Христос. Ты хоть представляешь, как все волновались? Как я волновалась? Что ты здесь делаешь?

Тьма хорошо скрыла его, но это не помешало мне наблюдать, как тени на его лице сгущаются, и, когда он издал напряженный вздох, его плечи поникли. Его грубый ответ опалил каждое мое нервное окончание.

— Я не знаю. Я только сел за руль, и следующее, что понял, это то, что я приехал сюда.

О Господи. Это был хороший ответ. На самом деле очень хороший. Но так сложились обстоятельства, что мне пришлось игнорировать бабочек, порхавших у меня в животе, и разобраться с ним.

Мои дикие глаза смягчились, когда человек передо мной прислонился к открытому дверному косяку, издал короткий вздох и вздрогнул. Его лицо на мгновение скривилось от боли, и потребность позаботиться о нем была слишком велика, чтобы я могла сопротивляться. Я протянула руку и позволила своим пальцам обвить его свободную руку, нежно притягивая его, и когда его ноги начали двигаться, я спросила в ярости:

— Где ты был?

Его молчание казалось громче реального ответа.

К тому времени, как я наполовину затащила его в полутемную кухню, я уже вытащила телефон и набрала номер. Держа мобильник между шеей и плечом, я быстро подошла к выключателю. Она ответила до того, как я успела включить свет.

Дрожащий голос Аники прозвучал у меня в ухе. Было ясно, что она превратилась из испуганной в окаменевшую.

— По-прежнему ничего. Я не знаю, что делать, Нас. Что мне делать?

— Он здесь.

— Что? — Я услышала, как она пошаркала, чтобы сесть. — Где он был?

— Не знаю, но он здесь. Он в порядке. — Но когда я повернулась, чтобы посмотреть на него при включенном свете, внутри у меня скрутило желудок, и я тихо выдохнула: — Дерьмо.

— Дерьмо?

Быстро соображая, я моргнула при виде его окровавленного и покрытого синяками лица и бросила:

— Я, э-э-э, ушибла палец на ноге. Все в порядке. С ним все в порядке.

— Ты уверена? — робко спросила она.

Я закрыла глаза, больше не в силах смотреть на глубокую рану на его лбу или кровавую дорожку, засыхающую на его подбородке.

— Ага.

И тут Аника разозлилась.

— Я надеру ему задницу! Скажи ему это. Ты скажешь ему: Аника сказала, что надерет тебе задницу. Скажи ему сейчас!

Поджав губы, я перевела на него сочувственный взгляд и передала ее сообщение.

— Аника надерет тебе задницу.

Его пальцы скользнули по его щеке, и мой живот скрутило, когда он вздрогнул.

— Конечно.

Аника судорожно выдохнула.

— Я испытываю такое облегчение. — Звенящий смех прорезал ее страх. — Боже. Меня трясет, такое облегчение я испытываю.

— Ага, — пробормотала я, следя глазами за повреждениями на его и без того суровом лице. — Я тоже. — Я прочистила горло. — Теперь можешь спать спокойно. Он у меня.

Вик встал, подошел к моей кухонной раковине и наклонился над ней. Он зажал одну ноздрю и сильно выдохнул. Мой желудок перевернулся, когда липкие куски свернувшейся крови с легким звоном упали в раковину.

Аника облегченно усмехнулась.

— Ага. Спасибо, что дала мне знать.

Я не стала заморачиваться с любезностями. Повесила трубку, убрала от уха свой телефон и держала его свободно, позволив ему упасть рядом с собой, в то время как мое сердце сжалось от состояния Вика.

Положив руки на край, его высокая фигура возвышалась над раковиной, и он пророкотал:

— Я не мог пойти домой в таком виде.

— Домой. — Моя бровь изогнулась. — С твоими мамой и папой. С Аникой. Вот где ты живешь, верно? — Я сделала паузу. — Туда домой.

То, как его глаза сузились, заставило меня покачать головой, зная, что у меня есть ответ. Когда стало ясно, что он не в настроении откровенничать, я выдохнула, затем провела рукой по лицу, прежде чем мои глаза окинули всего его, осматривая повреждения.

— Нет. Я не думаю, что ты мог пойти туда.

— Я подумал, может быть… — Он остановился на секунду, прежде чем продолжить: — Я думал, что у тебя все еще может быть здесь есть что-то из моего дерьма.

Может.

О, я собиралась отпустить его, но что-то пошло не так, как предполагалось, и, выбросив мешок с его одеждой в свой мусорный бак, я поймала себя на том, что забрала его назад несколько часов спустя, в слезах, крайне стыдясь того, что не могла расстаться даже с чем-то таким несущественным, как пара его спортивных штанов и простая черная футболка. Но они пахли им, и иногда ночами, когда я действительно скучала по нему, я натягивала эту футболку на наволочку и вдыхала ее запах, пока не засыпала беспокойным сном.

— У меня может быть кое-что в шкафу. — В верхнем левом углу, за коробкой кремового цвета, спрятанной там, где ее никто не сможет найти. Я даже не могла скрыть своего разочарования, когда сосредоточилась на его изуродованном лице. — Это нужно обработать, и тебе нужно принять душ, так что иди наверх, и я буду там через минуту.

Вик не был безразличен. Его зоркие глаза должны были видеть охватившее меня опасение, но он оказал мне эту милость, оттолкнувшись от раковины, держась за ребра и оставив меня с моими мыслями.

Между неспособностью Вика поговорить со мной и странным поведением Аники я застряла где-то посередине, меня постоянно отталкивали оба, как будто я не могла их понять.

Неужели они забыли, что я сама прошла через некоторое дерьмо?

Между тайным, но частым издевательством моей матери надо Львом и потерей отца из-за сердечного приступа, когда мне было всего двадцать лет, одним братом, выступающим в роли босса мафии, в то время как особенности другого привлекли внимание тех, кто никогда не мог понять глубины его прекрасной души, я испытала свою долю трудностей и горя, у меня было разбито сердце.

Я не была хрупкой, но, когда они обращались со мной так, как будто я сделана из стекла, я чувствовала себя ничтожеством. Слабый. Жалкой. Бесполезной.

Я хотела, чтобы они позволили мне быть там для них, как они были для меня.

К тому времени, как я достала аптечку из-под холодильника и подняла коробку наверх, дверь в ванную была слегка приоткрыта, и из щели валил пар, пока Вик смывал с себя неприятности, к которым оказался каким-то образом причастен.

Поставив аптечку на край кровати, я вошла в шкаф и нашла одежду, которую он оставил. Я взяла всю стопку, осторожно поднося ее к носу и вдыхая его пряный мужской аромат, прежде чем неохотно опустить ее на место возле белой прямоугольной аптечки.

И пока он смывал свою дерьмовую ночь, я ждала. В этот момент ожидание Вика было второй натурой. Странно знакомая поза.

Глупая девчонка.

Слова были едва слышны, но я слышала их так ясно, словно она кричала мне прямо в ухо.

Струи душа прекратились, и вскоре он вышел из моей ванной, одетый только в коричневое полотенце, обернутое вокруг талии, его тело было покрыто каплями воды. Я тяжело сглотнула, глядя на портрет, которым он был. Но когда мой мягкий взгляд скользнул по большой красновато-фиолетовой отметине на его ребрах, я раздраженно вздохнула:

— Ты в полном беспорядке.

Вик поморщился, пытаясь опустить рассеченную бровь.

— Я не думал, прежде чем прийти. Я не должен вываливать это дерьмо на тебя. Не после того как…

Я не дала ему шанса закончить.

— Она ушла. — Затем я опустила подбородок и поправила: — Она уходит. С каждым днем я слышу ее все меньше и меньше. Я в порядке, клянусь.

Он был рядом со мной. Отказать мне в возможности ответить тем же было бы оскорблением.

Со своего места на кровати я отползла назад и скрестила ноги, откашлявшись, и мягко предложила:

— Ты можешь переночевать сегодня здесь.

Путь до моей кровати был недолгим, но он двигался медленно, и, хотя он пытался скрыть это, чуть прихрамывал. У меня болела грудь.

Ему было больно.

Ловкими пальцами он копался в куче одежды, поднимая, а затем осматривая каждый предмет, пока не наткнулся на то, что не было одеждой. Что-то, о чем я забыла.

Он поднял его и внимательно осмотрел.

— Что это?

Мои собственные брови нахмурилась, когда я наклонилась, чтобы взглянуть на предмет, и когда я сосредоточилась на нем, мои глаза расширились, а щеки покраснели, я попыталась выхватить предмет из его рук.

— Ничего такого.

Но Вик держал его вне досягаемости, продолжая осматривать предмет.

— Подожди. — Он держал в руках маленький пластиковый шарик, и в его тоне было легкое недоверие. — Я помню его.

Я думала о том, чтобы схватить его и бежать, но было слишком поздно. Его ловкие пальцы уже разломили шарик пополам, обнажив маленькое пластиковое кольцо в форме сердца.

Его стоическое лицо гармонировало с грубым голосом.

— Венис-Бич (прим. — один из самых знаменитых пляжей в Лос-Анджелесе). Пирс. — Когда он задумчиво наклонил голову, то пробормотал: — Какой это был год? Две тысячи десятый?

— Две тысячи восьмой, — поправила я.

— Ага, — выдохнул он с благоговением. — Иисус. Теперь я вспомнил. — Его губа дернулась, но брови нахмурились. — Я покупаю тебе платину и бриллианты, а это ты оставляешь себе?

Смущение сменилось более глубокими эмоциями.

Горе.

Я не могла смотреть на него.

— Я все сохранила, — шепотом призналась я, отчаянно пытаясь сморгнуть жгучие непролитые слезы.

От самых маленьких безделушек до билетов в кино. Господи. У меня даже осталась пустая обертка от презерватива, оставшаяся после нашей поездки в домик моей семьи на озере Писеко. Я засушила цветы и упаковала лепестки. Я вела записи и украла ключи от гостиничных номеров. У меня была баночка ракушек с той самой поездки на Венис-Бич. Мои фотоальбомы были переполнены, и я не собиралась прекращать коллекционирование, потому что каждое следующее воспоминание было так же дорого, как и предыдущее.

Его пальцы медленно сжались вокруг маленького пластикового шарика, крепко сжимая его в руке, и некоторое время он молчал.

— Я знаю, ты не хочешь, чтобы я был здесь…

Неправда.

— …и извини, что пришел.

Не смей. Не удешевляй это для меня.

У меня внутри все сжаалось.

И когда он посмотрел на меня, в его тяжелом взгляде была смелость. Синяк на его виске выглядел болезненным, а порез на лбу, казалось, подмигнул мне, когда он прошептал:

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Мои руки покрылись мурашками.

Я тихо покачала головой и сказала еще тише.

— Останься.

— У меня была тяжелая ночь. — Я могла сказать то же самое по его виду. Он подобрал свои штаны и поднял их под полотенце. Как только полотенце упало, мой взгляд метнулся к счастливой дорожке, которая начиналась чуть ниже его пупка и спускалась к резинке штанов с низкой посадкой. — Тебе нужно перестать смотреть на меня так, если ты не хочешь никаких действий сегодня вечером, kiska.

Котенок.

Нет. Он не мог называть меня так, выглядя прекрасно и дерьмово. Это просто было несправедливо.

— Я на взводе и рвусь в бой. — Его грозный взгляд скользнул вниз, к низкому вырезу моей майки. Его тон был полон намеков, глаза осматривали меня. — И никто не борется со мной лучше, чем ты, детка.

Фу. Моя киска уже пульсировала.

Дерьмо. Я собиралась пожалеть об этом. На самом деле я уже жалела.

Слова вырвались неохотно.

— Наверное, тебе следует отдохнуть сегодня вечером.

Вик закрыл глаза, но, к счастью, не стал спорить. Потому что, если бы он это сделал, я бы сдалась. Вместо этого он взял полотенце и вернул его в ванную. Когда вернулся, он занял место рядом со мной и сказал без особого энтузиазма:

— Хорошо. Давай покончим с этим дерьмом.

Выглядя усталой, я послала ему грустную улыбку, нанося антисептик на его порезы, останавливаясь только тогда, когда он отстранялся или ругался. Мне это показалось забавным, и я не могла сдержать ухмылку.

Вик это заметил, и его рот скривился.

— Чему ты улыбаешься?

Я сжала губы, пытаясь скрыть смех, и осторожно провела рукой по его лбу.

— Я никогда не понимала, как ты можешь так терпеть побои, но стонать и ругаться, когда приходит время перевязывать твои раны.

По тому, как заострились черты его лица, я поняла, что он воспринял это как оскорбление.

— Я не нытик, — откровенно сказал он. — Или сучка.

Тогда я не стала этого скрывать. Я усмехнулась.

— Совершенно верно. — Он посмотрел на меня, когда я добавила: — Ты большой ребенок.

Когда я прижала пару пластырей для закрытия ран, он прикрыл глаза и сказал:

— Какое счастье для женщины, которая плакала, когда мне пришлось удалять занозу из ее ладони.

Моя улыбка была полна дерзости.

— Я очень хорошо понимаю свои чувства, большое спасибо. — И поскольку у меня было сильное предчувствие по поводу того, что он мог делать сегодня вечером, я добавила: — Кроме того, я не вызывалась на это добровольно.

Плечи Вика напряглись, но он говорил ровно.

— С чего ты взяла, что я вызвался на это добровольно?

О, давай поговорим об этом сейчас.

— Потому что, если бы ты этого не сделал и ушел бы в таком виде… — Один последний пластырь, и я закончила. Я откинулась назад и посмотрела ему прямо в глаза. — …мои братья уже выбросили бы тело парня, достаточно глупого, чтобы прикоснуться к тебе.

Лицо Вика потемнело, и это было так напряженно, что я почти забыла как дышать. Я обожала надутые губы этого мужчины, поэтому смягчила их единственным известным мне способом.

Наклонившись, я на секунду прикоснулась своими теплыми губами к его, прежде чем отстраниться и очаровательно улыбнуться:

— Готово. Уже лучше.

Нас окутала тишина. Его лицо не выражало никакой реакции, я начала упаковывать аптечку, но как только подняла ее, я услышала его грубое признание.

— Я чертовски скучаю по тебе. — Я стояла там, держа коробку, когда он опустил голову, слегка покачал ею и произнес едва слышно: — Я думал, что мы в порядке. Зная, что сделал тебя несчастной, когда был так чертовски счастлив… зная, что ты не чувствовала того, что чувствовал я… — Он грубо прошептал: — Это глубоко ранит меня. Совершенно ошарашивает. — Он посмотрел на меня тогда и пожал плечами. — Ты никогда ничего не говорила.

Печаль, которую я чувствовала, уменьшилась вдвое, поскольку взял часть груза на себя.

Я сглотнула, преодолевая комок в горле.

— Я не была несчастной, по крайней мере, не все время.

Только, когда ты хранишь секреты.

— Но ты и не была счастлива. — И когда я не стала отрицать, он произнес отчаянное: — Это то же самое. — Мое сердце разорвалось, когда он, моргнув, посмотрел на свои колени и сказал: — Я все время думаю о том, что я мог сделать, — что я могу сделать — чтобы восстановить этот сожженный мост между нами.

Он не был сожжен. Не полностью. Каркас еще тлел.

У нас еще было время встретиться посередине.

— Ты мог бы поговорить со мной.

Он усмехнулся, и это задело.

Не останавливаясь, я попробовала еще раз.

— Ты мог бы сказать мне, почему живешь дома. Ты мог бы объяснить, почему ездишь на этом дерьмовом ящике снаружи, когда у тебя есть «Лексус». Может быть, скажешь мне, почему Аника все время такая грустная, почему у нее депрессия? — Мне следовало проявить больше такта, прежде чем задавать ему вопрос. — Почему ты работаешь в «Поцелуе Афродиты»? — Он вскинул голову, в его взгляде был гнев, и я уронила аптечку, сделав три шага, чтобы встать перед ним на колени, умоляя его ответить. С сияющими глазами я допытывалась у него, мой голос был тихим и дрожащим: — Почему ты не можешь поговорить со мной?

Он прикусил губу и опустил глаза, лишая нас той малой связи, которая у нас еще была.

И мой живот скрутило.

Хорошо. Ладно, упрямая задница.

Я встала как можно грациознее и твердо произнесла:

— Это то, мимо чего я не могу пройти мимо, Вик. Мы были командой тринадцать лет. А если ты не можешь со мной поговорить начистоту, то и говорить не о чем.

Это было похоже на очищение. Это казалось окончательным. Но как только я повернулась, чтобы взять аптечку, его рука обхватила мое запястье и крепко сжала. Я повернулась, чтобы посмотреть на него. С выражением, которое я могла бы описать только как чистую агонию, он дернул меня, и я пошатнулась, упав боком к нему на колени. Прежде чем я успела осознать, его сильные руки обвились вокруг меня, крепко прижимая к себе, и когда он опустил лоб к моей ключице, мне показалось, что он пытался говорить, используя свои действия, так как слова подводили его так много раз раньше. Его теплое дыхание на моей шее, его руки согнулись так, что показали мне, что он был в нескольких секундах от потери контроля, это нанесло серьезный ущерб как моему сердцу, так и моей голове. Я рефлекторно обняла его за плечи, впитывая его теплоту и отчаяние, окутывая себя интенсивным коконом эмоций, которые он не осмеливался показывать.

Быть на руках у Вика было совершенно естественно.

Обнимать его в ответ было возвышенно.

Мои руки двигались сами по себе, сначала поглаживая его затылок, потом шею, переходя к неподатливым плечам. Я внимательно наблюдала за тем, как он содрогался от моих манипуляций, и сила, которая тогда захлестнула меня, была беспрецедентной.

Вику нечасто требовалась ласка, но, когда она требовалась, я дарила ее без остатка. Он брал только то, что ему было нужно. Понемногу. И когда он подарил мне возможность заботиться о нем, я крепко сжала его, удерживая обеими руками. Это райское чувство — быть нужной ему, даже на мгновение.

Его губы скользнули по чувствительной плоти у основания шеи, не совсем целуя, просто скользя, мягко шепча по моей коже, и я сделала судорожный вдох. Мои глаза закрылись.

Прямо сейчас, если бы он сделал ход, я бы поддалась. Я отдала бы себя ему, удержала бы его в своем теле и принесла бы себя в жертву на алтаре его боли.

Затем, не заботясь о своих ранах, он встал, подняв меня с собой, и я растворилась в его объятиях. Мой взгляд встретился с его, пока он осторожно опускал меня на середину кровати, и я затаила дыхание. Было что-то в том, как он стоял, глядя на меня сверху вниз, словно пытаясь запечатлеть этот образ в памяти. И когда он скользнул рядом со мной почти по-кошачьи, мое тело заныло в предвкушении. Когда он придвинулся ближе, я перестала дышать.

Прижавшись всем телом к моему, он прошептал в темноту:

— Обними меня.

За все время, что я знала его, за двадцать пять с лишним лет я никогда не слышала, чтобы Вик обращался с такой уязвимой просьбой.

Меня не нужно было просить дважды.

Одна рука обвила его плечи, а другая обхватила его затылок, и когда он уткнулся носом в мое маленькое декольте, в этом не было ничего сексуального. Нет. В тот момент он просто искал утешения, а я его обеспечила. Когда кончики моих пальцев нежно погладили его влажные волосы, он закрыл глаза и положил голову мне на грудь, зная, что со мной он в безопасности.

— Мне просто нужно быть рядом с тобой. — Неуверенные слова, прогремевшие на изгибе моей груди, были искрой, зажигающей пламя огня, который я угрожала потушить снова и снова. — Не отказывайся от меня.

Я не могла говорить, но из всех озадачивающих мыслей, пронесшихся тогда в моей голове, я решила сосредоточиться на единственной, которая что-то значила. И когда нежно посмотрела на него сверху вниз, усталая улыбка скользнула по моим губам.

Независимо от того, сколько времени мы провели врозь, независимо от того, что мы сейчас разъединены, Вик был здесь.

Это что-то значило, не так ли?

Он вернулся домой.

Он пришел ко мне домой.

Глава 18

Настасья

Звук открывающейся входной двери, за которым последовало клиническое: «Настасья, Лидия хотела бы, чтобы ты пришла к нам на завтрак», заставил меня поднять голову и прищуриться в темноте. Когда я переползла через тело рядом со мной, чтобы проверить часы, я заметила время и тихонько притворно заплакала.

Чувак. Было всего 9 часов утра.

— Мина готовит блины, — сказал Лев, поднимаясь по лестнице. — Они странного цвета и не очень хороши, но, пожалуйста, не говори ей об этом.

Оседлав теплое тело и вытянув руки над головой, я хмыкнула, зная, что Лев упомянет об этом только в том случае, если он сделал ошибку, сказав это сам.

Бедный парень часто учился на горьком опыте.

— Ты одета? — спросил он у двери моей спальни.

Я уже сказала: «Да», но, когда он открыл дверь и вошел, он посмотрел в точку подо мной и замер.

— Я не мешаю?

Что?

Брови нахмурились в замешательстве.

— Нет.

Почти сразу язык тела моего брата ослаб и вернулся к нормальному, когда он вошел и пробормотал:

— Хорошо. Рад тебя видеть, Виктор. — Мои глаза комично расширились, и все вернулось обратно. — По состоянию твоего лица я понял, что вчера вечером у тебя была веская причина прогулять работу.

Мой желудок сжался. Я смотрела прямо на спинку кровати, когда пара больших рук переместилась к моим бедрам, пальцы согнулись в нежной ласке.

— Что-то в этом роде, — только и пробормотал он, и когда мои глаза, широко распахнутые и встревоженные, встретились с его, он ухмыльнулся сквозь порез на губе и подмигнул.

Подмигнул.

— О Боже, — пробормотала я, когда мой лоб нахмурился, и скатилась с Виктора. Я пристально посмотрела на него, его губа дернулась. — Ты мог бы что-нибудь сказать, — выпалила я, когда он перекатился на бок, подперев голову кулаком и ухмыляясь мне.

Я прокралась в свой шкаф, чтобы достать кимоно и обернуть его вокруг себя, туго завязав вокруг талии. Защищаясь я посмотрела на Льва и прорычала:

— У нас не было секса, ясно?

Лев нахмурил брови.

— Не помню, чтобы спрашивал.

Не так ли?

Ой. Нет, не спрашивал.

Смущенная, я проигнорировала румянец на щеках и потопала в ванную, вернулась с кучей его одежды и швырнула ее в дерзкого мужчину в моей постели. Штанина джинсов болталась у него над головой.

— Тебе нужно уйти.

Я сказала это с пренебрежением, но Вик не обиделся. Вместо этого он откинул свою грязную одежду, лениво потянулся, а затем, зевнув, сказал:

— Да, наверное, мне стоит пойти домой и позволить Анике разорвать меня, засранца.

Послушайте этого парня, говорящего о своей милой сестре так, будто она доставляет неудобства. Мне вдруг захотелось заступиться за нее.

— Ты заслуживаешь это.

— Она была очень расстроена, — подтвердил Лев, наклонив голову.

— А судя по тому, как Саша надрал задницу ей, — добавила я, не задумываясь, — она вполне имеет право отыграться на тебе.

Вик сел, потом моргнул и очень-очень медленно спросил:

— Саша накричал на нее?

О-о.

Я не должна была это говорить?

Наверное, я не должна была это говорить.

— Она отказалась сказать ему, где ты, — ответил Лев. — Ему это не понравилось.

Губы Вика сжались в одну линию.

— Это потому, что она не знала.

— Да. Она ему так и сказала, — скучающим тоном проговорил Лев. — Было ясно, что он ей не поверил.

Я не знала, на кого Вик злится — на Сашу, Анику или на себя. По этой причине я изложила обходной путь:

— Вот что происходит, когда ты уходишь в самоволку. Люди, которые заботятся о тебе, беспокоятся. Мы пытались до тебя дозвониться. — Затем добавила тихо: — Я пыталась дозвониться тебе.

— Мой телефон сломался. — Вик нахмурился, думая о том, что я сказала, прежде чем он выкатился из постели, собрал свои вещи и пробормотал: — Мне пора.

Вик порылся в куче одежды и натянул черную футболку. Она стал жестким в тех местах, где кровь накапала с его лица, но это было не слишком заметно. Он надел туфли, собрал свои вещи и ушел, не оглянувшись. Мои брови опустились. Когда я услышала, как входная дверь открылась, а затем закрылась, я нахмурилась. В тот момент, когда двигатель завелся, я бросилась к окну, отдернула занавеску и смотрела, как он уезжает, с округлившимся ртом, изрекшим недоверчивое:

— Даже спасибо не сказал. Отлично.

— Настасья, — сказал Лев, пока я продолжала смотреть вдаль, — надень что-нибудь. Завтрак остывает.

У меня вырвался вздох, когда я повернулась, вошла в свой гардероб и оделась в джинсы и свитер, пока Лев ждал у подножия лестницы. Мой брат придержал для меня дверь, пока я выходила на улицу, надев свои пушистые тапочки.

Внезапная мысль заставила мой лоб нахмуриться.

Прогулка, хотя и короткая, дала мне время спросить:

— Лев, ты считаешь меня умной?

Без колебаний он ответил:

— Конечно.

Но я могла сказать, что он не понял, что я имела в виду. Это было трудно объяснить такому человеку, как Лев, но я попыталась.

— Не умная, а сообразительная. Типа, смышленная, понимаешь? — Лев открыто демонстрировал свое замешательство.

Я тихо пробормотала:

— Не бери в голову.

Наступила мимолетная пауза, прежде чем мой брат сказал:

— Возможно, если ты скажешь мне ответ, который ищешь, я смогу помочь тебе его достичь.

Я думала о том, как лучше это описать.

— Просто я смотрю на тебя и знаю, что ты умный. Я вижу, что Саша сделал с «Сердцеедками», и хоть он и задница, я знаю, что он умен. Но я? Я не знаю, что люди думают, когда видят меня, но я не думаю, что это типа «эй, эта девушка понимает кое-что».

— Почему это? — спросил он с любопытством.

Я на мгновение оцепенела.

— У всех вас есть свое дерьмо. Всех, кроме меня. Ты усердно работаешь, находишь время для семьи, и у тебя всегда есть план. Мина моложе меня, и даже у нее есть план. Я даже подумать не могла о ребенке, но она так рада, что расширит нашу семью. — Я старалась не казаться ревнивой. — Иногда тяжело смотреть, как люди так счастливы, такие собраны вместе. Иногда трудно сравнивать себя с другими. Если бы ты спросил меня два года назад, где бы я была сейчас, я бы точно не сказала «стою на месте», но я именно там. Застряла, как муха на липкой бумаге. — Я не очень хорошо объясняла, поэтому, когда Лев не ответил, я пробормотала: — Забудь об этом.

И когда Лев заговорил, это было не по теме.

— Я умный человек.

Смущение отразилось в моих чертах.

— Эм-м-м…

— Мой IQ почти не имеет себе равных.

— Хорошо, — произнесла я, не понимая, к чему все идет.

— Назови мне множество чисел, любые цифры. Я найду ответ, найду сумму. И я найду ее правильно.

Я улыбнулась сквозь нахмуренные брови.

— Не пойми меня неправильно, брат мой, но я думала, что мы говорим обо мне.

— Ты согласна, что я умный?

Это была проигранная битва.

Я выпалила:

— Да. Согласна.

Он нежно взял меня за руку, чтобы остановить, а когда я замерла, и он посмотрел на меня своими золотыми глазами, которые редко видели все, что происходило вокруг него, и красноречиво сказал:

— И все же в моменты безумия, когда мой разум переполнялся эмоциями, ты сотни раз поднимала меня с пола, кормила и укладывала в постель. — Он позволил этому дойти до меня. Моя грудь сжалась, когда он продолжил. — Ты видела меня в худшем виде, когда я не мог контролировать свою ярость, избивая мужчин до крови. — Он сделал паузу. — Теперь я спрошу тебя. После всего этого ты все еще считаешь меня умным?

Мой голос был мягким шепотом.

— Конечно.

— Как и ты, независимо от того, собралось ли у тебя дерьмо или нет. — Мой брат не всегда знал, как выразить себя, но, когда он это делал, это было прекрасно. — Каждый борется с чем-то внутри. У всех нас есть темное пятно, которое вспыхивает в трудные времена. Я обнаружил, что важно разумно выбирать сражения, потому что победить в каждом из них невозможно. И каждый раз, когда ты проигрываешь, потому что ты будешь время от времени проигрывать, остановись на мгновение и вдохни. — Его рука скользнула в мою и сжала. — Помни, ты не одинока.

Я была глупо близка к тому, чтобы расплакаться.

Боже. Он был чем-то.

Мои губы дрожали сквозь улыбку.

— Видишь? Умный.

Лев не улыбнулся, но глаза его смягчились, дальше мы пошли молча, он отворил дверь и пропустил меня. Я направилась на кухню, и когда все это появилось в поле зрения, мои глаза расширились от месива муки и теста, разбросанных по всему столу.

Мина повернулась, чтобы посмотреть на нас.

— Наконец-то. Эта партия почти готова.

Лидия села на табуретку, болтая ногами, и, пока Мирелла резала блин на кусочки, я подкралась к мышонку и быстро поцеловала ее в щеку, вызвав у племянницы визг и несколько сдавленных смешков.

— Лиди нравятся мои блины, — пробормотала Мина, бросив свирепый взгляд на мужа.

Моя племянница издала счастливый звук, покачивая своими пухлыми ножками.

— Они пахнут… — Интересно. — …отлично, — с энтузиазмом предложила я, потому что Мина училась готовить, и не каждый из ее рецептов был удачным.

— Мне жаль, что мы задержались. — Лев обошел стойку, чтобы поцеловать Мину в макушку. — Я не планировал, что Вик будет там.

Раздался стук, когда лопатка в руке Мины упала. Она медленно повернулась, не сводя с меня глаз, но спросила Льва:

— Это правда? И где именно был Вик?

Мои глаза закрылись, и я вздрогнула, когда Лев ковырял странный оранжевый блин, бесстрастно рассказывая:

— Спал в постели Настасьи.

— Конечно, спал. — Мина улыбнулась, но это было почти как у робота. И когда она взяла свою лопатку, она долго и упорно тыкала ею в меня. — Тебе лучше начать говорить, мисс Леди.

Я вздохнула, когда потянулась к тарелке племянницы и украла кусок блина. В тот момент, когда он коснулся моего языка, я рефлекторно выплюнула его обратно, пробормотав: «О, Боже», потому что блины обычно не имеют вкуса сырых грибов.

К счастью, Мина была сосредоточена на своем месиве, но, когда Лев протянул мне кружку кофе, я взяла ее с тихой благодарностью.

А потом я заговорила.

Было чуть больше одиннадцати, когда я остановилась, и в тот момент, когда вышла из машины, я замерла, поскольку начался жаркий спор, когда входная дверь распахнулась.

— Ты не можешь работать в таком виде, чувак.

Это был Алессио.

— Ну давай же. Всем плевать, как я выгляжу. Я здесь, чтобы не пускать подонков. Я должен выглядеть устрашающе.

Это исходило от Вика, а он меня еще не видел.

Алессио рассуждал:

— Меня волнует, как ты выглядишь. Ты представляешь меня, придурок, и я не позволю тебе стоять перед моим клубом, когда люди думают, что ты подонок. Ты выглядишь как бандит. — Тогда мужчина со шрамами заметил меня и дернул подбородком в мою сторону с коротким «Эй».

Теперь и Вик увидел меня. То, как он положил руки на бедра и опустил голову, было совсем не приветливым. Однако он резко пренебрежительно спросил меня:

— Что ты здесь делаешь?

Вот сука.

— Прости? — Как только я это сказала, брови Вика опасно опустились. — Я не в настроении, сэр. Я здесь, потому что хочу быть здесь. Это все, что ты получишь. — Наклонившись влево, я перевела взгляд с Вика на Алессио. — Хочешь пообедать?

С оттенком сожаления он слегка покачал головой.

— Сегодня занят, малышка.

— Как насчет Николаса? Или Дэви? — спросила я немного отчаянно. Черт, мне не нравился этот парень, но в этот момент я бы взяла чью-нибудь компанию. — Роман?

— А как насчет меня?

Моя голова метнулась к открытой двери, где стоял Филипп, прислонившись к ней, и когда мои глаза встретились с его, они смягчились.

— Привет.

Вик цокнул языком.

— Убирайся отсюда, французик. Если кому-нибудь понадобится багет, мы позвоним.

Они бы никогда не подружились. Не с нашей историей.

Я любила Вика. Я любила его так сильно, что в какой-то момент я была настолько поглощена им, что испугалась. Я никогда не хотела быть той женщиной. Той, кто любил мужчину больше, чем он любил ее.

Я была молода и глупа. В двадцать один год думала, что у меня есть ответы на все вопросы. До смерти напугана Виком и сильными, отчаянными чувствами, которые он вызывал во мне. Сделав поступок, о котором я буду вечно сожалеть, поступом, который сломал что-то внутри меня, что я никогда не смогу починить, я ушла от него.

А потом появился Филипп. Милый, добрый Филипп.

Он был рядом, когда мне так отчаянно нужно было отвлечься. Он был там таким образом, что притуплял боль. У меня никогда не было того, что он давал.

Душевное спокойствие.

Довольство.

И хотя мне было стыдно, какое-то время я принимала это довольство за любовь.

Он был глотком свежего воздуха в то время, когда мне казалось, что я задыхаюсь.

Мне никогда не приходилось угадывать, о чем он думает. Никогда не приходилось гадать, где я с ним. Он был открыт и так откровенен в своих чувствах, что, когда он сделал предложение всего через шесть недель, все замерло.

Убежденная, что я никогда не найду мужчину, который будет обращаться со мной лучше, я согласилась, хотя у меня болел живот.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что я совершила ошибку. Мне потребовалось еще меньше времени, чтобы понять, что я никогда не буду любить Филиппа так, как он любил меня.

Как я могла так поступить с ним?

Короче говоря, я не могла.

С моей стороны было бы лицемерием просить этого человека провести со мной жизнь, зная, что мой разум переключился на другого, зная, что мое сердце уже принадлежит человеку, который, возможно, не заслуживал этого, но тем не менее владел мной.

Я отменила все, причем трусливо. Я собрала свои вещи, оставила ему записку на подушке и ушла, пока он был на работе.

Два месяца, но мне казалось, что это прошло намного больше. Два месяца без Вика показались мне вечностью. И когда я появилась у его двери со своими сумками в руках, мне было стыдно признаться, что мы продолжили почти с того же места, где остановились, не говоря уже о событиях предыдущих месяцев, отказываясь признавать наше время в разлуке.

Неудивительно, что Филипп не разговаривал со мной много лет после разлуки. Я не винила его. Я поступила с ним дерьмово, и мы оба знали это.

Теперь все стало лучше, но внутреннее напряжение между нами никогда не исчезало. Не желаю показаться тщеславной, но было ясно, что Филипп все еще держал для меня свечу, и сколько бы раз я ее ни задувала, он снова и снова зажигал фитиль, позволяя ему гореть. Но его дружба была так важна для меня, что я не обращала внимания на тени, отбрасываемые мерцающим пламенем в его глазах.

Филипп посмотрел вниз со ступенек, и когда его взгляд остановился на поврежденном лице Вика, он произнес:

— Вау. Кто-то значительно улучшил твое лицо, мой друг-коммуняка.

Челюсть Вика дернулась, но возможность поговорить с моим другом обо всем, что произошло, была слишком хорошей возможностью, чтобы ее отрицать. И когда темный взгляд Филиппа остановился на мне, побуждая согласиться, я пожала плечами и спросила:

— Итальянская кухня подойдет?

Филипп выпрямился, и его глаза улыбнулись.

— Идеально.

Ну тогда ладно. Я широко улыбнулась.

— Поехали. Я поведу.

Филипп медленно прошел мимо Вика. Они смотрели друг на друга с открытым отвращением. Рука Филиппа подтолкнула руку Вика, и Вик едко рассмеялся. Это было соревнование по измерению члена, если я когда-либо видела его, и в настоящее время ни один из них не выигрывал.

Наконец, Филипп подошел к моей машине, и как раз в тот момент, когда я подумала, что мы в безопасности, Вик подошел к нам и начал говорить.

— Я зайду позже, чтобы забрать дерьмо, которое я оставил у тебя прошлой ночью, kiska. — Мой взгляд был пустым и оставался таким, когда он продолжал, глядя на Филиппа. — Ты могла бы собрать его до того, как я приеду. Можешь проверить ванную, где я принимал душ. — Его взгляд потемнел. — Или твою кровать, где я спал.

Мое лицо поникло. Я должна была догадаться, что пойдет на это, особенно с мужчиной, стоящим с пассажирской стороны моей машины. Каждое слово было задумано как пощечина Филиппу. И по тому, как сузились глаза Филиппа, я поняла, что слова, возможно, попали в цель.

Одно очко в пользу Вика.

— Я обычно оставляю вещи на тумбочке. — Голос Вика стал смертельным. Он оглядел другого мужчину с ног до головы, намекая: — Знаешь. Легко достать.

Ух ты. Просто вау.

— Я думал, вы больше не вместе? — спросил Филипп, глядя между нами с явным замешательством.

— Мы не вместе, — сказала я не очень убедительно.

И в то же время Вик ухмыльнулся.

— Когда это нас останавливало? Не будь таким наивным, приятель.

Я должна была разозлиться.

Почему же еще нет?

Может быть, потому что ревность Вика казалась высшим комплиментом.

Наступила тишина, и чем дольше она продолжалась, тем больше пространство вокруг нас менялось, уплотнялось, высасывая позитив прямо из атмосферы. Но я отказалась показывать это.

Взгляд Филиппа упал на меня, и мои губы растянулись в натянутой улыбке.

— А не пора ли нам?

Мгновенное колебание, затем:

— Конечно. Нам нужно наверстать упущенное. — Я бросила взгляд на Вика. — Я хочу все услышать.

Не от Филиппа.

— Тогда поехали.

— Как освежающе, — сказала я, затем повернула голову, чтобы посмотреть прямо в глаза мужчине с синяками на лице и разбитой бровью, когда отпирала свою машину и открывала дверь. — Человек без секретов.

На полпути к банальному разговору, который обычно предлагался за обедом, мы впали в короткое молчание.

Это было классно. Комфортно. И на этом все закончилось.

Филипп был моим другом.

Я никогда не придавала слишком большого значения своим бурным отношениям с ним. Только после того, как он нарушил тишину и мягко спросил:

— У меня не было ни единого шанса, не так ли?

Мои глаза опустились, и я ковырялась в еде больше не голодная.

Потому что он был прав. У него никогда не было шанса.

Ни у кого не было.

Только не в соревновании с Виком.

Глава 19

Настасья

— Слева от тебя, детка, — произнесла Чесси, и я, моргнув, вернулась оттуда, куда мои мысли привели меня мгновение назад.

— Извини, — пробормотала я, прежде чем наклеить на себя широкую улыбку и снова превратиться в лисицу в кружевном белье тедди (прим. — соединенные вместе трусики и бюстгалтер), которой я была. Когда я подошла к мужчине лет тридцати со взгядом «трахни меня» и в сшитой на заказ рубашке, я знала, что у него есть деньги, чтобы их потратить, и крикнула сквозь музыку:

— Что я могу тебе предложить, красавчик?

Было почти одиннадцать, и «Сердцеедки» были на пределе. На улице была длинная очередь, и я знала, что ночь будет напряженной, но после того, как я стала свидетелем прошлогодней борьбы, когда Саше оставалось всего несколько месяцев до потери этого места, я никогда не стала бы воспринимать наш успех как должное и жаловаться на то, что я падала с ног.

Сегодня вечером я принимала заказы с похотливой улыбкой, чувствуя себя несколько легче, чем вчера.

Обойдя Анику, я наклонилась через Чесси, чтобы достать бутылку виски «Хибики». Я аккуратно полила его над ледяным шаром, стараясь не пролить ни капли, потому что это дерьмо было дорогим.

Когда я передала его парню в сшитой на заказ рубашке, он вложил сотню мне в руку, посмотрел в глаза и сказал:

— Оставь сдачу себе.

Ой. Чаевые в девять долларов.

Какой парень.

Мое лицо оставалось пассивным, пока я боролась с закатыванием глаз, пытаясь дать о себе знать. Мужчина секунду выглядел неуверенным, а когда мои губы слегка приподнялись, он почувствовал облегчение. Я перегнулась через стойку, схватила его за рубашку, притянула к себе и запечатлела долгий поцелуй на щеке.

Я отстранилась, и его похотливые глаза сказали мне, что я сделала свою работу правильно. Когда я повернулась к нему спиной и начала уходить, я услышала его отчаянный крик:

— Как тебя зовут? — и я ухмыльнулась.

Так и делались дела.

Несомненно, он потратил бы много сил, пытаясь заставить меня поговорить с ним в течение ночи.

Это была деловая сделка, которая меня вполне устраивала. Чем больше денег они тратили, тем пьянее становились. Чем пьянее они становились, тем лучше были бы чаевые. Конечно, Вик присматривал за пьяными мужчинами, подходил и делал обязательную вещь, говоря им, что, по его мнению, с них достаточно и пора двигаться дальше. Они бы этого не сделали, но записи с камер наблюдения показали бы, что это делалось и делалось часто. Короче говоря, это прикрыло наши задницы от недовольных посетителей, которые хотели вернуть свои деньги или утверждали, что мы проявили халатность.

Я любила свою работу.

Я гордилась тем, чего мы достигли. Это была групповая работа, и «Сердцеедки» были самым популярным бурлескным заведением в Нью-Йорке. Конечно, другие пытались повторить то, что было у нас, но все они потерпели неудачу.

У нас были лучшие танцовщицы, самые красивые лица, и самое главное — наши девушки были нам верны.

— Ты жестокая женщина, — донеслось из тени сбоку от бара.

И хотя мой желудок сжался, я спрятала это под понимающей улыбкой, говорящей, что он прав.

Вот он, сидит в темноте. Его лицо освещалось каждой стробоскопической вспышкой света, и один взгляд на эту аккуратно щетину заставил меня сжаться. Я почувствовала, как дрожь скользит по моей спине, когда воспоминание о том, как он целует меня вверх по позвоночнику, пронеслось в моей голове.

Его тело заполнило небольшое пространство. Эти широкие плечи обтягивали угольно-серую рубашку «Хенли» с длинными рукавами, рукава которой, конечно же, была закатаны вверх, обнажая его татуированные предплечья.

Нет.

Порно с предплечьями? Серьезно?

Я внутренне надулась.

Почему он мучил меня?

Он не мог знать, что делает со мной. Или мог?

В уголках его глаз появились морщинки от улыбки и этих ямочек на щеках…

Бл*дь.

Он был похож на самого Аида.

Темный и соблазнительный, как будто секс был лишь частью того, кем он был. Качество, от которого он не мог избавиться, даже если бы попытался.

Я проглотила шквал эмоций, прокатившихся по моему телу, вихрь печали и возбуждения. Его присутствие всегда делало со мной странные вещи. Как будто я потеряла себя и стала его.

— Просто делаю свою работу, — сказала я с поразительным самообладанием.

Когда он облизнул свою полную нижнюю губу, скучающим взглядом огляделся и наклонился вперед, мой взгляд опустился к чернилам на его шее. Я видела его голым больше раз, чем могла сосчитать. Я могла бы сказать вам, где был каждый шрам, описать, как мышцы его живота несимметрично выпирали. Я целовала каждый квадратный дюйм этого тела.

Насколько я была его, настолько Виктор Никулин был моим.

Синяки на лице ничуть не скрывали его привлекательности. На самом деле, они усиливали его магнетизм, привлекая внимание почти каждой женщины, которая подошла достаточно близко, чтобы заметить его. И как только они замечали его, было трудно сосредоточиться на чем-то еще.

— Как прошел твой обед с французиком? — Вопрос был задан низко, с угрозой в голосе.

О, нет. Мы туда не пойдем.

Не-а.

Он знал, что разрушил все еще до того, как это началось. Мне хотелось сказать что-нибудь остроумное и саркастическое, и я попыталась:

— Я…

Но ничего не вышло. Паника охватила меня, и мой рот на мгновение приоткрылся. Он посмотрел на мои губы, слегка приподняв бровь.

Ах, отстой.

Взволнованная, я развернулась и ушла с горящими щеками.

Мой разум медленно хлопнул в ладоши.

Отличная работа.

Удивленное: «Эй, где пожар?» прошло сквозь меня.

К счастью, моя связка «рот-мозг» ожила. Я повернулась назад, не замедляя шага, и холодно произнесла:

— В твоих штанах.

Да. Хорошее возвращение.

Вик устроил шоу, разглядывая меня с ног до головы в моем тедди. Мои соски болезненно набухли под кружевом, заставляя меня еще больше осознавать свое томление.

— Ты меня знаешь, — вот и все, что он сказал, откинувшись в тень и ухмыльнувшись так, что я поняла, мы оба выиграли.

Моя ухмылка была чисто внутренней, и я знаю, что это было жалко, но этот небольшой обмен репликами сделал мой вечер лучше.

Было забавно, как человек мог перейти от самого высокого максимума к самому низкому за такой короткий промежуток времени.

Я должна была знать, что она будет причиной.

И когда она подошла к нему, мои глаза были прикованы к ним, спина выпрямилась, я приняла защитную стойку.

— Вик, детка, — пробормотала Лаш своими надутыми, перекачанными губами. Ее ресницы красиво трепетали. — Ты можешь помочь мне?

Вик ответил:

— Могу попробовать. Тебя кто-то беспокоит?

Она стояла рядом с ним. Слишком близко. И в тот момент, когда она засмеялась, я закатила глаза.

— Нет, глупенький. — Ее рука коснулась его плеча. — У меня зуд, до которого я не могу дотянуться. — Ее голос многозначительно понизился. — Я думала, может быть, ты почешешь его.

О, Боже. Я была так близка к тому, чтобы втоптать эту сучку в землю.

Итак, голос Вика понизился до такого же многозначительного тона, и он лукаво ответил:

— Почему бы тебе не показать мне, где этот зуд, и, может быть, мы что-нибудь придумаем?

Я осторожно опустила стакан, который держала, и пошла.

Подняв край барной стойки, я вышла из-за своего рабочего места, внутри меня разгоралась искра гнева.

Лаш повернулась, приподняв крошечную юбку, чтобы обнажить изгиб своих ягодиц. Она оглянулась через плечо и надула губы.

— Прямо здесь.

Мое сердце начало биться быстрее.

Ага. Этого не должно было случиться.

Вик и Лаш?

Только через мой труп.

Его взгляд скользнул вниз к ее ягодицам и задержался там надолго. Я продолжала идти. Он наклонился, протянул руку и взялся за ягодицу. Она ахнула, как будто он вошел в нее, и мне захотелось вырвать. С хитрой улыбкой он небрежно произнес:

— Вот. Довольна?

Но Лаш повернулась лицом к нему, изобразила совершенно невероятную застенчивую девчонку, опустив подбородок и покорно покачав головой.

— Даже не близко, — пробормотала она, и мои каблуки приблизили меня достаточно близко, чтобы я сделала то, что хотела.

Я протянула руку, запустил пальцы в ее волосы и потянула. Жестко.

Лаш взвизгнула, пытаясь оторвать мои руки от себя. Вик моргнул, а затем вскочил со стула с недоверчивым:

— Нас! Какого хрена?

Но я была в ярости, и из-за этого я говорила прямо ей на ухо:

— Ты либо глухая сволочь, либо просто тупая. Я еще не определилась.

Еще один сильный рывок, и Лаш упала на колени с криком, от которого люди повернулись, чтобы посмотреть на нас.

— Отпусти меня, корова!

Вик потянулся к моим рукам, его пальцы наткнулись на мои.

— Господи, Нас! Отпусти!

Не мигая, мои пальцы сжались в ее волосах, когда я наклонилась и произнесла:

— Я предупреждала тебя. Ты не послушала. Сейчас я тебя трахну, сука.

— Помогите! — закричала она, и с противоположной стороны клуба прибежал Лев.

— Настасья, — попытался он вразумить меня, спокойно положив руку мне на плечо. — Отпусти ее.

— Нет, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

— Нас, — прорычал Вик. — Люди достают телефоны. Отпусти ее, черт возьми.

И поскольку мне было больно, я выдавила:

— Да пошел ты.

Но он ловко обращался со своими пальцами, и в ту же секунду, когда моя рука разжалась, я закричала:

— Нет! — и снова потянулась к тяжело дышащей сучке.

Лаш отшатнулась назад со страхом в глазах и закричала:

— Ты психованная сука!

О, милая. Ты понятия не имеешь.

Я хотела броситься на нее, но была перевернут вверх ногами, когда меня тут же перекинуло через жесткое плечо. Это плечо впилось мне в живот так сильно, что стало больно. Я выдавила:

— Отпусти меня!

Вик прорычал:

— Тебе, черт возьми, нужно успокоиться, — он прошел по коридору, открыл дверь и вошел в темное пространство. Знакомый запах чистящих средств подсказал мне, что мы находимся в подсобке уборщика. В тот момент, когда он закрыл за нами дверь, зажегся свет, и он поставил меня на ноги. Мои колени задрожали, когда его взгляд сверкнул на меня, и он рявкнул:

— Ну и что? Как это работает? Тебе разрешено обедать со своим бывшим женихом, мужчиной, ради которого ты когда-то бросила меня, а мне даже нельзя разговаривать с другой женщиной. Так?

Мое сердце билось так быстро, что казалось, колибри металась в моей груди.

— Говори, — потребовал Вик, но у меня не было слов, только чистые эмоции.

Я устала от этого.

Я ненавидела это.

Почему это должно быть так?

Убитая горем, я солгала. Я так сильно лгала.

— Знаешь, что, Вик? Мне все равно. Хорошо? Мне теперь все равно. Смотри, на кого хочешь смотреть, разговаривай с кем, черт возьми, хочешь. — Мое сердце заколотилось, когда я произнесла слова: — Трахни, кого хочешь, трахнуть. Мне все равно.

Но я это сказала.

О Боже, я сказала. И это сломало меня изнутри.

Губа Вика скривилась.

— Тебе все равно?

— Да, — постаралась я сказать так категорично, как только могла, но мой голос дрожал.

Он сделал паузу. Прошла целая минута тишины, пространство вокруг нас было заполнено только моим хриплым пыхтением. Пока он хладнокровно не спросил:

— Тогда почему ты плачешь?

Что?

Я плачу?

Я провела рукой по щеке.

Вот дерьмо. Я плакала.

Слезы полились из моих глаз. Они ничего не сделали, чтобы преодолеть гнев, который мы направляли друг на друга, дымящийся пистолет враждебности.

Он направился ко мне.

— Это все? — Я пятилась, пока не уперлась на холодную стену. Тем не менее он шел вперед, его лицо было искажено яростью. — Мы закончили?

Нет, мы не закончили. Нам было больно, и из-за этого я говорила сквозь стиснутые зубы, и мой голос хрипел:

— Трахни себя.

— Трахнуть меня? — Когда он подошел достаточно близко, чтобы я могла вдохнуть пьянящий запах его одеколона, я тяжело сглотнула, и его глаза скользнули к моему горлу, когда он прижался ко мне всем телом, потянувшись, чтобы схватить меня за подбородок. — Нет, детка. Трахнуть тебя.

Молниеносно меня развернуло и притянуло к нему, его растущая эрекция прижалась к моей заднице, и я тихо заплакала, так сильно нуждаясь в нем. Нуждаясь чувствовать связь с ним.

Он чувствовал то же, что и я. Я знала, что это так, потому что, когда он раздвинул мои колени и потянулся между моих ног, чтобы погладить мой холмик, я откинула голову ему на плечо с судорожным дыханием, и он слегка вздохнул, потирая мою киску через кружевные трусики.

— Ты не можешь так со мной разговаривать. Ты помнишь правила, kiska? — Я так и сделала, и мое лоно запульсировало. — Если ты злишься, ты не можешь выместить это на мне, если только?..

Я отказалась доставить ему удовольствие.

Но когда его рука скользнула вверх по моей спине к моему затылку, и он крепко сжал меня, удерживая в своих объятиях, мое дыхание сбилось, и я нашла слова.

Мой голос был чуть громче шепота.

— Если только мы оба не голые.

Его смешок был мрачным, жестоким.

— Правильно. — Рука на моем холмике надавила сильнее. — Тебе это нужно, не так ли? — Его голос понизился. — Я тебе нужен.

Я нуждалась.

Я действительно нуждалась.

Когда его пальцы запутались в волосах на моей голове, я простонала:

— Чего ты ждешь? Трахни меня уже.

Запустив пальцы под мой тедди, он потянул, и три маленькие кнопки между моими ногами расстегнулись, он зацепил большими пальцами мои трусики по бокам и потянул. Они упали мне на щиколотку лужицей кружев, и я переступила через них трясущимися ногами.

— Ты можешь это почувствовать?

Я могла бы. В воздухе послышался гул. Плотный. Интенсивный. Он вцепился рукой в мою ягодицу, схватив ее достаточно сильно, что я поморщилась. Его дыхание согрело мою щеку, когда звук расстегнутой молнии отразился в подсобке.

— Черт, это будет хорошо.

Раздался стук в дверь. Это был Саша.

— Нас, иди сюда. Мы с тобой поговорим.

Я закричала:

— Уходи!

В то же время Вик прогремел:

— Не самое подходящее время, Саш.

Но мой брат постучал снова, звуча раздраженно.

— Я больше повторять не буду.

В этот момент пальцы Вика обвились вокруг его толстого члена, и он прижал меня плашмя к стене. Горячая головка его члена скользнула по моей пылающей плоти, а затем он толкнулся, входя в меня сзади. Мой стон был громким, до смущения громким, и когда я сжалась вокруг него, Вик выдавил:

— Бл*.

Пауза.

— Может быть, нам стоит поговорить об этом позже, — произнес Саша, явно не впечатленный.

Но Вик схватил меня за бедра, уперся своей грудью мне в спину и начал толкаться.

— Отвали, Саш.

Ощущение того, как он наполняет меня, растягивает, заставило мой рот приоткрыться, когда я выдохнула:

— Не будь слабаком.

Его рычание заставило меня мрачно ухмыльнуться, когда он резко и быстро врезался в меня, единственными звуками в комнате были шлепки наших тел друг о друга, смешанные с тяжелым дыханием. Он трахал меня так сильно, что я видела звезды, но я грубо захихикала:

— Это все, на что ты способен?

— Не провоцируй меня, детка, — прорычал Вик мне в ухо, и я тихо ахнула. Одна его рука крепко обхватила мою талию, удерживая на месте, другой он надавил на нижнюю часть моей спины, отчего моя задница выпятилась, а когда в следующий раз он вошел в меня, изменение угла позволило коснуться ему всех нужных точек.

— О Боже, — простонала я.

Вик многозначительно рассмеялся над моим ухом и фыркнул:

— Нашел.

Он нашел это, хорошо. И когда он вошел в меня достаточно сильно, чтобы мое лицо ударилось о холодный кирпич, моя киска сжалась вокруг него, а его голос был напряженным, он выдавил:

— О, черт. Я рядом, детка.

И я.

И когда он взял мои бедра в свои руки и снова притянул к себе, снова и снова пронзая меня своим толстым членом, я все ближе и ближе подходила к обретению восторга. Сильнее и сильнее он вонзался в меня, пока это не стало почти болезненным.

Было забавно, что может сделать небольшая боль.

Словно щелкнув выключателем, я перешла от готовности к самому действию и, запрокинув голову, закричала:

— Да.

Не прошло и секунды, как мои стены рухнули, и под ними открылось небо. Моя киска была напряжена еще долго, прежде чем я отпустила ее, и когда лоно судорожно сжалось, душа покинула тело.

В тот момент, когда я кончила, толчки Вика замедлились, и его бедра судорожно дернулись, когда он на мгновение задержал дыхание, а затем простонал:

— Да, черт возьми, детка. Сделай это. Выдои меня.

Он вошел в меня всем своим телом, не желая отступать, принимая мое освобождение, как если бы оно было его собственным. Его пах прижался к моей заднице, и он прижался ко мне, вытягивая из меня вторую волну удовольствия. Мое тело сотрясалось, когда он вошел невероятно глубоко, мое лоно сжалось, выжимая остатки моего оргазма, Вик прижался лбом к моей макушке и тихо сказал сквозь стиснутые зубы.

— Бл*дь. Я собираюсь взорваться.

Да.

Не было ничего лучше, чем чувствовать, как он теряет себя внутри меня.

Мой желудок сжался, когда рука на моей талии согнулась, и он замер на мгновение, прежде чем я оглянулась через плечо и увидела, как он стиснул зубы и поморщился. Он перестал дышать, и на секунду я тоже. А потом я это почувствовала.

Его член, твердый, как камень, начал дергаться во мне, и он прерывисто задышал, его торс напрягся, а затем расслабился, когда он боролся с блаженством, которое приносило ему мое тело. Он тяжело дышал, затем тихонько застонал, когда прошли последние спазмы, и когда его тело обмякло, мы остались, как и были, соединенные и тяжело дышащие, в маленькой, тускло освещенной комнате.

Прошло примерно три минуты, прежде чем это ударило меня кирпичом по лицу.

Когда экстаз покинул меня, его место занял стыд.

Я почувствовала точный момент, когда Вик заметил перемену во мне, и его руки ослабили хватку. С разочарованным вздохом он вышел из моего тела, позволив нашим совместным выделениям стечь между моих бедер.

Прежде чем я успела собраться с мыслями, Вик на мгновение наклонился, взял меня за руку и положил мои трусики на мою открытую ладонь, обхватив их моими пальцами, и когда он заговорил дальше, его тон был тяжелым от разочарования.

— Я не понимаю тебя. В одну секунду ты горишь, а в следующую — ледяная.

Я не повернулась.

Нет. Как трус, я стоялм лицом к стене. Держалась спиной к нему.

Звук его застегиваемой молнии заставил мои печальные глаза крепко зажмуруться.

— Тебе нужно остановиться и оценить. — Он застегнул ремень. — Реши, чего ты хочешь от меня. — И, наконец, он устало вздохнул. — Потому что я устал, Нас.

Как и я.

Это была усталость до мозга костей. Такая, когда ты едва можешь держать глаза открытыми. Как жизнь в вакууме.

Он сократил расстояние между нами, и я почувствовала, как он колеблется. Когда он нежно положил руку на мои волосы и любовно погладил их, они, несмотря на то, что только что исцелились, снова загорелись.

Меланхолия в его словах пронзила меня.

— Я знаю, что был не в себе, и мне очень жаль. Я сожалею так же сильно, как и любой другой человек. Но это не меняет фактов. — Его пауза была незначительной. — Ты моя девочка. Всегда была, всегда будешь. Ничто никогда не изменит этого.

Он тихо отошел от меня на несколько шагов, открыл дверь и оставил меня наедине с моими мыслями. На трясущихся ногах я снова надела трусики, подтянула их, застегнула пуговицы между ног, а затем быстро вышла из подсобки и пошла по коридору. Вошла в кабинет Саши, он мельком взглянул на меня и встал, выглядя как разочарованный родитель.

— Наконец-то, — произнес он, а затем спросил: — Не хочешь объяснить мне, почему ты чуть не сняла скальп с Лаш?

— Марта, — грубо произнесла я, подходя к шкафчику и доставая свою сумочку. — Ее зовут Марта.

— Мне пох*й, как ее зовут, Нас. — Саша ущипнул себя за переносицу. — Она уже говорит о своих… — Он усмехнулся этому слову. — …«травмах», как будто она могла подумать о судебном разбирательстве. Итак, сядь и поговори со мной.

Нет. Я бы не стала этого делать.

Когда я повернулась и пошла прочь, мой брат крикнул:

— Куда ты идешь? Настасья?

Но я едва держалась на волоске, и когда, миновав длинный коридор, я прошла мимо бара, Аника одними губами спросила:

— Ты в порядке?

Не обращая внимания ни на кого и ни на что, я направился через заднюю дверь к стоянке, где села в машину и поехала домой.

И там я пробыла целых три дня.

На четвертое утро я проснулась и по глупости затеяла битву, в которой, возможно, не смогла бы победить.

Глава 20

Настасья

Может быть, я должна была быть более осторожной и бдительной, но с меня хватит.

Официально этого было достаточно.

Раньше я была другим человеком. Той, кто знала, чего хочет. Итак, я подумала о том, что бы сделала та девушка в этой ситуации. Думала о том, как бы она боролась. Как она могла наступить на несколько пальцев, чтобы получить то, что хотела. А эта девушка? Она бы получила то, за чем пришла.

Меня тошнило от того, что я стала наполовину той женщиной, которой была раньше.

Я была принцессой мафии, если уж на то пошло. Я умела обращаться с оружием. Я била до крови и мужчин, и женщин. Моя игра в спальне была горячей. Я была бешеной лисой.

И я не могла удержать своего мужчину?

Ага. Я так не думаю.

Так просто все не рухнет.

Итак, я сделала то, что должна была. И именно поэтому я дождалась, пока он выйдет из дома, прежде чем выскользнуть из комнаты Аники и прокрасться в подвал, в его апартаменты, где я начала шпионить.

Если Вик не хочет рассказывать мне, что происходит, мне придется выяснить это самой.

Мой взгляд скользнул по книжным шкафам и полкам. Я открыла ящики и рылась в его шкафу, воспоминания нападали на меня слева и справа. С каждым предметом одежды было связано воспоминание, его запах прочно укоренился в каждой вещи. Каждый фильм, стоявший на полке, мы смотрели вместе. Манга, которую я сняла с книжного шкафа, помялась от того, сколько раз он ее читал. Я сидела за его столом, на том самом стуле, и отвечала на его электронные письма, пока он спал после бурной ночи. Я потеряла счет тому, сколько раз я сидела на этой кровати, пока он клал голову мне на колени, а я водила пальцами по его волосам, пока он осыпал нежными поцелуями все, до чего могли дотянуться его губы. Мы провели бесчисленное количество дней и ночей в этой постели, и не только для секса, но и для разговоров, смеха и прикосновений. Просто быть рядом друг с другом. Просто быть вместе.

И когда я стояла в центре его жилища, уперев руки в бока, мои глаза бегали по сторонам с хмурым выражением на лице, мое сердце упало. Я провела большую часть часа в поисках подсказки и ничего не нашла.

С легким вздохом я подошла к столу и села на компьютерный стул, используя пальцы ног, чтобы вращать себя, откинувшись на спинку, и обдумывая, где я могла бы найти ответы.

Я задумчиво нахмурила лоб, когда мой взгляд скользнул к ноутбуку.

Ноутбуку, к которому я знала пароль.

Безоговорочно я прекратила вращение, придвинулась поближе и подняла крышку ноутбука. Когда он ожил, я набрала пароль и подняла палец, чтобы нажать «ввод», но остановилась, как только мой палец прижался к кнопке.

Это было огромным вторжением в частную жизнь. Это было психологический уровень превышения.

Мой рот скривился, когда я подумала об этом. Я крепко задумалась.

Прошла минута, я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, принимая решение.

Ведь никто не обвинял меня в том, что я в здравом уме.

Я нажала кнопку питания и увидела, как экран снова загорается. Я судорожно вздохнула, еще раз набрала единственный известный мне пароль и стала ждать.

Я вошла.

И когда задвигала мышью, наводя курсор на красочные значки, моей первой остановкой был интернет-браузер. В ту секунду, когда я нажала его, он выскочил из своего спящего режима, и когда я увидела то, на что смотрела, мое лицо скривилось в замешательстве, и я тихо заговорила сама с собой.

— Что?

Как только я прочитала все на этой странице, я перешла к следующей, и это только усилило мое замешательство. Я просмотрела каждую вкладку, одну за другой, и через двадцать минут у меня неожиданно появилось больше вопросов, чем то, с чем я пришла.

Но последняя вкладка заставила меня остановиться.

Это была выписка из банка. Выписка со счета Вика. И когда я посмотрела баланс, мои брови удивленно приподнялись.

В этот момент тишину прорезал его голос.

— Нашла, что искала?

Мое сердце перестало биться, потом снова забилось с грохотом. Я вздрогнула и испуганно приложила руку к груди.

Блин. Должно быть, я была так поглощена своей задачей, что не услышала, как он подошел.

Когда я повернулась к нему, я увидела, что он смотрит на меня с тьмой в глазах и неподвижной челюстью.

О да. Он был зол.

Но поскольку я была собой, а он был Виком, я ответила, несмотря на свое замешательство, так, что мне не так уж и жаль.

— Ну, я могла бы, если бы ты немного лучше организовал свои вкладки. — Я действительно настаивала, когда раздраженно добавила: — А что у тебя с файловой системой? — Он приближался медленно, как лев, готовый наброситься на газель, и у меня пересохло во рту. Я смотрела, как он сокращает расстояние между нами, и когда он сел на край стола, блокируя меня, я моргнула и прошептала: — Не все должно оставаться в папке загрузок.

Его густые брови опустились, и он лениво двигался, скрестив руки на груди, от его пристального взгляда у меня кружилась голова.

Дерьмо. Я была в беде.

Но любопытство заставило меня спросить тихо, почти неуверенно.

— Ты хочешь поступить в колледж?

Небольшая пауза, затем его челюсть напряглась.

— Хочу.

Мой желудок сжался.

Почему я этого не знала? Почему он мне не сказал?

Я дернула подбородком в сторону открытой банковской выписки.

— Это то, для чего нужны деньги?

Жесткая поза Вика начала немного расслабляться, но его брови оставались такими же суровыми, как и взгляд.

— Это не так уж и много.

За все время, что я его знала, Вик не был бережливым человеком. Конечно, у него были деньги, но никогда не было той суммы, которую я видела на экране всего несколько минут назад.

Он шутит?

Мои глаза расширились, и я подавила смех, затем усмехнулась.

— Это не пустяк.

— Ну да, колледж стоит дорого, — получила я грубый ответ, и когда он заерзал на месте, я поняла, что это не то, что он хотел раскрывать.

Мне не нравилось это чувство. Это холодное чувство обособленности, моего незнания. Это была петля на моей шее, натянутая достаточно туго, чтобы причинять дискомфорт, но не настолько, чтобы задохнуться.

Достаточно, чтобы мучить.

Услышав этот ответ, я задумалась о том, что еще он забыл сказать мне. ТО, что меня оставили в неведении, разбило мое сердце. Единственной мыслью было исправить это. Чтобы закрыть брешь в связи, которую мы почти полностью потеряли.

Борясь с подавляющим чувством потери, я тихо спросила:

— Что ты хочешь изучать?

Он смотрел прямо перед собой. Я не ожидала ответа.

— Управление бизнесом.

Эта петля еще немного затянулась.

— Управление бизнесом?

— Ага. — Он опустил подбородок и не удостоил меня взглядом. — Это, как правило, нужно, если ты хочешь вести свой собственный бизнес.

Ой.

Мой желудок болезненно скрутило.

Мой мозг взорвался, и я задала вопрос тихо, с удивлением:

— Ты хочешь начать свой собственный бизнес?

Он посмотрел на меня тогда. Ледяные глаза встретились с моими и задержались, но ответа не последовало.

Я попыталась рассеять смесь эмоций, охватившую меня, но из всех них ничто не поразило меня сильнее, чем внезапное чувство разобщенности.

— Ты никогда не говорил об этом. Я думала, ты счастлив с нами. С «Сердцеедками».

Со мной.

— Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть от жизни большего, — пророкотал он, и было бы не так больно, если бы он просто сжал кулак и ударил меня прямо в грудь.

Он хотел большего. Больше, чем я.

Мои мысли ходили по кругу, но один конкретный вопрос заставил мое сердце сжаться.

— Ты сожалеешь об отказе от своей футбольной стипендии?

Пожалуйста, скажи «нет». Пожалуйста, скажи «нет». Скажи «нет».

— Нет. — Он произнес это слово уверенно, и мой буйный желудок успокоился. — Мне пришлось бы переехать, и мне не нравилась мысль о том, что я буду вдали от т… — Он оборвал себя, затем тихо добавил: — Я не хотел переезжать.

Хорошо.

Мое сердце сильно забилось, когда он удержался от того, чтобы произнести слова, которые мне так отчаянно нужно было услышать. Я поняла его намек, отказалась смотреть на него и мягко сказала:

— Я бы последовала за тобой куда угодно.

Тяжелая тишина накрыла нас. Это парализовало нас на месте, и когда я случайно взглянула на него, его тяжелые брови были нахмурены, но взгляд несколько смягчился.

Я не знала, что творилось у него в голове, но когда он заговорил, его слова озадачили меня.

— Я умолял Сашу пустить меня в «Сердцеедки». — Он скрестил одну лодыжку над другой и повторил: — Умолял.

Моя грудь напряглась. Я выдохнула:

— Что?

Его брови приподнялись, и он попытался улыбнуться, но получилось грустно, когда он признался.

— У меня была дерьмовая квартира в десяти минутах отсюда. Маленький, грязный, унитаз плохо смывался, но мне было все равно. Я ходил домой, чтобы поесть, и в некоторые дни у меня не хватало денег на бензин. Учился бы я в колледже в другом штате или работал на твоего брата, я был бы в той же лодке. Я имею в виду, все это не имело значения, потому что у меня было что-то хорошее, понимаешь?

Мой желудок перевернулся.

— У меня была ты. — Его голос изменился, стал ниже, глубже и выражал чувство, которое я не могла назвать. — Я остался ради тебя.

Дыхание, которое я задержала, вышло из меня тихим свистом.

Он никогда не признавался в этом, но я всегда надеялась.

Имел ли он это в виду?

У меня перехватило горло, я боролась с нахлынувшими на меня эмоциями и сменила тему, прочищая горло, прежде чем был задан чуткий вопрос.

— Какой бизнес ты планируешь открыть?

Улыбка стала натянутой, но он сдержался.

Мои губы раскрылись в недоверии.

— Ты не собираешься мне рассказывать? Да?

Тем не менее он продолжал молчать. И я поймала себя на том, что говорю.

— Думаю, я поняла. — Его темный взгляд остановился на мне, и я посмотрела на свои колени. — Если бы ты спросил меня десять лет назад, где, по моему мнению, я буду сейчас, я бы не сказала, что работаю в баре в «Сердцеедках». — Я нахмурилась. — Я просто думала, что к этому времени в моей жизни я буду где-то в другом месте, понимаешь? У меня было видение о том, что я устроюсь и создать домашний уют с кем-то. — С тобой. Горький смех покинул меня. — Вместо этого я Алексис Роуз (прим. — вымышленный персонаж канадского ситкома «Крик Шитта, избалованная светская львица). Наивная, одинокая маленькая наследница, у которой слишком много денег и мало ума.

Вик слегка нахмурился. Он выглядел так, будто начал войну с самим собой, прежде чем произнес.

— Нет ничего плохого в том, чтобы не торопиться, детка. — Я подняла голову и увидела, что его глаза мягки, а голос нежен. — Ты попадешь туда, куда идешь. Ты просто выбираешь живописный маршрут.

Просто выбираю живописный маршрут.

Иисус.

Это было оно. Вот почему я так любила Вика. Без стихов или разума. От всего сердца и ноющей души.

Он всегда знал, что сказать. Это была его особенность. Каким-то образом он нашел нужные слова именно в тот момент, когда я в них нуждалась.

Я вырвалась из своих мыслей, когда он добавил:

— И ты не Алексис Роуз.

Мои губы дернулись.

— Нет?

— Не-а. Ты Мойра. — Его улыбка стала шире, когда он посмотрел на меня. — Стильная, уверенная в себе и немного сумасшедшая.

Смех покинул меня. Я покачала головой на его грубость.

— Мне нравится это шоу.

Он сразу же улыбнулся в ответ:

— Мне тоже.

И совершенно неожиданно мне стало грустно. После того как ощущение полного счастья улетучилось, я тихо выдохнула:

— Я бы хотел, чтобы ты поговорил со мной.

Выражение лица Вика стало отрешенным. Когда посмотрел на стену в пустоту, он спросил:

— Ты останешься здесь?

Я знала, что он имел в виду прямо сейчас, за ужином, но вопрос казался гораздо более глубоким.

Останусь ли я?

— Да. — Я кивнула, а когда встала, протянула руку и обхватила его заросшую щетиной щеку. — Я останусь здесь. — Его глаза медленно закрылись, и он провел жесткой щетиной по моей ладони. И, черт возьми, мне это безумно понравилось. Я не удержалась и легонько царапнула его щеку ногтями за мгновение до того, как опустила руку. Я повернулась, чтобы уйти, когда его рука вытянулась, и он схватил меня за запястье, удерживая на месте.

— Насчет той ночи…

Боже. Давайте не будем.

Я повернулась, чтобы посмотреть на него, и невинно моргнула.

— Какие-то проблемы?

И когда его взгляд проследовал вдоль моего тела, вплоть до пальцев ног, его полные губы, казалось, немного надулись, когда он вяло покачал головой и произнес:

— Никаких проблем.

Он не сводил с меня своего тяжелого взгляда, как будто не мог меня понять, и я кивнула ему в ответ.

— Хорошо.

Позже, когда мы сидели за обеденным столом, я подняла свою тарелку, когда Доротея наложила на нее kotleti — котлеты из мясного фарша с измельченным луком, обваленные в панировочных сухарях и слегка обжаренные. Аника добавила немного картофельного пюре и салата, и я счастливо улыбнулась. Прошло так много времени с тех пор, как я последний раз так ела. Это напомнило мне о доме до того, как наша семья столкнулась с опустошением, которое устроила моя мать.

Забавно, что у меня остались хорошие воспоминания о моей матери, хотя я видела в ней самое худшее. Но я полагаю, именно так детский разум справлялся с каким-то действительно тяжелым дерьмом. Мысль о том, что ей все еще удавалось проникать в мою голову, заставляла чувствовать себя слабачкой. Но она была там, в основном, когда я меньше всего ожидала, что она проникнет в мой разум, как дамоклов меч, свисающий над моей головой.

Моя семья так и не восстановилась по-настоящему. Мы даже не произнесли ее имени.

Так что, когда я взглянула на Доротею и увидела, как она занимается своими материнскими заботами, кудахчет, кормит свою семью, как будто это самая важная работа, это одновременно заставляло мое сердце набухать и сжиматься.

Эта семья была больше, чем просто удобными друзьями. Они были маяком надежды, когда у меня ее не было. Ко мне относились как к равноправному члену, и именно поэтому у них не было проблем с тем, чтобы свободно говорить при мне.

Юрий посмотрел через стол на Анику и спросил:

— Новая одежда?

Аника на мгновение осмотрела себя, прежде чем покачать головой.

— Старая, которую я давно не носила. — Она ковырялась в еде. — Остальные вещи сейчас слишком велики.

Это неудивительно. Количество веса, которое она потеряла, было чертовски близко к тревожному.

Тетя Аники, Ксения, посмотрела на нее оценивающим взглядом.

— Ешь, мой цветок. — Когда Аника напряглась, Ксения продолжила, и то, что она сказала, звучало странно конкретно. — Ни один мужчина не захочет, чтобы ты выглядела как увядшая роза. А мы бы этого не хотели, не так ли?

Вик посмотрел на тетю.

— Ей не нужен мужчина. Ей нужно сосредоточиться на себе.

Аника благодарно улыбнулась, и Вик подмигнул ей.

Тогда Ксения пристально посмотрела на него.

— Возможно, тебе тоже следует сосредоточиться на себе, Виктор. — Ее рот сжался в тонкую линию. — В конце концов, учитывая то время, которое ты проводишь вне дома, можно подумать тебе есть, чем похвастаться.

Вау.

Непринужденная атмосфера за столом моментально изменилась.

М-м, грубо.

Когда я бросила взгляд, то увидела, что Юрий и Доротея смотрят друг на друга, но ни один из них не сказал ни слова.

Кто-нибудь из этих людей знал, как тяжело работал Вик? Знали ли они, скольким временем он пожертвовал, чтобы заработать немного денег и позаботиться о себе? Его там избивали до крови, а у нее хватало наглости критиковать?

Нет, мэм. Не в моем присутствии.

— Думаю, у Вика все в порядке, — пробормотала я, выпрямляясь. Я смотрела, не мигая, на Ксению.

— Нас, — осторожно произнес Вик, но брови его тети приподнялись.

Кажется, ее позабавил мой комментарий.

— Правда, Настасья?

Я заикалась?

Мои глаза сузились, глядя на нее.

— Да.

— Итак, ты веришь, что у мужчины в его возрасте, живущего у родителей, без перспектив и сбережений, все в порядке, да? — с любопытством спросила она.

Волосы на моей шее встали. Она звучала точь-в-точь, как моя мать.

— Нас, остановись, — резко произнес Вик, но я его почти не слышала.

Знаешь что? Нет.

Каким человеком я была бы, если бы сидела и ничего не говорила?

Недостойным его.

Я думала заступиться за него. Я понятия не имела, какой хаос я собиралась устроить, когда усмехнулась:

— Я бы вряд ли назвала семьдесят тысяч отсутствием сбережений.

За столом воцарилась тишина, и когда Юрий положил вилку, тихий звон прозвучал ужасно громко, когда он повернулся лицом к сыну. Тишина, казалось, сгущалась с каждой секундой, и когда Вик поднял голову к небу, я не знала, что сделала, но чувствовала, что это нехорошо.

Это был один из тех моментов, когда ты знаешь, что что-то сказано, возможно, слишком много, но не можешь понять, что именно.

Еще один осмотр стола.

Они смотрели. Все они. Но ни один взгляд не остановился на мне.

Все взгляды были прикованы к Вику, и они не были счастливы.

Получилась смесь эмоций. Его мать была явно сбита с толку. Аника выглядела ошеломленной. Ксения выглядела взбешенной. Но выражение лица его отца заставило мое сердце екнуло.

Он выглядел преданным.

О, нет.

Мое сердце бешено колотилось, и, когда начался спор, я еще глубже вжалась в стул, зная, что в том аде, который вот-вот должен был начаться, была моя вина.

Ага.

Я действительно облажалась.

Глава 21

Настасья

Мой желудок скрутило от страха, и где-то во время спора, когда Вик повернулся ко мне и заговорил, перекрикивая крики, я не думаю, что когда-либо чувствовала себя хуже.

— Ты должна уйти.

Мои глаза скользили от одного человека к другому, и когда мой взгляд остановился на покрасневшем лице Юрия, я быстро поняла, что это не то, для чего Вик хотел, чтобы я была здесь. Очевидно, я сделала достаточно. Так что, сокрушенно кивнув, я взяла свою сумочку и вышла из дома как раз в тот момент, когда крики возобновились.

Я должна была уехать.

Вместо этого я села в машину и стала ждать.

Не знаю, как долго я оставалась в темноте, но снова сосредоточилась, когда увидела, как он медленно идет ко мне, с руками в карманах, опустив глаза и выглядя совершенно сломленным человеком. Поэтому, когда он сел на мой капот спиной ко мне, я восприняла это как приглашение и выскользнула из машины, чтобы присоединиться к нему, заняв место рядом.

Из всех вещей, которые я ожидала от него, ни одна не начиналась со слов:

— Мы разорены.

В голове у меня тяжело засело недоумение, но я ничего не сказала.

Вик расширил сказанное:

— Я переехал домой, чтобы помогать, но долг продолжает расти. Продал машину, чтобы оплатить счета. Заложил все свои драгоценности, кроме этого. — Он вытащил руку из кармана, и я увидела толстое платиновое кольцо, которое купила ему на тридцатилетие, отражающее свет на его среднем пальце.

На нем была гравировка. Надпись гласила: «Навеки и навсегда».

Я молчала, потому что он, наконец, открылся мне, и пока он чувствовал себя болтливым, я позволяла ему говорить без возражений.

— Наши инвестиции сгорели. Они обходятся нам дороже, чем мы получаем от них выплаты. Моя мама работает из дома. У моего отца нулевой опыт работы, и копы чертовски хорошо знают, кто он такой. Понятно, что никто не хочет его нанимать. Аника разваливается, и я почти уверен, что Ксения замышляет что-то темное. — Он выдохнул. — Мои родители не платили налоги на недвижимость около девяти лет. — Моя голова повернулась к нему, и он кивнул, выглядя почти побежденным. — Ага.

Мое дыхание стало тяжелым, и я спросила с комком в горле:

— Насколько все плохо?

Ему потребовалось некоторое время, чтобы ответить.

Он облизал полные губы.

— Это плохо, детка. — Он погрузился в короткое молчание. — Я должен до конца следующего месяца выложить девяносто шесть штук, и это только для того, чтобы мы не потеряли дом. — Мои глаза в шоке закрылись, когда он продолжил: — Деньги не поступали, и мой папа думал, что сможет это исправить. Взял один законный кредит и три других, не очень законных. Мой счет был подушкой безопасности, на который можно было упасть на случай, если я не смогу получить наличные другим способом. Я думал, что смогу им воспользоваться, но теперь я не уверен. Так что, вдобавок к этой почти сотне штук, я работал изо всех сил, чтобы убедиться, что никто не придет и не сломает ноги моему отцу, потому что он был достаточно глуп, чтобы одолжить у действительно плохих людей. — Вик оттолкнулся от машины и зашагал. — Мне удалось поговорить с парой, и они готовы дать нам немного времени из-за того, кем мы были и что мы сделали как «Хаос», но я не могу удерживать их вечно.

Нет. Он не мог.

Я знала, как эти штуки работают. Мой собственный брат был ростовщиком. А если бы оплата не была произведена… ну, оплата так или иначе была бы взята.

— Сколько?— мягко спросил я.

Вик рассмеялся, проведя рукой по губам, прежде чем назвать ошеломляющую сумму.

— Двести девяносто три тысячи долларов.

Боже мой.

Мой рот округлился в такт моим глазам. Я моргнула, и Вик грубо сказал:

— Ага.

Я думала помочь, но, видимо, все, что мне удалось сделать, это сказать не то в неподходящее время.

— Я могла бы дать тебе… — В тот момент, когда я начала говорить и взгляд Вика пронзил меня, холодный и яростный, я замолчала. Итак, я осторожно добавила: — У меня есть деньги. Я могу помочь. — К сожалению, Вик уже качал головой, и я встала, протянула руку и схватила его за руку с отчаянным. — Позволь мне помочь.

Он издал звук чистого раздражения.

— Это. Вот почему я не сказал тебе, Нас. Черт. — Мое лицо вытянулось, а когда он это заметил, то закатил глаза. — Боже. Ты уже смотришь на меня по-другому.

— Нет, это не так, — я клялась, но так это выглядело. Не намеренно, конечно. Но это изменило ситуацию.

Избитый. Это было единственное слово, которое пришло мне на ум, когда он тогда посмотрел на меня.

— Ты женщина, привыкшая к определенному образу жизни. — Мои брови опустились в обиду, и он заметил. — Не потому, что ты претенциозна, а потому, что ты родилась в этой жизни. И после смерти твоего отца Саша позаботился о том, чтобы ты продолжала жить той жизнью. А я… — Он сделал паузу и пнул ногой камешек. — Я не могу тебе этого дать. — Его тон был ровным, поверженным. И мое сердце разбилось. Даже больше, когда он сказал: — И, Боже, это меня разрушает.

Я знала, что он не это имел в виду, но он представил это так, будто я готова пить только из хрустальных стаканов и есть лучшую икру. Как будто я сноб. Элитарный человек.

— Я едва держу голову над водой, — признался Вик, выдохнув. — Как я должен заботиться о тебе так, как ты этого заслуживаешь, не утопив нас обоих?

Что я могла сказать на это?

Ничего. Не тогда, когда он настаивал на вечеринке жалости, которую устраивал. Я думала, что он знает меня лучше, чем это. Я думала, что он знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, что такие вещи не имеют для меня значения. Я бы отдала все это, чтобы иметь его. Верните нас в шаткую однокомнатную квартиру со сломанным унитазом. Я бы терпела это до тех пор, пока Вик был у меня.

Я уже знала ответ на то, что собиралась предложить, но хотела подтверждения.

— Найти такие деньги за такой короткий промежуток времени будет непросто.

— Нет, если ты занимаешься обычной работой, — ответил он.

Его исчезновение на прошлой неделе. Состояние его лица. Его раздражительность. Это имело смысл.

— Хочу ли я знать, на кого ты работаешь? — спросила я сквозь безрадостный смех.

Он смотрел на улицу.

— Какой-то парень с Верхнего Ист-Сайда.

Это было все, что он дал, но, честно говоря, это было больше, чем я ожидала. Эти вещи рассказывались по мере необходимости, и у нас с Виком была политика «не спрашивай — не говори», когда дело доходило до грязной работы. Это защитило его, но также защитило и меня. В конце концов, я не могла никому рассказать то, чего не знала.

Вся эта ситуация шокировала. Я хотела помочь. Мне нужно было помочь. Я просто не знала как.

Наступило мягкое молчание, и Вик выпрямился.

— Итак, теперь ты знаешь. Счастлива?

Как он мог спросить меня об этом?

Выражение лица у меня грустное, я едва произнесла:

— Нет.

Горький смех вырвался у него.

— Ага. — Он повернулся, чтобы уйти, говоря, когда он оставил меня позади. — Я тоже.

Я не могла поверить, что делаю это.

И когда мой взгляд переместился на танцовщицу, сидящую на диване в кабинете Саши, я скрестила руки на груди. У меня болела челюсть от того, как сильно я стиснула зубы, но ради брата и бизнеса я готова была вести себя прилично. Сегодня.

Саша сидел за своим столом, откинувшись на спинку стула, и переводил взгляд с Лаш на меня.

— Вам не обязательно ладить, дамы. Вам даже не обязательно нравиться друг другу. Но вы будете вести себя уважительно на моем рабочем месте. — Когда его глаза сузились на меня, он продолжил: — Я знаю, ты слышишь меня, Настасья.

Почему он повесил это исключительно на меня?

Он знал, что у меня короткий предохранитель, и эта сучка сделала своей работой испортить все мои схемы.

Я бы подавилась словами, прежде чем извинилась.

Как всегда послушная сестра, я ответила:

— Я слышу тебя, брат мой.

— Хорошо. — Он выглядел несколько успокоенным. Мой желудок сжался, когда его глаза смягчились, и он любезно спросил: — Итак, Лаш. Как ты себя чувствуешь?

Я уставилась на него, моргая в замешательстве.

Он был чертовски серьезен?

Я была на грани потери рассудка.

— Ну, — ответила она с придыханием, — у меня болит голова и очень болит шея. — Саша понимающе кивнул. — Думаю, мне может понадобиться еще несколько выходных. — Она опустила глаза и захлопала ресницами. И меня чуть не стошнило. — Но, если ты не хочешь, чтобы я их взяла, думаю, я могу просто пойти в полицию и написать заявление. Я уверена, что у вас есть какая-то страховка, которая касается компенсации на рабочем месте.

И я медленно повернулся к ней лицом, позволив рукам опуститься по бокам.

Это была угроза? Она только что угрожала моему брату?

Потому что если бы это было так, я бы сделала четыре шага, схватила ее волосы, подвела бы за них ее к столу и заставила ее встретиться с ним головой — снова и снова.

Прошу вас.

Я очень надеялась, что это была угроза.

Саша поднял руки и усмехнулся.

— Вау, сейчас. Давай просто вернемся на шаг назад. Я уверен, что мы сможем что-нибудь придумать.

У меня побежали мурашки. Он никогда не ухмылялся, не так. Это было скользко.

Затем он спросил:

— А как насчет денег, которые я тебе дал? Они уже закончились?

Лаш только пожала плечами.

— Мне нужно было оплачивать счета.

Поведение Саши изменилось. Это было незначительно, но я видела.

Что-то было не так. Я чувствовала это нутром.

— Видишь ли, вот в чем дело… — Мой брат встал и обогнул стол, присаживаясь на край. — Марта. — Моя голова вскинулась, когда его глаза потемнели, и он уставился на нее сквозь густые ресницы. — Ты думаешь, что знаешь меня, но это не так. Если бы ты знала, ты бы поняла, что я не трахаюсь с такими женщинами, как ты. — Лицо ее побледнело, но Саша продолжил: — И уж точно я не позволю им поставить мишень мне на голове.

Глаза Лаш расширились. Казалось, она обдумывала каждое решение своей жизни, и когда Саша смотрел так, как смотрел на нее прямо сейчас, я не винила ее.

— Саш, — начала она. — Я не была…. Я не имела в виду… — Затем она заставила себя широко улыбнуться. — Я не думаю, что объяснилась должным образом.

Господи. Она пыталась это исправить. И Саша еще не был резок.

— Нет. Я понял именно то, что ты излагала, и мне… — Он пошевелился, присел перед ней. — Мне не понравился твой тон.

Боже мой.

Я должна была чувствовать себя плохо из-за ликования, охватившего меня тогда, но нет. Это было не так.

Вот что происходило, когда ты вмешивался в жизнь людей. Особенно с такого мужчины, как Саша.

Он встал и повернулся, направляясь ко мне. Он занял место рядом со мной, выпрямившись, но глядя на окаменевшую женщину, ерзающую на месте, смотрящую на дверь, как будто она могла попытаться сбежать.

Я бы хотела посмотреть, как она попробует.

— Слышал, ты пошла по магазинам с этой стопкой наличных. Разбросала эти бумажки по всему Ист-Сайду. — Ее губы приоткрылись от удивления. — Я знаю это, потому что, что бы ты ни думала, я не глупый человек. И независимо от того, в игре я все еще или нет, я всегда защищаю свою спину, потому что люди редко наносят удар спереди. — Ухмылка на его лице просто ошеломляла. — Но ты? Ты пробовала и то и другое, не так ли, дорогая?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Ее голос был едва слышен.

Саша спросил Лаш:

— Знаешь, что обычно происходит с людьми, которые расплачиваются за бриллианты фальшивыми купюрами, как ты вчера? — Он сделал паузу на мгновение. — Узнаешь, если не соберешь свое дерьмо и не уберешься из моего клуба в ближайшие пять минут.

Выражение ее лица вытянулось, и на секунду мне стало ее почти жаль.

— Ты подставил меня.

Затем Саша встал, обошел стол и занял свое место.

— Да ну, играй в глупые игры, выигрывай глупые призы. — Он посмотрел на часы. — У тебя есть четыре минуты и двенадцать секунд. Я бы пошевелился. Ты тратишь это время и официально нарушаешь границы. Хочешь знать, что я делаю с нарушителями границ? — Он медленно оглядел ее. — Можешь остаться и выяснить.

Марта вскочила с дивана еще до того, как он закончил. Она двигалась быстро, ее каблуки цокали, когда она спешила уйти, и в тот момент, когда она вышла из комнаты, я повернулся лицом к своему брату. Он быстро набрал электронное письмо, прежде чем нажать «Отправить». Стул крутнулся, и он некоторое время наблюдал за мной, прежде чем спросить:

— Как долго она возилась с тобой?

У меня внутри все сжалось.

Откуда он узнал?

Он всегда все знал.

— Некоторое время.

— И ты не подумала мне сказать? — Он не казался расстроенным, но я хорошо знала своего брата, и легкого изменения в его тоне было достаточно, чтобы я поняла, что недоволен тем, что я этого не сделала.

— Это не старшая школа, Саш. Мне не нужно, чтобы ты защищал меня. — Затем добавила тише: — Я не хотела создавать проблемы.

— Ага, — сказал он, беря ручку и постукивая ею по столу, а затем невозмутимо спросил: — Ну и как, сработало?

Засранец.

Моя челюсть сжалась.

— Не так хорошо, как я надеялась.

Глубоко в горле он издал звук согласия.

— Послушай, — начал он небрежно. — У нашей семьи есть репутация, и независимо от того, кто мы сейчас, мы никогда не убежим от того, кем мы были. Такое положение бывает очень кстати. Мы были и навсегда останемся «Хаосом».

Я поняла. И, может быть, это было отвратительно, но я не испытывала ненависти. Знание того, что у людей был этот страх, было своего рода утешением. Нас никогда не использовали в своих интересах. Люди бы дважды подумали, прежде чем иметь дело с нами, зная, что, если что-то пойдет не так, Саша возместит все, что потерял, и даже больше. Мы были опасностью, которую люди редко замечали, пока не становилось слишком поздно.

Быть Леоковым имело свои преимущества.

— В следующий раз, когда захочешь отшлепать сучку, найди меня. — Он мрачно пообещал. — Мы ударим их так сильно, что они увидят звезды, даже не используя наши кулаки. Ты меня услышала?

Он был серьезен?

То, как он выдержал мой взгляд, говорило мне, что это так.

Почему это взволновало меня? Что еще более важно, что, черт возьми, со мной не так?

— Да, — это все, что я могла сказать. — Я поняла тебя.

— Хорошо, — сказал он, повернувшись к своему компьютеру. — Закрой за собой дверь. Мне нужно поработать.

И я просто смотрела на него мгновение. Но когда я, наконец, встала на ноги и собралась уйти, у меня сложилось отчетливое впечатление, что я никогда по-настоящему не оценю, насколько опасен мой старший брат.

Глава 22

Вик

Мужчина, сидевший напротив меня, долго смотрел, постукивая острым пальцем по подлокотнику кресла, прежде чем открыть ящик стола, достать что-то квадратное, положить на стол и подтолкнуть ко мне.

Не нужно было быть гением, чтобы сообразить, что он все еще зол на меня за отказ от работы несколько ночей назад, но ничего не поделаешь. Моя сестра нуждалась во мне.

Итак, я был здесь, пытаясь загладить свою вину, потому что у этого парня были деньги, а мне нужно было их много.

Я взял фотографию, секунду изучал ее и понял, что узнал человека. Он был русский, старого закалки. Служил под командованием отца Коры в «Законе», фирме, которая во всем конкурировала с «Хаосом». Они были единственной причиной, по которой Братва отобрала у нас роли.

Братва не любила внимания, и, к сожалению, «Закон» жил этим.

Зажав фотографию между пальцами, я положил ее обратно на стол и стал ждать.

Мгновение спустя Роам сказал:

— Ты его знаешь?

— Не очень хорошо.

Роам слегка кивнул и прямо сказал:

— Он становится для меня проблемой.

Теперь это заставило меня задуматься.

Конечно, он имел в виду не то, что я думал. Потому что это был большой шаг вперед по сравнению с грабежами, запугиванием и вербовкой.

Я осторожно усмехнулся.

— Я не наемный убийца.

Но Роам просто взял свой стакан с виски и внимательно изучил его.

— Ты такой, каким я хочу тебя видеть.

Иногда было трудно держать рот на замке. И это был один из таких моментов.

— Слушай, мужик. Я знаю, ты злишься, что я не появился, но…

Он прервал меня.

— О, нет. Я не злюсь. Я просто проявляю любезность. — Роам вскочил со стула и прошелся по кабинету. — Я предположил, что тебе нужны деньги, и цена за эту работу показалась мне подходящей. — Его расчетливые глаза остановились на мне, и одна бровь приподнялась. — Я был неправ?

Я ненавидел себя за то, что спросил:

— Сколько?

И он ухмыльнулся, зная, что у него в руках.

— Достаточно, чтобы решить многие твои проблемы. — Ухмылка исчезла, и его тон стал немного глубже. — Я просто прошу тебя позаботиться об одной из моих.

Я отвернулся, посмотрел в окно на верхушки зданий, окружавших то, в котором мы находились, и произнес слова с оттенком неохоты.

— Мне нужен адрес.

Лидер «Учеников» сказал:

— Сделай это. Сегодня ночью.

Фотография лежала на столе лицевой стороной вверх. Я старался не думать о парне, но это было невозможно.

У него были дочери. У него была жена. На данный момент, пара внуков, по крайней мере. Но он сообщил о своем присутствии человеку, у которого были средства для решения проблемы.

Моя челюсть сжалась.

Если бы не я, это был бы кто-то другой.

Я взял фотографию и встал, сунув ее в карман. Дернув подбородком, Роам смотрел, как я ухожу, внимательно следя за своими вложениями. И независимо от того, как я относился к тому, что делал, у меня точно не было выбора, чтобы остановиться.

Это не было личным. Бизнеса никогда таким не был.

Моя совесть съедала меня. Она грызла и кусала, пока мне не стало плохо, и было чуть больше 18:00, когда я отправил сообщение: «Не могу этого сделать».

В моем животе что-то странно дернулось, выбив из колеи.

Я знал, что, скорее всего, только что потерял свое ведро с золотом, но кое-чего я бы не стал делать. Удивился до усрачки. Десять лет назад я бы без промедления взялся за эту работу, если бы она была сделана во имя «Хаоса».

Я бы улыбнулся ублюдку в лицо, когда нажимал на курок.

Казалось, я изменился.

Прошел час, а я так и не получил ответа. Я встал с тяжелым вздохом, принял душ и собрался на работу. Одеваясь, я чувствовал оцепенение, стал еще больше ошеломленный, помогая Анике выйти из машины и идя с ней внутрь клуба.

Неудивительно, что «Сердцеедки» были забиты до отвала.

Со своего места в тени у бара я заметил Льва, сидящего в дальнем углу комнаты, и Мину рядом с ним. Когда он поймал мой взгляд, то поднял свой стакан в знак признательности, и я вздернул подбородок. Я повернулся к бару как раз вовремя, чтобы увидеть, как моя женщина потянулась через стойку и нежно коснулась лица какого-то бедолаги, одновременно надувая свои восхитительные губы в его сторону.

У меня внутри все сжалось.

Я ненавидел это, но понимал, что это часть работы.

Мои глаза сузились, когда остановились на Анике. Она выглядела измученной, как будто не могла сосредоточиться на работе, и когда она уронила стакан, который держала в руках, и тот издал пронзительный звон, ударившись о пол, она пробормотала: «Дерьмо», прежде чем присесть, чтобы подобрать осколки. И я волновался.

Что бы я ни делал, я не мог заставить ее поговорить со мной.

Она боролась. Она проигрывала. И это разрывало ее на части, день за днем.

— Эй, Чесси, — позвал я, и женщина выжидающе повернулась ко мне. Я положил купюру на стойку. — Отправьте ей «Эспрессо мартини». Может быть, это поможет ей учиться.

Чесси ухмыльнулась, прежде чем положила пальцы на стойку, взяла деньги и спрятала их, прежде чем пройти в противоположный конец бара. Когда она поставила коктейль перед девушкой, Кара подняла голову, и Чесси наклонилась, обращаясь к разъяренной женщине, которая настаивала на том, чтобы таскать свои книги и заниматься прямо здесь, в баре. Я не мог разобрать, что говорила Чесси, но, когда лицо Кары смягчилось, она посмотрела через стойку на меня и поднесла стакан к губам, ее глаза улыбались. Она сделала маленький глоток, затем поставила стакан и в благодарность послала мне воздушный поцелуй.

Моя голова опустилась в коротком кивке. И тут я будто ощутил на себе чей-то взгляд. Я посмотрел на бар и обнаружил, что Настасья наблюдает за мной с нежным и теплым выражением. И когда ее пухлые губы медленно поднялись, я выдержал ее взгляд. Ее улыбка стала шире. Когда она опустила подбородок, покачала головой и вернулась к работе, я постарался не думать о том, как сильно мне хотелось перекинуть ее через плечо и отнести обратно в подсобку, чтобы вновь пережить тот непревзойденный трах, который был несколько недель назад.

Мой член все еще подергивался от этого.

Ночь прошла без сучка и задоринки, и, откинувшись на спинку кресла, я наблюдал, как девушки на сцене медленно и чувственно двигаются, я не заметил изменения в атмосфере, пока Аника встревоженно не позвала:

— Вик.

Мои действия были неспешными, я повернулся назад, чтобы увидеть, что ей нужно, и когда я заметил, что все три девушки неподвижны, и, забыв о работе, напряженно смотрят на комнату с широко раскрытыми глазами, мои брови нахмурились.

Я проследил за их испуганными взглядами и, увидев их, напрягся.

Черт побери.

Стоя устойчиво, я окинул взглядом комнату.

Они были повсюду.

Люди, одетые в черное, блокировали все выходы, их раскрашенные черно-белым лица были жуткими и странными. С черепами, наполовину закрывающими их лица, они представляли собой устрашающее зрелище. Пугающие. И именно в этот момент я понял, что облажался.

«Ученики» называли своих солдат «покойниками», и у меня почти не было сомнений — они были здесь ради меня.

Их число росло, и я молча задавался вопросом, как они попали внутрь. Посетители наблюдали за ними с опаской, но с любопытством. Музыка продолжалась, но девушки перестали танцевать. В комнате стояла тишина, и «покойники» просто стояли на своем.

Мои глаза обратились к Льву, который поднялся со своего места, выпрямившись, когда Мина потянула его за руку, ее лицо побледнело от паники.

Именно в этот момент появился Саша, стоя в большом открытом дверном проеме. Он бросил взгляд на мужчин и на мгновение наклонил голову, прежде чем выпрямиться и сказать:

— Мальчики. — Он двинулся вперед, само воплощение самообладания. — Если вы хотите шоу, вы должны стоять в очереди, как и все остальные.

Один из «покойников» выступил вперед.

— Мы здесь не для шоу. — Он посмотрел на Сашу, поднял руку и указал прямо на меня. — Мы здесь ради нашего брата. Он дал обещание на сегодняшний вечер. — Мужчина посмотрел на меня, а затем угрожающе произнес: — И он выполнит свое обязательство.

Внешне я оставался невозмутимым. Я был рад, что никто не мог видеть, что происходит внутри. Потому что это было хреново.

Рука Саши сжалась в кулак. Он промолчал, прежде чем сказать:

— Как видите, у него есть и другие обязанности, которые нужно выполнять.

«Покойник» улыбался, а краска растягивалась и тянулась так, что трескалась.

— Нам дали указание не уходить, пока он не уйдет с нами.

— А если он не пойдет? — Холодная, спокойная манера речи Саши ничего не выдавала, но я знал своего брата. Это случалось нечасто, но Саша был близок к тому, чтобы потерять самообладание.

— Тогда мы повеселимся. — «Покойник» ухмыльнулся.

Ага. Нет.

Этого не будет.

Это была моя проблема, и я не собирался позволять этим головорезам разрывать «Сердцеедки» на куски, чтобы доказать свою точку зрения.

— Иду, — пророкотал я, и брови Саши нахмурились, когда он протянул руку, чтобы заблокировать мне путь. Его беспокойные глаза встретились с моими, и я похлопал его по плечу, наклонился и сказал достаточно громко, чтобы только он мог меня услышать. — Ты меня предупреждал. Я не слушал. Нырнул с головой, и теперь я должен выкручиваться сам.

Сейчас он мог бы сказать многое, но предпочел промолчать, и он никогда не узнает, как сильно я ценю то, что он не воспользовался случаем, чтобы сказать мне, что предупреждал меня об этом. Это много значило. Потому что никто не чувствовал себя таким ослом, как я в тот момент.

Изобразив легкую ухмылку, я крепко сжал его плечо, надеясь, что это выражает самые смиренные извинения. Саша был моим другом. Моим братом. Моим товарищем. Я не хотел принести это дерьмо на его порог. Я планировал прямо противоположное. Но независимо от того, как сильно я старался, чтобы все было просто, каким-то образом мне всегда удавалось облажаться.

Я спросил себя, почему мир был против меня. И ответ задел.

Миру было абсолютно наплевать на такого придурка, как я. Печальная правда заключалась в том, что я сделал это. Больше некого было винить в том положении, в которое я себя поставил. Прямо в центре перевернутой ладони Роама. В любой момент его пальцы могли сжаться, раздавив меня целиком. Это был вопрос не «если», а «когда».

И поэтому я повернулся и начал идти к судьбе, которую я больше не хотел, но которую написал сам своими окровавленными кончиками пальцев.

Я остановился на полпути, когда услышал, как Нас окликает меня.

— Вик. — Она посмотрела на мужчин, окружавших меня, потом снова на мое серьезное лицо.

С широко открытыми и встревоженными глазами она тихо сказала:

— Не уходи.

Моя малышка испугалась. Словами не передать, как дерьмово я себя чувствовал из-за этого. Вызвать ее страх было последним, чего я когда-либо хотел.

«Покойники» рядом со мной мрачно усмехнулись.

— Не волнуйся, Мами. Мы привезем вашего мальчика домой в целости и сохранности.

И внутри моего разума потемнело. Моя челюсть затвердела. Пронзительный вой зазвучал в моих ушах, и когда я повернулся к парню с разрисованным лицом, я подумал, пропустит ли Роам этот дерзкий трах, когда я воткну лезвие ему в сердце.

Моя рука поднялась и сжалась в кулак, когда я изо всех сил старался сдержать свой гнев. Но я сделал неглубокий вдох и заговорил со смертельным спокойствием.

— Ты не разговариваешь с ней. — Предупреждение. Первое и последнее.

Ухмылка «покойника» уменьшилась, но не исчезла. Было видно, что ему плевать. Парень посмотрел на мою женщину и повторил.

— В целости и сохранности, Мами.

Он говорил как защищенный человек. Но Роама здесь не было. Мои глаза блуждали по его лицу, разглядывая его скрытые черты и присваивая ему новый титул.

Ходячий мертвец.

Когда глава «покойников» сделал рукой широкую дугу, они начали выходить гуськом, и я вышел вместе с ними без малейшего желания. Снаружи ждала машина, и как только я вошел внутрь, другой человек в черном протянул мне «Глок» и лыжную маску. Я взял их, не раздумывая ни секунды.

Не прошло и часа, как дело было сделано.

Психопаты вокруг меня подстрекали, заставляли нажать на курок, давили на меня, кричали и выкрикивали грубости, которые накладывались друг на друга, когда я поднимал свой пистолет на старого, испуганного мужчину, сидящего в кресле своего тихого дома.

Я крепко держал пистолет.

Через мгновение плечи цели расслабились, ожидая смерти.

— Черт возьми, чего ты ждешь? Сделай уже это, — последовала разъяренная реакция «покойника», управлявшего этой группой диких собак.

Моя рука опустилась, и звуки прекратились.

Мое решение было окончательным.

Я этого не сделал.

Не заботясь о своей безопасности, я повернулся, чтобы посмотреть лидеру в глаза, и сунул свой «Глок» ему в руки, моя позиция была ясна.

С яростью в его жестком взгляде он не колебался. Он взял мой пистолет, поднял его и трижды выстрелил пожилому человеку в грудь. И когда его глаза снова встретились с моими, он покачал головой, почти разочарованный.

— Он тебя убьет.

В его тоне не было ни интонации, ни эмоций. Это не было угрозой. Это был простой факт.

Роам собирался разорвать меня на части.

Вечер потрачен впустую. Мое общественное положение в плачевном состоянии. Сумасшедший дышит мне в затылок.

Я не знал, сколько еще мне нужно было падать, чтобы достичь дна этой ямы, в которую я сам себя загнал.

Глава 23

Настасья

Аника неподвижно сидела между моими коленями, скрестив ноги. Я взяла пластиковую бутылку и выдавила еще немного крема с химическим запахом на волосы, прежде чем слегка расчесать их и сказать:

— Вот.

Но от одного тревожного взгляда на расческу у меня скрутило желудок.

Мгновение назад она была чистой, а теперь было полна клоков ее волос. Длинные медные пряди вызывающе обвились вокруг нее.

Ее мягкое «спасибо» звучало почти по-детски, и когда она подтянула колени и прижалась к ним щекой, согнувшись, у меня в животе скрутило узлом от того, как резко, заостренно торчали ее плечи.

Моя дорогая подруга. Почему ты так страдаешь?

— Тридцать минут, и мы смоем, хорошо?

Она моргнула, как будто совсем меня не замечая, и я ласково улыбнулась, нежно проведя пальцами по ее щеке.

Когда я вышла из ее комнаты, выражение моего лица помрачнело, и когда я пошла на кухню, чтобы выбросить мусор, я нашла Доротею на кухне.

Нервы сжались в моем животе. Я не видела ее чуть больше недели. С тех пор, как я совершенно непреднамеренно по-королевски облажалась с Виком. Но в тот момент, когда пожилая женщина увидела меня, она подошла и взяла мои руки в свои теплые старческие руки, с материнской улыбкой.

— Настасья. — Она посмотрела на меня по-матерински. — Ты будешь есть с нами, да?

И вот так же, как и в настоящей семье, бедлам, который я устроила, был забыт.

С моего сердца исчез груз, когда я ответила на ее милую улыбку.

— Конечно, — сказала я ей, потому что никогда не чувствовала себя счастливее, чем когда я сидела за ее обеденным столом, где обо мне заботились так, как мои братья никогда не могли бы повторить.

Любовь, которую они дарили, была прекрасной, но другой. Это был более суровый стиль любви. Такой, который причинял столько же боли, сколько и питал. Они были суровыми людьми, а мягкая любовь со стороны суровых людей была аномалией.

Доротея, возможно, не была моей кровью, но она была моей избранной матерью, и почему-то я чувствовала, что это значит больше. Застряв в своих мыслях, я почти забыла, что нужно слушать, когда она говорила.

— Разбуди его. — Мои глаза расширились, когда я медленно поняла, что она имеет в виду, и как только я начала протестовать, она развернула меня, толкнула вперед и легко похлопала по попе. — Обед скоро будет готов.

С легким толчком мои ноги пошатнулись в направлении его личных покоев, и когда я остановилась у закрытой двери, я повернула голову и увидела, что Доротея кивнула. Она махнула руками и сказала:

— Разбуди его. — Она посмотрела на маленькие золотые часы на своем запястье и несколько драматично воскликнула: — Скоро середина дня!

Верно. Ага. Хорошо.

Что со мной не так? Почему я вдруг занервничала?

Это была просто комната Вика. В какой-то момент я практически жила в ней. Боже. Мы проводили вместе так много часов, что Доротея иногда звонила Вику на мобильный и умоляла нас подняться и поесть.

Хорошие были времена. Мы были неразлучны. Два сердца, бьющиеся в такт.

К сожалению, я отвернулась от него, когда он больше всего во мне нуждался. Справедливости ради, он не совсем откровенничал о своих проблемах. Как бы то ни было, я должна была знать, что произошло что-то кардинальное, раз поведение Вика так изменилось.

Моя самая большая проблема заключалась в том, что я отталкивала людей, а затем ненавидеть их за то, что они уходили. Но Вик боролся. Он ясно дал понять, что никуда не собирается уходить. Что он будет ждать меня. И теперь я переживала, что надавила слишком сильно и отправила его в противоположном направлении, когда все, чего я когда-либо хотела, — это быть его человеком.

Той, к которой он бы пришел со своими проблемами. Той, кого бы он любил.

Единственной.

— Он не хочет тебя, — прошептала моя мать из глубин ада, и, устав настолько, насколько может устать человек, слышащий голоса, я на мгновение закрыла глаза, желая, чтобы она ушла.

Я стала лучше игнорировать вторжения, но солгала бы, если бы сказала, что слова время от времени не попадали в цель. Сейчас один из таких моментов.

Стоя совершенно неподвижно, я рассеянно потерла место над сердцем, прогоняя тупую боль, которая не утихала.

Моя рука потянулась к ручке, и я медленно повернула ее, раздался тихий скрип, когда дверь открылась полностью. Я держалась за перила, спускаясь по лестнице. Было темно. Мне пришлось прищуриться, чтобы увидеть. К счастью, свет, льющийся из зала, создавал небольшое свечение, и мне удалось спуститься вниз, не сломав себе шею.

В тот момент, когда я ступила босиком на плюшевый ковер, меня ударило прямо в солнечное сплетение. Я закрыла глаза и подняла нос, его запах окружал меня. Я глубоко вдохнула, впитывая это в память.

Конечно, это было восхитительно, но ничего лучше, чем получить его прямо из источника. Я провела много ночей, глубоко уткнувшись носом в изгиб его шеи, касаясь легкими поцелуями его пульса, чувствуя, как его пресс напрягается с каждым деликатным поцелуем.

Мои мягкие шаги приблизили меня к нему, и когда я подошла достаточно близко, я увидела его, растянувшегося посреди кровати, одеяло едва прикрывало его. Он лежал на животе, дыша ровно, и задумчивая улыбка тронула мои губы.

Его волосы были в беспорядке. Сильные руки крепко обнимали подушку. Одна нога прямая, другая согнута под углом девяносто градусов.

Просто так он спал. Так было всегда, пока я имела удовольствие делить с ним постель. И я нахожу это совершенно очаровательным. Мое глупое сердце находит утешение в том, что хотя некоторые вещи изменились, другие — нет. Может быть, они и не были важными, но они были важны для меня.

Я тихонько опустилась на край кровати и посмотрела вниз на его неподвижное тело. Я просто хотела немного посидеть там. Быть рядом с ним без споров, ревности или гордости, воздвигающих между нами стену.

С Виком всегда была битва, даже когда мы были на одной стороне.

Мы были взрывоопасны, непостоянны. Но когда сошлись вместе, и фитиль загорелся, пламя распространилось, Вик держал меня вне досягаемости огненной бури, защищая, с уверенностью, что я никогда не сгорю.

А сейчас?

Он настоял на том, чтобы быть охваченным пламенем, когда у меня была возможность полностью потушить огонь.

Это сводило с ума.

Мой любящий взгляд остановился на его нахмуренных бровях, и на медленном выдохе мое лицо посерело. Даже во сне он не мог спать спокойно.

Это был не выбор, а принуждение. Моя рука вытянулась, и я нежно провела пальцами по его волосам, надеясь хоть как-то утешить мужчину, который напрасно нес на своих плечах тяжесть мира.

Тихий, сонный звук вырвался у него. Мое сердце заныло, и я отстранилась, решив все-таки не будить его. Было ясно, что ему нужен отдых.

С тихим вздохом я встала, и в тот самый момент, когда собралась уйти, я услышала, как одеяло приподнялось. Сильные руки обхватили мою талию, и я вскрикнула, когда меня потащили вниз, в теплую постель, под одеяло, моя спина была прижата вплотную к стене мускулов, которая была его грудью.

И внезапно в моем мире все стало на свои места.

В конце концов, находясь в объятиях правильного человека, никогда не почувствуешь себя неправильно.

Назовите это цельной жизнью, полной роста, любви и доверия, но мое тело тут же подчинилось ему, стало мягким и податливым.

А потом он заговорил, его голос был хриплым и сонным.

— Куда, по-твоему, ты собралась?

Моя улыбка была маленькой, тайной, и когда он отвел мои волосы в сторону и прижался губами к месту прямо за моим ухом, я почувствовала себя, как раньше. Как будто мы снова были собой. И на мгновение мое сердце воспарило.

Я даже не пыталась с этим бороться.Я любила Виктора.

Я любила его больше, чем потребность защитить себя. Я любила его больше, чем любую из его проблем. Я любила его так, что мое сердце и голова бунтовали. На грани глупости. Но мне было все равно.

Он владел моим сердцем и душой.

Каждая дорога, по которой я шла, вела к нему. Он был моим единственным путем.

Я была слишком поглощена ощущением его, не смогла подобрать слов, и он пророкотал:

— Я только что думал о тебе, и вот ты здесь. Похоже, мечты действительно сбываются.

О, да ладно. Это было просто банально.

Я закатила глаза и усмехнулась, чувствуя его теплое дыхание на своем затылке, когда он тихо рассмеялся.

Повернувшись, я услышала его низкий стон, когда моя попка коснулась твердости его растущей эрекции, и я слишком поздно поняла, что он был голым. Восхитительно обнаженный.

Это не должно было меня удивить. Вик ненавидел ограничивающую одежду.

Для него она была вся такая.

Я извернулась в его хватке, а затем оказалась лицом к лицу с ним. Вик моргнул одним сонным глазом, другой отказывался открываться, продолжая бороться со сном. Его руки легли на мои бедра, затем скользнули назад и еще ниже, пока одна не легла на изгиб моей задницы, а другая беззастенчиво мяла круглую щеку.

Мои губы приоткрылись, и сорвался хриплый вздох. Господи, он заставил меня почувствовать кое-что. Желание обхватить его ногами было сильным, но я боролась с этим изо всех сил.

Вместо этого я впилась в его лицо внимательным взглядом, я посмотрела на его разбитую губу. Цокнула языком и, не задумываясь, приложила нежные пальцы к ране и тихо сказала:

— Тебе больно. Почему тебе всегда больно?

Он притянул меня ближе, пока наши тела не соприкоснулись.

— Мне всегда где-то больно, детка. Моя голова, мое сердце… — Мои маленькие груди прижались к его твердой груди, он прижался ко мне бедрами, и мои губы приоткрылись от восхитительного ощущения его твердой длины у моего живота. — …мой член. Все это относительно.

Но я сосредоточилась на поврежденной коже у его рта.

— Это выглядит болезненным.

— Так и есть. Не могла бы ты получше его поцеловать? — Он наклонился, преследуя мой рот своими надутыми губами. — Держу пари, ты на вкус как вишня, или ягоды, или что-то сладкое.

Я поежилась, приложила мягкую руку к его рту и усмехнулась.

— Дай мне подняться.

Его брови нахмурились, и он поднял свою большую руку, чтобы схватить мою маленькую. Я старалась не корчиться, но ощущение его губ, когда он поднес к ним костяшки моих пальцев и прикусил их, было слишком сильным. Мои соски набухли. Вик издал глубокий, удовлетворенный звук.

— С чего бы мне это делать, если тебе так хорошо там, где ты сейчас?

Не знаю, почему я сказала то, что сказала, но мне вдруг стало так больно на сердце, что я торжественно пробормотала:

— В последний раз, когда ты был в моей постели, ты сказал, что скучал по мне. — Вик замер, не шевелясь, казалось, зная, что грядет нечто большее. Мой тон был мягким, как сливочное масло. Слова едва слышны. — Я должна была сказать тебе, что тоже скучала по тебе. Потому что я скучаю. Все время. Меня это достало.

Он моргнул, его глаза вспыхнули, когда они блуждали по моему лицу. Я увидела множество эмоций, когда его дыхание стало тяжелым. Его рокочущий голос был необычайно мягок и не соответствовал напряженности его взгляда.

— Дай мне этот рот.

Это была хорошая идея?

Возможно, нет.

Мне было все равно?

Моя нижняя область сказала «да».

Я опустила ресницы и поддразнила:

— Один поцелуй, и ты позволишь мне встать?

Его похотливый взгляд приковал меня к месту.

— Если после этого поцелуя ты захочешь, чтобы тебя отпустили, — сказал он, посерьезнев, его полуприкрытые глаза изучали мое лицо, — то я делаю это неправильно.

Боже милостивый, это прозвучало как обещание.

Моя внутренний котенок замурлыкал.

Какое-то мгновение мы могли только смотреть друг другу в глаза. В его я увидела тоску. Мне было интересно, что он увидел в моих.

Любовь? Отчаяние? Горе?

Может быть, все вместе?

Притяжение к нему было слишком велико. Я не могла не качнуться в его сторону. А когда он встретил меня на полпути, и мои губы запульсировали от потребности быть поцелованными, я вообще перестала дышать. Он облизал губы, поднял руку и осторожно провел большим пальцем по моим пульсирующим губам так нежно, как всегда делал.

Мое тело согрелось и задрожало, а он еще даже не поцеловал меня.

Вик мягко, но твердо взял мой подбородок большим и указательным пальцами, и я позволила ему сдвинуть меня с места, а затем он сократил дистанцию между нами, позволив своим губам прижаться к моим.

Мое сердце закричало от радости встречи со своей половинкой.

Поцелуй был мягким и сладким, и мои руки скользнули вверх по его груди, чтобы обвить его шею. Он наклонил голову и углубил связь, тепло его рта поглотило меня. Используя его плечи в качестве рычага, я придвинулась невероятно близко и слегка застонала в его рот, наслаждаясь тем, как он полностью окружил меня, обездвиживая, удерживая на месте.

Руки Вика обвились вокруг моей спины, крепко держась, когда он глубже прижался своими бедрами к моим. Медленно он двинулся ко мне, и беспокойство внутри меня росло. Ощущение его твердой длины, трущейся об меня, заставило мои брови нахмуриться. Я не могла сдержать вырвавшийся у меня стон, и в тот момент, когда я это сделала, он воспользовался возможностью, чтобы слегка провести своим языком по моему и толкнуться сильнее.

И я потерялась в нем. Навеки и навсегда.

Моя футболка сместилась, когда мои бедра начали двигаться, его твердый член задел мое голое бедро.

Это было слишком. Этого было недостаточно. Я не знала, что мне нужно, знала только то, что Вик был единственным человеком, который мог это обеспечить.

Я выдохнула:

— Мне нужно почувствовать тебя, — изо всех сил пытаясь поднять подол футболки. Как только я подняла его достаточно высоко, Вик протянул руку, и одним рывком лифчика моя грудь освободилась.

В тот момент, когда наши тела встретились, кожа к коже, интенсивность связи увеличилась в десять раз.

Вик застонал, затем отстранился на секунду, чтобы прорычать:

— Еще.

С резким рывком мои штаны для йоги скрутились вокруг моих коленей. Он положил руку мне на живот, кончики его пальцев погрузились в резинку моих простых черных трусиков. Скользнув под тонкий материал внутрь, чтобы коснуться моей пылающей плоти, в тот момент, когда я почувствовала его там, мои веки задрожали и закрылись.

Когда в следующий раз я сосредоточилась, то обнаружила на себе его потемневший прищуренный взгляд. Он нежно потер распухший комок нервов, и мое лицо исказилось. Он понимающе усмехнулся.

Этот человек знал, что делал. Он потратил годы, изучая каждый сантиметр моего тела. Выискивая каждую мою эрогенную зону. Раскрывая все секреты, некоторые из которых я не знала сама.

Он был мастером, а я его инструментом.

Я тихонько задыхалась, когда он продолжал оказывать мне внимание, и как только это чувство усилилось, я попыталась раздвинуть ноги, чтобы почувствовать его ближе, глубже, но мои штаны не поддавались.

Вик просто сказал:

— Полегче, детка.

Было легко, так легко поддаться его нежным приказам и многообещающим ласкам. Это гудящее, беспокойное ощущение захлестнуло меня. Губы приоткрылись, лоб нахмурился, когда мои бедра двинулись навстречу его прикосновениям, усиливая возбуждение.

Его голова опустилась, и он грубо поцеловал меня, прежде чем отстранился и произнес:

— Я держу тебя.

Моя киска напряглась.

— О Боже. Мне это нужно, — прошептала я.

Затем оно начало пульсировать.

Мне жаль.

Я несчастна без тебя.

Отдай мне свое упрямое, порочное сердце.

Ты мне нужен. Только ты.

Мои грубые, скрытые эмоции углубили ощущение блаженства.

Вик смотрел мне вслед, кружил вокруг моего клитора, слегка надавливая, прежде чем нежно сказать:

— Я знаю, kiska. Мне это тоже нужно.

И когда это произошло, это произошло.

Мое тело напряглось, мое лицо скривилось, а рот округлился, когда оргазм обрушился как удар по туловищу. Мое дыхание сбилось. Я хныкала и извивалась, раскачиваясь на подушечках его пальцев, а когда этого стало слишком много, Вик переместился за мое спину и обхватил мой холмик, позволяя мне продлить всепоглощающее блаженство.

У меня было странное чувство, что я пожалею об этом, как в прошлый раз. Но по мере того, как удовольствие угасало, все, что я чувствовала — легкое, текучее возбуждение.

Мой сонный насытившийся взгляд переместился на человека с золотым прикосновением, и когда я обнаружила, что он вглядывается в мое лицо, его челюсти сжаты, как будто он также боялся моего сожаления, моя любовь к нему затмила все остальное.

Из всего, в чем я могла бы его обвинить, Виктор Никулин отдал от себя то, что должен был дать. Ни больше ни меньше. И я была одним из немногих счастливчиков, которым он предложил большее.

И в тот момент казалось жестоким требовать больше, чем это.

Он держал свое сердце под охраной, обвивая его колючей проволокой, и, возможно, поэтому не мог предложить его. Итак, я бы предложила ему свое в надежде, что моя любовь поможет исцелить его.

Он наклонился и прикоснулся губами моего вялого рта, позволяя им задержаться. Скользя руками по его ключицам, вниз по груди, еще дальше по его твердому, но подрагивающему животу, я посмотрела вниз на его возбужденную эрекцию, прежде чем снова посмотреть вверх. Наши взгляды встретились, и когда я взяла его в руку, он издал резкий, дрожащий вздох, когда его тело расслабилось.

То, что я смогла так повлиять на него после всех этих лет, пробудило во мне изрядную дозу высокомерия.

Мои глаза, отяжелевшие от похоти, остановились на его разгоряченном взгляде, когда я начала движение вверх и вниз, сначала медленное, а затем набирающее темп. Желудок Вика сжался, а губы скривились в том же болезненном наслаждении, которое я только что испытала. Его дыхание стало тяжелым, и когда он заговорил, грубо и хрипловато, я запнулась в своих движениях.

— Думаю о тебе каждую секунду каждого дня. Прикоснись к моему члену и пожелай, чтобы я трахал твой рот, а не свою ладонь. — В его груди завибрировал нуждающийся звук. Его веки закрылись, а лицо скривилось, когда я возобновила свои усилия. — Ничто не сравнится, детка. Ничего. Это ты. Это только ты.

О... черт.

Его слова что-то сделали со мной. Невыразимые вещи.

Они нежно ласкали мое сердце, в то же время жестко трахая меня, и моя киска сжалась.

Он судорожно выдохнул:

— Я близко.

Я хотела доставить ему удовольствие. Я хотела дать ему то, что он дал мне. Так что, как можно грациознее, я проскользнула вдоль его тела.

— Куда ты собралась? — спросил он, слегка сбитый с толку.

Но я была почти уверена, что он получил свой ответ, когда моя рука обхватила его член, а язык высунулся, чтобы слизнуть каплю предэякулята, появившуюся на головке.

— О, черт, — прошипел он.

И я хитро улыбнулась, наслаждаясь силой, которую он дал мне с помощью таких немногих слов.

Его руки запутались в моих волосах, когда я опустила рот, одним глотком захватив половину его длины. Он был таким вкусным. Горячий, чистый и полностью мужской. И когда я пососала, а затем отступала перед тем, как взять его еще больше в свой влажный рот, он посмотрел на меня из-под простыни с перекошенным лбом и надутыми губами, схватив меня сзади за шею, а затем начал слегка толкаться в мой скользкий, теплый рот.

Может быть, я была одна такая на этом свете, но я любила сосать член.

Ничто не заставляло меня чувствовать себя сексуальнее, чем смотреть в лицо мужчине, в то время как он терял свой вечно любящий разум из-за возможностей моего рта. И прямо сейчас, когда Вик смотрел на меня, весь нервный и беспокойный, мне стало жарче, чем в аду.

Когда его голова откинулась назад, и он пробормотал: «Вот черт», я поняла, что он был близко. Затем его пальцы грубо запутались в волосах на моем затылке, дергая меня взад и вперед, когда он резко вошел в мой рот, и я поняла, что у него было совсем немного времени, прежде чем он изрядно кончит мне в горло.

Его движения стали беспорядочными, и он натужно произнес:

— Да. Возьми это, детка.

Через несколько секунд его тело напряглось, руки сжались в моих волосах так сильно, что я вздрогнула, и он замер, издав грубый стон, когда его член начал судорожно дергаться у меня во рту. Я попробовала соленую горечь его спермы и каким-то образом невероятно успокоилась. Я проглотила подарок, который он мне дал. Его тело обмякло, и когда он упал обратно на подушки, он выскользнул из моего требовательного рта.

Я надеялась немного полежать с ним и погреться в лучах нашего жаркого обмена, но с верхней ступеньки лестницы донеслось:

— Эй, Нас?

Тело Вика напряглось, когда я в тревоге моргнула, выбираясь из-под одеяла.

О, нет.

Слышала ли нас Аника?

Ее обычно сладкий голос звучал ровно.

— Думаю, пора помыть голову.

— Бегу! — крикнула я. — Твоя мама только что послала меня сказать Вику, что обед почти готов.

Тихая пауза, затем:

— Хорошо.

Веселый взгляд Вика встретился с моими широко раскрытыми и испуганными глазами, и когда он начал хихикать, я глубоко вздохнула, выскользнув из-под теплого одеяла, и натянула штаны обратно на ноги.

Мы ничего не сказали. Нам не нужны были слова. У нас было общее понимание того, что это такое.

Это было сложно. Трудно. Непросто.

Но это была сложность, которая мне нужна была больше, чем мне нужно было дышать.

Мои руки стали мокрыми от мытья волос Аники, я взяла с вешалки полотенце и накрыла им ее свежеокрашенные волосы, слегка растирая их. Она начала обматывать полотенце вокруг них, потом откинула голову назад. Она холодно посмотрела на меня, когда я улыбнулась и сказала:

— Вот. Ты должна быть в порядке еще четыре недели.

Я не ожидала ее бесстрастного признания.

— Я тебя люблю.

Мое тело напряглось, я повернулась к ней лицом. Улыбнулась, хотя мои брови опустились в замешательстве. Я тихо усмехнулась.

— Я тоже тебя люблю.

Ее холодное поведение только усилилось, когда она произнесла:

— Но тебе нужно перестать играть с ним. — Я замерла, когда она продолжила: — Он может и не показывать этого, но ты причинила ему боль. Я боюсь, что ты сделаешь это снова, сама того не желая.

Моя грудь сжалась.

Ну, это решило все. Она услышала нас, хорошо.

Я не знала, что сказать. Правда казалась уместной. Мой тон был мягким, я слегка пожала плечами, пытаясь оправдать свои действия.

— Я люблю его, Ани.

Ее глаза вспыхнули. Мгновенно она выплюнула:

— Тогда веди себя соответственно.

И я сделала паузу.

Аника никогда так со мной не разговаривала. Никогда. И это укололо меня.

Я моргнула, когда она сердито посмотрела на меня, и через мгновение ее лицо стало непроницаемым. Все признаки эмоций пропали. Она ушла обратно в свою пустоту.

Мое сердце начало колотиться.

Я устала от этого. Надоело быть обманутой. До смерти надоело беспокоиться о них обоих.

— Что с тобой происходит? — серьезно спросила я. — Я знаю, что ты переживаешь какое-то дерьмо, но ты в плохом настроении. Ты похудела. — Я добавила шепотом: — У тебя выпадают волосы. Ты чо… — Это была болезненная мысль, которая промелькнула у меня в голове. — Ты больна?

Аника горько рассмеялась.

— Если бы.

Она жалела, что не заболела?

Я даже не могла понять, почему она так сказала.

Мое сердце сжалось от ее отстраненности. И я попыталась разрешить это.

— Эй. Что ты скажешь, если мы устроим девичник? Только ты и я?

Ани опустила взгляд и равнодушно фыркнула. Она встала и вышла из ванной, но не раньше, чем вяло произнесла:

— Нет, спасибо.

Доротея положила мне на тарелку еще пасты, и когда Вик увидел выражение моего лица, он цокнул языком и сказал:

— Ма, оставь ее в покое. Она не голодна. — Мои щеки яростно запылали, когда он лукаво добавил: — Она только что поела.

Вилка Аники упала на ее тарелку. Со скучающим выражением лица она встала со стула и произнесла:

— Прошу меня извинить.

Ее удаляющаяся спина была напряженной, негнущейся, и у меня возникло ужасное чувство, что моя подруга больше не считает меня таковой.

Глава 24

Аника

— Каким разочарованием ты оказалась, — сказала ухмыляющаяся ведьма, стоявшая в моем открытом дверном проеме.

Она вошла в мою комнату, как будто это было ее право, и я позволила ей, потому что… ну, в последний раз, когда я захлопнула дверь перед ее носом, она впечатала меня в стену.

Ксения всегда была жесткой женщиной. У нее не было своих дочерей. Возможно, это было ее оправданием столь сурового обращения со мной. Все ее сыновья были из Братвы. Я лишь однажды встречалась со своими двоюродными братьями, но они производили какое-то жуткое впечатление. Они гордились заслуженной репутацией. Их называли бессердечными. Жестокими. Даже психопатами.

Их мать была почти такой же, только ей удавалось скрывать эти черты лучше, чем им.

Теперь, когда моя тетя подошла ближе ко мне, я тяжело сглотнула, случайно заглянув ей в глаза.

Они были холодными. Пренебрежительными. Так полны презрения.

— Я не знаю, почему ты откладываешь свое задание, но оно должно быть выполнено, мой цветок.

Мое сердце билось не в такт.

Она бы не поняла. Я никогда не могла открыть ей, почему я не могла сделать то, что она требовала. Если бы я показала свои истинные эмоции, это дало бы ей слишком много рычагов воздействия на меня.

А я уже потеряла слишком много себя.

То, что у меня осталось, я прижимала к себе, до смерти боясь, что она может вырвать это из моих хрупких рук.

Я не могла этого допустить.

— Мне нехорошо, — произнесла я бесцветным голосом.

Чем ближе она приближалась, тем более напряженным становилось мое тело, натянутое, как лук. Одетая в черное, она села рядом со мной и нежно положила руку мне на лоб.

Я вздрогнула.

— Мне кажется, ты чувствуешь себя прекрасно, — сказала она с оттенком обвинения.

Я взяла с кровати своего большого коричневого плюшевого мишку и прижала его к себе, как защитный барьер.

— То, о чем вы просите меня… это будет нелегко.

— Я верю в тебя. Ты найдешь способ.

Мои ладони начали потеть. Я тяжело сглотнул.

— Это невозможно. Он ненавидит меня.

Поэтому, когда она молча встала, а потом присела передо мной на корточки, я напряглась. И когда она положила руки на мои плечи, крепче сжала мою нежную плоть, я осталась бесстрастной.

Мне не хотелось показывать, как сильно она причинила мне боль. Ксении это нравилось.

Она сжала сильнее, и когда ее ногти впились в мою плоть, она посмотрела на меня, ее губы скривились от отвращения. Слабо завуалированная угроза была очевидна.

— Ты найдешь способ.

Моя челюсть напряглась, я дышала сквозь боль, отказываясь отвести от нее взгляд.

Моя тетя. Мой мучитель.

— Я найду способ, — дрожащим голосом пробормотала я, хотя бы для того, чтобы ненадолго отвлечь ее.

Ксения улыбнулась тогда. Меня беспокоило, что улыбка была идентична маминой.

— Посмотрим, что ты сделаешь. — Она встала и направилась к двери. Добравшись туда, она остановилась, выражение ее лица было непроницаемым. — Ты знаешь, что в России делают с бесполезными животными?

Мое сердце подпрыгнуло в груди.

— Нет.

Моя тетя мрачно усмехнулась.

— Ты очень близка к разгадке.

Как только она вышла из моей комнаты, я встала и бросилась к двери, закрыла ее и прижалась спиной к прохладному дереву. Я не могла дышать. Я пыхтела и кряхтела, и когда я потянула футболку, чтобы стянуть ее с тела, мои легкие горели.

Что я собиралась делать? Что я могла сделать?

Если бы я сделала, как она просила, они бы возненавидели меня. Если бы я этого не сделала, она бы продолжала наседать на меня до тех пор, пока ничего не осталось бы.

Паническая атака застала меня врасплох. Я размахивала руками, ходила взад-вперед, затем тихо застонала, мысленно считая, пытаясь сделать полный вдох и медленно выдохнуть. Но это не помогало.

В последней отчаянной попытке восстановить контроль я, спотыкаясь, забралась в шкаф. Мои дрожащие пальцы пытаются закрыть меня в темноте. Они боролись, но справились. И я начала задумываться, а может быть, Настасья права.

Может быть, я была больна.

Тяжело дыша, мой лоб намок от пота, и я прислонилась спиной к стене, скользя вниз, пока мой подбородок не уперся в согнутые колени. Я закрыла глаза. Я так устала.

Так чертовски устала.

Боже, пожалуйста. Я хочу умереть. Забери меня из этого места. Поприветствуй меня дома.

Молитва должна была напугать меня. Этого не произошло.

Я моргнула в темноте, мое тело тряслось.

Больше всего на свете я хотела, чтобы это сбылось.

Через несколько часов он нашел меня, и в ту секунду, когда дверь моего шкафа открылась, луч света ударил мне в лицо, заставив меня поднять руку, чтобы защитить прищуренные глаза. Губы моего брата опустились. Он вздохнул, увидев мое состояние, и я действительно почувствовала себя ужасно из-за беспокойства, которое причинила ему в последнее время.

Виктор поднял глаза к потолку, закрыл глаза и пробормотал что-то невнятное для моих ушей. А потом его рука появилась передо мной.

Спасательный круг, в котором он никогда не узнает, как отчаянно я нуждалась.

Я вложила свою дрожащую руку в его, и он поднял меня.

— Иди сюда, — тихо произнес он, затем, не оставив мне выбора, притянул меня в свои теплые объятия.

В ту минуту, когда я была надежно заключена в его объятия, мое дыхание сбилось, а тело дернулось. Я плакала. Выворачивающие наизнанку всхлипы, ослабляющие колени рыдания. Брат поддерживал меня, баюкал, укачивал, как ребенка.

— Господи Иисусе, Аника. Открой свой рот. Используйте свои слова. Поговори со мной, — была его прерывистая мольба.

Как я могла сказать ему, когда его плечи уже несли тяжелейший груз?

Я не могла. Я бы не стала. Но я могла воспользоваться короткими минутами убежища, которое он предложил.

К сожалению, Бог так и не услышал моих жестоких молитв. И из-за этого я сделала то, что делала всегда.

Я терпела.

Мина

Я не могла ждать. Даже там, где я была, я не могла ждать ни секунды дольше. Месячные у меня задержались на день, и в дамской комнате в «Сердцеедках» я совершила все необходимые действия, помочилась на тест и прождала три мучительные минуты. Но когда появился результат, я пожалела, что не дождалась.

Уставившись на длинную белую пластиковую полоску между пальцами, я не чувствовала ничего, кроме онемения.

Отрицательный.

Боже, я ненавидела это слово.

Еще месяц. Еще одно разочарование. Я была слишком поглощена очередной неудачной попыткой забеременеть, когда дверь туалета распахнулась, и вошла Аника с усталой улыбкой. Она взглянула на тест и остановилась на полпути.

— Мина, — произнесла она, широко распахнутые глаза смотрели пытливо, как будто размышляя, не были ли новости хорошими.

Пытаясь заглушить боль в груди, я отвернулась и безрадостно пробормотала:

— Не-а. — Я взяла тест и выбросила его в мусорное ведро. Он ударился о дно с легким звоном. — Не сегодня.

С мрачным выражением лица она отчаянно моргнула и тихо произнесла:

— Мне жаль.

Я пожала плечами, не совсем уверенная, что хочу говорить с ней об этом. В конце концов, она действительно пыталась украсть моего мужа прямо у меня из-под носа.

— Что ты можешь сделать, верно?

Было трудно изображать спокойствие, которого я не чувствовала, но я старалась. Я открыла кран и вымыла руки. Встряхнув их, я посмотрела в зеркало и увидела Анику, стоящую там с нерешительностью, сильно отпечатавшейся на ее прекрасном лице.

Она выглядела так, словно хотела что-то сказать.

— Все хорошо? — спросила я, нахмурившись.

— Я… — Она облизнула губы, затем откашлялась. — Мне нужно кое-что тебе сказать.

Вытащив бумажное полотенце из диспенсера, я вытерла руки.

— Хорошо. Валяй.

Аника попыталась начать, но трижды останавливалась, пока, наконец, не сказала:

— Я знаю, что не совсем приветлива с тобой, и я сожалею о том, что сделала. Уверена, ты мне не поверишь, но я хочу, чтобы ты знала, что я… — Она беспомощно пожала плечами. — Я действительно рада за тебя.

Из всего, что она могла бы сказать, я определенно не ожидала этого маленького лакомого кусочка.

Пытаясь поднять настроение, я усмехнулась и сказала:

— Вау. Должно быть, тебе было действительно трудно это сказать.

Но она покачала головой, грустно улыбаясь.

— Нет. Это было не так. — Она пожала плечами. — Мне потребовалось некоторое время, но теперь я вижу, что вы со Львом идеально подходите друг другу.

Один взгляд на ее несчастный вид, и мое сердце сжалось за нее. Я неловко произнесла:

— Прости.

Она выглядела сбитой с толку.

— За что?

— Наверное, за победу.

Аника глубоко вздохнула и подошла ко мне, качая головой.

— Ты не выиграла его. — Когда моя спина выгнулась дугой, она слабо добавила: — Ты спасла его. От меня.

Мой лоб наморщился.

— Что ты имеешь в виду?

И точно также Аника попыталась убежать, пятясь к двери.

— Мне нужно идти.

Но я могла видеть больше, чем она хотела. Я отчетливо почувствовала, что Анике нужно это очищение. Что ей нужно было заняться этим со мной.

— Ани, — сказала я, и она остановилась, уставившись в пол, пытаясь избежать моего взгляда и истинных чувств, таящихся в ее собственных. — Ты можешь поговорить со мной, — предложила я. Я чертовски удивилась, когда поняла, что имел в виду то, что собиралась ей сказать. — Я бы хотела с тобой подружиться.

Аника выглядела растерянной. Ее хорошенькое личико сморщилось, и ответ, который она дала, был тихим и полным сожаления.

— Ты не поймешь. Ты не можешь.

Может, и нет, но я была рада выслушать.

— Испытай меня.

Между нами воцарилось долгое молчание, и как только я была уверена, что она закончила этот разговор, Аника покусала ноготь на большом пальце, на ее лице отразилось рассеянное выражение, и она начала говорить.

— Мы уже давно вместе, впятером. Мы выросли вместе. Мы вместе проводили каникулы. Мы всегда были… вместе. Я думаю, ты могла бы сказать, что это был только вопрос времени, когда кто-то возьмет и влюбится. — Ее глаза стали грустными, когда она объяснила: — Я всегда видела себя выходящей замуж только за одного мужчину. — Как будто раскрыла слишком много, она покачала головой и произнесла: — Ну, это не относится к делу. Я ухожу от темы. — Затем она посмотрела мне в глаза и начала заново. — Когда я узнала, что у Льва будет ребенок от Ирины… — Она замолчала на секунду, а потом ее голос дрогнул. — …Я увидела надежду.

Лев, обрюхативший Ирину, дал ей надежду?

Я нахмурилась в замешательстве. Это не имело никакого смысла.

Руки Аники задрожали, когда она пояснила:

— Я обрела надежду, потому что…— грубый выдох вырвался из нее, когда она пыталась подобрать слова. Она быстро моргнула. — Потому что…— Слезы навернулись на ее глаза, и она изобразила водянистую улыбку, от которой разило стыдом. — Потому что, если он мог любить кусок дерьма вроде нее, тогда и у меня была надежда.

У меня заныло в груди от неожиданного заявления. Это ошеломило меня и заставило замолчать.

Ее губы задрожали, когда первые слезы стекали по ее лицу, и я не могла не заметить, как тряслись ее руки. Она прерывисто дышала, прохрипев:

— В жизни есть вещи похуже, чем выйти замуж за самого дорогого друга. Одна из таких вещей — одиночество. Я никогда не могла быть с тем человеком, которого действительно хотела, поэтому выбрала того, кто был добрым, милым и надежным. — Она воспользовалась моментом, вытирая слезы, которые задержались на ее щеках. А потом она усмехнулась, слегка закатив глаза, как будто не могла поверить, что рассказывает мне это. — Если бы я только могла заставить его полюбить меня, я бы никогда не была одинока, потому что Лев — это и есть верность.

То, что она сказала, пронеслось у меня в голове, и когда она закончила, ее подбородок опустился, и она опустила лицо, прикрывая рот изящной рукой, выглядя крайне униженной тем, в чем она только что призналась.

И на секунду у меня сжалось сердце.

Она не могла намекать на то, что я о ней думала.

— Что ты говоришь? — Когда она осмелилась бросить на меня взгляд, испуганное выражение ее лица разбило мне сердце. Я терпеть не мог совать нос в чужие дела, когда она и так была подавлена, но мне нужно было разъяснение. — Ты хочешь сказать, что никогда по-настоящему не любила Льва?

Она всхлипнула, категорически качая головой.

— Нет. Я очень люблю его. — Но выражение ее лица стало грустным, а голос чуть громче шепота, когда она призналась: — Просто не так, как ты думаешь.

Что за черт?

Мой разум взорвался. Мой мозг превратился в кашу.

Один взгляд на женщину, и любой мог сказать, что она была искренней. Ты просто не смог бы подделать такого рода эмоции.

Сначала о главном.

— Кто-нибудь еще знает?

Аника издала короткий мрачный смешок.

— Да правильно. Сказать Нас, чтобы она надрала мне задницу за попытку заполучить ее драгоценного Льва? Спасибо, не надо.

Тишина поглотила все вокруг.

Аника посмотрела на меня за мгновение до того, как повернулась и начала вытирать слезы, пытаясь поправить макияж, и когда мой озадаченный взгляд встретился с ее взглядом в зеркале, она прошептала:

— Как бы то ни было, меня это до смерти достало. Мне действительно жаль, Мина.

Я не знала, что сказать.

— Я имела в виду то, что сказала, — пробормотала она, выпрямляясь. — Ты спасла его. Если бы я измотала его настолько, чтобы он связал себя со мной обязательствами, он был бы несчастен со мной.

Она попыталась улыбнуться, но получилось мрачно. Когда она уходила, у меня возникло странное чувство, что в Анике было нечто большее, чем казалось на первый взгляд. И я не могла понять, как такая красивая женщина могла быть наполнена такой ненавистью к себе.

Глава 25

Настасья

Как и в случае с горем, существует пять стадий потери ребенка, за которым вы присматривали.

Сначала пришло отрицание, и когда я перевела взгляд от своего телефона на маленького парня, который должен был сидеть рядом со мной, но обнаружила, что его стул пуст, я замерла в замешательстве. Я нахмурилась, когда поднялась со своего места и пробормотала:

— Где ты, черт возьми?

Клянусь, он был здесь секунду назад.

Осматривая кабинет Саши, как будто пространство вокруг меня волшебным образом переместилось, позволив маленькому мальчику спрятаться, я стояла на открытой площадке и, ну, ничего не делала, потому что куда, черт возьми, он мог деться?

— Он не пропал, — пробормотала я себе под нос, начав его искать. — Он не мог уйти. Куда он пойдет?

Почти сразу же мой взгляд метнулся к открытой двери кабинета, и мои ноги легко задвигались на каблуках, которые я носила. Я выглянула за дверь и позвала:

— Трей?

Нет ответа.

И вот я начала искать. Сначала я двигалась в обычном темпе, открывая двери на ходу и, слегка хмурясь, поджимая губы. Прошло несколько минут, и я обнаружила, что мое беспокойство растет. Моё раздражение тоже.

Вторая стадия. Гнев.

— Где ты, маленькая личинка? — рявкнула я, едва не скользя, завернув за угол, когда мой нервный взгляд пробежался по всему открытому пространству клуба, но парня нигде не было видно.

И мои виски запульсировали.

Кто подумал, что будет хорошей идеей оставить меня присматривать за другим маленьким человеком?

У меня была одна, которую мне доверили, моя племянница, но я никогда не заботилась ни о ком другом. И никогда о мальчике.

Почему никто не предупредил меня о маленьких мальчиках?

Обычно я любила детей. Но этот маленький ураган на двух ногах вызвал у меня желание немедленно принять большую толстую дозу противозачаточных средств в качестве превентивной меры.

— Трей, — позвала я нараспев, сильно перегнувшись через переднюю часть бара, чтобы заглянуть за стойку. — Где ты? — спросила я.

Как и предполагалось, ответа не последовало.

Я стояла там. Я просто стояла там, когда ужас опустился на мои плечи.

Ты потеряла ее ребенка.

Мои глаза расширились от тревоги.

Берди будет в ярости.

Я взглянула на свой телефон. До открытия оставалось еще два часа. У меня было время.

Далее — торг.

— Трей, — сладко позвала я. — Если ты выйдешь из того места, где прячешься, я дам тебе печенье.

Но мое предложение осталось без внимания.

Это заставило резко возрасти мою тревожность.

— Вот дерьмо, — прошептала я, опускаясь на четвереньки и заглядывая под каждый стол. Куда бы я ни повернулась, отсутствие маленьких ножек в крошечных белых кроссовках затрудняло дыхание. — Это нехорошо, Нас. Нехорошо.

— Эм-м-м…

Звук напугал меня, и когда я подняла глаза и увидела, что Вик смотрит на меня с явным выражением замешательства на лице, я остановилась.

— Я должен спросить тебя, что ты там делаешь, но… — Его взгляд скользнул по моему костюму, расшитому серебряными блестками, наблюдая, как покачиваются длинные кисточки из бисера. — …Я обнаружил, что легко отвлекаюсь, когда дело касается тебя.

Боже. Это было мило.

Но у меня не было времени на флирт. В клубе гулял пятилетний ребенок.

Стоя на коленях на твердом холодном полу, я протянула руку, и его пальцы сплелись вокруг моих, помогая мне подняться. Я нагнулась, чтобы отряхнуть колени, затем пошла, мои глаза метались повсюду в поисках.

Достижение разблокировано — депрессия.

— Боже мой, я потеряла его. Он ушел.

Из-за моей спины донесся тихий растерянный голос Вика:

— О чем ты говоришь?

О, он преследовал меня?

Круто. Круто, круто, круто, круто, круто.

— Гм, — начала я, прогуливаясь обратно по коридору. — Ты случайно не видел сына Берди, Трея? Маленький чувак. Такого роста. — Я подняла руку к верхней части бедра. — Одет в синие джинсы и черную футболку. Шикарные белые кроссовки. Самое милое личико, которое ты когда-либо видел.

— Нет, — протянул он. — Зачем?

— Я… — тихо всхлипнула я, заламывая руки, — …возможно, я потеряла его.

Вик некоторое время молчал.

— Не могу понять, серьезно ты или нет.

Я повернулась к нему, почти задыхаясь, и легонько постучала себя по груди, отчаянно прошептав:

— Помоги.

Он посерьезнел.

— Ты не шутишь.

Я отчаянно замотала головой, и он вышел вперед, мгновенно перейдя в режим взрослого.

— Где ты видела его в последний раз?

— Кабинет Саши. В одну секунду он был там, а в следующую — его уже не было.

— А где ты смотрела?

Что за вопрос.

— Везде, — выдавила я.

Вик положил руки мне на плечи.

— Он не мог уйти далеко. Все в порядке. Мы найдем его. Есть не так много мест, где он может бы быть. — Он поднял голову в раздумье. — Ты проверила кладовку уборщика?

— Ага.

— Кладовую.

За кого он меня принимал, за любителя?

— Да-а-а.

— Туалетную комнату.

— Д… — я остановилась. Нет, не проверяла.

Вик, должно быть, увидел, как в мои глаза вернулся огонь, потому что приказал:

— Я посмотрю мужские, а ты женские. — А потом мы помчались в разные стороны.

Я столкнулся с дверью, и она с грохотом распахнулась. Мои глаза сверкнули. Я открыла каждую кабинку, одну за другой, пока не осталось ни одной, которую можно было бы проверить. И мое сердце упало. Итак, я выбежала и увидела Вика, стоящего рядом с мужским туалетом, нахмурившись, я быстро добралась до него.

Заключительный этап. Принятие.

Торжественно кивнув, я произнесла:

— Что ж, он ушел. Ей просто придется сильнее любить других своих детей и никогда, никогда не доверять их другому человеку, пока она жива.

Но тут Вик протянул руку и чуть приоткрыл дверь. И я это услышала.

Пение. Тоненький голосок сказал:

— У него в руках весь мир, — но остановился только для того, чтобы громко напрячься, заставив мое лицо скривиться от отвращения.

Вик ухмыльнулся.

— Он делает свои «большие» дела, напевая своим маленьким сердечком.

Конечно. Конечно, так оно и было.

Мое сердцебиение замедлилось.

Еще одно напряжение. Это не может быть хорошо. Немного обеспокоенная, я прошептала:

— Ему нужно больше клетчатки в рационе, — и Вик хихикал, пока не заметил мои трясущиеся руки.

Он быстро перестал смеяться, и когда его задумчивые глаза встретились с моими, он раскрыл мне объятия.

— Иди сюда, детка.

Я подошла без колебаний, приблизившись вплотную и прижавшись носом к его ключице. Он обхватил меня своими мускулистыми руками и крепко прижал к себе, пока я без стыда глубоко вдыхала его пряный мужской одеколон.

— Он в порядке, — пробормотал Вик.

Да, он был. Но была ли я?

— Спасибо за помощь, — это было все, что я могла сказать, потому что все остальное, что я чувствовала тогда, было не чем-то, что я могла легко выразить словами.

Успокаивающее сжатие.

— Да, мы хорошая команда.

То, как он это сказал, заставило меня немного отстраниться, чтобы посмотреть на него. То, что я увидела, было усталым человеком с измученной душой, и это сокрушило меня. Особенно, когда он поднял грубую руку, чтобы заправить мне за ухо выбившийся локон, и обратился прямо к моему ослабленному духу:

— Я имел в виду то, что сказал. Я дам тебе столько времени, сколько нужно. — Он наклонил голову, чтобы говорить ближе к моим губам. — Это убивает меня, но я буду здесь, ждать.

Прямо в этот момент мой желудок скрутило, и не от сладко сказанных слов.

Я нахмурилась, приложив ладонь к животу.

Он снова перевернулся.

Подняв руку, я прикрыла рот как раз вовремя, чтобы подавить рвотный позыв.

— Ты серьезно? — Брови Вика нахмурились. — Я изливаю здесь свое сердце.

Я оттолкнула его, когда чувство вернулось, и панически пробормотала:

— Боже мой.

— Вот дерьмо. Ты не притворяешься — удивленно произнес он, выпрямляясь, когда я бросилась прочь, поскользнувшись на каблуках, чуть не подвернув лодыжку.

Вздрагивая, я добралась до туалета всего за секунду до взрыва. В тот момент, когда я попала в первую кабинку, я убрала руку, выпустив содержимое желудка за один раз. Я опустилась на колени над унитазом, бесконечно пуская слюну и сплевывая в фарфоровую чашу. Сильно пахло чистящими средствами, и это не помогало.

Дверь распахнулась, и я услышала, как он спросил:

— Нас? Ты там в порядке?

— Нет, — проворчала я, снова и снова отплевываясь. Дверь кабинки закачалась, и хотя он меня не видел, я подняла руку и предупредила. — Не входи сюда.

Еще один приступ вызвал у меня слезы на глазах, но на этот раз ничего не вышло.

Раздался звук открывающейся двери туалетной комнаты.

Замечательно. Просто здорово. Давайте позовем сюда всех.

— Она в порядке? — Это была Мина. Затем она позвала: — Ты в порядке, милая?

Но у меня кружилась голова.

Вик ответил за меня.

— Она в порядке. Просто присмотри за ребенком для меня, хорошо? Его отец скоро будет здесь.

— Хорошо, — грустно сказала она, когда дверь за ней легко закрылась.

Прохладный пол так манил мое разгоряченное тело, что хотелось лечь плашмя на плитку, но я воздержалась, потому что… микробы.

— Я просто буду сидеть здесь, пока тебе не станет лучше. — Я слышала, как открылась соседняя кабинка, закрылась крышка унитаза, а потом из-под двери показались его черные ботинки «Дизель». У меня было странное желание протянуть руку и прикоснуться к ним. — Потом я отвезу тебя домой.

Я не могла с этим поспорить. Я имею в виду, я пыталась, но это вышло в виде протяжного стона и множества маленьких всхлипываний.

Прошло несколько минут, и Вик мягко спросил:

— Тебе лучше?

У меня вырвалась громкая отрыжка, и я издала слабый звук:

— Ага.

Тяжело вздохнув, Вик встал, вышел из своей кабинки и подошел к моей.

— Да, нет. — Дверь медленно открылась, и когда я моргнула, глядя на него, слабая и вспотевшая, его глаза смягчились. — Давай, тигр. Давай отвезем тебя домой.

Я кивнула, но не попыталась встать.

Взгляд Вика скользнул по моему покрасневшему лицу. Его нос сморщился, и он произнес:

— У тебя немного… — Он постучал себя по подбородку, — прямо там.

Рвота на подбородке? Действительно. Почему бы и нет?

Что ж, этот день был идеальным. Просто идеальным.

Я взяла салфетку и вытерла рот. Не осмеливаясь взглянуть на него, подняла тяжелую руку, и Вик помог мне встать. Он продолжал держать меня, обнимая меня, пока вел из туалетной комнаты на первый этаж.

Как только Аника увидела меня, она выскочила из-за стойки, долго смотрела на меня и тихо сказала:

— О, Нас. Бедняжка. Ты выглядишь ужасно.

Мило.

Но облегчение нахлынуло на меня при ее явном беспокойстве. Думаю, мы все еще были друзьями.

Мина сидела за стойкой с Треем, и когда маленький мальчик увидел меня, он посмотрел на мой блестящий, откровенный костюм и резко сказал:

— Мне нравится твоя пижама.

О Господи.

Это было так мило, что я сглотнула комок в горле и пробормотала:

— Спасибо. Мне тоже нравится.

Саша и Лев вместе вошли в комнату, и, бросив единственный взгляд в мою сторону, Саша вгляделся в мое холодное, потное «я» и слегка раздраженно выдохнул:

— Ну, теперь ты мне бесполезна.

Боже. Иногда он мог быть настоящим придурком.

— Иди съешь дер… — И тут я вспомнила маленького мальчика всего в нескольких футах от меня. — Банан.

— Как ни странно, — начал Лев, — ты должна съесть банан.

Простите, сэр?

Он не остановился на моем гневном взгляде.

— Бананы содержат калий. Калий увеличивает выработку слизи…

— Господи. Не говори слизь, Лев, — вздрогнула я, держась за нежный живот.

— …которая защищает слизистую оболочку желудка. Это природный антацид, который может облегчить симптомы расстройства желудка, — услужливо закончил мой брат, выглядя довольно довольным собой.

Фу.

Эти люди.

— Заткнитесь. Я иду домой, — сквозь першение в горле выдавила я и оперлась на Вика в поисках поддержки.

Аника вручила мне мою сумочку, и мужчина рядом со мной проводил меня через задний двор к своему практичному серебристому седану. Мои щеки вспыхнули нежным румянцем. Мне было очень жаль себя, пока мы ехали домой. Меня охватило облегчение, когда Вик заглушил машину и начал провожать меня внутрь. Я не хотела быть одна.

Вик все сделал правильно. Он привел меня наверх, умыл мне лицо, помог переодеться, затем уложил в постель, подоткнув одеяло и убедившись, что у моей кровати есть вода и ведро. Я начала чувствовать, как ноющая боль в животе уменьшилась, когда он сказал слова, которые заставили все внутри меня сжаться.

— Отдохни. Я приду проведать тебя завтра.

— Подожди. — Мое сердце сжалось. Я подняла голову с подушки, чтобы посмотреть на него, и тихонько, грустно произнесла: — Ты уходишь?

— Я… — Он замялся. Кровать прогнулась, когда он сел рядом со мной, и натянул простыни мне на плечи, отказываясь смотреть мне в глаза. — Нашел работу сегодня вечером.

Вышло печально. С извинением. Даже слегка смущенно.

Конечно, он нашел.

У меня сдавило грудь.

— Конечно. — Я кивнула, ненавидя то, как от этого у меня закружилась голова.

Он, казалось, колебался мгновение.

— Если бы я мог остаться с тобой, я бы остался.

— Ага, — пробормотала я, не чувствуя этого на самом деле.

— Если бы у меня был выбор, — он посмотрел мне в глаза, — я бы выбрал тебя, Нас. Каждый раз.

Это был второй раз, когда он говорил мне об этом, и я знала, что он искренне верил, что так и будет… поскольку он постоянно покидал меня.

Я выдавила легкую улыбку, которую не чувствовала ни в малейшей степени.

— Сейчас я ощущаю себя немного лучше.

И облегчение на его лице сказало мне, что я хорошо скрыла свою печаль.

— Замечательно. Это хорошо. — Но он продолжал смотреть на мое порозовевшее лицо, отказываясь двигаться, явно борясь с самим собой.

Ему нужны деньги.

У него есть семья, которую нужно содержать.

Мое эго было уязвлено, когда я признала, что ему действительно нужно уйти.

— Я в порядке, — тихо успокоила я его. Мне было больно отмахиваться от него такой, какой я была. — Я… — я с трудом сглотнула комок в горле. — Я действительно устала.

— Верно. — Он глубоко вдохнул, медленно выдыхая. — Я уйду сейчас.

Мое сердце сжалось, когда я увидела его удаляющуюся фигуру. Когда он подошел к двери, я позвала:

— Вик?

Он повернулся, чтобы посмотреть на меня.

— Спасибо, что заботишься обо мне, — сказала я с мягкой благодарностью.

Я не знаю, почему он, казалось, был раздражен моей оценкой, но он опустил лицо и сказал несколько отстраненно:

— Чувствуешь себя лучше, да?

А потом я была одна.

Снова.

Забавно, как девять букв могут изменить вашу жизнь.

Мой день был похож на любой другой. Я боролась с худшей из моих проблем с желудком, не ела ничего, кроме крекеров и тостов, потягивая имбирный эль, и чувствовала себя намного лучше, чем вчера.

Каждый раз, когда я думала о еде, настоящей еде, мой желудок яростно скручивался, поэтому я перекусывала то тут, то там, успокаивая свой живот и избегая очередной катастрофы в туалете.

Он сказал, что приедет, так что я не слишком удивилась, когда услышала, как его машина остановилась перед домом. Что меня удивило, так это то, что он воспользовался своим ключом, и когда он вошел, широко улыбаясь поверх разбитого подбородка и наполовину распухшего носа, ну, это действительно меня удивило.

Вик нашел меня на кухне, сидящей за столом с кружкой горячего чая в руках.

— Привет детка. — Он подошел к тому месту, где я сидела, наклонился и поцеловал меня в лоб, прежде чем пройти мимо. Это было так буднично, что я моргнула. — Ты в порядке?

Я нахмурилась от внезапной перемены в его поведении. В конце концов, накануне вечером он был совершенно несчастным. Мой ответ был растянутым:

— Уже лучше.

Его тело наполовину скрылось у меня в холодильнике.

— Мило, — сказал он, доставая газировку и открывая ее, прежде чем сесть напротив меня со счастливым видом. — Видишь? Я знал, что ничего серьезного. Все, что тебе было нужно, это хороший отдых.

— Верно. — Я не смогла бы ничего поделать с тем, как сузились мои глаза, когда я смотрела на него, даже если бы попыталась. — Знаешь, для парня, который выглядит как побитое дерьмо, ты выглядишь очень довольным.

— Я? — Он невинно моргнул.

— Да, ты знаешь, — пробормотала я, поднося чай к губам и дуя на него, прежде чем сделать глоток. — Не пойми меня неправильно; приятно видеть тебя таким, но мне интересно, вот и все.

— Я просто… — Выражение его лица было чисто радостным. — Мне просто нужно кому-нибудь рассказать.

Хорошо.

Он облизал губы, выглядя таким нервным, каким я его никогда не видела. Полез в задний карман, вынул сложенный лист бумаги и протянул мне. Я с любопытством взглянула на него, прежде чем рискнула еще раз страстно взглянуть на человека, которого любила. Он дернул подбородком к бумаге, и я взяла ее, мои ловкие пальцы развернули распечатку. Я прочитал слова медленно, внимательно, ерзая, чтобы сесть как следует, и легкая улыбка украсила мои губы.

— Вик, — благоговейно выдохнула я и, подняв глаза, увидела, что он гордо улыбается.

— Меня приняли.

Он говорил так, как будто сам с трудом мог в это поверить. И я ненавидела это.

Этот мужчина… этот прекрасный мужчина… он стоил всего. Он заслужил все это. Этот сильный, самоотверженный мужчина, подаривший мне мир одним поцелуем и похоронивший меня этими же губами.

— Итак, — начал он, и я взглянула в его взволнованное лицо. — Что ты думаешь?

Мое молчание было совершенно непреднамеренным.

Его улыбка слегка потускнела.

— Детка, — сказал он таким тоном, который каждый раз убивал меня. — Должен ли я это сделать?

Должен ли он это сделать?

Он спрашивал меня, как будто мое мнение было единственным, что имело значение, и, хотя это согрело мое холодное сердце, как никого прежде, это только добавляло ему обязательств в и без того полную тарелку. Я знала, что с этим новым обязательством придется соскрести что-то еще.

Скорее всего, меня.

Секунды тянулись медленно, а он все еще смотрел на меня, ожидая моего одобрения. Жаждал этого.

Я сглотнула, превозмогая боль.

— Да. — Моргнув, я выдавила из себя улыбку и вышла из ступора. На этот раз чуть больше энтузиазма. — Да. Конечно, ты должен это сделать, Вик. — Слова звучали напряженно для моих ушей. — Это удивительная возможность. Т-ты должен это сделать.

Я подумала, не кажутся ли они ему натянутыми.

Его широкая успокаивающая улыбка говорила мне, что это не так.

— Я немного потрясен, но также взволнован. Между работой и всем остальным время будет проблемой. Занятия проходят в течение дня, и самое приятное, что большую часть работы можно выполнять онлайн в удобном для меня темпе, так что я все еще могу справляться…

Он задел меня по касательной, но я не могла слышать слова из-за шума крови в ушах. Итак, я подарила ему свою улыбку, внимание и неохотное одобрение.

Я сдерживала свое разбитое сердце почти сорок минут, вплоть до того момента, когда он встал, затем притянул меня в свои объятия, и его объятия безмолвно поблагодарили меня за то, что я была рядом с ним. Я закрыла глаза и вдохнула его знакомый запах, ища утешения, где только могла.

Онемев до мозга костей, я смотрела, как он уходит, и мне потребовалась секунда, чтобы понять, что я стояла одна в фойе намного дольше, чем нужно.

Вернувшись на землю, я поднялась по лестнице в ванную, где взяла сине-белую палочку и уставилась на девять маленьких букв, уже изменивших мою жизнь.

Беременна.

Глава 26

Вик

Я устал. Чувствовал себя изношенным до костей. Тоньше, чем слой сливочного масла на тосте во времена Великой депрессии. Я с облегчением оказался дома после долгого дня, но как только вошел внутрь, напряженное выражение лиц моих родителей заставило меня остановиться на полпути.

Атмосфера. Воздух вокруг нас. Все это было странным. И когда я проследовал в гостиную, то увидел проблему своими глазами.

Ты, должно быть, издеваешься надо мной.

На секунду мои легкие сжались.

— Что ты здесь делаешь?

Мужчина просто моргнул, явно не впечатленный.

Роам сидел на одном конце дивана, безупречно одетый в черный повседневный костюм и итальянские кожаные ботинки, а Аника сидела на противоположном конце, слегка заламывая пальцы. Было видно, что ей не по себе. И Роам наблюдал за ней так, как мне не нравилось.

Не сводя глаз с моей сестры, он холодно ответил:

— Ну, это не очень вежливый способ приветствовать коллегу.

Прошу вас.

Роам не был коллегой. Он был чумой. Мор в человеческом обличье.

К сожалению, он был моей дойной коровой. Ответом на мои проблемы. Но он перешел черту.

— Что ты здесь делаешь, Роам?

И как чертов мученик, он сказал:

— Я хотел встретиться с семьей, ради помощи которой рисковал собой.

Подвергнул себя опасности?

Вот сука.

Как будто прошлой ночью я чуть не получил пулю в грудь из-за безрассудного подростка, который был одержим желанием убить себя и забрать меня с собой.

Моя челюсть сжалась.

— Если ты хочешь поговорить со мной, тебе достаточно позвонить.

— Но я этого не сделал. — Затем он посмотрел на меня, его глаза были темными, холодными и нечеловеческими. — Не так ли?

Чертов ад. У меня росло ощущение, что я совершил огромную ошибку, связавшись с этим человеком.

Мои подозрения подтвердились, когда он встал и подошел к каминной полке, взял любимые мамины безделушки, осмотрел их и сказал:

— От меня не ускользнуло, что это наше краткосрочное соглашение было задумано, чтобы принести пользу главным образом тебе, и я стремлюсь изменить условия, чтобы сделать это наше деловое соглашение немного более равноправным.

Нет мы так не договаривались. Нет нет нет.

Мои внутренности сжались от раздражения.

Саша предупреждал меня. Он меня, бл*дь, предупреждал. Но послушалась ли моя отчаявшаяся задница?

Нет.

Я знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я уже заработал кучу дерьмовых денег на этом психе. Мне это было нужно. И в зависимости от того, в чем заключалась поправка к соглашению, мне, скорее всего, пришлось бы согласиться. Я был так близок к тому, чтобы заработать достаточно, чтобы спасти дом. У меня осталось не так уж много времени.

Если бы он хотел мою чертову душу, он мог бы ее получить.

Ублюдок загнал меня в угол. И как идиот, которым и был, я позволил это.

Осторожно, чтобы не показать своего беспокойства, мой взгляд остановился на моей матери, когда она предостерегающе покачала головой, и я спросил:

— Что тебе нужно?

Роам подавил смех, повернулся ко мне лицом и сказал:

— Кое-что, что будет стоить тебе больше, чем просто деньги.

От того, как он это сказал, у меня волосы на затылке встали дыбом. Да. «Ученики» не были людьми, с которыми можно было трахаться, и я собирался узнать это на собственном горьком опыте.

Что бы я ни думал, что он может сказать, я не ожидал, что он произнесет пустое, бесстрастное:

— Я хочу ее, — и когда он поднял руку, указывая на Анику, мой гнев взорвался.

Сделав твердый шаг вперед, я прорычал:

— Что, черт возьми, ты говоришь?

Он шутил. Он должен был шутить. В аду не было других вариантов.

Голова моей сестры резко повернулась ко мне, и страх в ее глазах заставил меня сжать кулаки.

Роам не дрогнул. На самом деле он улыбнулся медленно и лукаво и повторил:

— Я хочу ее.

Черт. Меня трясло от сдерживаемой ярости. Я изо всех сил пытался сохранить свой тон ровным.

— Ты не можешь заполучить ее.

Когда моя мать начала молниеносно говорить по-русски, отец попытался ее успокоить, а Роам посмотрел на них с леденящей душу пустотой. Его поведение не соответствовало его словам, когда он говорил прямо с моей мамой, показывая, что немного понимает по-русски.

— Нет, я не причиню ей вреда. На самом деле, пока она со мной, вы можете гарантировать, что ни у кого не будет шанса подойти достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней.

Челюсти моего отца сжались.

— Ты можешь взять что-нибудь еще. Что угодно.

Мой отец… умолял. Меня тошнило от этой мысли.

Господи. Как низко мы пали.

Медленная улыбка расползлась по губам Роама, но, как и следовало ожидать, она не достигла его глаз.

— Я больше ничего не хочу.

Он наслаждался этим.

Мама смотрела на меня широко открытыми глазами, тихо умоляя:

— Виктор. Нет.

Все было в порядке.

Я бы не сдался. Это была моя сестра. Я не собирался скармливать ее акулам. Особенно таким, кто выглядел таким же голодным, как Роам.

Моя гордость была отброшена в сторону, и мне казалось неправильным находиться в таком неестественном положении, но впервые в жизни я взмолился:

— Что-нибудь еще, Роам. Что-нибудь. Ты хочешь, чтобы я сделал пару работ бесплатно? Хочешь отметку? Сделано. Тебе нужны наркотики? У меня есть парень. Хотите легкодоступных женщин? Я знаю несколько. Я могу пойти навстречу тебе, — сказал я ему, зная, что дам ему преимущество, — но ты не можешь заполучить ее.

Я молча молился, чтобы он был достаточно мужчиной. Я должен был знать лучше.

Роам некоторое время смотрел на меня, а когда сунул руки в карманы брюк, выдохнул и откровенно заговорил.

— Что ж, это позор, потому что, — одно плечо невозмутимо приподнялось, — ты в значительной степени укрепил мою потребность обладатьею.

О Боже.

Нет.

Моя грудь болела.

Что я наделал?

Я повернулся, чтобы посмотреть на сестру, и обнаружил, что она смотрит прямо на меня.

Мы были в беде.

Глаза Роама потемнели.

— Если я не получу ее, ты не получишь работу. Спроси себя, насколько ты в отчаянии?

Отчаянный, как ад. Но не настолько отчаянный, чтобы подарить ему мою сестру.

Я уже качал головой и говорил:

— Нет. Ты не можешь заполучить ее, — когда с дальней стороны дивана Аника посмотрела на свои колени и тихо прошептала:

— Я сделаю это.

— Что? — воскликнул я с яростью, мой суровый взгляд метнулся к ней.

— Аника, нет, — сердито сказал отец, вставая.

Мать закричала:

— Нет! — И когда она посмотрела на Роама со слезами на глазах, она сложила руки в молитве и умоляла: — Пожалуйста. Не моя дочь.

Удивительно, но Роам посмотрел на изящную фигуру моей матери, и его лицо смягчилось, очень, очень незначительно, когда он ответил:

— Со мной она будет в безопасности.

Из всей лжи….

Я преодолел небольшое расстояние до своей сестры и опустился перед ней на колени.

— Аника. Не делай этого.

И когда ее глаза встретились с моими, безмятежная улыбка принятия расплылась по ее губам, когда она произнесла достаточно тихо, чтобы я мог услышать:

— Наконец-то выполню свою часть работы. Разделение нагрузки. Я сказала тебе, что могу поднять некоторый вес.

Господи. Она думала, что помогает мне, жертвуя себя этому злобному ублюдку.

Я никогда не хотел этого.

— Не так.

— Эй. — Очевидно, почувствовав мое огорчение, она приложила руку к моей щеке и заверила: — Все будет хорошо. Просто… — казалось, она на мгновение замялась, — …что бы ни случилось, — прошептала она, — не звони ему.

Я едва расслышал, что она сказала, сквозь шум крови в ушах.

— Аника, — позвал я, когда она встала и подошла к мужчине, заявившему на нее права, оставив между ними небольшой промежуток.

— Я хотела бы обсудить условия. — Она звучала так уверенно, так не похоже на себя, что я нахмурился.

И взгляд Роама пробежался по ней за мгновение до того, как его губа дернулась.

— Хорошая девочка. Умная.

— Я проведу с тобой некоторое время, но я не собака. Я не позволю, чтобы меня держали на поводке, гладили или играли со мной без моего разрешения. Ты не прикоснешься ко мне, пока я этого не позволю.

Роам окинул ее оценивающим взглядом, и мне понадобилось все, чтобы не ударить его по лицу. Он сдержанно ответил:

— Взаимно.

Аника подняла подбородок и посмотрела на него сверху вниз.

— Я этого не допущу. Итак, какой бы план у тебя ни был в отношении меня, я могу сказать тебе прямо сейчас, что ты будешь жестоко разочарован.

Но Роама это не смутило.

— О, нет. Я уже очень доволен этой сделкой. — Он внимательно посмотрел на нее, прежде чем приказать: — Оденься во что-нибудь красивое. Я приглашаю тебя куда-нибудь поесть.

— Я не голодна, — был ее незамедлительный ответ, на что Роам посмотрел вниз на ее чересчур худое тело и недобрым тоном произнес:

— Да, ну, ты выглядишь именно так.

Мудак.

Ее щеки вспыхнули, а губы приоткрылись в том, что, как я мог только догадываться, было незначительным возмущением, прежде чем ее рот захлопнулся, и она почти выбежала из комнаты, глаза Роума последовали за ней. Когда она ушла, он немного подождал, прежде чем повернуться ко мне и сказать:

— Видишь? Легко. Я получаю ее. Ты получаешь работу. Все счастливы.

Он говорил о моей сестре, как будто она была объектом. Как будто она была машиной, которую он выменял и купил. Это действовало мне на каждый нерв. Я поклялся:

— Тронешь ее, и я убью тебя.

Но Роам, дерзкий ублюдок, скучающе сказал:

— Да, я знаю, ты хочешь в это верить, но правда в том, что, если я прикоснусь к ней, ты ни хрена не сделаешь. Потому что, если я прикоснусь к ней… — его глаза опасно сузились, — …она будет умолять меня об этом.

Гнев прожег дыру в моей груди, и я бросился на него.

— Ты кусок дерьма. — Мой отец молниеносно вскочил, обняв меня, шепча слова успокоения, пока я боролся в его объятиях и громыхал: — Убери лапы от моей сестры!

Губы Роама приподнялись в уголках, но вряд ли это можно было назвать улыбкой. Это было скользко, высокомерно и бесило. Я боролся в объятиях отца, и когда мне удалось оттолкнуть его, темный взгляд Роама провоцировал меня броситься на него. Потребовалась сила воли, о которой я даже не подозревал, чтобы заставить свои ноги оставаться на месте.

Я не знаю, как долго мы стояли там, сверля друг друга взглядами, но у меня появилось отчетливое ощущение, что во что бы ни играл Роам, он незаметно достигал своей цели. И когда Аника вернулась в скромном черном платье с длинными рукавами и подолом чуть выше колен, она, бросив взгляд на образовавшийся нами напряженный круг, направилась к маме. Аника обняла ее, когда мать прошептала слова опасения, и я увидела, как моя сестра морщится от того, что наша мама говорила ей. Затем она вошла в объятия нашего отца и говорила только для его ушей. Он кивнул, и она направилась ко мне с грустной улыбкой.

Она шагнула в мои объятия, и я обнял ее, как никогда раньше, не сводя глаз с ухмыляющегося социопата. Большую часть своей жизни я защищал свою сестру, и возможно, это был первый раз, когда я по-настоящему испугался за нее. Она собиралась остаться наедине с этим животным без охраны, щита, меча. Только ее хорошенькая личность и этот зверь. И это трахнуло мою голову.

— Позвони мне. Мне все равно, если все, что он делает, это посмотрит на тебя неправильно; ты зовешь меня, — прошептал я ей на ухо, и она сжала меня.

— Пообещай мне, что не будешь звонить ему, — вот и все, что она ответила, и мне не нужно было спрашивать, о ком она говорит. Я чувствовал, что там происходит что-то большее, но сейчас было не время.

— Я не могу этого сделать.

— Пошли, — произнес Роам, останавливаясь позади Аники и нетерпеливо ожидая, когда она двинется с места.

Аника выпрямилась, но не сводила с меня глаз, изогнувшись, чтобы сохранить зрительный контакт.

— Не звони ему, Вик.

Я бы ничего не обещал. Не тогда, когда дело касалось ее безопасности.

В дверях Роам последовал за Аникой, прежде чем повернуться, подмигнуть и и заявить с откровенным подтекстом:

— Не жди.

Мне потребовалось все, что у меня было, чтобы не спуститься в свою комнату, не вытащить свой пистолет и не выстрелить ему прямо между глаз.

Мой гнев заставил меня выпрыгнуть из кожи. Бл*дь. Я хотел убить его, и я бы убил, если бы он не был единственной причиной, по которой я выпутывался из очень щекотливой ситуации.

Но какой ценой?

Из окна я наблюдал, как Роам открывает дверь для Аники, и как только она скользнула в его черный, футуристический «Мерседес-Бенц», у меня внутри все сжалось под тяжестью валуна. Он сел, машина завелась, и мое дыхание стало тяжелым. Они поехали, и мое горло сжалось.

Она ушла. Я не мог защитить ее.

Моя мать плакала, и я снова сосредоточился. Я пожалел об этом, когда повернулся к ней лицом. Ее страдание пронзило меня насквозь. Тем более, когда она срывающимся шепотом произнесла:

— Что ты наделал?

Мне казалось, что меня разрезали пополам.

— Я исправлю это.

— Нет, — выдохнул отец. — Больше никаких исправлений. Больше никакой грязной работы. Больше ничего. — Он перевел свой яростный взгляд на меня и прогремел: — Хватит!

Мое сердце разбилось.

— Я могу это исправить, пап, — попытался объяснить я. — Я пытался это исправить.

Мой отец тогда посмотрел на меня так, как будто он даже не знал меня, и это выпотрошило меня целиком. То, что он сказал, не давало мне покоя.

— Кто тебя просил об этом?

Он обнял рукой дрожащие плечи моей матери и вывел ее из комнаты, с глаз долой, оставив меня наедине с моими хаотичными мыслями, зная, что я не смог бы облажаться сильнее, даже если бы попытался.

Аника

— Съешь что-нибудь.

Я была немного голодна, но я также была непокорной. Красивый, опасный мужчина напротив меня продолжал свирепо смотреть на меня, и еда внезапно показалась хорошим способом заставить его остановиться. Итак, я подняла вилку, наколола кусочек пасты с запеченной тыквой и кедровыми орешками и поднесла ко рту. Это было, конечно, вкусно, но я отказалась показать это и доставить ему удовольствие.

То, как он зачарованно наблюдал за тем, как я жую, заставило меня опустить глаза, изо всех сил пытаясь остановить румянец, появившийся на моей шее.

И за короткое время, проведенное с ним, я кое-чему научилась, причем быстро.

Роам был напряженным.

После короткого молчания я осторожно спросила:

— Что ты хочешь от меня?

Мой разум вспыхнул, как рождественская елка, от всевозможных «что, если…».

Не обращая внимания на собственную еду, он спокойно ответил:

— Прямо сейчас я хочу, чтобы ты поела.

Так я и сделала, потому что это казалось чертовски лучше, чем разговаривать с ним. Только после того, как я съела четверть своей порции, он начал есть сам, и хотя он не ел ее, как животное, он ел так, что я подумала, что его голод был немного скромнее, чем мой.

Я не хотела признавать, что была заинтригована им. Мне очень не хотелось признавать, что он красив до такой степени, что у меня опухал язык. Хотя что-то в нем было. Что-то почти… грустное.

Поев, мы сидели молча, обмениваясь любопытными взглядами. Он потягивал виски, без усилий держа стакан в своей большой руке, пока тишина не стала внезапно удушающей.

— О чем бы ты хотел поговорить? — спросила я, пытаясь заставить его поверить, что я хочу быть вежливой.

Его неожиданный ответ остановил меня.

— Я не люблю много говорить.

Верно. Конечно. Потому что зачем ему облегчать мне задачу?

Я заколебалась, но поймала себя на том, что говорю:

— Мне трудно понять, чего ты от меня хочешь, кроме очевидного, конечно.

Роам подавил смешок, а когда он сказал:

— Я не хочу заниматься с тобой сексом, — я чуть не умерла от унижения, потому что действительно предполагала, что он этого хочет. И когда он добавил: — Я просто хочу трахнуть мозги твоему брату. Забраться к нему в голову. Заставить его думать, что я этого хочу. — Мои брови нахмурились в недоумении.

— Почему ты хочешь это сделать?

— Потому что, — решительно заявил он, — твой брат — тщеславный, высокомерный человек, который думает, что он выше меня, и я действительно хочу сбить с него спесь. — Он глотнул виски. — Показать ему, кто действительно помогает ему в этой ситуации.

О Боже.

Я была здесь, потому что Вик сказал что-то, что разозлило этого человека?

Фу. Мерзко.

Наверное, мне следовало держать свое мнение при себе.

— Звучит так, как будто ты сам немного тщеславен

Он поднес стакан к носу и вдохнул.

— Так и есть.

Хорошо. Неожиданное признание этого.

— Тогда ты можешь признать, что ни один из вас не лучше другого.

Роам моргнул, глядя на меня, и когда его лоб нахмурился, я подумала, что, возможно, переборщила. Но затем он засмеялся, и я быстро поняла, что передо мной не нормальный человек.

— Нет, я, несомненно, лучший человек. — Он поставил свой стакан, и это движение привлекло меня, требуя моего полного внимания. — Во-первых, я бы никогда не позволил своей семье попасть в положение, в котором сейчас находится ваша. Я бы исправил это дерьмо еще до того, как оно началось. Пресек его в зародыше, пока оно не поднялось на такую высоту, на которую я не смог бы взобраться. Во-вторых, Виктор пришел ко мне. Он пришел просить, и я помог. Итак, я думаю, мы можем подтвердить, кто здесь обладает большей властью, так как я здесь, сижу с тобой, пока твоя семья сходит с ума. И знаешь почему, принцесса?

Я боялась спросить.

Роум немного наклонился вперед.

— Просто потому, что я этого хотел.

По моему позвоночнику пробежала дрожь.

Кто был этот человек?

Роам посмотрел на меня сверху вниз, слегка покачал головой и с тех пор игнорировал меня. В течение вечера я наблюдала, как к нашему столику подходили мужчины. Таких мужчин я узнавала. Люди, жившие во мраке подземного мира. И они приветствовали Роама с почтением, выражая свое уважение.

Моя тревога росла.

Ни один человек не удостоил меня взглядом. Ни один человек не осмелился встретиться со мной взглядом. И я знала почему.

Потому что такому мужчине, как Роам, не нужно было бороться за женщину. Это было потому, что они знали, я принадлежала ему, безраздельно, до того момента, пока не наскучу.

У меня скрутило желудок от этой мысли, но я скрыла это, как могла, сидя прямо с грацией и самообладанием, и когда темный взгляд Роама скользнул по мне, как медленное пламя, я почувствовала его тепло повсюду.

Ресторане заволокло полумраком, и вокруг нас начало собираться много народу. Я посмотрела на часы и сказала:

— Уже поздно, — в надежде, что он поймет намек.

Он понял это. Ему просто было все равно. И он не посмотрел на меня, когда откинулся на спинку стула и пробормотал:

— Недостаточно поздно.

Я попыталась снова.

— Они закрываются.

И жесткий взгляд, устремленный на меня, был смертельным.

— Они останутся открытыми для меня.

Верно. Конечно, они бы так и сделали.

Итак, мы остались. Мы оставались до тех пор, пока все не ушли, и единственным освещенным пространством в ресторане был теплый свет над нами вместе с маленькой чайной свечой, мерцающей в стакане в центре нашего стола. Время шло, и я утратила часть лоска, откинулась на спинку кресла, прикрыла рот тыльной стороной ладони и слегка зевнула.

Я превратилась из беспокойной в скучную.

Мой взгляд пробежался по толстым серебряным кольцам на каждом из его пальцев, маленькому серебряному кольцу в одном ухе, тонкой женственно выглядящей цепочке и серебряному распятию на его шее. Его идеально уложенные волосы, аккуратно подстриженная борода и полуночный взгляд.

Послушайте, я была измотана, и отчасти винила в своих словах этот факт. Я также выпила пару бокалов вина. Итак, я задумалась вслух:

— Знаешь, если бы ты пригласил меня на свидание, я бы сказала «да».

Тогда его взгляд слегка смягчился, но слова не соответствовали чувствам.

— Я не хожу на свидания.

— Нет. — Я оглядел его с ног до головы. — Не думаю, что тебе пришлось бы это делать.

И когда до него дошло понимание моего несдержанного заявления, его губы расплылись в медленной улыбке, обнажая прямые белые зубы и острые клыки. Он подмигнул мне, и мои внутренности слегка задрожали.

По прошествии, казалось, нескольких часов Роам наконец посмотрел на часы и признал:

— Я думаю, что мы достаточно долго бездельничали. Они уже должны быть милыми и разгневанными. Пора идти.

Никогда не спорьте с сумасшедшим. Когда он подошел и отодвинул мой стул, я встала и позволила ему вести меня, положив руку на мою поясницу, пока он благодарил владельцев, сунув им пачку банкнот, прежде чем проводил меня до своей машины.

Поездка домой прошла тихо и без происшествий, и когда мы, наконец, добрались до моего дома, я не выходила из машины, пока Роам не подошел, чтобы открыть мою дверь. Он закрыл ее за мной, и поскольку теперь я знала его лучше и не хотела злить, я ждала, пока меня отпустят.

Роам загородил меня стеной своего тела, долго смотрел на меня, и его слова удивили меня.

— Я таблетка. Такая, что застревает в горле. Душит тебя на пути вниз. — Его брови нахмурились. — И ты не такая, как я думал. Ты словно из история с Грейс Келли. Элегантная. Уравновешенная.

Это был комплимент?

Боже, я хотела, чтобы это поскорее закончилось.

— Я хорошо провела время. Спасибо тебе.

Он даже не пытался скрыть ухмылку.

— Нет, ты этого не делала, но это то, о чем я говорю. Ты вежлива. Мне это нравится, — его ухмылка исчезла, уступив место внезапной хмурости. Слова были сказаны тихо и заставили все мое тело покалывать. — Ты хорошая девочка, не так ли?

Почему это заставило меня чувствовать себя слабой?

Лучше спросить, почему я облизнула губы?

О, нет. Что здесь происходит?

Прищуренный взгляд Роума проследил за моим языком, и когда он приблизился, я забыла дышать. Его лицо опустилось, и я бессознательно потянулась, чтобы положить руку ему на грудь. В оцепенении я закрыла глаза, когда мои пальцы скользнули по его рубашке спереди, и когда он схватил меня за запястье, сжав его достаточно сильно, чтобы образовался синяк, мои глаза распахнулись, и я уставилась на его злобное выражение с открытым ртом.

Его ноздри раздувались, когда он произносил слова.

— Я не люблю, когда ко мне прикасаются.

Боже мой.

Это было так, как будто я была околдована. Мое сердце учащенно забилось, когда я поняла, что я почти сделала. Я чуть не поцеловала этого психа.

Неужели я так отчаянно нуждалась в любви?

Боже. Никто так отчаянно не нуждался в привязанности.

Мои глаза были широко раскрыты, голос звучал шепотом.

— Мне жаль.

Ответ, казалось, успокоил его, потому что его лицо смягчилось, и он отпустил меня. Отступив назад, я осторожно, пытаясь успокоить жжение, потерла воспаленное место, которое он сжимал. И он заметил.

Сотня мыслей промелькнула у меня в голове, и, как будто он мог прочесть каждую из них, бесстрастные черты задержали меня, когда он грубо произнес:

— О, детка, нет. Не делай этого с собой. Доверься мне. — Он вернулся к водительской стороне и открыл дверь, его обсидиановый взгляд опасно потускнел. — Меня нельзя исправить.

Он скользнул внутрь, закрыл дверь и уехал, не оглядываясь. И все же я стояла и отчаянно пыталась думать о том, что только что произошло.

В тот момент, когда я открыла дверь, Вик уже был там, ходил по коридору и ждал. Он шагнул ко мне, и первое, что вырвалось у него, было:

— Что он сделал с тобой?

— Ничего. — Я опустила подбородок, потому что это было не совсем правдой. Он что-то сделал, все верно.

Он пленил меня.

— Аника. — Вик выглядел обезумевшим, когда положил руки мне на плечи и повторил: — Что он сделал с тобой?

Я нахмурилась, глядя на брата, пожимая плечами.

— Ничего, — повторила я еще раз с дерзостью. — Тебе не нужно меня защищать. Я могу это вынести.

Я прошла мимо него и тихо сказала:

— Ничего не случилось.

— Чушь собачья.

И как только я закатила глаза и открыла рот, чтобы ответить, я остановилась.

Почему?

Потому что, когда заглянула в гостиную, я увидела их. И мое сердце разрывалось от унижения. Повернувшись к брату, я процедила:

— Я просила тебя не звонить.

Лев встал со своего места на диване и сделал шаг ко мне.

— С тобой все в порядке, Аника? Я не могу сказать.

Боже, Лев. Не сейчас.

Саша опустил взгляд на журнальный столик, его челюсти были сжаты, слова звучали сухо:

— Следи за выражениями. Он волновался.

— Волновался? — язвительно спросила я брата. — Ты волновался?

— Конечно, да. — У него хватило наглости свирепо взглянуть на меня.

— Ну… — я бросила сумочку на шкафчик справа от себя, — поздравляю. Это именно то, чего он хотел, осел.

— Что? — Вик выглядел растерянным.

— Да, — сказала я ему. — У него никогда не было намерения использовать меня, как свою куклу. Черт, да он больше был заинтересован в том, чтобы заставить меня поесть.

Вик покачал головой.

— Нет, Аника. Ты его не знаешь. Он не очень хороший парень.

— Я никогда не говорила, что он хороший, Вик, но я говорю тебе: он издевался над тобой. Он сам мне так сказал. Хотел, чтобы ты испугался, хотел, чтобы ты знал, кто лучший мужчина. Более могущественный мужчина. — Заметив, как резко нахмурился брат, я начала кивать. — Да. Он так сказал. И я просидела там всю ночь, не разговаривая, потому что тот парень не любит говорить. Так что можешь перестать так на меня смотреть.

— Как?

— Как будто я только что потеряла свою чертову невинность, ясно? — крикнула я, задыхаясь от гнева. — Ничего не произошло. — Тогда Вик печально посмотрел на меня, и я не могла смириться с этим. Я повернулась к Саше, и его холодный золотистый взгляд разозлил меня. — Теперь ты знаешь. — Мои руки взметнулись по широкой дуге. — Я продалась вору в законе, а он даже не захотел меня. Счастлив?

Саша не сказал ни слова. Никто этого не сделал.

И когда я проходил мимо Вика, мой голос дрожал, когда я покачала головой в его сторону. На грани слез я прошептала:

— Я просила тебя не звонить ему.

Подавленная, я добралась до своей комнаты прежде, чем полились слезы.

Так много мыслей, но только одна имела значение.

Что бы Саша подумал обо мне сейчас?

Вик

— Пришло время поговорить, брат, — осторожно сказал Саша.

Пора. Я больше не мог делать это самостоятельно. Измученный и сломленный я медленно кивнул, побежденный, зная, что не смог решить свои проблемы самостоятельно.

И я заговорил.

Глава 27

Настасья

Было странно осознавать, что внутри меня растет маленький человечек. Я думала, что буду чувствовать себя как-то по-другому, но, возможно, это прийдет позже. Не знаю, что, как я думала, может произойти в тот день, когда я узнала, что беременна. Наверное, я предполагала, что мир будет выглядеть измененным. Возможно, цвета казались бы ярче. Что я могла бы быть поглощена счастьем, которого никогда раньше не чувствовала. Почувствовать оптимизм, который перевесил все сомнения.

Но когда я проснулась, пуская слюни на подушку все, что я почувствовала, была боль в животе.

Должна сказать, все это было довольно разочаровывающим.

И когда я тихо застонала, уткнувшись носом в сухую сторону подушки, я с мучительной болью осознала, что я все еще женщина, у которой нет плана, я в беспорядке, и, что хуже всего, без своего мужчины.

Все это, и от меня ожидали, что я буду чьей-то матерью?

Ад. Это не могло быть хорошо, верно?

У меня не было достаточно ясного ума, чтобы думать об этом. Прямо сейчас все, что я могла, это делать один маленький шаг за раз.

После первоначального положительного результата я, возможно, запаниковала, нырнув в ящик туалетного столика, чтобы достать пакет с тестами на беременность, которую Мина оставила у меня дома. Один за другим я окунала их, использовала пипетку, чтобы заполнить маленькое отверстие, а затем ждала, пока они проявятся, пока вся моя раковина в ванной не покрылась белыми пластиковыми палочками.

Один за другим все они давали один и тот же результат.

Положительный. Беременная. Смайлик. Две маленькие розовые линии.

Я сидела, ссутулилась, на закрытой крышке унитаза, жевала жвачку и смотрела в никуда.

Что касается планов, этот маленький сюрприз не входил в их число. Его даже не было на моем радаре. Черт, я даже не знала, хочу ли я детей. Но вы знаете, что они говорят. Когда жизнь преподносит вам лимоны, достаньте текилу и соль. Которые я должна была предложить своим друзьям, так как мне больше не разрешалось пить.

Мой лоб нахмурился, когда я стала жевать быстрее, и мое колено начало быстро подрыгивать, когда реальность этой ситуации поразила меня.

Я была беременна.

Черт возьми.

Чувак.

Принятие решения вообще не заняло времени. Вопросов не было. Я знала, что моя жизнь могла бы быть лучше. Я хотела бы предложить этому ребенку больше, чем разрушенный дом и несколько блестящих лакомых кусочков. Мне, вероятно, нужно было бы прочитать об этом книгу или две, но у меня был этот ребенок.

Мой разум уже работал с мыслями о том, как защитить это место для детей. Я вскочила с туалета и прошлась по длинному коридору наверху, решая, где будет детская. Как я хотела ее украсить? Нейтральный был беспроигрышным вариантом. Хотела ли я узнать пол или оставить это как сюрприз? Мой рот скривился. Я действительно ненавидела сюрпризы. Я уже начала искать лучшие радионяни и самые безопасные автокресла, какие средства для купания содержат наименьшее количество химикатов и какое значение имеет органический хлопок. Мой телефон в одной руке, пальцы другой прижаты ко лбу, беспокойно царапая кожу, пока я продолжала читать.

Это дерьмо было сложным.

Чем больше я читала, тем больше я беспокоилась о том, что куплю не ту присыпку или использую не ту марку подгузников.

Быстрая прокрутка некоторых родительских форумов заставила меня поднять брови до линии роста волос.

Оказывается, самыми суровыми критиками матерей были… ну, матери.

— Боже, — пробормотала я, когда мои глаза увидели абсолютное дерьмовое шоу, в котором мама использовала обычный шампунь известной марки для своих детей. Одна женщина сказала ей, что она явно не заботится о своих детях. Другая сказала ей, что ей должно быть стыдно за себя. Мои глаза расширились от шока, когда один плакат назвал женщину убийцей. Из-за шампуня. — Ну же. Где же женская солидарность и поддержка?

Очевидно, это не относилось к более святым, чем ты, матерям интернета.

И вот так, еще до того, как этот ребенок родился, я уже чувствовала, что облажалась по-королевски.

Но при мысли о маленькой девочке с ясными голубыми глазами Вика или о маленьком мальчике с фирменной леоковской ямочкой у меня сжалось сердце.

Я обнаружила, что нехарактерно эмоциональна, то и дело плача большую часть вечера. Вы знаете, люди говорили о том, насколько они были не готовы к любви, которую почувствовали, впервые встретив своего ребенка. В то время я, возможно, не понимала этого, но поняла сейчас. Эта маленькая фасолинка еще даже не родилась, даже не сделала первого вдоха, и я охотно убила бы за нее.

Я поклялась защищать этого ребенка всем, что у меня было, делая все, что в моих силах, чтобы уберечь его от опасности.

Мой разум мучил меня.

Как я собиралась сказать ему?

Будет ли Вик участвовать в этом процессе или нет, решать не мне. Он на это не подписывался. Предчувствия этого разговора было достаточно, чтобы заставить меня учащенно дышать. Я не могла хранить это в секрете вечно. Если мои расчеты были верны, а я была почти уверена в этом, то я была на шестой неделе беременности. И из-за того, что я понятия не имела, что делаю, я решила позвонить Поксу.

Покс был одним из тех людей, которые общались с такими мужчинами, как мои братья. Он был чрезвычайно умным человеком, который держался особняком, но также работал со многими сомнительными людьми. Из-за этого он многое упускал из виду. В конце концов, когда имеешь дело с мошенниками, сам становишься мошенником, и пока цена была подходящей, не было работы, которую он не сделал бы.

Я не знала его настоящего имени. Сомневаюсь, его знал кто-либо, кроме его семьи и нескольких избранных. Что я действительно знала о Поксе, так это то, что он когда-то был врачом, который участвовал в чем-то, что привело к тому, что он потерял свою лицензию. Я не знала, что он сделал, чтобы его лишили лицензии, но думаю, это не имело значения. Он больше не занимался медициной в традиционном смысле, теперь он продавал свои навыки фирмам, синдикатам, организациям и бандам по всему штату.

Ему доверяли настолько, что его номер был сохранен в телефонах некоторых из самых опасных людей в стране. Его прозвище произошло из-за рябой кожи на его щеках, и, хотя я не всегда чувствовала себя комфортно, называя его Поксом (прим. пер. — в переводе с англ. — оспа), он, казалось, никогда не возражал против этого.

Это был один из тех моментов, о которых говорил Саша. И пока я пролистывала телефонные контакты, чтобы найти его номер, я считала, что мне повезло, что у меня на побегушках есть такой осторожный человек, как Покс.

Быстрый телефонный звонок этому мужчине, и я записалась на прием к его сестре, акушеру-гинекологу, в тот же день. Все происходило так быстро. У меня не было времени слишком глубоко задуматься о чем-либо. Я не хотела ни о чем слишком глубоко задумывать. Нет, пока я не увидела доктора.

Я думала быть незаметной, но, когда я направилась ко Льву и Мине, чтобы найти дом, полный людей, мне было трудно вести себя правильно. Войдя внутрь, я крикнула:

— Алло? — но не получила ответа. Было достаточно легко понять почему, когда я услышала разговор, доносившийся из кухни.

Мой желудок перевернулся, когда я увидела его.

Отец моего ребенка, единственная настоящая любовь всей моей жизни, сидел там, не имея ни малейшего представления о том, как наша жизнь вот-вот изменится.

— Эй, вот и она. — Вик выпрямился на стуле. Я одарила его легкой улыбкой, мои пальцы скользнули по его плечу, когда я проходила мимо, с благодарностью в моем прикосновении.

Последовал ропот приветствий. Вик и Аника сидели за столом с Львом и Миной, а Саша стоял в стороне, рядом с тем местом, где Алессио сидел на табурете у стойки, держа на руках нашу маленькую пухленькую Лиди, которая выглядела готовой уснуть, положив голову на его плечо. Неудивительно, что Кара сидела рядом с ним на табурете, глядя на него с ярко сияющей в глазах любовью.

Алессио поймал ее взгляд и нахмурился, глядя на нее сверху вниз.

— Тебе что-то нужно?

— Нет. — Она широко улыбнулась. — Я в порядке. — Затем она положила голову на его свободное плечо, как будто это было ее Богом данное право.

Я не упустила из виду, что Алессио, хотя и казался раздраженным таким вниманием, позволил ей.

Когда я подошла, то легонько чмокнула его в щеку, и он выразил свою признательность, сказав:

— Слышал, прошлой ночью тебя везде тошнило.

Придурок.

— Меня не тошнило везде, большое тебе спасибо. Меня однажды вырвало, но я успела добраться до туалета, — пробормотала я, беря Лиди за кудрявую косичку и накручивая ее на палец. — И я чувствую себя намного лучше, спасибо, что спросил.

Рот Вика скривился.

— Ты сегодня не работаешь, да? — Прежде чем я успела ответить, он посмотрел на Сашу и спросил: — Ты не думаешь, что ей стоит взять выходной?

Саша скрестил руки на груди.

— Это решать Настасье.

Кара обвила пальцами предплечье Алессио и прижалась к его свободному плечу.

— По-моему, она выглядит нормально.

— К ней вернулся нормальный цвет лица. — Аника наклонилась, внимательно наблюдая за мной.

Мина оглядела меня с ног до головы, словно пытаясь понять, умираю я или нет.

— Может быть, стоит позвонить Поксу.

Лев, как всегда, сказал нужную вещь в нужное время.

— Ты съела банан?

Боже. Зачем я вообще пришла сюда?

Я подняла руки в знак капитуляции.

— Во-первых, я в порядке. Действительно. Во-вторых, нет, я не буду работать сегодня вечером. И в-третьих, я уже позвонила Поксу и назначила встречу с ним сегодня днем. — Мой скучающий взгляд остановился на встревоженной Мине. — Просто на всякий случай.

— Хочешь, я тебя отвезу? — ласково спросила Мина.

Я ответила также слащаво.

— Нет, потому что я хотела бы добраться туда целой и невредимой.

Ее лицо сморщилось.

— Я не такой уж плохой водитель.

— Ты остановилась посреди шоссе, — невозмутимо ответила я. — Нажала на тормоза. Чуть не вызвала цепную реакцию.

— Мне показалось, я во что-то врезалась! — воскликнула она.

Моя бровь поднялась.

— И что это было, Мина? Во что ты врезалась?

По крайней мере, у нее хватило такта выглядеть смущенной.

— Скомканные носки, — пробормотала она.

— Ха!— смешок от Кары. Ее тело затряслось, когда она громко рассмеялась.

— Носки, — подтвердила я. — Ты задержала движение из-за грязных старых носков. Ага. Я лучше попрошу наркомана в торговом центре отвезти меня, дорогая.

Мина повернулась к Льву, широко раскрыв глаза и сделав жалостливое лицо, и прошептала:

— Я думала, что это котенок.

Затем заговорил Вик.

— Я отвезу тебя.

И я воспротивилась.

О, черт возьми, он не может.

Я изобразила непринужденность.

— Я в порядке, правда. Спасибо.

Он посмотрел на меня так, как будто видел меня насквозь.

— Это не вопрос. Я хочу отвезти тебя.

И поскольку я бы сделала все, чтобы избежать этой ситуации, я посмотрела на его сестру, на пустоту в ее глазах, и сказала:

— Аника пойдет со мной. Верно, Ани?

Она моргнула, снова сосредоточившись, поворачиваясь ко мне лицом. Я бросила на нее взгляд. Должно быть, она прочла между строк, потому что почти сразу же кивнула.

— Конечно.

Уф.

— Видишь? — Я успокоила Вика с улыбкой. — Никаких проблем.

Он не выглядел удовлетворенным. На самом деле, его губы недовольно сжались, а язык тела изменился, стал более жестким, негибким, но он отпустил это. У меня было ощущение, что его потребность заботиться обо мне была связана с его неспособностью остаться со мной, когда я была больна. Как будто он пытался загладить свою вину передо мной, что было очень мило. Мне было больно хранить этот секрет, но он не узнает об этой беременности, пока я не буду готова к тому, чтобы он узнал.

Мои подозрения подтвердились, когда нам с Аникой пора было уходить, и Вик нас проводил. Когда я выходила из дома, Вик протянул руку и нежно взял меня за запястье. Взгляд Аники скользнул туда, где ее брат держал меня, и ее глаза задержались на том месте, прежде чем она подняла взгляд и бесцветным голосом сказала:

— Я подожду у машины, — после чего ушла.

Тепло его руки на мне заставило мой желудок сжаться. Тем более, когда он спросил:

— У нас все хорошо?

То, как он посмотрел на меня, с неуверенностью в глазах, заставило меня почувствовать себя дурой.

Без колебаний.

— Всегда.

Вик глубоко вздохнул, выражение его лица было расстроенным.

— Тогда почему мне кажется, что ты снова отдаляешься?

Снова отдаляюсь?

Меня охватило замешательство, но более того, мою грудь так сдавило, и это говорило о том, что обвинение, возможно, не было таким уж надуманным. Что меня разоблачили.

Его рука дернулась, притягивая меня ближе.

— Я думал, у нас все хорошо.

Мы были.

— Все так и есть.

Его голос звучал грубо, но он мягко приказал:

— Тогда перестань отталкивать меня.

Я не отталкивала. Или же да?

Я не знала, что сказать, поэтому Вик заполнил тишину.

— Я знаю, что не самый умный человек, но знаю, ты плетешь какие-то интриги. Старые привычки, да? Каждый раз, когда ты отдаляешься, ты заставляешь меня чертовски усердно работать, чтобы снова заполучить тебя, и как раз тогда, когда я думаю, что у нас все хорошо, когда я начинаю чувствовать удовлетворение, ты отстраняешься. Постоянный толчок и притяжение. Ты играешь в перетягивание каната с моим сердцем.

Нет, я не играла. Я этого не делала.

Когда он отступил назад, я почувствовала огромную утрату.

— Я не дурак, kiska. Ты уже говорила это раньше. Этого я не могу сделать. — Он упер руки в бедра, и то, как неторопливо, с болью он говорил, черт возьми, чуть не разбило мне сердце. — Малыш, я не могу поверить, что должен тебе это объяснять, но я был предан тебе почти тринадцать лет в надежде быть с тобой навсегда. — Мое сердце одновременно и набухло, и упало. Но оно полностью сжалось, когда он удрученно произнес: — И я начинаю думать, что это ты не можешь довериться мне.

Вик оставил меня там, на крыльце, наедине с моими мыслями, и каком же беспорядке они были.

Конечно, он был не прав. Этого не могло быть.

Не так ли?

Нет. Потому что это сделало бы меня плохой девочкой.

Тогда почему сердце бьется так быстро?

Конечно, у меня была привычка обнаруживать риск еще до того, как он возникал. Я приняла предупреждающие меры, чтобы защитить себя, свое сердце. И каждый раз, когда я чувствовала это щемящее чувство, что что-то не так, моя грудь сжималась от осознания, и я убегала.

Мой разум гудел. Это понимание жило во мне какое-то время, и оно гноилось.

Мне не хотелось это признавать, но… но, возможно, он был прав.

К сожалению, я могла заниматься только одним делом за раз, и мне нужно было посетить врача.

Глава 28

Настасья

— Я думала, ты сказала, что идешь к врачу, — тихо, почти нервно сказала Аника, когда мы заняли свои места в приемной клиники.

— Она врач, — спокойно ответила я.

Аника нахмурилась.

— Я знаю, но…

— Настасья?

Тревога заставила мой желудок скрутиться почти неистово. Я встала и посмотрела на высокую стройную женщину в больших очках и с неряшливым пучком на голове.

Она легко улыбнулась.

— О да. Я помню тебя. Почему ты не заходишь? Ты можешь ввести меня в курс дела в кабинете.

Я уже кивала, когда доктор заметила Анику, которая, как ни странно, прятала лицо за раскрытыми страницами журнала.

— Аника?

Я нахмурилась, когда Аника вздохнула, отложила журнал и тихо вздохнула.

— Здравствуйте, доктор Хенли.

Подождите. Они знали друг друга?

Мгновение я переводила взгляд с одной на другую. Какие-то странные вибрации пронеслись по маленькой белой комнате.

И тут доктор тихо заговорила.

— Я пыталась до тебя дозвониться.

Аника ответила также тихо:

— Я знаю.

— Тебе нужно вернуться и поговорить со мной.

Моя бровь опустилась в замешательстве. Что, черт возьми, здесь происходит?

Ани коротко выдохнула.

— Я действительно не хочу.

— Мы можем разобраться с этим, — тихо сказала доктор. — Просто удели мне время.

Мое сердце сжалось.

Было ли что-то не так с Аникой?

Но к Анике вернулась пустота, и она пренебрежительно произнесла:

— Я здесь только ради своей подруги.

Однако врач была настроена решительно.

— Десять минут. Это все, о чем я прошу.

И маска Аники дрогнула, обнажив трещины, которые она так отчаянно пыталась скрыть. Ей потребовалось некоторое время, чтобы ответить. Пока, наконец, она не издала короткий вздох, избегая взгляда доктора, и холодно пробормотав:

— Десять минут.

Доктор облегченно улыбнулась.

— Не исчезай, ладно?

Невероятно озадаченная, я была благодарна, что Аника не предложила пойти со мной, и последовала за доктором в стерильно-белую смотровую. В тот момент, когда она закрыла за нами дверь, прежде чем она успела сесть, я выпалила:

— Я беременна.

И доктор Хенли моргнула, затем села, и ее внимательный взгляд изучал мое лицо. Она указала на свободный стул, и ее успокаивающий голос сказал:

— Пожалуйста. — В конце концов, я села, и она догадалась: — Я так понимаю, беременность не планировалась?

— Даже не планировалось соблазнение. — Я откинулась на спинку стула и провела рукой по лицу.

Она начала печатать на своем компьютере.

— И ты сделала домашний тест?

— Да. 10.

Она продолжала печатать, но уголки ее рта недоуменно опустились.

— Десять чего?

— Десять… — И как будто до меня только что дошло, насколько безумно это звучало, мой голос слегка стих, — тестов.

Ее брови поднялись.

— Тщательно.

Чувствуя легкую тошноту, я замкнулась в себе, опустила голову между коленями и произнесла натужно:

— Я просто хотела убедиться.

— Ты знаешь предполагаемую дату зачатия? — Я сказала ей, и она кивнула, продолжая печатать. — Итак. — Она выпрямилась, устремив на меня настороженный взгляд. — Каков план?

Я знала, на что она намекала. Я встала, снова села.

— Я хочу сохранить его.

Она мягко улыбнулась уверенности в моем тоне, прежде чем полезть в свой ящик, вытащить маленькую чашку и пошевелить ею.

— Наполни ее.

Я взяла его и направилась в примыкающую ванную, наполняя ее трясущимися руками как можно лучше. Когда я вернулась, врач забрала ее у меня, сделала свой собственный тест, а потом мы молча ждали.

Я почти не удивилась, когда она посмотрела на результат и жизнерадостно сказала:

— Это ребенок.

Мой кивок был торжественным. Ситуация заметно изменилась, когда она подошла к отгороженной занавеской зоне и открыла ее, показав стол для осмотра, а затем сказала:

— Хочешь с ним познакомиться?

Что?

Можем ли мы это сделать?

Вот дерьмо. Я собиралась плакать?

Какая слабодушная сучка.

Я кивнула еще раз, не доверяя себе говорить.

Врач велела мне снять брюки и трусы, оставив мне толстую белую простыню, чтобы прикрыться, прежде чем закрыть занавеску. Когда я была готова, она присоединилась ко мне, и я откинулась на холодную кровать, пока она приближала прямоугольную машину.

Доктор Хенли извлекла длинный фаллический предмет, и я напряглась. Она заметила, и ее глаза засмеялись.

— Я знаю. Это выглядит… — она задумалась над своим выбором описания, — …впечатляет, но не должно быть больно. Если это произойдет, просто скажи слово, и мы остановимся.

Я смотрела в потолок, пока она рассказывала мне, что она делает.

— Мне нужно, чтобы ты согнула колени. Да, вот так. А теперь я собираюсь вставить датчик. Скорее всего, это будет немного неудобно, но, напоминаю, не должно причинять боли. — Мое лицо скривилось, когда был вставлен холодный предмет, покрытый смазкой. — Вот и все. Ты отлично справляешься.

Экран был повернут ко мне, и, пока я лежала там, мои брови нахмурились, пытаясь заметить хоть какой-то признак жизни, но:

— Я ничего не вижу.

Доктор покосилась на дисплей, слегка переместив устройство внутри меня до такой степени, что она была счастлива. Как только она нашла то, что искала, ее глаза улыбнулись.

— Вот так. — Маленький черный мешочек на экране пульсировал, пока доктор говорила. — Размер хороший. Прочное прикрепление. Твердое сердцебиение.

— Ничего не слышу, — поспешно сказала я.

Доктор Хенли потянулась, чтобы повернуть ручку, и внезапно до меня донеслись звуки быстрого свиста. И мои губы раскрылись в благоговейном страхе, когда это поразило меня.

Внутри меня был ребенок. И у этого ребенка было сердцебиение. Сильное сердцебиение. Он рос и формировался каждую секунду каждого дня. И это было мое.

Я рассмеялась, но получилось приглушенно.

Доктор Хенли протянула мне салфетку, мягко улыбаясь.

— Вау, — прошептала я, вытирая глаза.

Она сама начала кивать.

— Ага. Это чувство никогда не стареет. Это действительно чудо.

Я думала, что крута до этого момента. Выяснилось, что, когда дело доходит до беременности, тут нет места задиристости. Мои эмоции были в беспорядке.

— Срань господня. — Моя улыбка растянулась и задрожала, когда я взглянула на экран. — Это мой ребенок.

На меня сразу нахлынул целый груз эмоций. Любовь. Страх. Гордость. Ужас. Нежность. Боязнь. Но в основном… изумление.

Доктор Хенли подавила смешок.

— Я довольна тем, как все выглядит, Настасья. — Она сняла устройство и оставила меня вытираться и одеваться. Закончив, я обошла занавеску и увидела, что она сидит за компьютером и печатает. Я сидела, а она говорила. — Я бы хотела, чтобы ты начала принимать это. — Она постучала по пузырьку рядом с собой. — Витамины для беременных. Я также хотела бы, чтобы ты хорошо питалась и выспалась. — Я нахмурилась, и она заметила это, прежде чем осторожно спросить: — Это будет проблемой?

Я управляла баром в ночном клубе, и я не готовила. Да, это будет проблемой.

— Нет. Без проблем.

— Отлично. Я хотела бы увидеть тебя снова через четыре недели, чтобы посмотреть, как все продвигается. Хорошо питайся, хорошо спи, делай умеренные физические нагрузки. Ничего особенного. Ходить пешком — это здорово. И если ты заметишь кровянистые выделения, отправляйся в отделение неотложной помощи и немедленно позвони мне, хорошо?

— Замечу что? — спросила я, внезапно испугавшись.

Доктор Хенли была добра, но откровенна.

— Кровянистые выделения, как правило, не являются хорошим признаком, когда речь идет о беременности. Это может указывать на выкидыш.

Мне стало холодно.

— Верно. — Мой желудок перевернулся. — Верно.

— Увидимся через четыре недели, — сказала она успокаивающе.

Она проводила меня, и я увидела облегчение на ее лице, когда увидела, что Аника сидит, положив руки на колени, с пустым выражением лица. Я поблагодарила доктора и смотрела, как моя подруга молча встала, взяла свою сумочку и последовала за добрым доктором.

Как она сделала для меня, я ждала.

Прошло пятнадцать минут, и Аника вышла с небольшой марлевой повязкой на локте, а врач сказала:

— Я позвоню с результатами.

Когда Аника не удосужилась меня дождаться, я пошла за ней.

— Эй. — Ее скорость увеличилась, а затем я побежала за ней трусцой. — Эй!

На полпути вниз по кварталу, бросив сердитый взгляд, чтобы покончить со всеми сердитыми взглядами, она повернулась ко мне, прежде чем достать что-то из своей сумочки.

— Ты оставила это. — Она подняла белый бумажный пакет, и когда она его встряхнула, я поняла, что внутри. — Док попросила меня передать их тебе.

Ее отношение было чрезмерным. А потом пришло осознание.

Негодование захлестнуло меня, как медленно накатывающие волны лавы, стекающей с вулкана. Мои глаза сверкнули, и я выдавила:

— Ты заглядывала в пакет? — Какая сучка. — Ты стерва!

— Витамины для беременных? — прошипела она в ответ, явно злясь на меня так же, как я на нее. — Ты беременна?

И я открыла рот, чтобы ответить, но все, что хотело вырваться, были кислые слова из ожесточенного сердца, поэтому я ничего не сказала.

Часть гнева ушла. Сейчас она просто звучала грустно.

— Это Ви…

Боже мой. Она не пыталась спросить меня об этом. Она этого не сделала.

Мои волосы встали дыбом.

— Закончи этот вопрос, Ани, и я отрублю тебе руки ржавой ложкой. — Ее молчание было благословением. Я сердито посмотрела на нее и сказала: — Знаешь, я спала только с одним мужчиной без защиты. — Мой взгляд был смертельным. — Конечно, его.

Что ж, судя по ее расслабленной позе, она испытала облегчение.

— Ты собираешься рассказать ему?

— Нет, я думала подождать, пока стану такой же большой, как кит, а потом родить на краю его кровати, как кошка, — невозмутимо ответила я.

Аника нахмурилась на мой сарказм.

— Ну, вот что бывает, когда задаешь глупые вопросы. Да, я планирую рассказать ему.

— Когда? — О, она была решительна.

— Боже. Я только что узнала, ясно? Мне нужно время, чтобы привыкнуть. — Я сделала паузу. — А у него уже так много всего происходит. Еще рано. Я думала подождать, совсем немного. — Я коротко выдохнула. — Я даже не знаю, что сказать или как сказать. Мне нужна минутка перерыва. — Я взглянула на нее с унынием в глазах, умоляя ее просто дать мне немного времени отдышаться. — Я верю, что ты ничего не скажешь, Ани.

Ее непокорность боролось за то, чтобы остаться, но в конце концов сбежала. Она закатила глаза и деликатно вздохнула. Над нами повисла тишина, и когда я в следующий раз подняла глаза, то увидел, что Аника мягко улыбается. Слава Богу. Я беззвучно протянула руку, и она посмотрела на мою оливковую ветвь, прежде чем вложить свою руку в мою и сжать. Мои плечи опустились, когда меня охватило облегчение, а затем ее улыбка стала шире. Она тихо сказала, не веря себе:

— Не могу поверить, что ты беременна.

Ты и я, мы обе не можем, сестра.

Выглядя более чем немного обескураженной, я пробормотала:

— Я тоже.

Наши улыбки смягчились, и раздался звонкий смех Аники. Она подошла и обняла меня, а потом я тоже рассмеялась, потому что это было сюрреалистично. Мои руки обвили ее худое тело. Я держала ее, как якорь, заземляющий меня.

Мы разомкнули объятия, но остались рядом, а когда она положила руку мне на живот, то произнесла приторно-сладкое:

— Вау. Там моя племянница или племянник. — Я просто наблюдала за ней. Она ухмыльнулась, и это было так похоже на прежнюю Анику, что мое сердце замерло. Аника покачала головой, глядя на мой живот, затем снова посмотрела на меня и прошептала: — Я стану тетей. — Внезапно ее лицо изменилось, как будто что-то только что ударило ее. — Боже мой.

— Что?

Она моргнула, глядя на меня на мгновение, прежде чем наклониться и испустить благоговейный трепет:

— Ты станешь мамой, Нас. Через девять месяцев ты никогда не будешь одинока. Рядом с тобой всегда будет кто-то, о ком ты будешь заботиться. Кто-то, кого можно любить. Кто-то, кто будет любить тебя в ответ. — Ее голос понизился до шепота. — Безусловно.

Я могла ошибаться, но клянусь, она сказала это задумчиво, как будто тосковала по этому поводу.

И, судя по тому, как согрелось мое сердце, я думаю, что тоже тосковала по этому.

Роам

— Это она?

Я сидел неподвижно, глядя на женщину. Она была красивой в уверенном, нахальном смысле. Но затем мой взгляд привлекла стройная рыжая девушка рядом с ней, и я медленно выдохнул, внимательно наблюдая за ними. Они спорили.

Я не знал, о чем, но это выглядело серьезно.

Аника. Уравновешенная, грациозная Аника с дикими глазами кричала на брюнетку, которую я знал, как Настасью Леокову. Настасья говорила тихо, но, похоже, выкладывалась изо всех сил. И дорогая милая Аника казалась ошеломленной.

Жаль, что ее брат был самоуверенным куском дерьма. Я мог бы оставить ее себе. Ее, с ее успокаивающим, ангельским голосом. У меня было ощущение, что ее улыбка осветит всю комнату. Жаль, что у меня не было привычки заставлять женщин улыбаться. Чаще всего они покидали мою компанию стойкими, шокированными и немного возбужденными.

Они всегда хотели того, чего не могли иметь, а я был недоступен во всех смыслах этого слова.

Это не значит, что они плохо проводили время. Я полагаю, их просто ошеломляло, что мой вид траха им понравился. Это заставляло их сомневаться в себе, а женщины, как я обнаружил, не любили сомневаться в том, кем они были.

Слишком наводит на размышления. Конфронтация.

Нежные создания — женщины.

Мне нравилось играть с хрупкими вещами. Пугать их. Смотреть, как они извиваются. Давить их. Наблюдать за борьбой, когда они падали. Калейдоскопом цветов, когда они разлетелись вдребезги при приземлении. И хотя я предпочел бы рыжую, брюнетка была примером, из которого я был бы рад извлечь урок.

Мои глаза сверкнули.

Я надеялся, что она боролась. Я действительно хотел этого.

Мне нравилось, когда они были хорошими, но, когда хорошие девочки дерутся… это было весело.

Настасье Леоковой удалось успокоить подругу. Я на мгновение отвел взгляд, полез в карман за вибрирующим телефоном, посмотрел на дисплей и убрал телефон обратно. Когда я оглянулся, моя губа скривилась при виде их. Это было так мило, когда они обнимались. Жестокая улыбка тронула мои губы. Мне не терпелось познакомиться с ней.

— Это она.

Мы подождали, пока они сядут в машину и уедут. И поскольку я был сумасшедшим, я повернулся к своему человеку, кивнул и последовал за ними.

Я бы выжидал. Смотрел. Узнал, что мог.

А затем…

Моя улыбка была темна, как демон, который жил внутри меня.

Тогда я нанесу удар.

Глава 29

Вик

Загнанный в угол. Моя нелюбимая позиция, в которую я неизбежно загонял себя. Я никогда не должен был позволять себе впадать в комфорт ложного чувства безопасности, и теперь выход из него казался мне смертным приговором. И, возможно, так оно и было. Гул в воздухе заставил меня предвидеть, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Я закончил, — сказал я Роаму, и он просто выдержал мой взгляд.

Мужчина внимательно наблюдал за мной, молчаливый, присматриваясь, выискивая что-нибудь, что можно было бы использовать против меня, как это делают социопаты.

К этому моменту я научился достаточно хорошо ничего не выдавать.

Заявиться в дом моей семьи, забрать мою сестру на вечер, заставить своих парней наводнить «Сердцеедок», проникнуть в мою голову, показать, что у него нет проблем с тем, о ком люди шепчутся на улицах… это было ничто по сравнению с тем, на что был способен этот человек.

Если я не выберусь сейчас, он станет причиной моей смерти.

В какой-то момент я подумал, что истории об этих парнях были преувеличены, но то, что я видел собственными глазами за последние месяцы, сказало мне, что эти истории на самом деле были преуменьшены.

Они были животными, «Ученики». И Роам — их король демонов.

У всех были ограничения. Но за определенную цену для «Учеников» не было предела. Не было ничего такого, чего бы они не сделали. Ничего слишком ужасного или сверхъестественного. Для парня, который носил изящное серебряное распятие на шее, я полагал, что он беспокоился о спасении своей души.

Он не беспокоился.

За то время, что я работал на него, я наконец-то заработал достаточно, чтобы спасти дом и выплатить большую часть долгов родителей. Я не был уверен, как придумаю остальное, но этого было достаточно, чтобы больше не пачкать себя.

Когда я начинал, это был прилив адреналина. Напоминание о том, кем я был раньше. Не знаю, что случилось, но через какое-то время я понял, что уже не тот безрассудный двадцатилетний парень, каким был. Мои приоритеты изменились, и мне пришлось признать, хотя и неохотно, что Саша поступил правильно, положив конец «Хаосу».

Один взгляд на Роама сказал мне почему.

Я не хотел быть им. Мне не нужны были тени, которые были в его глазах. Мне, черт возьми, не нужно было то, что таилось в его голове по ночам. У него было все, но он все еще нуждался. Он был настолько лишен чувствительности к своей жестокой жизни, что хладнокровное убийство дедушки троих детей было просто еще одним днем в офисе.

Этот холодный, преследуемый мужчина… Я мог бы стать им. И это напугало меня до чертиков.

Роам встал из-за стола и подошел к бару в углу, оглянулся на меня и произнес:

— Ты *банутый.

Мой вздох был чисто внутренним.

Я не был удивлен. Я знал, что это произойдет. Спасибо ему за то, что он придерживался сценария.

Роам налил стакан виски, потом еще один, а когда вернулся, поставил стакан передо мной. Отказаться было бы огромным неуважением, а вы не проявляли неуважения к парню, у которого ваша голова была в тисках. Я поднял стакан и сделал глоток. Виски был не по мне, но даже я знал, что в этом стакане было какое-то дорогое дерьмо.

Он занял свое место напротив меня, и, поскольку я официально закончил и больше не нуждался в нем, я расслабился, откинулся назад и положил лодыжку на колено, прежде чем откровенно сказать:

— Ты мне не нравишься, Роам. На самом деле, если бы у меня была достаточно веская причина для этого, я бы убрал тебя в мгновение ока. Наверное, тебе это тоже нравится. — Роам ухмыльнулся, и я был так рад его позабавить. — Ты играешь в сложную игру. В которой я больше не хочу участвовать. У меня есть планы на себя, и они не включают тебя.

Брови Роама медленно поднялись.

— Вот это уже речь.

— Ты просто похож на парня, который ценит честность, — сказал я, чтобы смягчить ситуацию. — Ничего личного.

— Бизнес редко бывает таковым, — признал он, поднося стакан к губам и отпивая прохладный спирт медового цвета. К моему удивлению, он сказал: — Это настоящий позор, потому что ты мне нравишься, Виктор. Ты самоуверенный засранец, которому нужно, чтобы кто-то сбросил его с пьедестала, но ты мне нравишься. Ты знаешь свою работу, ты ее делаешь и делаешь классно.

Вот это… это меня удивило.

Роам продолжал.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь. Я знаю, что ты думаешь о моих мальчиках. Я понимаю. Это сироты и беглецы, бывшие заключенные, гнусные преступники, брошенные и нелюбимые. Они не бандиты в шестом поколении. Не такие чистокровные, как ты. Думаю, для тебя это что-то значит, но меня это никогда не беспокоило. Я собираю их, и знаешь почему?

Я не знал, но мне было интересно.

Он просто заявил:

— Потому что каждому нужна семья. Даже безрассудным, ущербным и безумным. — Он сурово помахал мне пальцем, не мигая. — Особенно им.

Моя спина напряглась, когда он полез в свой ящик, но, когда он вытащил что-то, завернутое в черную бархатную ткань, я расслабился. Он осторожно развернул бархат, чтобы показать стопку карточек, и сказал, держа их в руке. — Я знаю о тебе все. Я знаю, с кем ты делишь хлеб. — Он наклонил голову, выглядя озадаченным. — Я просто не знаю, куда ты вписываешься.

Смятение окутало меня, как туман.

Что это было?

Что здесь происходило?

— Лев. — Роам взял карту Таро и положил ее лицевой стороной вверх. Это была одинокая фигура в сером плаще. У нее была длинная трость и светящийся фонарь. Я посмотрел на него и нахмурился, когда его взгляд опустился на нее, и он сказал: — Отшельник. Мудрый, но изолированный. Умный. Сумасшедший, как шляпник.

Эм... ладно.

Это была странная тактика, но я распознал ее как таковую.

— Следующий, у нас Саша. — Он положил еще одну карту. Это был мужчина, король, сидящий на своем троне. Он был одет в малиновую царственную мантию, на голове у него была тяжелая корона, и выглядел он торжественно. — Император. Большая пушка. Власть. Основа. Немного поврежден, но все еще тащит.

Я чувствовал, что это приближается, но ожидание карты, которую он вытянет следующей, заставило меня выпрямиться.

— Тогда вот ты. — Роам даже не взглянул на карту, когда положил ее. Но мой взгляд застрял на нем, и моя челюсть сжалась. — Дурак.

Мужчина был кем-то вроде барда, одетый в тунику с цветочным узором. В руках он держал одинокий белый цветок, а его спутницей была маленькая белая собачка.

Он издевался надо мной.

Я так сильно сжал стакан, что думал, он разобьется.

Выражение его лица помрачнело.

— Довольно очевидно, не так ли? — Он посмотрел на карту и покачал головой. — Безответственный. Опрометчивый. Безрассудный. Закадычный друг. Всегда подружка невесты. Рожден следовать, а не вести. — Этот темный пристальный взгляд не дрогнул, он пробормотал: — Ты был бы действительно хорошим парнем для нас.

Гнев пульсировал в моих висках.

Боже. Возьми себя в руки. Не показывай ему, что он делает с тобой.

— Забавно, — сказал Роам, кладя колоду на стол и останавливая свой быстрый взгляд на трех перевернутых картах. — Ты думаешь, что выше нас, но все, что я вижу, это… — Его глаза остановились на мне, и жуткая, медленная улыбка расползлась по его губам. — Безрассудный, ущербный и безумный. — Он откинулся назад и уставился на меня. — Оказывается, в конце концов, мы не такие уж и разные.

Мы были. Я не был таким, как он. Я никогда не стал бы таким, как он.

Я бы не позволил ему добраться до меня. Я бы не стал. Я закончил.

Мы закончили.

Пустота его взгляда остановилась на мне, пока не стала граничить с дискомфортом. Глубоко вдохнув, он неожиданно отпустил меня без борьбы.

— Мне нужно кое-что сделать.

Мои брови слегка опустились, но я хотел убраться отсюда к черту, поэтому встал и повернулся, чтобы уйти.

Его глаза не отрывались от меня.

— Увидимся, Виктор.

— Да, — сказал я ему, открывая дверь и выходя.

Вряд ли, придурок.

Глава 30

Настасья

Было чуть больше часа ночи, когда мы вернулись из торгового центра. В середине разговора я открыла дверь и вошла в свой дом, а Аника следовала за мной. Мое сердце согрелось от ее легкой улыбки, и я впервые за несколько месяцев обрела утешение, зная, что, через что бы она ни проходила, она, казалось, была сильнее своих демонов. С тех пор как неделю назад она узнала о ребенке, она казалась счастливее. И хотя это было непреднамеренно, я была вне себя от радости дать ей что-нибудь, чтобы отвлечь ее от ее беспокойных мыслей.

— Как ты думаешь, кто это? — спросила она солнечно, улыбаясь от уха до уха, пока мы шли по коридору с нашими сумками с покупками. — Я знаю, что это далеко не точно, но слышала, что женщины просто знают… ты, — она вставила воздушные кавычки, — «знаешь»? Что ты видишь в своем воображении, когда представляешь малыша, что ты видишь?

Это было странно. Неделю назад я думала о том, покупать или не покупать робот-пылесос. А теперь у меня была сумка с подставкой для унитаза (прим. — англ. squatty potty — подставка перед унитазом для испражнения в унитаз на корточках), потому что я видела фотографии. Вик был толстым ребенком с толстой головой. Итак, вы знаете… приоритеты.

Но среди всего странного, непривычного и сбивающего с толку я была благодарна, что мне есть с кем поговорить об этом. Когда я поделилась этим с Аникой, стало еще лучше. Наша, ставшая отдаленной, связь была восстановлена этим маленьким бобом, растущим у меня в животе.

С каждой секундой, с каждым часом я все больше и больше влюблялась. Я не могла дождаться встречи с ним. Или с ней.

— Я не знаю. Я вижу обоих. Это меняется от мысли к мысли, — сообщила я, когда мы направились на кухню. — Думаю, неважно, что я думаю. Доктор Хенли сказала, что мы можем записаться на генетическое тестирование через четырнадцать недель. — Я улыбнулась в ответ ее восторженному лицу, прежде чем обернуться. — Мы скоро узнаем, Ан…

Мои ноги остановились, и сердце резко упало в тот момент, когда мой взгляд замер на незваных гостях, стоящих в моем доме. Аника врезалась мне в спину, и я, спотыкаясь, сделала шаг вперед. Белый шум гудел на такой высоте, что у меня могла пойти кровь из ушей, но, похоже, никто больше его не слышал.

О черт.

Мои глаза расширились при виде двух мужчин, стоящих спиной к каждому входу, черепа, нарисованные на их лицах, были текстурироваными и потрескавшимися. Они стояли высокие, непоколебимые, и один из них медленно, настороженно посмотрел на меня так, что у меня побежали мурашки.

Я сразу же узнала их по той ночи в клубе, но до сих пор понятия не имела, кто они такие.

Никто не сказал ни слова. Я была почти уверен, что перестала дышать. И через мгновение мой взгляд был прикован к мужчине в угольно-сером, сшитом на заказ костюме, этот мужчина рылся в моих шкафах.

Легкий вздох вырвался у Аники, и когда ее тело прижалось к моему, она сжала мою руку достаточно сильно, чтобы привлечь мое внимание. Я оглянулась назад, за ее спину, чтобы обнаружить еще двух головорезов-скелетов, блокирующих дверь туда, откуда мы пришли.

Мы были загнаны и попали в ловушку.

Замечательно.

— Нас, — прошептала Аника, украдкой поглядывая на человека за стойкой. Когда ее испуганные глаза встретились с моими, она на мгновение задержала их. Ее пальцы сжались вокруг моих. Все, что ей удалось сделать, это едва заметно покачать головой и произнести губами: — Все плохо.

Да. Ни хрена себе, детка. Я вроде как сообразила.

Мой желудок сжался от ужаса, но, когда я переключила свое внимание на мужчину в костюме, я с любопытством, широко раскрытыми глазами наблюдала, как он открывает шкафы и ящики, прежде чем взять буханку хлеба из моего холодильника и бросить ее на столешницу.

И тогда он заговорил.

— Это все усложняет, — низким голосом произнес он, доставая арахисовое масло и желе и кладя их рядом с хлебом. — Я надеялся, что ты будешь одна.

Ему еще предстояло повернуться. Все, что мне удалось разглядеть, это его спину. С этого ракурса я могла кое-что разобрать. Он был высоким и темноволосым. В одном ухе у него было маленькое серебряное колечко. Он был мускулистым. И его уверенность пугала.

— Кто ты?

Мой вопрос остался без ответа.

Мужчина занялся своими делами, достал немного хлеба и нож для масла, затем начал намазывать один ломтик арахисовым маслом.

— Недостаточно усложняет, чтобы я отказался от своей задачи, — его скучные слова заставили меня нахмурить брови. Он намазал другой ломтик клубничным желе и соединил два кусочка вместе, чтобы…

Мои брови нахмурились.

…сделать сэндвич.

Как странно.

Он выпрямился во весь рост и заговорил так, словно разговаривал сам с собой.

— Не нужно беспокоиться. Небольшая загвоздка.

И вот, наконец, он повернулся.

Я на мгновение остолбенела. Я не ожидала, что он окажется таким — это слово застряло у меня одновременно в горле и в голове — эффектным.

Он был само высокомерие: широкие плечи, острые углы и полные губы.

Пара темных глаз встретилась с моими, темных по цвету и характеру, и он медленно, хищно улыбнулся, обнажав ровные белые зубы. Я не могла не заметить его заостренные клыки.

— Сладкая. Ты дома.

Этот человек… Я не знала, кто он такой, но знала достаточно. Еще один взгляд на головорезов сказал мне, что он занимает авторитетное положение. И он был здесь, в моем доме.

Почему?

Это случалось нечасто, но я была ошеломлена и потеряла дар речи. Я не могла говорить. Слова не складывались. Во всяком случае, ничего, что я могла бы сказать вслух. Хотя я думала об одном.

Бл*дь.

Он взглянул на свои толстые мужские наручные часы.

— С твоей стороны невежливо заставлять меня ждать. Я очень занятой человек. — Он откусил свой бутерброд и неторопливо прожевал. Я посмотрела в окно в сторону Сашиного дома. Если я позову, вряд ли меня кто-нибудь услышит. Не говоря уже о том, что мне, вероятно, надрали бы задницу. Мои возможности были ограничены. И мужчина бесстрастно сказал: — Отдай мне должное, Настасья. Я не полный простак. Твоих братьев здесь нет. Ты можешь кричать изо всех сил, но я должен предупредить тебя.. — Запретная улыбка скользнула по его губам, когда его взгляд пробежался по моему телу. — Мне нравится, когда вы кричите.

Мой живот сжался от опасения.

Он знал мое имя.

Конечно, он знал. Почему бы и нет?

В моем доме был мужчина, и он смотрел на меня так, что волосы у меня на затылке встали дыбом. Такие мужчины были неотъемлемой частью моей жизни. Я знала их, знала, за что они ратуют. Хищный блеск в его глазах кричал об угрозе. Не нужно быть ученым-ракетостроителем, чтобы понять, что он опасен.

Мне нужно было озаботиться сейчас. Выяснить, чего он хочет, и сделать все, что в моих силах, чтобы успокоить его. Мои ночные просмотры «Настоящего преступления» научили меня, что, если меня отвезут в другое место, это, скорее всего, будет означать, что домой я вернусь только в мешке для трупов.

Неосознанным движением моя рука потянулась к животу.

Вся эта сцена была неблагоприятной. Я смотрела, как он откусил свой бутерброд. Он до сих пор не сводил с меня глаз. Удивление охватило его, когда его суровый взгляд остановился на Анике, и, черт возьми, это немного смягчило его. Его тон смягчился, и он спросил:

— Как дела, принцесса?

Глаза Аники метнулись на меня, потом снова на него, и у меня заныло в груди от того, что они были знакомы.

Ее низкое и безэмоциональное «Роам» было всем, что она ответила.

Я нахмурилась.

Прошу прощения?

Онемение просачивалось в мои поры, просачиваясь сквозь меня, пока я совсем ничего не почувствовала.

Они знали друг друга.

Как они узнали друг друга?

— Почему ты здесь? — спросила я с удивительным спокойствием, которого не чувствовала. Прямо сейчас, учитывая то, как он смотрел на мою подругу, необходимость привлечь его внимание имела приоритет. Все, что угодно, лишь бы он перестал смотреть на нее так, будто он голоден, и она была единственным, что он хотел есть. — Могу я тебе чем-нибудь помочь?

И когда его глаза вновь скользнули по моему лицу, он прожег во мне дыры.

— На самом деле, ты можешь.

То, как он это сказал, с оттенком желания и жестокости, заставило у меня пересохнуть во рту, и внезапно я перестала хотеть внимания.

Он шагнул ко мне, и мой позвоночник напрягся. Мое внимание переключилось, когда чье-то тело преградило ему путь. Аника встала передо мной, как заслонка перед огнем. Ее руки сжались в кулаки, а голос дрожал.

— Роам, оставь ее в покое.

Этот человек, этот Роам, он смотрел на нее так, как будто она была ходячим говорящим серафимом. Было видно, что он очарован. Но он также занимался своим делом, и ее просьба осталась неуслышанной.

— Боюсь, мне нужно высказать свое мнение, милая Аника. Большое. А для этого нужен правильный стимул.

Что это должно было означать?

Кроме того, какое это имеет отношение ко мне?

— Зачем ты это делаешь? — спросила она с умоляющим выражением лица, ее замешательство было очевидным. Она казалась чертовски разочарованной, когда тихо произнесла:

— Почему ты не можешь просто оставить нас в покое?

Ее вопрос эхом отозвался в моей голове. Я слышала это снова и снова.

Черт возьми, Ани.

Одно было ясно. Аника знала больше, чем я, и я не особо оценила это наивное, невежественное положение, в которое меня поставили.

Роам раздраженно отвел взгляд на мгновение, облизал губы, а затем снова посмотрел на нее своим полночным взглядом.

— Это не так работает. Я хочу того, что мне обещали, и мне обещали послушного солдата, который намерен работать до изнеможения. Это не работа в Walgreens (прим. — крупнейшая сеть аптек), принцесса. Ты не можешь просто так уволиться. Ты не можешь просто так уйти. — Его челюсть напряглась. — Нет, если только ты не ползаешь на сломанных ногах.

Солдат.

Мой желудок скрутило, когда начало приходить осознание, кусочки головоломки собрались воедино, встали на свои места, и вместе с этим в моей груди завибрировал страх.

Когда он сделал шаг вперед, ко мне, Аника вскинула руки, чтобы остановить его, и выпалила дрожащим голосом:

— Чего ты хочешь? Я знаю, как ты работаешь. Я буду вести с тобой переговоры. — Он уже сокрушенно качал головой, и Аника подошла ближе, выпалив в панике: — Я-я пойду с тобой. Я сделаю то, что ты хочешь. Мы ладим, не так ли? — Ее дыхание стало тяжелым, а руки дрожали от беспокойства. — Это не имеет к ней никакого отношения. Я пойду добровольно. Ты делал это раньше. Возьми меня. — Она закончила тихо: — Я буду хорошей.

То, что она сказала, укоренилось в моей голове и начало медленно ползти по моему позвоночнику.

Он делал это раньше? Он использовал Анику?

О, нет. Это было нехорошо.

У меня закружилась голова от этой информации.

Услышав ее последнее заявление, он замер. Я была поражена, увидев, что он выглядел так, как будто действительно обдумывал это. Но затем момент прекратился, и в конце концов он сказал:

— Ты права, мы действительно ладим, ты и я. Я не прочь признать, что ты искушаешь меня, но… — после короткой паузы его тон был почти покаянным, — …у тебя просто нет того, что мне нужно, принцесса.

Я видела момент, когда ее паника превратилась в полнейшее отчаяние.

— Она беременна.

Мой желудок скрутило.

— Аника!

Ты чертова стукачка.

Я повернулась к ней лицом, на моем лице было выражение крайнего недоверия.

Как она могла?

Она обещала.

Подбородок Аники опустился, и когда она подняла ко мне свое лицо, на нем было чистое страдание. Ее прошептанные извинения разбили мне сердце.

— Мне жаль.

Роам нахмурил брови. Он долго смотрел на меня, затем тщательно изучил мой довольно плоский живот, прежде чем его темные глаза обратились к Анике, и он холодно произнес:

— В какую бы игру ты ни играла, я предлагаю тебе остановиться.

Подожди секунду.

Мне показалось или в его голосе действительно звучала нерешительность?

Боже мой.

Вспыхнула надежда. Оно работало. Это работало.

Не заботясь о своей безопасности, я бросилась вперед:

— Это правда. Я беременна.

— Чушь собачья, — вот что он выплюнул, но в выражении его лица чувствовалась неуверенность.

Глаза Аники расширились, когда она потеряла фокус и прошептала:

— Сумка. — Она подняла голову и сказала: — Сумка. — Повернувшись к ближайшему к нам головорезу, она указала на сумки, которые мы принесли, и почти потребовала: — Посмотрите в синей сумке.

Я затаила дыхание.

Головорез долго изучал нас, прежде чем посмотреть на своего босса и ожидать его приказа. Роам коротко кивнул, и его губы сжались, головорез поднес пакеты к столу и перевернул, грубо встряхнув их.

Роам сердито рылся в беспорядке, пока Аника не увидела то, что искала, и указала:

— Желтый.

Роам прикоснулся пальцами к маленькому предмету одежды, поднял его, и даже среди всего того дерьма, в котором мы были, мое сердце растаяло.

Это был комбинезон с длинными рукавами. Он был пастельно-желтого цвета, и на нем были шмели. Он был таким маленьким и таким милым. Подарок для моего ребенка. И мне это понравилось.

Переносицу покалывало от непролитых слез.

Боже. Возьми себя в руки.

Эта глупости из-за беременности повергли меня в смятение.

Хотя Роам колебался, он произнес:

— Это ни хрена не значит. — Его глаза сузились, глядя на Анику. — Насколько я знаю, он может быть твоим.

То, что ответила Аника, потрясло меня так сильно, что у меня закружилась голова.

Поза Аники стала жесткой. Она тут же ответила каменным:

— Нет, я бесплодна. — И мое сердце остановилось. Она пристально посмотрела на Роама, медленно пояснила, как будто объясняла это идиоту: — Это означает, что я не могу иметь детей.

Слова прозвучали твердо, но с болью, а дыхание, вырвавшееся из меня, было легким, но полным печали. Мои брови опустилась, когда я повернула голову, чтобы посмотреть на нее, и мои губы приоткрылись от разрушительной новости.

Давление в моей голове увеличивалось, пока я не почувствовала, что вот-вот потеряю сознание. Моя грудь заболела, когда предательство тяжелым грузом легло на мою душу.

Великолепно. Еще одна вещь, которую я не знала. Сколько же лжи мне сказали? Сколько секретов скрывали от меня? Я устала от этого. Так устала.

Чувство, похожее на горе, внезапно навалилось на меня, и когда я моргнула, глядя на женщину, которую называла своей подругой, я подумала, знала ли я ее вообще когда-нибудь по-настоящему.

Затем внезапно мой разум вернулся к кабинету доктора Хенли, к тому, как отчаянно доктор пыталась уговорить Анику остаться. Она умоляла Анику уделить ей минутку. Мое предположение состояло в том, чтобы поговорить, по-видимому, о ее возможностях.

Мои кишки сжались от осознания того, что Аника боролась со всем этим в одиночку. И это разбило мне сердце, что она чувствовала, что должна была ощущать.

Верно. Значит, Аника не была больна. Но, как оказалось, она была в трауре. И я вдруг поняла, почему она так взволнована этим малышом. Это было бы самое близкое, что она когда-либо могла получить, вместо того, чтобы иметь своего собственного.

Боль, которую я почувствовала, немного притупилась, но все же осталась.

Подозрительный взгляд Роама скользнул по мне в целом, и когда он произнес скучающе:

— Поздравляю. Теперь у меня есть два стимула для Виктора подчиниться, — мой желудок болезненно сжался, когда до меня наконец дошло.

Конечно.

Это был он. Чувак. Парень с Верхнего Ист-Сайда. Парень, который кормил Вика грязной работой. А теперь он был парнем, у которого явно были планы на меня.

Внезапный прилив ненависти наполнил меня, когда я выдавила:

— Он не знает. Я еще не сказала ему.

Смех вырвался из его груди, когда он опустил голову. Ненависть наполнила мое сердце. Я была так рада, что он нашел это забавным. Затем он покачал головой, откусил еще один кусок от сэндвич и заговорил с полным ртом.

— Ух ты. Вы, дамы, нечто. Это идеально. Мне это нравится.

Зная, что за этим последует, Аника поставила условие:

— Если ты возьмешь ее, тебе придется взять и меня.

И Роам… ну… это был именно тот момент, когда с него было достаточно.

С шлепком швырнув сэндвич на стойку, высокий мужчина двинулся вперед. Сжав челюсти, он рванулся к ней. Мои ноги начали двигаться, чтобы защитить ее, как она защищала меня, но его рука взметнулась, и от сильного толчка я споткнулась о стол, вздрогнув и ударившись боком, мое бедро пульсировало. Я с ужасом смотрела, как он прижал окаменевшую Анику к стене. Прижавшись твердой баррикадой своего тела к ее, он поднял руку и нежно провел костяшками пальцев по ее щеке. Она тяжело сглотнула, отворачиваясь от его прикосновения, отвергая его.

Роаму это не понравилось.

Выражение его лица было словно высечено из гранита. Холодное и решительное. Он сжал ее подбородок между большим и указательным пальцами и дернул его вверх, устремив на нее свой ледяной взгляд.

Он говорил в гробовой тишине.

— Я думаю, это мило, что ты думаешь, будто имеешь надо мной какую-то власть, принцесса, но я собираюсь изложить это прямо сейчас, чтобы ты не поняла меня неправильно. Твоя единственная привлекательность для меня — сладкий на вкус фрукт между твоими ногами. Мы оба знаем, что, если бы я хотел тебя той ночью, я мог бы заполучить тебя. — Его губы скривились за секунду до того, как он заявил: — Но я этого не сделаю. Твоё отчаяние веет у меня перед носом, и оно воняет. Очарование твоего одиночества было мимолетным. Ты красивая женщина, но твой рот доставит тебе много неприятностей. Не толкай меня, Аника, потому что я… — он крепче сжал ее, заставив вздрогнуть, — толкну в ответ.

Аника задрожала, и страх в ее глазах говорил о многом. Она не знала, куда идти дальше, и когда ее испуганные глаза искали меня, мое решение укрепилось. Я не могла вынести вида своей старейшей подруги в объятиях этого психа.

Здесь у меня не было особого выбора. И даже если бы я это сделала, я бы делала это снова и снова, чтобы увидеть ее в безопасности.

Держась за нежное бедро, я выдохнула:

— Отпусти ее. — Роам крепко сжал подбородок Аники своей большой рукой, но повернулся, чтобы посмотреть на меня. Черт, у меня разболелась нога. Я подавила боль, ковыляя вперед, а затем заявила: — Я не знаю, чего, по-твоему, ты добьешься, взяв меня, но, если ты действительно чувствуешь себя женатым на своей задаче, я пойду с тобой добровольно. С нетерпением. — Мои глаза нашли глаза Аники и стали грустными. — Но только не в том случае, если ты причинишь ей боль.

Хватка Роама на подбородке Аники ослабла, и когда его рука отпустила ее, она тут же приложила свою ладонь к челюсти, массируя болезненность с гримасой. Когда она заговорила дальше, это звучало хрипом.

— Нас, нет.

— Все в порядке, — сказала я Анике, но строго посмотрела на Роама. — Он не причинит мне вреда. Ему это хорошо известно.

Глаза Роама сузились, прежде чем лукавая улыбка очень медленно растянула его губы.

— Даже сейчас?

Мой желудок резко сжался.

Я могла только надеяться.

Ты моя дочь.

Слабый шепот эхом отозвался в моем сознании, только вместо чувства вины и страха, вспыхнувших глубоко внутри моего живота, из моей груди наружу медленно распространилась дерзость.

Я была Леоковой. Выращена волками. Воспитанная среди преступников, головорезов и убийц. Была свидетелем смерти воочию. Этот человек был еще одним препятствием. Он не мог сделать со мной ничего такого, чего бы я уже не испытала. Он может не знать этого в данный момент, но он узнает.

Я была старым дубом, стоящим во всю длину во время бури. Сильной и непреклонной.

По логике вещей, если бы он хотел меня похитить, я мало что могла с этим поделать. Я была безоружна, в меньшинстве и перехитрена. Но я могла кое-что сделать. Я могла бы защитить свою подругу, дав этому человеку то, что он хотел. Я могла сохранить свое достоинство и грацию и выйти из этого дома на своих собственных ногах, с высоко поднятой головой. Я могла создать иллюзию сотрудничества, таким образом обезопасив себя в хватке этого придурка. И это было именно то, что я планировала сделать.

Ладно, ублюдок. Давай сделаем это.

Моя рука потянулась к животу, и там и осталась.

— Я готова.

Роам, казалось, был доволен моей изящной капитуляцией. Аника нет. Она покачала головой и закрыла глаза в безмолвной молитве. И как раз в этот момент Роам встал, чтобы отойти от моей подруги, он остановился и протянул ей руку. Она смотрела на него в замешательстве, пока, наконец, он не заявил:

— Мне понадобится твой телефон.

Она выглядела так, будто взвешивала свои варианты, и мое нутро сжалось, когда она нагло солгала:

— У меня его нет.

Роам подавил смешок, но в этом не было ничего веселого. Он дернул подбородком в сторону места, где упали наши сумки, и один из его верных головорезов направился туда. Наш друг-скелет перевернул сумку вверх дном, и содержимое высыпалось на пол. Узел в животе расслабился, когда я заметила, что телефона поблизости нет.

Роам моргнул, увидев беспорядок из квитанций, жевательной резинки и тампонов. И Аника тяжело сглотнула, прежде чем издать слабо:

— Видишь?

Хотя он не был глупым человеком. Поэтому, когда обхватил руками талию Аники и бесцеремонно развернул ее, она попыталась остановить его возмущенным: «Эй!»

Но Роам был крупнее и сильнее ее во всех отношениях. У нее почти перехватило дыхание, когда он положил руку ей на спину и толкнул ее на небольшое расстояние к стене. Она ударилась о нее легким стуком. Прижав ее ладони к прохладному кирпичу, Роам положил руки ей на спину и начал медленно спускаться в поисках устройства. Мой гнев вспыхнул, когда эти большие руки остановились на ее заднице и сжали ее так сильно, что она вздрогнула. Он быстро пробежался по остальным частям ее тела, прежде чем снова развернуть ее, глядя мертвым взглядом в ее встревоженные глаза, и положил руки ей на плечи.

— Если ты хочешь мне что-то сказать, сейчас самое время.

Где-то в этой тишине было предупреждение, и когда она не ответила, он глубоко вздохнул и начал осмотр. В тот момент, когда достиг ее груди, он замер, и понимающее выражение скользнуло по его лицу, в то время как Аника опустила свои руки к груди, не в силах смотреть ему в глаза.

С твердостью, которая умоляла ее возразить, он полез ей под рубашку, и глаза Аники закрылись. На этот раз он не стал медлить. Его рука появилась из-под края ее блузки, а в ней телефон Аники. Ее плечи поникли. Она выглядела такой побежденной.

Легкая улыбка тронула полные губы Роама, когда он открыто насмехался над ней.

— Видишь теперь, почему у нас никогда бы не получилось, принцесса. — Он легонько встряхнул телефон перед ее лицом, и ее челюсть напряглась в такт ее взгляду. Затем Роам наклонился и сказал медленно и враждебно: — Нет доверия.

Темнота в его глазах вернулась. Он поднял телефон и с пугающей легкостью разломил его пополам, позволив осколкам упасть на землю к ее ногам.

Черт возьми.

Он действительно был сумасшедшим.

Роам отошел от нее, повернулся ко мне лицом, и выражение его лица полностью изменилось. Теперь беззаботный и спокойный, он снова посмотрел на часы и сказал:

— Пора действовать. Пойдем. — Он посмотрел на меня сверху вниз и холодно произнес: — Сейчас я попрошу у тебя твой телефон, и, в надежде избежать неловкости между нами, возможно, ты будешь более рассудительной, чем твоя подруга, и просто скажешь мне, где он.

С тихим вздохом я сдалась.

— В моей сумочке в кармане на молнии.

Головорез с черепом забрал его, и Роам удивил меня, положив его в карман целым и невредимым.

Бросив скучающий взгляд на дисплей своего мобильного, он бесстрастно произнес:

— Не пойми меня неправильно, принцесса, но я тебе не доверяю. И из-за этой маленькой детали я не могу оставить тебя здесь, как есть. Мои мальчики привяжут тебя веревкой к… — он оглядел комнату, прежде чем остановился на моей обеденной зоне, указывая на определенный стул, — нему.— Когда она посмотрела в знак протеста, он оборвал ее суровым взглядом. — И ты позволишь им, иначе у нас, — он понизил тон, — будут проблемы.

Аника долго выдерживала его взгляд, прежде чем ее подбородок поднялся, и она пошевелилась, усаживаясь на стул, позволив головорезам обвязать ее запястья и лодыжки толстыми черными кабельными стяжками.

Когда Роам убедился, что она никуда не собирается, он даже не удостоил меня взглядом, когда начал выходить из кухни и направился к входной двери.

— Пойдемте, госпожа Леокова.

Аника и я смотрели друг на друга с одинаковым выражением полной безнадежности. Она попыталась улыбнуться, но получилось отчаянно. И когда головорезы Роама окружили меня, я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Не оборачиваясь, я прошла по коридору, вышла за дверь и подошла к невнятному черному внедорожнику, возле которого ждал Роам. Он придержал дверь, пока я забиралась внутрь. Сел рядом со мной, и не прошло и секунды, как машина тронулась.

И когда Роам повернулся ко мне с чем-то в руках, я заартачилась. С жестокой ухмылкой он произнес нарочито недоброе:

— Я хотел бы сказать, что мне это не нравится, но знание, как сильно ты меня сейчас ненавидишь… знание, что ты настроена враждебно… знание, что ты в моей власти…— он надел мне на голову холщовый мешок, наклонился поближе, и когда он тихо сказал мне на ухо, у меня все похолодело, — …делает меня твёрже, чем грёбаный камень.

Мой желудок скрутило, и Роам тихо усмехнулся, точно зная, что он делает со мной.

С каждой секундой дышать становилось все труднее и труднее. Но я не позволила этому проявиться.

Нет.

У меня были более серьезные причины для беспокойства.

Глава 31

Аника

Прошло больше часа с тех пор, как Роам забрал Настасью. Тупо уставившись вниз на ступеньки крыльца, я размышлял о том, как я собираюсь это сделать.

Осторожно, наверное.

В ту секунду, когда машина тронулась с места, я начала дергать и натягивать крепления на запястьях и лодыжках. Я боролась с ними безрезультатно. Стиснув зубы, я боролась, пока не подумала, что могу вывихнуть большие пальцы, и даже тогда я изо всех сил прикусила губу, издала протяжный возмущенный стон и вывернула запястья из веревок. Боль, не похожая ни на одну другую, пронзила мои руки. Мой рот открылся, и я издала разочарованный крик, тяжело дыша, обдумывая свое положение.

Холод от прохладной плитки заставил меня посмотреть вниз.

В борьбе я потеряла ботинок. Меня осенила мысль, и я замерла.

Поставив подушечку стопы на пол, я застонала, оттолкнувшись назад, и когда стул двинулся, я перестала дышать.

Да!

Между отталкиванием босой ногой и раскачиванием назад все мое тело горело от приложенных усилий. На это ушла целая вечность, но мне удалось выползти в центр коридора.

Ветер, дующий из открытого дверного проема, покрыл мои руки мурашками. Пот выступил на моем лбу, когда меня охватило чувство слабости. Я опустила лицо, пыхтя и отдуваясь, когда сделала столь необходимый перерыв. Сделав глубокий вдох, затем еще один, я кивнула себе и выпрямилась, прежде чем собрать всю свою волю, стиснуть зубы и отталкиваться снова и снова, пока не начала двигаться к своей цели.

Я шаркала все ближе и ближе, и когда я была в футе от входной двери, лихорадочный смех покинул меня.

Я была так близко.

Еще один толчок. Больше борьбы. Тяжелое дыхание. А потом я оказалась там, уставившись вниз на ступеньки крыльца, мое тело тряслось от смеси страха, напряжения и адреналина. Но...

Что теперь?

Хорошо. У меня было два варианта.

Попытаться спуститься по бетонным ступеням и сломать несколько костей или позвать на помощь.

У меня пересохло во рту, я попыталась облизать губы, но они прилипли.

Тихо дыша, я на секунду закрыла глаза и сделала значительную попытку успокоить дыхание. И когда я была уверена, что не потеряю сознание, я сделала глубокий вдох — достаточно глубокий, чтобы наполнить легкие, — подняла голову к небу и закричала во всю мощь своих легких.

Вик

Я собирался убить его. Уничтожить его. Калечить и пытать. Изуродовать его красивое лицо, пока его глаза не превратятся в пустые, зияющие дыры. Изуродовать его тело, пока его кровь не окрасит красным ковром землю, по которой я ходил. И я собирался наслаждаться этим.

Аника тихо сидела, нежно потирая свои красные, воспаленные запястья, выглядя совершенно несчастной. Саша молча расхаживал туда-сюда, держа одну руку на бедре, а другой прикрывая рот, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Мина сидела на диване, обнимая опустошенную Кару, и обе женщины безмолвно плакали от страха за свою подругу, в то время как Алессио прислонился к открытой двери гостиной, глядя на миниатюрную блондинку. Теперь он даже не пытался это скрыть. Он хотел пойти к крошечной женщине, которая раздражала его безмерно, но продолжал наказывать их обоих, отказывая себе в удовольствии. Лев стоически сидел с дочерью на коленях, уставившись в пространство, быстро подрагивая ногой, и я подумал, что единственное, что удерживает мужчину на месте, — это маленький ребенок в его руках.

А я?

Медленная ярость сжигала меня изнутри, зажигая мои вены жидкой магмой, и когда Аника тихо говорила, ее слова гасили пламя, охлаждая мое сердце до твердого камня.

— Это наша вина, — прохрипела Аника сквозь густой туман тишины, и когда мой взгляд упал на нее, ее губы задрожали, когда она мрачно произнесла: — Мы сделали это, Вик.

Не наша вина. Не мы.

Нет.

Я думал об этом с того момента, как мне позвонили.

Это была моя ошибка, и я собирался ее исправить. Я еще не знал как, но точно знал, что мой палец на спусковом крючке чешется, а моя цель совершенно нечеловеческая.

Как можно убить демона?

Раздался короткий стук, и Алессио повернулся, чтобы открыть входную дверь. Ларедо вошел в беззвучную комнату, долго вглядывался в лица людей, потерявших одного из своих, и медленно покачал головой, осторожно снимая перчатки и приближаясь к Саше.

Саша с каменным лицом остановился, чтобы поприветствовать дядю, и когда мужчина постарше начал:

— Собрал войско. Отправил их в клуб. Они будут следить за всем столько, сколько вам нужно, — его плечи поникли.

— Спасибо, — пробормотал Саша, и это единственное слово благодарности прозвучало так, словно оно застряло у него в горле. Саша никогда не был хорош в любезностях.

Ларедо положил руки на плечи племянника и посмотрел ему прямо в глаза.

— Мы семья. В вашей благодарности нет необходимости. Мы заботимся о своих.

Из открытого дверного проема донеслось стоическое: «Это мы и делаем», и мой позвоночник напрягся.

Филипп Неж оглядел меня с ног до головы, прежде чем медленно, осторожно приблизиться к Саше, и, хотя было ясно, что Филипп еще не забыл о плохих отношениях между ними, он посмотрел на своего старого друга и скучающе фыркнул:

— Слышал, тебе не помешает помощь.

И Саша закрыл глаза, начав с покаянного:

— Филипп…

Но Филипп этого не хотел. Он прервал его жестким тоном:

— Просто чтобы внести ясность, я здесь не ради тебя. — Он повернулся, чтобы посмотреть прямо на меня. — Или тебя. — Он повернулся обратно к Саше. — Я здесь ради Настасьи, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы доставить ее домой в целости и сохранности. — Его челюсть сжалась. — Я здесь для твоей семьи, как я надеялся, что ты будешь для моей.

Пиф-паф.

Произведены выстрелы.

Судя по всему, это достигло своей цели, и Саша отвернулся, чтобы ни на секунду больше не смотреть на мужчину.

Наблюдательный взгляд Ларедо устремился прямо на меня и там задержался.

— Тебе, мой мальчик, — начал он, — придется кое-что объяснить. — Ему понадобилась секунда, прежде чем произнести: — Из всех глупых и безрассудных поступков, которые можно совершить, ты идешь и предлагаешь ему свои услуги

Технически это Саша отдал меня в руки Роама, но я знал, что лучше его не винить.

Выбор был мой собственный.

Мои волосы встали дыбом, и слова заскрежетали:

— Я был в отчаянии.

— Да, — пробормотал Ларедо, кивая. — А теперь ты узнаешь, что такое настоящее отчаяние. — Секундная пауза, затем его брови опустились, и он спросил: — Ты хоть представляешь, кому ты себя обязал?

То, как он это сказал, с хладнокровной уверенностью, сразу же сказало мне, что я, возможно, облажался сильнее, чем думал изначально. И когда Ларедо начал говорить, я понял, что попал.

Пожилой джентльмен сбросил с себя пальто, повесив его на сгиб руки и сказал:

— Артем Козак. — Он подождал реакции и, окинув взглядом лица поколения, слишком молодого, чтобы помнить, продолжил: — Полагаю, это было до вашего времени. Украинский босс мафии штурмом взял Нью-Йорк в середине 90-х. Он начал, как и многие из нас, заявив права на территорию и управляя ею, облагая налогами магазины и дома, пока не заработал достаточно денег, чтобы начать продавать наркотики. Через некоторое время Артем сформировал Sorok Dev’Yat’. «Сорок девять»

Саша повернулся и нахмурился.

— Я знаю это имя. Отец имел с ними дело. Насколько я помню, они были в хороших отношениях.

— Были, — подтвердил Ларедо, кивнув. — Артем был хорошим бизнесменом. У него было видение, и он использовал чистую логику для достижения своих целей. Мужчина был безэмоциональным. Холодным. Даже жестоким. Но он справился с этим дерьмом. Он был уравновешен, красноречив и дипломатичен. Очарователен. Быстро заслужил уважение народов по всей стране. Он был добытчиком. Все хотели быть с ним. Даже элитарные фирмы не обращали внимания на его происхождение, чтобы заключить перемирие. Он был не тем мужчиной, которого ты хотел бы видеть с его плохой стороны.

Разочарование захлестнуло меня, и, прижав руку к голове, я закрыл глаза и произнес:

— Без обид, Редо, но ты планируешь в ближайшее время перейти к сути?

Обычно теплое лицо Ларедо стало прямо-таки ледяным, когда он посмотрел на меня.

— Это моя племянница, мальчик. — Я мгновенно почувствовал раскаяние. Тем более, когда он холодно сказал: — Ты не единственный, кто любит ее, Виктор, но ты единственный из нас, кто неосторожно подверг ее опасности.

Мой живот болезненно сжался.

Было тяжело, но я закрыл рот, потому что он был прав.

Ларедо глубоко вздохнул и выдохнул, прежде чем сказать:

— Артем собрал людей в свои ряды. Сломленный, нестабильный, нелюбимый. Однажды он сказал мне, что это потому, что он считает, что всем нужна семья. — Плохое предчувствие пронзило меня. — Особенно им.

Это были знакомые слова, от которых у меня сжалось сердце.

Я едко рассмеялся и яростно пробормотал:

— Бл*дь.

И Ларедо сознательно заявил:

— А он начинает понимать, к чему все идет.

Моя голова начала раскалываться.

— Артем подобрал Роама.

— Так и было, — подтвердил Ларедо. — Но даже собрав небольшую армию, Артем что-то увидел в мальчике, и он объявил его своим. Он стал представлять его как своего сына, а когда Артему нужно было сделать грязную работу, он звал Роама. О нем ходят легенды. Его жажда крови и склонность к насилию были не только известны, но и прославлялись. Роам был ополчением из одного человека. Этот восемнадцатилетний мальчик выполнял невыполнимую работу, унося жизни бесчисленного количества солдат, выходя из крепких домов фирмы разбитым и окровавленным, но живым. Было хорошо известно, что, когда Роам чего-то хотел, он становился одержим этим, и к чему бы он ни стремился, он получал это любыми средствами. Некоторые говорят, что он сумасшедший, и я не буду лгать; я видел вещи, подтверждающие эту теорию. — Мужчина повернулся и обратился прямо ко мне: — Итак, теперь ты знаешь. Это человек, которому ты обязан. Чертов сумасшедший. «Ученики» — самая опасная организация на улицах прямо сейчас, и они находятся в таком положении, потому что их возглавляет психопат, который с радостью подожжет город, чтобы остаться на вершине.

Ага. Это было нехорошо. Мой желудок сжался от скрытой тревоги.

Саша медленно выдохнул.

— Что ты предлагаешь нам делать?

— Не знаю, — тут же ответил Ларедо, а затем добавил: — но, если вы думаете, что с этим человеком что-то решите с помощью угроз и насилия, вы глупцы. Он заводится от драки. Он хорош в этом, и он ищет одну сегодня. У него есть целая армия на побегушках, и я гарантирую, что у него есть план. Я советую вам действовать с умом. Предложите ему то, что он может использовать. Теперь ты с ним, и уход будет стоить тебе больше, чем ты можешь себе позволить. — Он внезапно выглядел таким же побежденным, как и все мы, и то, что он сказал дальше, было тихим и полным презрения. — Лучше быть его партнером, чем врагом.

Он заставил это звучать так рационально, так легко, но вопрос оставался…

Как я должен был это сделать?

Мне нечего было предложить, только себя.

Когда осела пыль от причиненных мною разрушений, пришла мрачная мысль.

Эта женщина была для меня всем.

Это было моих рук дело, и если бы сотрудничество с этим психом было единственным способом доставить Настасью домой в целости и сохранности, я бы с радостью пожертвовал собой.

Ради нее я бы бросился на растерзание волкам и улыбался бы, когда они разрывали меня на части.

Настасья

Я в сотый раз подняла сжатый кулак и сильно ударила по двери шкафа, у которой, к счастью, не было ручки изнутри. Звук чистого разочарования покинул меня, прежде чем я крикнула:

— Эй!

Но, как и предполагалось, никто не пришел мне на помощь.

Как только мы прибыли в пункт назначения, Роам вышел из машины, и когда пассажирская дверца открылась, грубый материал мешка был резко снят с моей головы. Легкий ветерок коснулся моего лица, и я быстро заморгала, пока глаза привыкали. Когда им, наконец, удалось все отчетливо разглядеть, я взглянула на особняк в стиле готического возрождения.

На мгновение ошеломленная красотой огромного особняка, который, казалось, таил в себе множество загадок, я увидела темный кирпич, жуткие белые арочные окна, которые выглядели так, будто они принадлежали церкви, четыре высокие башни, делающие дом более похожим на замок, и восьмиугольную крышу в виде башни, которая была великолепна. Территория была большой, трава изумительно зеленой, а розы «Эрл Грей» окаймляли особняк, словно бордюр. Огромный, круглый, трехъярусный фонтан в барселонском стиле тихо журчал перед входом, и когда все двинулись вперед, головорез за моей спиной слегка толкнул меня, пока я не последовала за ними. Мой взгляд был прикован к этому фонтану, и чем ближе мы подходили, тем больше я наблюдала. Я чуть не улыбнулась про себя, когда увидела их.

В этом фонтане были карпы. Их было очень много.

Было ясно, что в это место вложено много сил и времени. Я бы солгала, если бы сказала, что не хочу идти домой, собирать свое дерьмо и немедленно переезхать.

Я никогда не видела ничего подобного, и, если бы он принадлежал кому-нибудь, кроме Роама, я бы сделала ему комплимент. Такой дом заслуживал открытого восхищения, а этот прямо требовал его.

Роум не наносил никаких ударов.Я сказала ему, что мне не нужно сопровождение, что я буду его добровольной пленницей, пока он оставит Анику в покое, и, сурово взглянув, он позволил мне войти в мою позолоченную тюрьму на своих двоих, в собственным темпе.

Если я думала, что снаружи его дом красив, в тот момент, когда я увидела его внутри, у меня перехватило дыхание.

Слева находилась гостиная, обставленная старинной мебелью из темного дерева. Бордовые обои с принтом выглядели так, как будто они были из другого времени. Были видны пара золотых мягких диванов с подушками и книжные полки от пола до потолка. Я не могла разобрать названия, но большинство из них выглядели устаревшими, и я знала, что это будет классика первого издания. Большой викторианский камин оставался незажженным, но окружающее его чугунное литье заставило меня задуматься.

В чугуне было изображение обнаженного мужчины, прижимающего к груди свою отрубленную голову. На противоположной стороне был тот же мужчина, без одежды, с высоко поднятой головой. Верх был усеян распростертыми телами и змеями. Я смутно припомнила, что где-то видела его раньше, но не мог точно определить где.

Быстрый взгляд вправо показал почти то же самое. Единственным отличием в этой комнате было количество проходящего через нее света. В ярко освещенном солнечным светом огромном пространстве стояли два четырехместных дивана темно-красного цвета с плюшевыми бархатными подушками, малиновый ковер с узором, который был настолько большим, что я даже не знала, что они бывают такого размера, темно-коричневые кресла, старинные лампы и вазы с замысловатыми букетами из роз. Когда я поднял взгляд, то увидела потрясающую хрустальную люстру, сверкающую в лучах солнечного света.

Это было божественно.

Мне казалось, что я вернулась в 1800-е годы, и я никогда не хотела уходить. Пока меня не отвели в отдельное крыло дома, и Роам не запихнул меня в гардероб своей спальни. Конечно, он был не совсем маленьким, и он оставил свет включенным для меня, но чем больше времени я проводила там в одиночестве, тем больше мне казалось, что стены смыкаются вокруг меня, потому что из-за клаустрофобии мое дыхание становилось тяжелым.

— Эй! — Я попробовала еще раз, стуча в закрытую дверь. — Выпустите меня отсюда! — У меня закружилась голова, и я закрыла глаза, когда мой стук стал слабым. — Я сказала, что останусь!

Но опять никто не пришел.

Почувствовав слабость, я прислонилась спиной к стене и соскользнула вниз по двери, затем подняла кулак и вяло постучала. Я делал это в течение долгого времени, и когда дверь внезапно открылась, я вздрогнула, отползая назад.

Там стоял мужчина, одетый только в черные боксеры и пару носков с красными полосками, и он сердито смотрел на меня.

— Вы не возражаете? — Он быстро заморгал, борясь со сном. — Некоторые из нас не спали до рассвета, пока им сосали члены.

Ой.

— Извините, — был мой растерянный, слабый ответ, потому что, что еще я могла сказать на это?

Он провел рукой по своим коротким шоколадно-каштановым волосам, и в свете изнутри шкафа сверкнул пирсинг в его носовой перегородке. Он звучал так расстроенно.

— Ну, я уже встал. — Затем он нахмурился, оглядев шкаф, прежде чем спросить: — Что ты здесь делаешь? — Его догадка была так же хороша, как и моя. Затем: — Это какая-то странная сексуальная штука?

Мое лицо скривилось.

— Я так не думаю.

Мужчина прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди и долго смотрел на меня, когда наконец спросил:

— Ты голодна?

Я воспользовалась возможностью и ухватилась за нее.

— Я могла бы поесть.

Глава 32

Настасья

Человек, освободивший меня из моей тюрьмы, представился резко:

— Я Поллукс.

Поллукс. Странно, но это неважно.

— Настасья.

Он дернул подбородком через плечо и сказал:

— Пошли.

Затем пошел, и я последовала за ним. Дом был огромен, и мы некоторое время шли по длинному коридору, прошли через маленький коридор, спустились по огромной лестнице из красного дерева с замысловатой резьбой, которая выглядела так, словно ей место на «Титанике», пока, наконец, не достигли кухни.

Как и остальная часть дома, потрясающе темный интерьер пронизывал все пространство, и, хотя кухня казалась немного более современной, чем другие комнаты, она по-прежнему сохраняла мрачный стиль, который пугал так же, как и очаровывал.

Половицы в елочку были окрашены в черный цвет. Изразцы за гигантской печью были из оникса, отполированы и красиво сверкали. Огромный остров в центре комнаты был из красного дерева, но имел столешницу из серо-кремового мрамора, а над этим островом висели два чугунных светильника, которые выглядели как старинные лампы. Их витражи были матово-кремовыми и кроваво-красными. Приборы были матово-черными и дорогими.

Я была поражена. Без сомнения, Роам был богат сверх всякой меры.

И в этот момент я увидела его самого, сидящего у острова, читающего газету и потягивающего из антикварной чашки кофе, какого-то известного бренда, я заколебалась, потому что в ту секунду, когда его взгляд остановился на мне, его глаза потемнели. Он положил газету медленно, намеренно.

Поллукс даже не взглянул на него, когда произнес:

— Йоу. Ты это потерял? — Прежде чем Роам успел ответить, Поллукс открыл шкаф и достал две миски, а затем повернулся, чтобы открыть еще одну дверцу и достать коробку с хлопьями. Он открыл коробку и высыпал немного в одну миску, прежде чем сделать то же самое с другой. — Она кричала, как банши, и стучала в дверь гардероба. Разбудила меня, черт возьми.

— Да, — холодно произнес Роам, стиснув зубы, — домашние животные, как правило, не любят свои клетки.

И Поллукс замер. Медленно он посмотрел на меня, прежде чем бросить взгляд на Роама. Когда он увидел ледяное выражение лица задумчивого мужчины, он коротко вздохнул, прежде чем пробормотать:

— Упс.

Именно тогда Роам поднял газету и заявил:

— Ты только что заработал обязанность няни.

И хотя Поллукс выглядел так, будто хотел возразить, он этого не сделал. Вместо этого он подошел к холодильнику, достал молоко и налил слишком грубо, с явным раздражением поставив передо мной тарелку с хлопьями и пробормотав себе под нос:

— Гребаная чушь. — Он швырнул ложку на стол так резко, что я вздрогнула. Когда он сел за стол и отправил в рот немного хлопьев, он сказал Роаму: — Ты мог бы нас предупредить.

Спина Роама напряглась, и когда он заговорил дальше, она была напряженной.

— Я не понимал, что должен руководить всем через тебя.

— Нет, — немедленно ответил Поллукс, понимая, что облажался. — Но я не могу эффективно выполнять свою работу, если половина деталей на странице затемнена. Может быть, знаешь ли, подумаешь об этом.

И Роам уставился на мужчину, не моргая. Спустя, казалось, вечность, он грубо сказал:

— В следующий раз, когда я захочу узнать твое мнение, ты лучше поверь, что я спрошу его, друг.

Он сказал друг так же, как некоторые сказали бы ублюдок.

Неловко.

Поллукс молча съел свою кашу. Роам продолжал читать свою газету. И я смотрела куда угодно, только не на них двоих.

Пока я рассеянно смотрела в тарелку с хлопьями, я услышала, как Роам сказал:

— Ешь. — Я подняла голову и увидела, что он смотрит прямо на меня, и когда он указал на тарелку передо мной, клянусь Богом, его лицо смягчилось, когда он бесстрастно произнес: — Покорми своего ребенка, Настасья.

Он продолжал смотреть на меня, пока я не подняла ложку, не зачерпнула немного хлопьев и не поднесла ко рту, неловко проглатывая их.

Удовлетворенный, Роам встал и потянулся за курткой, свисавшей со спинки стула.

— Мне очень жаль, дорогая, но я должен идти. — Когда я взглянула на него снизу вверх, он натянул куртку и произнес скучающим тоном: — Знаю, знаю. Я обещал остаться на ужин, но…— его темная улыбка была широкой, белой и абсолютно убийственной, — …ты знала, каким я был, когда вышла замуж за меня.

Мои губы сжались.

Он насмехался надо мной. Конечно, а почему бы и нет? В конце концов, я была здесь только для того, чтобы развлечь его.

Отнеся свою чашку к раковине, он осторожно поставил ее, прежде чем подойти ко мне. Он стоял рядом со мной, глядя на меня сверху вниз, и я отказывалась смотреть ему в глаза.

— Я не знаю, когда буду дома. Ты же знаешь, как непредсказуемы мои дни. Что принесет сегодняшний день? Разрушение? Пытка? Анархия? Убийство? — Он не ждал ответа, поэтому я промолчала, но, когда его рука дернулась ко мне сильно и быстро, захватив мой подбородок пальцами, заставив мою голову быстро подняться, я вздрогнула, сбив миску с хлопьями на пол.

Ложка подпрыгнула, позвякивая, пока не упала в беспорядок внизу. И когда Роам приблизил свое лицо, я напомнила себе, что любая реакция может разозлить этого маньяка.

Я молчала и не шевелилась, а он процедил:

— Не ревнуй, дорогая. — Затем он усмехнулся, позволяя едким словам омывать меня. — Ты знаешь, я тебя так люблю.

Я закрыла глаза и продолжила дышать. Театральность была излишней, и когда Роам отпустил мое лицо, он повернулся и ушел, оставив меня дрожать на своем месте.

Из соседней комнаты он добавил:

— Убери это дерьмо.

Взгляд Поллукса был прикован к удаляющейся фигуре Роама, и когда он ушел, мужчина посмотрел на меня, сильно нахмурив лоб. Его озадаченный вопрос повис в воздухе.

— Что ты с ним сделала?

Капельки молока от моей разлитой каши капали с островка на пол.

Мой ответ прозвучал слабо даже для моих ушей.

— Я понятия не имею.

После инцидента на кухне Поллукс проводил меня обратно наверх, но когда я заметила, что он ведет меня обратно в гардеробную, я остановилась, повернулась к нему и без всякого стыда умоляла:

— Пожалуйста, не сажай меня обратно туда.

Его брови опустились.

— Я должен.

О Боже. Он наказывал меня.

— Я знаю, что втянула тебя в неприятности, и мне очень жаль, но я не могу туда вернуться. — Мое дыхание уже начало становиться тяжелым. — Я не могу. — Рефлекторно моя рука потянулась к низу живота. — Пожалуйста, не заставляй меня.

Через мгновение взгляд Поллукса остановился на моем животе.

— У тебя действительно там ребенок или придумала это дерьмо, чтобы вызвать сочувствие?

— Это реально, — покляась я, затем подняла три пальца в грустной попытке пошутить. — Честь бойскаута.

Казалось, он обдумал это.

— Мне нужно принять душ, так что ты должна вернуться туда, — но когда мои глаза расширились, и я попыталась возразить, он резко оборвал меня, — но я вернусь. Дай мне полчаса.

Я знала, что не в том положении, чтобы торговаться, но слова вылетели прежде, чем я успела их остановить.

— Десять минут.

И, к моему удивлению, брови мужчины приподнялись. Он со смехом вторил этому движению, прежде чем возразить:

— Пятнадцать.

Мои губы сжались, но я кивнула, и он покачал головой, все еще посмеиваясь над моей наглостью.

Как только дверь начала закрываться, я бросилась вперед и в отчаянии закричала:

— Подожди. Можно я пойду с тобой?

Дверь захлопнулась, и Поллукс издалека крикнул:

— Пятнадцать минут.

Я терпеливо ждала, пока стены вокруг меня рухнут. Я закрыла глаза и постаралась выровнять дыхание, а когда шаги приблизились, я вскочила на ноги. Как и было обещано, дверь снова открылась, и появился только что принявший душ Поллукс в светло-голубых джинсах, обтягивающей серой футболке с длинными рукавами и черных повседневных кроссовках.

Он выглядел лучше, и, поскольку он был добр ко мне, я сказала ему об этом.

— Ты хорошо выглядишь.

Поллукс прищурился, прежде чем дернуть подбородком в сторону двери. Мне не нужно было повторять дважды. Я вышла из комнаты и подождала, пока он обойдет меня. Пока мы шли и шли, у меня возникло ощущение, что куда бы мы ни пошли в этом доме, нужно было время, чтобы добраться туда, и когда мы спускались по лестнице к входной двери, у меня возникло безумное ощущение, что он собирается меня отпустить.

Я должна была знать лучше.

К сожалению, как раз перед тем, как мы подошли к огромному входу двойной ширины, он резко повернул налево, ведя в комнату с чрезмерным количеством диванов. Он бросился на один из них, откинулся на спинку и устроился поудобнее. Я осторожно села в одинокое кресло с подголовником, и когда он вытащил, казалось бы, из ниоткуда пульт, я с интересом наблюдала, как он нажал кнопку, и пол начал подниматься.

Огромный телевизор выехал из пола, и я замерла.

Твою мать. Это было потрясающе.

Поллукс переключил каналы и остановился на популярном реалити-шоу. Я хорошо знала это шоу. Я была просто удивлена, что ему это тоже нравилось.

Мы молча смотрели, пока входная дверь не открылась, затем не закрылась, и к нам подошел еще один мужчина в спортивных штанах и толстовке с капюшоном. Поллукс посмотрел на мужчину, потом снова на телевизор.

— Где ты был?

Мужчина расстегнул куртку.

— Я был в спортзале, а это именно то место, где ты должен быть, ленивый говнюк. — Он сбросил капюшон, и я моргнула, сбитая с толку. Он свирепо посмотрел на мужчину на диване. — Ты подводишь команду, Пол.

Быстрый взгляд с одного на другого заставил меня поднять брови.

О Боже. Их было двое.

Поллукс пробормотал:

— Как видишь, я нянчусь, — и его близнец наконец заметил меня.

Но когда он это сделал, его глаза медленно, восхищенно окинули меня взглядом, а когда он заговорил, его голос стал на ступень ниже. — Черт. Я с ней понянчусь. — Он ухмыльнулся, и, признаюсь, это было довольно ошеломляюще. Затем он похлопал себя по коленям и хрипло сказал: — Подойди, детка. Присядь.

Это было забавно, и именно поэтому я повернулась, чтобы скрыть улыбку, но это было так глупо, что его брат громко застонал.

— Ты должен перестать говорить такое дерьмо, Каз. Ты подводишь нас.

— Что? — Мужчина пожал плечами. — Она смеется. Ей понравилось. Это было забавно, правда, милочка?

— Ну да, она заложница, и она беременна, — скучающе сказал Поллукс. — Не знаю, насколько я бы верил ее словам. И она принадлежит Роаму, так что, ты знаешь. Не слишком привязывайся.

Боже. Я даже не хотела об этом думать.

И лицо его брата стало серьезным.

— Что она сделала?

Я коротко ответила:

— Она ничего не сделала. Она даже не знает, почему она здесь.

Мужчина глубоко вздохнул.

— Облом. — Он подошел и протянул мне руку. Увидев мое колебание, он мягко произнес: — Давай. Возьми. Я милый близнец. — Когда я посмотрела в его глаза, все, что я увидела, было добротой. Он чем-то напомнил мне Вика. Я взяла его протянутую руку, и он сжал ее, прежде чем сказать: — Я Кастор. Или Каз, если угодно.

— Настасья.

Кастор сел на подлокотник рядом со мной, повернулся лицом ко мне, затем наклонился и с любопытством спросил:

— А если серьезно, дорогая, можешь сказать дяде Казу, что ты сделала?

Мой взгляд опустился на его нос, и я заметила две маленькие серебряные заклепки с обеих сторон.

Хорошо, и так…

Поллукс = проколотая носовая перегородка.

Кастор = сережка в каждой ноздре.

Простой идентификатор.

Я подумала и честно ответила:

— Я думаю, что я залог. — Мои глаза встретились с его, когда я сказала: — Думаю, Роам обиделся на то, что сказал или сделал Вик…

Но Каз остановил меня, подняв руку.

— Вик? Как в… — Он сделал гримасу. — Виктор, гребаный русский? Тот самый Виктор?

Меня охватило замешательство, когда я слабо подтвердила:

— Виктор Никулин.

Поллукс сел и посмотрел мне прямо в глаза, пробормотав:

— Ну, это многое объясняет.

Брови Каза приподнялись.

— Уф. Теперь я знаю, почему ты здесь. Роам не слишком доволен твоим мальчиком.

Да неужели? Я не могла и половины сказать.

— Ага. Я сообразила, что отсюда и вся эта история с похищениями.

Мой сарказм повис в воздухе между этими двумя братьями, и, пока Каз ухмылялся, Поллукс тихо фыркнул через нос.

Но один вопрос не давал мне покоя. Часть меня хотела получить ответ, в то время как другая уже знала его.

— Ты собираешься убить меня?

Поллукс не ответил, но его пассивное лицо сказало все, тем самым дав мне ответ.

Между тем, Каз не торопился с ответом, но его трезвый ответ был гораздо более пугающим, чем ответ его брата, потому что он посмотрел мне в глаза, чтобы произнести его.

— Если Роам попросит меня.

Хорошо.

Я знала, где я находилась. К сожалению, это было на нетвердой почве.

— Что я могу сделать? — тихо спросила я.

И пока братья переглядывались, я переводила взгляд с одного на другого, молча выпрашивая ниточку, умоляя хоть крупицу информации, которая могла бы мне помочь. Кастор бросил взгляд на брата, и Поллукс покачал головой, нахмурившись.

Итак, когда Кастор выдохнул, начав со слов:

— Смотри…

Поллукс оборвал его кратким:

— Кастор.

Мужчина рядом со мной замкнулся в себе, его челюсти сжались, и когда я взглянула на него с печалью и отчаянием в глазах, он повернулся и произнес очень медленно, очень обдуманно:

— Я не могу помочь тебе, дорогая. Никто не может. Но если ты когда-нибудь почувствуешь, что с Роамом тебе грозит опасность…

— Богом клянусь, мужик, — перебил Поллукс.

— …просто скажи ему, что ты голодна, — серьезно закончил Кастор.

Это привело к тому, что Поллукс раздраженно выкрикнул:

— Каз. Бл*дь!

Добрый близнец продолжил:

— Если понадобится, я пущу тебе пулю в голову, черт возьми, детка. — Мой желудок сжался от этих слов, но он похлопал меня по колену и закончил искренним: — Но я действительно надеюсь, что мне не придется.

С этими словами он встал и вышел из комнаты, а его брат сердито посмотрел на него. И когда я взглянула на мужчину на диване, его жесткий взгляд упал на меня с тяжестью грузовика, когда он процедил:

— У моего брата мягкое сердце. — С напряжённой челюстью он отвёл взгляд, взял пульт и переключил каналы, заявив: — К сожалению для тебя, мое твёрдое, как алмаз.

Верно.

Беспокойство охватило меня, когда я откинулась на спинку кресла.

Приятно это знать.

Глава 33

Настасья

Поллукс был далеко не самой хорошей компанией, но он полдня не возвращал меня в клетку. К сожалению, после наступления темноты меня снова поместили в мою тюрьму, и вскоре я стала сходить с ума. Я делала все, что могла, чтобы скоротать время, перебрала одежду Роама в надежде найти оружие, но все, что я нашла, это пачки наличных, презервативы и кучу зажигалок Zippo, на которых выгравирован один и тот же уникальный логотип в виде черепа.

К тому времени, когда я закончила шпионить, я поняла, что не могу вспомнить, откуда все вытащила. Немного поразмыслив, я решила швырнуть все, что нашла, на черную кожаную оттоманку в центре шкафа. В конце концов, я была почти уверена, что Роам знал, что я буду рыться в его дерьме. Вот почему я не нашла оружия.

Моя рука слабо ударилась о дверь, и я крикнула:

— Мне нужно в ванную.

И я действительно хотела. Это граничило с дискомфортом, и я сжала ноги вместе, когда мой мочевой пузырь закричал об облегчении.

Я снова и снова пыталась привлечь к себе внимание, и только когда я потеряла надежду, что кто-то был рядом, я вспомнила, что сказал мне Кастор.

Я не ожидала многого, но это не помешало моему сердцу сжаться в горле, когда я произнесла эти жалкие слова вслух.

— Я голодна.

Проверяя теорию, я молчала и просто ждала.

Итак, представьте мое удивление, когда не прошло и пяти минут, как я услышала приближающиеся шаги. Я попятилась, когда дверь гардеробной открылась, и когда Роам встал в дверном проеме с прищуренными глазами, во весь свой внушительный рост, я перестала дышать. Он посмотрел на меня с раздражением. Я взглянула на него с опаской. Затем он дернул подбородком, придерживая дверь открытой и отодвигаясь в сторону, и, поскольку я была измотана и у меня не было много энергии, я выполза на четвереньках, сумев встать только тогда, когда пальцы Роама обхватили мое предплечье и потянули меня вверх.

Это сработало.

Боже мой. Это сработало.

Я сделала мысленную пометку поцеловать Кастора в губы в следующий раз, когда увижу его.

Роам не отпускал мою руку, пока вел меня на кухню, поддерживая меня, пока я медленно и аккуратно спускалась по лестнице. Как только мы оказались на кухне, Роам оставил меня у двойной двери, открыл шкафы, взял коробки и контейнеры, а затем вздохнул:

— Меня тошнит от этого дерьма, оставленного в моей гребаной кладовой. — Его челюсти сжались, когда он поднял одну коробку, встряхнул ее и сказал: — Ничего, кроме крошек. — Потом заглянул в другую коробку. — В этой осталось четыре крекера. — Он вытащил коробку с макаронами с сыром и осмотрел ее, прежде чем бросить на стойку. — Просроченные. — Он подошел к холодильнику и открыл его, осматривая содержимое. — Ты умеешь готовить?

— Не очень хорошо, — тихо признала я хриплым голосом.

И он сузил на меня глаза.

— Почему, черт возьми, нет? Твоя мама тебя не научила?

В моей голове она хихикнула, и мои руки покрылись мурашками.

Я сделала осторожный шаг вперед, бессознательно почесывая руку, покачала головой и неохотно произнесла:

— Она умерла, когда я была ребенком.

Я не искала сочувствия, поэтому не удивилась, когда его не получила. Вместо этого он сердито посмотрел на меня.

— Чем ты планируешь кормить своего ребенка? Замороженные наггетсы и яйца?

Во-первых, я любила динозавров-наггетсы. Я начинала с того, что покусывала их конечности, затем их маленькие головы, пока, наконец, не поглощала их восхитительные тела. У меня всегда была коробка в морозилке на тот случай, если я похищала Лиди, и всякий раз, когда я это делала, я кормила ее всем тем, что ей обычно не разрешалось есть.

Во-вторых, не было на свете ребенка, который бы не любил вафли. Моему ребенку очень повезет, если на завтрак будут яичные вафли. И иногда, мы бы их ели. Так что подайте на меня в суд.

Эта тема разговора заставила меня чувствовать себя более непринужденно с этим непредсказуемым человеком. Я сделала еще один шаг вперед, затем еще один, пока не села на табуретку у острова. И мне пришлось уступить, Роам был прав. Мне действительно нужно было освежить те небольшие кулинарные навыки, которые у меня были.

— Я думала попросить маму Вика научить меня.

— Она хороша? — рассеянно спросил он, бросая в сковороду пару яиц.

— Самая лучшая, — с благоговением ответила я и, глядя на этого сурового человека, который готовил мне яйца только потому, что я сказала ему, что голодна, я задавалась вопросом, сможет ли легкий разговор распутать первую нить того, что, как я надеялась, было много. Он манипулировал, но я тоже могла. Итак, я начала говорить, сначала осторожно.

— Она готовит так, будто никогда не уезжала из России. — Потом чуть более открыто. — Готовит еду, от которой слюнки текут. За ее торты можно умереть. Моя мама была не совсем Мартой Стюарт, поэтому, когда я пошла к Вику и увидела, какая у него мама, я позавидовала. В его доме я всегда чувствовала себя более комфортно, чем в своем. — Я надеялась показаться послушной и пассивной, опустив взгляд и произнеся: — Я хочу быть такой мамой.

Но если я надеялась, что Роама расчувствуется, то была жестоко разочарована. Особенно, когда он сказал отчужденно:

— Послушай, мне не нужно слушать историю твоей жизни. — Он выложил яйца на тарелку и пододвинул ко мне. — Чем быстрее ты поешь, тем быстрее вернешься в свою клетку, а я смогу вернуться к работе. — Он протянул мне вилку, и, когда я потянулась, чтобы взять ее, он убрал ее за пределы досягаемости. И я моргнула. — Тебе есть, что мне сказать?

Мои глаза были ледяными, но я сохраняла ровный тон.

— Спасибо.

Он протянул ее еще раз, и я медленно потянулась к ней. Когда стало ясно, что он не собирается ее забирать, я зажала ее между пальцами и поднесла к тарелке до того, как у меня потекла слюна, причем не в хорошем смысле.

Внезапно я закрыла глаза, и мое дыхание стало тяжелым. Холодный пот выступил у меня на лбу, и я схватилась за край островка, тяжело сглотнула и натужно произнесла:

— Ванная.

Роам усмехнулся.

— О нет, дорогая. Ты сидишь здесь, ешь, потом делаешь свои дела, прежде чем вернуться в свою клетку. Вот что происходит.

У меня закружилась голова, когда запах яиц становился все сильнее и сильнее, пока я с грохотом не отодвинула тарелку и не выдохнула дрожащим голосом:

— Я себя не очень хорошо чувствую.

— Мне плевать. А теперь ешь.

О, нет. Вот оно.

Через несколько секунд комок в горле увеличился в четыре раза, а тело согнулось. Одной рукой я прикрыла рот, а другой держалась за живот, и тут меня начало тошнить. Я знала, что сейчас неподходящее время, но, к моему большому удовольствию, я злорадствовала, увидев, как скривилась губа Роама, когда он понял, что я не притворяюсь. Я встала и обогнула остров, устремляясь к ближайшему предмету, в который могла придумать, чтобы меня вырвало.

Кухонная раковина.

Я успела как раз вовремя, чтобы выплеснуть то немногое, что у меня было в желудке, в кухонную раковину с широким дном, и звука моих рвотных позывов вместе с шумом рвоты, который, казалось, эхом разносился по комнате, было достаточно, чтобы вызвать отвращение у любого.

— Черт возьми, — пробормотал Роам, потянувшись, чтобы включить воду, позволяя ей течь, а я продолжала прерывисто дышать и выплевывать остатки горечи изо рта.

Потная и слабая, я потянулась к воде, используя дрожащие руки как чашку, и поднесла прохладную воду ко рту. Первые несколько раз я просто промывала рот. Следующие несколько раз я брала холодную воду и плескала ею на лицо, надеясь смыть это ужасное чувство беспомощности, которое мучило меня.

Я была такой уставшей. Я просто хотела пойти домой.

— Роам, — почти взмолилась я, все еще свешивая голову над раковиной. — Пожалуйста, позволь мне уйти.

Но Роам не был тронут. И когда его пальцы обвились вокруг моей руки, сжав ее достаточно сильно, чтобы ее защипало, он дернул, заставляя меня смотреть на него. Капли воды стекали по моей шее, в рубашку и на грудь.

Яростный взгляд Роама остановился на мне.

— Я скорее убью тебя, чем отпущу. — Мой желудок перевернулся, потому что я не услышала ничего, кроме честности в этих резких словах. — Если я не получу то, что хочу, — поклялся он, — никто не получит того, чего хочет он.

И я тяжело сглотнула.

Интенсивность его хватки возросла, и напряжение в моей руке увеличилось настолько, что я вздрогнула.

— Я нечасто проигрываю, но когда проигрываю, — он жестоко усмехнулся, — тогда я поджигаю красивые, хрупкие вещи и смотрю, как они горят, пока не превратятся в угольки и пепел.

Я знала, что это была всего лишь угроза, но он заставил это звучать как абсолютный факт.

Эта ухмылка исчезла, и эти полуночные глаза приковали меня к месту.

— Когда я проигрываю, — откровенно сказал он, — я забочусь о том, чтобы все проигрывали.

Мое сердце забилось заметно быстрее.

Я должна была убедиться, что выживу. Я должна была, хотя бы для того, чтобы сказать Вику, что он бездумный придурок, раз связался с этим психопатом. Если бы я выбралась из этого великолепного, но холодного дома, я бы сделала именно это.

И поскольку мои инстинкты выживания подсказали мне произнести слова, я это сделала, хотя и слабо.

— Я очень голодна.

Это заняло мгновение, но выражение лица Роама потеряло часть своего напора, но когда это произошло, я почувствовала, что одержала маленькую, но значительную победу. Он выпустил мою руку, и все мое тело вздрогнуло, когда он прошел мимо меня и открыл холодильник, чтобы достать кусок сыра и немного хлеба. И его действия вызывали опасную мысль, окутывающую мой разум.

Насколько опасным может быть этот человек, если такая простая вещь, как голод, может вызвать у него заботливую реакцию?

Вздохнув, он работал в тишине, и я с молчаливым любопытством наблюдала за ним, пока он делал два горячих бутерброда с сыром, разрезая их пополам и кладя на тарелку, прежде чем поставить ее на островок.

Выразить благодарность было легко, и моя предыдущая мысль подстегнула новую.

Роам плохо отреагировал на такое отношение. У него не было мягкого сердца, поэтому искать сочувствия было неразумно. Но как он отреагирует на искреннюю благодарность?

У меня еще было время заставить эту ситуацию работать на меня, поставить себя в лучшее положение. Все, что я могла сделать, это попытаться.

Когда Роам прошел мимо меня, я нежно коснулась его руки, и он замер. Я воспользовалась возможностью, чтобы тихо и искренне сказать:

— Спасибо.

Я надеялась на какое-то смягчение. Легкий кивок в знак признания. Возможно, момент взаимного уважения.

Из всех реакций, которые я ожидала, я получила не ту, которую планировала.

Глаза Роама сверкнули, и он двигался так быстро, что у меня не было шанса его остановить. Его рука дернулась быстро, как молния, и он схватил мое запястье с такой силой, что я подумала, он может сломать его пополам. Испуганный визг вырвался у меня, и мой рот округлился от удивления, когда эти длинные пальцы впились в мою плоть, достаточно сильно, чтобы заставить меня вздрогнуть.

О Боже.

Страх захлестнул меня, как поток воды, заполняющий каждую щель.

Что я наделала?

Необузданная ярость исходила от зверя передо мной. Я просто не могла понять почему.

— Никогда без моего разрешения, — сказал он тихо, но слова были полны ярости. Его челюсть напряглась, а затем задергалась. — Никогда, бл*дь, не трогай меня без моего разрешения. — Он отшвырнул мою руку в сторону, достаточно сильно, чтобы все мое тело затряслось, и слово эхом отозвалось, когда он прогремел: — Никогда!

Мои глаза расширились. Я сделала неуверенный шаг назад и с трудом сглотнула, когда его жесткие плечи поднимались и опускались с каждым резким вдохом. Я надеялась защитить себя, но Роам выглядел сумасшедшим. И я была причиной.

Дерьмо.

Ага. Здесь была допущена ошибка. Теперь я знала лучше, что нельзя делать.

В ту секунду, когда он шагнул вперед с глазами акулы, почуявшей кровь, все мое тело отпрянуло. Мои руки поднялись, чтобы прикрыть голову, когда я запаниковала. Мой рот открылся, и слова вылетели прежде, чем я успела их остановить.

— Я голодна!

Я услышала, его еще на полпути. Тишина затянулась на моей шее, как петля.

Брови Роама опустились, и мое сердце забилось. Выражение его лица сменилось с замешательства на пылающую ярость менее чем за пять секунд, и когда он заговорил в гробовой тишине, я поняла, что нагло показала ему свой козырь.

— О, дорогая, с кем ты разговаривала? Который из них?

У меня мучительно заболел живот.

О Господи.

У этого не было возврата. Любая возможность, которая у меня была, чтобы обеспечить свою безопасность, исчезла в одно мгновение.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — был мой вялый ответ.

Он знал, что я лгу. Это прозвучало так, как будто я лгала. Я видела, как он изо всех сил пытался держать себя в руках. Так что, когда гнев на его лице стал бесстрастным, мое сердцебиение замедлилось от предположения, что ему удалось подавить гнев.

Я была неправа.

Роам поднял мою тарелку, развернулся, отпрянул назад и изо всех сил швырнул ее в стену, так сильно, что сухожилия на его шее натянулись толстыми канатами. Мое тело напряглось, когда в ушах раздался звук разбитого фарфора. Я подняла руки, чтобы прикрыться, продолжая дрожать от ужаса. Его плечи были твердыми и неподатливыми, я смотрела, как его грудь двигалась вверх и вниз с каждым тяжелым вздохом, и то, что он сказал дальше, заставило мой страх достичь новых высот.

Стоя ко мне спиной, он говорил медленно и четко, и от этого у меня все внутри похолодело.

— На твоем месте я бы, бл*дь, прямо сейчас пошел наверх и остался бы там. Если только ты не считаешь себя достаточно храброй, чтобы остаться здесь.

Это было забавно. Он произнес эти слова спокойно, почти безмятежно, но я чувствовала, как потрескивает электричество в комнате, как будто надвигалась гроза.

Мои ноги начали двигаться до того, как мой мозг успел осознать, что только что произошло. Когда послышался звук бьющегося стекла, позади меня раздалось хриплое рычание, и мои ноги задвигались быстрее, поднимаясь по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки за раз.

Меня не должно было это волновать, и прямо сейчас мне было все равно, но я не могла не задаться вопросом, что случилось с этим человеком, что сделало его таким, каким он был.

Никто не рождался с таким разнообразием страданий, как у Роама.

На дрожащих ногах я поспешила наверх в его комнату и долго смотрела на гардеробную, прежде чем снизу донесся новый грохот и шум. Раздался приглушенный рев, и он напугал меня настолько, что толкнул вперед.

И, как хороший питомец, я закрыла за собой дверь шкафа, заперла себя в клетке.

Глава 34

Вик

Прошло тридцать шесть часов с тех пор, как Настасью похитили. Роама видели на его работе, но никогда с женщиной. Парня всегда видели входящим в здание, но никогда не выходящим из него. Как, черт возьми, он выбирался, я не знал, но он, казалось, был везде одновременно. Чем больше времени проходило, тем более очевидным был вывод. Скорее всего, он держал ее у себя дома. К сожалению, никто не знал, где проживает Роам. Или, может быть, а так, скорее всего, и было, они не были настолько глупы, чтобы выдать его местонахождение.

В любом случае, он был призраком. Фантомом. Гребаным чудовищем.

Мы без остановки говорили о стратегии, и после вмешательства Ларедо Саша предложил воспользоваться любезностями и услугами из жизни, которую мы давно оставили позади, и, хотя нам было с чем работать, этого было достаточно, чтобы заставить человека попотеть. С каждым новым партнером, который поклялся нам в своих услугах, я все больше чувствовал, что мы можем одержать верх. Мы собирали армию, которая, возможно, не соответствовала его армии, но была способна причинить этому человеку чертову тонну головной боли, если он того пожелает.

Никто не мог править в одиночку, и территория Роама, хотя и быстро росла, граничила со многими знакомыми, которые могли шутя трахнуть ему мозги, пусть даже только для того, чтобы разозлить.

А я просто хотел вернуть свою девушку.

Моя голова была дырявым ситом, из каждой маленькой дырочки которого сочилась уныние. Я не спал. Каждая моя мысль раздражала и наказывала.

Сидя на краю ее кровати в темноте, я постоянно звонил ей на мобильный, и, хотя гудок шел, он оставался без ответа, переключаясь на ее голосовую почту. Я оставлял короткие сообщения, зная, что она никогда их не получит, но мне нужно было сказать свое слово.

— Привет, это Нас. Оставьте сообщение. Возможно, я перезвоню вам. А может, и нет. Так что заинтересуйте меня.

Я мог слышать ее нахальную улыбку в этом сообщении. Я мог видеть прищуренные глаза и позу, умоляющую вас испытать ее. Боже. Нас была умна и дерзка, и отдавала всю себя, не прося ничего взамен.

Моя маленькая чертовка, сотканная из огня и пламени.

Я был сломленным человеком без нее.

Она напугана? Испугалась? Она поела? Спала? Что они с ней делали?

Это сводило меня с ума.

От одного звука ее голоса у меня заболело сердце. У меня перехватило горло, но поскольку мы всегда справлялись со своим гневом и горем с юмором, легкая улыбка изогнула мои губы, когда я пробормотал:

— Знаешь, если ты хочешь моего внимания, есть и другие способы получить его. Позволить похитить себя? Многовато даже для тебя.

Несколько часов спустя.

— В тот день на пирсе… это кольцо, сердцевидное в пластиковом шаре… — Я сделал паузу, опасаясь раскрыть слишком много мобильному устройству, а не самой женщине. Итак, я попробовал еще раз. — Я не думаю, что есть на свете человек, который предан тебе больше, чем я. С тех пор как я стал достаточно взрослым, чтобы понять, что ты для меня значишь. — Я тяжело сглотнул и закрыл глаза. — И я хочу, чтобы ты вернулась. Ко мне.

Затем, в полночь, я лежал в ее постели, погрузившись с головой в ее сладкий аромат.

— Что бы я отдал за еще один поцелуй.

Уже близился рассвет, когда я попытался снова. Мои глаза слипались, были сухими и зудели от недостатка отдыха. Следующее сообщение, которое я оставил, было мрачным, но решительным.

— Я устал ждать, детка. Все будет по-другому, когда ты вернешься.

Если ты вернешься.

Мысль застряла у меня в голове, и во рту появился горький привкус.

Нет. Я бы не стал об этом думать. Я не мог.

И когда сквозь жалюзи пробились первые лучи солнца, я встал и принял душ в ее ванной, потом оделся в ее комнате. Я выпил свою первую чашку кофе на ее кухне, хотя бы для того, чтобы почувствовать себя ближе к ней.

Сегодня она возвращалась домой. Без вопросов. Я гарантировал это. Если бы он выбирал проблемы, я бы дал ему самую большую. Он понятия не имел, с кем имеет дело. Он затеял опасную игру, и моим призом была его голова. У меня не было проблем с пролитием крови за мою женщину. На самом деле, в этот момент, когда гнев и ярость нарастали во мне с каждым мгновением, я чертовски жаждал этого.

Я бросил ему вызов, чтобы он испытал меня. Именно сегодня из всех дней.

Пока я молча сидел, глядя в пространство, входная дверь открылась, и вошел Саша, выглядевший безупречно в своем светло-сером костюме. Не говоря ни слова, он взял кружку, налил в нее кофе и медленно подошел, вглядываясь в мое лицо усталыми глазами.

Ему не нужно было подсказывать мне.

Я на мгновение посмотрел на свой телефон, прежде чем взять его и поднести к уху. Прозвучало всего два гудка, прежде чем он ответил.

— А, Виктор, — любезно ответил Роам. — Надеюсь, ты не слишком расстроился из-за того, что я пропустил твои звонки. — Я слышал его чертову улыбку. — Все… сколько их было... тридцать семь?

Не огрызайся. Просто отпусти это. Подави это.

Я сосредоточилась на своем дыхании.

— Я понимаю. Ты занятой человек.

Пауза Роама была прекрасна. Моя холодная реакция возымела желаемый эффект.

— Да, — был его краткий ответ. — Сейчас, как ты знаешь, я занят тем, что развлекаю милую брюнетку. Ее огонь просто исключителен. — Он со знанием дела сказал: — Она так красиво дерется, не находишь?

Если бы он, бл*дь, прикоснулся к ней, не было бы места на земле, где он был бы в безопасности от меня. Если бы я нашел на ней хотя бы одну царапину, я бы последовал за этим демоном в глубины ада, чтобы попробовать его кровь.

Моя челюсть напряглась вместе с хваткой на моем телефоне.

— Настасья… бесподобна.

— Хм. — Роам издал звук глубоко в груди. — Я не знаю об этом. Но ты сам это говоришь. — И, наконец, пассивно-агрессивная вежливость закончилась. — Сейчасм. — В его голосе звучала скука. — Я полагаю, ты хотел бы, чтобы она вернулась.

Это было тяжело. Мне хотелось кричать во все горло. Спорить и злиться, пока мое лицо не посинеет. Но я не кусался. Нет. Вместо этого я просто сказал:

— У меня есть для тебя предложение.

Роам, казалось, был слегка удивлен моим прямолинейным, но спокойным поведением, и я мог сказать, что его раздражало то, что он не получил от меня той реакции, которую хотел. Особенно, когда он резко произнес:

— Я весь внимание.

О, нет. Я не собирался так легко сдаваться, особенно после того, как он устроил сцену.

— «Сердцеедки». Через час.

И Роам от души смеялся, пока наконец не сказал:

— Это смело с твоей стороны, Виктор. Я сказал, что ты мне нравишься. Не будем форсировать.

К концу дня я был уверен, что буду нравиться ему меньше.

— Это не подлежит обсуждению.

Роам усмехнулся.

— Все можно обсудить. Когда у тебя есть власть, все, черт возьми, становится гибким до того момента, пока я не посчитаю, что это не так. Ты чувствуешь меня, мальчик? Я сказал тебе однажды. Скажу тебе снова. Я твой папочка. Ты мой подопечный. Ты пришел ко мне ни с чем, кроме долга и слабых обещаний. Я выполнил свою часть нашей сделки, и теперь ты принадлежишь мне. У всего есть цена. Каждый долг должен быть выплачен.

О, пожалуйста. Хватит долбаных монологов. Расскажи о своем стандартном злодейском дерьме.

Трахни меня.

Я не колебался.

— Приведи мою женщину, и мы поговорим.

Так вот Роаму не нравилось, когда ему приказывали. Это было общеизвестно, но он еще больше выдал себя, когда начал:

— Слушай сюда, х*есос…

Я повесил трубку, а когда почувствовал руку Саши на своем плече, то вздохнул, но чисто механически. Независимо от того, как глубоко я вдыхал, я не чувствовал удовлетворения и не почувствовал бы его до тех пор, пока Настасья снова не окажется в моих объятиях, устроив мне ад.

Каждая клеточка моего существа говорила мне, что он придет, но, как и было предсказано, он заставил нас ждать.

Я знал, что он так и сделает.

Целью Роама было нарушить равновесие, восстановить контроль, поэтому, когда он вошел в пустой бар с горсткой головорезов за спиной, никто не удивился.

Я ждал, что хоть мельком увижу свою женщину, но ничего не увидел, и когда я посмотрел на его лицо, он бросил один взгляд на мое разгневанное выражение и ухмыльнулся.

— Что? Ты же не думал, что я приведу ее до того, как будут проведены переговоры, не так ли?

Ярость клокотала глубоко под моей кожей, постоянное кипение где-то в неизвестном, но достаточно глубоком месте, чтобы я почувствовал это в центре своего существа, и на одно мгновение оцепенение, окутывающее меня, рассеялось настолько, что слова вырвались прежде, чем я смог остановить их.

— Если ты тронешь ее, я убью тебя.

— О, пожалуйста, — сказал раздражающе спокойный мужчина, оглядывая комнату. — Я вижу привлекательность ее характера, но она не в моем вкусе. — И когда его холодный, невозмутимый взгляд остановился на мне, его губы изогнулись, когда он добавил вызывающе: — Но твоя сестра, с другой стороны….

Не поддавайся. Это то, чего он хочет. Успокойся, приятель. Одно препятствие за раз.

Челюсть Саши застыла, и я увидел, как его пальцы напряглись, а затем сжались в кулаки, как будто он хотел ударить Роама. У меня самого была похожая реакция, и когда мое сердце колотилось так сильно, что я был уверен, что каждый может сосчитать время каждого удара, я сделал ровный вдох и отогнал свой гнев в сторону.

Я не мог быть эмоциональным, не при обсуждении бизнеса. Я бы не показал свою задницу и не отдал бы этому придурку верх. Это было слишком важно, чтобы облажаться из-за нескольких ехидных слов.

Карма. Я твердо верил в это дерьмо и находил утешение в том, что однажды все, что Роам сделал в жизни, вернется к нему в тройном размере. И я, черт возьми, надеялся, что буду там и увижу его крах.

Какое это было бы прекрасное зрелище.

В конце концов, чем выше они забираются, тем тяжелее падают.

Темный взгляд Роама обвел комнату, приветствуя людей.

— Лев. Саша. Так приятно тебя видеть. У вас здесь хорошее местечко. — Когда он добрался до Филиппа, то произнес: — Не знаю тебя. — Потом Алессио: — Или тебя. — А затем он замер, когда Ларедо встал, слегка наклонив голову. — Однако тебя я смутно помню.

Ларедо удивил мужчину, шагнув вперед и протянув ему руку. Роам долго смотрел на него сверху вниз, прежде чем взять ее и сильно пожать. Ларедо сказал:

— Я знал Артема.

И упоминание о приемном отце Роама заставило его глаза сверкнуть на мгновение, прежде чем он успокоил свои эмоции и холодно фыркнул:

— Да, ну, половина Нью-Йорка тоже.

Ларедо слабо улыбнулся.

— Ты продолжил то, на чем он остановился. Уверен, он бы гордился. В конце концов, это то, к чему он тебя готовил.

Неожиданно выражение лица Роама стало жестким.

— Ты имеешь в виду, для чего меня готовили?

Ларедо посмотрел на взрослого психопата, как на трудного подростка, и покачал головой.

— Нет. Я видел это. Я видел, как он выглядел, когда говорил о тебе. Его гордость было трудно не заметить. Он любил тебя.

Роам горько рассмеялся.

— Артем любил деньги, славу и власть, больше ничего.

На это я безразлично ответил:

— Каков отец, таков и сын.

Моя цель была верной, и выстрел попал в нее.

Медленная ухмылка на его губах была смертельной.

— Мы собираемся сделать это или как? — Он посмотрел на часы. — Я очень занятой человек. У меня есть город, который нужно разрушить.

Хорошо. Мы сделали это.

Мой желудок сжался. У меня было не много, но достаточно, чтобы почувствовать некоторую уверенность, когда я сказал:

— Я немного разбираюсь в работе, которую ты выполняешь, и еще до того, как ты приступишь к ней, я хочу прояснить… — Я посмотрел ему прямо в глаза. — С меня хватит. — Его взгляд стал жестче, но я чувствовал, что должен заставить его вникнуть в суть. — Больше никакой грубой работы. Больше никаких неожиданных визитов. Больше никаких притязаний на наших женщин. Больше никаких долгов, отметок или обязательств. — Мой тон понизился. — Дело сделано.

Как и предполагалось, ему это не понравилось.

Челюсть Роама застыла, и в тот момент, когда он поднял руку, его головорезы двинулись вперед.

— Я не знаю, где ты прячешь свои яйца, учитывая, что их гребаный размер, но…— Когда его головорезы окружили его, они полезли в карманы своих пальто, и неудивительно, к чему они готовились. — Ты не предъявляешь требований. Ты не в том положении, чтобы сделать что-то большее, чем просить у меня прощения и предлагать свое вечное рабство. С чего ты взял, что я соглашусь на это?

Бл*дь, он был мудаком.

Это было отвратительно, но я с величайшим удовольствием объявил:

— Потому что, если ты этого не сделаешь, я позвоню. Этот звонок будет переадресовываться и переадресовываться снова, пока ты не окажешься застрявшим в грязи, неспособным двигаться в любом направлении по своей территории, не причинив себе очень неприятных беспокойств.

Это, я видел, привлекло его внимание.

Дерзость, которая была в нем всего мгновение назад, начисто испарилась, когда он нахмурился. И когда я говорю, что Роам колебался, он именно это и делал.

— Объясни мне это.

Дерьмо. С удовольствием.

— Видишь ли, — я отвернулся от него и начал расхаживать по комнате, уточняя: — Мы с тобой из одного поколения, но у нас были очень разные идеалы. Наша мораль, как масло и вода. И пока ты боролся за власть… — Я встал между Сашей и Львом. — Мы устанавливали прочные связи, поддерживали растущую дружбу и укрепляли контакты. — Я пристально посмотрел на этого стойкого мужчину. — Думаешь, ты был моим последним вариантом? — Я подавился смехом. — Ты был моим первым. — Мой тон понизился, когда я окинул его взглядом по всему телу. — Потому что ты был самым простым.

Выражение лица Роама стало жестким.

— Переходи к делу, Виктор, и быстро, пока ты мне не надоел, и я не начал оформлять эту комнату в моем любимом цвете — красном.

Хорошо. Отлично. Вот оно.

— К востоку от «Учеников» находится территория «Армии шинелей». На западе — территория «Солдадас де Сатана». Прямо перед вами? Это земля «Выдающихся гадюк». И за твоей шестеркой местность Малоккио. — Роам никак не отреагировал на то, что я выплескивал знания, которые я узнал по пути, но я надеялся, что получу реакцию на то, что собирался ему рассказать. — Эти твои тропинки довольно милы. Ты получил лучшее расположение в лучшей части города. Должно быть это приятно. — Я облизнул губы и не сводил с него глаз, когда произнес: — Было бы обидно, если бы тебе запретили выходить оттуда.

То, как изменилось выражение лица Роама, удовлетворило меня так, что я не смог бы описать.

Саша хладнокровно произнес:

— Было бы трудно вести бизнес только в радиусе десяти кварталов.

— Даже невозможно, — клинически добавил Лев.

О, да. Я видел, как винтики и шестеренки вращались в его голове. Он думал и думал усердно.

Выражение лица Роама дрогнуло всего на мгновение, прежде чем он выпрямился, а затем заявил сверхуверенно:

— Ты блефуешь.

Блефовал ли я? Готов ли он рискнуть своей торговлей? Я не был так уверен. И судя по его виду, он тоже.

— Я? — спросил я его, прежде чем повернуться к Саше. — Неужели это прозвучало так, будто я блефовал? — Саша покачал головой. Итак, я повернулся ко Льву и спросил: — Я блефую, брат?

На что Лев ответил отстраненно:

— Нет. Это не так. Брат.

И просто чтобы доказать это, я дернул подбородком в сторону мужчин, стоящих в стороне. Не говоря ни слова между нами, они достали свои мобильные и стали звонить, включив громкость каждого из своих устройств.

Алессио включил громкую связь в телефоне.

— Роам. Страйкер здесь, — поприветствовал лидер «Выдающихся гадюк». — Что я могу сказать, мой друг? Метка есть метка. Это наш путь. Все долги должны быть выплачены.

И челюсть Роама дрогнула.

Затем Филипп поднял свой собственный сотовый.

— Приветствую тебя, Роам, — произнес Артур, британский эмигрант, который был новым лицом «Армии шинелей», со своим величественным акцентом. — Я надеялся, что до этого не дойдет, но «Хаос» и моя семья уходят корнями далеко в прошлое. Боюсь, гораздо дальше, чем мы с тобой.

Роам закрыл глаза, и напряженное выражение его лица говорило о том, что он готов сорваться с места.

Ларедо положил еще один телефон на стойку.

— Привет, Роам. Каталина Акви, — сказала рослая женщина-матриарх «Солдадас де Сатана». — Ты знаешь, что ты мне нравишься, Роам. В этом нет ничего личного.

И когда Роам открыл глаза, он устремил на меня свой черный, нечеловеческий взгляд и произнес слова, сказанные мне не так давно.

— Бизнес редко бывает честным, Кэт.

Когда Ларедо поднял мой собственный телефон, Этторе, капо Малоккио, вздохнул, явно не желая начинать войну со своим ближайшим союзником.

— Слушай, Роам. Я безумно полюбил тебя, но это было неизбежно. Мои яйца в тисках, и я не хочу, чтобы они были отрезаны начисто. — Затем он искренне сказал: — Мне очень жаль.

Роам опустил ошеломленное лицо и начал смеяться, наконец поняв, что то, что произошло дальше, было его решением и только его.

Насколько сильно он жаждал войны?

Достаточно, чтобы потерять все?

Я не знал. Он был достаточно сумасшедшим, чтобы стремиться и к войне, и к победе.

Роам наконец поднял голову, и когда он начал медленно кивать, сжав губы, я мог видеть это. Он был удивлен. В его взгляде было что-то еще. Своего рода признание. Он выглядел почти впечатленным.

Я слегка пожал плечами.

— Скажи мне, что я блефую. — Борьба нарастала в нем, но я был здесь не для этого. Я был здесь ради нее, но показать это было вишенкой на торте. — «Хаос» был огромной фирмой. Мы управляли этим гребаным городом. Мы справлялись с этим хорошо; мы правили со стилем. Мы сделали все правильно. И пока ты собирал своих сломанных кукол, мы собрали могущественных союзников. Те, которые остаются верны нам, потому что мы не заставили их подчиняться и не требуем уважения. Мы предложили свою поддержку. Мы заслужили эту поддержку в ответ.

Челюсти Роама сжались от оскорбления. Мне было все равно.

— Я знаю, это тебя не сломает. Я знаю, ты сможешь оправиться от этого. — Я бросил на него понимающий взгляд. — Но ты будешь страдать из-за этого. Восстановление займет время, я не уверен, что у такой растущей фирмы, как ваша, есть время, потому что мы знаем, как это происходит. Ты теряешь хоть каплю власти, и кто-то претендует на твой трон. И куда тогда пойдет эта ваша армия? Интересно, они тебе верны? Или они взбунтуются и пойдут дальше при первых же признаках слабости? — Взгляд Роама потускнел, и он, казалось, действительно обдумывал мои слова. — Если ты хочешь войны, я дам тебе ее, но я буду предельно честен, — я выложил последнюю карту. — Мне больше нечего терять, и это делает меня опасным ублюдком.

Роам на мгновение уставился в пространство, и когда прекрасные слова о поражении, я чуть не откинул голову назад и не заревел от победы.

— Что ты хочешь?

— Ничего, — был мой искренний ответ.

Роам усмехнулся с явным скептицизмом.

— Не шути со мной.

— Мы не такие, — сказал Саша. — Мы не хотим драки. Война не наш стиль. Мы не хотим делать из тебя врага, Роам. Мы не настолько глупы. Мы просто хотим, чтобы Настасья вернулась целой и невредимой. — Старший Леоков сделал паузу. — А поскольку ты не из тех, кто даром что-то отдает, возможно, мы с тобой сможем прийти к какому-нибудь соглашению. Тому, которое сделает нас обоих счастливыми.

Роам выглядел незаинтересованным.

— Что ты можешь мне предложить такого, чего у меня еще нет?

Я ненавидел, что Саша должен был это сделать, больше потому, что я был причиной. И когда он сказал эти слова, я понял, что пути назад нет.

— Я бы предпочел обсудить это наедине, но, уверяю тебя, оно того стоит.

Роам долго смотрел на старшего Леокова.

— Ты так хотел уйти. Ступишь хоть на палец в этот бассейн, и акулы будут кружить вокруг тебя. Ты уверен, что хочешь этого?

Я наблюдал, как мой лучший друг на мгновение задумался, прежде чем ответил:

— Моя семья выросла. Мое время в качестве воспитателя подошло к концу. Теперь мне это ясно, — пояснил Саша. — Мне всегда суждено было быть частью этого мира, пусть даже на расстоянии. — Саша был умным человеком, и он посадил семя, которое планировал посеять сразу. — Всегда разумно иметь скрытое оружие в своей артиллерии. Я мог бы быть твоим.

Когда голова Роама слегка наклонилась, стало ясно, что Саша привлек его внимание.

— Неизвестный вариант.

— Тихое партнерство, — предложил Саша, потому что Саша не был ничьим сотрудником. Он был не из тех, кем можно командовать.

Наступило короткое молчание, не неловкое, а задумчивое. Время, необходимое для рассмотрения всех вариантов и результатов. Превышают ли затраты выгоду. Роам устремил на Сашу свой напряженный, но подозрительный взгляд и, не увидев в Сашиных словах ничего, кроме искренности, махнул рукой, и головорез повернулся и вышел прямо за дверь. Удивительно, но Роам подошел на шаг ближе, с интересом оглядывая клуб.

— Хорошее у вас здесь местечко. Каков ваш оборот?

Саша просто ответил:

— Хороший, — и Роам многозначительно ухмыльнулся. «Сердцеедки» были самым популярным заведением в этой части города. Конечно, все хорошо получалось. Мы убивали конкурентов без ножа или пистолета.

И поскольку мне действительно не нравился Роам, я бросил эти слова ему в лицо, безучастно произнеся:

— Да. Неплохо для ущербных, безрассудных и сумасшедших.

Роам замер на мгновение, прежде чем его губы растянулись в широкой улыбке. Он погрозил пальцем мне в лицо.

— Я знал, что ты мне нравишься. А меня редко впечатляют. Дерзкий, черт возьми, скажу я тебе. — Затем он облизнул губы и сказал: — Что мне нужно сделать, чтобы выпить здесь?

Лев бесстрастно пробормотал:

— Попроси об этом.

Бровь Роума приподнялась при виде такого отношения несгибаемого человека.

— Чистый виски.

Но Лев не шевелился. Никто этого не сделал. Мы подождали, и пока мы это делали, Роам снял пиджак, обнажив скромную кожаную наплечную кобуру и блестящий серебряный брелок. Он аккуратно положил пиджак на чистую стойку, затем одну за другой снял запонки, сунул их в карман и закатал рукава накрахмаленной белой рубашки под сшитым на заказ темно-синим жилетом.

Все взгляды были прикованы к нему, но мой собственный не отрывался от двери.

С каждой секундой мне становилось все труднее и труднее дышать. Ожидание убивало меня.

Звук приближающихся шагов заставил меня выпрямиться. Я сделал шаг вперед, и в тот момент, когда грубая рука хватила ее за плечо и втянула в помещение Настасью с грубым мешком на голове, я увидел перед глазами красный цвет.

Мое сердце билось у меня перед глазами. Свистящий звук крови, хлынувшей в мои уши, оглушил меня. Я не сводил с нее глаз, когда мои ноги начали двигаться. Я шел, затем побежал, и когда я был достаточно близко, чтобы дотянуться до головореза, который держал руки на моей женщине, я схватил за его рубашку, сжал достаточно сильно, чтобы разорвать ткань, и резко бросил:

— Убери свои гребаные руки от нее, — прежде чем оттолкнуть его достаточно сильно, чтобы он споткнулся.

Моя позиция была известна, второй головорез отступил назад с поднятыми руками, и в ту секунду, когда я посмотрел на нее сверху вниз, я, наконец, снова начал дышать. Мое сердце громко билось не в такт. Протянув руку, я осторожно снял мешок с ее головы, и она прищурилась, моргая после темноты.

В тот момент, когда наши взгляды встретились, ее красивое лицо превратилось из безумного в несчастное, а плечи поникли. Она выдохнула:

— Вик, — и весь мир исчез.

Это была просьба. Мольба. Противоядие от яда, который она проглотила.

Это было все.

Она была всем.

Мое сердце. Моя душа. Причина, по которой я существую в этом дерьмовом, *банутом мире. И будь я проклят, если кому-нибудь придет в голову разлучить нас. То, что у нас было, было постоянным. Вечным. Ничто, кроме смерти, не могло разлучить нас, и даже тогда я провел бы свою загробную жизнь в поисках ее.

Без Настасьи жизнь просто не стоила того, чтобы жить.

Мое горло туго сжалось. Я проглотил комок, протянул руку и притянул ее в свои объятия, окутывая теплом и безопасностью. Положив подбородок ей на макушку, я тихо сказал:

— Мне нужно услышать, как ты это скажешь. Скажи мне, что ты в порядке, детка.

— Я в порядке, — прошептала она в ответ, ее руки отчаянно двигались, крепко сжимая мою спину, цепляясь за все, до чего могли дотянуться.

Я не хотел спрашивать.

— Они не причинили тебе вреда, не так ли?

Она покачала головой у моей груди, прижимаясь ко мне, словно пытаясь слить нас в одно целое.

— Я хочу домой, Вик.

Конечно, она хотела.

Без проблем. Все, что она хотела, было ее.

Роам посмотрел на Настасью так, как мне не понравилось, прежде чем сесть за барную стойку.

— Я хочу выпить.

Лев бросил взгляд на Сашу и, по его кивку, обошел стойку, чтобы налить Роаму.

— Мы уходим, — объявил я, и в тот момент, когда мы повернулись, чтобы уйти, я услышал его.

— Где мои манеры? — Я повернулся назад, чтобы увидеть, как Роам смотрит на Настасью сверху вниз полуприкрытыми глазами, прежде чем он поднял свой виски и произнес: — Я слышал, вас можно поздравить. Виктор. — Мое замешательство было очевидным, он устроил из этого целое шоу, выглядя раскаявшимся, слегка покачав головой и заявив: — О боже. Я забыл. Он ведь не знает, не так ли?

Позвоночник Настасьи напрягся. Я притянул ее ближе и хмуро посмотрел на Роама.

— О чем ты говоришь?

Слабое заявление Настасьи было адресовано мужчине, потягивающему виски.

— Пожалуйста, не надо.

Но Роам вел себя так, будто даже не слышал ее.

— Настасья беременна. — У меня свело живот. — Ты будешь отцом. — Он упал сжался еще сильнее, когда Роам поднял свой стакан и отсалютовал нам едкой улыбкой. — Mazel tov (прим. — фраза на иврите, которая используется для поздравления в честь какого-либо события в жизни человека).

Все мое тело замерло. Мое сердце совсем перестало биться.

Нет.

Я не слышал того, что только что услышал. Я не мог.

Нет.

Это была шутка. Розыгрыш.

Это должно было быть шуткой.

Но… он не заикался. На самом деле то, что он сказал, было очень ясным, с безупречным исполнением, предназначенным для шокирования. И это определенно принесло результат.

У меня пересохло во рту, пока я пытался сосредоточиться. И среди суматохи и паники мне удалось переключить внимание на Нас, которая…

Ты что, бл*дь, издеваешься надо мной прямо сейчас?

…выглядела чертовски виноватой.

На первый взгляд удивление Саши совпало с моим. Лев просто стоял, бесстрастный и напряженный. Филипп хмуро посмотрел на свою бывшую невесту, а брови Алессио взлетели вверх. Тем временем Ларедо оглядывал комнату с выражением лица, которое я мог бы описать только как отеческое разочарование.

Шквал эмоций, которые я испытал, утроился, когда моя хватка на ней ослабла. Ее пустые глаза остановились на мне и огляделись вокруг, прежде чем снова взглянуть на меня, произнеся деликатное, но унылое:

— Я собиралась сказать тебе.

Что?

Что?

Меня затошнило.

Отец. Мой. Ребенок. В ней.

Я даже не мог начать переварить услышанное.

— Вик, — позвала она меня, но это прозвучало приглушенно.

Внезапно мое поведение изменилось, и гнев захлестнул меня, раздирая на куски. Прежде чем я сошел с ума, я пошел вперед.

— Вик, подожди!

Нет. Мы не делали этого здесь, сейчас, перед ним. Я продолжал идти, и когда она догнала меня, я почувствовал на себе ее жалкий взгляд.

— Пожалуйста. — Слезливая мольба разбила мое чертово сердце.

Да, я был зол, но она была моей женщиной, так что я замедлил шаги, сделал глубокий вдох и протянул ей руку. Было слышно, как она вздохнула с облегчением, и в тот момент, когда ее маленькая холодная рука скользнула в мою, мой гнев померк. Ее пальцы переплелись с моими, и, хотя я отказывался смотреть на нее, я утешительно сжал их. Краем глаза я видел, как она время от времени оборачивалась, чтобы посмотреть на меня, но умно хранила молчание.

Моя челюсть сжалась так сильно, что у меня заболела голова.

Настасье предстояло кое-что объяснить.

Когда я привезу ее домой, когда она будет чистой, накормленной и устроится поудобнее, мы собираемся поговорить.

А я, чувствую себя таким, каким был?

Дерьмо.

Боже, помоги ей, когда мы это сделаем.

Глава 35

Настасья

Было два способа взглянуть на эту ситуацию.

Хорошей новостью было то, что Вик теперь знал, и, хотя, по общему признанию, это был дерьмовый способ узнать, я почувствовала облегчение, что теперь это стало известно. Плохая новость заключалась в том, что, судя по тому, как застыла его челюсть, это была новость, которую он не хотел слышать. И именно поэтому я хотела отложить разговор с ним на некоторое время. По крайней мере, пока у меня не появится план.

Я могла сказать, что Роам испытывал какое-то нездоровое удовольствие, раскрывая мой секрет, и я знала почему.

Это было наказанием, простым и понятным.

Роум был не из тех, кто благосклонно относится к манипуляциям, и да, я манипулировала им.

Кто мог винить меня? Я не знала, собирался ли этот парень убить меня или нет.

Небольшой совет Кастора на какое-то обезопасил меня, пока я не испортила все, неосознанно взорвав Роама чем-то таким простым, как прикосновение. Я все еще была озадачена этим, но было ясно, что Роаму не нравилось, что я знаю, что на него так влияет. И поэтому он решил отомстить мне, сделав это самым жестоким из возможных способов.

Меньшего я от него и не ожидала. Я не знаю, почему я это сделала.

Когда мы подъехали к моему дому, я уже могла видеть, что произошли изменения. Входная дверь была другой, в чем-то казалась больше, тяжелее, усиленнее. Сигнализация на входе была изменена, так что я могла только предположить, что за последний день или около того я получила обновления. Маленькие черные камеры, которых раньше не было, были направлены во все стороны.

Мое сердце сжалось от чувств, стоящих за всем этим.

Я могла только догадываться, что это было сделано в надежде, что после всего, что произошло за последние несколько дней, эти изменения помогут мне снова почувствовать себя в безопасности в собственном доме.

Пока было слишком рано говорить.

Вик заглушил машину и остался на месте, глядя прямо в окно, затем бесстрастно сказал:

— Мы собираемся войти внутрь, и ты не будешь говорить. — Мое сердце сжалось от отстраненности, который я чувствовала, но он был в ярости. Я поняла. — Ты примешь душ, пока я приготовлю тебе что-нибудь поесть. После того как ты поешь, я осмотрю твое тело, чтобы убедиться, что ты в порядке. — И как только я открыла рот, чтобы повторить, что со мной все в порядке, он оборвал меня взмахом руки и горьким смехом. — Думаю, ты простишь меня за то, что я не поверил тебе на слово прямо сейчас. — Мои губы сжались. — После того как я буду уверен, что ты в порядке, и я, наконец, смогу сделать вдох, не чувствуя, что задыхаюсь, — о, милый, — мы поговорим, и ты объяснишь, почему я должен был узнать то, что я только что узнал, так, как это получилось.

Он велел мне не говорить, а я не хотела испытывать судьбу, поэтому просто кивнула.

Вик вышел из машины, подошел к пассажирской стороне и нежной рукой помог мне выбраться. И когда наши пальцы сомкнулись, я посмотрела на то место, где наши руки соединились, и мой желудок скрутило. Несмотря на то, что он был в ярости, он обращался со мной осторожно. И любовь, которую я чувствовала к нему, поднялась до уровня, о котором я даже не подозревала.

Он не торопясь проводил меня наверх,, сопроводил в ванную, оставил свежие полотенца и подобрал для меня удобную одежду. Потянувшись в кабинку, он отрегулировал горячую воду до тех пор, пока из брызг не пошел пар, затем добавил холодной, чтобы достичь нужной температуры, прежде чем подойти к моей слабой фигуре, стоящей у раковины. Знакомыми движениями он раздел меня, внимательно осматривая мое тело, как если бы он был торговцем антиквариатом, а я — семисотлетней вазой. Большой синяк на моем бедре был темно-фиолетового цвета с желтовато-зеленой окантовкой. И когда глаза Вика остановились этом на месте, выражение его лица потускнело. Я поймала себя на том, что прикрываю синяк рукой в слабой попытке успокоить его. Это действительно выглядело хуже, чем было на самом деле. После мгновения плотной, удушающей тишины, окутывающей нас, он выпрямился, взял меня за локоть и повел в душ, оставаясь там, пока я не стала под струю, окутывая свое тело расслабляющим теплом.

Его голос звучал устало, когда он сказал:

— Не торопись, но держи дверь открытой. Если я тебе понадоблюсь, просто позови. Я вернусь через несколько минут с едой. — Со своего места в душе я наблюдала, как он колеблется у двери. Слова звучали так, словно застряли у него в горле. — Знание, где ты была, с кем ты была, сводило меня с ума. — Следующие слова произвели на меня такой же эффект. — Я бы снес стены голыми руками. Изуродовал бы, искалечил бы и убил. Ради тебя я бы начал войну. — Он поднял руку и легонько постучал костяшками пальцев по дверному косяку, отказываясь оглядываться. — Сделал бы все, чтобы привести тебя домой в целости и сохранности.

У меня участилось сердцебиение. Моя грудь одномоментно смягчилась, а затем болезненно сжалась.

А потом я осталась одна.

Тогда, и только тогда, я повернулась и подставила лицо под струю, позволив ей смыть слезы, которые требовали освобождения.

Как и обещал, он ждал меня, когда я вышла. Приняв душ и освежившись, я долго смотрела на него из открытого дверного проема, прежде чем войти в свою комнату и осторожно приблизиться.

На моем туалетном столике стоял поднос с двумя бутербродами, нарезанным яблоком, бутылкой воды и банкой газировки. У меня громко заурчало в животе, и краем глаза я увидела, как взгляд Вика метнулся ко мне. Зная, что это его успокоит, я подошла к подносу и взяла бутерброд. Откусила кусочек, и в тот момент, когда я поняла, что это было, еда превратилась в пепел во рту.

Это было арахисовое масло и желе. Тот самый бутерброд, который Роам приготовил на моей кухне в тот день, когда забрал меня из безопасности моего дома.

Я сразу же решила, что возненавижу это сочетание навсегда.

Мой желудок скрутило, когда я отложила бутерброд и потянулась за ломтиком яблока. Оно было сладким и хрустящим, и через мгновение я обнаружила, что проголодалась, съев все ломтики в рекордно короткие сроки. Я открыла бутылку с водой, отхлебнула из нее, затем случайно взглянула на Вика.

Он пристально смотрел на мой живот, заставляя его сжаться.

Прощупывая почву, я начала с вопроса:

— Насколько ты зол?

Скрестив руки на груди, Вик коротко ответил:

— А ты как думаешь?

Итак, я вытащила большие пушки, говоря как можно спокойнее.

— Ты расстроен из-за меня, и это нормально, даже оправдано, но я хотела бы напомнить тебе, что два дня назад меня забрал из дома психопат с бешеным стояком на тебя, и я ни разу не винила тебя и не буду, потому что, хотя ты был технической причиной, я знаю, что это была не твоя вина. Так что, если ты думаешь, что можешь уделить мне секунду, я постараюсь объясниться как можно лучше.

Что ж, это сработало.

Я покорно взглянула на него из-под ресниц и увидела, как он проигрывает борьбу, его руки опустились по бокам. Мы стояли и смотрели друг на друга с разной степенью извинения и сожаления.

Мой вздох был усталым. Я оперлась задницей о край комода и пожала плечами.

— Это не было запланировано. Я имею в виду, ты это знаешь. Ты был там. — Я выждала секунду. — Я собиралась сказать тебе.

— Когда? — он вступил в диалог. — Когда ты собиралась мне сказать?

Мое сердце сжалось, но, по крайней мере, я была откровенна.

— Я не знаю.

— Ты не знаешь? — Вик рассмеялся прерывистым смехом. — Она не знает.

— Я испугалась, Вик, — был мой слабый ответ.

Он выглядел обиженным.

— Ты испугалась? Меня?

Это было все, что я могла вынести. Я огрызнулась:

— Ну, твоя реакция не совсем положительная.

— А что ты ожидала? — прогремел он. — Что ты беременна, мне пришлось узнать, от того мудака, который держал мой член крепко сжатым. Того самого парня, который сжег дом, превратив гребаного священника в корейское барбекю. Так что подай на меня в суд, если мне не нравится мысль о психе, который украл тебя у меня, зная раньше меня, что ты беременна. Сколько еще людей знает, Нас? Ты случайно не сказала почтальону? Мне бы не хотелось, чтобы он чувствовал себя обделенным.

Вообще-то, я никому не говорила. Даже Аника узнала об этом не от меня. Но… О нет. Все шло не очень хорошо.

Я выдохнула почти в отчаянии:

— Можешь ли ты перестать кричать на меня на минутку, чтобы я могла объяснить?

Вик выглядел так, словно буквально прикусил язык, когда глубоко вдохнул, медленно выдохнул, а затем резко кивнул мне.

Хорошо. Замечательно.

Что теперь?

Я полагаю, что в подобных случаях честность всегда была лучшей политикой. Итак, я не говорила ничего, кроме правды.

Уставшая, утомленная и с глубокой грустью, поселившейся в моем сердце, я закатила глаза и горько произнесла:

— Мы трахались с ненавистью и не планировали детей, и ты не можешь понять, почему я не сказала тебе? — Я провела рукой по лицу, слегка покачала головой и призналась: — Я сожалею о том, как это произошло, но я не сожалею о результате, Вик. Я хочу этого ребенка и знаю, что ты злишься на меня, но я рада, что он твой. — Когда его лицо немного смягчилось, я призналась: — Никогда не было никого другого. Это всегда был ты. Если бы у меня были дети, они были бы твоими. Я знала это с тех пор, как мы были детьми. А если…— О Боже. — Если…— Мое горло сжалось. — Если бы ты сказал мне, что не хочешь этого ребенка… — прохрипела я, — это меня бы убило. — Мои губы дрожали. — Я бы просто умерла. И это была реальная возможность. Поэтому я отложила этот разговор на потом.

Вик пристально наблюдал за мной, а я опустила взгляд, потому что слишком многое открывалось.

Я сморгнула слезы.

— Мне очень жаль, что я не сказала тебе. Действительно. Но я не совсем виновата. Я имею в виду, ты отдалился. Ты отстранился от меня. — Было больно это признавать. — Я думала, ты обманываешь. Я была убеждена, что ты уходишь от меня, и можешь ли ты винить меня? Все признаки были налицо. — Он попытался скрыть выражение своего лица, но мне все же удалось разглядеть скрывающийся в нем стыд. — Я узнала, что ты лгал мне почти год. Я была обижена и сбита с толку. А потом — бум. Я беременна.

Вик сделал шаг ко мне.

Я облизнула губы и продолжила говорить.

— Итак, вот я, напуганная и подавленная, и все, что я хочу сделать, это сказать тебе, но потом ты появляешься в моем доме, и ты так взволнован поступлением в колледж. И все, о чем я могу думать, это… — Дерьмо. Я собиралась заплакать. — ...как этот ребенок портит твои планы. — Одинокая слеза упала из глаза и скатилась по моей щеке. — Как я рушу твои планы. — Я провела рукой по щеке и всхлипнула. — И я так чертовски сильно люблю тебя, что решила, что на этот раз твое счастье должно быть на первом месте, потому что ты хороший человек, понимаешь?

Он сделал еще один шаг.

Но я слишком увлеклась своими разглагольствованиями, и как бы это ни разбило мне сердце, я все рассказала.

— Ты заслуживаешь делать что-то, что делает тебя счастливым, даже если мы не вписываемся в твои планы. И да, я была бы несчастна, но пока у меня был твой ребенок, пока у меня была часть тебя, я могла бы смириться с этим.

Слезы теперь текли ручьем, но во мне не было места для беспокойства.

— Ты…— Я изо всех сил пыталась подобрать слова, но вдруг вспомнила, что он однажды сказал мне. — Ты заслуживаешь того, чтобы не торопиться. — Я передала ему его слова, хотя и дрожащим голосом: — Наслаждаться живописным маршрутом.

Еще три шага, и он оказался прямо передо мной. Я подняла голову, чтобы посмотреть на него с явным страданием.

Вик поднял руку и осторожно вытер мои слезы костяшками пальцев.

— А мы?

Мое сердце замерло.

— Что насчет нас?

Вопрос прозвучал резко.

— Ты хочешь меня?

Я едва могла дышать.

— Конечно, я хочу тебя. Почему ты вообще спрашиваешь меня об этом?

— Потому что я настроен скептически, — таков был его стоический ответ.

Что ж, это сработало. Это зажгло огонь под моей задницей.

Я нахмурила брови. Грусть моя вдруг забылась.

Нахальство было сильным.

— О, это ерунда. Я хочу тебя. Я всегда хотела тебя. — Мой голос повысился. — Я так сильно хочу тебя здесь, что, когда ты уходишь, мне становится так грустно, так пусто, что я оплакиваю тебя. — И тогда я чуть не закричала. — Я любила тебя больше половины своего существования. Я была твоей всю жизнь, даже когда боролась с этим. Тот факт, что ты относишься к этому скептически, чертовски злит меня. Я хочу тебя, Вик. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, вечно и навсегда. Таков был план. Вечно и навсегда. — Боже. Мне пришлось усмехнуться. — Если бы у меня был выбор, я бы не позволила тебе уйти!

Господи. Я думаю, это было настолько честно, насколько мы когда-либо были друг с другом.

Сеанс терапии, о котором мы не знали, что нам нужен.

— Хорошо, — спокойно произнес он, повернулся и направился к выходу.

Я разинула рот.

Он был чертовски серьезен?

Ошеломленная, я пошевелилась слишком поздно. Я вышла из своей комнаты как раз вовремя, чтобы увидеть, как он идет по коридору к входной двери. Это был момент, когда я потеряла рассудок.

Я только что открыла душу этому человеку, а он уходит?

— Куда ты идешь? — Я сжала кулаки и закричала с верхней ступеньки лестницы, как визжащая банши.

Его медленный, небрежный спуск, казалось, длился целую вечность. Наконец, он добрался до места назначения. Вик открыл входную дверь.

Боже мой.

Он вышел.

Не смей.

Дверь за ним закрылась, и мои глаза расширились.

Не смей!

Защелка щелкнула, и тихий звук громко эхом отдался в моих ушах.

Я задохнулась от возмущения.

Невероятно!

Я думаю, это мог быть именно тот момент, когда я сошла с ума.

— Знаешь что? Отлично. Если хочешь, чтобы все было так… что угодно. Идеально. — Мой голос дрожал. — Я все равно планировала сделать это одна, так что…

Так…

Мои виски пульсировали.

Так…

Мои глаза затуманились, а дыхание сбилось.

Итак, я сделала единственное, что могла.

Совершенно убитая горем, я медленно села на ступеньки, уткнулась лицом в колени и заплакала так, как никогда раньше.

Моя постель была холодной, и независимо от того, сколько слоев одежды я добавила или сколько пар носков надела, мне просто не удавалось достаточно согреться. Я лежала в центре матраса, свернувшись калачиком под одеялом, слегка поглаживая живот, молча извиняясь перед своим нерожденным ребенком за то, что испортила ему жизнь.

Ага. Я напортачила по-крупному, и теперь мы оба будем страдать за это.

Я несколько раз тянулась к телефону, чтобы позвонить ему, но поняла, что он все еще у Роама. Итак, когда я услышала, как открылась входная дверь, за которой последовали тяжелые шаги и что-то похожее на лязг и грохот, я сбросила одеяло с головы и направилась к двери своей спальни. Добравшись туда, я выглянула, но ничего не увидела. Подойдя ближе к вершине лестницы, я держалась за перила, медленно ступая по ступенькам, и тогда увидела, что он снова вошел, остановившись только для того, чтобы бросить коробку в фойе, а затем снова ушел, я нахмурилась.

Что он делает?

Он постоянно приходил и уходил, и во время короткой паузы, наконец, заметил меня.

— Ты вернулся, — прохрипел я.

— Да — это все, что он сказал.

Почему он был здесь? И что это было за отношение? Он все еще злился на меня?

Потому что новость, приятель! В эту игру могли играть двое.

Я сделала еще один шаг вниз.

— Что это значит?

— Мое дерьмо, — сказал он так, будто это должно было быть очевидно.

Мои ноги коснулись площадки лестницы.

— Почему?

— Я переезжаю, — заявил он, не оставляя места для возражений, и мое сердце забилось быстрее, потому что, какого черта? — И, клянусь Богом, Нас. Не начинай. Если ты думаешь, что я упущу хоть секунду из жизни моего ребенка, ты сошла с ума. — О Боже. Этого не происходило. — Я буду спать в другой комнате, если ты действительно этого хочешь. — Таким он и был, черт возьми. — Но я разъясняю. Единственное место, где я хочу спать, это рядом с тобой. Так что, если хочешь сразиться со мной, сражайся, но я должен тебя предупредить. Я планирую победить… — Он повернулся, чтобы бросить на меня свирепый взгляд, но в тот момент, когда увидел, что мое страдание разъедает меня изнутри, все его поведение изменилось, стало каким-то образом мягче. Его жесткие плечи расслабились, а тон стал теплым. — Малыш? Слезы? Почему? Что тут происходит?

Я плакала?

Ах, дерьмо. Я плакала.

— Ты вернулся, — выдавила я пронзительные слова, когда рыдание сотрясло меня целиком, но я была слишком тронута, чтобы смутиться из-за слышимой заминки, которая оставила меня.

А Вик опустил лицо, глубоко вздохнул, медленно выдохнул. Когда он поднял голову, его неподвижность исчезла. Он сделал несколько шагов ко мне и всмотрелся в мое лицо, прежде чем взять подол своей футболки и поднять ее к моему лицу, чтобы вытереть мои слезы.

— Куда мне еще пойти? А? — произнес он так, словно не убивал меня медленно своей сладостью. — Нет другого места, где я предпочел бы быть.

Боже мой. Ему нужно было остановиться.

Это было слишком.

Я изо всех сил пыталась дышать, испытывая отчаянную потребность в освобождении, и когда мои губы задрожали, я быстро заморгала, когда руки Вика легли на мои бедра, чтобы поддержать меня. Его брови нахмурились, когда я покачала головой, не в силах сказать все, что хотела сказать прямо сейчас, и, как будто он знал, что мне это нужно, его руки скользнули вокруг моего тела, к моей спине, и он притянул меня ближе, к теплому барьеру его тела. У меня перехватило дыхание, и я содрогнулась, когда прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза.

Вик легонько покачал меня, поглаживая одной рукой спину, как будто я была ребенком, и плотина прорвалась.

— Я так сильно тебя люблю. — Мое дыхание сбилось, когда я изо всех сил пыталась произнести слова.

— Хорошо, — фыркнул он, — потому что ты — серьезная заноза в моей заднице. Это отчасти компенсирует этот факт.

Я не хотела смеяться, но это было забавно, так что я сделала это, спокойно игнорируя то, как я фыркнула ему в плечо. Но смех прошел так же быстро, как и появился.

Я чувствовала себя ужасно.

— Прости, Вик. Я знаю, что ты не планировал этого…

Но он оборвал меня, сурово нахмурив брови.

— Ты издеваешься, что ли? Это всегда было планом. Конечно, это произошло несколько неожиданно, но, — подчеркнул он, — это всегда был план. — То, что он сказал дальше, заставило мое сердце бешено забиться в груди. — Я надеялся, что мы сначала поженимся, но это больше в нашем стиле, тебе не кажется? — Его губы дразняще приподнялись в уголках. — Дикий. Безответственный. Безрассудный.

Но я все еще застряла на том, что он сказал.

Вопрос вышел циничным.

— Ты хочешь жениться на мне?

Он посмотрел на меня так, будто я сошла с ума.

— В конце концов, да.

Он сказал это так, как будто это не имело большого значения. Как будто он только что не потряс весь мой мир своим признанием.

— Но… — Каждый вдох обжигал мои легкие. — Но… — Я была в беспорядке, когда тяжело сглотнула и сказала: — Но ты даже никогда не говорил, что любишь меня.

Вик нахмурился. Он нахмурился.

— О чем ты говоришь? Конечно, говорил.

Эм-м-м. Нет.

Не говорил.

Я покачала головой.

— Ты этого не делал.

— Действительно? — скучающим тоном спросил он. — Ты уверена?

Я могла бы ударить его. Я сказала сквозь стиснутые зубы:

— Я уверена.

И тот придурок, от которого у меня был ребенок? Он сказал:

— Может быть, эти слова не так уж много значат для меня, Нас. Я человек действия. — А? Прошу прощения? — Так что, может быть, ты просто недостаточно внимательно искала.

О чем он говорил? Я была так близка к тому, чтобы сойти с ума.

С непревзойденной нежностью он потянулся, чтобы заправить выбившуюся прядь волос мне за ухо, сосредоточившись на месте теплым взглядом и мягким сердцем, а затем начал перечислять вещи.

— Бужу тебя тихим шепотом поцелуев. Приношу тебе кофе каждое проклятое утро, независимо от того, говоришь ты со мной или нет. Заставляю тебя смеяться, пока ты не фыркнешь, просто чтобы я мог смотреть, как ты улыбаешься. Еду сорок минут в неправильном направлении, чтобы убедиться, что моя девочка получит китайскую еду, которую она так жаждала, потому что я кормлю свою женщину. — У него поднялись брови. У меня тоже разболелось сердце. — Держу тампоны в бардачке. Убеждаюсь, что ты вернешься домой в целости и сохранности, а потом возвращаюсь к себе, даже если это разбивает мое гребаное сердце, потому что ты слишком напугана, чтобы просить меня остаться. — Как он узнал? — Говорю тебе, как красиво ты выглядишь, и подразумеваю это, потому что, детка, никто никогда, кроме тебя, не мог заставить меня замолчать невинным взглядом. — Мое сердце было так переполнено, что оно должно было разорваться. — Просыпаюсь посреди ночи, чтобы найти тебя рядом с собой, и считаю, что мне повезло, что это потрясающее создание хочет такого мудака, как я.

О боже.

Вик слегка хмыкнул.

— И ты не знаешь, люблю ли я тебя? Детка… были ли когда-нибудь сомнения?

О, Боже.

Были ли когда-нибудь сомнения?

Мое сердце забилось, в горле стал ком, когда он, наконец, безоговорочно произнес:

— Я люблю тебя больше, чем когда-либо находил способ выразить словами.

Ой.

О, нет.

О, нет.

Все это время в разлуке, все это время без него, мне никогда не вернуть потерянное время. И это убило меня.

Мое сердце разбилось. Мои губы дрожали. Мое лицо исказилось, когда я произнесла слова полные раскаяния:

— Я никогда не должна была отпускать тебя.

Его руки крепче обняли меня, и когда я подняла на него свой заплаканный взгляд, он признал:

— И я сделал то, что пообещал никогда не сделаю. Я принимал тебя как должное. Итак, ты знаешь. Мы оба глупцы.

Так оно и было, но казалось, что мы стали умнее, чем были вчера.

Я улыбнулась, хотя улыбка и дрожала. А когда он приблизил свое лицо к моему, я вообще перестала дышать. Ни один другой мужчина не мог заставить меня чувствовать себя так, как заставлял он. Ни один другой мужчина даже не приблизился.

Вик был другой половиной моей души. Только вместе мы составили единое целое.

И как только он потянулся, чтобы поцеловать меня, я прошептала:

— Скажи это, — и стала ждать.

Его голубые глаза были мягкими, они улыбались, скользя нежным взглядом по моему лицу. И, как всегда, он сказал то, что мне нужно было услышать, в тот самый момент, когда мне это было нужно.

— Я полюбил тебя еще до того, как по-настоящему узнал, что такое любовь. С тех пор, как я был мальчиком с чувствами, слишком большими для его тела. Жизнь без тебя холодна, пуста и жестока. Я не могу так жить, и я думаю, что ты тоже не сможешь. Я хочу твоей нежности. Мне нужна твоя дерзость. Я хочу, чтобы твой улыбающийся рот был на моем каждое мгновение каждого дня, потому что поцелуй твоих губ — это наркотик, а я наркоман. Ты — зависимость, от которой я никогда не излечусь. Ты делаешь меня лучшим мужчиной, и, если ты позволишь, я сделаю из тебя честную женщину. — Святое дерьмо. Мое сердцебиение участилось, и он наклонился, нежно провел кончиком своего носа по моему, прежде чем прошептать: — Давай заключим сделку. Обмен. Мое сердце принадлежит тебе.

В голове у меня стучало, и я изо всех сил пыталась ровно дышать, но мне удалось тихо и искренне сказать:

— Я буду любить тебя вечно и навсегда.

— Вечно и навсегда, — был его мягкий ответ, затем его губы накрыли мои. Я прижалась к нему, встав на цыпочки и скользя руками с его плеч вверх и вокруг его шеи, углубляя нашу связь. Он снова вдохнул в меня жизнь. Когда наши лица приблизились, а наши тела сблизились, меня охватило странное чувство.

Я так долго боролась. Я так сильно боролась. Нуждалась в контроле в ситуациях, которые меня пугали, например, в любви к мужчине, который, возможно, никогда не сможет ответить взаимностью.

Но сегодня мне не было страшно.

На самом деле, никогда не было ничего лучше, чем вручить свое перевязанное лентой сердце Виктору Никулину.

Это казалось правильным. Я была именно там, где мне нужно было быть.

В объятиях мужчины, который любил меня больше, чем он когда-либо находил способ выразить словами.

Глава 36

Настасья

Объявления о беременности должны были быть забавными. Захватывающими. Люди должны были быть в восторге от этой новости. Друзья должны были прыгать от радости, держать меня за руки и плакать от счастья. По крайней мере, этому меня учил каждый фильм Hallmark.

Наверное, я чувствовала себя обманутой.

Я просто не могла понять, почему чувствовала себя так неловко.

Мои братья уже знали, и Аника тоже, и когда мы с Виком решили собрать всех в нашем доме — о Боже… нашем доме. Я все еще привыкала к этому — и объявление, что у нас будет ребенок, выглядело примерно так.

Я оглядела комнату, нервничая, подсознательно одеваясь, как матрона, в простое платье с высоким воротом без каких-либо украшений, как будто люди здесь не знали, что Вик переделал мои внутренности, чтобы поставить меня в то положение, в котором я сейчас находилась. Ларедо привел всех своих парней, и, хотя часть из них уже знала, это было скорее формальное заявление, чтобы никто не чувствовал себя обделенным. И когда мы встали перед группой людей, которых считали не просто друзьями, а семьей, в моем животе поселился дискомфорт, когда я начала, сосредоточившись исключительно на маленькой женщине, стоявшей рядом со Львом, смотрящей на нас обоих с легкой улыбкой, которая показывала ее любопытство.

Я слегка откашлялась и прижалась теснее к Вику, ища утешения. Его рука легла мне на бедро, и я посмотрела на него с мягкой улыбкой. Он наклонился, чтобы запечатлеть долгий, нежный поцелуй на моем лбу. И я, наконец, почувствовала себя готовой.

— Во-первых, мы хотим поблагодарить вас всех. За вашу дружбу. За вашу помощь в том, чтобы вернуть меня домой в целости и сохранности.

— Мы благодарны, — вмешался Вик, и когда я взглянула на него, то заметила, что он обращался непосредственно к Филиппу.

Филипп долго смотрел на руку Вика на моем бедре, и его плечи поникли. Хотя это его раздражало, он поднял свой бокал в знак приветствия.

И мое сердце смягчилось.

Я была благодарна Филиппу и просто знала, что однажды он найдет женщину, которая затмит все его чувства ко мне. Когда этот день наступит, я приму ее с распростертыми объятиями и нежной улыбкой, зная, что та, кого он выберет, будет достойна этого.

— Этот опыт, — продолжила я, — определенно прояснил для нас перспективы. — Губы Вика прижались к моей макушке, а рука на моем бедре скользнула по моему животу, где он провел пальцами по моему несуществующему бугорку. Моя грудь болела, и я выдохнула сильнее, чем когда-либо прежде. — Это был тернистый путь. — Я положила свою руку на его, и мы вместе держали нашего ребенка. — Мы с Виком решили сделать это официально. Мы устали бороться друг с другом, бороться с тем, что мы чувствуем.

Они ждали, затаив дыхание.

— Мы собираемся пожениться. — Вик ухмыльнулся, глядя на меня сверху вниз, и все, что я увидела, это любовь и нежность в его обычно жестком взгляде.

Женские вздохи заполнили комнату за мгновение до того, как вокруг нас раздались одобрительные возгласы и аплодисменты. Они сошли на нет, когда Вик приблизил свои улыбающиеся губы к моим и медленно и сладко поцеловал меня.

В комнате с двадцатью людьми Вик смотрел только на меня.

Когда его полный рот оторвался от моего, моя грудь сжалась от потери. Как будто он точно знал, что я чувствую, он приблизил свое лицо, еще раз чмокнул меня в губы и произнес едва слышно:

— Ты готова?

Я с трудом сглотнула и кивнула.

Он украл еще один поцелуй, прежде чем выпрямиться и сказать:

— Мы должны сделать еще одно объявление.

И когда болтовня стихла, мое сердце забилось быстрее.

Мой голос дрожал, когда я произнесла вслух слова:

— Я беременна.

А потом наступила тишина.

Прошла долгая минута тишины, прежде чем ошеломленная Кара издала довольно неженственное:

— Чувак!

В то же время выражение лица Мины вытянулось. Она нахмурилась и сказала:

— Нет, это не так. — Она повернулась к Каре и сказала: — Она не беременна. — Затем повернулась, чтобы посмотреть на меня с явной решимостью. — Это не так.

В ее голосе звучала такая боль от предательства, что, когда мое сердце разорвалось надвое, я мысленно услышала звук разбитого стекла.

Охваченный тревогой, я шагнул вперед.

— Мина…

То, как я сказала это, тщательно обдумывая и предостерегая, заставило ее глаза расшириться от шока. Дыхание, которое она задержала, было громко выдохнуто, а затем она тихо сказала:

— О, Боже мой, ты беременна.

От вида страдания на ее лице мое сердце ускорилось, и слова, которые я произнесла, вышли мягкими и извиняющимися.

— Мы этого не планировали.

Погруженная в свои мысли, она медленно, бессознательно кивнула, глядя мимо меня в стену рядом с моей головой.

Я не знала, что сказать, наблюдая, как буря эмоций проносится по ее милому лицу.

Грусть. Злость. Горе. И, наконец, тоска.

Мина опустила лицо, ее плечи затряслись, когда она начала плакать, и у меня внутри все сжалось. Лев подошел и положил руку на плечо жены. Она неуверенно произнесла:

— Все в порядке. Я в порядке. Я счастлива. — Она повторила то же самое, но это вышло уныло. — Я счастлива.

Ее маленькое тело сотрясалось от беззвучных рыданий, и вся комната молчала, наблюдая, как разворачивается ее горе. Чтобы избежать пристального внимания бдительных глаз, через минуту она убежала, выскочив через парадную дверь, оставив ее открытой. Я двинулась следом, но Лев поймал меня.

— Позволь мне, — сказал он, нежно сжимая мою руку. Его добрые глаза встретились с моими, и, хотя его слова звучали не очень извиняющимся тоном, я знала, что сказанное им волновало его. — Мне жаль, что мы испортили вашу вечеринку. — Еще одно легкое пожатие. Затем он последовал за женой к выходу.

Мой взгляд скользнул по комнате. Все взгляды были прикованы ко мне. И как только я подумала покинуть корабль и прокрасться обратно наверх, кто-то откашлялся, привлекая мое внимание.

— Тост. — Дядя Ларедо поднял свой стакан. — За счастливую пару.

По комнате пронесся одобрительный ропот, и один за другим все подняли свои бокалы в знак приветствия.

Я благодарно улыбнулась, подняв в знак благодарности свой стакан игристого яблочного сока, но не могла перестать думать о Мине.

Я должна была сказать ей об этом наедине. Я должна была как-то предупредить ее. Я должна была подумать о том, как это повлияет на нее. Но я этого не сделала.

Чувство вины снедало меня.

Я бы солгала, если бы сказала, что не ожидала такой реакции. Наверное, я просто надеялась на большее, чем то, что получила.

У меня внутри все сжалось.

Вся сцена заставила меня чувствовать себя грустной и легкомысленной, даже невнимательной из-за того, что я просто была счастлива, когда она чувствовала себя так подавленно. Даже после того, как все по очереди подошли, чтобы поздравить нас, даже после того, как родители Вика приветствовали меня в своей семье объятиями, поцелуями и непревзойденной любовью, я так по-настоящему и не оправилась. Мое настроение испортилось.

А наутро Мина вернулась, поджав хвост.

Раздался звонок в дверь, я открыла ее, чтобы обнаружить свою невестку, держащую явно домашний торт. Я могла видеть, что это был шоколад, но сливочный крем выглядел странно густым, а единственное слово, выведенное на нем, было жидким и растекалось по глазури.

Кажется, там было написано «Поздравляю», но даже со стопроцентным зрением я не была уверена.

С широко раскрытыми глазами она нервно переминалась с ноги на ногу, а затем бросилась в дверь:

— Я заморозила его, когда оно было горячим. — Боже. Она выглядела определенно несчастной. Слезы наполнили ее глаза, а губы задрожали, когда она сморгнула их и издала плаксивое, пронзительное: — Черт возьми. Даже когда я хочу извиниться, я ошибаюсь.

Да, она в некотором роде испортила мне вечер. Да, это был хреновый поступок. Но, Боже, помоги ей, я любила эту сучку так, будто она была моей кровной родственницей, и теперь, зная, что я беременна, я думала о том, каково было бы пытаться, пытаться, снова пытаться и быть лишенной ребенка, которого ты так сильно хотела.

Мое сердце тянулось к ней. Это был отстой.

Но я бы не стала извиняться за свое волнение.

С грустной улыбкой я подошла ближе, и Мина встретила меня на полпути. Мы обнялись, и в ту же секунду ее тонкая рука обвилась вокруг меня, у меня сжалось горло. Я крепко обняла ее, вздохнула, затем с любовью поцеловала в щеку.

— Мне так жаль, — плакала она, дрожа от тяжелых угрызений совести.

Я ничего не могла с собой поделать. Я фыркнула.

— Ты устроила сцену и сбежала, как в плохом фильме 80-х.

— Я знаю, — простонала она, как будто эта мысль огорчила ее. — Что со мной не так?

Я подавилась тихим смехом.

— Я удивлена, что ты не уронила поднос с шампанским на ходу.

Она громко застонала, но уткнулась лицом мне в плечо, улыбаясь мне в кожу.

— Не могла бы ты остановиться? Я уже чувствую себя дурочкой.

Мы держались друг за друга долгую минуту, прежде чем моя рука ослабла, и я отступила назад, чтобы посмотреть на нее. Выражение ее лица было полностью раскаявшимся.

Я любила эту женщину. Она не умела скрывать чувств. Каждый имел право на плохой день.

Я закатила глаза, смягчая это улыбкой.

— Я буду честна. Твоя реакция была примерно такой же драматичной, как и у Вика.

— Действительно? — Она казалась удивленной.

Я усмехнулась, отодвигаясь, чтобы придержать дверь открытой, позволяя ей войти.

— Ты даже не представляешь.

— Ты можешь рассказать мне об этом за тортом. — Она направилась на кухню, и я последовала за ней, сев за стол, пока Мина приносила тарелки.

Она разрезала торт, и, клянусь Богом, он заскрипел.

Когда она положила мой кусок передо мной, я осмотрела его. Это выглядело нормально. Мне даже захотелось наклониться и понюхать его, но Мина казалась такой гордой собой, что я просто не могла этого сделать. Она внимательно наблюдала за мной с таким оптимизмом в глазах, что я пошла на это. Я наколола маленький кусочек торта, подняла его и некоторое время разглядывала, затем отправила в рот и медленно прожевала.

Когда я не выплюнула это сразу, Мина выпрямилась и улыбнулась.

А потом я перестала жевать.

Ее плечи поникли, губы сжались, и она устало произнесла:

— Плохо, не так ли?

Я говорила о зернистом, горьком песочном торте.

— Отвратительно.

К счастью, она протянула мне салфетку, чтобы я сплюнула, и, поскольку она была любительницей наказаний, она отломила вилкой кусочек торта и поднесла его ко рту. Мириады эмоций прошли через нее, пока она жевала. Сначала шок, затем смятение и, наконец, отвращение.

— Фу. — Тихое слово сорвалось с ее опущенных губ, прежде чем она выплюнула торт на салфетку. — Я не знаю, что я делаю неправильно. Я следовала инструкциям, — поклялась она.

Я осторожно спросила:

— Они были на датском?

Она пристально посмотрела на меня, затем выдала свой ответ.

— Нет, умняшка. — Я рассмеялась, и когда она пришла в себя, ее губы дрогнули. Но это так же быстро, как пришло, так и ушло, и тогда она снова стала несчастной. — Мне очень жаль.

— Все в порядке.

— Нет. — Она горько рассмеялась. — Это не так. Я… — Она выглядела так, словно ей было трудно признать то, что она собиралась сказать. — Я ревновала. — Она решительно пожала плечами. — Я ревновала, и я сорвалась.

Как раз в этот момент на кухню вошел Вик, выспавшийся и выглядевший восхитительно в черных пижамных штанах с низкой посадкой.

— О, женушка. Я поня. Ты хотела быть той, кто вынашивает моего ребенка. Кто бы не ревновал?

Мина закатила глаза. Я подавила смешок, и когда он подошел сзади, то положил руку мне на плечи, сжав. Я почувствовала его губы на макушке, когда он поцеловал меня и прошептал:

— Доброе утро, kiska.

И это было так знакомо, так по-домашнему, что я молилась, чтобы каждое утро было таким же.

Выражение лица Мины стало сладким. Когда она говорила, это было полно эмоций.

— Я так рада за вас, ребята. Мне пора.

Вик обошел стол, согнулся в талии и поцеловал ее в висок. Она подняла руку, чтобы нежно коснуться его щеки, и мое сердце значительно оттаяло.

Это было то, чего я хотела. Эта жизнь. Эта семья. Ничего больше или меньше. Я была довольна тем, что мне подарили.

Когда Вик направился к кофеварке, Мина протянула руку через стол. Я взяла ее, переплела свои пальцы с ее и сжала.

Ее глаза ясно говорили: «Я тебя люблю».

Мой собственный взгляд ответил: «Люблю тебя больше».

Мы улыбнулись друг другу с невысказанным пониманием.

А затем, разрушив наш прекрасный момент, Вик фыркнул и сплюнул в раковину, слегка обеспокоенно хрипя:

— Мина, что, черт возьми, в этом торте?

Последовавшая за этим неделя заставила меня пересмотреть всю свою жизнь.

Этот ребенок изменил ситуацию. Я больше не могла жить той жизнью, которая у меня была раньше. Мы с Виком подробно обсудили это, и мы оба согласились, что необходимо внести изменения. Еще до того, как я подошла к Саше, я молча оплакивала свою прежнюю жизнь.

Кто мог винить меня?

Переход от ношения нижнего белья на работе, чтобы мужчины могли оторваться, к подгузникам и шезлонгам был большим изменением.

Я постучала в дверь кабинета и просунула голову внутрь. Саша оторвал взгляд от своих бумаг, мгновение посмотрел на меня, а затем, нахмурившись, снова уткнулся в свою работу.

— Настасья. Что я могу сделать для тебя?

Хорошо. Точно так, как мы обсуждали. Маневр с пластырем. Жестко и быстро.

— Я ухожу.

Медленно он отложил бумаги, полностью повернулся ко мне лицом и нахмурился.

— Повтори, что ты сказала?

Сюрприз!

Его взгляд был впечатляющим. Один только Саша мог такое провернуть и по-прежнему выглядеть таким же красивым, как он.

Но он явно ожидал объяснений. Итак, я дала ему их.

— Я больше не могу, Саш. Поздние ночи, ненормированные часы. — Я положила руку на живот. — Это вредно для маленького орешка. — Моя бровь изогнулась. — И, будем честными, даже самые захудалые мужчины не захотят увидеть беременную даму в ее изысканном виде, разливающую напитки.

Лицо моего брата немного смягчилось, как и его тон. Он пристально посмотрел на меня с минуту, прежде чем спросил:

— А чем ты собираешься заниматься?

Видете. Вот в чем дело.

— Что ж. — Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, сев на свободное место перед его столом. — Именно об этом я хотела с тобой поговорить. Несмотря на то, что я больше не могу управлять баром, я все еще хочу быть частью «Сердцеедок». Это наш ребенок. Это мой дом. Я не могу представить себе жизнь, в которую это как-то не было бы вовлечено.

Саша откинулся на спинку стула.

— Что у тебя на уме?

Вот оно.

— Как бы ты отнесся к тому, что я возьму на себя бухгалтерию?

И Саша нахмурился.

— Что ты знаешь об управлении бухгалтерией?

Его ответ был таким скептическим, с таким сомнением, что мне понадобились все силы, чтобы не поднять вазочку с мятными конфетами, стоявшую на краю стола, и не бросить в него. Я говорила спокойно, хотя мои пальцы дрожали.

— Лев предложил мне пройти курс несколько лет назад, что я и сделала. Мне понравилось, поэтому я прошла еще один, и еще. На данный момент у меня есть сертификаты по бухгалтерскому учету, делопроизводству и управленческому учету.

Я с восторгом наблюдала, как брови моего брата поднимаются очень-очень медленно. И я торжествующе улыбнулась.

Саша прищурил глаза.

— Удобно.

— Очень, — согласилась я, поблагодарив небеса за то, что Лев смог заглянуть в будущее задолго до меня.

Он посмотрел на меня. Я моргнула, глядя на него. Я могла видеть, как он взвешивает все «за» и «против», тщательно перечисляет их в уме, а затем, наконец, его плечи опустились, когда он сдался.

— Если Лев готов передать бразды правления, облегчить тебе задачу, я полагаю, у меня нет причин противиться.

Не может быть.

Замечательно. Это было здорово!

Но мне пришлось обратиться к слону в комнате. Я знала, почему он колебался, и по этой причине спросила:

— А Роам?

Поза Саши стала суровой.

— А что Роам?

О, брат мой.

Когда он поймет, что я больше не маленькая девочка? Я была умной женщиной и видела больше, чем вмещал глаз. Дело в том, что было только два способа избавиться от такого человека, как Роам. Первым была смерть. А поскольку Роам еще не умер, я пришла к выводу, что Саша предложил Роаму сделку в обмен на мое освобождение и свободу Вика.

Конечно, это была всего лишь теория, но она была надежной. Я прощупала почву.

— Есть ли что-нибудь, что мне нужно знать о бизнесе, которому вы посвятили себя? Какие-либо изменения в книгах, которые мне нужно внести, чтобы входящие и исходящие деньги выглядели подлинными?

Отмывание денег было грязным делом. Часто приходилось хранить два комплекта книг.

Один законный и один, который просто казался законным.

Брат долго смотрел на меня. Он пристально смотрел. И точно так же он знал, что я знаю, что он был в деле с психопатом, который украл меня. Встревожило ли его мое знание или нет, я не могла сказать. Я редко знала, о чем думает Саша. Еще меньше о том, что он чувствовал. Он был несгибаемым человеком с жестоким сердцем.

Казалось, прошли часы, хотя на самом деле прошла всего лишь минута. Затем он просто ответил:

— Нет. Я сам об этом позабочусь.

Мое сердце забилось сильнее, но я не показывала этого.

Теория подтверждена.

Хорошо. Замечательно.

— Без проблем. — Я встала и хотела было уйти, но прежде, чем выйти, остановилась у двери. — Если я могу внести предложение… — Его голова наклонилась, а бровь приподнялась в знак разрешения, так что я выстрелила. — Аника могла бы стать действительно хорошим менеджером бара. Она пунктуальна, дипломатична и тактична. Она отлично справляется с конфликтами. Она организована и уже знает систему. Я знаю, что ей не помешали бы деньги. — Я сделала паузу на этом примечательном факте, прежде чем добавить: — Я думаю, что эта должность даст ей столь необходимое отвлечение. Держать ее занятой, знаешь ли.

Саша выглядел рассеянным, его глаза потеряли фокус. Быстро придя в себя, он произнес скучающее:

— Я подумаю об этом.

Идеально.

Я внутренне улыбнулась.

Жребий был брошен.

С упрямством Саши и нежеланием Аники говорить о своих чувствах, как еще я должна была свести их вместе?

В конце концов, счастья заслуживают все, даже досадно упрямые и безнадежно испорченные.

Уходя, я бросила взгляд на моего вечно угрюмого брата, склонившегося над бумагами с каменным лицом, и у меня сжалось сердце.

Особенно они.

Глава 37

Настасья

— Ты в ожидании? — спросила Аника, прервав мытье посуды, и ее лицо заметно поникло.

Пока Вик сидел за обеденным столом со своими родителями, его ноутбук был открыт с бюджетом, который мы для них разработали, я наблюдала, как он объясняет им, как это будет работать с этого момента. И когда я заметила, что он говорит твердо, но по существу, не оставляя места для возражений, я улыбнулась, представив себе его строгим, но справедливым отцом.

Однако если бы у нас была маленькая девочка, все ставки были бы отменены. Все, что ей нужно было сделать, это посмотреть на него с дрожащими губами и протянутыми ручками, и он был бы потерян для своей маленькой принцессы.

Это заставило меня улыбнуться сильнее.

— Ага. — Я взяла тарелку, которую она только что вымыла, и вытерла ее. — Мы с Виком решили, что хотим, чтобы ребенок был частью церемонии. Я имею в виду, мы ждали так долго. Что такое еще один год?

Глаза Аники вылезли из орбит.

— Год?

Ксения заговорила из коридора.

— Да. Какой еще год? — Я повернулась, чтобы посмотреть на нее, и обнаружила, что она бесстрастно смотрит на крошечный бугорок, образовавшийся у меня на животе. Однако в тот момент, когда она поняла, что я наблюдаю за ней, она изобразила роботизированную улыбку, которая не коснулась ее глаз. — Будет так приятно снова услышать детский смех. Семья очень важна. — Ксения остановилась, чтобы бросить взгляд на Анику, и ее тело заметно напряглось. — Разве ты не согласна?

Мне стало интересно, знала ли Ксения, что Аника бесплодна. Потому что если бы она это знала, это было бы какой-то холодной, *банутой чушью, говорить такое прямо перед ней.

Волосы у меня на затылке встали дыбом, и в тот момент, когда незнакомая женщина ушла, я прошептала своей подруге:

— Ты должна уйти отсюда.

Я стала вытирать тарелку, не ожидая ответа, но когда получила его, у меня перехватило сердце.

— Я знаю, — был ее приглушенный ответ.

Аника посмотрела на меня, ее взгляд был полон нечитаемых эмоций. Может отчаяние? Я сделала паузу, чтобы прочитать сообщение в ее глазах, но как бы я ни старалась, я не могла расшифровать язык, на котором было написано сообщение.

Что она пыталась мне сказать?

Без сомнения, ее депрессия немного уменьшилась. Она выглядела лучше. Ее кожа стала ярче, улыбка шире, бедра полнее, но что-то тяготило ее сердце. От моего внимания не ускользнуло, что она покидала дом так часто, как только могла, проводя свои дни со мной и Виком у нас дома, так долго, как это было в человеческих силах, не злоупотребляя гостеприимством.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять это, но я была уверена, что знаю причину.

Это была Ксения.

Напористая женщина заставила Анику чувствовать себя неловко; это было очевидно. Насколько глубок этот дискомфорт, я не знала, потому что моя подруга хранила молчание на эту тему. Но в обеденный перерыв, когда Ксения прошла мимо Аники и ее рука коснулась плеча моей подруги, я заметила, как Аника вздрогнула, как будто ее ударили.

И если это не повод для беспокойства, то я не знаю, что это было.

Четыре недели назад, когда я спросила Доротею, научит ли она меня готовить, она была в восторге. Совершенно вне себя от радости. Мы посвятили воскресенья этому постоянному ритуалу. Я приходила рано утром и сидела с моей будущей свекровью, обсуждая, какие русские блюда я хотела бы приготовить. Мы вместе ходили на рынок, и она научила меня, на что обращать внимание при выборе лучших продуктов и свежего мяса. Мы возвращались домой, и она рассказывала мне рецепт. Наблюдая за ее работой, я делала заметки, записывая каждый совет и хитрость, которые могла предложить пожилая женщина.

Каждое воскресенье я наблюдала, как Аника шарахается от своей тети.

Каждое воскресенье я все больше осознавала, что с бывшей женой «Братвы» что-то ужасно не так. Она казалась встревоженной. Расстроенной. Чем пристальнее я наблюдала за женщиной, тем больше она проявляла ко мне свое пренебрежение. И никто другой, казалось, этого не замечал.

Это сводило меня с ума.

Было удивительно, что Аника все еще была в здравом уме, если Ксения заставляла ее чувствовать то же самое. Вот почему я предложила Вику подарить Анике свою старую спальню. Хотя подвал все еще оставался частью дома, он был достаточно отделен, чтобы обеспечить убежище, когда она в нем нуждалась. Он запирался изнутри и снаружи и имел отдельный вход. По сути, это была квартира, и Анике отчаянно нужно было собственное пространство, вдали от семьи. Итак, однажды в воскресенье во время обеда, когда Вик окликнул свою сестру и бросил ей свои ключи, она поймала их, нахмурившись.

— Что это? — спросила она, глядя на них сверху вниз.

— Немного независимости, — сказал он, и, когда она многозначительно взглянула на него, подмигнул.

Улыбка сначала была маленькой, но стала шире, и когда она прижала ключи к груди, обняв их, как спасательный круг, мое сердце переполнилось. Это было изменение, в котором она нуждалась. Перемена в ней произошла мгновенно. Она стала намного счастливее с тех пор, как переехала в подвал.

Это было улучшение, но я не была уверена, что этого достаточно.

Моя единственная надежда для Аники заключалась в том, что она найдет своего человека, с которым останется навсегда, что ее будут любить так трогательно, что у нее защимит сердце, от человека, который отнесется к ней нежно, с заботой о ее хрупком уме и чувствительной душе.

И на мгновение — всего на одно мгновение — мне показалось, что она найдет это в Саше.

Но Аника была хрупкой, и с ней нужно было обращаться соответственно.

В глубине души я отчаянно надеялась, что мой брат сможет дать ей это.

Аника

Мои ноги на каблуках мягко шлепали по коридору, приближая меня к месту назначения.

Это была плохая идея.

Худшая.

И все же я продолжала идти, все ближе и ближе к запретному желанию моего сердца.

Чем ближе я подходила, тем толще становился комок в моем горле, и к тому времени, когда я добралась туда, куда направлялась, мне казалось, что я проглотила изрядное количество песка.

Мои глаза сфокусировались на закрытой двери, и я постояла там мгновение, подняв руку, а потом задумалась. Облизнув губы и попытавшись снова, я крепко зажмурилась, приложила костяшки пальцев к прохладному дереву и постучала.

Почему он закрыл дверь, я не знала.

Было около 4 часов утра, и в поле зрения не было ни души.

Сегодня была моя первая смена в качестве менеджера бара. Нас задержалась на какое-то время, и когда она убедилась, что у меня все под контролем, она обошла бар со своей фирменной широкой улыбкой, обняла меня и прижала к себе на целую минуту, пока она тихо меня подначивала.

— Ты знаешь, что нужно сделать. Ты видела, как я делаю это тысячу раз раньше. У тебя есть это. На этом посту я никому не доверяю больше, чем тебе. — Она отстранилась и положила свою теплую руку на мою щеку. — Ты убьешь его, дорогая.

Ее уверенность была непоколебима и разве вы не знали об этом? Эта уверенность текла сквозь меня, укореняясь с определенностью и убежденностью, граничащей с дерзостью. И она была права.

Я убила его.

«Сердцеедки» закрылись в 3 часа утра, и мы с Берди стали считать кассу. Я положила деньги в закрывающуюся банковскую сумку, и когда Берди спросила меня, ухожу ли я, я сказал ей, что хочу провести небольшую инвентаризацию перед отъездом. Пока красотка с кожей мокко прощалась, я держала в одной руке блокнот, а в другой ручку, слегка помахав ей на прощание.

В тот момент, когда она ушла, я положила блокнот на стойку и обдумала, в чем именно заключался план.

По правде говоря, у меня его не было. Я знала, чего хочу, но вопрос о том, как этого добиться, был открытым.

Время шло медленно, и я наблюдала, как один за другим уходили сотрудники, пока не убедилась, что в здании остались только два человека. Мое дыхание стало прерывистым, а желудок скрутило, но я все равно нашла его.

Я легонько постучала костяшками пальцев в дверь и, не дожидаясь ответа, вошла. И в тот момент, когда я увидела его, выглядевшего таким же усталым, каким он был, мое сердце замерло.

Его рубашка была расстегнута на одну пуговицу больше, чем нужно, а рукава закатаны до предплечий, обнажая подтянутую, с легкими прожилками плоть, от которой мой живот дрожал. Эти глаза цвета виски, которые, казалось, видели все, остановились на мне.

Я подняла банковскую сумку и выдавила легкую улыбку.

— Куда положить?

Его мелкие резкие движения, когда он сел прямо, сказали мне, что он раздражен.

— На стол — хорошо.

Мой кивок был легким.

Может быть, сегодня была не та ночь.

Я подошла к его столу и поставила сумку на угол, но остановилась. Когда он это заметил, его густая бровь приподнялась.

— На этом все?

Господи. Он не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести. После той ужасной пощечины на дне рождения Лиди, он каждый божий день давал мне понять, что злится на меня. И я это заслужила. Я никогда не должна была поднимать на него руки в гневе.

Сожаление было худшим из чувств, и прямо сейчас я чувствовала его так сильно, что оно пронзило мою душу, словно осколок разбитого стекла врезался в область прямо над моим сердцем.

Сегодня ночью.

Это должно было произойти сегодня ночью.

Сейчас или никогда.

Я коротко вздохнула и медленно обошла стол. Он внимательно наблюдал за мной, когда стала перед ним и опустила свою попку на край стола, сев достаточно близко к его стулу, чтобы почувствовать его пряный мужской аромат.

Я задавалась вопросом, мог ли он чувствовать мою потребность.

Раздражение, которое он носил, не должно было на меня так воздействовать. Я почувствовала, как набухли мои соски и запульсировала сердцевина, всего один раз, и очень, очень медленно я развела колени, раздвигая ноги. Совершенно не стыдясь, его темный взгляд метнулся к крошечным черным кружевным трусикам, которые прикрывали мое нуждающееся в сексе лоно. Мини-юбка, которую я носила, задралась до моих бедер, и когда я положила руку на свое бедро, неторопливо поднося ее к тому месту, до которого мне больше всего хотелось, чтобы он дотронулся, Саша судорожно вздохнул, наблюдая, как мой средний палец скользит вверх и вниз по моей прикрытой кружевом щели.

Некое предложение. Единственное, что у меня было, и отдать его для меня что-то значило. Я надеялась, что это будет что-то значить и для него.

Я, на блюдечке с голубой каемочкой.

Он пророкотал:

— Что ты делаешь, Ани? — не отрывая взгляда от моей вагины.

Я тяжело сглотнула, но заставила себя застенчиво улыбнуться.

— Должно быть, я делаю ужасную работу, если это не очевидно.

И как только мои пальцы нырнули внутрь, обнажая мою жадную киску, его рука молниеносно метнулась вверх, поймав мое запястье и крепко удерживая его в хватке. Мои широко распахнутые глаза встретились с его холодными, и мое сердце забилось быстрее, когда меня охватило униженние.

О, нет. Нет. Не делай этого. Пожалуйста. Не делай этого.

— Нет.

Одно слово. Это все, что он сказал. И с таким же успехом он мог ударить молотком по моему стеклянному сердцу, потому что оно разбилось вдребезги и осколки разлетелись, упав к моим ногам, оставив зияющую дыру в моей груди.

И печаль овладела мной — старая подруга приветствовала меня дома.

Ну, дерьмо.

Черт побери. Я была уверена, что это сработает.

Унижение ударило меня под дых. Я свела колени, встала на дрожащие ноги и обошла стол так быстро, как только могла на каблуках, ударившись коленом о край стола, когда торопилась уйти. Но когда я дошла до открытого дверного проема, я кое-что вспомнила, остановилась на полушаге, и мне ничего так не хотелось, как опустить лицо и заплакать.

— Меня нужно отвезти домой. — Я звучала жалко, даже для моих собственных ушей.

Он коротко вздохнул, и вскоре после этого раздался звон ключей.

Хотя я отказывалась смотреть на него, я слышала, как он приближается, и тепло у меня за спиной говорило мне, что он терпеливо ждал, пока я пошевелюсь. Но я не могла.

Сейчас или никогда.

Мой желудок болел от смущения, но у меня была еще одна карта, которую можно было разыграть. Моя единственная карта. Если бы это не сработало, ничего не сработало бы.

Напрягшись, я положила руки на внешнюю сторону своих бедер, медленно поднимая их, пока они не исчезли под моей крошечной юбкой с оборками. Зацепив большими пальцами резинку полоски кружева, которую называла нижним бельем, я услышала, как у Саши перехватило дыхание, когда я неторопливо спустила трусики вниз по ногам, пока они не упали до щиколоток. Я вышла из них и стала ждать.

Последовавшая тишина была оглушающей.

Я воспользовалась его ошеломленным удивлением и использовала это время, чтобы поднять ткань, пока не обнажился гладкий изгиб моей голой задницы.

Кара, клянусь Богом. Если это не сработает, я убью тебя.

Держась за дверной косяк, я отступила в сторону, раздвинув ноги, затем осторожно согнулась в талии, показывая разъяренному мужчине позади себя свой голый, выбритый холмик.

Саша не двигался. Он не издал ни звука, пока не выдал грубое предупреждение.

— У меня очень плохое настроение, Ани. Не дави на меня.

О мое сердце.

Я оглянулась на него и обнаружила, что его полуприкрытые золотистые глаза устремлены на мою и без того пульсирующую щель, его губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается. Мой взгляд опустился. Толстая выпуклость на его штанах была слишком большой, чтобы ее не заметить.

Мой желудок сжался. Вздох облегчения покинул меня.

Он хотел меня.

Он действительно собирался наказать нас обоих, отрицая это?

Зная Сашу?

Да. Да, он бы так и сделал.

Я увидела возможность и воспользовалась ею. Нервничая, я неуверенно ответила:

— Позвольте мне сделать его лучше. — Эти суровые глаза встретились с моими, и я покраснела, когда сказала: — Я могла бы отвлечь тебя, тебе это необходимо.

Сашина рука поднялась, зависла над моей задницей, затем он сжал кулак и холодно произнес:

— Если ты ищешь нежности, я не могу…

Я оборвала его наивно звучащим:

— Я тебе доверяю.

Три маленьких слова.

Как они его спровоцировали.

В одну секунду я ждала, что он залезет на меня верхом; затем меня так быстро развернуло, что у меня закружилась голова. Я громко ахнула, когда Саша толкнул меня к стене, и я ударилась о нее с глухим стуком. Я моргнула, когда он приблизился, выглядя безумным и разозленным.

— Это то, чего ты хочешь? — спросил он с яростью в своих словах. То, как он при этом посмотрел на меня, испугало меня. Бессознательно я подняла руки, защищаясь, когда он с силой прижал твердую стену своей груди к моим ладоням. — Это то, что ты себе представляла?

Он пытался напугать меня. И когда мое сердце забилось быстрее, мне было стыдно признать, что он преуспел.

Инстинктивно я оттолкнулась от него, и моя грудь сжалась, когда он понимающе ухмыльнулся.

— Ты не хочешь этого, Ани, — усмехнулся он, и, когда он попытался отстраниться, я запаниковала. Мои пальцы запутались в его рубашке, заставляя его остаться. Он посмотрел вниз, туда, где я держала его, затем снова посмотрел на меня горящими глазами, полными гнева.

Прежде чем я смогла остановить себя, я бросила:

— Я хочу тебя. — Моя грудь вздымалась. Опустив взгляд, я сосредоточилась на его груди, ослабила хватку, выпустила его рубашку, когда тихое признание покинуло меня. — Я хочу тебя.

То, что он сказал, было жестоко. Он осмотрел меня с ног до головы, как будто я была предметом, и стал медленно и бесстрастно насмехаться надо мной:

— Боже мой. Как поменялись роли. — Его голос стал ледяным. — Ты когда-нибудь задумывалась о том, что, может быть, я не хочу тебя?

И поскольку ему было больно, я сдержала свои хрупкие эмоции и кивнула, откровенно говоря:

— Я не прошу никаких обязательств. — Я не могла поверить, что сказала это. — Я прошу тебя использовать меня, чтобы облегчить твою боль. Дай мне то, что я заслуживаю. Я знаю, что ты хочешь, и я даю тебе полную свободу действий. Не сдерживайся. Я могу это вынести. — Его широкая грудь дернулась под моими пальцами. Мое сердце застряло в горле, когда я прошептала едва слышно: — Накажи меня.

Челюсть Саши сжалась, и когда он наклонился ко мне, давление заставило мое дыхание сбиться в свист. Он возился со своим ремнем, тыльная сторона его пальцев касалась моей обнаженной киски, когда он посмотрел мне в глаза и сказал:.

— Мы делаем это по моему или никак. Ты меня понимаешь?

Я быстро кивнула.

Как только он освободился, его член подпрыгнул, ударив мою чувствительную плоть, и я так отчаянно хотела это увидеть, но из-за того, как он прижал меня к твердой стене своего тела, все, что я могла сделать, это сосредоточиться на его гневном, наполненном похотью взгляде. Без предисловий он взял себя в руки. Я не могла этого видеть, но по движению я поняла, что он дрочит. И моя киска сжалась. Он не терял времени даром. Наклонился, зацепил свободной рукой мое колено и поднял его высоко, чтобы оно легло чуть выше его бедра. В тот момент, когда кончик его члена коснулся входа в мою киску, мои глаза блаженно закрылись.

Внезапно его рука обхватила мое горло. Не настолько сильно, чтобы задушить, но достаточно твердо, чтобы предупредить. Мои глаза распахнулись, и его лицо оказалось в миллиметре от моего. Он говорил осторожно.

— Ты откроешь глаза. Ты увидишь меня. Ты слышишь меня, Аника? Ты увидишь меня. Не его. Меня.

Мои щеки вспыхнули, и я согласилась с придыханием:

— Я вижу тебя.

Его взгляд задержался на моих губах, и, хотя его лицо смягчилось, он воспользовался моментом легкости, чтобы прижаться ко мне, входя в меня одним резким толчком. Его толстый член растягивал меня, наполняя меня так, как я и не подозревала, что это возможно.

Все мое тело сжалось на мгновение, прежде чем мои глаза затрепетали, и я выдохнула:

— О, мой Бог.

Саша вздрогнул, его лицо повернулось в сторону, когда воспользовался моментом, прежде чем обхватил одной рукой мою поясницу, притянув меня ближе и войдя еще глубже, и я не смогла остановить свой стон, даже если бы захотела. Он украл его у меня. И на мгновение мы просто остались такими, какими были, связанными самым интимным образом. Его член пульсировал внутри меня, и мне нужно было, чтобы он двигался.

Итак, я медленно моргнула сквозь полуприкрытые веки и тихо попросила:

— Пожалуйста.

— Пожалуйста, что? — Он приблизился, говоря мне в щеку.

— Пожалуйста, трахни меня, — были слова, которые я выдохнула, и когда его глаза пылко вспыхнули, моя киска сжалась вокруг его твердого члена, отчего его лицо скривилось от боли. Низкий стон, вырвавшийся у него, отдался вибрацией через его грудь в мою, и я никогда не слышала более сексуального, более эротического звука во всей моей жизни.

Знание того, что я была причиной этого, заставило меня чувствовать себя настолько всемогущей, что я не могла выразить словами.

Когда он восстановил концентрацию, то медленно вышел, пока только его кончик не остался внутри меня, и посмотрел мне прямо в глаза, когда снова двинулся вперед.

И это была маленькая смерть, которую я готова терпеть снова и снова, добровольно.

— Да.

Я знала, что это будет хорошо, но ощущение его пристального взгляда и то, как он приятно растягивал меня, это был экстаз.

Его лоб нахмурился, и он казался почти удивленным, когда пробормотал:

— Бл*дь. Ты такая мокрая.

Я была. Насквозь. Мне даже не было стыдно. Вот такой эффект он произвел на меня.

Как будто ему нужно было свести счеты, он начал толкаться в меня, рыча:

— Как ты себя чувствуешь? Скажи мне, что я заставляю тебя чувствовать, Ани.

Он сводил меня с ума. Мое тело пылало.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя горячей и нуждающейся, и такой наполненной, что я едва могу это вынести. — Я не собиралась говорить то, что сказала, но черт с ним. Это было так. Мой мягкий взгляд встретился с его неумолимым, и мое горло сжалось, когда я тихо прошептала: — Ты заставляешь меня чувствовать себя красивой.

В тот момент, когда я сказала это, он приостановил свои толчки. Его лицо изменилось, стало расслабленным, но, прежде чем он позволил теплым эмоциям взять верх, его губы скривились, когда он снова погрузился в мою влажную киску. С непревзойденной страстью он трахал меня жестко и быстро, и звуки, которые эхом раздавались вокруг нас, должны были смутить меня, но шлепки по коже вместе с тихим хлюпанием разожгли меня больше, чем я хотела признать.

Он яростно трахал меня, глубоко вонзаясь, и я чувствовала, как он набухает внутри меня, его толчки становятся прерывистыми. Мы смотрели друг другу в глаза, и когда он сильно прикусил нижнюю губу, мое естество сжалось вокруг него.

— Прикоснись к себе, — потребовал он. Когда я заколебался, он прорычал: — Сделай это.

И я так и сделала, наклонившись, чтобы потереть кончиками пальцев нервный узел, требующий немедленного внимания. Через минуту я тяжело дышала, мои глаза были широко раскрыты от того, что я знала, что произойдет.

Мой рот округлился, и его грудь вздымалась, когда его толчки замедлились, стали более точными.

— Ты так сладко сжимаешь мой член. Мне нравится.

Мысль о том, чтобы доставить ему удовольствие, была всем, что мне было нужно, чтобы подтолкнуть меня ближе к краю.

Моя сердцевина сжалась, почти болезненно, когда мои пальцы работали с клитором все быстрее и быстрее.

— Бл*дь, — простонал Саша. — Крепче, чем в тисках.

Моя кожа была словно в огне. Обнажено каждое нервное окончание. И с каждым толчком он гнал меня все выше и выше, приближая к точке освобождения.

— Так близко, — выдохнула я.

Он трахал меня сильнее, быстрее, и мое дыхание стало тяжелым. Мне казалось, что по моему позвоночнику ползают муравьи. Тепло пульсировало из моего центра наружу, и когда мое зрение затуманилось, я подняла голову и тихо заскулила.

Звуки, ощущения, аромат его одеколона — все это вознесло меня на невиданную ранее высоту.

Мое освобождение пришло тяжело и быстро. Я закричала, когда оно ударило меня. Мои колени подкосились. Бесконтрольно пульсируя вокруг его тяжелого члена, я схватилась за переднюю часть его рубашки, чтобы не упасть, и застонала от смеси удовольствия и боли.

Саша победно усмехнулся, но мне от этого не стало легче. На самом деле это звучало издевательски.

— Хорошая девочка. Вот и все, — выдавил он, ныряя в мою мокрую киску и выходя из нее. — Выдои мой член. Возьми меня туда.

Мои эмоции зашкаливали, но я отказывалась показать ему, насколько сильно это на меня подействовало.

Его лицо скривилось, когда я постоянно пульсировала вокруг него, и когда его бедра судорожно дернулись, я знала, что он был близко. Внезапно он стиснул зубы, прижался кончиком носа к моему и потребовал:

— Скажи мне, кто тебя трахает, Ани.

— Ты, — ответила я с придыханием.

Но это был не тот ответ, который он хотел.

— Кто? — Он говорил медленно, четко выговаривая каждое слово, когда он прорычал: — Кто тебя трахает, Аника? — С глазами, излучающими ярость, его голос повысился на ступеньку выше. — Скажи мое имя.

Мое сердце бешено колотилось, но я дала ему то, что он хотел.

Я воспользовалась, возможно, своим единственным шансом поцеловать его, наклонилась и мягко выдыхохнула его имя ему в губы.

— Саша.

Его губы прижались к моему мягкому, манящему рту, и его глаза сузились за мгновение до того, как этот сердитый рот врезался в мой также яростно, как он трахал меня. Я ахнула, и он воспользовался моей секундной паузой, чтобы скользнуть своим языком по моему, отчаянно посасывая его, и он вошел в меня, как сумасшедший.

Потерявшись в ощущении его губ, у меня не было времени на подготовку. Он замер на мгновение, прежде чем зарычать мне в рот. Мои глаза распахнулись от потрясения, когда он сильно толкнулся, вжимаясь в меня глубже, чем я когда-либо чувствовала, и его суровый взгляд, остановившись на мне, держал меня в плену, пока я чувствовала, как его член беспорядочно дергается.

Я почувствовала связь. Увидела в ту же секунду, как он смягчился. Но он отказался подарить мне этот момент.

Саша отвернул голову в сторону, пряча лицо, скрывая то, чему, как я знала, я была свидетельницей. Он вышел из моего тела, отпустив мою ногу, позволив ей бесцеремонно упасть, моя ступня на каблуке приземлилась на пол с глухим стуком. И пока стена поддерживала меня, я хмуро смотрела на его удаляющуюся спину. Из меня вытекала влага, стекая по внутренней стороне бедер, а Саша достал из коробки на столе салфетку, вытираясь подальше от моих пытливых глаз.

Это заняло всего мгновение. Он посмотрел на салфетку и замер на секунду, прежде чем бросить ее в мусорное ведро и снова заправить штаны.

Проклятие. Все это, и я даже не видела его член. Какое разочарование.

Он взял еще салфетку из коробки, повернулся и протянул ее мне с непроницаемым выражением лица. Я осторожно взяла ее, но застыла, когда услышала, как он сказал:

— У тебя идет кровь.

Все мое тело замерло.

Что?

Он внимательно наблюдал за мной, пока я пыталась привести себя в порядок как можно грациознее. Я убрала салфетку и…

Ой.

Да. Я тоже их видела.

Полосы красного цвета.

Вы только посмотрите на это! Я даже не почувствовала этого.

Когда я закончил вытирать наши совместные выбросы, Саша протянул мусорное ведро, и я выбросила салфетку. Он задвинул его под стол и постоял с минуту, выглядя так, как будто хотел что-то сказать.

Я ждала, нервничая.

Скажи что-то.

Что-нибудь.

Но в конечном итоге все, что он хотел сказать, было отвергнуто. Его поза расслабилась, он глубоко вдохнул и холодно произнес:

— Возьми сумочку. Я отвезу тебя домой.

Он проводил меня через заднюю дверь и усадил в свою машину.

Это была тихая поездка домой.

Пока, остановившись на красный свет, он, не удосужившись взглянуть на меня, спросил:

— Ты принимаешь противозачаточные?

Сейчас было не время обсуждать, почему мне это не нужно. Я покачала головой и пробормотала:

— Нет.

Он, казалось, колебался, не сводя глаз с дороги, когда предложил отчужденно:

— Может, тебе стоит начать.

Я моргнула, глядя на него через всю машину.

Подождите.

Означало ли это то, что я думала?

Я на это надеялся.

Боже. Я на это надеялась.

Мой желудок перевернулся, и я отвернулась, чтобы посмотреть в окно, чтобы он не увидел жалкую улыбку, которая украсила мои губы.

Глава 38

Настасья

Последние пару недель прошли в блаженстве без драмы, и хотя мы с Виком продолжали ссориться, как кошка с собакой, из-за того, что есть на ужин, что смотреть по телевизору, из-за того, что он умолял меня оставить фильм, а через десять минут засыпал, что он не споласкивал посуду, перед тем, как ставил ее в посудомоечную машину, — мы всегда заканчивали наши разногласия закатыванием глаз и нежным поцелуем в губы, чувствуя, что мы оба выиграли.

А секс…

Черт возьми.

Секс был хорош.

Мы вернулись к этому, как пара похотливых подростков. Никто не упоминает, насколько влюбчивыми становятся беременные женщины. Это было похоже на секс на скорости. В одну минуту мы целовались, а в следующую — я была в огне, тяжело дыша: «Сними штаны, или да поможет мне Бог».

Когда он затянул с этим, я убрала его руки от его ремня и вскрикнула от восторга, когда наконец освободила его длинную, толстую эрекцию, а затем, не теряя времени, опустилась на него с долгим, протяжным стоном. Вик выглядел в равной степени обеспокоенным и восторженным, но он не собирался жаловаться на безумный, срывающий одежду, отчаянный вид секса.

Есть и другие вещи, о которых вам не говорят о беременности. Быть подавленной, с одной стороны. Гормоны, циркулировавшие по моему телу, заставляли меня плакать в самые неподходящие моменты, из-за самых нелепых вещей.

Например, когда Аника принесла кексы с черникой, потому что вспомнила, что они мне нравятся. Потом было время, когда я не могла перестать икать, а Вик смеялся надо мной. И когда Лев положил руку мне на живот и сказал, что молится, чтобы мой ребенок был таким же, как я, потому что никто не защищал его так, как я. Или когда Алессио спросил меня, какие цветы нравятся Каре, потому что такая сладкая парочка.

Сквозь всхлипы я сказала ему, что Кара не любит цветы.

Ей нравился член.

Теперь, когда мой живот стал немного более заметным, и удовлетворенность моими отношениями захлестнула меня, это было предсказуемо, но возникло сомнение. К счастью, Вик и я учились на наших прошлых ошибках, и когда я рассказала ему об этом, позже той же ночью мы все обсудили.

— Что, если я плохая мать? — Я села, скрестив ноги, обняв себя. — Что, если я такая же, как она?

Вик, одетый только в пижамные штаны, хмуро посмотрел на меня, явно не понимая, откуда это идет.

— Ты совсем не похожа на нее. Ты будешь отличной мамой.

— Откуда ты знаешь? — с тревогой спросила я. — Я даже не смогла посидеть с пятилетним ребенком, чтобы он не пропал. Как я собираюсь быть матерью, Вик?

— Легко, — искренне произнес он. — Как и все остальные, ты будешь учиться по ходу дела. Когда Лев впервые взял Лиди на руки, ты помнишь, как мы все волновались, когда она начала плакать? — Я помню. Лев был очень чувствителен к звуку. — Но он знал, что должен был сделать, независимо от того, что это стоило ему его комфорта.

Блин. Конечно, он был прав.

— Боже мой. — Мое дыхание участилось, а глаза расширились, когда меня осенила эта мысль. — Мне нужно будет вытолкнуть эту фасоль из своего тела.

Но Вик оставался хладнокровным, лежа на боку, положив голову на запрокинутую руку.

— Необязательно. Ты могла бы сделать плановое кесарево сечение, если бы захотела.

Конечно, я могла. У нас были деньги. Но я не хотела этого, если только это не было абсолютно необходимо.

— Дерьмо. — Мои руки поднялись, чтобы прикрыть мои горячие щеки. — У нас есть только пять месяцев, чтобы организовать детскую комнату.

Вик успокаивающе положил руку мне на колено.

— Завтра мы возьмем ручку с бумагой. Начнем это.

Казалось, у него есть ответ на все.

Почему это меня взбесило?

— Ты не понимаешь, — сказала я ему, слегка покачав головой.

— Понимаю, — сказал он, блуждая глазами по моему испуганному лицу.

— Ты не понимаешь, — сказала я слишком резко.

Но этот мужчина с небесно-голубыми глазами и легкой манерой поведения только улыбался мне.

— Понимаю, — поклялся он, сжимая мое колено. — Ты сходишь с ума. Тебе не нравится, как ты себя чувствуешь, и ты хочешь на кого-то наброситься, а именно на меня. Но я не кусаю в ответ, и это тебя бесит.

Хм.

Хорошо. Может, он знал, что я чувствую.

— Ну, я приложила все усилия. — Я надулась. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что споришь со мной.

Вик уставился на меня, как на сумасшедшую, прежде чем подавился смехом.

— Знаешь что? Ты права. — Он сел и придвинулся ближе ко мне, расположив свои сильные бедра по обе стороны от меня, притянув меня к клину своих раздвинутых ног и хлопая в ладоши. — Давай сделаем это.

Мое сердце растаяло.

Я закатила глаза, но не попыталась скрыть улыбку.

— Это не то же самое.

— Нет, — сказал он искренне, — я серьезно. — Когда я посмотрела на него, он тут же насмешливо посмотрел в ответ. — Хочешь поспорить? Давай спорить, детка.

Я не знаю, во что он играл, но когда задрала подбородок, чтобы с вызовом посмотреть на него, и увидела, что он готов спорить со мной ради того, чтобы утолить мою тревогу, я обнаружила, что просто не хочу этого… Уже нет. Мне не нужно было ничего большего, чем то, что было прямо передо мной.

Какими бы обеспокоенными мы ни были, взрослеть оказалось легче, чем мы думали.

Как оказалось, все дело в том, чтобы расти рядом с правильным человеком.

И когда Вик взял мои бедра в свои большие руки и сжал, я потянулась, чтобы обхватить его щеки, и когда он провел своей щетиной по моим ладоням, мое выражение стало мечтательным. Никогда еще я не была более искреннеей, чем когда спросила:

— Что бы я делала без тебя?

Он повернулся и поцеловал мою ладонь, прежде чем грубо ответить:

— К счастью для тебя, ты никогда не узнаешь.

Мое сердце екнуло, и когда Вик улыбнулся, это отозвалось во мне. Я опустила подбородок, чтобы скрыть улыбку, которую нельзя было сдержать. Это поразило меня так внезапно, что бурлящие во мне эмоции достигли высот, на которые я никогда не поднималась. А когда я расплакалась, Вик нахмурился, выглядя слегка встревоженным.

Я смахнула слезы, пожала плечами и заскулила:

— Я просто очень счастлива.

Вик молча усмехнулся.

— Тогда ладно. — Его руки скользнули по моей спине, и он притянул меня к себе, сначала целуя меня в губы, затем в щеку, прежде чем провести губами по моему горлу. — Теперь, надеюсь, ты готова, потому что я собираюсь заполнить тебя как анкету.

— Эм-м-м…

Что он только что сказал?

— Собираюсь сделать кое-что… — он прикусил мою челюсть, — …внутренную отделку.

Боже мой.

— Пожалуйста, остановись.

Вик медленно поцеловал меня в губы, говоря соблазнительно:

— Собираюсь прихлопнуть моллюска.

Боже мой.

Я едва могла сдержать смех.

— Фу. Нет.

Но он не сдался.

Еще один легкий поцелуй.

— Собираюсь опустить… кран… в… старую нефтяную скважину.

Фырканье, вырвавшееся у меня, заставило его губы дрогнуть.

— Я воспользуюсь своим телескопом…— Почему он должен был говорить именно так, как он это делал? — ...исследовать твою черную дыру.

Я положила руки ему на грудь и толкнула, крича, когда мои губы дернулись:

— Вик, остановись.

Но он крепче сжал меня, прижавшись губами к раковине моего уха и пробормотав:

— Ты понимаешь, о чем я говорю, детка?

В тот самый момент, когда я сорвалась и рассмеялась:

— У нас будет с…

Он уже снова заговорил:

— У нас будет секс, — протянул он последнее слово, и когда я положила голову ему на плечо и громко расхохоталась, я почувствовала, как его собственное тело трясется от веселья. — Что? Признай это. Это сработало на тебя.

Я покачала головой, пытаясь отдышаться. Я втайне надеялась, что через пятьдесят лет мы все еще будем дурачиться и смеяться. И когда он положил пальцы мне под подбородок и приблизил мое лицо к своему, его улыбающийся рот поцеловал мой.

Как обычно, ему не потребовалось много времени, чтобы заставить меня забыть о моих сомнениях.

На самом деле, когда мы закончили, и он прижал меня к своей груди, медленно лаская мой голый позвоночник, я обнаружила, что у меня нет никаких сомнений.

Вообще никаких.

Мы довольно быстро вошли в рутину. Мы проводили большую часть утра, лениво занимаясь любовью, прежде чем я вставала в душ, давая Вику еще несколько минут, чтобы вздремнуть. В конце моего душа Вик проскальзывал внутрь и брался за дело с того места, где я остановилась. Я переодевалась, спускалась вниз и брала газету с крыльца. К тому времени, когда Вик спускался весь свежий и чистый, пахнущий так чертовски съедобно и выглядящий как лакомство, мы кружили около друг друга в безупречном танце, который оба выучили наизусть.

Он взял с полки две кружки. Я ждала, пока поджарится тост.

Он налил кофе. Я передала ему молоко, а сама взяла масло.

Он добавил два сахара и сливки в мой кофе, оставив свой черным.

Я намазала толстый слой масла на свой дважды поджаренный хлеб, а его тост намазала желе.

Мы молча сели за стол и обменялись новостями. Разговор, казалось, начался только после того, как мы оба поели. Это было слишком просто.

После того как Саша одобрил мое изменение должности, Лев потратил немало времени на то, чтобы рассказать мне, что мне нужно сделать, чтобы в бухгалтерских книгах сходился баланс. К счастью для него, я быстро училась. Когда Лев убедился, что у меня есть вся необходимая информация, он перестал наблюдать за моей работой и предоставил ее мне. Вскоре я разобралась с этим дерьмом. Я имею в виду, конечно, я все еще звонила ему по случаю, с коротким вопросом, но на прошлой неделе в этом не было необходимости. Итак… победа.

Саша казался довольным моей работой. Я знала это, потому что он мало что мог сказать по этому поводу.

Саша был таким.

Отсутствие новостей было хорошей новостью.

А когда Вик начал свои онлайн-занятия, я не могла не переместить свое рабочее место поближе к нему, спокойно и с большим интересом наблюдая за лекциями. Я двигалась все ближе и ближе, пока однажды утром я, даже не колеблясь, поставила свой ноутбук рядом с его. И, когда слишком горячий мужчина прищурил на меня глаза, я весело улыбнулась и сказала:

— Привет, сокурсник. Ты здесь на неопределенном занятии со скучным профессором? — Я слегка кивнула, сжав губы. — Я тоже.

Его губы дернулись, но между бровей складка сложилась в букву V.

— Что ты делаешь?

— Ой. — Я изобразила скуку. — Разве я тебе не говорила? Я иду сюда.

Складка стала еще глубже.

— Куда?

Я указала на наши ноутбуки.

— В школу. А ты… — Я посмотрела на него, как на кусок мяса, многозначительно закусив губу. — …горячая штучка, мой приятель по классу.

— Детка. — Что бы он ни собирался сказать, казалось, исчезло, когда я сжала руки вместе. Он отвлекся на мою растущую грудь, но откашлялся и неохотно сказал: — Мне нужно это сделать. — Он сжал мое колено, мягко опуская. — Мы можем поиграть в секс на школьном дворе, когда у меня будет свободное время.

Я издала притворный вздох.

— Хорошо. Извини. — Затем я приуныла: — Ничего, если я буду делать свою работу здесь? Обещаю, я не буду тебя беспокоить.

Не глядя на меня, он набрал пароль для входа одной рукой, а другой — вслепую потянулся ко мне. Как только он нашел то, что искал, он взял мою руку и поднес ее к своим губам, целуя костяшки пальцев.

— Конечно.

Вик был так увлечен лекцией, которую смотрел, что пропустил то, что я делала. Я достаточно быстро ввела пароль, и когда я запустила следующий модуль, на экране моего ноутбука появилась та же самая лекция, с тем же самым профессором. Вик медленно повернулся, чтобы сфокусироваться на моем экране, и когда он это сделал, его густые брови снова нахмурились.

— Что?.. — Он даже не мог закончить то, что говорил. Вопрос остался открытым, и когда он повернулся ко мне, я увидела замешательство на его вялых чертах.

— Я же говорила тебе. — Я сделала паузу, мои брови приподнялись, когда я произнесла, как ни в чем не бывало: — Я иду сюда.

Его ошеломленное молчание длилось недолго.

— С каких пор?

— За неделю до начала семестра, — ответила я.

Выражение его лица было бесценным. Господи, он был таким милым, когда был озадачен.

Я решила избавить его от страданий.

— Смотри. Ты все еще хочешь вести собственный бизнес?

— Да, — был его немедленный ответ, и он имел это в виду. Такое убеждение невозможно было подделать.

Хорошо.

— Тогда имеет смысл, что мы готовимся, верно?

— Верно. — Он растянул слово, но было ясно, что он все еще не понял.

Я повернулась лицом к нему, чтобы молча попросить его полного внимания. Он дал это легко.

— Если ты в деле, то и я тоже. — Я пожала плечами. — Нам обоим нужно будет это знать. Я подумала, что, возможно, будет лучше, если мы начнем с одного уровня. Я не хочу, чтобы ты тратил время на то, чтобы учить меня вещам, которые я уже должна знать. Когда придет время и тебе понадобится моя помощь, — потому что она тебе понадобится — тогда я буду рядом, готовая к работе. Солдат в твоем распоряжении.

Выражение лица Вика сменилось с растерянного на задумчивое, и, когда его густые брови разгладились, он сказал:

— Ты действительно думаешь, что я смогу это сделать?

Без колебаний.

— Да, — сказала я ему. — Я верю в тебя.

— Ты знаешь, не так ли? — Он спросил это мягко, но в его ледяных голубых глазах была сила, необузданная эмоция.

Мои пальцы коснулись его щеки, и щетина на его челюсти защекотала мою ладонь, когда он ткнулся в нее. Мой ответ был таким же мягким.

— Вечно и навсегда.

То, как он смотрел на меня тогда, с удивлением и трепетом, восхищением и уважением... ничто не могло сравниться.

Ничто и никогда не сравнится.

— Кроме того, — я попыталась поднять настроение, — ты помнишь, что сказала миссис Реншоу о твоей выпускной работе по английскому языку о наследии коренных американцев?

Он на мгновение закрыл глаза. Когда снова открыл их, Вик насмешливо посмотрел на меня, откашлялся и неохотно произнес:

— Она назвала это расплывчато оскорбительным.

Она, конечно, это сделала.

Я ухмыльнулась.

— Нет ничего плохого в том, чтобы помогать друг другу, верно?

Морщинки на его лбу разгладились.

— Нет. — Он выглядел благодарным, и нежный тон, которым он говорил, сказал гораздо больше, чем он предлагал. — Никакого вреда.

Любовь исходила от него волнами, и когда они обрушились на меня, предстоящая целая жизнь обожания и дружбы пропитала меня до костей, оставив теплой и расслабленой.

Я уселась рядом с ним, наклонилась вперед и нажала кнопку, чтобы начать лекцию с самого начала. И когда профессор начал свою речь, мне было трудно сосредоточиться, когда мужчина рядом со мной не сводил глаз с моего лица.

Слегка раздраженная, я повернулась к нему и сказала:

— Послушай, приятель. Это важно. Нам нужно это сделать. — И только потому, что я могла, я закатила глаза и повторила то, что он сказал мне всего несколько минут назад. — Мы можем поиграть в секс на школьном дворе, когда у нас будет время. — Его губы растянулись в медленной улыбке, и мой желудок перевернулся от того, насколько это было красиво. Я не могла справиться. Взяв руки, я положила их по обе стороны от его лица и с силой повернула его голову, заставив смотреть на экран. — Сфокусируйся.

Он сделал это, но с ухмылкой. И когда его рука легла мне на плечи, я устроилась рядом с ним, положив свою голову ему на голову.

Прозвучали мягкие слова закаленного человека.

— Я тебя люблю.

Каждый раз, когда я слышала это вслух, у меня перехватывало дыхание.

Мои глаза горели. Переносицу покалывало. И когда я положила руку ему на грудь, прямо на сердце, и прижалась к его боку, он повернул голову и прижался губами к моему виску в открытом проявлении почтения.

Удовлетворенность пульсировала во мне, как бьющееся сердце.

Было странно жить, зная, что у меня есть любовь, которую я всегда жаждала. Легкая, удобная, когда поцелуи были частыми и не было стыдно обожать другую половину себя. Где смех был в изобилии, а споры заканчивались интенсивными занятиями любовью. Где мы жаждали друг друга на уровне, граничащем с маниакальным.

Мы не были идеальными, и это было нормально.

Совершенство, как я обнаружила, было синонимом скуки.

Моя семья была маленькой и сломленной, но сломанное всегда можно было починить.

Да, трещины всегда будут видны, но, когда нужный человек любит вас настолько, чтобы сместить ваше внимание, вы быстро понимаете, что эти трещины образуют узоры и кружева, которые действительно довольно красивы, если присмотреться достаточно внимательно.

Жизнь была хороша.

Нет. Это было здорово.

Я не думала, что может быть лучше, чем это, но с радостью бы убедилась в обратном снова, и снова, и снова, в течение нашей беспокойной жизни.

Глава 39

Настасья

Вик ходил взад-вперед. Это должно было меня разозлить. Обычно меня это раздражало. Однако сегодня я сделала ему скидку.

По тому, как он бормотал себе под нос, то закрывая глаза, то открывая их только для того, чтобы потерять фокус, любой мог понять, что он напряжен.

Все это время и подготовка. Месяцы планирования. Дни, наполненные беспокойством, обычно заканчивающиеся бессонными ночами. Тысячи идей. Сотни часов исследований.

Давление продолжалось. Все сводилось к этому.

Возможно, мы немного поторопились. Я винила себя за это, и, если быть до конца честной, меня тошнило, когда серьезность обрушивалась на то, что мы сделали.

Неужели Вик колебался?

Да.

Разве я потом целый час не разглагольствовала о том, что он не верит в себя и в свой бренд?

Я точно так делала.

Достаточно ли я подготовила его, чтобы купить здание, которое требовало довольно много работы, мгновенно пожалев обо всей шумихе, которую я подняла вокруг него?

Ага.

Сто процентов.

Короче говоря, мы вложили почти все, что у нас было, во впечатляющую недвижимость. Это было просто слишком хорошо, чтобы отказаться. И из-за этого у нас вроде как не было денег ни на что другое. Вот почему я наблюдала с верхней ступеньки лестницы, нежно положив руку на свой живот размером с баскетбольный мяч, как Вик расхаживал по нашему фойе.

Когда входная дверь внезапно открылась, и Мина ворвалась внутрь, держа в руках большой квадрат картона, Вик закатил глаза.

— Боже мой, женушка. Ты действительно сократила это до минимума.

Мина, точно зная, почему Вик вел себя более резко, чем обычно, добродушно улыбнулась ему и сказала:

— Посмотри на себя, ты в костюме и выглядишь профессионально, и все такое. Ты выглядишь красиво. — Она вытянула то, что держала в руках, и пробормотала: — И, к твоему сведению, нельзя торопиться с совершенством.

Вика не впечатлило.

— Совершенство, да?

Я начала спускаться по лестнице как раз в тот момент, когда Мина бросила на него взгляд, говорящий о его неблагодарности. Ее рука легла на бедро, и она дернула подбородком в сторону макета. С необузданной уверенностью она холодно произнесла:

— Сам посмотри.

Когда Вик просто смотрел на макет и не двигался, Мина цокнула языком и вальсирующей походкой подошла к огромному квадрату, теперь прислоненному к стене. Без предисловий она сняла защитный лист картона и отошла, открывая плакат того, что должно было стать нашим делом.

Мой легкий вздох, раздавшийся позади них двоих, заставил Мину повернуться ко мне лицом, но я просто не могла оторвать глаз от произведения искусства, которое она создала.

Мина была права.

— Это прекрасно, — сказала я в полном благоговении перед этой женщиной, которая зашла так далеко. Я подошла поближе к Вику. — Совершенно безупречно.

Но Мина ничего не сказала. Ей нужна была не моя похвала.

Вик уставился на плакат. Он долго смотрел на него. И я почти чувствовала, как стоящая рядом со мной Мина затаила дыхание.

Когда Вик наконец заговорил, это вышло натянуто.

— Это э-э… — Он прочистил горло, затем начал торжественно кивать. — Идеально.

Лицо Мины преобразилось от ее солнечной улыбкой. Выдох, который она выпустила, был долгим и заметным.

— Замечательно. — На ее лице отразилось облегчение, когда она слабо пробормотала: — Хорошо. — Словно выйдя из ступора, она покачала головой и заявила: — Мне нужно идти. — Она уже шла к двери, прежде чем обернулась, остановилась на мгновение, а затем сказала Вику: — Перестань нервничать. Ты справишься. — Когда он не ответил, ее брови нахмурились, и она твердо сказала: — Хорошо? — звучало почти угрожающе.

Вик состроил гримасу и пожал плечами со скучающим видом.

— Хорошо.

— Замечательно. — Ее улыбка вернулась с энтузиазмом. — Получи эти деньги.

В тот момент, когда она закрыла за собой дверь, Вик покачал головой.

— Мы не готовы к этому. — Он полез в карман за мобильным телефоном. — Я все отменю.

И у меня скрутило желудок.

Мой вздох был чисто внутренним, и когда я подошла к своему жениху, который иногда превращался в большого, капризного ребенка, я положила свою руку на его, не давая ему позвонить. Его глаза метнулись ко мне, а брови раздраженно нахмурились, но я знала лучше.

Вик не сердился на меня.

Он злился на себя за неуверенность. Он ненавидел то, что нервничал. Эти нервы сделали его циничным.

Мои пальцы сомкнулись на его. Мой тон был мягким как масло.

— Я никогда не встречала человека, который так много отдавал бы своей работе. Я была в бизнесе всю свою жизнь. Сначала с моим отцом, потом снова с моими братьями, и все это было очень клинически. Если взлетел, то взлетел. Если его разбомбили, от этой идеи отказались. Начни сначала, прополощи и повтори. — Мой взгляд смягчился. — Ты, однако, вложил в этот проект свое сердце и душу. Каждая деталь имеет свой индивидуальный подход. Ты перерезал вену и излил свои идеи на бумагу. — Моя грудь сжалась, когда я увидела сомнение в его глазах. — Вот откуда я знаю, что ты добьешься успеха. Ты не дал себе возможности потерпеть неудачу.

Вик закрыл глаза, крепко зажмурился, затем поднял руки, чтобы потереть тыльными сторонами ладоней глаза, показывая, насколько сильно это на него подействовало.

— Ты так усердно работал. Ты так близко. — Я шагнула к нему, и он сосредоточился на мне, когда я успокаивающе положила руку ему на шею, глядя в его голубые глаза, умоляя: — Не сдавайся сейчас.

— Что, если?..

— Нет, — был мой мгновенный ответ.

— Но….

Боже. Этот парень.

— Нет, — резко повторила я. — Ты не пойдешь по этому пути, и я тоже. Ты не из тех, кто сдается, Вик. Если сегодня не получится, попробуем еще. Если в этот раз не сработает, мы попробуем еще раз. Ты знаешь почему? Потому что рано или поздно кто-то обязательно увидит в тебе то, что вижу я, и как только они это сделают, они поймут, что ты — успех, завернутый в оболочку плохого парня.

Он тихонько рассмеялся над моей неудачной попыткой поднять настроение, и, как чудо, я увидела, как в его глазах вспыхнула маленькая искорка решимости. Моя ответная улыбка была мягкой. Чем дольше я смотрела на него, — по-настоящему смотрела — тем сильнее сжималась моя грудь.

Боже.

Я любила этого человека.

Я так чертовски любила его.

Он никогда не скрывал от меня своих эмоций, какими бы пустяковыми они ни были. Его удовольствие было так легко разделить. Однако его сомнения, его печаль, его боль я воспринимала как свои собственные, личное оскорбление той личности, которой я была.

И когда он глубоко вздохнул, переключая внимание на мой разздувшийся живот, я увидела, как выражение его лица стало нежным и теплым. В последнее время он часто так делал. Обычно после этого Вик брал меня за руку и тащил в спальню, раздевал, затем укладывал меня и прижимался своим телом к моему, тихо разговаривая с ребенком, растущим внутри меня.

Он говорил с ним, о чем угодно. Обо всем.

Рассказывал про свой день. Почему он предпочитал двухпроцентное цельному молоку. Состояние экономики. Как важно было сосредоточиться на своем здоровье как физическом, так и психическом.

Чем дольше он говорил, тем больше я осознавала, что он делает.

Это был своего рода «дорогой дневник». Письма к себе прежнему «я». Вещи, которые он хотел бы знать в детстве. Чему он научился на пути к зрелости.

Я беззвучно прислушивалась, чувствуя себя немного незваной гостьей, но то, как он прижимался ко мне, говорило о безопасности и убежище, которое он чувствовал рядом со мной. Из всех сомнений, которые у меня были, нельзя было отрицать, что, когда мы обнялись, наши тела переплелись, мы были дома.

Это был вывод.

Иногда дом — это не местом. Иногда это человек.

И я нашла дом в любящих руках Вика.

Кому-нибудь другому небольшие разговоры Вика с моим животом могли показаться непрекращающимся бредом. Но для меня это было прозрение. И прямо сейчас у него был такой взгляд. Тот самый, который он надевал каждый раз, когда ему нужно было провести время со своим ребенком.

Забавно, как простой взгляд может заставить тебя почувствовать себя такой любимой, такой желанной, что ты думаешь, что вот-вот лопнешь от этого.

В любой другой день он мог бы затащить меня обратно наверх. В любой другой день. Но не сегодня.

Ему было необходимо оставаться целеустремленным и сосредоточенным. Нежными пальцами касаясь его аккуратно подстриженной бороды, я слегка почесала ее, возвращая его на землю, и напомнила ему:

— Но все это не может работать без капитала. Нам нужны деньги, и ты их добудешь. Верно?

Никаких колебаний.

— Верно.

И пока я смотрела, как он наблюдает за мной, мрачный момент прошел, когда я поняла, что он никогда по-настоящему не поймет, что он для меня значит.

Меня переполняла гордость. Это захлестнуло меня, опьяняя. Я была в восторге от человека, которым он стал. Все, что я хотела сделать, это раствориться в нем. Так я и сделала. Я встала на цыпочки, обвила руками его шею и коснулась его губ своими. Когда его мускулистые руки обвились вокруг моего тела, эти большие ладони легли на мою поясницу, он жадно ответил на мой нежный поцелуй, и даже спустя столько времени я растаяла еще немного.

Это было важно.

Большинство людей думали, что если вы влюбились, то все. Высота достигнута. И для некоторых это было так, но это не должно было быть так для меня.

Цель состояла в том, чтобы влюбиться в того, кто заставляет вас влюбиться в ответ.

Я была одним из счастливчиков. У меня было это. И я была благодарна.

Он понятия не имел. Или, может быть, так и было.

Я была так горда назвать этого неукротимого человека своим.

В этот момент, когда мы растворились в губах друг друга, раздался звонок в дверь. Но Вик не отстранился от меня, не сразу. Он замедлил поцелуй, пока действие не прекратилось, и просто провел своими губами по моим. Мы мягко отстранились, и когда оба попятились, он не был готов потерять связь, прижавшись своим лбом к моему в очень интимном движении, которое заставило мой живот затрепетать.

Когда в дверь позвонили во второй раз, пришло время. Я обхватила его заросшие щетиной щеки и страстно поцеловала в губы, прежде чем отступить с легкой улыбкой. Когда я шла к двери, Вик посмотрел на мою покачивающуюся задницу и прикусил внутреннюю часть щеки, прежде чем потянуться вниз, чтобы обхватить себя руками через брюки, медленно качая головой, его прикрытые глаза обещали, что позже будет больше.

И мое сердце сжалось, уверенное, что он сдержит это обещание.

Господи. То, как он смотрел на меня… он творил чудеса с моей самооценкой.

Я дала ему секунду, прежде чем открыла дверь, и когда Саша вошел внутрь, выглядя безупречно в светло-сером костюме и пастельно-голубой рубашке, я улыбнулась и подошла, чтобы поцеловать его в щеку.

Он взглянул на меня, нахмурившись.

— Ты выглядишь… хорошо.

Эти мужчины. Я клянусь.

— И это заставляет тебя… — Мои брови приподнялись от его кислого выражения, я еле сдерживала смех. — Быть сумасшедшим?

Лицо моего брата немного смягчилось.

— Конечно, нет. — Он взглянул на мой живот. — Как он к тебе относится?

Я закатила глаза.

— Ты знаешь, что это девочка. Я сказала тебе, что это девочка. Это девочка, Саш. У тебя появится еще одна племянница. Смирись с этим.

Он заставил себя улыбнуться, зная, что подстрекает меня.

— Посмотрим.

Когда он начал двигаться в гостиную, предназначенную для этой встречи, я окликнула его. Он остановился и повернулся ко мне лицом. Мой рот открылся, но ничего не вышло. Выражение лица смягчилось, я глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

— Будь с ним помягче. Пожалуйста.

Мой брат ничего не выдал, просто повернулся и вошел в гостиную, захлопнув за собой двери. И у меня ужасно болела грудь.

Я хотела быть там. Я хотела услышать, что происходит. Но я также знала, что Вик должен сделать это в одиночку.

Так что я сделала то, что сделала бы любая уважающая себя женщина.

Я подслушала.

Я приложила ухо к двери. И тут же пожалела об этом, когда Саша с жаром выпалил:

— Позволь мне прояснить ситуацию. Ты купил здание рядом с моим клубом. Ты хочешь открыть конкурирующий бар рядом с моим местом работы, моим хлебом с маслом. И ты хочешь, чтобы я инвестировал в него? — Пауза. — Скажи мне, почему я не должен перекрыть тебе кислород прямо сейчас, Вик? Потому что я должен сказать тебе, я испытываю искушение.

Ответ Вика:

— Ну, конечно, это звучит плохо, когда ты так говоришь, — это было все, что я могла вынести.

Итак, все начиналось хорошо.

Ага. Не-а. Я не могу.

Было физически больно, но я повернулась и заставила себя уйти.

В течение пятидесяти минут я сидела на кухне в одиночестве, пока мой будущий муж пытался убедить моего брата, что это инвестиционная возможность, которую он не хотел бы упустить.

В течение пятидесяти минут я оставалась сильной.

Но к пятьдесят первой минуте мое тело стало горячим, из-за охватившего меня беспокойства. Я не могла больше этого выносить. Я должна была посмотреть, как это происходит.

Так что я сделала то, что сделала бы любая уважающая себя женщина. Я пробралась в столовую и прошла долгий путь, чтобы спрятаться в тени штор и подслушать. И когда я добралась туда, я отодвинула шторы ровно настолько, чтобы видеть Вика, и в тот момент, когда я увидела его, мой желудок резко сжался.

Он выглядел слегка раздраженным.

— Все должно было пойти не так. Я еще даже не закончил. У тебя даже нет статистики.

— Мне она не нужны, — хладнокровно ответил Саша. — Я услышал достаточно. Готово.

Мои губы приоткрылись от шока.

Неужели Саша настолько черствый, что даже Вика не выслушает?

Моя грудь сжалась. Я ожидала лучшего.

Какое разочарование.

Но замешательство охватило меня в тот момент, когда Вик сказал:

— Ты не обязан это делать, Саш. Наше прошлое не имеет к этому никакого отношения. Это бизнес. Мне не нужна твоя благотворительность.

Подождите. Означало ли это то, что я думала?

Я свирепо посмотрела на человека, который знал, как сильно нам нужны эти деньги.

Что он делал?

Да, мы хотели Сашиной благотворительности. Мы так и делали.

Пожалуйста, помоги нам.

Мы бедны.

Откинувшись на спинку дивана, Саша выглянул в окно и начал говорить:

— Благотворительность? Ты знаешь что-то, чего не знаю я, Виктор? — Он повернул голову к своему другу, и его бровь изогнулась. — Ты хочешь сказать, что я выброшу свои деньги на ветер?

— Нет, дело не в том… — начал Вик, и Саша начал кивать, перебивая его.

— Хорошо. Потому что я предлагаю триста тысяч под десять процентов.

Мой собственный рот округлился в молчаливом шоке, когда выражение лица Вика смягчилось.

Это было много денег. Больше, чем нам было нужно.

Саша переместил лодыжку на колено, выглядя незаинтересованным, когда заявил:

— И я ожидаю, что мои инвестиции окупятся. Может быть, не в первый год, но вскоре после этого. Так что, если ты ожидаешь благотворительности, ты можешь обуздать это представление прямо сейчас. Со мной в качестве партнера ты будешь работать усерднее, чем когда-либо в своей жизни. — Саша посмотрел на своего друга и продолжил. — Слушай. Позволь мне дать тебе несколько советов от человека с небольшим опытом в этой области. — В его янтарных глазах не было никаких эмоций, когда он слегка пожал плечами и прямо сказал: — У тебя есть идея. Это все. Хорошая идея. Даже глупые люди иногда получают их.

О, нет.

Лучше бы все шло не так, как я думала.

Если мой брат собирался прикончить Вика, я выскочу из своего укрытия и пну его прямо по яйцам. Мой желудок начал болеть, когда я подслушивала из тени.

То, как Вик нахмурился, задело струны моего сердца.

Саша продолжал:

— Теперь от тебя зависит, чтобы все было сделано правильно. Ты должен убедиться, что твоя идея не будет скомпрометирована. Это идея, которая меня убедила. Я хочу то, что ты обещаешь. Не какая-то разбавленная, бюджетная версия этой идеи. Строить бизнес — сложно, понимаешь? Первые пару лет — самые тяжелые. Я думаю, ты обнаружишь, что хорошие идеи, подобные этой, стоят больше, чем просто деньги. Это обязательство, которое должно стоять на первом месте. — Я не могла не заметить, как выражение лица моего брата стало отчужденным. — Время вдали от семьи. Пропуск важных событий. Если ты надежен в своем бизнесе, ты ненадежен для всех остальных. Это… одиночество. Когда-нибудь ты почувствуешь себя богом. Другие будут настолько плохи, что тебе захочется их продать. — Он сделал осторожный вдох. — Ты меня понимаешь?

Я не была уверена, но с того места, где я стояла, я могла бы поклясться, что Вик посмотрел на Сашу по-другому. Как будто он понял его немного лучше. Его ответ был мягким.

— Я понимаю тебя.

— Хорошо. — Саша подошел ближе к плакату. — Это действительно хорошо сделано.

— Да, — согласился Вик. — Ты должен попросить Мину, чтобы сделать один для «Сердцеедок».

Саша нахмурил брови, услышав имя Мины, и быстро сменил тему.

— Как ты собираешься назвать это место?

Вик не промедлили ответить:

— «Красная площадь».

Саша усмехнулся.

Дерьмо.

Это был хороший смешок или плохой смешок? Отсюда я не могла сказать.

Мое сердце начало биться чаще, в то же самое время, когда мой желудок скрутило. Это нервировало.

— Придерживаешься русской темы? — У Саши дернулась губа, а я вообще перестала дышать. Он помолчал некоторое время, прежде чем сказал: — Мне это нравится.

— Я думал… — Вик откашлялся и снова заговорил, на этот раз увереннее. — Я думал, что мы могли бы сотрудничать. Учитывая, что бар будет открываться раньше, чем «Сердцеедки», и не будет взиматься плата за вход, мы могли бы предложить вход за полцены тем, кто хочет перейти из бара в бурлеск. Конечная цель состоит в том, чтобы посетители начинали свой вечер в «Красной площади», а заканчивали его в «Сердцеедках», и это не стоило потерь никому из нас.

Глаза Саши задумчиво сузились. Через мгновение он кивнул в знак согласия.

— Нам нужно это обсудить.

— У нас есть время, — с холодной убежденностью ответил Вик, и на своем месте в темноте я растянула рот в медленной улыбке и обняла себя.

Он был настоящим. Я уже могла сказать, что он будет великолепным.

И, судя по тому, как внимательно за ним наблюдал Саша, он тоже мог.

— Поздравляю, — сказал Саша, протягивая руку Виктору. — У тебя появился инвестор.

Вик долго смотрел на протянутую руку, прежде чем оттолкнуть ее и крепко притянуть к себе Сашу, обняв с невысказанной благодарностью и братской любовью. И пока Саша не вернул объятие, но позволил это сделать.

Мое сердце оставалось тающей кучей липкой массы в груди. И когда я наблюдала за трогательной сценой передо мной, я думала о том, что мой брат сказал ранее.

Саша был прав. Построить этот бизнес будет непросто.

Это означало время вдали друг от друга. Ненадолго стать второй. Поддерживать, когда все, чего я хотела, это кричать во все горло.

Но мы заставим это работать.

Это была мечта Виктора, и никто не был более достоин ее больше, чем он. Если бы для этого пришлось пожертвовать небольшой частью того, что у нас было, я бы с радостью отдала все необходимое. Без вопросов.

И хотя мы, казалось, делали все не по порядку, в конце концов, мы всегда добивались своего.

Мы просто не торопились добраться туда, куда шли, по живописному маршруту.

Эпилог

Настасья

— Мои друзья говорят, что у дяди Саши есть бар с сиськами, — произнесла Мила, слегка постукивая ложкой по тарелке со своего места за столом. И когда мои брови поползли вверх от слов любознательной маленькой птички, удивленный взгляд Вика встретился с моим через кухню, его плечи заметно дрожали от сдерживаемого смеха.

Он дернул подбородком в сторону дочери. Я прищурилась, глядя на него, и мой рот расслабился.

О, нет. Ни за что. Он больше не сделает это со мной.

Мне уже приходилось объяснять, почему собаки пытались играть в чехарду на заднем дворе. Было немного сложнее объяснить, почему в результате родились самые милые щенки немецкой овчарки, которых вы когда-либо видели.

У нас состоялся безмолвный разговор.

Мой красивый муж слегка пожал плечами, говоря: «Что? Будет лучше, если она услышит это от тебя».

Мое бедро дернулось в такт движению, а брови приподнялись, говоря: «Хочешь испытать меня, приятель? Продолжай. Надеюсь, в обозримом будущем тебе понравится близость со своей рукой».

Безмолвная угроза была явно достаточно разборчивой, потому что Вик поднял руку, склонил голову набок и громко произнес:

— Детка…

Как только я открыла рот, чтобы заговорить, Мила посмотрела между нами.

— Что же? Это правда?

Мне понадобились все силы, чтобы не изобразить обморок и не уползти из кухни далеко-далеко.

Заводите детей, говорили они.

Лучшие дни в вашей жизни, говорили они.

Никто не предупредил тебя о тысяче и одном неловком разговоре, который тебе придется вести с ними, и о том, что каждый раз, когда они говорят что-то вроде того, что сказала моя дочь, маленькая частичка тебя умирает внутри.

Внутренне я притворно плакала.

Мое лицо скривилось от внезапного неприятного привкуса во рту, а желудок скрутило ровно настолько, чтобы вызвать боль. Со своего места за кухонным островом я глубоко вздохнула и приподняла одну бровь, пока очень усердно думала, как с этим справиться.

Конечно, это была правда, но я не могла сказать ей об этом.

Разве мы не можем?

Нет.

Почему бы и нет?

Я не знаю. Есть правила на этот счет. Если я скажу ей, она расскажет своим друзьям, и вдруг мой ребенок станет социальным изгоем, а ее приглашение на день рождения будет потеряно по почте.

— Ну… — На тосте, который я держала, было более чем достаточно масла, но я продолжала намазывать, потому что быть родителем было тяжело, а Мила мало жалела свою дорогую маму. — Я имею в виду… это не похоже на… Я не совсем уверен, как…

Дерьмо. Я запаниковала.

У меня перехватило горло?

Почему было трудно дышать?

— Вик, — тихо попросила я. — Не мог бы ты что-нибудь сказать?

И этот сученыш.

Он, черт возьми, едва не закатил глаза, прежде чем глубоко вздохнуть и провести рукой по своей аккуратно подстриженной, слегка седеющей бороде, его простое золотое обручальное кольцо подмигивало блуждающему лучу солнечного света, пробившемуся сквозь кухонные жалюзи.

— Это не бар с сиськами, — проворчал Вик.

Слава Богу.

Это было прекрасно. Этого было достаточно. Не было необходимости углубляться дальше.

Итак, не мог бы кто-нибудь сказать мне, почему этот мужчина — этот безмозглый мужчина — добавил:

— Раньше это был бар с сиськами.

Замечательно. Почему бы просто не сказать ей, что ее дядя чертов девиант?

Наша дочь сидела, глядя на стол, ее темно-каштановые волосы были собраны в высокий хвост, эти циничные голубые глаза были такими же, как у ее отца.

— Хорошо. Та-а-ак… — Она протянула слово, сначала посмотрев на Вика, потом на меня. — Что такое бар с сиськами?

Боже мой. Нет.

Нож для масла звякнул о стойку, когда я положила его. Мои глаза закрылись в безмолвной молитве, и я прошептала:

— Не могли бы все, пожалуйста, перестать говорить «сиськи»?

Тут-то и вмешался наш сын.

Это неудивительно. Он всегда заступался за свою старшую сестру.

Проблема в том, что она была слишком любознательна. Она также не знала, когда остановиться. Никита, с другой стороны, был воплощением логики, и он часто использовал это, чтобы вызволить ее из неприятностей.

Хотя это меня бесконечно раздражало, я должна была признать, что это было чертовски мило.

— Мама, это не ругательство, — очень услужливо предложил Кит. — Сиськи или титьки — это просто еще один способ сказать сосок. У всех млекопитающих есть соски. Они не оскорбительны; они функциональны.

Мои глаза закрылись, когда вздох покинул меня.

Я должна была быть одарена умными детьми, не так ли?

Вик усмехнулся из-за стола. Засранец.

И когда Кит добавил:

— Кроме того, исследования показывают, что люди, которые ругаются, с большей вероятностью заслуживают доверия, — Вик взглянул через стол на своего сына, а затем повернулся ко мне, приподняв брови и гордо улыбнувшись, подталкивая меня сказать ему, что он был неправ.

Темноволосый мальчик повернулся ко мне, сидя прямо, с умными янтарными глазами, которые видели лишь часть того, что происходило вокруг него.

— Я предпочел бы, чтобы кто-то сквернословил и был честным, чем использовал обаяние, чтобы заманить человека красивой ложью.

Боже правый. Иногда он был чересчур самоуверен.

Правда заключалась в том, что Кит был умен и часто пугал. Он был вежлив и красноречив, но иногда бывал резок. Он был забавным, не желая этого. Он был милым и добрым, и заботился о своих братьях и сестрах на таком глубоком уровне, что это часто подавляло его. У него также не было способности лгать.

Да.

Хотя Никита был моим сыном, рожденным моим телом, он был больше похож на своего дядю Льва, чем кто-либо из нас ожидал.

— Аминь, — пробормотал себе под нос Вик, продолжая читать газету, и когда Кит моргнул ему, Вик подмигнул в ответ.

Губа Кита дернулась, но так же быстро, как это произошло, так и исчезло.

И у меня заныло в груди.

Но рядом со мной был хороший человек. Тот, кто, как и я, не понаслышке знал, что жизнь Никиты будет трудной только из-за того, что он был таким человеком. И поэтому мы сделали все возможное, чтобы облегчить ему жизнь.

Вик отложил газету и нежно ткнул Кита в глубокую ямочку на щеке. Когда маленький мальчик посмотрел на своего отца, Вик мягко улыбнулся, наклонился вперед и тихо объяснил:

— Улыбаться — это нормально, приятель. Смеяться тоже нормально, даже если никто не понял шутку. Если ты счастлив, тебе разрешено показывать это. Понял?

Тело Кита напряглось, и мое сердце упало.

Иногда такое случалось, обычно, когда он думал, что напортачил.

Кит сосредоточился на столе, его дыхание стало тяжелым, глаза метались туда-сюда, казалось, борясь с теми эмоциями, которые он испытывал. Его губы дрогнули, а щеки запылали. Его плечи дернулись, а голова мотнулась в сторону, когда он тихо ахнул. И пока он боролся, я видела, как мой муж обратил на него все свое внимание, внимательно наблюдая, и не вмешиваясь до тех пор, пока это не станет абсолютно необходимым. Он выждал мгновение, и когда стало ясно, что Никита продолжает сражаться, только тогда начал действовать. Когда наш сын разваливался, Вик выпрямился, придвинулся ближе и положил твердую руку на плечо Кита.

— Ты не сделал ничего плохого, чемпион, — заверил его Вик, но Кит зашел слишком далеко.

Когда я попыталась выйти из-за прилавка, Вик поднял руку, давая мне понять, что держит все под контролем. Он осторожно взял нашего сына, схватил Кита за плечи, крепко сжал, оказывая давление, пока маленький мальчик не успокоился.

О, милый.

Я безнадежно наблюдала, как его нервные движения замедлялись, а затем прекратились. Вик внимательно посмотрел на лицо нашего сына и мягко кивнул, сохраняя беззаботное выражение лица.

— Эй, все хорошо. Ты отлично справляешься. А теперь можешь сделать мне одолжение, приятель? — Лицо Кита, багрово-красное, беспорядочно кивало, он не мог смотреть отцу в глаза. — Дыши для меня.

Выдох, вырвавшийся из него, был таким резким, таким дрожащим, что это разбило мне чертово сердце.

Вик держался за Кита и дышал вместе с ним, давая визуальную помощь, что-то, на чем можно было сосредоточиться, пока хаос внутри него утихал. Как только наш сын, казалось, восстановил самообладание, Вик спросил:

— Ты в порядке?

Никита кивнул, тяжело дыша, спотыкаясь о последствия паники, и на этом все закончилось. Вик разжал руки, взъерошил сыну волосы и вернулся к чтению газеты. Когда мой сын выбирал один из восьми кусочков тоста, которые я поставила для него, я наблюдала, как он сравнивал их с остальными. Как только он убедился, что он достаточно близок по размеру, чтобы не беспокоить его, он засунул его в рот, прожевал и продолжил свое утро, как будто ничего не произошло.

Люди часто описывали Никиту как особенного.

Мне это не нравилось, но и ненависти я к этому не испытывала. Кит был особенным, просто не в том смысле, в каком они это имели в виду.

И только потому, что они никогда не встречали другого, подобного ему, это не делало его особенным или уникальным.

Я предпочитала термин «исключительный».

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Я ничего не могла с собой поделать, когда смотрела на него. И эта улыбка стала еще шире, когда я заметила, как он отодвинул свой стакан на три дюйма от тарелки.

Ни больше ни меньше.

Три дюйма.

Меня поразила способность моего сына идти вперед. Да, у него были частые приступы, но как только они заканчивались, он о них забывал. Сделано и забыто. И, как и Лев, он научится приспосабливаться.

Он должен был это сделать, потому что, хотя все изменилось, и общество стало гораздо лучше понимать нейроотличных людей, мир не остановился для них.

Мое сердце разрывалось от осознания того, что он будет бороться. Я ненавидела, что независимо от того, сколько мы сделали, сколькому научили, сколько он узнал, этого может быть недостаточно, чтобы сделать его жизнь проще.

К счастью, у него была семья, которая понимала, каким человеком он был, и безоговорочно любила его. А еще у него была старшая сестра, которая надрала бы задницу любому маленькому засранцу, посмевшему напакостить ее любимому брату.

Каждый из нас повернулся, чтобы посмотреть на радионяню, когда прозвучало нежное воркование нашей младшенькой. Вик, Мила и я сразу же бросились вставать, но, как обычно, Мила была быстрее всех. Мы с Виком переглянулись, прежде чем он хихикнул себе под нос. Моя улыбка стала шире при виде того, как наша старшая воспитывала своих братьев и сестер.

Вскоре Мила вернулась с нашим новым дополнением. С липкой сладостью я наблюдала, как она целовала головку Юлии, а потом тихонько хихикала про себя, сморщивая лицо, когда волосы ребенка щекотали ей нос.

Она тихо произнесла с трепетом:

— Она такая пушистая. — Мила взглянула на меня взглядом, который сказал мне, что она не может справиться с такой милотой. — Как киви.

О Боже.

Мила поднесла сестру к столу, нежно, но крепко держа ее, как мы учили.

Вик наклонился и бережно провел рукой по головке нашей младшенькой, и нежно поцеловал ее за ухом.

Никита моргнул через стол на своих сестер, его губы немного приподнялись. Не совсем улыбка, но тем не менее демонстрация обожания.

И когда я принесла чрезмерно намазанный маслом тост своему мужу, его рука скользнула вокруг моей талии, прижимая меня к себе, пока я спокойно наблюдала за нашими растущими детьми.

Моя улыбка была мягкая. Мое сердце переполненное. Меня пронзила внезапная мысль.

В конце концов, мы не так уж плохо поступили.

Эта улыбка стала немного шире, и мое сердце неизмеримо потеплело.

Неплохо для диких, безответственных и безрассудных.

Конечно, живописный маршрут занял больше времени. Но вид открывался совершенно невероятный.

Конец.