Отец и дедушка пошли готовить к поездке телегу, за ними в почтительном отдалении, чтобы не путаться без нужды под ногами, потянулись ребята.

Навалившись разом, отец и дед вытолкнули вперед задком дроги, потом смазали оси густой черной мазью и насадили колеса. Алпукас разыскал под навесом коробок, который дедушка еще в прошлом году смастерил для диких пчел. Теперь мальчик шнырял вокруг телеги, стараясь всюду поспеть и всем услужить. Но взрослые, казалось, не замечали его. На душе у Алпукаса становилось все тревожнее. В который уже раз заводил он разговор, но никто еще так и не сказал, возьмут ли ребят на луга. А как здорово было бы попасть туда! Одна поездка чего стоит: лошадь идет рысцой, порой пускается в галоп, колеса тарахтят, а ты стоишь, раскинув руки, зажмурившись, и тебя качает из стороны в сторону, Равнина… Равнина… А вот горка и спуск. Приоткроешь рот, прижмешь кончик языка к верхним зубам и гудишь себе потихоньку. Такая музыка звучит, что, кажется, не в тряской телеге катишься с горы, а птицей проносишься над лесами, полями… А потом, когда приедешь на луга…

Алпукас подошел к Ромасу, державшемуся поодаль, и по-хозяйски сказал:

— Сейчас поедем. Впрягут лошадь, и можно садиться.

Вот уже запрягли, кинули в телегу сиденье — набитый соломой мешок, уложили длинную жердь, а ребятам все еще ни полслова.

— Дедусь, а мы? — напомнил Алпукас, когда отец взялся за вожжи. — Я и коробок захватил.

Дедушка, казалось, только тут заметил ребят.

— Хм! Вам тоже хочется? — Он помолчал немного, и это мгновение показалось Алпукасу бесконечно долгим. — Ромаса, пожалуй, взяли бы, а ты, чего доброго, опять напроказишь.

Лицо Алпукаса потускнело, и он пробормотал упавшим голосом:

— Больше не буду, дедусь! Не хотел я ужа трогать.

Старик почесал в затылке.

— Не будешь, говоришь?

…Спустя несколько минут они весело катили по лесной дорожке. Алпукас и Ромас примостились на мешке, дедушка сидел, поджав ноги, и держался обеими руками за решетку, а отец размахивал кнутом, время от времени понукая лошадь: «Но-но, Гнедко, но!»

Дорога петляла по опушке. С одной стороны отвесной стеной подступал лес, притихший в полуденном зное, с другой — буйные заросли забредшей в папоротники лещины вперемежку с белыми кустами цветущей черемухи. А за кустарником начинались хлебные поля, зеленые, желтоватые, местами отливающие голубизной скошенные луга, разбросанные там и сям усадьбы, шапки кустарника. Там начиналась деревня Стирна́й, разросшаяся из одной-единственной усадьбы, приютившейся когда-то на опушке леса.

Ромас не отрываясь смотрел на извилистую дорогу, поля, деревья. Похоже на городской сад. Но гораздо гуще. И дорожка напоминает узкую, кривую улочку…

Внезапно телегу, словно могучим пинком, швырнуло в сторону, занесло. Она накренилась и стала поперек дороги. Алпукас как раз приподнялся, собираясь на ходу дотянуться до листвы ближайшей ольхи, и рухнул на задок телеги, обмотанный веревками; Ромас подпрыгнул вместе с мешком и свалился на Алпукаса, перекладина, за которую держался дедушка, хрустнула — так крепко он в нее вцепился. Один лесник удержал равновесие. Он втянул голову в плечи и напрягся изо всех сил, сдерживая ошалевшую лошадь. Та рванулась и, ожесточенно всхрапывая, затопталась на месте.

— Чтоб тебя разразило, чуть всех не вывернул! — рассердился лесник. — Вытяну кнутом, так узнаешь! — погрозил он.

Однако гнедой был ни при чем. Его испугала неожиданно выскочившая из-за куста большая пятнистая собака Кере́йшисов. Вскоре показался и сам Керейшис с граблями на плече. Он остановился и удивленно спросил:

— Что тут приключилось? Уж не этот ли дьявол напугал?

— Ты со своей собакой на тот свет нас отправить хочешь, что ли? — раздраженно закричал дед, потрясая обломком перекладины.

Керейшис подошел к телеге:

— Как сорвалась с утра, так весь день близко не подпускает.

— Где это видано — все зверье в лесу пораспугает! — никак не мог успокоиться старик.

— Видно, пристрелить придется дьявола…

— Тоже скажешь! — вскинулся дедушка. — Куда ж это годится — стрелять! Привязать надо покрепче, а не стрелять. Нашелся стрелок! Собака — верный помощник человеку…

Тем временем Алпукас с Ромасом потирали ссадины на локтях и коленях.

Керейшис достал табак.

— Закуривайте, дедусь, — протянул он кисет.

Но старик вынул собственную табакерку — деревянную, почерневшую, истертую до блеска.

— Это кто же — гость у вас? Сдается, вроде бы городской, — кивнул на Ромаса Керейшис.

— Племянник жены, — объяснил лесник.

— А-а, — протянул Керейшис, — родственник. А я-то думал…

Ромас забыл об ушибленном колене. Он сидел, сжав губы, и незаметно присматривался к этому человеку, опершемуся на телегу, разглядывал его большие, тяжелые руки, крепкую шею, квадратную голову. «Городской»! Ему-то какое дело? Пусть лучше за своей собакой следит…

А Керейшис уже и думать забыл о Ромасе. Он рассказывал происшествие: позапрошлой ночью у соседа Ле́паса украли холсты.

— Такие времена пошли: как недоглядишь — мигом к рукам приберут, — говорил Керейшис. — Давеча чуть свет выгоняю корову, а у ручья двое размахивают железными палками, чисто кнутами по воде стегают. Не то рыбу, не то черт знает кого ловят. Не иначе они у Лепаса из-под носа холсты сперли.

— Полно тебе! — отмахнулся дед. — Эти, что со всякими удочками бродят, им даром давай — не возьмут. Свои балуют, свои. Каждый год то одно, то другое пропадает. Не успеешь оставить на заборе рубашку, крынку из-под молока, а то просто тяпку — поминай как звали.

— Все про этого Бру́згюса поговаривают, — вмешался лесник. — Да ведь за руку не пойман — не вор.

— Ого, этот колченогий! — протянул Керейшис. — Так он тебе, хитрюга косоглазый, дался в руки!

— Ну, поехали! — спохватился дедушка.

Лесник разобрал вожжи, пошарил в соломе кнут. Керейшис закинул грабли на плечо, сделал несколько шагов и остановился.

— Кстати, сосед, не богат ли порохом? Как зимой вышел, так все не выберусь купить. А прошлой ночью вроде бы волки подвывали в лесу. Собака беспокоилась.

— Неужто снова объявились? — вскинулся лесник.

— Да не знаю, а покараулить ночью не мешает.

— Пороху мы тебе еще должны, да нету сейчас. В воскресенье буду в районе — куплю.

— Возьми на мою долю заодно бездымного и картечи с полкило, если будет.

— Ладно.

Телега опять весело затарахтела по дороге. Проехали добрых полкилометра, когда лесник озабоченно произнес:

— Неужто впрямь объявились? Ведь так прочесали заповедник! Прошлой зимой ни одного не оставалось, а тут лето… Что-то не верится.

Дед откликнулся уже на лугу:

— Разве угадаешь, когда эта нечисть нагрянет.

Луга были не ахти какие. По клочку, по островку затерялись они между кустарниками; заглушили, заполонили их заросли ольхи и лозняк. А где посуше, повыше — глядь, уже можжевельник прижился, и там, хоть убейся, травы не найдешь. Поэтому так тщательно и выкошены здесь луга. Нигде ни былинки, а под кустами до того вылизано, что только прутья торчат. Кое-где даже папоротник прихвачен — что ни говори, все корм на зиму, лишняя охапка скотине.

Занимался покосом дедушка. Каждое утро он натягивал белые холщовые штаны и рубаху, закидывал на плечо косу и, привесив к поясу брусок, отправлялся на работу. То-то он и командует сейчас.

— Езжай-ка на дальнюю поляну, там у меня тоже собрано.

Возле первой, наскоро сметанной копенки остановились. Ребята слезли с телеги, старик вытащил жердь. Лесник постоял минутку, о чем-то раздумывая, потом поплевал на ладони и взялся за вилы.

…Алпукас и Ромас обегали всю опушку. На болоте спугнули дикого журавля, промышлявшего лягушек, под кустом подняли зайца. Возле полоски пшеницы они заметили вздымающийся бугорок.

Алпукас подкрался и одним махом примял его ногой. Земля рассыпалась, и один комочек зашевелился, отряхнулся и пустился наутек. Крот!.. Ребята легко догнали его — зверек бежал медленно, неуклюже загребая землю кривыми, вывороченными лапками.

Алпукас уже примерился накрыть его шапкой, как вдруг крот заюлил и исчез. Мальчики кинулись выдирать траву, раскапывать землю. Но крота и след простыл. Только и осталась от него на память крохотная норка, вырытая мышью-полевкой.

— Чуть-чуть не поймали, — сокрушался Алпукас. — Из-под носа улизнул!

— Да что с него толку, пусть ползает.

— Погоняли бы, знаешь как здорово! А то бы домой принесли.

— Ящик нужен, — размышлял Ромас. — В шапке не повезешь — тут же стрекача задаст.

Алпукас вдруг охнул и испуганно посмотрел на Ромаса.

— Ты что? — удивился тот.

— Коробок!.. Где коробок?

— Коробок? Наверное, в телеге оставили.

— Нет, я уже потом его держал.

— Не держал.

— Держал, — стоял на своем Алпукас. — За донышко держал, как сейчас помню.

— Пошли искать!

Ребята помчались на лужайку, где остались взрослые. Но там никого уже не было. Мальчики обшарили каждую кочку, каждую ямку. Все напрасно — коробок как сквозь землю провалился.

Они стояли обескураженные.

— Может, и правда не держал? — заколебался Алпукас. — Может, на телеге оставил?

Они пошли по узкой колее, которая вела на соседний покос, и обнаружили взрослых на самой большой лужайке. Отец сгребал сено, собирал в пласты и подавал деду на воз. Дед укладывал сено охапку к охапке, плотно уминая, чтобы воз мог смело проехать по любой дороге и не опрокинуться.

Подошли ребята.

— Дедусь, не видели нашего коробка? — спросил Алпукас. — Ищем, ищем, никак не найдем.

Дед поднял голову:

— Посеяли?

По его тону Алпукас понял, что дедушка не видел коробка. Теперь они не соберут пчел, вороны поклюют соты. Но тут отец оглянулся и загадочно произнес:

— А вы хорошенько посмотрите, может, сыщется. Ну-ка, гляньте, не залез ли в мешок?

Они бросились к набитому соломой мешку за телегой и достали целый и невредимый коробок.

Дикие пчелы жили на другом конце лужайки, под старой черемухой. По дороге Алпукас учил Ромаса, как себя вести: остерегаться, конечно, надо, но не махать руками, не бежать — тогда пчела не ужалит. А главное, не трусить.

Они натянули рубашки на голову и застегнули пуговицы, оставив щелки для глаз и носа. Все было тихо. Только время от времени беззвучно подлетала пчела, пулей вонзалась в траву и исчезала. Ей на смену выкарабкивался из земли коричневый комочек, круто взмывал вверх и жужжал уже где-то высоко-высоко.

Алпукас улыбнулся:

— Смотри, что сейчас будет.

Он приподнял клочок мха, и разом обнажились желтые соты, густо облепленные пчелами. Сначала пчелы взлетали по одной, будто нехотя, но, когда Алпукас начал сдирать мох и полегоньку приподнимать веткой соты, пчелы зловеще загудели, всем роем поднялись в воздух. Вокруг Ромаса звенели, гудели, жужжали сотни голосов — грозных, тонких и острых, как жало.

Между тем Алпукас осторожно вынимал из мха большие, с добрых два кулака, соты. Он откатил их подальше от гнезда, отогнал пчел и, выложив мхом дно и стенки коробка, положил туда соты. На солнце засияли десятки ячеек. Сдув пчел, Алпукас воткнул соломинку в один глазок, в другой, в третий, потом передал Ромасу:

— На, тяни!

Ромас зажал губами соломинку. Мальчик облизнулся от удовольствия: никогда еще он не пробовал такого душистого меда, так и тает во рту!

Терпкая сладость вязала рот, а удивительный запах — запах клевера, липы, сладкой гречихи, душистых цветов — разливался, казалось, по всему телу. Алпукас протянул руку:

— Хватит, надо пчелам оставить.

Он поглубже вытоптал пяткой гнездо. Получилась довольно глубокая ямка. Алпукас поставил в нее коробок и аккуратно прикрыл мохом, чтобы гнездо не нашли вороны или сороки — самые страшные враги диких пчел.

— Ну, сладок ли мед? — поинтересовался дедушка, когда они вернулись. — Может, и нам принесли?

— Да там и было-то всего ничего, — сказал Алпукас. — Еще не успели наносить. Мы сами только попробовали, и всё.

— А Ромасу досталось?

— Досталось, — ответил тот, облизываясь и не подозревая, какая надвигается опасность.

Когда мальчик стаскивал с головы и заправлял рубашку, в складках ее нечаянно запуталась пчела. Никто не заметил, как она перебралась со спины на плечо и повисла на краю воротника. При каждом движении Ромаса воротник то приближался к шее, то отходил. Пчела выжидала. Мальчик взмахнул рукой, воротник приподнялся и коснулся лица. Тут пчела вцепилась всеми лапками в щеку и вонзила жало. Ромас вскрикнул.

— Пчела-а-а! — заорал Алпукас.

— Никак, ужалила! Ужалила? Кого? — всполошился дед.

Подбежал лесник и выдавил из щеки Ромаса тонкое черное жало.

— Приложи что-нибудь холодное, железное! Приложи скорее! — командовал с воза дед.

Отец вынул из кармана нож, несколько раз воткнул лезвие в землю, чтоб захолодело, и приложил к щеке Ромаса.

— Сильно болит? — спросил старик, когда телега выбралась с луговины на дорогу и все залезли на сено.

— Не очень, — сквозь зубы процедил Ромас.

Щека болела.

Старик похлопал Ромаса по плечу:

— Вот это я понимаю! Если и болит, терпи. Ты же мужчина!

Ромас улыбнулся. Он уже почти не чувствовал боли и даже гордился — пчела ужалила, а он не жалуется.

Алпукас почти завидовал, что беда приключилась не с ним, а с Ромасом…

На лес, на поля и луга медленно наползали сумерки. Было по-прежнему тепло, только чуть посвежело после дневной духоты. Все вокруг посерело, словно затянулось дымкой. В полутьме там и сям замерцали огоньки — один, другой. Но их было мало, как звезд в этот ранний вечер. В деревне летом редко где зажигают огонь. Люди рано ложатся и рано встают.

Ехали молча… Хорошо было ехать так. Кругом тишина… Лишь в придорожной траве что есть мочи трещали неугомонные кузнечики, пофыркивала лошадь да изредка чиркало колесо по задку телеги: шши-и-рк, шши-и-рк… Видно, чека отошла.

Вдруг Алпукас вскрикнул:

— Смотрите, смотрите, душа пруссака!

Все, как по команде, повернули головы в одну сторону, и только Ромас озирался, не зная, куда смотреть. В полукилометре от дороги, возле обрыва, виднелся старый, заброшенный завод, где когда-то выжигали известь, а потом якобы стали являться призраки. Рассказывали, что вскоре после первой мировой войны откуда-то взялся в деревне немец. День-деньской он таскался по полям, что-то копал, вынюхивал… Приглянулся ему каменистый бросовый участок. Купил его пруссак, поставил там завод — печь, склады, — понанимал рабочих и давай известь выжигать. Поначалу дело шло на лад, а потом пласты известняка неожиданно кончились, пруссак обанкротился и повесился в своем подвале. Там его и нашли в одно прекрасное утро.

Со временем люди и думать забыли о пруссаке. Но вот уже после второй мировой войны ребятишки, шнырявшие по заводу, заметили, что дверь в подвал привязана изнутри. Просунули нож, перерезали веревку, вошли и… с воплем бросились наутек. Под низким потолком опять висел человек. На этот раз повесился пьяница Меде́шюс, который пропил все добро, а когда гулять уже было не на что, наложил на себя руки. Там его и зарыли. Вскоре люди начали поговаривать, что на заводе нечисто. Одни видели, как по крыше катится белый ком (это мечется пруссачья душа), другим являлся призрачный столб (это бродила неопохмелившаяся душа Медешюса).

— Где, где душа, почему я не вижу? — допытывался Ромас.

— Да вон, где усадьба чернеет, в сторону от нее, — показывал Алпукас.

Но, как ни всматривался Ромас, как ни таращил глаза, ничего не увидел.

— Уже сгинула, черти уволокли, — объяснил Алпукас.

— Э, бабушкины сказки, никаких привидений не бывает! — отмахнулся Ромас.

— Как это не бывает! — вспылил Алпукас. — Собственными глазами видел. Вылетело комом белое такое, а потом вытянулось, туда-сюда покачалось и сникло, будто вилами пропороли.

— Люди сами повыдумывали всяких призраков, — доказывал Ромас. — Уж если кто-нибудь умер, так умер, больше его не увидишь, как ни старайся.

— Кого-нибудь, может, и не увидишь, а наши мертвецы не простые, наши — висельники. Это совсем другое дело. Они будут являться, пока веревка не сгниет, не рассыплется прахом, вот.

— А кто там живет, возле завода? — поинтересовался Ромас.

Он узнал усадьбу, которую утром показала ему издали девочка, приходившая за солью.

— Кто? Да Керейшис же. Мы его встретили в лесу, с собакой.

Ромас больше ни о чем не расспрашивал. Значит, Керейшис — отец Циле. Интересно, приходила ли она? Если приходила, то конечно, не нашла его. Когда теперь она опять придет?..

Циле все-таки пришла. Пришла не с пустыми руками — она принесла долг, да еще с лихвой: полный стакан соли вместо половины. Это было кстати. У Суописов тоже кончилась соль, а сходить в магазин было все недосуг.

Ромас с Алпукасом играли на дворе. Вчера и третьего дня они ездили с отцом и дедушкой на луга. Но сегодня погода хмурилась, и мальчикам пришлось уступить место Марцеле и Юле — еще не все сено было уложено в копны. Им поручили смотреть за домом и маленькой Натале.

Занятие, конечно, неважное, не то что возить сено, и ребята коротали время как придется. Сначала обстреливали камнями ворота гумна, потом играли в прятки, а когда и это наскучило, притащили длинную доску, перекинули через козлы и давай качаться.

Тут-то и явилась Циле. Она зашла в избу и, никого не застав, направилась к ребятам.

— Соль принесла, куда пересыпать? — спросила девочка.

— В со-лон-ку-у! — протянул Алпукас, отталкиваясь ногами от земли и взлетая вверх.

— А где она, ваша солонка?

— Хо-хо-хо, со-ло-он-ка-а! — вскрикивал Алпукас. — Оближи по-осу-у-ду, ко-то-р-ра-я-а соленая, та и со-лон-ка-а!..

Девочка молча отвернулась.

— Подожди, я знаю, где солонка, сейчас покажу, — соскочил с доски Ромас.

Доска взвилась вверх, Алпукас шлепнулся оземь и распластался, как лягушка. Он удивленно смотрел вслед приятелю. Что это с Ромасом сталось? Почему он пошел с девчонкой? Бросить качели, уйти… Да еще с кем? С этой букой, дочкой Керейшиса! Вцепившись в доску, мальчик таращил глаза, пока Ромас и Циле не скрылись в сенях дома.

Вдруг по лицу Алпукаса проползла улыбка. Наверное, Ромас что-то задумал! Небось выкинет шутку. Неплохо бы подразнить эту девчонку и всласть над ней посмеяться.

Но что-то они долго не появляются. Наконец-то вышли во двор. Предвкушая удовольствие, Алпукас даже хихикнул.

Он прижался к доске, вытянул шею и напряженно следил за Ромасом и Циле: что-то будет? Но ничего особенного не случилось. Мальчик и девочка постояли немного рядом, медленно прошли через двор и скрылись за погребом. Там пролегала тропка к дому Керейшисов.

Радость Алпукаса померкла. Он сразу приуныл: сам с собой не больно поиграешь. Принесла же ее нелегкая с этой солью!.. Но Ромас? Он-то зачем потащился с ней?..

Выйдя во двор, Ромас и Циле не знали, что делать. Качаться на качелях девочка отказалась: Алпукас такой дразнила… Тогда Ромас вызвался показать Циле, где живет уж Юргутис. Нет, она не любит змей. Лучше уж домой… Но уходить не торопилась, медленно шла вдоль забора, останавливалась и поглядывала на Ромаса. Он плелся, понурившись, следом, раздумывая, провожать ее или возвратиться к Алпукасу.

Но зачем Циле забрела в рожь? Стоя возле погреба, он увидел, как девочка раздвинула колосья и что-то сорвала. Цветок? Интересно, какой? И, хотя здесь росли только синие васильки, ему хотелось убедиться в этом. А Циле не показала и пустилась бежать по тропинке. Ромас догнал девочку, а она бросилась к опушке и спряталась за толстую сосну.

— Не поймаешь, не поймаешь!

Нет, не такая уж она тихоня, как показалось в прошлый раз. Умеет смеяться, играть, и ее большие глаза разгорелись, как два уголька.

Ромас раззадорился:

— Поймаю!

— Не поймаешь!

Он неожиданно кинулся в одну сторону, потом резко в другую и чуть было не схватил девочку. Она опять шмыгнула за ближайшее дерево. Ромас рванулся за ней, но зацепился за корень и растянулся на земле. Девочка расхохоталась:

— Вот так поймал! Вот так поймал!

Мальчик встал надутый, как индюк. Насупившийся, облепленный иглами, он исподлобья поглядывал на смеющуюся девочку.

Еще минута — и Ромас обиделся бы и ушел. Конец только-только завязавшейся дружбе.

Но отчего девочка неожиданно притихла? Выйдя из-за дерева, Циле озабоченно посмотрела на него.

— Не ушибся? — В ее голосе теплота, забота и внимание.

Ромас отряхнулся. Ему самому стало совестно: разозлился из-за такой ерунды. Он снова двинулся к Циле:

— Все равно не уйдешь!

Они еще долго бегали по лесу. Наконец Ромасу удалось схватить Циле:

— Что ты там сорвала во ржи?

Девочка со смехом разжала ладонь. Да, это и в самом деле василек.

Весело переговариваясь, они пошли по опушке леса. На полянке наткнулись на землянику. Ромас насобирал полную горсть и протянул ей. Но Циле не взяла. Она каждый день сюда приходит, ей уже надоели ягоды. Тогда он высыпал землянику себе в рот. Потом набрели на островок заячьей капусты, полакомились. До чего вкусна эта капуста! Сладковатая, с кислинкой. Такой, наверное, и нет нигде больше…

— Что ты по одной срываешь? Бери всей горстью, — наставлял Ромас.

— Ну да! — спорила Циле. — По одной вкуснее. Разжуй как следует, увидишь.

Они сидели в высокой траве среди цветущих и только еще распускающихся цветов, окруженные вроде бы дремотным, но, когда прислушаешься, живым, дышащим каждой клеточкой бором, который полон тысячью всевозможных букашек, жучков, бойких птиц и зверьков.

— А в городе есть заячья капуста? — спросила девочка.

Ромас рассмеялся.

— Где ей там расти, на мостовой? В городе и леса нет.

— Значит, и ягоды не растут и грибы?

— Когда нужно, мы на рынке все покупаем или в магазине.

— Я была с мамой в нашем городе. Сколько там магазинов! А у вас тоже такой город?

— Ого, наш город! — с гордостью ответил Ромас; от Алпукаса он слышал о здешнем районном городке. — Наш в десять раз больше… Какое в десять — в сто!

Он стал рассказывать о своем городе: как много там улиц, автомобилей, милиционеров, какие высоченные дома, как интересно ходить в кино…

Серьезная и немного грустная, Циле слушала, пощипывала заячью капусту и собирала в пучок. В ее круглом, широкоскулом лице, потемневших глазах и даже гладких волосах, собранных в две косички, было что-то загадочное, непонятное и в то же время очень доброе.

— Может быть, и я когда-нибудь поеду в большой город, — задумчиво проговорила девочка.

Он собирался сказать, что, конечно же, поедет, что ей еще надоест там, но тут оба заметили крадущегося за кустами кота и вскочили.

— Ах ты пакостник, за птенцами явился! — воскликнула девочка. — Это наш Полосатик, — объяснила она. — Каждый день кого-нибудь тащит из лесу.

Кот вскарабкался от неожиданных преследователей на сосну, а потом испуганно соскочил с дерева и, задрав хвост, опрометью помчался к опушке. Они погнались за ним. Циле первой выбежала из лесу. Перед нею, на холме, был родной дом. Во дворе стоял отец.

— Не выходи, спрячься за деревом, — зашептала Циле.

Ромас попятился.

— Циле, где ты запропастилась? Марш домой! — донеслось со двора.

— Иду, иду! — отозвалась девочка.

Она нагнулась, сорвала несколько цветов, чтобы дома поставить в воду, и вдруг испуганно встрепенулась:

— А стакан? Где мой стакан? Потеряла!..

— Потеряла? — высунулся Ромас из-за ствола. — Где же ты могла потерять?

— Не знаю…

— Постой. Может, остался у нас на столе?

— А-а, верно… — обрадовалась девочка.

— Циле, ты что, оглохла? — снова крикнул отец!

Ромас хотел еще что-то сказать, но девочка уже бежала по тропинке. Тонкие косички подпрыгивали на плечах.

Ромас вернулся домой, когда во двор со скрипом въезжал воз с сеном. Вскоре они с Алпукасом уже были на сеновале. Отец подавал сено снизу, а дедушка и ребята укладывали его и уминали. Ромас был весел. Его так и подмывало что-нибудь учудить. Он бросался на сено и, захватив большую охапку, тащил в угол.

Алпукас поглядывал на него и коварно ухмылялся. Он уже придумал, как отвадить Циле.

…После ужина всех сморила усталость. Лесник повалился на постель и мгновенно погрузился в сон. Марцеле уложила детей, потом занялась посудой, замочила на завтра горох и все это — полузакрыв глаза, сладко позевывая. Даже Юле улеглась раньше обычного. Один дедушка никак не мог угомониться: все что-то бродил по избе, хмыкал. Наконец он свернул постель, накинул на плечи полушубок и стал тихо пробираться к выходу. Но Алпукас, видно, только этого и ждал.

— Дедусь, вы куда?

Старик остановился:

— На сеновал.

— Дедусь, и мы с вами, возьмите нас…

— Потише не можешь? — приструнил его старик. — Весь дом переполошишь…

Он прислушался к доносившемуся из кухни стуку посуды и озабоченно добавил:

— Не пустят вас, пожалуй. Поздно…

— А мы тихо-тихо, — увещевал Алпукас. — Никто не услышит.

Дед хитро улыбнулся:

— Ну, коли так, одевайтесь, берите одеяла и подушки. Только чтоб ни звука, — предупредил старик. — Я пойду фонарь прихвачу.

Держа на весу свои тяжелые постели, мальчики благополучно прокрались через горницу, миновали коридорчик, кухню. Но тут подвернулся злополучный Рыжик, который вечно путается под ногами, и Алпукас споткнулся. Пес взвизгнул.

Марцеле обернулась и всплеснула от изумления руками:

— Куда вас нелегкая несет?

— К дедушке, на сеновал, — выпалил Алпукас и выскочил за дверь.

Следом шмыгнул и Ромас.

Ребята одним махом взлетели по лесенке. Старик уже стелил в углу постель.

— Ой, дедусь, что было!.. — затараторил Алпукас и тут же осекся: над балкой показалась голова матери.

— Ну и затеяли вы дело, дедусь, на ночь глядя! — укоризненно сказала Марцеле. — Того и гляди, они скатятся отсюда и сломают себе шею.

— Так уж и скатятся! С чего бы им катиться? — возразил старик. — Тут не душно, ни мух, ни блох… Выспятся на славу.

Марцеле подумала немного, взобралась на сеновал, помогла деду разостлать одеяла и взбила подушки.

Уходя, она еще раз наказала:

— Смотрите, дети, вниз головой не упадите спросонья. Будьте осторожны.

Наконец все улеглись, и старик загасил фонарь.

Дедушка устроился с краю, ребята — ближе к стене. Тишина. Кажется, сон сморил все живое. Ни звука. Ночь безмолвно опустилась на сеновал и гумно и укрыла косы, цепы, соломорезку, даже телегу, которая днем так весело тарахтела по дороге.

Но кто там заворошился? Чуть слышный поначалу шорох нарастает, ширится. Ничего не видно, только обостренный слух ловит странные шумы, и в тишине мерещатся жуткие страшилища…

А это кто? Затрещал, застрекотал, и вот уже весь сарай наполнился непонятным шелестом. А-а, это кузнечик запиликал. Из угла отзывается ему еще чье-то тоненькое жужжание. С самого края доносится будто отдаленный звон косы. Весь сарай гудит и гремит.

И тишина перестает быть тишиной: шорох, шелест, скрип, стрекот, все кругом гомонит, жужжит, играет… Сотни звуков плывут в ночи, обволакивают лежащих.

Откуда это?

Вместе с сеном привезли с лугов уйму кузнечиков, жучков, букашек, и теперь каждый теребит свою излюбленную травинку, наигрывает на свой лад, переползает со стебелька на стебелек, скользит, срывается, снова карабкается… Жизнь не замирает ни на миг.

Напряженно вслушивается Ромас в таинственные, незнакомые звуки. Он впервые ночует на сеновале. Темень — хоть глаз выколи. Только чуть просвечивает крыша — летние грозы вырвали из нее солому. В щели смутно виден клочок неба с рассеянной по нему пригоршней звезд.

Но что это опять — то зашуршит, то затихнет. Не на сеновале. Снаружи. По телу Ромаса забегали мурашки. Все спят, а кто-то карабкается по крыше. Может, это воры, может, их задумали убить разбойники, а может… И Ромасу вспоминаются самые страшные случаи, вычитанные в книгах. Кажется, вот-вот разворотят крышу, набросятся на них…

— Кто это? — спрашивает Ромас дрогнувшим голосом.

— Где? — настороженно поднимает голову Алпукас.

У Ромаса отлегло от сердца: Алпукас тоже не спит. А прошло, казалось, бесконечно много времени, целая вечность протекла с тех пор, как задули фонарь.

— Это, детка, дуб шумит.

И дедушка не спит! А Ромас-то думал… Пролетело всего несколько минут, еще никто глаз не успел сомкнуть…

— Шумит дуб, припоминает старину, — добавляет дед.

Ромасу вспомнился дуб за гумном — Алпукас вчера показывал. Толстенный, в несколько обхватов.

— Древний это дуб, многое видел на своем веку, — задумчиво произносит старик.

— Расскажите, дедусь, какую-нибудь сказку. Страшную… — уговаривает Алпукас.

— Поздно уже, спать пора.

— Еще не хочется спать, — просит Ромас.

Велика, ох велика, сказывают люди, была когда-то Стумбринская пуща! Большая-пребольшая, широкая-преширокая. Никто не ведал ни конца ни края ее. Разве только проворный сокол, разве только ширококрылый орел, взвившись ясным днем высоко в небо, видели, что вдали, за голубыми озерами, за крутыми холмами, раскинулись зеленые равнины.

Густа была пуща — ни пешему не пройти, ни конному не проехать! Направо ступишь — дремлют, раскинув узловатые ветви, дубы-великаны, шумят, колышутся, тянутся к солнцу красавицы сосны; налево пойдешь — трясина зыбится, кишмя кишат змеи-оборотни.

Какие только звери-зверюшки в той пуще не бегают, какие птички-пичужки гнезда не вьют! В буераках волчьи логова таятся, на прогалинах резвятся косули, лось продирается через бурелом.

А порою загудит пуща и дрогнут верхушки лесных великанов — ревом несется стадо тупорогих зубров, подминая и круша все на своем пути.

Средь зыби зыбучей, в самом сердце чащи, там, где вершины сосен, сплетаясь, закрывают небо, где чужая нога не ступит, чужой глаз не глянет, солнечный луч не пробьется, в дупле старого дуба жил Лесовик — хозяин пущи. Был он зол, жесток и могуч. Днем отсиживался в дупле, но только закатится солнце, только тьма окутает деревья, Лесовик пускался в обход своих владений. Умел обернуться ястребом, ужом, волком, медведем. Беда тому, кто повстречается с ним! Сколько смельчаков сложили буйную голову в ночном лесу, сколько храбрецов заманил Лесовик в гиблую трясину! Земля стонала, когда он волком рыскал, деревья с трепетом склоняли свои макушки, когда он коршуном ширял.

Боялись люди в лес ходить, а звери, как заслышат Лесовика, шарахались врассыпную, забивались в дремучие дебри; почуяв грозное дыхание оборотня, немели, прятали головы под крыло голосистые птицы.

Всю ночь куролесил Лесовик, распугивая зверей и птиц, а когда меркли звезды, спешил домой, в дупло старого дуба, потому что с рассветом его чары теряли силу.

Как-то ночью, облетая пущу, наткнулся Лесовик на поваленные бревна и огромные выкорчеванные пни.

Спросил Лесовик у ветра, кто это сделал. И ответил ветер:

— Люди. Хотят поселиться здесь.

Спросил зверей, и ответили звери:

— Люди. Хотят строиться здесь.

Спросил птиц, и ответили птицы:

— Люди. Они распашут здесь поля и засеют хлебом.

Разъярился Лесовик, разгневался, обернулся силачом-медведем и давай могучими лапами деревья в щепы ломать да расшвыривать по всей пуще. Ночь напролет бушевал Лесовик, даже утреннюю зорьку не заметил. А когда блеснул первый солнечный луч, понял оборотень, что замешкался. Метнулся в страхе, рванулся было к своему дуплу, но ни с места! Обмер да так и застыл.

Наутро явились люди, увидели измочаленные, раскиданные бревна, а среди них — громадного медведя; кинулись на зверя с топорами.

Взревел Лесовик. От этого рева деревья к земле прижались, звери-птицы замертво попадали. Рухнул медведь с раскроенным черепом, и выпорхнула из пасти оборотня черная птица, взмахнула черными крыльями, будто жарким ветром дохнула, и пропала.

Смекнули тут люди, что не простого зверя уложили, а самого Лесовика, и обрадовались: не встанет он больше на пути человека, не заманит в гиблую трясину.

…Много, ой много лет минуло с той поры! Поредела пуща, повывелось зверья, птицы, прибавилось людей, больше стало пашен, лугов. Но и теперь бывает: уляжется ночью ветер, зажгутся в небе тихие звезды, а пуща вдруг встрепенется, зашумят вековые дубы, зашепчутся молоденькие сосны. Умолкнут звери, птицы и прислушиваются к этому шелесту, вспоминая, когда была бескрайней Стумбринская пуща — большой-пребольшой, широкой-преширокой, никто ни конца ни края ее не знал. Разве только проворный сокол да ширококрылый орел, взвившись ясным днем высоко в небо, видели ее край вдали, за голубыми озерами, за тонущими в дымке холмами.

Снова заиграли, застрекотали кузнечики, зашуршали жучки.

— А теперь спать! — объявил дедушка. — Скоро светать начнет. Летняя ночь — на один зубок, глаз сомкнуть не успеешь…

Алпукас поворачивается на бок, кладет под голову ладонь.

— Убили медведя, — шепчет он и начинает ровно, спокойно дышать.

Старик тоже не шевелится, видно, засыпает. Только Ромас лежит на спине, уставясь в темноту. «Кто его знает, было или не было то, о чем рассказывал дедусь? — думает мальчик. — Может, и было… А то с чего бы это дубу шелестеть без ветра?»

Клочок неба темнеет, сливается с кровлей, звезды в поднебесье убыстряют свой ход. Кажется, они вот-вот посыплются через дырявую крышу. Потом все опять бледнеет, сереет и вдруг начинает кружиться огненным колесом. «Нет, не было… Сказка это», — бормочет Ромас. Из мглы выплывает черная птица, ныряет меж звезд. Порыв ветра пробегает по крыше… А может, это снова дуб шумит…

Хорошо спится на сене летней ночью!

Мальчики собирались перенести диких пчел домой вечером следующего дня, но выбрались за ними только в воскресенье. В первый день стерегли дом, на другой — увидели ребят, идущих на рыбалку, и тоже соблазнились. Удочки были исправны; накопали по горстке червей и всей ватагой с гомоном направились к озеру. Ромас ничего не поймал, хотя поплавок нырял часто. Алпукас выудил двух полосатых окуньков и трех красноглазых плотичек. Повезло лишь Вацюкасу Гайли́су: у него взял окунь с добрый валёк. Мальчик с трудом вытащил его и заспешил домой — похвастаться добычей. Все шумно проводили Вацюкаса.

Марцеле отказалась жарить улов Алпукаса, пришлось скормить рыбу коту и журавлю. Те, конечно, остались довольны.

В субботу мальчики просто-напросто забыли про пчел. Забыли, а вспомнили — так и ахнули. Перед сном они дали друг другу слово принести пчел обязательно завтра. Наутро, едва проснувшись, Ромас растолкал Алпукаса:

— Не забыл?

Тот вскочил как ужаленный и еще спросонок, не успев открыть глаза, выпалил:

— Не забыл!

Он сел, облепленный былинками сена, сладко потянулся, зевнул и спросил:

— А чего я не забыл?.. Погоди…

— Значит, забыл, — засмеялся Ромас.

— Да нет, не забыл, только вот не могу вспомнить — что. — Медленно, нехотя Алпукас протер глаза. — А-а… Пчелы! — и тут же, спохватившись, оглянулся.

На их счастье, дедушки уже не было рядом. Алпукас предупредил Ромаса:

— Ты поосторожней, смотри, не проболтайся насчет пчел при дедусе.

— А что такое?

— Рассердится, что забыли коробок на лугу, и конец всем поездкам.

Ромаса осенило: у них, стало быть, появилась тайна! Страшная тайна!.. Ее стараются выведать у них… Допытываются по-хорошему — они молчат. Грозятся, силой хотят вырвать — молчат… Глаза мальчика заблестели.

— Алпук, Алпук, это тайна, понимаешь! Мы не можем ее выдать, иначе… иначе нам несдобровать. Мы должны поклясться! А кто нарушит эту клятву, тому страшная казнь — зарыть живьем в землю… Или… или… руку отрубить…

Алпукас испуганно глянул на Ромаса:

— Руку?.. В землю?

Ромас видел: Алпукас понятия не имеет об играх, которыми увлекаются ребята в городе; не знает, что можно играть в кого угодно: милиционеров, разбойников, сыщиков или героев какой-нибудь приключенческой книги; можно за один час десять раз быть раненым, погибнуть и опять воскреснуть.

— Понимаешь, это игра такая, — с жаром принялся втолковывать он. — Это ведь только так говорится, что живьем закопать в землю. Просто тебя засыплют песком или листьями, вот и всё. Ничего с тобой не случится…

— Так-то можно, — согласился Алпукас. — Да только я и без этого не выдам тайны.

— А если вдруг захочется рассказать, так захочется, что ни за что на свете не утерпишь?

Алпукас подумал.

— Не захочется!

Возможно, они и дали бы в конце концов страшную клятву и подходящую казнь придумали бы тому, кто выдаст тайну, но тут на сеновал явилась Юле. Мальчики таинственно перемигнулись и бросились одеваться.

Как назло, весь день то одного, то другого так и тянуло заговорить о пчелах.

В воскресенье дома оставались только мальчики с дедом и маленькая Натале: остальные ушли в местечко по своим делам.

Нужно было наломать свиньям ботвы, покормить гусят, присмотреть за коровой и овцами… Дед приставил мальчиков к делу. Они едва успевали выполнять все его поручения, а от них не отставала Натале. Пока они оставались одни, все было ничего. Но стоило столкнуться с дедом, язык так и начинал чесаться. Мальчики поминутно обменивались многозначительными взглядами, предостерегающими жестами и заговорщически подмигивали друг другу, так что даже несмышленая Натале обратила на это внимание, а дедушка прямо спросил:

— Что это вы все пыжитесь, как индюки, да хихикаете?

В этих словах ребятам почудилась опасность, и, как только старик отпустил их на отдых после обеда, они тут же помчались на луг. До вечера, когда все пчелы соберутся в короб, было еще далеко, и мальчики решили пособирать ягоды.

Они уже сворачивали к лесу, когда, нечаянно оглянувшись, заметили, что за ними следует Натале, а за девочкой, высоко поднимая длинные ноги, вышагивает журавль. Мальчики остановились. Натале и журавль тоже. Направились к ним — малышка и птица пустились наутек. Догнав Натале, свели ее домой и пригрозили, что поколотят. Но не успели дойти до первых елочек, как снова показалась Натале. Видно, она что-то пронюхала. Чтобы сбить ее со следа, мальчики спрятались за кустами. Девочка покрутилась, поискала и вперевалочку заковыляла обратно. Наконец-то они свободны! И ребята вприпрыжку пустились по тропинке.

В лесу было прохладно и тихо, хотя ожившие после полуденной жары птахи уже пробовали голоса. Несмело вскрикнул белобровый дрозд. Алпукас засвистал ему в ответ, и на свист отозвался зяблик. В ольшанике протяжно пропела иволга, где-то далеко закуковала кукушка. Алпукас не отставал от птиц: он щебетал, чирикал, свистел, заливался на разные лады, и Ромас уже не мог отличить, где птица, а где Алпукас. Но вот под соседним кустом кто-то заскрипел, застрекотал и как примется наигрывать, словно скрипач на маленькой скрипочке.

— Кто это? — удивился Ромас.

— Жуки такие с длинными усами, — улыбнулся Алпукас. — Водят лапками по шее и играют.

Вдруг они остановились: что-то промелькнуло в воздухе.

С сосны на сосну перемахнула белка; обернулась, вытаращила на ребят бусинки глаз и, видя, что ей не грозит опасность, принялась проказничать. Белка скакала с ветки на ветку, быстро умывалась, обмахивалась пушистым хвостом и смешно перебирала лапками, как бы приглашая ребят поиграть, потом весело закружилась на ветке. А кругом лес звенел от птичьего гомона.

Алпукас смотрел на зверька не отрываясь и не выдержал. Охваченный беспричинной радостью, той буйной радостью, которая овладевает детьми, когда их душа переполнена счастьем, бьющим через край, он обернулся к Ромасу, залился неудержимым смехом и крикнул:

— Давай! Вперед!

Он свернулся клубком, обхватил руками колени и с ликующим воплем лихо скатился по косогору прямо через заросли брусники, вереска, не обращая внимания на репьи и колючки.

Ромас, как только понял, в чем дело, тоже разбежался и кубарем покатился следом.

Они встали на ноги у подножия холма, сплошь облепленные хвоей и травой, но веселые и довольные.

Переведя дух, двинулись дальше.

Со всех сторон мальчиков обступали старые, могучие деревья. В густой чаще высокие, стройные сосны свечами устремлялись к небу и, мерно покачиваясь, чуть слышно шептались друг с дружкой. Там, где просторней, они раскидывали корявые ветви, щедро сыпали во все стороны семена и ревниво закрывали подлесок от солнца, чтобы молоденькие сосенки не мешали жить старикам.

Мальчики забирались все дальше в лес, то поднимаясь в гору, то сбегая в лощины. В одном месте дорогу им преградил узкий извилистый ручей. Ребята перешли его вброд. Купаться не стали — вода была ледяная. Еле приметная тропка вилась между деревьями. С обеих сторон теснились низкие кусты, усыпанные недозрелыми беловатыми ягодами, стлались заросли вереска, вперемежку с островками плауна зеленели мягкие, как пух, мшистые ковры, так и манившие поваляться на них.

До лугов было уже рукой подать, а солнце еще и не думало заходить. Мальчики остановились и стали совещаться, как быть. С коробком не побегаешь — придется как можно быстрее нести пчел домой. Пока есть время, Ромас предложил построить шалаш из еловых лап. Алпукасу мысль пришлась по душе, да отец запрещает ломать ветви в лесу. Разве что сходить в Волчий лог. Но и туда не ближний путь. Придется отложить сооружение шалаша до другого раза. Но тут Алпукаса осенило:

— Хочешь посмотреть косуль?

— Косуль? Откуда им здесь взяться?

Алпукаса обидел недоверчивый тон приятеля, и он горделиво заявил:

— У нас не только косули водятся, но и кабаны, олени, лоси, рыси. После войны оленей не осталось в заповеднике — привезли откуда-то, не из наших мест. Сам дедусь ездил. Он умеет за ними ухаживать. Еще когда дед лесником служил, олени здесь водились. Упрашивали его, упрашивали, и он согласился. Километров с тысячу отсюда будет. Только как это называется? Вар… Вор… На языке вертится…

— Может, из Воронежа? — несмело предположил Ромас.

— Вот-вот, из Воронежа, вспомнил! — обрадовался Алпукас. — Там в заповеднике оленей, говорят, очень много. А теперь и у нас завели.

— Весной я был в зоопарке, — сказал Ромас. — В цирк два раза ходил, всяких зверей насмотрелся. Они там за решеткой разгуливают, смотри сколько влезет.

— Разве в неволе — звери! — воскликнул Алпукас. — Вольный зверь — совсем другое дело.

— Может, и другое, — согласился Ромас, — да не увидишь его в лесу. Сколько ходили, даже зайца не спугнули.

Алпукас хитро улыбнулся:

— Увидишь… пошли!

Через полчаса они выбрались к небольшой поляне, посреди которой, у куста, бил ключ и валялись остатки обглоданных веников, которыми подкармливали голодных косуль во время прошлогодних морозов. Лужайку со всех сторон окружала молодая лесная поросль, лишь кое-где высились мшистые ели и вековые сосны.

— Под вечер сюда приходят косули на водопой, — прошептал Алпукас.

Ребята выбрали неприметное место под раскидистой елью и залегли во мху.

Кругом было до жути тихо. Они лежали не шевелясь, не сводя глаз с поляны. Время тянулось медленно, ребята потеряли ему счет. Казалось, они лежат здесь целую вечность. А кругом стояла все та же глухая тишина.

У Ромаса занемела нога, и он осторожно вытянул ее. Потом затекла рука. Только он хотел шевельнуться, как впереди, под развесистой старой сосной, хрустнул сухой валежник, потом раздался похожий на вздох шорох.

Мальчики навострили уши: косуля!..

Но на поляне было по-прежнему пусто. День клонился к вечеру. Солнце опустилось на макушки деревьев, по лужайке разлились тени.

— Пошли, никого тут не дождешься, — прошептал Ромас.

— Еще немножко! — жалобно попросил Алпукас.

Он и сам уже чувствовал, что пора идти, но все еще надеялся. Хотя бы одна… хоть на миг… лишь бы Ромас поглядел… Он решил потихоньку сосчитать до ста, а тогда, если не появится, уходить. До сорока он сосчитал довольно быстро, но, когда перевалил за полсотни, губы стали двигаться медленней и медленней. Когда Алпукас, вконец отчаявшись, тяжело выдохнул: «Сто…» — елочки справа раздвинулись, и из-за них беззвучно выплыли ветвистые рога, а затем появился их владелец…

Дети обмерли. Алпукасу хотелось закричать от радости, толкнуть товарища локтем, но он не смел шевельнуться, а Ромас и вовсе замер от удивления. Такого зверя он еще не видывал.

Между тем олень, показавшись во всей своей красе, поднял голову, потянул ноздрями воздух — раз, другой — и застыл…

До чего же он был хорош в этот тихий предвечерний час среди лесной зелени!

До чего же он был хорош в этот тихий предвечерний час среди лесной зелени! Подрагивающие ноздри, горящие нетерпением глаза, величественная крона рогов… Бархатисто переливалась гладкая сероватая шерсть со светлыми подпалинами на брюхе.

— Что, не говорил?! Это из тех, что дедушка привез, — зашевелил губами Алпукас.

Олень негромко промычал. Хрустнули ветки, и на поляну вышла самка с двумя детенышами, совсем еще маленькими оленятами, которые смешно взбрыкивали тонкими, неловкими ногами. Они неторопливо приблизились к источнику и приникли к воде.

Под большой сосной раздался шорох. Дрожь пробежала по телу оленя; самка оторвалась от ключа и подтолкнула мордой оленят. Все трое затрусили к краю поляны.

Олень вслушивался, наставив уши, раздувая ноздри. На макушке разлапистой ели застрекотала сорока, где-то на Чертовом болоте откликнулась выпь: бу-бу-бу, заскрипел дергач.

Олень снова затрепетал. И в тот миг, когда он подобрался, готовясь к молниеносному прыжку, из-под сосны грянули выстрелы — один и тут же другой.

Над головами мальчиков треснул и бессильно повис сук. Олень взвился, словно подброшенный пружиной, и тяжело рухнул на колени, уронив рогатую голову…

Крик ужаса вырвался у ребят. Какое-то мгновение было тихо, только по дальним прогалинам и перелескам катилось эхо выстрелов. Потом Алпукас и Ромас с воплем бросились через поляну.

Если бы не куст, мальчики, пожалуй, нос к носу столкнулись с браконьером, вылезавшим из-под дерева с дымящимся ружьем в руках. Услышав голоса, он согнулся в три погибели и нырнул в чащу.

Ромас и Алпукас увидели, как за пушистыми сосенками мелькнули желтые сапоги.

Давно уже осталась позади лесная поляна, давно уже мальчики мчались во весь дух, неся страшную весть домой, а им все казалось, что за каждым деревом притаился браконьер с ружьем.

А ведь они хорошо знали, что здесь его быть не может. Убийца оленя как в воду канул. Без толку покружив по краю поляны, ребята вернулись к оленю. В открытых глазах животного застыл ужас смерти. Мальчиков обуял страх. Смерть прошла на волосок от них: картечь перебила ветку прямо над их головами. Еще бы немного… Они отпрянули от убитого зверя.

Ослепленные страхом, мальчики неслись к дому, не разбирая дороги, пока не выбились из сил. На опушке, запыхавшись, свалились под деревом. Тут лес редел, расступался. Но они по-прежнему боязливо озирались: не крадется ли кто-нибудь по пятам.

— Здесь-то его не будет, Алпукас, он уже небось далеко отсюда, — приободрился Ромас.

— Браконьер?

— Ага, браконьер, — подтвердил Ромас, хотя впервые слышал это слово.

Только теперь он стал понемногу приходить в себя и обдумывать, что случилось: совершено преступление — браконьер убил ценного, заповедного зверя.

Это было незаурядное происшествие, пожалуй, самое большое в его жизни. Но Ромас постарался взять себя в руки. Его практичный ум уже осмысливал событие и пытался представить себе, что будет дальше: браконьер сбежал; удастся ли его поймать? Что следовало бы предпринять в первую очередь? Может, стоило задержаться на поляне?..

— Слушай, Алпук, а если браконьер вернется за оленем?

— Вернется? — испуганно посмотрел на него Алпукас.

— Там же никого нет.

— Верно! — взволновался Алпукас. — Идем быстрее!..

Деревья снова пошли гуще. Дорогу преградили заросли папоротника. Обогнуть их? Но почему Алпукас забеспокоился? Он оглянулся, замедлил шаг, присматриваясь к земле.

Ромас почувствовал: неладно, ой неладно! Алпукас свернул вправо:

— Тут ближе…

Через несколько шагов он круто взял влево, бормоча:

— Тропинка была… Прямо к дому…

Бедняга никак не хотел признавать, что сбился с дороги. Вот-вот покажется знакомый бурелом, взгорок или лощина… Ведь лес ему как дом родной: каждая тропка исхожена, каждый уголок изведан. Но солнце уже укатилось за деревья, становится все темнее и темнее, а места казались чужими — будто впервые попал сюда.

Там, на поляне, возле ключа, лежит убитый олень, нужно как можно быстрее сообщить дедушке! Обидно, хоть плачь…

— Заблудились, — упавшим голосом сказал Алпукас.

Ромас не почувствовал страха. Жаль, конечно, что Алпукас так сплоховал. Мальчик пытался что-нибудь придумать, силился вспомнить, как отыскивают дорогу в лесу. Ведь он читал… не то в книге, не то в пионерской газете…

— Алпук, когда от дома смотришь, то солнце куда садится — в лес?

— В лес, — эхом отозвался Алпукас.

При солнце он и сам нашел бы дорогу. А его нет…

— Солнце движется к западу, а мы шли по солнцу. Значит, тоже на запад, — рассуждал Ромас. Он взял колышек и начертил крест — четыре страны света. — Шли на запад… получается… дом — на восток отсюда. Алпукас, мы должны идти на восток! — окончательно решил он.

— Но где он, восток твой? — съехидничал Алпукас.

— Мох на деревьях с какой стороны гуще?

— Мох? — Алпукас таращил глаза, не понимая, куда клонит Ромас.

— С севера, Алпук! Я когда вычитал это, так еще подумал: с той стороны, где наши окна сильнее замерзают.

— И правда, с севера! С севера гуще, я же знаю, — спохватился Алпукас, — дедушка показывал.

Они принялись разглядывать стволы, корни. Высмотрев в северном направлении березовую рощу, мальчики двинулись к ней.

Не прошли они и ста шагов, как послышалось милое знакомое журчание ручья. Подбежав к воде, Алпукас хлопнул себя по лбу: вон бугор, а дальше толстенная сосна, посмотреть которую приезжают экскурсии из города. Но отчего же лес только что казался ему неведомым и чужим?..

Сейчас решать загадку было некогда. Перебравшись через ручей, ребята побежали тропинкой и скоро ворвались во двор, запыхавшиеся, с трудом переводя дыхание.

Дедушка запрягал гнедого, ему помогал Керейшис.

— Дедусь, дедусь, оленя убили!.. Там, у родника!..

Старик резко обернулся:

— А вы откуда знаете?

— Глянь-ка! Думал, я один знаю, а выходит, нет, — разогнулся Керейшис, прилаживавший оглоблю к шлее.

— Мы хотели косуль посмотреть и спрятались на поляне… Елка там с краю…

— Лежим под елью и ждем… — наперебой тараторили ребята.

Лошадь была почти запряжена, оставалось только взнуздать. Но дедушке никак не удавалось сделать это: руки старика дрожали, Гнедко мотал головой, и удила никак не хотели держаться во рту.

— Тр-р-р, гнедой, ошалел! — прикрикнул старик. — А потом он и пальнул, треклятый? — продолжал он расспрашивать мальчиков.

— Два раза! Над самой головой у нас будто палкой ударило, сук срезало. Олень как взовьется, как упадет! А мы как закричим…

Лошадь снова мотнула головой, выбросив удила. Старик в сердцах погрозил ей кулаком.

— …Вылез на поляну…

— …на четвереньках выполз, а как услыхал…

— Э-эх, проморгали, ребята, — с сожалением сказал Керейшис. — Дайте, дедусь, я взнуздаю, — подошел он к старику.

Мужчины сели на телегу. Ромас и Алпукас незаметно прицепились сзади. Отъехав порядочный кусок, дед обернулся и увидел мальчиков.

— И вы здесь? — Он придержал лошадь. — А дома кто останется?! Давайте-ка обратно бегом, а то Натале одна боится…

Они неохотно спрыгнули и поплелись домой.

Натале сидела на камне у порога и плакала. К ее ногам, повизгивая, жался Рыжик. Поодаль, полузакрыв глаза, стоял ко всему равнодушный журавль.

— Ты чего разнюнилась? — напустился на девочку Алпукас. — Гонялась, гонялась по пятам, а теперь еще реветь вздумала!

Натале всхлипывала, и ее плечики вздрагивали.

— Все у-ходят, а ме-ня-а-а одну-у оста-а-а-а-вляют!

Алпукас сердился, что пришлось вернуться.

— А Журка с Рыжиком на что? Тебя стеречь, чтоб не украли!

Ромас сжалился над девочкой.

— Не плачь, дедусь оленя привезет, — утешал он. — Посмотришь, какие у него рога.

Натале подняла заплаканные глаза:

— Оленя?

Ромас принялся рассказывать девочке о приключении в лесу, не забыв при этом похвастать, как они с Алпукасом прогнали браконьера и помешали ему утащить оленя. Девочка слушала с раскрытым ртом.

Алпукас сидел в сторонке и все поглядывал за гумно: почему так долго не едут, что они там делают?.. Эх, если б не эта плакса!..

Спустя добрый час на дороге показалась телега. Все помчались навстречу. Впереди несся Рыжик. Но, подбежав поближе, дети остановились: старик глядел сурово, и они невольно попятились.

Пока мужчины распрягали лошадь, дети, несмело приблизившись, в молчании рассматривали оленя. Крупный, с развесистыми рогами и по-прежнему раскрытыми, только теперь уже подернутыми мутной пленкой мертвыми глазами, зверь показался детям загадочным и страшным.

— Так и оставим? — спросил Керейшис.

Дедушка пожал плечами:

— И сам не знаю. Может, куда везти придется. Юрас вернется — скажет. Надо только на гумно снести, там прохладнее.

Уже смеркалось, когда домашние вернулись из местечка. Узнав, что стряслось в его отсутствие, Юрас не сказал ни слова. Он опустился на скамью и грузно навалился на стол.

В комнате повисла свинцовая тишина, казалось, даже воздух стал густым и тяжелым. Изба наполнилась сумраком — угрюмым, немым. Сначала еще можно было различить понурую, сгорбленную фигуру отца, прислонившегося к стене Керейшиса; неясно белела голова дедушки, скользили тени ребятишек, то сбиваясь в кучу, то расползаясь по углам. Постепенно все растворилось в серой мгле, и только доносившийся с кухни стук посуды свидетельствовал, что в доме есть живые люди.

Долго сидел так лесник. Который же это случай в заповеднике?.. Как завелся еще с войны какой-то злодей, так и не унимается… То расставит силки и, глядишь, косулю, лису, зайца задушит, то кабана убьет, а в прошлом году… в прошлом году — лося сгубил. Сгубил… Только лужу крови нашли да покалеченные сосенки вокруг… Теперь оленя… благородного.

Юрас встал, нашарил на стене фонарь, зажег и вышел во двор. Видно, собрался на гумно взглянуть на оленя.

Юле вычистила стекло и зажгла лампу-«молнию». Керейшис достал кисет, заворочались примолкшие дети.

Вошла Марцеле с миской дымящейся картошки. Потом появилась простокваша, молоко, а для Ромаса вдобавок сбитое накануне масло. Сели ужинать. Керейшис устроился в конце стола, где обычно сидели гости.

Вернулся Юрас, машинально взял ложку, повертел в руках.

— Как все было, расскажите толком.

— А чего рассказывать? — откликнулся первым Керейшис. — Подхожу я к лесу у мыска. Дай, думаю, на рожь гляну, не колосится ли. Только слышу: трах! бах-бах! Я остановился. Нет, говорю, Юраса, вот какой-то стервец и балует, зверя пугает. Вышел на опушку — тихо, спокойно. Хотел вернуться, а духота к вечеру. Напьюсь, говорю, из родника, уж больно хороша там вода. Подхожу — ах, будь ты неладен, олень лежит, чисто лен расстеленный — не шелохнется. В аккурат под лопатку угодило. У меня даже мороз по коже. Это ж надо! Огляделся туда-сюда, кинулся — пусто. Каждый кустик облазил — никого. Стою, как дурень, не могу в толк взять: убить-то убил, да где ж он, лиходей, куда сбежал? Еще покрутился, подождал маленько за елочкой, может, явится. Какое там, ни души кругом, будто вымерло! Я — бежать. Все, думаю, кого-нибудь да застану, сообщить надо. Запрягаем мы с дедусем, а тут ребята: оленя, мол, убили. Мы все и поняли. Они, вишь, под елкой сидели. Он выстрелил — мальцы в крик. Тот, конечно, ходу. Ищи-свищи ветра в поле… Смотри, сосед, ежели оно и дальше так пойдет, всех зверей у тебя перебьют…

Отец сидел, по-прежнему навалившись на стол и уставясь куда-то в пространство. Потом медленно повернулся к детям:

— А вас чего туда занесло?

То ли от его угрюмого, неподвижного взгляда, то ли от глухо рокочущего, будто под землей, голоса, мальчики испуганно съежились на лавке и понурили головы.

Почуяв, что детям грозит опасность, вступился дедушка:

— Да чем они провинились? Что к роднику пошли?.. День воскресный, куда им деваться? Я сам пустил погулять…

И старик начал рассказывать, как ребята помогали ему, смотрели за Натале… Отец отвел глаза.

Видя, что гроза миновала, мальчики незаметно выскользнули из-за стола. Остальные тоже поднялись. Лесник снял с крюка шапку:

— Схожу в правление колхоза — надо позвонить в район, сообщить.

— Нам по пути, — сказал Керейшис.

Марцеле, убиравшая посуду, остановилась с миской в руках:

— Кого там ночью найдешь, да еще в воскресенье! Потерпи уж до утра.

— Кого-нибудь да найду, — хмуро буркнул лесник. — Нельзя ждать: олень — не заяц.

На пороге он сунул руку в карман и нащупал конверт — повстречавшийся в местечке колхозный почтальон вручил ему письмо. Читать не стал, письмо было от мамы Ромаса на имя Марцеле. Лесник отдал жене конверт и тяжелыми шагами вышел из дому.

Суопис спозаранку ждал гостей из района. Но прошло целых полдня, а никто не являлся. Лесник то и дело заглядывал на гумно. Потом решил снова позвонить из правления и почему-то вернулся, не дойдя до леса.

Чтобы убить время, он принялся тесать колышки для саженцев. Но работа валилась из рук. Лесник сел на бревна, сложенные во дворе… Не уберег оленя… Такого зверя!.. За тысячу километров везли… Будь Суопис дома, не посмели бы. И приспичило же ему в город!.. От этих мыслей голова клонилась еще ниже, еще больше горбилась спина. Вспомнился инспектор по охране природы Буга — старик с седой бородой и проницательными видящими насквозь глазами. Что ему сказать? Буга так печется об оленях. Даже дедушку уговорил за ними поехать… И ведь каждый год что-нибудь приключается… Прошлым летом — лось, нынче — олень. Куда уж дальше…

Марцеле прошла мимо несколько раз, то будто подбирая щепки, то делая вид, что ищет кур. Она видела, как тяжело мужу, но не смела вызвать его на разговор. Наконец не выдержала:

— Что ж поделаешь, Юрис, ну, стряслось несчастье. Ты-то не виноват!

Лесник даже не глянул на нее. Она хорошо знала мужа. Легче высечь огонь из кремня, чем из него вытянуть сейчас слово. Нагрянула беда — не станет искать утешения, все в одиночку будет переживать, поедом есть себя, а рта не раскроет. И чем сильнее болит сердце, тем он молчаливее… Пройдет немало времени, пока Юрис отойдет, снова улыбнется и приласкает детей.

…У двора прогудел грузовик. Залаял Рыжик, из избы высыпали дети.

Суопис встал и, ссутулившись, медленно направился к машине. Из закрытого грузовика выпрыгнул сухопарый мужчина и заключил лесника в объятия. Длинными тощими руками, как щипцами, он ухватил его ладонь и энергично потряс…

— Весьма рад, весьма рад, Суопис! Уж и не знаю, как благодарить. Пять лет ждал! Представьте себе — пять лет! И вот свершилось! Это так неожиданно!.. Вы осчастливили меня!

Ошеломленный лесник только тут признал Шлаки́са, директора районного музея. Он был высокий и такой худой, что, казалось, при каждом движении должен скрипеть, как колодезный журавель.

По глубокому убеждению Шлакиса, вся природа — звери, домашние животные, птицы только для того и существовали, чтобы стать наконец чучелами и занять достойное место в музее. Зато и музей был богат, а Шлакис считался отличным специалистом, деятельным работником. В музее был представлен чуть ли не весь животный мир края. Недоставало лишь оленя. Сколько Шлакис ни вымаливал разрешения заполучить один экземпляр для музея, все было напрасно. И вот…

— А вы знаете, Суопис, у нашего благородного оленя необыкновенное прошлое, — не унимался Шлакис. — Да, да, необыкновенное. Когда-то он был красой и гордостью наших пущ. Олени у нас жили даже в садах и парках. В прошлую мировую войну он был почти поголовно истреблен.

Директор музея еще долго распространялся бы на эту тему, но, как только лесник разобрался, в чем дело, он высвободился из рук Шлакиса.

А в следующее мгновение из машины вылез толстый сержант милиции Ку́мпис. И руки Юраса бессильно повисли. «Что ж, виноват, не откажешься. Да и отказываться нечего, и так все ясно…»

Он ждал, что сержант подойдет и скажет: «Ну, Суопис, заварил кашу…»

Но тот медлил, застегивал китель, со скрипом затягивал ремни. С шумом распахнулась дверца, и лесник увидел инспектора. Буга сухо откашлялся, подрагивая кончиком седой бороды. Затем все пошло так, как и представлял себе лесник, а может, и того хуже. Подойдя к нему, инспектор не поздоровался, не протянул руки, не похлопал по плечу, как обычно. Холодно, глядя куда-то мимо, он жестко бросил:

— Где?

Лесник повел к гумну. Выкатили повозку. Гости осмотрели оленя. Сюда же сунули любопытные носы ребята. Инспектор обмерил животное, занес данные в блокнот.

— Хуже, чем я думал, — сказал он. — Это один из редчайших у нас экземпляров.

Лесник опустил голову, а директор музея подхватил:

— Весьма, весьма примечательный экземпляр.

Мертвое животное перенесли в грузовик.

Суопис подробно изложил все, что знал, ребят послали за Керейшисом. Потом все вместе съездили на место; искали какие-нибудь новые следы, но обнаружить ничего не удалось.

Суопис объяснял, показывал, но леснику казалось, что все происходит помимо его участия, что он здесь вроде стороннего наблюдателя — совершенно случайно забредший человек.

Он опомнился только вечером, за ужином, когда Марцеле, видя, что муж не притрагивается к еде, запричитала:

— Господи, что же это за наваждение: не ест, не спит! Со вчерашнего дня крошки во рту не держал. Хоть бы молока выпил!..

Инспектор Буга пристально посмотрел на лесника и уже другим тоном, помягче, произнес:

— Безусловно для Суописа это большая утрата. Но не только для Суописа. У нас этого зверя так мало, а теряем каждый год.

Сержант Кумпис погрозил кому-то:

— Ничего, попадется птичка. Уж на этот раз не оставлю дела так!..

После ужина было решено опросить мальчиков. Их кликнули в горницу, усадили в красный угол, словно почетных гостей. Ребятам понравилось. Они чувствовали себя важными персонами и говорили свободно, не стеснялись; перебивали друг друга, вспомнив какую-либо подробность. Когда дошли до главного, сержант спросил:

— Узнать его с лица сможете, если придется?

— Нет. Не разглядели! — ответил Алпукас. — Он на карачках вылез, за ветками не видно.

Сержант перевел вопросительный взгляд на Ромаса.

— Не разглядели, — повторил тот.

— На четвереньках, говоришь? — переспросил инспектор. — А ну, покажи…

Алпукас стал на четвереньки и пополз.

— Вот так он и вылез, а как услышал нас, так… — мальчик резко метнулся в сторону, — дал ходу, только его и видели!

Когда они исчерпали все подробности, Кумпис, служебный опыт которого дополнялся богатым опытом воспитания четырех собственных сыновей, добавил:

— Теперь подумайте, не упустили ли чего. Может, шапку приметили или заплату… На карачках, говорите? Может, на штанах какая-нибудь заплата была?

Однако ребята твердили, что никаких заплат не видели. Вдруг Ромас повернулся к Алпукасу:

— А сапоги?.. Про сапоги забыли, Алпук!

— Верно! — вскричал Алпукас. — Сапоги! Желтые! Высокие желтые сапоги!

И они рассказали, как мелькнули за сосенками желтые голенища.

— Вот видите, как хорошо! — похвалил сержант. — Это важная улика, а чуть было не упустили.

Но инспектор только махнул рукой:

— У меня у самого желтые сапоги, и у ксендза видел желтые. Разве всех переберешь? Не одна пятнистная собака на свете.

— Что верно, то верно, желтые сапоги у многих, — согласился сержант, — но кое-что это все же дает, может навести на след. Видите, когда есть подход к детям и терпение, всегда толк выйдет.

— Должен сказать, — упорствовал инспектор, — что при всем моем уважении к сыну хозяина и его приятелю, они на сей раз, откровенно говоря, наделали только вреда. Не спугни они браконьера, Керейшис накрыл бы его прямо на месте преступления.

— Да… — вздохнул Кумпис. — Теперь не пришлось бы возиться.

Ребята чувствовали себя неважно. Они уже посматривали, как бы улизнуть из горницы, но их остановил взгляд отца, грустный и сожалеющий.

— Видите, что натворили…

Только что гордые и довольные собой, мальчики съежились теперь под взглядами взрослых, чувствуя себя едва ли не самыми главными виновниками гибели оленя. И, когда их наконец оставили в покое, они удалились из комнаты тихо, как тени.

Их любимое место было на приступке клети. Вконец расстроенные, ребята молча сидели спиной друг к другу. С радостным лаем к ним подскочил Рыжик. Но Алпукасу было не до него. Пес будто понял: он перестал прыгать, положил лапы мальчику на колени, уткнулся мордой под мышку и притих.

— Эх, лучше бы нам не ходить смотреть этих косуль! — сокрушенно вздохнул Алпукас, перебирая пальцами лохматую шерсть собаки.

Ромас не откликнулся.

— Увидишь, теперь будут колоть глаза этим браконьером, уж я-то знаю.

Но ответа не было.

— Ромас…

Молчание.

Алпукас обернулся и не закончил фразы.

На него смотрели серые глаза Ромаса, в которых не было ни тени уныния. Плотно сжатые губы, нахмуренные брови — все выдавало решимость и упорство.

Ромас соскочил с приступка.

— Алпук, из-за нас не поймали браконьера!

— Наверное, из-за нас… — буркнул тот, не понимая, куда клонит Ромас.

— Нас обвиняют в этом. Ты ясно слышал, да?

— Как не услышать… Керейшис, инспектор… отец… и еще сержант…

— Короче говоря — все, — подытожил Ромас. Он оглянулся и приник к Алпукасу: — Мы его спугнули, нам и ловить!

— Ловить? — протянул Алпукас. — Словишь его, как же…

— Смотри, — деловито прищурился Ромас, — во-первых, браконьера видели только ты да я. Надо ходить по деревне. Может, заметим, может, услышим что-либо. Во-вторых: к нам приходят ребята, давай и мы ходить к ним. Авось кто-нибудь нечаянно проговорится.

Алпукас слушал, недоверчиво качая головой. Он сильно сомневался, будет ли толк из затеи Ромаса, но отставать от приятеля не хотелось. В конце концов мальчики подали друг другу руки и договорились действовать заодно.

Инспектор Буга и сержант Кумпис заночевали у Суописов. А назавтра приехал начальник районного отдела милиции. Об олене уже было известно в Вильнюсе, и оттуда пришло строжайшее указание принять все меры к розыску преступника.

Начальник ознакомился с делом — обстоятельствами, при которых убит зверь, показаниями свидетелей — и согласился с предположением сержанта, что преступник — здешний.

Но кто? Всех людей в своем поселке Суописы знали наперечет.

— Бру́згюс?

Лесник замялся.

Инспектор Буга заметил:

— У него было охотничье ружье, во время регистрации отобрано.

— Отобрано-то отобрано, но совесть у него черная, как голенище. Ломаного гроша не стоит! — зло сказал Кумпис. — Был я у него не один раз: когда у Йоки́маса барана из хлева увели, когда у Бержи́ниса полушубок с забора сняли… Не внушает он мне доверия; никогда в глаза не посмотрит, не поговорит как человек, а все нос воротит, отмалчивается и перебирает своими утиными пальцами.

— Несчастный человек — и хромой, и косой, и пальцы покалечены, — вздохнул лесник, — а доброе слово о нем трудно сказать, хорошего за ним не припомню.

— Говорят, ему и ногу-то сломали за темные дела? — поинтересовался сержант.

— Ну нет, — возразил старый Суопис. — Это он еще мальчонкой топором себя хватил по ноге. А вот пальцы — да, размозжили ему мужики за конокрадство. Изловили, когда он уже с поля скакал, привели на опушку и совещаются, что делать. Он божится, клянется: дескать, не буду больше, мужички, простите; до гробовой доски, мол, на чужую лошадь не гляну. Ладно, говорят ему, присягни: клади руки на камень и божись. Тот стал на колени, руки на камне скрестил и клянется. А тут кто-то подобрался сзади, трах камнем и расплющил пальцы в лепешку. Вот как раньше воров учили! На всю жизнь! Не то что теперь: годик-два отсидит и опять за старое, только хитрей крадет. Эх!..

— Наказание наказанию рознь, — возразил сержант. — Изуродовали, а что толку? Выходит, не помогло.

Дедушка ничего не ответил, только рукой махнул: горбатого, мол, могила исправит.

Большое подозрение пало и на Плепли́са, лесного рабочего. Лесник неплохо отозвался о нем, но все помнили, что Плеплис при немцах ходил в помощниках старосты и после войны сидел за это. Люди его недолюбливали за упрямый, замкнутый нрав. Плеплис долго болтался без работы, завел охотничье ружье и грозился застрелить соседа, с которым повздорил.

Плеплис, пожалуй, мог убить оленя, пусть Суопис за него не очень-то ручается. Он работает в лесу и хорошо знает, куда ходят на водопой косули и олени… Что ему стоит подкараулить зверя?

Того же поля ягода и пьянчужка Зуйка, который за рюмку водки рад отдать последнюю рубашку, не будь она давно пропита. Да что там рубашку: у него и семьи-то нет. Жена с детьми, отчаявшись образумить мужа, перебралась к своим родителям. Зуйка один, как волк, остался в избе, и никто не знает, чем он кормится.

Сошлись, правда, на том, что Зуйка сам не может совершить такое преступление — слишком уж он прост, да и ружья у него нет. Но если кто-нибудь подговорит, поставит выпить, даст ружье, то Зуйке ничего не стоит убить оленя.

Так вот они во всей округе и нашли трех возможных преступников, не считая еще вдовы Лапе́не, которую можно смело включить в любой черный список за ее язык, сплетни и прочие мелкие пакости. Однако все решили, что ружья у вдовы нет, стрелять она не умеет, а если бы и пальнула, то вряд ли бы попала не только в оленя, но даже в новый колхозный сеновал. Вдову оставили в покое.

Весть о гибели дорогого и редкостного обитателя заповедника быстро разнеслась по округе, обрастая всякими подробностями, былями и небылицами.

Появление в деревне сержанта милиции и инспектора по охране природы, невинные, на первый взгляд, вопросы, которые они задавали кое-кому из колхозников, сильно взбудоражили округу. И, поскольку ничего более важного в то время не приключилось, несколько дней подряд все только об этом и судачили. И, конечно же, сразу выискались такие, кто сам слыхал выстрелы, где-то что-то видел, да не придал значения.

«Отправила меня жена за коровой, я уже и кол вытащил; ну-ну, говорю, пошла, Буренка, а тут трах!.. бах!.. Вот, думаю, огольцы — нашли запал и вытворяют черт те что, еще поотрывают себе руки-ноги…»

Другой совершенно серьезно нес:

«Выхожу я, значит, за гумно, высматриваю, где крапива пореже, а тут, откуда ни возьмись, он — межой, межой… и сгинул… как сквозь землю провалился. Смотри ты, думаю, какой толстый! А это он ружье, выходит, под зипун засунул…»

«И какой леший ребятню туда занес? — удивлялся сосед, заглянув к соседу. — Была охота переться в такую даль…»

Тот втолковывал:

«Да этому, приезжему, городскому, косуль смотреть загорелось. А Суописов сынишка рад стараться…»

Сосед гневался:

«Я бы им обоим всыпал по первое число, чтоб неповадно было! Ишь приспичило!..»

Женщины вступались за ребят:

«Пустое мелешь… Станет лесник чужого бить. Где это слыхано?»

«Небось отведал бы доброго ремня, так каникулы запомнились бы!» — упорствовал тот, лишь бы не сдаваться.

«Мать-то, говорят, лечиться уехала на курорт. Куда девать мальчонку? Вот и прислала…»

«Ну, уж и лечение, — дурачился третий, — в грязище валяться! Слыхал, ванны такие есть. Разденешься догола, окунешься по горло и сиди. А как вылезешь — черный, что твой негр. И еще деньги плати за это…»

«Это ж подумать — деньги! Да приезжай ты к нам, сиди в Чертовом болоте с утра до вечера — никто с тебя копейки не возьмет. А грязь что надо! Есть захочешь, набери ягод и обратно ныряй…»

Жены одергивали разошедшихся мужчин:

«Будет вам зубы скалить! Может, женщина и вправду хворает, чужую беду не видать. А куда с ребенком подашься? У лесника ему не худо: дом — полная чаша, да и люди они хорошие, ничего не скажешь…»

Как бы там ни было, а взрослые валили всю вину на Ромаса и Алпукаса. Зато в глазах деревенских ребят они даже выросли. Прежде ими мало интересовались. Лесник жил на отшибе, и Алпукас не так уж часто бывал в деревне. За все время, что Ромас у них гостил, мальчики всего раза два заглядывали в колхоз.

Теперь ребята охотно принимали их в компанию. Ромас и Алпукас зачастили в деревню. Они всем рассказывали о происшествии в лесу. Однако время шло, рассказ приедался, а они ничего нового не выведали. Кроме того, объявились злопыхатели, которые, вторя родительским речам, то как бы про себя, то один другому, но всегда так, чтобы дошло до Ромаса с Алпукасом, с усмешкой заявляли:

«Было бы из-за чего уши развешивать! Спугнули браконьера и еще хвастаются! Подумаешь, герои нашлись!..»

И, ехидно улыбаясь, завистники отходили в сторону.

Это обижало Ромаса и Алпукаса. Подобные замечания приходилось выслушивать все чаще.

Охота наведываться в колхоз пропала. Они еще тешили себя мыслью, что сержанту и инспектору посчастливится изловить браконьера. Но, когда и те через несколько дней уехали ни с чем, ребята пришли в уныние, поняв, что спугнуть преступника было легко, а поймать не так-то просто. И все-таки они не теряли надежды напасть на след. Пусть не сейчас, пусть потом…

Дедушка, видя, что ребята бродят словно в воду опущенные, взял их под опеку: поручал им дела поинтереснее, рассказывал всякие случаи из своей жизни.

Как-то после обеда старик предложил детям:

— Пойдемте в Волчий лог за вениками?

На дедушке лежала забота о вениках — хвойных и лиственных, — чтобы было чем подметать земляной пол, просторный двор, чистить печь.

Алпукас, который уже не раз помогал дедушке ломать веники, не проявил особенной радости. Но Ромас заинтересовался. Он даже не представлял себе, что это за занятие.

Дедушка наточил ножи, прихватил проволоку, кусачки, и они отправились в Волчий лог.

Это была бугристая низина на краю леса, изрытая глубокими когда-то яминами, от которых теперь остались одни следы, поросшие орешником, причудливо изогнутыми березами и приземистыми, скрюченными соснами, с застывшими на коре шершавыми желваками смолы.

Старик выдал детям по ножу, показал Ромасу, как резать ветки, и первым, кряхтя, взобрался на сосну. Мальчики последовали его примеру. Когда на земле выросли целые кучи веток, их снесли в овражек и взялись за работу. Ромас и Алпукас отламывали тонкие, гибкие веточки, а старик подравнивал их; те, что потолще, расщеплял надвое, подгонял одну к другой и стягивал проволокой. Когда дело пошло на лад, дедушка спросил:

— А знаете, дети, почему это место зовется Волчьим логом?

Мальчики этого не знали. Алпукас настолько привык к названию, что никогда не задумывался над этим.

— Потому что здесь люди когда-то ловили волков, — объяснил дедушка.

— Как ловили, дедусь, расскажите! — стали расспрашивать мальчики.

И вот что рассказал дедушка.

— Давным-давно, когда я под стол пешком ходил, здесь зеленел густой, дремучий бор. Там, где сейчас деревня, торчало лишь несколько избенок, а кругом шумел лес. В нем всякого зверья видимо-невидимо было, и больше всего волков. Из-за них ни в лес по грибы, по ягоды сходить, ни скотину выгнать. А зимой и во двор жаловали: то овцу из хлева, то поросенка средь бела дня унесут. Ружей мало тогда было, простому человеку запрещалось иметь ружье. Воюй чем хочешь, хоть палкой. Люди по-всякому силились избавиться от этой нечисти: ямы рыли, частоколы городили, петли ставили…

А по этому самому месту, где мы сейчас сидим, пролегал волчий тракт. Отсюда они студеными, зимними ночами шли в деревню, здесь, собравшись в круг, выли на луну, так что даже в избе жуть брала, мороз по коже подирал.

Сговорились люди и повыкопали кругом деревни глубокие волчьи ямы с крутыми краями, чтобы зверь не мог с разбегу выскочить; стенки жердями выложили, чтобы не разрыл. Посередке — кол, на колу — дощечка. На ночь туда кусок мяса кладут или падаль. Яму хорошенько прикрывают ветками, забрасывают мохом и уходят.

Много волков люди выловили, много серых шуб с них сняли.

Однажды в полночь шел мимо деревни гармонист. Был он крепко навеселе. Под ноги не смотрит, песни горланит, сам себе подыгрывает. А тут яма. Так и ухнул туда. Темень, только звезды в дыру заглядывают. Сообразил музыкант, куда провалился. Сидит и раздумывает: лезть — не вылезешь, высоко; кричать — не докричишься, деревня далеко. Решил прикорнуть до света. Только подложил гармошку под голову, откуда ни возьмись, волк. Учуял мясо, облизнулся, прыг… и в яму на музыканта. Музыкант до смерти перепугался. Схватил со страху гармошку и давай наигрывать. Волк ощетинился, послушал, послушал, морду задрал да как завоет, как заведет свою волчью песню — у музыканта душа совсем в пятки ушла… Ломайте, ломайте, дети, — напомнил дедушка.

Ребята спохватились, торопливо заработали ножами.

— А дальше, дальше что, дедусь?

— Съел волк музыканта?

— Пуще прежнего оробел гармонист, играть бросил. Волк зарычал, подошел и хвать его за ногу.

Завопил музыкант, дернулся — заиграла гармошка. Волк опять сидит себе, слушает. Смекнул парень, что серому нравится музыка, и пошел всякие польки, вальсы, кадрили шпарить… Отошел от испуга, и душа на место вернулась. Легкая она, Музыкантова душонка, воробьишкой порхает, оттого что живется ему легко — ни сеять, ни жать, ни лес охранять. Потому-то она и скачет то вниз, то вверх…

Уже и пот прошиб музыканта. «Дай, говорит, отдохну, будет, повеселил волка, — ни на одной свадьбе так не старался». Только бросил растягивать мехи — волк его опять за ногу…

Всю ночь они так хороводились. Умучается гармонист, выбьется из сил — волк тут же щелк!.. Играет гармонь — не трогает. Сидит и поглядывает, чисто сват на смотринах.

Утром явились люди и глаза трут — не верят: музыкант с волком в одной яме. Тот играет, этот слушает.

«Братцы! — хрипит гармонист. — Руки отваливаются, тяните меня скорей, а то ума решусь!»

Засуетились, забегали мужики. Принесли веревки, спустили в яму; музыкант обвязался…

Взялись мужики тянуть, а волк не пускает, понимает, зверюга, что ему сейчас солоно придется. Люди и так и сяк, и гнали и пугали волка — ничего не помогает. Вцепился в ногу, и ни в какую… Что ты станешь делать!..

— Выручайте, братцы! Отгрызет мне ногу! — орет музыкант.

Додумались мужики — достали вилы на длинном черенке, приперли волка к стенке, насилу вырвали чуть живого гармониста. Целых полгода отхаживали беднягу. А когда поправился — гармонь в руки не брал, смотреть на нее не мог.

Вот потому-то это место и прозвали Волчьим логом… Эй, ребята, что же вы! Так мы и до вечера не управимся.

Ходят, работают ножи, срезают березовые ветки, куча все растет, увеличивается. Славно трудятся ребята. Дедушка укладывает прутики, подгоняет один к одному, обматывает проволокой, стягивает и — чик! — откусывает кусачками. Остается только ножом подровнять с боков и сверху — и веник готов.

То-то будет он мести пол в избе, проворно летать по двору в руках у Юле субботним вечером!..

— Дедусь, еще что-нибудь расскажите, — пристают ребята. — Еще про волков… Такую же.

Старик отнекивается:

— Не знаю больше, последняя была.

— Знаете, дедусь, знаете, где там последняя!

— Ну ладно, слушайте.

— Выдалась в нашем краю холодная-прехолодная зима. Студеная, снежная — холмами сугробы намело, дома и леса занесло. По утрам людей пот прошибал, пока откопают двери избы, хлев, колодец… Млеет в озерах рыба; звери, птицы в лесах от бескормицы гибнут. Трещат на морозе деревья, словно из ружей стреляют, лед на реках лопается, будто пушки палят. Гремит, грохочет кругом. Четыре месяца не отпускала стужа.

А волков по лесам развелось тьма-тьмущая. Сначала приходили по ночам, потом средь бела дня ломиться стали. Людям проходу нет: в лес шагу не ступи — мигом волки разорвут… Да-а, тяжелая зима выдалась…

Ехал однажды из местечка человек. Уже и опушка видна, и деревня близко, вдруг смотрит: волки медведя треплют — только шерсть клочьями. Подхлестнул человек лошадей, хочет стороной прошмыгнуть. А медведь завидел сани, вырвался от волков и топ-топ к человеку, кувырк-кувырк в розвальни. Лошади, почуяв зверя, как рванут, как понесут! Заливаются звонкие бубенцы, гудит дорога под копытами; летит пена со взмыленных лошадей, пот в три ручья струится…

А волки следом рычат, подвывают, зубами щелкают: подавай сюда мишку, лошадей давай, человека — всё сожрем, косточек не оставим!

Сидит мужичок спина к спине с медведем ни жив ни мертв, только смотрит, чтобы на раскате сани не закинуло — всем тогда каюк: глазом моргнуть не успеешь, как волки слопают.

А тут еще матерый вожак кинулся наперерез. Лошади — на дыбы и стали возле придорожного креста. Топчутся, вскидываются, храпят — нет пути. А стая рвется в розвальни, зубами щелкает, скалит голодные пасти… Дело плохо. Медведь прыг из саней, выворотил крест, вскочил обратно в розвальни — там, вишь, отбиваться ловчей — да как примется крестить волков, как начнет молотить! У тех только челюсти трещат, зубы, как горох, сыплются… Вожак тоже к саням сунулся — своим помогать. Лошади видят — путь свободен, взяли вихрем с места и понесли во весь опор…

Так и ворвались в деревню. Волки струсили, отстали. На дороге бабы попались. Глядят, — упряжка взмыленная, в розвальнях мишка с крестом. Подумали, ксендз-настоятель в медвежьей дохе спешит к больному с причастием, и давай кланяться.

Медведь понял, что опасность миновала, соскочил с саней, поклонился человеку — запомнил, как бабоньки ему самому кланялись, — и давай бог ноги. Только его и видели…

Веники связаны. Целая гора, и березовые — гибкие, ладные, и хвойные — взлохмаченные, колючие.

Вкусный хлеб выпекут в печи, заметенной смолистым веником. Душистый!..

Заслужили его ребята.

Время делало свое; случай в заповеднике забылся, разговоры улеглись. В избе Суописов посветлело.

Юрас пропадал в лесу целыми днями. Дедушка и Марцеле занимались хозяйством. Ребята пристрастились к рыбалке: с утра или под вечер они отправлялись с удочками к озеру, задерживаясь по пути на речке, чтобы попытать счастья у омута.

Журавль и кот были очень довольны их вылазками и нетерпеливо прохаживались у ворот, поджидая мальчиков. Но самих рыбаков уловы не радовали. Клевало плохо. Тогда Ромас вспомнил, что они с Алпукасом собирались строить в Волчьем логу шалаш. Да, шалаш необходим! И не какой-нибудь, а настоящий, из еловых лап, с флагом на мачте и конуркой для Рыжика сбоку. Там они заживут!..

Оставалось только выждать, когда отец будет в хорошем настроении, и отпроситься.

Однако хорошему замыслу помешали осуществиться новые события…

Еще прошлой осенью в Стирнае объявился уроженец здешних мест инженер Гарбус с группой студентов. Ничего особенного за этими студентами не заметили: бродили по берегам речушки, шутили с колхозными девчатами, смотрели в какие-то трубки на треногах, покопались в земле — и уехали.

Всю зиму о них не было ни слуху ни духу, а по весне студенты заявились снова. Теперь даже на речку смотреть не стали: целый день в конторе с правлением договаривались, спорили.

И снова будто в воду канули.

А сегодня как снег на голову свалились — с палатками, рюкзаками, какими-то невиданными инструментами, со своей посудой: ножами, ложками, мисками.

Свалились — и не группа, как прежде, а целая армия, — веселые, славные юноши и такие же девушки, в лыжных брюках, в блузах с закатанными рукавами…

В один прекрасный день Амбразе́юс, сторож при колхозных фермах, поехал в город проведать дочь. Возвращаясь уже вечером, в сумерках, старик заметил, что, пока его не было, на опушке леса, возле речки, раскинулся целый табор: белеют палатки, пылают костры. Амбразеюс принялся нахлестывать лошадь. Примчавшись домой, он поднял на ноги всю деревню:

— Запирайте, люди добрые, хлева и клети; скотину и птицу — все запирайте!.. Спускайте собак! Где мое ружье?

И сторож побежал в избу разыскивать ржавую берданку.

Колхозники переполошились:

— Что стряслось, Амбразеюс? Воры? Разбойники напали? Говори быстрей!

— Как! Вы ничего не знаете? — всплеснул руками старик. — Гляньте, что творится на опушке: цыгане, как саранча, нахлынули! Принесла же их сюда нелегкая!

Все так и покатились со смеху.

Когда старому Амбразеюсу растолковали, что это студенты приехали в колхоз помогать строить электростанцию, сторож плюнул.

— Ах, будь они неладны! А я уж думал, опять цыгане! В прошлом году двух баранов уволокли, только рожки да ножки оставили, тьфу!

И началось…

Трудились не только студенты. Работали все свободные колхозники: кто с лошадью и подводой, кто с тачкой или просто с лопатой. Возили камень и гравий для плотины, рыли котлован под здание станции, валили деревья и вырубали кустарники в пойме, которая будет заполнена водой и превратится в большое озеро.

Через несколько недель на берег речушки пришел старый Амбразеюс и покачал головой от изумления:

— Эх, цыгане, глянь-ка, чего наворочали!.. Смотрите фермы мне не затопите!

Лесник посмотрел на дело с другой стороны. Он сходил в лагерь, и на следующий вечер костры немного отодвинулись от бора. Суопис наведывался к студентам каждый вечер, и огонь отползал все дальше и дальше, пока не очутился на самом берегу.

Йонас, который в субботу вернулся с торфяника, сказал:

— Здо́рово! Наконец-то и в наше захолустье придет свет! Помогу им, если отпустят на работе…

Он надел праздничный костюм и, оседлав велосипед, поехал смотреть. Вернулся за полночь.

Дедушка все собирался и никак не мог выбраться на стройку. Середина лета, работы по дому невпроворот, а тут еще поясницу ломит, — видно, после того, как полазил с детьми по деревьям, когда ходили за вениками, — и Марцеле на ночь натирает ему спину камфарным спиртом.

Одна Юле осталась равнодушной.

— Вот еще! Что я, студентов не видела? — сказала она, услышав о приезжих, и больше не упоминала о строительстве.

Ей было не до того. Юле загорелась желанием рисовать. Уже не раз принималась она с охотой за какое-нибудь дело. Как-то решила во что бы то ни стало научиться шить. Целыми днями кроила, сметывала, примеряла — перевела уйму всякой материи. Через неделю шитье ей опостылело, и Юле с легким сердцем забросила его. Весной задумала выращивать овощи. Накупила всевозможных семян, вскопала одну грядку, засеяла. Овощи густо взошли, а потом еще гуще заросли сорняками.

Отец говорил, что в голове у дочери гуляет ветер, мать сокрушалась: «В кого ты, Юлечка, удалась, уж и сама не знаю!»

Своенравная девушка не сдавалась, встряхивала красивой головой и на все отвечала:

— Вот еще!..

Ей шел семнадцатый год.

Теперь она купила альбом и рисовала деревья, цветы, дома, поле, лес. Иногда выходило совсем неплохо. Девушка она была способная, только терпения ни на что не хватало.

Увлекшись рисованием, Юле ничуть не интересовалась строительством. Зато Ромас и Алпукас как попали туда, так и прилипли, словно соломинки к смазанному колесу. Однажды они даже обедать не вернулись. Вечером Марцеле принялась их отчитывать, но дети заявили, что сыты — студенты покормили.

Так оно и было. Прораб Гарбус и студенты знали инженера Жейбу, отца Ромаса. Встретив здесь его сына, они приняли мальчика как своего. Вместе с Ромасом удостоился дружбы строителей и Алпукас.

Дети каждый день с утра уходили на стройку и возвращались поздно вечером. Если требовалось что-либо подать, принести, подержать, пойти — стоило только кликнуть Ромаса или Алпукаса, и расторопные мальчуганы тут как тут. Они таскали мерные рейки, вбивали колышки, ходили по воду, собирали хворост для костра; девушки даже обучили их чистить картошку…

Лагерь притягивал и других деревенских ребят. Большие, средние и совсем маленькие, они, не зная, чем заняться, весь день пропадали на речке: купались, играли, иногда дрались. Но и эти удовольствия приедаются. С завистью поглядывали ребята на «лесничонка» и того «городского». Алпукас и Ромас ходили задрав нос — ай да мы!

Если бы приятели догадывались, что им готовится!

Как-то вечером девушки послали Алпукаса и Ромаса за водой. Картошка начищена, вымыта — можно варить.

Прибежав к роднику, ребята зачерпнули полное ведро и собрались назад, но тут из-под ног Алпукаса выскочила лягушка и плюхнулась в воду.

— Смотри, лягушка, — сказал Ромас. — Чего доброго, когда-нибудь и в суп попадет.

— В родниках они не живут, — объяснил Алпукас, — вода больно холодная.

— Почему же она туда прыгнула?

— Со страху. Вот увидишь, сейчас выскочит.

Они нагнулись над родником. Действительно, лягушка дернула лапками раз, другой и, подплыв к противоположному краю, высунула приплюснутую зеленую голову. Но Ромас больше заинтересовался самим родником. С поверхности он казался спокойной лужицей, а приглядишься — и открывается совсем иная картина: в прозрачной, хрустальной воде утопает бездонная глубь. Откуда-то, словно из самого сердца земли, извергаются белесые струи. Они наперегонки устремляются кверху, клубятся, редеют, разбегаются тысячью пузырьков, которые, вспыхнув на солнце, снова уходят вниз, оседают, ложатся на зеленые выступы дна, лохматые водоросли, бородатые коряги.

— Алпук, Алпук, смотри, как красиво! Будто стены замка… площадь… дворцы…

Алпукас, по примеру Ромаса, лег на землю, носом вплотную к воде.

— А тут, тут! — восклицал Ромас. — Целый город! Только башни качаются — еще рухнут!..

— А вон там лес, в нем звери бродят… Вот лось — с рогами, с бородой…

Чем дальше они смотрели, тем больше открывали красот. Перед глазами возникали подводные дворцы с покривившимися шпилями башен, косматые всадники, которые вихрем неслись неведомо куда… Они видели затонувшие суда и гигантских рыб, сказочных волосатых чудовищ.

Звякнуло ведро. Мальчики подняли головы и одновременно вскочили. Источник полукругом обступили деревенские мальчишки. Они недобро молчали. Ни один не заговорил, не засмеялся, как обычно при встрече.

Алпукас попытался улыбнуться. Он всех тут знал и хотя особенной дружбы с ребятами не водил, но и не ссорился. Поиграют, бывало, и разойдутся по-хорошему.

Что же они теперь задумали?..

Но Ромас уже чувствовал, чем это пахнет…

Он хорошо знал эту напряженную, грозовую тишину перед схваткой, когда враги молча меряют друг друга взглядом, когда для начала боя достаточно одного неосторожного слова или жеста… Сколько раз возвращался он после таких стычек в разорванной одежде, исцарапанный, как кот по весне, и мать неделями не разговаривала с соседками, хотя дети давно успевали помириться. В какое бы тяжелое положение Ромас ни попадал, он не уступал, не показывал спину.

Мальчик стоял, ощетинившись как еж, бледный, закусив губу и крепко стиснув кулаки.

Задира Забулюкас, который не лез за словом в карман, вышел вперед:

— Вы чего сюда шляетесь, задаваки?

— Мы не шляемся, мы помогаем, — миролюбиво ответил Алпукас.

— Помогают они, хи-хи-хи!.. Помощнички выискались, ха-ха-ха!.. — загоготали мальчишки.

— А этот зачем таскается с тобой? — напирал Забулюкас.

— А тебе что, жалко? — отрезал Алпукас.

— Еще заступается. Оба хороши!

— Это не ваша электростанция, а наша, колхозная! — крикнули из толпы.

— Браконьера спугнули!

— А патлы какие отрастил, смотри!

— Подлизы!

— Хватай его за кудлы!

Кольцо врагов грозно сужалось, голоса звучали все злее, все угрюмее становились взгляды.

Алпукас все еще хотел что-то сказать, искал глазами Стаси́са Керейшиса, Вацюкаса Гайлиса. Они бы заступились, не дали Ромаса в обиду. Но своих поблизости не было. Вдвоем не устоять против такой оравы да и драться не хочется… Достанется Ромасу…

О себе он не думал, ему было жаль товарища. Нет, он должен как-то спасти его, выручить. И Алпукас шепнул:

— Ромас, бежим!

Но поздно. Кто-то из ребят уже толкнул Ромаса, тот не остался в долгу, со всех сторон взметнулись вверх руки… и вот все закипело, загудело, забурлило. Сбившись в кучу, ребята возились, пыхтели и охали. В суматохе нельзя было разобраться, кто бьет и кого бьют…

Неизвестно, чем кончилась бы потасовка, если бы не девушки. Не дождавшись воды, они выбежали на холм и увидели клубок сцепившихся мальчишек. Увидели — и с криком пустились к ним.

Услышав чужие голоса, драчуны мгновенно рассыпались во все стороны, как стая воробьев от брошенного камня. Кто-то налетел на ведро и шлепнулся в лужу, кто-то в сумятице потерял кепку, но не посмел вернуться за ней, а ошалевший Забулюкас плюхнулся прямо в родник.

Ромас и Алпукас тяжело сопели. Вид у них был жалкий. Алпукасу порвали рубашку и в двух местах расцарапали лицо; рукав куртки Ромаса висел на ниточке, ему здорово подбили глаз, а левое ухо раздулось и горело.

На все вопросы девушек ребята только пожимали плечами. Они и сами не знали, за что их поколотили. Зачерпнув воды, студентки увели растерзанных мальчиков в лагерь…

Когда строители пришли на ужин, их помощников уже «отремонтировали»: куртка и рубашка были зашиты, ссадины смазаны йодом и слегка припудрены, чтобы не бросались в глаза.

Узнав, что Ромас и Алпукас храбро дрались, стойко защищались и не отступали, студенты стали похлопывать мальчиков по плечу, не жалея одобрительных слов:

— Вот это по-нашему, по-мужски!

— Так и надо, молодцы!

— Не поддавайтесь! Око за око, зуб за зуб!

Но кое-кто отнесся к этому иначе. Инженер Гарбус почему-то задумался и долго, подробно расспрашивал, как было дело.

* * *

После ужина, когда Ромас и Алпукас отправились домой, инженер сказал:

— Вот что я вам скажу, дорогие коллеги: виноваты в этой драке мы с вами.

Студенты зашумели:

— Мы виноваты? Вот тебе и на! Мы-то при чем?

— Нас там и близко не было!

— Мы же их не стравливали!

— Смешно! Подумаешь, подрались ребята. Что тут такого? Завтра помирятся.

— Пусть дерутся, здоровее будут. Мальчикам полезно поразмяться!

— Когда мы такими были, еще не так дрались! Ого!

— До сих пор отметина на носу. Смотрите, кто не верит…

Все наперебой ударились в воспоминания. Когда-то, в детстве, дрались они немало, самим доставалось на орехи. Вот тут на лбу красовалась шишка никак не меньше гусиного яйца, а под этим глазом синяк не сходил целый месяц…

Когда шум улегся, инженер спокойно продолжал:

— А почему виноваты, я вам сейчас объясню. На первый взгляд, кажется, ничего страшного — повздорили ребята. И тем не менее это не простая драка. Мы встретили двух ребятишек и взяли их в помощники. Это, разумеется, неплохо. А другие ребята? Как быть остальным? Они без дела слоняются, ходят вокруг да около и, конечно, завидуют нашим помощникам.

После слов инженера студенты присмирели.

— Может, и правда. Похоже, что так оно и есть.

— Да-а, это уже нехорошо. Я-то думал, они так себе дрались…

— Надо что-то предпринять…

— Но что?..

* * *

Вернувшись домой, Ромас и Алпукас старались держаться подальше от лампы. Они и от ужина отказались под предлогом, что ели в лагере. Но Марцеле заставила их выпить по кружке парного молока. Ребята сели за стол, и тут она заметила царапины на лице Алпукаса.

— Где это тебя так разукрасили, сынок?

— А, — пробормотал Алпукас, — упал…

Наколоть ногу, ушибить колено, порезать палец — мелкое событие для деревенского мальчика. Из-за этого не сокрушаются. «До свадьбы заживет…» Может, и на сей раз никто не обратил бы на ребят внимания, да все испортила Юле. Ее зоркие глаза тут же заметили свежий шов на рубахе Алпукаса. Она подошла и стала присматриваться. Мальчик смутился и покраснел как рак.

— Да у него не только лицо, у него и рубашка разодрана. — Юле оглядела Ромаса: — И у этого фонарь под глазом, мама. Дрались?..

Пришлось подробно рассказать о сегодняшнем событии.

Когда мать и Юле вдоволь наохались, отец, до сих пор молчавший, повернулся к Алпукасу и медленно, сурово сказал:

— Чтоб больше из дому ни шагу, понял?

Алпукас и Ромас сидели дома. Легко сказать — сидели. Лето шагало по полям, лесам и лугам, плескалось в теплых заводях, смеялось, свистело и пело по-птичьи в лощинах и оврагах…

А на стройке, по-видимому, работы шли полным ходом и было так интересно! Когда ветер дул от деревни, до усадьбы доносился гул и урчание моторов. Должно быть, на помощь строителям пришли машины. Однажды утром мальчиков разбудил грохот взрыва. По вечерам с речки долетали песни.

Дедушка выходил во двор, слушал и говорил:

— Пусть только эта проклятая ломота отпустит — пойду смотреть, что там делается.

И снова ковылял в избу, просил, чтобы Юле натерла поясницу камфарным спиртом, а Марцеле заварила целебные корешки.

Ребята цеплялись за дедушку с надеждой:

— Дедусь, а нас возьмете?

— Вот еще! — фыркала Юле.

Старик словно не слышал ее.

— Может, и возьму, не знаю… Может, и пойдете, если драться больше не будете.

Ребята ожидали выздоровления деда. А пока суд да дело, отсиживались на приступке клети или валялись на песке у речки.

Алпукас привык играть дома и мгновенно находил себе занятие: плел из лыка кнут, вырезал палку или ложился на траву, наблюдал за каким-нибудь жучком, божьей коровкой, муравьем, волокущим былинку. Он всматривался, вглядывался, и пучок травы, клок белесого мха, переплетенные корни превращались в густые дебри, непролазную чащу, изрезанную потайными тропками, источенную норами; а он сам — в лесника этой пущи, всевидящего, всемогущего.

Вот через крепкие заросли продирается букашка. А что, если это не букашка, а мишка-медведь, рыжий, лохматый? «Куда идешь, нет пути!» — прутиком преграждает дорогу Алпукас. Букашка-медведь ползет назад, но сразу возвращается и ломится дальше…

Алпукас весь ушел в это занятие и не замечает, что Ромас никак не может усидеть на месте: то ходит по берегу, хмуря брови, то ложится и рвет горстями траву, то задумчиво смотрит вдаль.

Как вырваться на стройку? Там не поскучаешь: столько народу, столько дел, знай поспевай. В последний день студенты обещали, что мальчики будут измерять берег и через каждые сто метров вбивать колышки. А может… может, невзначай услышишь что-нибудь об олене, о браконьере?.. Как знать?

— Алпук, давай попросимся, может, пустят?

Тот кивает:

— Сейчас, только жука загоню…

Ромас ждет, но Алпукас снова уткнулся носом в свою траву. А может, все-таки заняться шалашом? Привести туда Рыжика, журавля. Удрали бы тайком и остались ночевать. Вот здорово! Что станет делать дедушка, когда хватится? Искать? Хорошо, если Циле придет, а их нет. Интересно, чем она занята, почему не показывается? Один раз приходила, должно быть, за стаканом, и сразу ускакала домой. Алпукас хоть поговорил с ней немного, а ему не пришлось. Может, не хочет?.. И пускай, ему тоже не нужно… И на стройку проситься нечего… И шалаш ни к чему… Пусть не приходит!

В такие минуты жизнь казалась Ромасу мрачной.

Однажды, когда мальчики — уже в который раз! — размечтались о том, как будут жить в шалаше, Ромас вспомнил:

— Эх, жаль, не взял я свое ружье! Знаешь, как хорошо было бы ночью: один спит, другой караулит. Попробуй кто-нибудь напасть, сразу — бах!

— Какое ружье? — заинтересовался Алпукас.

— Воздушное, духовое. Далеко бьет, через весь двор достало бы. — И тут же предложил: — Хочешь, подарю? Будешь ворон стрелять.

У Алпукаса глаза загорелись. Ружье! Но что он даст Ромасу взамен? Ничего-то хорошего у него нет: самокат, журавль, собака… Ну, еще иногда отец или дедушка принесут птенца или подраненного зайца…

— Что же я тебе дам за ружье?

— А мне ничего не надо.

— Надо, так нельзя. Ага, знаю! Хочешь, я тебе палку вырежу ореховую? Я умею. Посмотришь, какая красивая выйдет.

— Палку? Давай! Мне как раз нужна палка.

Они пошли на речку. Алпукас долго искал, пока выбрал ровную-преровную орешину.

— А может, палку мало? — усомнился Алпукас. — Палка не ружье — какая же это мена? Так не пойдет.

— Почему не пойдет? Так на так. У тебя нет ружья — я тебе даю, у меня нет палки — ты даешь мне.

— Хитер! Ружье дорогое, а палка?.. Что бы тебе подарить в придачу?

Они долго спорили, пока Алпукас не сдался:

— Палку так палку.

Он аккуратно подрезал концы, снял полоску коры там, где будет рукоятка, провел первую линию. Пройдет несколько дней, и палка покроется затейливым узором.

Но закончить работу вовремя не удалось. Подошел праздник святого Ро́каса и с ним бирмаво́не — конфирмация[1]. А в Стирнае, глухом лесном захолустье, это было событием.

Готовились к церковному празднику и в семье лесника. Исподволь, без особого шума, но готовились. Всем заправляла Марцеле: ни дедушка, ни отец в эти дела не вмешивались. Старик с давних пор слыл «язычником». А отец был просто равнодушен к религии; сам в костел не ходил, не молился, а другим не запрещал. Но Марцеле и не спрашивала мужчин, как ей поступать. Рождались, подрастали дети; она сама выбирала им имена, договаривалась о крестинах, сама водила к первому причастию, на конфирмацию. Узнав, что на святого Рокаса в деревенский костел приедет епископ, Марцеле стала готовить Алпукаса. Собственно говоря, особенно готовиться и не нужно было: Алпукас знал кое-какие молитвы и даже ходил к исповеди. Мать удовольствовалась тем, что «проэкзаменовала» сына, дала наставления, как вести себя в костеле, и занялась его одеждой: сшила новую сорочку, вычистила пиджачок и штаны. Она сводила Алпукаса к старому Амбразеюсу, у которого была машинка, и остригла.

Теперь Марцеле могла быть спокойной. Но у женщины мелькнула еще одна совершенно неожиданная мысль, взволновавшая ее до глубины души. У них гостит сын двоюродной сестры. Скорей всего, он еще не конфирмован. А что, если свести его вместе с Алпукасом?.. Ах, как было бы славно — двое из их семьи, словно ангелочки с картинки… Она умилилась, подумав об этом. Ведь не чужой, только на пользу мальчику пойдет… При случае она спросила Ромаса, был ли он у первого причастия.

Причастие? Да, Ромасу помнится, что вроде когда-то был. Мать повела его в костел. Отец узнал и рассердился на маму. С тех пор он больше не бывал в костеле.

Марцеле как будто пропустила эти слова мимо ушей.

— Но молитвы-то знаешь?

— Когда-то знал, да теперь забыл. Зачем молитвы? Бога нет, его выдумали. Пионеру не к лицу молиться.

Дальше в лес — больше дров! Слушая Ромаса, Марцеле все больше убеждалась, что мальчик воспитывается, «как дикарь».

Она даже рассердилась на двоюродную сестру, которая росла когда-то (уж за это Марцеле ручалась) в богобоязненной семье, правда не такой, как ее собственная, но все равно — могла бы сына воспитать по-христиански, как подобает добрым католикам.

Она принялась на все лады расписывать Ромасу, до чего красиво будет в воскресенье в костеле. Сам епископ приедет! Это ничего, что Ромас пионер. Все пионеры: и Алпукас, и Вацюкас Гайлюс, и Стасис Керейшис… Нет, там ничего не нужно делать, совсем ничего, только постоять и все. Очень красиво. Запряжет Гнедка и поедет…

Ромас заколебался. Бирмавоне ему было совсем не нужно. Но съездить в местечко, конечно, стоит: надоело торчать дома…

Видя, что мальчик не очень противится, Марцеле твердо решила везти его на конфирмацию.

Хлопоча на кухне, она еще раз все хорошенько обдумала. Нет, он неплохой мальчик, виновата сестра. Однако, охваченная горячим желанием совершить благое, богоугодное дело, отходчивая Марцеле и для нее нашла оправдание. Что с нее взять: город — не село. Там все толкутся, словно в большом котле, и забот у них больше. Когда им думать о боге! Костел под боком, бог далеко. Да и муж у нее пост занимает… Ученый… Видно, запрещает. Может, сестра и не виновата. Все мы люди грешные, так уж созданы… Но Ромаса она отвезет! Пускай родители и не знают, лишь бы богу было известно.

Ее беспокоило только одно обстоятельство. Ромас забыл молитвы, не ходит к исповеди — и навряд ли заставишь его учить все заново, только все дело испортишь. Да и не здешний. Можно ли такого ребенка вести к бирмавоне, не прогневит ли она господа? Надо бы посоветоваться. А если сходить к настоятелю? Хоть он порою и журил Марцеле за мужа и свекра, но ее уважает. Как он скажет, так и будет.

Назавтра Марцеле, забросив все дела, отправилась в местечко. До маслобойни ехала с Аугусти́насом — возчиком молока, — а там до местечка и костела рукой подать. Выстояв заутреню, Марцеле пошла к настоятелю домой. Экономка была знакомая, из соседней деревни. Она угостила Марцеле чаем с пышками и провела к ксендзу.

— О, Суопе́не! Заходи, дочь моя, заходи! — обрадовался тот.

Костлявому, сутуловатому настоятелю перевалило уже за седьмой десяток. Больше тридцати лет прослужил Рёве в этом дальнем приходе, устал и от жизни и от своих довольно скучных обязанностей. Да, пошел он не по той дороге. В молодости ему хотелось стать ученым. Старого ксендза еще и сейчас интересовали звезды, далекие миры, строение Земли, ее недра. Нередко в своих проповедях он вместо геенны огненной принимался рассказывать верующим о раскаленных недрах земного шара…

Правда, настоятель еще верил, что мир создан господом, однако научное представление о происхождении Вселенной не очень вязалось с библейским описанием этого процесса. Чем больше Реве размышлял, тем основательнее вечная материя, материя без начала и конца, вытесняла бога из сознания настоятеля. Додумавшись до этого, бедный ксендз устрашился собственных богопротивных мыслей и надолго бросил ученые книги и мысли. Реве так и не осмелился перешагнуть грань, за которой истинного католика подстерегает безбожие. И все-таки, если бы бедная Марцеле знала, что старый Реве гораздо меньше верит в бога, чем она сама!

При виде Марцеле Реве тотчас подумал о дедушке Суописе. Мудрый человек, хоть и язычник.

— Забота у меня, отец, — заикнулась Марцеле.

— Расскажи, расскажи, Суопене, что там у тебя приключилось, — сказал настоятель.

Марцеле изложила свое дело.

— А он крещен? — рассеянно справился ксендз, думая еще о старом Суописе.

— Как же без этого, отец настоятель? Ведь человек, не тварь бессловесная.

Ксендзу полагалось бы выяснить, был ли ребенок у первого причастия, ходит ли к исповеди, знает ли молитвы, но тут он вспомнил, как старый Суопис однажды доказывал, что Земля живая и с ней даже можно разговаривать… Ишь мудрец!..

Марцеле между тем рассуждала о своей двоюродной сестре. Она обвиняла и в то же время оправдывала мать Ромаса:

— В городе живет, муж высокое место занимает…

— Я до него доберусь, все равно доберусь до этого мудреца! — шутливо погрозил пальцем ксендз.

— До кого, отец? — испугалась Марцеле.

— Доберусь, говорю, до вашего старого деда. Я ему покажу — бога нет! Тоже выискался язычник!

Марцеле облегченно улыбнулась. Каждый раз, встречая ее, настоятель твердил одно и то же, но, когда добирался до старого Суописа, всегда пускался с ним в нескончаемые споры. Старики подолгу говорили о звездах, доказывая каждый свое.

Реве прошелся по комнате. Марцеле встала:

— Как же быть, отец настоятель? Можно?

— А-а! — Ксендз так резко остановился перед нею, что Марцеле попятилась. — Приводи, дочь моя, приводи. Таинство миропомазания укрепляет в вере, Христос возьмет отрока под свою опеку.

Реве отошел к окну. Ну вот, опять он обращает в истинную веру еще одного язычника. А сам? Он усмехнулся чуть-чуть грустно. Тяжелый долг. Но так уж устроен мир. Всякому свое. Ксендз должен оставаться ксендзом.

Марцеле вышла из костела довольная. Ах, как славно, как красиво: двое из их семьи — как ангелочки!..

Ромас постепенно свыкался с мыслью, что они с Алпукасом поедут на бирмавоне. И все-таки иногда ему становилось не по себе: пионер — и в костел. В школе им объясняли, что бога нет, что религия — это сплошной обман. И на пионерских сборах говорили. Не верил в бога отец, мать тоже отвыкла от костела и лишь изредка заглядывала туда. Когда Ромаса одолевали такие мысли, мальчик восставал против теткиной затеи, становился колючим, как репей.

Но проходило немного времени, и его решимость ослабевала. Алпукас уедет, а ты торчи один целое воскресенье! В лес не пускают, на стройку тоже. Сидеть дома осточертело. А в костеле, говорят, будет красиво и, главное, самому ничего делать не нужно. Постоишь там, и все. И прокатиться неплохо. Как в тот раз, когда за сеном ездили…

Его мысли уносились куда-то далеко, и Ромас так и не мог принять твердого решения. Вот Алпукас — он совсем не ломает себе голову. Мать сказала, что нужно, — значит, нельзя иначе. Знай себе радуется, что попадет в местечко. В конце концов, не все ли равно, куда они поедут? Важно, что накатаются досыта.

Мальчики часто разговаривали о предстоящей поездке. Однажды Ромас спросил:

— А что это такое — бирмавоне?

Алпукас пожал плечами:

— Откуда я знаю? Говорят, епископ мажет лоб каким-то маслом и дает новое имя.

— Имя?

— Но это не для того, чтобы называть, — успокоил Алпукас. — Так просто, понарошке. Меня будут звать Ксаве́рас, а тебя — Алои́зас.

Они посмотрели друг на друга и покатились со смеху.

— Алоизас!

— Ксаверас!

Вволю насмеявшись, Алпукас добавил:

— И еще отец нужен. Только чтобы не свой. Мама уже договорилась: у тебя будет Керейшис, а у меня — дядя За́льнис.

— Это еще зачем? — насторожился Ромас.

— Не знаю. Обычай такой.

Больше Алпукас и сам ничего не знал. Конфирмация так и оставалась для детей туманным и смешным обрядом: дают новое имя, а никто потом не называет так; появляется новый отец, но никакой он не отец.

Не в силах понять, кому и зачем нужен такой бессмысленный обряд, ребята скоро перестали думать о нем. Думать ведь можно было и не о костеле.

Но в воскресенье, когда Марцеле стала настойчиво повторять, что в костеле надо вести себя прилично — конфирмация необычайно важный момент в жизни, — Ромас немного испугался.

Может, все-таки лучше не ехать? Взять и сказать, что останется дома.

Но разве время теперь для таких мыслей? Все уже и без него решено: дядя Юрас запрягает лошадь, мимо дома по дороге бричка за бричкой мчатся, а Марцеле, прильнув к окну, радостно и гордо, словно все это ее собственная заслуга, говорит:

— Палёнис с Кунчюсом своих повезли.

— Полный костел пионеров набьется! — усмехнулась Юле.

Ромаса будто иглой кольнуло. Он вздрогнул и застыл посреди комнаты, уставившись в землю; черты его лица заострились. Внезапно он решился:

— Я не еду!

Марцеле повернулась к Юле:

— Ты что это язык распускать вздумала!

Та вылетела за дверь, а Марцеле уже суетилась вокруг Ромаса:

— Как же так, детка, как же не ехать? Разве тебе плохого желают?

Ромас стоял, словно аршин проглотив, а Марцеле гладила его, обдергивала пиджачок, поправляла воротник. Худо тому, кто колеблется. Его всегда одолеет и подчинит себе другой.

На дворе заскрипели колеса, коротко заржал гнедой.

— Пойдем, пойдем! — Марцеле завязала в платок четки, молитвенник, взяла приготовленную с вечера кошелку с закусками.

Она подтолкнула мальчиков вперед, тщательно заперла дверь.

Ехали молча. Ромас торчал на сиденье, словно деревянный. Алпукас в праздничной одежде выглядел серьезным, чинным, хотя его больше всего заботило, кто едет сзади, не обгоняют ли, не дай бог, их гнедого?

Свернули на большак. По всей дороге куда ни глянь виднелись повозки, люди ехали на велосипедах, верхом. На телегах подпрыгивали привязанные веревками деревянные ящики, в которых метались куры, крякали утки, жалобно блеяли овцы, визжали поросята или похрюкивали изнывающие от жары свиньи. Все торопились на базар.

Глазея по сторонам, Ромас совсем позабыл о своих волнениях.

— Видишь, как интересно, — говорил Алпукас. — Чего-чего только нет!

На базаре — обнесенной высоким забором площади, забитой телегами, — Суописы долго не задержались. Марцеле привела детей в порядок — отряхнула от пыли пиджаки на ребятах, расправила воротники — и, разыскав Керейшиса с Зальнисом, повела мальчиков в костел. Юрас распряг лошадь, засыпал ей корма и отправился в лесничество, которое находилось неподалеку от местечка.

По стиснутой деревянными и кирпичными домами главной улице, местами вымощенной круглыми булыжниками, по узким руслам крутых переулков шли группы празднично одетых крестьян.

Издалека было видно двухэтажное кирпичное здание Дома культуры и в глубине за ним — высокая двухбашенная постройка костела. Уже у самого выхода на площадь толпа раздваивалась, разделялась. Молодежь задерживалась на площади или шла в Дом культуры, из распахнутых окон которого доносилась музыка. Парни и девушки смеялись, перебрасывались шутками.

— Эй, Йонас, ты пешком притопал — на своих двоих?

— Пусть собака на своих бегает, мне и на велосипеде неплохо.

— Рожи́те, твой Пя́трас возле чужих увивается, задай ему перцу!

Но старики и женщины, окруженные ребятишками, спешили в костел.

Алпукас и Ромас оглядывались по сторонам. Алпукас уже бывал в местечке и теперь показывал товарищу достопримечательности:

— Тут у нас кооператив. Видишь, сколько людей? А вот там — милиция. Можно найти сержанта Кумписа.

— Зачем? — удивился Ромас.

— Мало ли зачем. А вдруг понадобится?

Возле школы подростки играли в баскетбол. Дети остановились посмотреть, но Марцеле не дала им задерживаться:

— Пошли, пошли, а то опоздаем!

Затрезвонили колокола, сзывая в костел замешкавшихся. Площадь загудела, послышались шутки:

— Юргис, тебя зовут! Чего рот разинул? Иди богу молиться.

Юргис не оставался в долгу.

— Это тех зовут, у кого усы не растут. Валяй иди, конфирмуйся.

Со смехом уговаривали они друг друга, но никто не двигался с места.

Литовский крестьянин вовсе не так богомолен, как кажется. Веками принуждали его склоняться перед церковью, обещая ему за это царство божье на том свете, но в душе он оставался равнодушным к религии, практичным и осмотрительным. Озабочен он был гораздо больше своими земными трудными делами, чем далекой загробной жизнью.

Ромас и Алпукас куда охотнее остались бычка площади потолкаться среди людей, но уже поздно было об этом думать. В костеле Марцеле сразу подвела их к группе детей, доставленных сюда, будто на выставку, разморенных от духоты, переминающихся с ноги на ногу в новых ботинках, которые большинству вдруг стали тесны.

Сначала было интересно. Ромас незаметно озирался, изучая высокие своды, расцвеченные витражами стрельчатые окна, вознесенную над головами, словно гнездо аиста, резную кафедру, стены, украшенные картинами. «Как не рухнет такой костел? — размышлял он. — На чем держится потолок? Дом — это ясно: там внутри стены, балки, а здесь ничего нет… Какая лестница нужна, чтобы добраться до середины свода? По пожарной, пожалуй, долезешь. А красиво: синий свод усеян желтыми звездочками, как небо… Нет, на небо не очень похоже. Если бы потемнее и звезд погуще, ну, тогда еще, может быть, походило бы на ночное небо, когда смотришь на него через прореху в крыше гумна… Жаль, заделали дыру. Теперь не видно ни неба, ни звезд…»

Откуда-то сверху лилась музыка органа — то торжественная, то протяжная и грустная. Пока Ромас глазел по сторонам, он как бы не слышал этих звуков. Но потом музыка захватила его. Мысли разбежались, улетели куда-то далеко-далеко; знакомые лица, предметы всплывали в памяти и исчезали, растворяясь во мгле.

Было жарко, душно, а орган все гудел и гудел, баюкая, усыпляя. Ромас перестал соображать, где он, зачем пришел. Мальчик уже ничего не чувствовал, ни о чем не думал…

Но вот обнаженные головы задвигались, словно дохнуло ветерком. Дети стали строиться. Через весь костел вытянулась длинная вереница ребят. Кто-то больно наступил Ромасу на ногу, кто-то подтолкнул его, дернул за пиджачок, снова толкнул. Мальчик очнулся. Ах да, он в костеле… Но зачем это дети строятся? Что они будут делать?..

Впереди показался епископ — высокая раздвоенная шапка и длиннющая серебряная клюка — в окружении ксендзов и молодых прислужников. Ромасу было видно, как епископ подходит к каждому ребенку, протягивает над его головой руку, что-то бормочет, смазывает лоб и легонько ударяет по лицу.

Так вот оно, бирмавоне! Тут нужно не только стоять и ловить галок. Он понемногу начал догадываться, что за этим обрядом кроется нечто большее, чем говорила тетка. Значит, и ему надо падать на колени, и его епископ намажет, и его ударит по лицу… Ромас понял, что его провели, и мальчика охватило негодование.

На его плечо опустилась чья-то тяжелая рука и стала подталкивать вперед. Он обернулся. Сзади стоял Керейшис, выбранный ему в отцы. Какой он отец? У Ромаса свой папа. Что бы он сказал, увидев Ромаса в костеле? А что сказали бы учителя, товарищи?.. Ведь он пионер!

А он сейчас должен стать в ряд; рука епископа нависнет над его головой, потом начертит крест на лбу. К чему все это? Ромас внезапно взбунтовался. Он стоял, как изваяние, окостеневший, плотно сжав губы. Недоверие к обряду, робкое сопротивление, сомнения, уже давно закравшиеся в его душу, разом вылились в решительный протест. Ромас повернулся, стряхнул с плеча руку Керейшиса, исчез в толпе.

Тот и ахнуть не успел.

Марцеле, увидев, что Керейшис стоит один и кого-то высматривает среди детей, все поняла. У нее опустились руки. «Ах, бессовестный! Стыд-то какой!.. Что люди скажут?» А Керейшис, смущенно покачав головой, отошел в сторону.

Теперь он был не нужен.

После окончания церемонии Марцеле с Алпукасом вышли из костела. Ромаса они нашли возле ограды. Задрав голову, он глядел на ворон, круживших над колокольней, столетними липами и кленами.

Лицо Марцеле все еще горело от стыда, и женщина не смела поднять головы, чтобы не встречаться взглядом со знакомыми. И, хотя никто не заметил, что случилось, ей казалось, все осуждающе смотрят на нее. А мальчик, должно быть, и сам не понимает, что натворил. Его лицо так безмятежно, глаза такие невинные и ясные, что Марцеле не стала упрекать племянника. Она только глубоко вздохнула и сказала:

— Пойдемте, дети.

Людской поток вынес их за ворота. Они пересекли опустевшую площадь и свернули на главную улицу, в самом конце которой бурлил базар.

Дети шли впереди и о чем-то говорили, что-то показывали друг другу, смеялись. Марцеле смотрела на них — резвых, беззаботных, — и сердце расстроенной женщины понемногу оттаивало… Досада прошла, и сейчас ей было только грустно.

Видит бог, она хотела добра… Ее дети все в свое время хорошо приготовились к конфирмации. Йонас, Юле… Пусть они теперь и не заглядывают в костел… Это их дело, выросли. С Ромукасом вышло иначе. Но совесть ее спокойна: Марцеле сделала все, что могла. В конце концов, есть у ребенка мать, пусть она и переживает.

А все-таки Марцеле было жалко, что с Ромасом так получилось. До чего же они красиво стояли! Уж так красиво! Но что поделаешь? Она успела полюбить этого мальчика, шустрого, своенравного, упрямого козленка. Известно, городской, по-другому растили, по-другому воспитывали. А все равно: привязалась к нему, словно к родному сыну, и как подумает, что придет время и Ромас уедет, ей становится тяжко.

…Они попали в самую гущу толпы и с большим трудом пробрались к телеге. Отца еще не было. Гнедко, похрустывая, жевал траву. Марцеле достала из-под сиденья кошелку с едой. Там были яйца, масло, сыр, вареная свинина, литровая бутыль молока. Мальчики почувствовали, что основательно проголодались.

На других возах тоже сидели колхозники, съехавшиеся в местечко. Они уже кое-что продали, кое-что купили, повидались со знакомыми, с родственниками, и кто не побывал в закусочной, теперь подкреплялся прямо на возу, потягивая домашнее пиво.

Когда дети наелись и напились, Марцеле дала им денег.

— Ступайте погулять, конфет себе купите. Только не потеряйтесь: может, долго не задержимся, поедем.

Повторять не нужно было. Вскоре мальчики уже шныряли между возов, прыгая через дышла, оглобли. В одном месте женщины продавали яйца, масло в мисках, прикрытых капустными листьями, большие белые головки сыров; из корзин высовывались утки, боязливо выглядывали куры, петухи.

Алпукас смешно вытянул шею, присел и закричал, как настоящий селезень:

— Кря-кря-кря!

Сразу же отозвался десяток утиных голосов. Поднялся такой гам, что Ромас заткнул уши.

Довольный Алпукас смеялся. Какая-то старушка погрозила ему:

— Ах ты негодник, уточек дразнить вздумал!..

Они юркнули в сторону и наткнулись на Кумписа. Сержант выглядел странно и непривычно. В руке он тащил тяжелую корзину с покупками, а под мышкой был зажат селезень. Ромас возмутился:

— Что это за милиционер — по рынку с корзинкой разгуливает!

Казалось, мальчики бесцельно бродят по базару, но на самом деле они, не сговариваясь, дружно пробирались к брезентовым палаткам на другом краю площади. Они еще утром приглядели там баранки и леденцовых петушков.

Дорогу им преградили два тесно сдвинутых воза. Но для ребят это не было препятствием. Мальчики ловко перелезли через них и почти сразу заметили то, от чего их сердца замерли, а потом часто-часто заколотились…

— Алпук, видишь?

— Вижу — сапоги! — боязливо шепнул Алпукас.

— Те самые, Алпук!

— Ага! Я тоже узнал.

Мимо них через толпу пробирался невысокий человек в сбитом на правое ухо картузе, с лихо закрученными рыжими усами и в желтых сапогах, точно таких, какие они видели в лесу.

Мимо них через толпу пробирался невысокий человек в сбитом на правое ухо картузе, с лихо закрученными рыжими усами и в желтых сапогах, точно таких, какие они видели в лесу.

— Ромас, Ромас, как быть? Он уходит!..

— Не спускать глаз, следить! Только осторожно, чтобы не выдать себя.

И они двинулись за человеком, который локтями прокладывал себе дорогу.

— Ты его знаешь, Алпук?

— Зн-на-аю-у… Кажется, из нашей деревни, с самого краю. Как же его фамилия?.. Ой, Ромас, он свернул! Давай быстрей…

Дети шмыгнули под телегу.

А человек вроде ничего не подозревал. Он то поглядывал на клетку с курами, то поглаживал овцу, то дергал свинью за хвост…

Выглядел человек довольно чудно: сапоги желтые, начищенные до блеска, совсем еще целые, картуз новехонький, прямо из магазина. А на плечах, несмотря на жару, — донельзя заношенный кожушок, лоснящийся, мятый, будто его бык жевал; жалко смотреть — заплата на заплате. Алпукас силился вспомнить, как зовут человека. Но вскоре это выяснилось, и выяснилось совершенно неожиданно. Проходя мимо одного из возов, незнакомец дернул за ухо большого жирного борова. Боров завизжал. Стоявший рядом мужчина обернулся и крикнул:

— Эй, Зуйка, уж не хочешь ли купить кабанчика?

— Гм! Куда мне такого кота драного? — пренебрежительно махнул тот рукой и горделиво прошествовал мимо.

Его проводил дружный смех.

— Это же Зуйка, Зуйка! — схватил Алпукас Ромаса за руку. — Вспомнил: его пьянчужкой зовут. А живет за лесом, в самом конце. Это он.

— Он, он! — взволнованно зашептал Ромас. — Точно такие же желтые сапоги и одет точно так…

Зуйка с кем-то заговорил. Ребята остановились.

— Что делать, Ромас? Уйдет…

— Надо отцу сказать.

— А где ты его найдешь?

— Может, уже пришел. Я побуду здесь, а ты сбегай посмотри.

— Ладно.

Алпукас мигом обернулся.

— Нет, еще не приходил! — запыхавшись, доложил он.

— Постой, мы же видели сержанта!

— Теперь ты иди искать. Я покараулю.

Ромасу не очень-то хотелось идти одному.

— А может, вместе сходим, пока он разговаривает?

Зуйка стоял, прислонившись к возу с поднятыми к небу оглоблями. Препираться было некогда, и ребята, приметив воз, помчались на поиски сержанта. Нашли его уже у выхода, где он задержался совершенно случайно. Привязанная к одной из телег лошадь вывалила траву на землю. Сержант не мог спокойно пройти мимо. Поставив корзину, он собирал траву и бросал ее на воз.

— Товарищ сержант! — смело позвал его Ромас.

Тот обернулся.

— Дядя, идите быстрей, там Зуйка в желтых сапогах, — волновался Алпукас.

— Какие сапоги, какой еще Зуйка? — не разобрал сразу сержант.

— Он убил оленя! — выпалил Ромас.

— А-а! — сообразил Кумпис. — Вы те ребята, которые спугнули браконьера?

— Те самые, — признались они. — А Зуйка вон там стоит.

— Тот пьянчужка?

— Он, он. Идите быстрей и арестуйте его!

— Ишь какие шустрые, так сразу и «арестуйте»! — хмыкнул сержант. — А почем вы знаете, что это Зуйка убил?

— Знаем! — не колеблясь, отрубил Ромас. — Он в тех же самых сапогах. И одет точно так же, мы сразу узнали!

— В кожушке, — добавил Алпукас.

Сержант покосился на свою большую корзину, прислоненную к колесу телеги, на селезня, который, заметив ребят, еще громче закрякал. Неслужебное время да еще кошелка, и этот селезень…

Видя, что сержант колеблется, дети испугались:

— Он может сбежать!

— Говорит там с дяденькой, но сейчас уйдет!

— Ну ладно, посмотрим, — сказал сержант, решив, что все-таки может напасть на какой-то след, хотя и не слишком полагался на детей.

Они быстро пошли на другой конец рынка. Вот и воз с поднятыми к небу оглоблями, но Зуйки там уже не было.

— Он вот тут стоял и говорил с этим дядей, — показали ребята на крупного человека с пышными усами.

Сержант спросил усатого. Тот только пожал плечами.

— Ушел, а куда — не знаю, я ему не пастух!

Дети упали духом. До чего же им не везет! В тот раз упустили, теперь снова прямо из-под носа ушел. Базар большой, поди найди в такой сутолоке.

Сержант утешил их:

— Никуда он не денется, в заморские края не улетит. Найдем и дома.

Когда Ромас с Алпукасом, проводив сержанта до ворот, вернулись к своим, отец уже запрягал гнедого. Они рассказали леснику про Зуйку.

Суопис бросил хомут и опрометью побежал догонять Кумписа.

Вернулся он растревоженный и, запрягая лошадь, даже забыл затянуть как следует подпругу. Пришлось остановиться посреди базара, в то время как сзади напирали десятки других возов. А потом, проезжая ворота, осью зацепили столб и чуть не выворотили его из земли.

Только когда выбрались на большак, колеса бойко затарахтели. Отец обернулся к мальчикам, сидевшим сзади, и потеплевшим голосом спросил:

— Ну как, Ромас, понравился тебе наш город?

— Понравился, — ответил мальчик.

До самого дома они с Алпукасом, веселые и довольные, только о том и говорили: все-таки и от бирмавоне может быть польза!

Вся семья, если не считать Алпукаса и Ромаса, убежавших на речку, была в сборе, когда на пороге показался почтальон Бро́гис, перекосившийся под тяжестью перекинутой через плечо кожаной сумки.

Много лет уже он был желанным гостем в каждом здешнем доме. Все считали его веселым и добрым человеком, хотя сам он никогда не смеялся. Его смуглое и в то же время какое-то светлое лицо располагало к хорошему настроению; глаза — темные, но живые, ясные, и даже нос — широкий, длинный, с зарубкой и шишкой на конце, настоящий нос почтальона, — выглядел у Брогиса весело и очень вязался с коренастой его фигурой и форменной фуражкой, у которой был точно такой носатый, длинный, широкий козырек.

Войдя к Суописам, Брогис огляделся, извлек из своей сумки с истертыми до блеска боками журнал, пачку газет и сделал вид, что собирается уходить. Потом передумал и, опустив тяжелую сумку на лавку, преспокойно уселся рядом.

Все насторожились. Если Брогис сел — значит, неспроста.

— Какие вести вы нам принесли, Брогис? — завела разговор Марцеле.

Может быть, подумала она, пишет из родной деревни брат Казиме́рас, крестный Юле, колхозный конюх. Он имел обыкновение раз в год, в начале октября, по случаю именин Юле присылать весточку. А тут, видно, взбрело ему черкануть несколько слов и летом. Однако Юле опередила мать.

— Письмо от дяди Казимераса! — вскричала она. Ее большие глаза загорелись радостью.

— Ну да, так и станет тебе писать этот увалень! — усомнился дедусь. — У него только кони на уме. Не Дамини́кас ли разохотился? Весной писал, наградить его собираются.

Даминикас, младший сын старика, работал лесником в другом районе. Дедушка гордился им не меньше, чем Юрасом, и ждал вестей от сына.

Все снова уставились на почтальона. Назвали два самых близких Суописам имени. От кого же письмо?

Брогис тут же рассеял эти надежды:

— Хотели они писать, да кошка чернила хвостом смахнула, а мыши перья погрызли. Теперь жди ярмарки, пока новые купят. Из далекого края в окошко стучат…

Марцеле призадумалась: когда-то Аугустас, самый старший и любимый из ее братьев, был сослан жандармами за литовские книги[2]. Потом он бежал и очутился в Америке. Вначале писал, что работает под землей, рубит уголь, а потом как в воду канул, ни слуху ни духу. Сколько раз Марцеле видела брата во сне… Может, он?..

Почти всех своих родственников перебрали Суописы, пока поняли, что письмо это от сестры Марцеле, матери Ромаса.

Ушел почтальон, письмо вскрыли. И вот что прочитала Юле:

— Надо, Марцелюшка, написать ей, — сказал старик. — На первое письмо не ответили, а женщина тревожится.

— Надо, — согласилась Марцеле. — Когда бы это мне собраться?

— Сейчас, сейчас.

— Так сразу, дедусь? Только ведь получили. В воскресенье, может, написать или на другой неделе. Кончу огород полоть, лебеды-то высыпало…

— Сегодня лучше, — не уступал старик. — Опять забудем.

Марцеле нехотя поднялась из-за стола, разыскала чернила, ручку с пером, бумагу. Все было готово, оставалось только сесть и писать. Но в эту минуту в избу влетели явно обеспокоенные Алпукас и Ромас и объявили во всеуслышание, что во двор заворачивают с улицы учительница Гудони́те и пионервожатая Яне. Зачем бы это они? Слышите, вот они уже всходят на крыльцо.

Юле подмигнула ребятам:

— Достанется вам сейчас за драку! Теперь уж не выкрутитесь.

Марцеле поспешно убрала со стола чернила и ручку, а письмо сестры сложила пополам и сунула в шкатулку, где хранились у Юраса счета за лесные работы и прочие важные документы. Она поднялась навстречу гостям встревоженная и обеспокоенная. Зачем бы это, в самом деле, ни с того ни с сего приходить к ним сразу и учительнице и вожатой?

Дверь распахнулась, и в то же мгновение осторожно, вдоль стенки, ребята пробрались к выходу и, как только Гудоните и Яне появились на пороге, они выскользнули во двор.

Девушки остановились в дверях. Обе они были еще совсем молодые — Гудоните всего только год назад кончила училище, а Яне стала вожатой сразу после окончания школы. Они первыми поздоровались с Марцеле, дедушкой и Юле.

— Садитесь сюда, пожалуйста, — захлопотала Марцеле около гостей, обмахивая передником и без того чистую лавку. — Дедусь, приглашайте, зовите…

В литовской деревне исстари уважают и любят учителя. Повелось это, видно, еще со времен «даракторий»[3] когда учитель часто бывал едва ли не единственным грамотным человеком на всем селе. Простая изба превращалась в тайную школу, а ученики, родители, учитель — в тайных сообщников. В литовской крестьянской семье его зовут и на свадьбу и на крестины, к нему идут за советом по важному делу. И, хотя теперь в деревне немало других ученых людей — агрономов, заведующих клубами-читальнями, бухгалтеров, — авторитет учителя по-прежнему высок.

…Девушки сели на краешек скамьи.

— Мы к вам по делу, тетя Марцеле, — сказала Гудоните. — Нехорошо получается с ребятами.

— Где дети, там и забота, — неопределенно вздохнула Марцеле. — Вот станут взрослыми, тогда легче будет. Вырастут… Свежего молочка не хотите ли? Сегодня поздно доила, молоко парное стоит…

— Пусть постоит, — нетерпеливо откликнулась Яне. — Когда у вас дети, тетя Марцеле, вырастут, тогда они сами во всем разберутся. И нам и вам будет легче, это верно. А вот пока они маленькие, надо и нам за них разбираться в жизни, и разбираться правильно. И зачем вы их опять в костел потащили, тетя Марцеле? Да еще и не только своего Алпукаса, но и гостя прихватили, конфирмацию ему решили устроить, пионера в ангелочка перекрашивать…

Яне, как всегда, говорила горячо и прямо.

Жарко стало Марцеле. Так вот зачем пришли гости! Она беспомощно повернулась к столу, к дверям, вытерла передником пот с лица и, не придумав лучшего, схватила со стола стаканы и выскочила в сени.

Так она и знала… Никто, конечно, не запрещает людям ходить в костел, крестить детей, но и хвалить за это не хвалят. В колхозный клуб изредка наезжали лекторы, да и учительница объясняла, что бога люди сами выдумали. Вера, костел, ксендзы вовсе не нужны, только народ дурманят. В школе, на всяких там пионерских сборах, ребятам говорили то же самое. Даже Алпукас и тот однажды разболтался про каких-то церковных крыс. Когда Марцеле, не поняв, спросила, что это за крысы, он недолго думая брякнул: «Да органист с причетником!» Она как следует всыпала Алпукасу за такие слова.

Но ведь что касается бога — есть он или нет, — кто может решать? Ксендз есть, органист есть, а бог? Юрас тоже говорит — бога нет. Раньше ему бы и в голову не взбрело такое, а теперь… У нее-то в родне все верили в бога: отец, мать, деды и даже прадеды. Со стороны Юраса ни то ни се — может, и верят, да в костел их не заманишь. Но куда же это годится — жизнь без бога!

Наливая молоко, Марцеле вдруг по-крестьянски упрямо решила, что она права и никто не запретит ей воспитывать детей по-своему. Нет, она не поддастся. Пусть ругают, она не отступится!

Однако в комнате, при гостях, ее решимость сразу исчезла. Марцеле поискала взглядом поддержки у деда: «Что делать?»

Но и тот был в замешательстве. Старик сразу понял, зачем они пришли.

Эх, дернуло же Марцеле связываться с этой конфирмацией! Теперь стыда не оберешься — хоть глаза прячь в карман.

Марцеле наполнила стаканы молоком. Оно было густое, желтоватое, жирное.

— Как это могло случиться, не понимаю, — снова начала Гудоните. — Кажется, и учим и беседуем…

— Так уж у нас искони заведено, — оправдывалась Марцеле и все тащила и тащила на стол свежий сыр, мед, масло. А потом, когда угощать гостей было уже нечем, она стала у окна, беспомощно опустив руки.

Осторожно, крадучись, проскользнули в комнату мальчишки. Им, конечно, очень хотелось остаться незамеченными. Не вышло. Учительница Гудоните встала и подошла к ним, как всегда спокойная и ласковая.

— Подрос Алпукас, — сказала она, гладя мальчика по упрямым взъерошенным волосенкам. — Настоящий мужчина.

Вожатая Яне подошла тоже.

— Ну, друзья-товарищи, — сказала она, и было непонятно, смеется она или говорит серьезно. — А ну-ка, расскажите, что делали в костеле. Как же будет дальше? Из пионеров уйдете?

— Никто со мной ничего не делал! — буркнул Ромас. — Я посмотрел и вышел. И никуда я из пионеров не уйду.

— А по щекам били? — спросила Яне.

— Так я и дался! — сказал Ромас гордо. — Я как только увидел все, так и убежал. Я и зашел только посмотреть.

— Посмотрел? — спросила Гудоните. — Понравилось?

— Больше не пойду, — коротко и твердо сказал Ромас.

— И я не пойду, — решительно поддержал его Алпукас.

— А если мама прикажет? — чуть улыбнулась Гудоните.

Алпукас повернулся к окну, у которого все так же, опустив руки, стояла Марцеле.

Все замолчали.

— Не прикажет, — тихо проговорил Алпукас.

— Это хорошо, — все так же ласково сказала Гудоните.

Гости поднялись. Уже у двери учительница сказала, как бы между прочим:

— У нас к вам еще одно дело, тетя Марцеле.

— Мы хотим попросить, чтобы вы отпустили мальчиков на стройку, — подхватила Яне. — Они там сначала не поладили с ребятами, помирим их. Мы отвечаем за мальчиков — больше драк не будет.

Алпукас и Ромас переглянулись и зашептались. Марцеле рада была концу неприятного разговора о костеле.

— Уж и не знаю, что сказать. Но раз вы просите… — Марцеле взглянула на свекра. — Как, дедусь?..

— Пусть идут, что поделаешь, — не стал возражать старик. — Отец драться им запретил, а дело пусть делают. Я и сам вечерком выберусь посмотреть. Ломота вроде отпустила.

Дети бросились собираться.

Дом опустел, дед сидел, глядя на пол. Все так же, не поднимая рук, стояла у стены Марцеле. Дед нарушил молчание первым.

— Не забивай себе голову тяжелыми думами, Марцелюшка, — сказал он. — Не води больше детей в костел. Не надо. Мы свое прожили по-своему, они будут жить по-другому.

Стало уже смеркаться, когда очнулась Марцеле и огляделась. Все так же стояла она и смотрела на свои опущенные руки. Деда не было. Осталась одна.

И Марцеле расплакалась.

Выбрался наконец на стройку и дедушка. Вечером, пока Марцеле и Юле ломали свекольную ботву для свиней, старик побрился, нашел чистую рубаху, надел зипун, тот, который поновее, и хотел уже идти, но тут опять стрельнуло в поясницу.

В это время вошла Марцеле и, увидев принарядившегося свекра, удивилась:

— Куда же вы, дедусь, собрались к вечеру?

— Схожу посмотреть. Детей приведу, заодно погляжу. Надо поглядеть, как же иначе. Только ты, Марцелюшка, спину мне еще разотри, покрепче разотри.

— Вам бы лучше отлежаться. Выздоровеете, тогда и сходите, — сказала Марцеле.

Но, поняв, что свекра не отговорить, все-таки растерла ему спину камфарным спиртом, и старик ушел. Солнце уже катилось над верхушками леса. Пройдя немного по тропинке, Суопис свернул к речке и побрел через пойму. Погода была ведренная, устоявшаяся, чуть заметный ветерок покачивал прибрежный камыш. Дед всем существом своим ощущал благодать лета — которого уже по счету в его жизни!.. Буйно зеленели травы, привольно струилась речушка, и старик шагал легко, по-молодому. Припомнилось, как он когда-то отправлялся сюда в ночное, припомнилась Габриэле, которую уже много лет назад приняла земля. Давно это было!.. А может, недавно, только вчера? Может, это тот самый молодой Суопис, удалой и задорный, шагает по луговине?.. Время словно остановилось. Мышцы напряглись, расправилась грудь, все тверже ступали ноги, движения стали широкими, свободными, как когда-то. Грудь нараспашку, сильный, словно сбросивший бремя лет, пришел он на стройку.

Завидев старика, колхозники стали его подзывать, приглашая покурить. Суопис здоровался, перебрасывался несколькими словами и шел дальше.

Заметили старика и студенты, стали спрашивать у колхозников, кто такой, и, услышав, что это дедусь Суопис, мудрый человек, самый старый в деревне, провожали его внимательными, любопытными взглядами.

Старик завернул к детям, долго любовался, как они работают.

Обойдя стройку, осмотрев каждый уголок, он почувствовал усталость. Неподалеку высился крутой холм с бугорком на вершине. Он многое говорил сердцу старого Суописа. Дед неторопливо взобрался по склону…

У подножия холма шумела, плескалась, извивалась лента речушки, проглядывал светлый глаз родника. А там, далеко-далеко, синела Стумбринская пуща, его пуща — огромная, бескрайняя. И надо всем этим — над долиной, речкой, работающими людьми и темным лесом — катился румяный колобок солнца, рассыпая последние лучи.

Теплый ветер шевелил редкие, давно не стриженные волосы Суописа, а он все сидел и сидел, всматриваясь в синеющие дали, и ему становилось отчего-то грустно, тревожно…

Теплый ветер шевелил редкие, давно не стриженные волосы Суописа, а он все сидел и сидел, всматриваясь в синеющие дали, и ему становилось отчего-то грустно, тревожно…

Истома охватила старика, и он не почувствовал, как склонился к земле, прильнул к ней.

Бугорок под ним словно вздохнул.

«Значит, пора уже уходить?» — спросил дедусь.

«Мало ли ты пожил? Смотри, какой старый», — укоризненно молвило солнце.

«Мало не мало, но видишь, что делается, — показал он на пойму. — Хочу дождаться, поглядеть. Они задумали здесь зажечь свое солнце. Тебя часто не бывает, темно без солнышка».

«Хитер! — усмехнулось солнце. — Умеешь подольститься. А что сделал ты хорошего на этой земле?»

«Что сделал хорошего? — Старик призадумался. — Хорошего и не упомню. Прожил свой век в лесах, трудился, детей растил…»

«Погоди, сейчас справимся!»

И солнце спросило у пущи.

Зашумел, зашелестел бор:

«Он оберегал меня от злых людей. Он охранял меня от огня! Он дрожал над каждым моим ростком».

«Ишь как выгораживает!.. Спросим-ка других».

И солнце спросило лесных жителей.

Защебетали птицы, заревели звери:

«Он не давал нас в обиду. Любил слушать наши песни».

«Он защищал нас от злых людей».

«А что земля скажет?»

И вздохнула земля:

«Много пота пролил он на мою грудь, легко ему будет отдыхать, стану я ему пухом. Но, если хочет жить, пусть живет».

Рассмеялось солнце:

«Что с тобой поделаешь, живи, если все заступаются».

* * *

Кончилась на стройке работа, ребята перевели дух. Ромас взглянул на холм, где недавно сидел старик и, удивившись, закричал:

— Алпук, Алпук, смотри, что это с дедусем?

Алпук обернулся.

— Ой, неладно, пошли быстрей!

Подбежав, они испуганно остановились. Старик лежал ничком, широко раскинув руки.

— Дедусь, дедусь, вставайте! — чуть не плача, затряс его Алпукас. — Мы уже уходим, дедусь!..

Тот сел, посмотрел тусклыми глазами на солнце и пробормотал:

— Ладно, если хочешь…

Какое-то странное у него лицо, и глаза странные, и говорит чудно…

Мальчикам стало еще страшней.

— Бежим позовем кого-нибудь!

У подножия холма они встретили студентов, которые шли купаться, и закричали:

— Сюда, сюда! С дедушкой что-то случилось.

Когда подоспели студенты, старик все еще бормотал:

— Дождусь, а тогда уж и уйти можно…

Взяв старика под руки, студенты повели его в лагерь. Вначале он переступал ногами, будто они деревянные, но потом оправился и даже высвободил руки. Только взгляд еще туманился, словно что-то искал и не находил вокруг.

Его усадили возле костра, тут же предложили лекарства, но он на них и не глянул. Какое ж лекарство поможет?

— От этого вы не откажетесь, — протянул один из студентов фляжку.

Старик взял посудину, встряхнул и сделал несколько глотков.

— Крепок, проклятый! — с улыбкой вернул он фляжку.

Суопис пришел в себя. Он снова выглядел бодрым, живым.

— Что вы делали на холме, дедусь? — спросил черноволосый студент, помогавший вести Суописа. — Вздремнули?

Старик пристально посмотрел на юношу:

— Нет, что же мне дремать, разве мало ночи?

Но студент не отступал:

— Мне показалось, что вы говорили во сне.

— Нет, я не спал, — настойчиво повторил старик. — Я разговаривал с солнцем и землей.

— С солнцем и землей? — послышались удивленные голоса.

— Да. С солнцем и землей. У каждого человека есть на земле такое местечко, с которым он может поговорить. А мы вот с этим холмом давно знакомство водим. Здесь я человека едва не убил.

— Человека? — поразились студенты.

Девушка, сидевшая рядом со стариком, испуганно отодвинулась.

— Как это случилось?

— Расскажите, дедусь!

Долго молчал старик, собираясь с мыслями и глядя на огонь. Молчали студенты и ребята. Потрескивали сухие ветки в костре, взлетали и гасли искры.

И дед начал:

— Никто этой были не знает. Я никому не рассказывал, а тот, кто мог бы об этом поведать, не хотел.

Я тогда еще только начинал лесную службу. Здесь, где мы с вами сидим, кругом стоял лес, только вершина холма — самый бугорок — был лысый. Любил я приходить сюда утром — встречать восход солнца или вечером провожать солнышко на покой, слушать говор леса, песни птиц. Молодой еще был. А у молодого, сами понимаете, душа живая. Тянется к жизни.

В лесу у нас в то время стало неспокойно. Плохой человек завелся поблизости, управлял он здесь соседним большим имением. Фамилию называть не стану. Сын его и сейчас живет в нашей деревне, дурного слова о нем не скажешь.

А вот отец был нехорош. Завел себе друзей-товарищей и принялся буйствовать в лесу. Стреляли кого ни попадя: белок, зайцев, лис, косуль, оленей, истребляли всякую живность. Били и детенышей, не считались.

Не было мне покоя ни днем, ни ночью. Бродил по пуще, подстерегал, носился очертя голову из конца в конец — и все без толку. Эти люди не хуже меня знали лес и умели прятаться.

В дебрях, на тропах, которыми лесные жители ходили на водопои, я находил западни, капканы со свежими следами крови; разбирал, ломал. Порой слышался где-нибудь выстрел. Но, когда я прибегал, уже было поздно — никого нет, только трава в крови.

Я забыл и дом, и еду, и сон. Не знал, на что решиться. Можно бы пойти в город, попросить помощи, да город не близко, пока дойдешь, пока допросишься! Да и придет ли помощь? Может, они с ведома властей стреляли, делились добычей. Бывало так в те времена. И я один метался по пуще, проклиная весь белый свет.

На четвертый день я уже еле-еле стоял на ногах — шатался, словно тень. Промчится заяц, взмахнет птица крыльями, а мне чудится — человек. Думал, ума решусь.

Однажды утром забрел я на этот холм. Сам не знаю зачем — будто чья рука привела. Стою, в глазах мельтешит, голова гудит, трещит, словно в ней пни корчуют. Слышу, грохнуло в одном конце, в другом. Я с места не тронулся. Что я мог поделать? Только что прошел эти места, облазил кусты, буераки. Обнял я дерево и стою, не двигаюсь. Долго стоял… Не знаю, может, и плакал. Жить не хотелось.

И вдруг рядом, совсем под боком, раздался выстрел!

Я вздрогнул.

Второй!

Прыгнул я за дерево, зубы стиснул. Слышу — топот, фырканье. Вылетает на холм олень. Ранен, бедняга, под лопатку, обливается кровью, хрипит. Прислонился к дереву, косит глазами, дрожь его бьет. Я жду. И недаром! Следом за раненым зверем мчится стрелок — распаленный и потный управляющий. Взбежал на холм, швырнул ружье, одной рукой — оленя за рога, другой — рванул из-за пояса нож…

Почему не схватился я за свое ружье, и сам теперь в толк не возьму. Видно, забыл о нем. Да и не только о нем. Ничего вокруг не видел, только управляющего. Замахнулся он ножом, а я ринулся на него из-за дерева…

Нож — в сторону, схватились мы. Молод я был. Силен, как лось. Но и он не из слабеньких, дородный, шея бычья, ручища — что медвежья лапа. Как два остервенелых волка, вцепились. Сначала топтались, валили друг друга, мяли так, что кости трещали. Потом, зацепившись за корневище, упали. Катаемся по земле, кулаками молотим, бьем, душим, рвем зубами, как бешеные звери… Хватил я его головой о дерево, а он меня ударил в лицо, оба залились кровью. Силы на исходе, не боремся уже, только корчимся, сцепившись, рычим от ярости.

Когда вконец ослабли, руки сами разомкнулись, и откатились мы в разные стороны. Лежим пластом, воздух ртом хватаем, в голове звон, сердце из груди выскакивает. Но схватке еще не конец. Он не убегает. Я тоже не собираюсь. Лежим. Он хрипит, как бешеный кабан. Лютой злобой горят глаза, лицо черное, на губах пена. Если бы мог, разодрал бы меня на части. А я тоже об одном думаю: собраться с силами и схватиться. По-хорошему не разойтись, оба понимаем.

Вот он поднялся, пригнулся… Смотрю, идет на меня с ножом, добивать идет. Я вскочил и тоже за нож. Сближаемся. Зубы стиснуты, пристально следим за каждым движением друг друга. У бугра остановились. Обоих трясет. Жалости никакой, страха нет. Или он, или я.

Вдруг лицо у него перекосилось, и он, как рысь, прыгнул на меня. Я его за руку хотел схватить, выбить нож, и в ту самую минуту словно огнем ожгло меня пониже ключицы. Зашатался я, потемнело в глазах. Но одним ударом нелегко было уложить меня в молодости. Ударил и я.

Больше ничего не помню… Словно туманом застлало глаза, окутало все кругом… Сколько времени прошло, не знаю. Много, должно быть… Брезжило утро, когда я стал приходить в себя. Моросило. Где я? Что со мной? Дождь шелестит. И сквозь этот шелест послышался вздох, будто слабый голос кличет: «Вставай, Су-о-пи-и-ис!..» Кто меня зовет? Я с трудом повернулся на бок, открыл глаза. Лежу на холме, весь мокрый. Понемногу вспомнил все. Радость меня охватила: жив! Но кто же меня звал? Поднял голову, озираюсь. Нет вокруг ни души. Наверное, почудилось… Ослабел я, прижался к сырой земле. И тут совсем явственно услышал тяжкий вздох, донесшийся откуда-то из глуби земли, словно из самого ее сердца: «Вставай, Су-о-пи-и-ис!..» Понял я — сама земля приказывает. И встал… Оперся о дерево и долго стоял, оглядывая вершину холма. Мертвый олень лежит рядом, а врага моего уже нет. Только в траве поблескивает нож, омытый дождем. Подобрал я свое ружье и кое-как, опираясь на него, доковылял до дому.

Два месяца провалялся, пока зажили раны. Слышно было, что и человек этот долго подняться не мог.

Старый Суопис помолчал, и все молчали вокруг него.

— Вот и вся быль, рассказывать дальше нечего. С давних пор по-разному люди относятся к земле и к зверю.

С той поры на всю жизнь полюбился мне этот холмик. Здесь я понял, что земля живая. Это она подняла меня к жизни. Много раз и потом, когда бывало тяжело, я приходил сюда, и земля всегда помогала мне советом и прибавляла силы.

* * *

Старик умолк. У кого-то задымилась штанина, и он отодвинулся от огня. Кто-то подкинул в костер охапку хвороста.

— Хороший рассказ, страшный, — отозвалась одна из девушек.

— Послушайте, дедусь, вы всерьез верите, что земля и солнце могут разговаривать? — придвинулся поближе черноволосый студент. — Может, вам это почудилось? Скажем, вы ослабли, и вам могло показаться; земля — это ведь неживая материя.

— Как неживая? — возмутился старик. — Живая! И земля живая, и солнце, и даже камень живой. Только надо понимать их.

— Это же пантеизм! — заметила одна девушка. — Одухотворение природы.

— Ученые исследовали строение земли и ее состав, — важно заговорил один из студентов. — Жизнь имеется только на поверхности нашей планеты, и то в очень тонком слое. Но и она существует лишь потому, что атмосферные условия благоприятствуют этому. Сделав поперечный разрез земли, мы не обнаружим никаких признаков жизни. В литосфере, по мере продвижения в глубь, температура возрастает. Каждые тридцать три метра она повышается на один градус. На глубине в несколько тысяч метров температура достигает двух тысяч градусов и все превращается в жидкую огненную массу. Она носит название магмы. Там наличие жизни исключено. А ядро земли очень твердо, тверже закаленной стали. Оно состоит из железа, никеля, серебра, даже золота и других металлов. Предполагать там жизнь — чистейшее недоразумение. — И он по-ораторски развел руками.

Старик спросил:

— А человек живой?

— Живой! — подтвердил тот.

— А звери, животные, птицы — живые?

— Разумеется. Это известно даже трехлетнему ребенку.

— А где ж она, эта жизнь? Взять хотя бы человека. В каком месте сидит? Отрежь руку, ногу — она неживая, а весь человек живой. Так и земля. Горстка ее не живет, а вся она — живая. Где жизнь скрыта, никто не знает.

Студент возмутился. Вмешался черноволосый:

— Послушайте, дедусь, вы верите, что и земля, и солнце, и даже камень — живые. У наших предков когда-то была подобная вера. В некоторых странах люди сохранили ее до наших дней. Это точно такая же религия, как вера в бога, деву Марию и прочих святых.

— Нет, в этих я не верю, — горделиво ответил старик.

— Вот видите, не верите. Зато у вас другая религия. Тут же нет никакой разницы. Все равно вера. Люди разъезжают на машинах, летают на самолетах, строят электростанции, сами сажают и выращивают леса — верить вроде бы и не пристало. Когда люди меньше знали природу, боялись ее, для них и гром был могучим божеством. А нынче поставили громоотвод и приручили бога. Не так ли? Даже смешно, что гром считали божеством.

Старик поглядел, хитро пряча улыбку.

— Видишь ли, сынок, на вашем месте я, может, и не верил бы. Как знать? Все меняется, и люди меняются. В мое время было одно, теперь другое. Может, так оно и должно быть.

Он огляделся.

— Где мои внучата? Никак, домой ушли?

— Мы здесь, — отозвались Ромас и Алпукас, которые сидели в тени и слушали, стараясь не упустить ни слова.

Студенты проводили Суописа и ребят. Приглашали заходить еще. Им понравился этот старый чудаковатый человек.

…Когда дедушка и мальчики подходили к дому, их нагнал велосипедист. Это был сержант Кумпис.

Проголодавшиеся ребята уписывали ужин за обе щеки и беспокойно поглядывали на взрослых. Почему они молчат?.. Взрослые не торопились начинать разговор. Сержант Кумпис потягивал сигарету, и дым облаками стелился по комнате. Дед, видимо, тоже хотел закурить, достал табакерку, но заметил трещину на крышке. Он взял нож и принялся зачищать срез. Юрасу не сиделось на месте. Он бросал на мальчиков нетерпеливые взгляды и то, привстав, глядел в окно, то брал какой-нибудь ненужный предмет и снова клал на место.

Когда Ромас и Алпукас поели, он сказал:

— Мать, проводи-ка детей на сеновал, и без того они сегодня припозднились.

Марцеле зажгла фонарь.

— Пойдемте, мальчики. Устали небось?

Но те медлили, копались, искали что-то по углам и никак не могли найти. Было ясно, что им очень не хочется уходить из дому. В конце концов Марцеле чуть ли не силой увела детей. Когда она уложила ребят, накрыла одеялом и ушла, Ромас сказал:

— Он, наверное, у Зуйки был. С той стороны приехал.

— Конечно, у Зуйки. Где же еще?

— А почему не арестовал его?

Оба задумались. В самом деле, почему?

— Может, не нашли сапог? — предположил Алпукас.

— Ну да, не нашли! Он же был в них в воскресенье.

— Может, это совсем не те сапоги?

— Нет, те, — решил, подумав, Ромас. — Были бы другие, сержант посмеялся бы над нами.

— Не хотел при нас рассказывать, ждал, пока выйдем.

— Тут какой-то секрет, Алпук, — пришел к выводу Ромас. — Скрывают от нас. А кто первый заметил сапоги? Кто увидел Зуйку на базаре?

— Ясное дело, мы! — Алпукас тоже рассердился на сержанта. — Мы! А они при нас рот раскрыть боятся. Подумаешь, раскурились!

Дети были глубоко уязвлены поведением Кумписа.

— Они там говорят про Зуйку, а мы тут лежим и ничего не знаем, — возмущался Ромас.

— Говорят, конечно. Что им еще делать…

— Алпук, а если пойти и послушать, а? Ну, хотя бы под окном, тихонечко-тихонечко.

— Пойти-то можно, да разве что-нибудь услышишь? — усомнился Алпукас. — Двери закрыты — ничего не разберешь.

— А мы под окном. Кажется, одно окошко забыли прикрыть.

— Какое?

— То, что на огород выходит. Оттуда холодком тянуло, когда ужинали.

— Может, и открыто, — старался припомнить Алпукас. — Его чаще открывают, остальные рамы разбухли.

— Давай слезем и тихонько подберемся.

— А если заметят?

— Нет, мы на цыпочках.

— Ладно, пошли!

Они спустились по лестнице, прошли гумно и в одних рубашках проскользнули по двору, прижимаясь к забору.

Окна избы светились, на белых занавесках застыли тени. Мальчики перелезли через забор в огород. Крайнее окошко было плотно закрыто, и не только закрыто, но и затянуто шторками, Ромас приуныл. Теперь ничего не увидишь и не услышишь.

Алпукасу, зашедшему сбоку, повезло. Он нашел чуть приметную щелочку и прильнул к ней. За столом сидел Кумпис и что-то рассказывал. Говорил он неторопливо, то покачивая головой, то взмахивая рукою. Должно быть, сержанта внимательно слушали: за стеклом гудел только один его голос. Но разобрать, о чем он говорит, было невозможно. Алпукас чуть слышно прошептал:

— Ром, глянь, тут щелочка!

Ромас шагнул и наступил на что-то мягкое, скользкое. Послышался душераздирающий вопль. Кто-то рванулся из-под ног мальчика и сиганул в кусты.

Дети обмерли от ужаса. Через мгновение они уже неслись во весь опор к гумну. По лестнице они не взобрались, а взлетели, словно их внесло на сеновал ветром. Сердца бились часто-часто. Мальчики, скорчившись под одеялами, вслушивались. Взвизгнула дверь в сенях, кто-то что-то спросил, потом дверь закрылась, и снова воцарилась тишина. Наверное, взрослые, услышав шум, выходили посмотреть, в чем дело.

Первым перевел дух Алпукас. Он заговорил шепотом, мальчику все еще казалось, что их могут услышать.

— Ромас, а Ромас, ты очень испугался?

— Ага! А кто это был, Алпук?

— Не знаю. Должно быть, кошка сидела под окном, а может, Рыжик.

— Ну да! Разве коты так орут?

— Заорешь, когда наступят на хвост. Ого, как они орут!

— Мне показалось, что какое-то чудище схватило за ногу и тащит под землю. Даже больно стало.

— Я думал, дом валится прямо на голову, — признался Алпукас и натянул одеяло до самых ушей. — Зря только ходили.

— Почему зря? Если б не кот, что-нибудь услышали бы. Я бы снова пошел!

Алпукас промолчал. Он вовсе не собирался еще раз идти.

— Ты что-нибудь видел? — снова спросил Ромас.

— Сержанта. Он, наверное, про Зуйку рассказывал. Шлеп-шлеп губами, как окунь.

— Больше ничего?

— Ничего.

— Эх, — вздохнул Ромас, — они там уже все знают, а мы ждем, пока расскажут! А вдруг не расскажут? Если бы мы в горнице лежали, уж наверное что-нибудь расслышали бы.

— Конечно, в горнице другое дело. Прошел кухню, а там двери тоненькие и всегда приоткрыты.

Ребята впервые пожалели, что спят на сеновале, а не в избе.

— Юле и Натале хорошо, они, должно быть, слушают.

— Вот еще, станут они слушать! — пренебрежительно сказал Алпукас. — Юле в одно ухо влетит, а в другое вылетит. Живет — ничего ей не надо, даже на стройке не была. А Натале мала, не поймет. Никакого толку от этих девчонок.

— Наши, городские, тоже такие, — решил поделиться опытом Ромас. — Сломается карандаш или ручка — сразу в слезы.

— Все они никуда не годятся, — продолжал Алпукас. — Я еще ни одной стоящей не видел. Нет у нас смелых девчонок, и в школе нет. Все плаксы, только тронь — сейчас в рев. Не стоит с девчонками связываться, уж я-то знаю.

Тон Алпукаса показался Ромасу подозрительным, и он поспешил перевести разговор:

— Как ты думаешь, скоро мы узнаем про Зуйку?

— Узнаем. Попросим дедуся, он расскажет. Он хороший, всегда расскажет.

— Послушай, Алпук, давай ждать дедуся. Ты очень хочешь спать?

— Да нет. Я могу всю ночь не спать.

— Давай не спать, ладно? А если кто-нибудь начнет храпеть, пусть другой разбудит.

— Ладно, пусть другой разбудит.

Дети долго лежали, тараща глаза в темноту и стараясь не поддаваться дреме. Но все уже сказано, да и говорить почему-то нет охоты — так спокойно, так тихо вокруг.

С одного края доносится ровное дыхание.

— Алпук, ты спишь?

Тот вздрагивает, с трудом разлипаются ресницы:

— Нет, не сплю!

Но почему вдруг затих неугомонный Ромас: не шевелится и лишь отрывисто посапывает.

— Ромас, ты спишь?

— Не-ет, с чего мне спать? — еле ворочает языком мальчик. — Я совсем не хочу…

Это повторяется еще и еще. Потом ребята дружно, как по уговору, стихли, замолкли, и вот уже некому спрашивать:

«Ромас, ты спишь?»

«Алпук, ты спишь?»

Сеновал окутывает тишина. Раздается спокойное, легкое дыхание мальчиков.

Ромас слышит, как раскрываются ворота гумна, потом кто-то взбирается по лестнице. А-а, это дедушка. Наконец-то он пришел! Старик разделся, стараясь не шуметь, скользнул под одеяло. Надо бы узнать о сапогах. Почему молчит Алпукас? Заснул, наверное. Вот соня! Договорились ведь… Ромас хочет спросить, пытается раскрыть рот, шевелит губами и не может. А старик уже похрапывает. Ромас садится, трясет его. Да ведь это вовсе не дедушка! Это Зуйка. Как он здесь очутился? Ну конечно, Зуйка — в новом картузе и засаленном кожушке. Только без сапог. Где же сапоги?..

Кто-то снова открывает ворота гумна, шаркает ногами, лезет по лестнице… Это дедушкины шаги. Наконец-то дедусь прогонит этого Зуйку. Как долго взбирается старик! Встанет на одну ступеньку — остановится, подпрыгнет и снова стоит. Скорей бы он прогнал Зуйку! Но что это? Вместо дедушки появляются сапоги — желтые сапоги Зуйки. Они влезают на балку, становятся рядышком, кланяются и говорят:

«Мы застрелили оленя!»

«Врете, — говорит Ромас. — Сапоги не умеют стрелять…» «Мы застрелили оленя!» — нагло утверждают сапоги.

«Хватит болтать! — не верит Ромас. — Где ж это слыхано, чтоб сапоги кого-нибудь застрелили! Так даже в книгах не бывает».

Сапоги выходят из себя:

«Мы убили оленя!»

Они внезапно спрыгивают с балки, пробегают по сеновалу и налезают Зуйке на ноги. Зуйка вскакивает и пускается наутек.

«Держите Зуйку, держите!» — кричит Ромас и хватает его за сапоги.

— Ромас, Ромас, что с тобой? Проснись!

Он открывает глаза. Алпукас трясет его. Некоторое время Ромас смотрит на приятеля затуманенными глазами. А-а, так это сон! Ромас встряхивается.

— Ты так кричал… Что-нибудь снилось? — спрашивает Алпукас.

— Снился страшный сон.

Ромас рассказывает, как дедушка обратился в Зуйку, как прискакали сапоги…

— К чему бы это? — удивляется Алпукас. — Спроси маму, она умеет разгадывать сны.

— Да ни к чему, сон, и всё.

— Нет, — спорит Алпукас, — каждый сон что-нибудь значит. Скажем, снится тебе драка — новость услышишь. Блох видеть — к деньгам, горох — к слезам.

— Э-э, бабушкины сказки! — отмахивается Ромас.

В щели сеновала пробиваются полоски солнечных лучей. Кажется, острые широкие мечи пронзили стены. Со двора доносится голос дедушки. Мальчики оглядываются — подушка примята. Значит, он пришел, спал с ними рядом и уже встал! Но ни один не говорит этого вслух. Заснули, не выдержали…

После завтрака ребята хотели расспросить старика о Зуйке, но никак не могли застать деда одного. Наконец Ромас и Алпукас поймали его возле колоды под навесом.

— Дедусь, о чем вчера рассказывал сержант?

— А о чем он должен был говорить? — с невинным видом спросил дед. — Ехал человек по своим делам и заглянул по дороге.

— Дедушка, а он у Зуйки был? — не отставали дети.

— Может, и был. Мало ли где он бывает. Разберись попробуй в его делах.

— А почему же не арестовали Зуйку?

— Да вы что! Как это можно взять да арестовать человека? С какой стати?

— Он оленя убил.

— Никого он не убивал! Болтаете невесть что!

— Как — не убивал! А сапоги? — закричали они.

Старик рассердился.

— «Сапоги, сапоги»! — ворчливо передразнил он. — По-вашему, на свете только и есть одна пара желтых сапог! Отправляйтесь-ка лучше куда шли, некогда мне с вами лясы точить.

И старик, медленно передвигая ноги, пошел прочь. Летним утром у него уйма всяких дел: корова, лошадь, овцы, надо нарезать травы, нарубить хворосту…

Так вот, значит, он какой, дедусь!.. И говорить не хочет. Все вокруг да около, понимай как знаешь. А они-то считали, что он хороший! Вот тебе и хороший! Остальные тоже не лучше. Еще сержант называется! Не хочешь при всех — отведи в сторонку, намекни: так, мол, и так, ребята, посмотрим, что будет дальше. А если не Зуйка, то кто же убил оленя? Тут какая-то тайна. Зря им ничего не говорят, они бы помогли. А может, еще скажут?.. Дедушка все-таки добрый, когда-нибудь возьмет да сам, безо всяких расспросов, расскажет. Кумпис тоже их два раза хвалил…

Так говорили Алпукас и Ромас по пути к электростанции, то осуждая, то вновь оправдывая старших.

А вот и стройка. Понемногу подходят колхозники. Проходит добрый час, пока все соберутся. Тогда и начинается работа: грохочут тачки, скрипят телеги, груженные кирпичом, щебнем, песком, стучат топоры, звенят пилы…

Серые груды камня высятся на берегу, но к ним больше не прикасаются. Так велел инженер. Плотина до половины насыпана, теперь нужно подождать; пусть пока журчит речушка. Когда все работы будут окончены, ее перекроют, и затопленная пойма превратится в озеро.

Дети помогают просеивать песок. Несколько мальчиков постарше подносят известь и бетон. Ромас с Алпукасом решили, что им тоже по силам носить бетон, даже отыскали носилки. Они не малыши, чтобы возиться все время с камнем и кирпичом. Но их турнули: еще, чего доброго, надорвутся. Мальчики рассердились. Уж такой сегодня невезучий день. Как началось с утра, так и идет.

Вдруг Ромаса бросило в жар. Нет, он ничего не заметил! Он только берет кирпич за кирпичом и не глядя укладывает в штабель. Как их много, этих кирпичей!..

Кажется, все дети видят, что творится с мальчиком, не сводят с него глаз. Ну и пусть. Улучив миг, он оглядывается. Нет, не ушли. Девочки щебечут, смеются, показывают что-то одна другой. И среди них — Циле. Она не смеется, она смотрит в сторону.

Руки Ромаса снова хватают кирпич за кирпичом.

Телега пустеет. Другой еще не видно. Алпукас подобрал какой-то камешек и показывает ребятам. Ромас незаметно заходит за штабель кирпича…

Девочки рассыпались кто куда. Вот она — стоит и чертит веточкой на песке. Кругом никого не видно, только девочка и песок.

— Циле! — окликает ее Ромас.

Девочка не вздрагивает, не пугается, только вскидывает большие глаза и снова опускает, продолжая чертить.

— Что ты здесь делаешь?

Циле молчит.

— Тебе отец ничего тогда не сказал, не ругал?

— Нет. А за что меня ругать? Я ничего плохого не сделала.

— А знаешь, мы с Алпукасом будем строить в лесу шалаш, — хвастается он. — И Рыжика возьмем и журавля. «Будет очень интересно. Придешь к нам?

— Алпукас меня даже от дома прогнал, — краснеет Циле. — «Что ты сюда ходишь? — говорит. — Только нам мешаешь. Еще раз придешь — вздую…»

— Вздует? За что?

— Не знаю.

Ромас стоит, закусив губу, нахмурив брови. Вот он какой, Алпукас!.. Вот на что намекал, когда они говорили о девочках. Стало быть, Алпукас не хочет, чтобы Ромас и Циле дружили. Какое ему дело? Ромас назло будет дружить.

— А ты все равно приходи, при мне он ничего не скажет. Пусть попробует!.. — воинственно заявляет мальчик.

Но она отказывается. Тогда ему в голову приходит другая мысль. Ромас торопливо шепчет что-то. Совсем неподалеку уже слышен веселый смех девочек. Циле улыбается и качает головой: «Нет!» Но он упорно что-то доказывает и все оглядывается по сторонам. Девочка колеблется. Голоса все громче, вот-вот покажутся подруги… и она торопливо бросает ему несколько слов…

Он вприпрыжку убегает, скрываясь за штабелями кирпича. Всю оставшуюся часть дня Ромас работал быстро и ловко, рассказывал интересные случаи из прочитанных книг, затевал разные проделки.

Алпукас следил за ним и не мог понять, отчего он так весел. Ведь ничего радостного сегодня не произошло.

В самом деле, ничего ведь не произошло!

Вернувшись в день церковного праздника с базара, сержант Кумпис занялся хозяйством: наколол дров, принес из колодца воды… На какое-то время жена доверила ему присматривать за кипящими на плите горшками. Она купала ребятишек и только командовала: «Снимай пену», «Подкинь дров», «Клади соль».

Наконец приготовление пищи было успешно завершено, и сержант, пообедав, ушел в другую комнату. За ним потянулись дети — четверо карапузов, мал мала меньше. Обычно после обеда Кумпис любил поиграть с ними. Но на этот раз дети были выдворены из комнаты. Нужно кое о чем подумать. И не просто подумать, а найти верный способ прижать Зуйку. «Оленье дело», как значится в его записной книжке, все еще не кончено. Начальник уже несколько раз интересовался, нет ли новых сведений. Сержант все, казалось, изучил, но нащупать хоть какой-нибудь след не было никакой возможности. И вот мальчуганы заметили на Зуйке желтые сапоги. Возможно, что это конец ниточки. Надо ухватиться за него и распутывать клубок, хотя сапоги — улика весьма и весьма шаткая.

Он принялся размышлять, как бы похитрее повести дело. Конечно, можно устроить обыск в доме Зуйки, допросить его самого, и дело с концом. Но Кумпис не любил «грубых мер», как он говаривал. Не зря его считали человеком неглупым, который умеет, когда надо, «поворочать мозгами» и всегда найти хороший выход. Сталкиваясь с каким-нибудь запутанным преступлением, начальник часто поручал его Кумпису.

Однажды в местечке пропал откормленный боров, которого вот-вот собирались резать. Сколько ни разыскивали — никакого следа. Боров будто сквозь землю провалился. Как-то сержант случайно заметил на заборе сохнувший после стирки мешок. В уголках и швах мешка сохранилось немного золы. Сержант вспомнил, что в хлеву, откуда пропал боров, тоже была рассыпана зола, и у него возникло подозрение. Кумпис знал эту воровскую уловку: чтобы боров не визжал, не поднимал шума, похитители накидывают ему на голову мешок с золой и преспокойно уводят.

Сержант Кумпис сообщил о своем подозрении начальнику. Вора схватили.

Умно поступал Кумпис и в других случаях. О да, когда надо, он умел «поворочать мозгами»! Поэтому и теперь сержант серьезно задумался. Скажем, кто такой Зуйка? Пьяница, последний забулдыга. Все, что мог пропить, — пропил, жена с детьми покинула его и вернулась к родителям. Ясно, что за жизнь с таким человеком. Хорошо еще, тихий: напьется, свалится где-нибудь под забором и храпит. Даже милиция на него плюнула: «А-а-а, это Зуйка из Стирная! Проспится и домой подастся. Что с ним возиться…»

Сказать по совести, сержант не мог бы дать голову на отсечение, что оленя застрелил именно Зуйка. Но сапоги?.. А может быть, он только сообщник? Может, за его спиной стоят другие, более ловкие преступники? Да, нужно выяснить историю с сапогами, как-нибудь хитро подъехать к Зуйке и выяснить.

И сержант снова принялся взвешивать создавшееся положение, искать способ «прижать» Зуйку.

Однако ничего особенного придумать не удалось ни в тот день, ни на следующий. Сержант решил, применившись к некоторым обстоятельствам, идти напрямик. План его был таков: застать Зуйку в пьяном виде (а трезвым тот бывает редко) и все выведать. Быть не может, чтобы Зуйка не проболтался, если с умом ввернуть вопросик.

В среду, в базарный день, сержант принялся высматривать по местечку Зуйку. Самый подходящий повод поговорить с ним. Но Зуйки не было ни на базаре, ни в местечке. Сержант дождался следующего воскресенья и снова пустился на розыски. Напрасно. Тогда Кумпису пришло в голову, что Зуйка, должно быть, пьет дома, почему и не показывается. Дождавшись понедельника, Кумпис оседлал велосипед и отправился в Стирнай.

Но, добравшись до деревни, он не сразу повернул к Зуйке. Прокатился на велосипеде мимо его избы раз, другой, потом на опушке леса за деревней выкурил несколько сигарет и только тогда направился во двор.

Как сержант и предполагал, Зуйка был дома. Но трезвый как стеклышко. Это обескуражило Кумписа. Зуйка только что подмел избу и теперь ремонтировал кровать, широкую, старинную, почти совсем развалившуюся, которая была единственной мебелью в доме, если не считать кривого столика, сколоченного из досок, и такой же кривой табуретки. Все остальное увезла жена или сам Зуйка продал и пропил.

Сержант, не дожидаясь приглашения, сел на табуретку, которая жалобно запищала под ним, и сказал:

— Мотался, мотался по деревне и до того устал, что двинуться не могу. Загляну, думаю, к тебе дух перевести.

— Видел, что носишься высунув язык, — пробормотал Зуйка, не глядя на него и не переставая стучать молотком по спинке кровати.

Сержант удовлетворенно поерзал на табуретке. Его маленькая хитрость не пропала даром. Зуйка поверил.

— Всякие дела, понимаешь, — хитрил он дальше. — Из-за этой холстины Лепасов который раз езжу. Большой убыток человеку.

— Немалый убыток, — равнодушно согласился Зуйка.

— А ты сегодня, вижу, даже пробки не понюхал, — закинул новую удочку сержант.

Зуйка что-то неясно буркнул и яростно хватил молотком по гвоздю.

— И в местечке тебя не видать, — гнул свое Кумпис. — Уж не заболел ли?

Зуйка только крякнул и снова ничего не ответил. Откинув солому, он изучал, крепко ли держатся доски. Сержант внимательно посмотрел на него. Зуйка явно чем-то расстроен и не собирается разговаривать — видать, с похмелья. Кумпис подосадовал на себя, что приехал в такой неудачный момент. Вряд ли удастся сейчас что-нибудь вытянуть из этого человека.

— Так, может, ты и к бутылочке больше не прикладываешься, может, и пить бросил? — пошутил Кумпис.

Зуйка прикрыл доски соломой, обернулся:

— Если так уж хочешь знать — не прикладываюсь, бросил!

— Что-о-о? — изумился Кумпис.

— Не пью! Понимаешь, не пью! — торжественно повторил Зуйка. — Уже третью неделю капли во рту не было.

— Не пьешь? Как же так!

В голосе сержанта слышались одновременно и удивление и что-то совсем непонятное, ибо Кумпис верил, что скорее наступит конец света, чем он услышит такие слова от Зуйки. Зуйка не пьет, что вы на это скажете? Записной пьяница, который за рюмкой водки мог босиком средь зимы отмахать десять километров, который пропил жену, детей и все имущество, который в любой праздник и базарный день, словно свинья, валялся под забором, — и не пьет! Кто этому поверит? И сержант в замешательстве спросил:

— Отчего же ты не пьешь? Что с тобой приключилось?

Зуйка присел на край кровати.

— Ничего такого не случилось. Доктор запретил, и я сам за ум взялся.

— Запретил? — хмыкнул сержант. — Так вот ни с того ни с сего взял и запретил?

Зуйка покрепче уселся на кровати, подергал спинку. Кровать не скрипела, значит, хорошо исправлена.

— Схватило меня здесь, около крестца, — стал рассказывать Зуйка. — И чем дальше, тем больше. Как выпью рюмку — совсем крючит в три погибели. Жду день, жду два — не проходит. Деваться некуда — к доктору. Выстукал он меня, помял живот, велел показать язык и спрашивает:

«Пьешь?»

«Пью, — говорю. — Отчего же не пить?»

Посмотрел он на меня таким, знаешь, волком и как заорет:

«Так знай, несчастный пропойца, что у тебя больная печень. Будешь дальше пить, она станет величиною с фигу — и капут. Протянешь ноги, и дело с концом. Хочешь жить — ни капли в рот, не хочешь — лакай дальше».

Выполз я из кабинета. Иду и думаю: неправильно мир устроен, чтобы из-за какой-то проклятой печени я ни капли в рот не брал, душу бы повеселить не мог. Эх, двум смертям не бывать, а одной не миновать — с птицами не улетишь. Купил я на последние деньги бутылку водки, принес домой и как запил с горя, так все черти стали собираться в избу.

— Черти? — удивился сержант.

— Ага, черти!

— Гм, странно!

— Сижу на кровати, спать уже примащиваюсь, а тут у меня в глазах что-то давай плясать, будто белые мыши или крысы. Откуда, думаю, могли бы завестись мыши там или крысы, чтоб им пусто! Слыханное ли дело — мыши! Я уже не помню, когда последняя с голоду подохла. А тут еще белые! И валит эта нечисть прямо в постель, на колени лезет. Я хвать, хвать — никак не поймаю, а их уже полная кровать. Зажмурился я — скачут, прыгают, прямо кишмя кишат. Понял, что это мне мерещится. Схожу, думаю, окачу голову холодной водой, и пройдет. Раньше тоже так бывало, когда крепко выпьешь, только не мыши и не крысы, а так, всякая чушь в глазах мелькает.

— Да это же белая горячка у тебя! — испуганно закричал сержант.

— Дьявол ее там разберет, белая она или черная. Наверное, белая, раз мыши белые. Надо бы холодной воды, думаю, только встать не могу, очень уж ноги ослабли. Жду — может, так пройдет. А тут только стук-бряк — и шагает в дверь сама смерть со всей свитой, целый полк чертей: черных, белых, красных, еще каких-то там пестрых. И все ухмыляются, хвостами стучат, виляют. На мне все блохи замерли. А костлявая хватила косой об пол и проскрипела: «Ложись, зарежу тебя, долакался! Печенка уже с кукиш стала. Нечего ждать!» Я ни жив ни мертв — такой меня страх обуял. Хлоп на колени и давай плакать, умолять.

«Смилуйся, — говорю, — смертушка, пожалей меня бедного, дай хоть разочек еще на детей посмотреть! Барбору мою увидеть».

А старуха и слушать не хочет. Зарежу, и все тут. Ежели бы, дескать, печень была побольше, куда ни шло, а то, мол, меньше кукиша. Надо резать.

Вижу, что не вымолить добром. Принялся кричать, орать не своим голосом, брыкаться. Но косая только махнула рогатым, и те скопом навалились на меня. Растянули, как струну, посреди пола, распяли, а старуха приставила косу к горлу и чирк — зарезала. Черти подхватили меня и — кубарем, кубарем — поволокли…

Просыпаюсь утром — лежу на земле, весь в синяках, в грязи. Сначала подумал, что в ад провалился. Потом огляделся — словно бы и моя изба. Навряд ли где другая такая найдется. Поднялся, подскочил к окну — все знакомо: вот и хлев мой захудалый, и амбар разваленный, даже конура собачья та же самая. Понял я, что это похоже на сон, а может, как ты говоришь, и горячка, будь она неладна.

Сижу я и думаю: и все это из-за разнесчастной печени. Зачем ей уменьшаться, да еще до кукиша? Возьму-ка я и брошу пить. Неужто не совладаю с собой? Какой же из меня мужчина, черт подери! И вот — не пью.

А когда пить бросил, так появилось желание и жить по-другому. Починил я крышу, щели законопатил, переложил плиту, она совсем уж было развалилась. Договорился, что пойду работать в колхоз, председатель выдал авансом зерна, картошки, даже денег. Вот сегодня кровать сколотил, теперь только держись! Собираюсь на днях свою Барбору с детьми привезти. Да вот не знаю, пойдет ли. Больно уж намаялась со мной. И дети измучились, бедные, их как-никак четверо.

— И у меня четверо, — с чувством сказал сержант. — Хорошо, когда они балуются, скачут, словно мячики.

— То-то и оно, что хорошо, — вздохнул Зуйка, — да поди верни их. Тесть уж больно зол на меня. И Барбора сердится, не захочет возвращаться.

— Слушай, Зуйка, — вскричал Кумпис, которого тронула искренняя грусть раскаявшегося пьяницы. — Хочешь, я тебе помогу? Пойдем вместе к тестю, потолкуем, и все будет в порядке.

— Да ведь… уж и не знаю… — смешался Зуйка. — Вроде бы и боязно.

— Чего там боязно! Вдвоем все лучше, чем одному, — подбадривал сержант. — Увидит тесть, что не пьешь, и простит. Я еще походатайствую, а мне-то он поверит, не бойся.

Зуйка еще упирался, сомневался, страшился, но Кумпис принялся его уговаривать и нарисовал заманчивую картину примирения: утром Барбора топит плиту, над горшками поднимаются клубы пара, дети от радости пляшут по избе… Зуйка сдался.

Но на полпути он внезапно остановился.

— А чтоб тебя! Вернуться надо.

— Чего еще?

— А-а, дело есть, надо вернуться.

Никакие уговоры сержанта не помогли, и пришлось возвращаться. Тут, к величайшему удивлению Кумписа, Зуйка надел новый картуз и обул сапоги — те самые желтые сапоги, из-за которых сержант приехал.

В сержанте вдруг проснулось чувство долга и вместе с ним — подозрение. Какого лешего он таскается с Зуйкой, да еще хочет помогать ему. Вот сапоги — ясное доказательство: Зуйка преступник.

Однако после такого откровенного разговора было просто неудобно с места в карьер наседать на человека и припирать к стене. Сержант надеялся, что ему удастся по дороге хитростью выпытать у Зуйки все, что надо. Когда они снова двинулись, сержант завел разговор.

— Ох, и ладные у тебя сапоги, Зуйка! Мне всегда нравились желтые.

— Неплохие, — подтвердил Зуйка. — Мне тоже нравятся, вот и купил специально к приходу жены. Пусть видит — не пью.

Кумпис навострил уши. Значит, раньше у него не было сапог, купил… Но где, когда, у кого купил?.. У него вертелся на языке сразу десяток вопросов, которые нужно было немедленно задать Зуйке и на которые тот должен ответить. Но профессиональная осторожность победила любопытство. Сержант взял себя в руки и спокойно, даже несколько равнодушно спросил:

— И давно ты их купил? Я бы тоже не прочь такие приобрести. Желтые сапоги совсем иначе выглядят, чем черные.

— Да недели две назад. Все Барбору привести собирался.

Сержант тут же прикинул: Зуйка купил сапоги недели две назад, а олень… олень убит почти месяц назад… Значит, тогда у Зуйки сапог не было. Выходит, оленя убил не он…

У сержанта словно камень с души свалился. Если Зуйка не врет, не хитрит, значит, все в порядке. Да и как бы это выглядело… Вот он бросил пить, привезет жену, детей, начнет жить как человек… Не ко времени тут следствие, протоколы, а потом, разумеется, суд… Сержант проникся к Зуйке симпатией. Чувство долга — следить, наблюдать, расследовать — чуть тлело где-то в сознании. Сержант Кумпис невольно подумал о жене Зуйки, о детях, которые, наверное, даже и не предполагают, что их отец может прийти за ними. Потом эти мысли уступили место другим. Что-то поделывает его собственная семья? Должно быть, собираются ужинать… А может быть, жена что-нибудь шьет или штопает… Детишки так быстро рвут эту одежду, только успевай смотреть… Все-таки хорошо, когда дома семья и знаешь, что тебя ждут. Никого другого, только тебя одного… Где-то есть женщина и четверо маленьких карапузов, все мысли которых о тебе — дежуришь ли ты, следишь ли за порядком или шагаешь, как сейчас, по пыльной дороге. Странно, а ведь когда-то он и не был знаком со своей женой и детей у них никаких не было. Конечно же, все они ждут его… Зуйку не ждут, а его ждут…

Сержант Кумпис исчез, пропал, растворился в этой тишине спокойного вечера, в череде мыслей и воспоминаний. Остался только Кумпис — простой, чуткий человек, у которого тоже есть семья, заботы, переживания.

Все испортил опять сам Зуйка. Он остановился, отошел в сторонку и принялся рвать траву.

— Пыль садится, проклятая, вон как занесло.

Нарвав травы, он принялся тщательно чистить свои сапоги. Сержант опомнился. Черт побери, не для того он сюда явился, чтоб размечтаться, как восемнадцатилетний юноша! И, поскольку вопрос был подготовлен заранее, только таился где-то глубоко, в подсознании, он без каких-либо усилий сам сорвался с языка.

— Ты мне так и не сказал, Зуйка, у кого купил сапоги. Может, там еще остались такие? Я бы для себя посмотрел.

Но Зуйка в ответ неясно буркнул что-то под нос…

У сержанта вновь мелькнуло подозрение. Нет, все-таки тут нечисто. Зуйка не хочет выдавать, у кого купил сапоги. Надо быть начеку.

Так они подошли к дому Зуйкиного тестя. Хутор был небольшой — средняя литовская усадьба с жилым домом, прижавшимся к нему садочком и купой стройных лип. Верхушка березы, увенчанная гнездом аиста; хлев, амбар, чисто подметенный двор с колодцем посредине. Вечерний покой, дым, медленно вьющийся над трубой, старая утка с ковыляющим за ней выводком — все свидетельствовало о том, что здесь живут спокойно, в достатке.

Сержант и Зуйка вошли в избу. Все были дома и, по-видимому, собирались ужинать, потому что женщины гремели посудой, ложками, дети устраивались за столом, а сам хозяин, приземистый, плотный старик с густыми желтыми усами и седеющей головой, только что умывшись, причесывался перед зеркалом.

Кумпис поздоровался со всеми подряд, а Зуйка остался стоять возле притолоки — смущенный, робкий.

— Ну, отец, знаешь, зачем пришли? — сразу схватил быка за рога сержант.

— Где уж тут знать? — медленно процедил в усы старик. — А только если милиция, значит — нехорошо.

— Ой, нет, отец, ошибаешься! — почти весело вскричал Кумпис. — Все хорошо. С самыми лучшими намерениями… Вот Зуйка, — показал он в сторону двери, — образумился человек, пить бросил, начал работать, хочет мириться и вести домой жену и детишек.

Никто из домашних даже не глянул на Зуйку, стоявшего на пороге с опущенной головой, и никто не пригласил его подойти поближе, присесть к столу. Только возле плиты еще ожесточеннее загремела посуда и отозвался скрипучий старушечий голос:

— Знаем мы таких трезвенников! За водку душу продаст, всех нищими по свету пустит.

— Ну уж, мамаша, зачем так зло? — подскочил к плите Кумпис. — Конь, как говорится, о четырех ногах и то спотыкается, а тут человек… Бывает. Теперь другое дело. Сам видел. Избу починил, внутри блестит. Пить его и за деньги не заставишь.

Снова брякнула посуда.

— Чудо, что ли, случилось!

— Какие там чудеса! Бросил человек пить, и все.

— А ты садись, гостем будешь, первый раз у меня, — потеплевшим голосом пригласил тесть, подвигая Кумпису стул.

Он пока что не очень верил его речам, но все-таки был доволен, что сержант пришел мирить людей, а не бог знает зачем. Трудно одному содержать такую семью, очень трудно.

Кумпис сел. От плиты, неся большую глиняную миску, подошла Барбора, довольно молодая, но уже увядшая, измученная женщина. Появились на столе оловянные ложки, зазвенели миски.

Все сели. Хозяин пригласил сержанта к столу.

— Ну что же я один? — развел руками тот. — Все так все!

Тогда старик повернулся к Зуйке. К отцу прижималась младшая дочка. Зуйка гладил светлые волосы девочки, его губы дрожали.

— Ступай уж и ты к столу, чего там, — позвал тесть. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Девочка потянула отца за полу пиджака, и Зуйка несмело присел на краешек скамьи.

Ели молча, и только к концу ужина хозяин принялся (прашивать сержанта, что нового в местечке. Но Кумпис опять перевел разговор на Зуйку. Хитро подмигивая, он рассказал, как резала Зуйку смерть и волокли черти, как бросил он после этого пить и хотел, но не осмеливался пойти за женой и детьми.

Все дивились неслыханным приключениям Зуйки, а теща сказала, что это кара божья пьяницам, что после смерти их, мол, будут поджаривать на железной бороне. Но тесть только крутил ус и посмеивался над ее речами, потому что и сам был не прочь приложиться к стопочке. Потом сержант завел разговор о сапогах (было самое время приступить и к этому вопросу).

Через час он, очень довольный, но вместе с тем и озабоченный новыми сведениями, уже шагал к избе Зуйки за оставленным там велосипедом.

Через несколько дней разнеслась весть, что к «колченогому косому» Брузгюсу, которого все считали вором, но никто еще не поймал за руку, приехал сержант Кумпис. Само по себе это было не слишком большим событием, потому что к Брузгюсу подобные гости жаловали по меньшей мере раз в год. Если в деревне случалась пропажа, первым делом брали в оборот не кого иного, как Брузгюса. Если в колхозе исчезал плуг, если несколько снопов на поле или копна сена на лугу словно сквозь землю провалились — искали у хромого.

Интерес вызвало то, что вместе с сержантом приехал инспектор по охране природы старик Буга, с собой они взяли лесника и председателя апилинкового Совета. Это, уж конечно, неспроста.

Целый день все лишь о том и толковали. Зачем они приехали? Ведь в деревне давно не было никаких происшествий…

Ромас и Алпукас шныряли среди взрослых, ловили разговоры, выслушивали догадки, предположения, но ничего толком не могли узнать. Придя на обед, они вопросительно посматривали на дедушку. Но тот был не по обыкновению серьезен и вовсе не хотел вступать с ними в беседу.

— Говорят, к Брузгюсу милиция приехала, — попробовал подступиться Алпукас. — Отца туда позвали.

— Говорят, — подтвердил старик.

— А зачем они туда приехали, дедусь? — осмелел мальчик.

— Гм! Кто их знает, зачем. Наверное, дело есть, — ответил старик и продолжал сосредоточенно хлебать борщ.

Нет, расспрашивать деда не имело смысла. Если сам не захочет — хоть кол на голове теши, слова не вытянешь. Эх, совсем испортился дедусь! Ну что ему стоит? Взял бы да рассказал… А он знает, все знает. Дедушке доверяют. Когда случается что-нибудь серьезное, с ним всегда советуются… Испортился дед. Эх, вконец испортился!..

Ребята прикидывали и так и эдак. Если из-за оленя, то при чем тут Брузгюс? Впрочем, раз Зуйка не виноват… Неужели стрелял «колченогий»?.. Поди знай… Но ведь о нем до сих пор не было речи. Зачем же тогда пожаловали сержант и инспектор?.. Почему отца взяли с собой? Разве нет других соседей, поближе?.. Мальчики окончательно запутались…

А истина была совсем рядом.

Кумпису все-таки удалось кое-что выведать у Зуйки. Уже собираясь уходить от Зуйкиного тестя, сержант еще раз как бы невзначай похвалил желтые сапоги. Тесть, осмотрев их, особых изъянов не нашел, но, по привычке, усомнился, долго ли протянут — они, мол, уже ношеные и местами пообтерлись.

Теперь уже и старику приспичило узнать, где Зуйка купил свое желтое чудо. Тот сначала увиливал от ответа. Тесть рассердился и брякнул, что сапоги, скорее всего, краденые, с такого зятька, дескать, и это станется, Тут уж Зуйка не выдержал. Нет, он не вор! Он купил их у Ле́йбуса, «тряпичного короля», как звали в местечке скупщика утиля. Но тот просил никому об этом не болтать — чего доброго, люди еще подумают, что он приторговывает старьем.

История усложнялась. Кумпис задумался. Вполне вероятно, что это не те сапоги, которые видели дети. Но почему Лейбус просил Зуйку не говорить, у кого купил сапоги?..

Сержант посоветовался с начальником и наведался к «тряпичному королю». Очень неохотно Лейбус рассказал, что купил сапоги по дешевке у Брузгюса. Приобрел для себя. Но, когда разглядел, что они старые, да еще стельки проношены, продал их случайно подвернувшемуся Зуйке.

И вот ниточка привела сержанта к «колченогому».

Брузгюс ничуть не удивился, завидев нежданных гостей. Он даже не глянул на сержанта. Как сидел, чуть сбочившись, так и остался, только зло сверкнул косым глазом и весь подобрался, а его пальцы — одни короткие, тупые, другие плоские, как утиные носы, — непрестанно бегали, подрагивали, поглаживали колено.

Зато жена Брузгюса, желчная, вечно сердитая женщина, увидев приезжих, подняла шум: что они тут шляются, житья от них нет! Кто что ни натворит — Брузгюсы в ответе!

Сержант Кумпис, не обращая на нее внимания, сел напротив хозяина.

— Ну, Брузгюс, снова я к тебе. Частенько нам приходится встречаться.

Тот и на этот раз не ответил, не глянул. Такой уж был человек. Заходил ли он к соседу, встречал ли знакомого на дороге — всегда отводил взгляд, смотрел своим косым глазом куда-то в сторону.

— Скажи мне, Брузгюс, что ты делал в воскресенье за три недели до святого Рокаса?

Сплюснутые пальцы Брузгюса замерли. Сержант ждал, глядя на него, ссутулившегося, скособоченного. Казалось, этого человека еще в детстве кто-то ударил по шее, свернул голову набок да так и оставил на всю жизнь.

— Так что же ты делал в то воскресенье? — повторил сержант.

— Ничего не делал, дома был! — огрызнулся Брузгюс. Пальцы снова затанцевали по колену.

— Тебя под вечер видели у леса. Куда ходил?

— Не был я в лесу, дома сидел.

— А где прячешь ружье?

— Никакого ружья у меня нет. Весной отобрали.

— Одно отобрали, другое припрятал.

Пальцы Брузгюса стали ещё торопливее поглаживать колено.

— Сейчас его принесут. Что тогда запоешь?

— Нет у меня никакого ружья! — угрюмо повторил Брузгюс.

— Где ты взял сапоги, которые продал Лейбусу? — подъехал сержант с другой стороны.

Пальцы перестали двигаться.

— Ну, быстрей. Говори, где взял и почему велел молчать?

— Никаких сапог не знаю…

В сенях послышался шум, вошел милиционер с председателем апилинкового Совета и кинул на стол дырявую шкуру.

— Это что? — спросил сержант.

— Косуля! — ахнул лесник.

Значит, еще один обитатель заповедника убит, а он ничего не знает!

— Под жерновом прятал, — добавил милиционер.

— Откуда шкура? — строго спросил сержант Брузгюса.

— Дети нашли!

— Где нашли?

— В кустах!

Было ясно, что Брузгюс лжет.

— Почему не сдал на заготпункт?

Молчание.

— Не хочешь говорить? Придется тебе проехать с нами до милиции, — приказал сержант.

Видя, что дело плохо, жена Брузгюса запричитала:

— За что его тягают? Он, бедняга, совсем не виноват! Шкура? Так ведь ребятишки наши принесли. Возьмите эту шкуру, пожалуйста… Не жалко…

Брузгюс, казалось, ничуть не волновался. Он молча собрался, взял из рук жены узелок — она наспех завернула в тряпицу краюху хлеба, кусок сала, несколько луковиц — и равнодушно ждал, пока сержант составит протокол.

Закончив обыск, вернулся милиционер. Ружья в доме не нашли. Брузгюса посадили в машину и увезли…

Тут уж деревенские кумушки дали волю языкам. Все в один голос твердили, что Брузгюс убил оленя, что у него обнаружили шкуру косули; ружья, правда, не сыскали, но оно есть, Брузгюс зарыл его в потайном месте. Все капканы и петли на лис, зайцев, кабанов, найденные в пуще лесником, — все это работа «колченогого». А то с чего же он живет? На колхозных работах появляется раз в год, на стройку электростанции даже не заглянул, а небось с голоду не пухнет — каждый день сало трескает. Если не ворует, не браконьерствует — откуда берет? Повадился кувшин по воду ходить — тут ему и голову сложить. Наконец-то изловили косоглазого ворюгу! Хватит, пожирел на чужом добре. На всю жизнь запомнит!

Деревня облегченно вздохнула.

А Ромас и Алпукас от счастья были готовы пуститься в пляс. Словно гора свалилась с их плеч — браконьер найден. Они спугнули его, они же помогли поймать: первыми увидели на базаре Зуйку в желтых сапогах.

Однако радость была недолгой.

На стройку идти было еще рано, и мать после обеда отправила Алпукаса по воду. Ромас будто только этого и ждал. Он прошмыгнул в горенку и открыл свой чемодан. Сверху лежало белье: трусики, дюжина носовых платков, майки, десяток пар совсем не ношенных носков — Ромас давно уже ходил босиком — и много других совершенно ненужных вещей, аккуратно заштопанных, отутюженных и уложенных матерью.

Но мальчика, видимо, не интересовали ни носки, ни майки; он откидывал их, выкладывал на пол. Наконец Ромас нащупал в уголке чемодана до, что искал. Это был замысловатый фарфоровый чертик, отливавший синим, красным, зеленым, золотым. В городе к ним иногда заходил приятель отца, художник. Он и принес Ромасу чертика. Зеленая морда уродца ухмылялась, золотые рожки угрожающе торчали, раздвоенные копыта были по-турецки подогнуты под себя, хвост, тоненький, черный, казалось, подрагивал от удовольствия, а язык, длинный, красный, как шарф, трижды обвивал шею.

Уродец обычно стоял на полке возле книг и тетрадей мальчика. Ромас и сам не знал, почему в последнюю минуту, когда уже нужно было идти на вокзал, схватил его с полки и сунул в чемодан. В Стирнае мальчик совсем забыл о нем и вспомнил, только когда встретил Циле на стройке…

На кухне послышался голос Алпукаса. Ромас поспешно завернул фарфоровую безделушку в бумагу и сунул в карман…

Сегодня ребята просеивали на стройке песок. Кончив работу, мальчики решили искупаться в речке неподалеку от родника. Там глубже. Но Ромас почему-то заупрямился. У него заболела голова. Пусть Алпукас идет один, он вернется домой сам. Но приятель не захотел оставлять Ромаса и поплелся с ним.

Делать после ужина было нечего. Выйдя во двор, оба примостились на приступке клети.

Хороши летние вечера, когда солнце только что село, с реки тянет холодком, но земля еще хранит тепло! Внезапно, словно сговорившись, разом смолкают птицы, замирает лес, мир еще не уснул, но уже готовится к покою. Вот движется старая гусыня с выводком голенастых гусят, ковыляют утки; сколько шума, сколько болтовни! Как славно было весь день нырять на речке, которая сейчас окуталась туманом, словно готовит себе на ночь постель! Рыжик набегался и устал; он развалился под окном и зевает — кончился день, а с ним и веселье. Дремлющий журавль стоит на одной ноге и видит во сне болото. Только индюки не хотят спать. Старый индюк, красный от натуги, распустил крылья и горделиво бормочет: «Вот я каков, вот я каков!..» Коровы пасутся неподалеку от дома, тут же за гумном; Марцеле уже звенит подойником; скоро запахнет парным молоком.

А там что поднялось столбом? А-а, это Юле подметает двор. Березовая метла быстро ходит в ее руках, клубы пыли взлетают к небу.

Ромас не замечал красоты вечера. Он все поглядывал по сторонам; мальчику не сиделось на месте. Что это гусыня так разгоготалась? Уймутся ли когда-нибудь индюки?! Надо быстрее загнать их на ночь. Упрямый Алпукас утверждает: еще рано, пусть походят по двору, поклюют. Загонишь птицу — и придется сразу ложиться, больше делать нечего. Потому Алпукас, как обычно, и не спешит. Но Марцеле, идущая с полными подойниками, тоже напоминает ему о последней вечерней работе, и Алпукас волей-неволей поднимается.

Мальчики открыли ворота хлева. Утята, вытянув шеи, сами заспешили за старой уткой; неторопливо зашагали гусята; за курами пришлось погоняться. Алпукас зашел в хлев, чтобы закрыть загородку, а когда вернулся, Ромаса уже не было.

Он позвал его раз, другой. Никакого ответа. Алпукас обошел хлев — никого. Может быть, за клетью, возле речушки? Алпукас побежал туда, осмотрелся… Далеко-далеко над берегом что-то замаячило. Да ведь это Ромас! Куда он помчался? С ума сошел, что ли?

Алпукас все еще не верил своим глазам. А может, это не Ромас?.. Он снова оглянулся. Тишина. Ромас, он!.. Ну погоди!..

Алпукас быстро спустился по откосу. Через кусты ближе: речка делает петлю. Алпукас полетел во весь опор, сухая луговина так и загудела под ногами. Должно быть, уже обогнал Ромаса. Внезапно Алпукас остановился. Что здесь делает Циле? Он притаился за кустом. Девочка двумя руками раскачивала кол, к которому привязана корова. Уже вечер, пора гнать скотину домой… Но Циле почему-то не спешила. Покачает, покачает кол, потом станет и ждет…

И тут Алпукасу становится ясно: вот почему Ромас убежал от него!.. Вот почему он не пошел купаться!.. Все из-за нее, из-за этой Циле!.. Алпукаса охватывает злость. Ну, достанется ей на орехи! Он выскочил из-за куста.

Девочка обернулась.

— Ай! — испугалась она, увидев Алпукаса.

— Ты что тут торчишь, почему не гонишь корову домой? — строго спросил он.

Циле опустила глаза.

— Отвязала и веди, нечего тут стоять без дела! — еще грознее сказал Алпукас.

Циле молчала.

— Смотри, чтоб больше сюда не таскалась, а то…

Циле подняла голову. И вдруг эта девочка со спокойными глазами, такая тихая, такая, казалось, пугливая, показала коготки.

— А ты что, нанялся следить за всеми? Что тебе надо?

Алпукас оторопело попятился. Ишь ты, порох! Еще, чего доброго, в драку полезет.

— Это наш луг! И корова наша! — топнув ногой, закричала девочка, и в ее больших глазах сверкнула ненависть. — Тоже указчик выискался!

— Ну-ну, ты потише! — не зная, что сказать, отступил Алпукас.

Он все еще не мог опомниться. Никогда мальчик не видел Циле такой.

— Выдерни кол! — решительно потребовала девочка.

Алпукас, опасливо косясь, взялся за кол. Его и тянуть не надо — он легко вышел из земли.

Девочка выхватила кол из рук Алпукаса, быстро смотала веревку и, кинув на мальчика полный презрения взгляд, ушла, ведя за собой корову. Нет, она не идет, она бежит… Алпукас ошарашенно посмотрел ей вслед. Некоторое время в кустах еще мелькало ее пестренькое платьишко, потом исчезло в вечерней мгле. Алпукасу стало отчего-то грустно. Наверное, он сделал что-нибудь не то. Опустив голову, мальчик задумчиво побрел по берегу.

— Вот злюка! — бормотал он растерянно.

Алпукас не чувствовал большого негодования, хотя Циле и выбранила его. А Ромаса ему даже стало жалко. Разве Алпукас знал, что так получится? Ромас мог бы предупредить, он не стал бы мешать. Впрочем, нет. Алпукас вволю посмеялся бы: плакса-вакса, совсем никудышная девчонка… Но сейчас ему не смешно. Неприятно… И неудобно…

А вот и Ромас. Он стоит на мостках, перекинутых через речку. Впрочем, какие там мостки — одно название. Вбито несколько кольев, переброшены жерди; да еще низенькие перильца, чтобы не свалиться. Мостки висят высоко, но весной, когда речушка разливается, вода почти касается жердей, а иногда покрывает их.

Ромас смотрел в омут. Что он там увидел, почему так уставился?

Алпукас тоже вступил на мостки, стал рядом. Над корягами и вымоинами крутились в темных воронках белые хлопья пены. Крутились, наверное, уже тысячу лет, а может, и больше. Дедушка был маленьким, они крутились. Какая старая речка!..

— В этом омуте водятся здоровенные язи, — как ни в чем не бывало сказал Алпукас. — Я в прошлом году под яром вытащил вот такого, как полено.

— Под каким яром?

— Во-о-он там, правее, — оживившись, показывает Алпукас. — Видишь, где крутит, вода бугром стоит.

Ромас наклонился через низенькие перильца. Из кармана куртки вылетел белый комок и, булькнув, ушел в воду. Ромас выбросил вслед руки, но поймал только воздух. Течение подхватило и унесло обрывок газеты.

— Что ты уронил?

Ромас молчал.

— У тебя что-нибудь было в кармане?

— Камешек, — упавшим голосом произнес Ромас. — Обыкновенный камень.

Потеря чертика была каплей, переполнившей чашу терпения Ромаса. Он еще издали заметил Алпукаса, который, притаившись за кустом, следил за Циле. Было досадно, однако Ромас не падал духом. Ловкач этот Алпукас, ничего не скажешь, провести его не просто. Но погоди!.. Все равно он встретится с Циле и подарит ей чертика. Эта игра — кто кого перехитрит — начинала ему по-своему нравиться. Но чертик утонул. Что теперь подумает Циле?.. Девочка так радовалась, когда Ромас обещал ей принести «что-то забавное», «такое, чего она еще не видела». Ведь он обещал!.. И не сдержал слова.

А виноват во всем только Алпукас. Если бы не он, все получилось бы иначе. Ромас припомнил и другие «грехи» приятеля, забывая, как водится, о своих: Алпукас в тот раз тоже прогнал Циле; он трус — чуть не удрал во время драки; он разиня — заблудился в лесу, забыл о сапогах, когда спрашивал сержант; он верит в приметы, боится привидений. «Грехов» набиралось все больше и больше.

Мальчики по-прежнему вместе ходили на стройку, разговаривали, но это была уже не та дружба, когда на лету схватываешь мысль товарища, угадываешь каждое его желание. Чего доброго, они и вовсе рассорятся!..

Алпукас сразу почувствовал холодок в поведении Ромаса и корил за это себя. Но куда большую долю вины он взваливал на эту злюку, на Циле! Она как черная кошка пробежала между ними. И вскоре Алпукас увидел, к чему это привело.

Однажды, придя на обед, ребята застали в горнице Марцеле и дедушку. На столе перед ней лежала бумага, стояла чернильница-непроливашка; дед был сосредоточен и даже несколько торжествен.

Дети подошли поближе.

— Что вы делаете, дедусь? — заинтересовался Алпукас. Марцеле обернулась и ласково привлекла к себе Ромаса.

— Да вот отписываем маме. Тревожится, бедняжка.

Ромас посмотрел на развернутый листок и тотчас узнал прямой, четкий почерк матери.

Марцеле, перехватив его взгляд, хотела отвлечь внимание мальчика, но было поздно — Ромас успел прочесть письмо. Оно было коротенькое, короче всех предыдущих.

Получив такое послание, Марцеле тут же забросила все дела и, призвав на помощь деда, взялась сочинять ответ. Уже целая тетрадная страничка была исписана, а письму еще не видно конца.

Дальше говорилось о делах и заботах семьи. Дедушка предложил написать об электростанции, о том, что осенью в избе загорится свет, что дети ходят на строительство. Марцеле сначала возражала, но потом дописала и от себя добавила, как идут работы, пожаловалась на сушь. Оставалось только пригласить двоюродную сестру в гости и передать поклоны от всей семьи.

Но, увидев Ромаса, Марцеле подумала, что он, вероятно, захочет что-нибудь сообщить матери, и спросила:

— А от тебя, Ромук, что написать?

Тот неожиданно выпалил:

— Напишите, что я хочу уехать отсюда!

Добрая женщина растерялась.

— Разве тебе тут плохо, сынок? Или надоело, по дому соскучился? — Она обняла его. — Ну посмотри на меня. Что с тобой?

Ромас вырывался и отводил глаза.

— Пусти, Марцелюшка, его, пусти, — вмешался дедусь. — Станет тебе такой большой мужчина обниматься! — Он решил все обратить в шутку.

Но Марцеле, охваченная чисто материнской нежностью, не понимала состояния Ромаса и все крепче прижимала к себе мальчика. Тогда он упрямо мотнул головой и вырвался из объятий тетки. Минуту он постоял посреди избы, чувствуя, что поступил не очень-то хорошо, и направился к Алпукасу, который, присев на край кровати, настороженно наблюдал за этой сценой. Ему тоже было не по себе. Теперь он прекрасно понимал, почему Ромас в последние дни стал таким, и это очень огорчало Алпукаса. Он всем сердцем привязался к товарищу и не хотел никому его уступать, хотя смутно чувствовал, что только одной его дружбы Ромасу недостаточно. Надо же было этой Циле совать нос в чужой огород! Алпукас затаил обиду и поклялся когда-нибудь жестоко отомстить девчонке. А пока надо спасать положение. Но как? Этого он не знал.

…После обеда Юле пошла на речку полоскать белье и купаться, а взрослые прилегли — это был недолгий полуденный отдых, когда валишься куда попало: на сено, в тень клети, на лужайку, в тот же миг засыпаешь и после короткой дрёмы так же внезапно пробуждаешься. Дети сидели на опушке и смотрели на редкие облачка, медленно движущиеся по небу. Сначала хотели идти на стройку, но в этот час она выглядела унылой и заброшенной. Работы велись нынче по-другому: вовремя начинали, вовремя кончали, вовремя шли и на обед. Если вначале хватались за все, что придется, одолевали с маху, а потом полдня простаивали, не зная, к чему и как приложить руки, то потом воцарилось настоящее деловое настроение, когда незаметно особенной спешки и суеты, но по сторонам поглядывать некогда: работается спокойно, уверенно и споро.

…Дети сидели молча. Молчало и все кругом: лес, поле, луг, речка изнывали от зноя. Солнце с высоты охватывало всю землю своими жаркими лучами, и только изредка откуда-то из неоглядных далей приплывала черная тень и, скользнув по полям и лугам, уходила по верхушкам леса. Увидев темное пятно, Алпукас торопливо прикрывал руками глаза, падал ничком и, прижавшись к земле, недвижимо лежал, пока тень не исчезала. Ромас смотрел, смотрел и не выдержал:

— Ты что, очумел?..

— Страшно! — сказал Алпукас. — Летит что-то темное, не иначе злой дух.

Ромас презрительно отозвался:

— Эх ты, голова!.. Тень по земле прошла. Тень от облака, понимаешь?

Алпукас обиженно возразил:

— Облако, да? Ты глянь, как оно медленно ползет. А это черное — как летучая мышь. У него голова, крылья, хвост. Ты присмотрись.

— Все они черные. Где ты видел белую тень?

— Тени, конечно, черные, но это не тень, я знаю.

Тут Алпукас снова увидел несущегося по полям «злого духа», который перемахнул через речку, промчался по холмам и был уже совсем рядом… Алпукас бухнулся на землю.

Ромас закричал во всю глотку:

— Бери меня, хватай меня! Га, смотри, почему он мне ничего не делает? Вот он, твой дух.

Алпукас снова сел.

— Думаешь, он так и станет на каждого встречного-поперечного кидаться? Он присматривается, выбирает. Раз пролетит — ничего, а в другой возьмет да и заденет хвостом.

— Выдумывают люди ерунду.

— Ты еще скажешь, и чертей выдумывают?

— Ясное дело, выдумывают.

— Болтай, болтай… Я сам чертей видел.

— Где это ты их видел?

— Прошлой зимой на Крушинной горе вместе с Вацюкасом Гайлисом. Хочешь, расскажу?

— Рассказывай, если охота, — равнодушно согласился Ромас, хотя его разбирало любопытство. — Все равно я знаю, что никаких чертей нет.

— Прошлой зимой в нашем колхозе умер кузнец Рокас. Он жил там, под Крушинной горой. Сильный-пресильный был, коня поднимал. А еще, говорят, он с нечистой силой водился.

Вот, значит, этот кузнец Рокас взял да умер. Вечером отец с матерью ушли на поминки. Остались дома только мы с дедусем да Юле.

Дедушка укачал Натале и сел плести путы, а я привязал веревку к салазкам и вышел во двор. Подмораживало. Днем малость отпустило, а к вечеру снова стало прихватывать. На крышах висели сосульки, длинные-предлинные, как клюв у аиста; проведешь палкой — звенят, словно бубенчики.

Одному кататься скучно. Я подумал про Крушинную гору, хотя дедушка в тот вечер не велел уходить со двора. И, как только подумал, страшно мне захотелось пойти на гору. Вот там накатаешься! Как рванешь — только ветер в ушах да комья снега из-под полозьев. Зазеваешься, чуть в сторону свернешь — зарябит в глазах. Бац! — и уже сидишь по горло в сугробе. В субботу и воскресенье там ребята со всей деревни собираются. Знаешь, как здорово! Катаемся до самой ночи!

Но тогда не было ни субботы, ни воскресенья, а одному на Крушинной не катание. Я только выехал со двора и скатился с откоса возле березняка. Полозья скрипят — наст крепкий. Салазки с ходу взлетели на другой холмик, и я, лежа на животе, снова припустил вниз. Оттуда рукой подать до Гайлисов. Мы с их Вацюкасом вместе в школу ходим, на одной парте сидим.

Но я и не думал заходить к Вацюкасу. Уже домой собирался. А тут, гляжу, выскакивает с санками Вацюкас, нахлобучил ушанку и катится ко мне:

«Что будем делать?»

«Покатаемся тут, говорю, на Крушинную дедушка не велит».

«Меня тоже не пускают», — пожаловался Вацюкас.

Съехали мы с одной горки, подняли стайку куропаток, потом с другой. Даже не заметили, как очутились возле дома кузнеца. Прямо за усадьбой — Крушинная. Правда-правда, мы не собирались туда! Но гора была рядом, в двух шагах. Ты бы тоже не утерпел.

Прокрались за гумном, чтобы нас не увидели в окно, и залезли на самую гору. К тому времени село солнце и вышел месяц. Ты бы поглядел, какой он был в тот вечер: я еще сроду такого месяца не видел — большущий-пребольшущий, и весь в тумане! Вынырнул из-за леса и уставился на нас. Смотрит и смотрит, прямо жуть берет. А тут еще на усадьбе кузнеца поминальную затянули. Стоим, кругом белым-бело.

Съехали мы с гребня, лезем опять вверх, а тут что-то шасть по склону. Мы стали, вылупили глаза.

«Видел?» — тихо спрашивает Вацюкас.

«Видел», — отвечаю.

А тут снова будто большим крылом черкануло по снегу, только поближе, чуть санки не зацепило.

Мы обмерли. Боимся с места тронуться.

«Кто это, Алпук?»

«Молчи, еще услышит!» — говорю.

«Страшно, Алпук, пошли отсюда».

Вспомнил я дедушкины рассказы про чертей. По вечерам он, бывало, сучит веревку или клумпы выстругивает и рассказывает, как черти передрались и развалили снопы на соседском поле. Или ехал человек верхом с базара, черти стащили его с коня, посадили на корягу среди болота, а сами ночь напролет гоняли жеребца до кровавой пены. Только под утро понял человек, что сбился с пути и чуть не сгинул в трясине. Как вспомнил я это, зубы застучали.

«Глянь, глянь, опять!» — ухватился за меня Вацюкас.

Так и есть — черти возятся. Может, дерутся за Кузнецову душу, может, пляшут на радостях, что она им досталась, уж и не знаю. Втянули мы головы в воротники и выбиваем дробь зубами. Еще бы! На белом склоне выросли два огромных страшилища с прямыми, как копья, рогами, волосатыми мордами и страшными копытами. Сначала они толкались, брыкались, бодались, а потом вошли в раж, и от пляски заходила ходуном вся гора.

Кружились они, валялись, прыгали… Как сейчас вижу: то дерутся, трясут косматыми мордами, то обнимаются, танцуют, сцепившись… — Алпукас таинственно улыбнулся. Он смотрел прямо перед собой куда-то вдаль и очень походил в этот миг на старого Суописа…

— Что же дальше?

— Кинулись мы к салазкам, слетели под гору, а потом что есть сил пустились по домам.

Я влетел в избу, кричу:

«Дедусь, черти дерутся!»

Дедушка оторвался от работы:

«Кто, кто дерется?»

«Да черти же! На Крушинной горе».

«Эк несет околесицу!» — обозлился дедусь.

Но, когда я выложил все, он схватил с крюка шапку, вскинул на плечо ружье — и за дверь. Одному оставаться боязно, и я выскочил следом.

Дедушка идет быстро, а я вприпрыжку поспеваю за ним, на ходу оправдываюсь, что всего один разок скатился… Под горой я остановился — дальше меня силком не затянешь! Дедушка свернул с дороги, пригнулся и скрылся за холмом.

А черти знай выплясывают на обрыве. Издали-то мне еще лучше видно.

Тут снова появился дедушка, только на другом скате горы. Но почему он идет не к чертям, а в другую сторону? Этого я никак не могу взять в толк. Пройдет немного, остановится и опять крадется по откосу. Должно быть, испугался чертей и домой подался.

Потом вижу, в лунном свете блеснуло ружье: ба-бах!

Чертей как ветром сдуло. Видать, выстрелы испугали. Вокруг опять спокойно, тихо.

Жду-жду дедушку, а его все нет и нет. Наконец появился из-за холма. Смотрю — тащит что-то в руках. Подошел ко мне и кинул на снег.

«Вот они, твои черти!»

Я глянул — зайцы! Откуда они взялись?

А дедушка смеется:

«Косые — чудной народ. Трусы-то они трусы, а между собой подраться любят. Как разойдутся — вплотную подходи, не заметят. Они, вишь, выскочили на холмик поразмяться, а месяц светит, тени далеко ложатся. Вот вам черти и померещились…»

— Э-э, храбрецы, зайцев за чертей приняли! — снисходительно улыбнулся Ромас. — Я же говорю — люди выдумали, никаких чертей нет. А ты еще споришь.

Алпукас тоже улыбнулся, но как-то невесело, с сожалением. Его задело пренебрежение Ромаса.

В тот день Ромас и Алпукас пришли на стройку с большим опозданием. Черти помешали.

— Ромас, пошли на рыбалку!

Ромас мотнул головой.

— Все равно не клюет.

— Ребята обещали прийти к школе. Собирались купаться.

— Вода холодная.

— Ромас, а шалаш? — вспомнил Алпукас. — Давай строить.

— Что толку от шалаша?

— Что? Ночевать будем. Рыжика приведем. Ты же все время хотел.

— Мало ли что хотел.

Алпукас загрустил. Был послеобеденный час — самый приятный в субботу. Самый приятный потому, что все работы на сегодня закончены, до сумерек уйма времени — балуйся, купайся с ребятами, рыбачь, и впереди — целое воскресенье… А Ромас вдруг скис.

Послонявшись по двору, дети направились в избу. Здесь сегодня было шумно. Все, словно сговорившись, насели на Юле. Дело в том, что колхозная молодежь вместе со студентами решила провести маевку. Афиши обещали обширную программу: представление, песни, игры. Будет что посмотреть. Йонас, вернувшись с торфяника, сразу принялся чиститься, наводить глянец на башмаки, в которые и без того можно было смотреться как в зеркало; вывязывал и никак не мог вывязать галстук: узел получался то с кулак, то с пуговку.

Отец тоже собрался — нужно договориться с людьми насчет лесных работ. Марцеле вызвалась пойти вместе — ей хотелось разыскать старика Аугустинаса, чтоб отвез на почту письмо. И только Юле не собиралась на вечер. Вот домашние и взяли ее в оборот. Но девушка не уступала, отрицательно качала своей красивой головкой и отбивалась от всех.

— И в кого ты, детка, удалась? — упрекала ее Марцеле. — Все не по-людски, все шиворот-навыворот. Как вобьешь что-нибудь в голову — не переговорить. Добро бы, одеть было нечего, а то ведь…

— Вот еще! Что я, студентов не видела! — артачилась девушка.

— А ты, Юленька, не смотри на студентов, — посоветовал дедушка. — Что на них смотреть? Ты представление смотри, веселись как положено.

— Скажете тоже, дедусь! — усмехнулся Йонас. — Студенты будут показывать спортивные выступления, песни петь. Попробуй не смотри на них! И не захочешь — увидишь. Как они сюда приехали, все девки с ума посходили, на работу идут расфуфыренные, словно на бал.

— Ты бы лучше за своей Пра́не поглядывал, нечего печалиться о других! — сверкнула глазами Юле. — К ней уже Ала́ушас подкатывается — все цветы под окошками вытоптал.

Йонас сразу замолчал, будто воды в рот набрал.

— Пойди, Юленька, умойся, обрядись и ступай, — не унимался старик. — Повеселись. Я уж тут один управлюсь. Нечего тебе в четырех стенах сидеть, ты же не старуха богомолка.

Юле еще поломалась, пофыркала: там, мол, ничего интересного не будет; что она, маевок не видела? Но мать с дедом не отступали, и девушка наконец сдалась.

Алпукас не сводил глаз со взрослых. На маевки его еще не пускали. А сегодня?

— Мы с Ромасом тоже пойдем, — сказал он таким голосом, словно все давно решено. — Говорят, интересное представление.

— Вот тебе и на! Одну силком не вытащишь, а эти ровно смола прилипли! — всплеснула Марцеле руками. — Вы же каждый божий день околачиваетесь на стройке! Не надоело еще?

— Каждый день! — ощетинился Алпукас. — Каждый день там представления не бывает. Все ребята придут: и Забулюкас, и Вацюкас, и Пранис — все. Чем мы хуже?

Последний довод — «все ребята придут» — казался мальчику самым веским. Против него-то мать не устоит. Так уж водится у детей: что делает один, непременно положено и другому.

Марцеле заколебалась:

— Я уж и сама не знаю… Как, отец, пустим их или нет?

Юрас пожал плечами. У него и так немало забот. Обычно лесник мало занимался детьми. Но подчас «находило» на отца рвение повозиться с малышами, и тогда он играл с ними, катал на закорках, водил в лес, вырезывал игрушки, был ласков и добр. Дети таким дням не могли нарадоваться.

Но скоро «воспитательный» порыв ослабевал, и Суопис снова с головой уходил в свои заботы. Коль на то пошло — есть и без него кому последить за ребятишками.

— Как хотите, так и делайте, недосуг мне за ними бегать. Надо рабочих искать, — ответил он, будто кто-нибудь требовал, чтобы он не спускал глаз с мальчиков.

Тогда взгляд Алпукаса обратился к дедушке. Слово старика было решающим в таких делах.

— Мы, дедусь, совсем недолго побудем, — подлаживался Алпукас. — Посмотрим представление — и домой.

Он был уверен, что старик почмокает, почмокает губами и согласится. Дедушка редко отказывал детям. Но тут он совершенно неожиданно заявил:

— Нечего вам полуночничать. Умаялись за день, отдохните. Еще насмотритесь. Пусть сегодня другие сходят.

Алпукас даже не пытался больше просить. Мальчики вышли из избы. Когда Марцеле с Юрасом и Юле ушли, на усадьбе стало тихо, словно в лесной глуши. Алпукас отозвал Ромаса в сторонку:

— Ромас, может, и нам податься?

— А что там делать? — холодно ответил тот. — Еще и не пускают.

Тон приятеля снова неприятно задел Алпукаса. В другое время Ромас сразу ухватился бы за такое предложение, запрыгал от восторга, сам выдумал что-нибудь занятное, а тут… Но Алпукас твердо решил осуществить свое намерение. Другого такого случая не представится. Надо лишь уговорить Ромаса, дальше все пойдет как по маслу.

Он сказал:

— Жалко, что не пускают. Ребята соберутся… Все придут, только нас не будет.

Но и это не подействовало.

— Ребята хотели разложить костер и печь грибы. Знаешь, как вкусно! — продолжал соблазнять Алпукас. — Нужно соли прихватить — без соли грибы не еда, мутит…

— А где возьмешь грибы? Может, их еще и в помине нет.

— Как — нет, я сам видел! Маслят, сыроежек — хоть завались. Даже боровики есть, девчонки насобирали, обещали принести.

— Дедушка пойдет на сеновал и сразу хватится нас.

Алпукас уловил в голосе Ромаса нотку интереса и принялся уговаривать:

— Понимаешь, он не пойдет спать, пока все не вернутся. Натале одну не оставишь — она же всего боится. Дедусь приляжет на кровать и подремлет…

И Ромас не устоял.

Мальчики заглянули в избу. Старик только что уложил Натале и, с трудом одолевая дрёму, устало бродил по комнате.

— Ступайте ложитесь, пора уже. Отоспитесь, утром снова будете как огурчики.

Алпукасу и Ромасу только того и надо было. Они выскочили во двор, отошли за гумно и пустились по тропинке вдоль леса. Перевели дух только у речки, где были сколочены дощатые подмостки, тускло освещенные карбидовыми лампами. Ребята остановились на краю площадки; идти в гущу толпы они не решились. Мальчики засели в кустах и стали высматривать знакомых.

На ровной вытоптанной лужайке было шумно и тесно. Народу набралось полно, а со всех сторон продолжали подходить юноши, девушки, мужчины, женщины, старики. Все перемешались, громко говорили, смеялись. Тут же сновали дети, с радостным визгом гоняясь друг за другом. Глядя на веселое оживление, Алпукас и Ромас пожалели, что им нельзя ходить на маевки.

— Давай прогуляемся, — предложил Алпукас. — Нечего тут торчать. На свет вылезать не будем, а в темноте я первый замечу наших.

Мальчик не хвастал: он и в самом деле видел в темноте не хуже кота.

Они несколько раз обогнули лужайку, битком забитую людьми. Алпукас посматривал по сторонам, словно кого-то выискивал.

Представление уже началось. Со сцены доносился шум, грохот: кто-то кричал, топал ногами, раздались выстрелы. Довольные зрители громко отпускали замечания:

— Ишь как облапил!

— Крути, крути его, чего ждешь!

— А силен, дьявол!

— Не зевай — за спиной!

Детям тоже хотелось глянуть на сцену, но они не осмелились подобраться поближе к подмосткам, а на лужайке негде было яблоку упасть. Лишь по краям толпа немного редела. Мальчики ходили вокруг, шныряли среди людей, как плотва между щук, толкаясь, налезая на чьи-то ноги. Один раз чуть не нос к носу столкнулись с отцом, который с кем-то беседовал.

— Откуда столько ребятни набралось? — услышали они знакомый голос. — Мы своих дома оставили, голова спокойна.

Они решили держаться подальше от этого опасного места.

Скоро мальчики доходились до того, что чуть не валились с ног, а Алпукас все еще оглядывался, высматривая кого-то. Уже теряя надежду, он заметил вдруг стайку девочек, а среди них…

Оставив Ромаса, Алпукас как можно незаметнее подобрался поближе.

— Циле! — тихо позвал он.

Увидев Алпукаса, девочка резко отвернулась.

— Циле, поди сюда, я тебе что-то скажу!

Девочка даже ухом не повела, стояла как вкопанная.

— Циле, ты слышишь?

Циле демонстративно отошла в сторону и довольно громко пробормотала:

— Лезут тут всякие, покоя от них нет!

Алпукас ненавидел ее сейчас больше, чем когда-либо, но продолжал уговаривать:

— Тебя Ромас ждет, иди быстрей!

Девочка обернулась, нерешительно шагнула и снова остановилась.

— Говорю, что ждет!

Она не тронулась с места. Терпение Алпукаса лопнуло, он ткнул ее в бок и, схватив за руку, потащил за собой. Циле противилась, но не очень настойчиво и постепенно продвигалась вместе с Алпукасом сквозь толчею. Но внезапно она одумалась и резко вырвала руку.

— Пошли, тебе говорят! — снова вцепился в нее Алпукас.

Тут и увидел их Ромас.

— Ты что с ней делаешь? А ну, отпусти! — подскочил он. Алпукас шмыгнул в толпу, оставляя их вдвоем.

Очутившись на другом конце лужайки, он медленно побрел меж кустов лощины. Мальчик был доволен, что добился своего и привел к Ромасу эту осу. Хорошо, что Ромас вовремя их заметил, а то бы еще удрала. Ну и злюка!.. Полюбуйся, полюбуйся на нее. Алпукас на такую и глядеть не хочет. Ромасу нравится — ну и пусть! Интересно, что они там делают? Опять уговариваются где-нибудь встретиться?.. От этих мыслей Алпукасу стало грустно. Одинокий, всеми забытый, блуждал он в орешнике, не замечая, что приближается к месту, где оставил Ромаса с Циле. Вот и они за кустом… Алпукас нерешительно остановился. О чем они говорят? Послушать бы одним ухом! Мальчик вытянул шею, но за гулом толпы ничего не мог разобрать. Подошел поближе. Доносились только обрывки слов. Став на четвереньки, он ящерицей пополз вдоль кустов. Под коленом хрустнула ветка.

— Ой, кто это? — раздался тоненький голосок Циле.

Ромас успокоил:

— Никого. Кто там может быть?

— Ты не слышал, как затрещало?

— Ветка сломалась.

Снова заговорили вполголоса. Но теперь Алпукас слышал каждое слово. Высокий голосок все время переплетался с низким, в котором не слышалось ни тени насмешки или грусти; он звучал дружелюбно, мягко, и это сильнее всего удручало Алпукаса.

— Я тебе тогда одну вещицу приносил, — сказал Ромас.

— Какую?

— Не скажу, все равно ее уже нет.

— Куда же она девалась?

— Упала в омут.

— Наверное, Алпукас бросил.

— При чем тут Алпукас? Я сам нечаянно уронил: наклонился над перилами, и она выскользнула из кармана.

— Жалко было?

— Ясно, жалко.

— Ты не плакал?

— Чего мне плакать? Просто так было жалко — очень хорошая вещь.

— А что это было?

Ромас промолчал.

— Скажи, — попросила Циле.

— Зачем? Все равно она теперь на самом дне.

— С рыбками играет.

— С лягушками, — сказал Ромас.

— Нет, с рыбками. Но ты все-таки скажи, что это было. Я хочу знать. Все равно ты должен мне сказать. Скажи!

— Ничего особенного не было, — пробурчал Ромас. — Фарфоровый чертик.

— Чертик? — удивилась Циле. — Я не хочу чертика.

— Ты не знаешь, какой он, — сказал Ромас. — С рогами, с хвостом, а язык красный, три раза вокруг шеи обвивается.

— Я, наверное, боялась бы, — неуверенно протянула Циле.

— Чего там бояться? — засмеялся Ромас. — Знаешь, какой забавный! Он у меня в комнате стоял на полочке. Я на него сто раз в день смотрел.

— Тогда жалко, — вздохнула Циле.

— А я тебе принесу… — тихо шепнул Ромас.

Алпукас забыл об осторожности и подался вперед. Закачались ветки, еще раз треснул все тот же сухой сучок.

— Ой, кто там? Пойдем отсюда.

— Не бойся, какая-нибудь собака лазит.

Алпукас увидел, как две тени отделились от куста и растаяли в темноте. Он прислонился к орешнику и долго сидел, о чем-то думая.

— В омуте… — бормотал мальчик. — Язык три раза вокруг шеи обвился. Скажи ты!..

Он поднялся и пошел к лужайке.

Веселье было в самом разгаре. На подмостках вовсю старались колхозные музыканты. То громко заливалась, то тихо журчала гармоника; то щебетала, то рассыпалась соловьиными трелями скрипка; охая и гукая, как филин, вторил ей кларнет.

На площадке кружились пары, там и здесь раздавались возгласы: «У-ха! У-ха-ха!..»

Из-под ног разошедшихся танцоров взлетали клубы пыли.

Алпукас хотел вернуться на прежнее место и подождать Ромаса, но то, что он увидел, заставило его остолбенеть. Юле, которая упорно не желала идти на маевку, только и знала, что смеяться над студентами, эта самая Юле теперь лихо отплясывала, так что раздувался подол платья, а толстые светлые косы бились по плечам. И с кем же? Алпукас сразу узнал чернявого студента, который в тот памятный вечер помог привести домой дедушку и спорил со стариком о земле и солнце. Ай да Юле, ай да затворница!

Алпукас, следуя за танцорами по краю лужайки, не спускал с них глаз. Мгновенно забылись и Ромас, и Циле, и фарфоровый чертик.

Музыка смолкла. Юле и студент медленно выбирались из толпы. Алпукас двинулся за ними.

— Ну как, Юлечка, надумала? — спросил студент.

Алпукас замедлил шаг. Он вовсе не желал подслушивать. Хватит с него слежки за Ромасом и Циле, до сих пор неловко. Но невольно услышал слова студента — тот говорил, ничуть не стесняясь, словно они с девушкой были одни в глухом лесу.

— Сама ведь должна понимать. Ну как? Отвечай!

Юле молчала, а студент не отставал. Он на чем-то настаивал, к чему-то принуждал ее. Юле непременно должна согласиться, иначе… иначе нельзя. И пусть решает сейчас… тянуть нечего.

Тут Алпукас почувствовал себя глубоко уязвленным. Да что, в самом деле, этот студент привязался к Юле, покою не дает!.. В мальчике заговорило чувство мужского достоинства. Он должен защитить сестру от этого наглеца! Кто заступится за нее, если не брат? Сейчас Алпукас подойдет и строго скажет: «Ну-ка, проваливай отсюда! Это моя сестра, не дам в обиду!»

И Алпукас представил себе, как смутится черномазый, как Юле будет благодарить брата за то, что он турнул навязчивого студента.

Мальчик хотел было уже привести в исполнение свое намерение, проучить нахала, но внезапно остановился. Юле… Юле, которую он представлял себе огорченной, растерянной, видимо, вовсе не нуждалась в заступниках: склонив голову, она тихо смеялась чему-то. Мало того: Юле не только смеялась, она что-то говорила, объясняла студенту, и голос ее журчал нежно и ласково, как песенка иволги. Она умела быть такой, когда хотела, и тогда ни мать, ни дедусь, ни сам отец ни в чем не могли ей отказать.

Алпукас страшно рассердился на сестру. «Ишь ты какая! Ну погоди, что тебе дома скажут! Добром это не кончится!.. Ой, не кончится!..»

Он постоял немного, хмуря брови, потом разочарованно махнул рукой и ушел, показывая этим крайнее презрение.

Воскресное утро занималось ясное, свежее, словно умытое в речке. На заре покрапал дождик, смыл пыль с травы, деревьев, крыш, напоил иссохшую землю, и теперь все разом оживилось, зазеленело, дружно пошло в рост, красуясь своим нарядом — по-летнему легким, расшитым блестками росы, пылающими в первых лучах солнца.

Суописы встали позже обычного: вчера вернулись за полночь, а сегодня воскресенье — можно отоспаться. Только дедушка, ранняя птаха, поднялся на рассвете, поздоровался по-своему с землей и солнцем; выгнал и привязал на лугу корову: буренка, высовывая шершавый язык, принялась хватать росистую траву; выпустил уток, и птичья орава тут же заполонила двор; сходил посмотреть Гнедка, который пасся всю ночь на лугу.

Когда все было проверено, сделано, улажено, старик принес вязанку хвороста. Тем временем проснулась Марцеле, за ней остальные и тотчас стали умываться, бриться, чиститься.

Воскресенье!

За завтраком у всех было бодрое, приподнятое настроение. Заговорили о вчерашней маевке, о представлении.

— А сторож-то, который стрелял в вора, — вылитый наш Амбразеюс, — подивилась Марцеле. — Ходит, будто селезень: голова задрана, топ-топ вперевалочку.

— Это был Пра́нис Ужбалис, — отозвался Йонас.

— Ну и сказал — Пранис! — не поверила Марцеле. — Тот еще не успел опериться, а этот уже мужчина в летах.

— Да Пранис же, мама, — упорствовал Йонас. — Я видел, как они переодевались.

— И мне показалось, на Праниса смахивает, — заметил лесник.

— Да не он совсем, и голос не тот.

— На то и представление, каждый рядится, чтоб его не узнали.

— А кто вором вырядился? — спросил дедушка.

— Гру́бисов Ста́сюс.

— Стасюс? — снова удивилась Марцеле. — Это каких же Грубисов? Что у леса живут?

— Ну да, он еще с Ане́ле Поджю́те гуляет.

— С Поджюте! То-то я смотрю, улыбается и все на первый ряд глаз кидает! А как в бочку залез — высунется и подмигнет, высунется и подмигнет, будто знаки кому делает. Пригляделась я — все сидят, одна Анеле зарумянилась, как маков цвет, и пальцем — ну-ну — грозит. Так, стало быть, Стасюс!.. А мне все думалось — Брузгюс. Ноги колесом, руки граблями — страх смотреть.

Мальчики не участвовали в разговоре, но у Алпукаса давно чесался язык: хотелось поддеть Юле, да все не приходилось к слову. Он и кроме маевки кое-что знает. Вчера Алпукас долго не мог уснуть. Слышал, как пришли отец с матерью, потом разглядел в щелочку, что у гумна остановились две тени и долго-долго шептались. Да, Алпукас кое-что знал…

Мальчик с усмешкой глянул на задумчивую Юле и хихикнул. Однако никто не обратил на это внимания.

Алпукас снова впился в нее глазами.

— Юле!.. Хи-хи-хи!..

Та подняла голову.

— Ты чего скалишься? Зубы продаешь?

— Хи-хи-хи!.. С кем ты вчера была?

Девушка непонимающе смотрела на брата.

— Хи-хи-хи!.. Кто тебя провожал?

Юле вспыхнула, как жар. Все обернулись и уставились на растерянную, зардевшуюся и от этого еще более похорошевшую девушку. Торжествующий Алпукас состроил уморительную рожицу. Вот это отомстил! Будет знать, как смеяться со студентом! Что скажут отец и мама?..

Но внезапно Юле заявила:

— С завтрашнего дня иду на стройку. Хватит мне дома сидеть. Я уже потолковала с председателем колхоза. Когда достроят электростанцию, говорит, смогу там остаться.

Все опешили. Юле — на стройку? Что это на нее накатило?

Первым опомнился дедушка:

— Вот и ладно, Юленька! Присмотришься, поучишься, а потом, ежели понравится, и работать там останешься. Каждый по душе находит дело, когда время приспело.

— Да как же, доченька? — заохала Марцеле. — Ни с того ни с сего — иду!.. Или так уж там сладко? Трудно будет… Мужчина — дело другое, а девушка…

— Ничего, — поддержал сестру Йонас, — обвыкнет. У нас одна на шофера, другая на машиниста выучились и работают не хуже мужчин.

— Может, еще подумаешь, Юленька? — отговаривала мать. — Куда спешить? Не сбежит твоя станция.

— Я уже все решила. Председатель обещал послать на курсы.

— Пусть идет, — поддержал отец. — Ничего путного дома не высидит. Разве мало там колхозных девчат работает?

Разговор пошел об электростанции, о будущей работе Юле. Все хвалили ее выбор, только мать вздыхала, побаиваясь, что будет трудно с непривычки. Об Алпукасе все будто забыли, и он сидел повесив нос. Только вставая из-за стола, отец покосился на него:

— А ты, Алпук, откуда все больно хорошо знаешь? Уж не было ли вас на маевке? Один раз мне вроде бы показалось…

Алпукас уже выбирался из-за стола, бормоча:

— Тоже выдумают!.. Что мы там забыли?..

— Ты погоди, погоди, — попытался задержать его отец. — Вроде бы мне показалось…

— Ну да, пойдут они. Делать им там нечего. Мало набегались за день, — вступился за мальчиков дедушка. — Я сам их отправил спать. Так, мелет пустое.

Отец покачал головой. Может, и в самом деле показалось, разве разберешь…

Алпукас поспешил выбраться вон из избы. Лучше не вертеться без нужды на глазах. Вместо того чтоб досталось Юле, чуть самому не влетело. Вот как неудачно все складывается порой!

Полдня Алпукас и Ромас проторчали дома. Ни тот, ни другой не упоминал о вчерашней вылазке. Настроение у обоих было неважное. А потом Алпукас куда-то исчез, как сквозь землю провалился. Ромас поискал его по двору, но приятеля нигде не было. Подождал — тот не появлялся. Ну и пусть. Нет — и не нужно! Мальчик зашел за клеть и вытянулся на траве. Тут его укусил муравей. Вскочив, Ромас двинулся к речке, сел на камень. Куда же все-таки мог деваться Алпукас?..

Речушка журчала, несла травинки, листья, щепки. Возле камня у ног мальчика образовалась маленькая заводь. Попав сюда, былинки плавали по кругу, не находя выхода, прибивались к берегу.

Ромас глядел на заводь, и в нем постепенно накапливались беспокойство и досада. Все неприятности последних дней — потеря чертика, нелады с Алпукасом, неудачное свидание с Циле — все это теперь словно собралось и бессмысленно кружилось здесь, в этой грязной лужице. Он не выдержал, схватил камень, запустил в заводь, так что брызги разлетелись во все стороны, и, не оборачиваясь, медленно пошел вдоль берега.

Заняться чем-нибудь?.. Но одному ни за что не хотелось приниматься. Алпукас тоже хорош! Даже не сказал, куда идет. Должно быть, на деревню к ребятам… Это еще больше удручало Ромаса.

«Возьму и сбегу отсюда!» — сказал он сам себе.

Мальчик даже остановился, так неожиданно и сильно захватил его новый замысел. Отомстить Алпукасу за все — за Циле, за чертика, за то, что удрал к ребятам, за…

Ему доставляло удовольствие думать, что Алпукас будет горевать, когда хватится Ромаса. Так ему и надо, пусть не сует нос куда не следует!

Пока Ромас строил мстительные планы, Алпукас был уже возле омута. Торопливо раздевшись, он ступил на мостки. Жерди закачались, заходили. Он нашел место, где в тот вечер стоял Ромас, нагнулся и стал вглядываться в глубину. Вода бежала издалека, омывала по пути корни деревьев, кусты, билась в берега, катилась, журчала, плескалась по камням, задерживалась в омуте и, крутясь водоворотами, снова устремлялась вдаль по перекатам, порогам, через кустарники…

Алпукас набрал полные легкие воздуха, зажмурился, готовясь нырнуть, но приостановился. Открыл глаза, постоял, оглянулся. Вокруг было тихо. Ни звука, только песня речки — однообразная, монотонная. Алпукасу стало жутко. Он не раз купался, нырял в омуте, но всегда вместе с ребятами. Целой ватагой… А теперь одному все почему-то казалось подозрительней, страшней. На миг где-то проползла мысль: может, в другой раз, может, прийти с Ромасом… Но он быстро отогнал сомнения, зажмурился и, уже ни о чем не думая, кинулся вниз головой в самый водоворот.

Его охватил прохладный и густой сумрак. Работая руками и ногами, он быстро достиг дна. Оно было мягкое, илистое. Алпукас опустился на четвереньки, стараясь подольше продержаться под водой, и ощупывал дно. Рука схватила камень, скользкий, как гриб. Воздуха в легких было еще достаточно, но он чувствовал, как понемногу отрывается от дна, всплывает. Уже только кончики пальцев касаются ила… уже светлеет…

Алпукас вынырнул возле самых мостков. Выбравшись на берег, он огляделся. Так ничего не выйдет. Мальчик нашел увесистый булыжник и, передохнув, снова нырнул. Совсем другое дело. Зажав в коленях камень, он ползал по дну, обыскивая и ощупывая каждую пядь. Закололо в груди. Чем дальше, тем становилось трудней. Перед тем как всплыть, он посмотрел вверх. В густом тумане двигалось, колыхалось солнце — маленькое, желтое, над головой повисли переломленные мостки. Алпукас отпустил камень. Мимо прошмыгнула стайка мальков и рассыпалась по сторонам. Следом молнией пронеслась длинная тень, но, видимо испугавшись еще большей тени, метнулась вбок и пропала. Алпукас хотел пугнуть щуку, приоткрыл рот, чтобы крикнуть, и хлебнул воды. Вынырнув, он долго фыркал и отплевывался.

Закоченев, мальчик сидел на мостках и отогревался на солнышке. Куда же мог деваться чертик? Больше лезть в воду не хотелось. Напрасно вздумал искать. Разве тут найдешь? Он снова прошел на то место, где стоял Ромас, всмотрелся в воду, несущую щепочки, листья, кузнечиков, жуков… Но ведь здесь течение, мелькнула мысль. Быстрина. Значит, могло отнести дальше. Алпукас перешел на другую сторону. И вернее всего, унесло… Как он раньше не сообразил?

Мальчик нырнул по другую сторону мостков. Дно здесь было тверже, каменистее. Он хватал каждый попадавшийся твердый предмет и тотчас отпускал. Алпукас пропахивал широкую борозду поперек омута, откидывая камни, ракушки, разбухшие грибы и коряги. За ним вздымались кверху клубы ила и снова медленно оседали, ложились по течению на дно.

Светлеющий желтый обрыв берега казался очень далёким. Нужно спешить. В голове шумело, рябило в глазах. Временами он выпускал изо рта пузыри. Мальчик знал — когда вырвется последний глоток воздуха, надо немедленно оттолкнуться от дна. Внезапно его рука наткнулась еще на что-то скользкое, твердое. Он чуть было не отбросил, но тут же мелькнула мысль: чертик! Алпукас изо всех сил оттолкнулся от дна и тут же высунулся из воды по пояс. К его удивлению, он был у самого берега. Мальчик разжал ладонь, и фарфоровая фигурка заиграла на солнце всеми красками. Да, он не ошибся. Обрадовавшись находке, Алпукас выбрался на берег, повалился на песок — так он измучился — и стал с любопытством рассматривать чертика, того самого чертика, о котором Ромас говорил Циле.

После обеда мальчики не пошли ни в деревню, ни в лес. Почему-то идти никуда не хотелось. Они бесцельно слонялись по двору и вокруг избы, сидели на приступке клети. Ромас не замечал, что Алпукас чем-то взволнован, что-то хочет сказать, но не решается. Он был занят своими мыслями. Обдумывая план побега, мальчик понимал, что сидит здесь, гуляет, видит все это, может быть, в последний раз, но не чувствовал ни жалости, ни грусти. Наоборот, настроение у него было приподнятое: скоро начнется что-то новое, неизведанное. Не знает Алпукас, и ни одна душа не знает, никто-никто, только он один. Ромас так вызывающе и загадочно поглядывал на Алпукаса, что тот даже смутился:

— Ты чего?

Ромас напустил на себя таинственный вид:

— Скоро узнаешь новость.

— Какую новость?

Но Ромас, не пускаясь в объяснения, хитро усмехался. Алпукас и вовсе растерялся, даже спрашивать перестал. Его уже не радовал чертик, с таким трудом извлеченный из омута.

Вечером, когда Алпукас побежал загонять птицу, Ромас пробрался в горницу. Надо было посмотреть, что можно прихватить в дорогу. Первым делом, конечно, ботинки — они под кроватью. Лыжный костюм — на стуле. Все? Нет. А собранные на стройке цветные камешки, а найденное в лесу крыло ястреба? Их тоже нужно взять. Теперь уже все? А-а, деньги! Тут он даже стукнул себя по лбу, вспомнив, что перед отъездом мать передала деньги тетке Марцеле. Что делать? Как их выманить? Без денег в такое путешествие не пустишься. А может, они случайно здесь?

Он открыл чемодан. Сверху лежало что-то завернутое в газету. Ромас развернул бумагу и ахнул. У него в руках был чертик — с позолоченными рожками, раздвоенными копытцами и огненно-красным языком, трижды обвившимся вокруг шеи… В первое мгновение Ромас подумал, что кто-нибудь купил ему игрушку. Может, Марцеле или Йонас?.. Нашли в городе и купили… точно такую же. Но как они подгадали? На всякий случай мальчик осмотрел ножку уродца. На ней он выцарапал когда-то две буквы: «Р. Ж.», что должно было означать: «Ромас Жейба». Он был немало удивлен, увидев на копытце те же самые знаки. Значит… значит… это тот же самый чертик, который утонул в омуте… Но как он здесь очутился? Кто достал его со дна?

Стоя на коленях, Ромас вертел в руках игрушку. Постепенно он стал кое-что соображать. Не Алпукаса ли это работа?.. Куда он исчезал?.. Говорит, гонялся за какой-то птицей со сломанным крылом. Так вот что это за птица… Но как он достал?.. Может, каким-нибудь черпаком? Может быть, течение вынесло и Алпукас случайно увидел чертика на берегу? Но зачем он ходил к омуту? Никакой надобности не было. Наверное, как-нибудь проведал случайно и тайно хотел порадовать… Ведь он и Циле привел ради него… Алпукас всегда такой душевный, простой. А Ромас еще злится, хочет бежать…

Мальчик даже расстроился от этих мыслей. В груди что-то дрогнуло, начало захлестывать, подыматься все выше и выше, подступая к горлу. Алпукас… Ромас вспомнил, как не по-товарищески вел себя, смеялся над ним, обижал…

Мальчик задумчиво вышел из горницы.

Алпукас привязывал калитку у хлева.

— Алпук!

Тот обернулся.

— Алпук, это ты… ты его?..

Алпукас, глянув на чертика, кивнул.

— Но как ты достал?.. Там глубоко!

— Нырял.

— Нырял?

Алпукас сразу вырос в глазах Ромаса. Прыгать в омут, искать на дне черта — для этого нужна отвага, это уже приключение, и, наверное, захватывающее. Ромас, огорченный, что сам не участвовал в этих поисках, даже упрекнул друга:

— Что же ты, Алпук, мне ничего не сказал? Пошли бы вместе. Вдвоем лучше. Правда?

— Ясно, вдвоем другое дело.

— Но откуда ты, Алпук, узнал?..

Алпукас вдруг смутился.

— Там, за кустом, вы шептались… я подслушал…

— Это совсем неважно, что ты подслушал, — успокоил его Ромас. — Только почему ты мне не сказал, что идешь? Надо было сказать. А там глубоко?

— Глубоко, — буркнул Алпукас.

— И тебе не страшно было одному? И ты ничуточки не боялся?

Алпукас оживился. Он рассказал, как вначале было страшно, нырял с камнем, видел щуку… Теперь она превратилась в чудовище размером с доброе бревно… Чуть не захлебнулся, желая ее пугнуть… Камни, коряги… малюсенькое солнце… переломившиеся мостки…

— Алпук, дай руку! — восторженно вырвалось у Ромаса. — Ты смелый и добрый. А я-то еще хотел убежать!

— Убежать?

Ромас без утайки рассказал о своем намерении.

— А теперь не сбежишь? — недоверчиво спросил Алпукас.

— Нет, — заверил Ромас. — Никогда. Но и ты без меня ничего не делай: вместе так вместе!

— Ладно, всё вместе!

Они по-мужски пожали друг другу руки, открыто и смело глядя в глаза.

По деревне словно в колокол забили — возвратился Брузгюс! Все уже свыклись с мыслью, что ворюге наконец-то прищемили хвост, и вот теперь он вернулся с тем же самым узелком, не успев даже доесть сало и лук, которыми его снабдила на дорогу жена. И не просто вернулся. Кто-то встретил его по дороге, кто-то успел заскочить к нему домой. Сам Брузгюс особенно не распространялся: такой уж он молчун. Зато жена наплела с три короба. Получалось, бедняга Брузгюс ни сном ни духом не виноват. Да и прежде-то был ли он хоть в чем повинен?.. Мухи человек не обидел за всю свою жизнь, былинки у муравья не отнял. Только злые языки, как цепные псы, брехали на мужа. А теперь из-за этого оленя, провались он в тартарары, затаскали беднягу. Станет он стрелять в такую образину, как же…

Первыми весть о Брузгюсе принесли в дом дети:

— Дедусь, знаете? Брузгюс вернулся!

— Сегодня утром! — добавил Ромас.

— Кто вернулся? — поднялся из-за стола лесник.

— Брузгюс… Говорят, он ни при чем.

— Ха, ни при чем! Как так — ни при чем? — Дедусь рылся по карманам и не мог найти табакерку.

— Вы точно слышали? — усомнился отец.

— Точно, точно, — уверяли мальчики. — Все только о том и говорят.

Лесник постоял посреди избы, потом схватил с крюка фуражку и быстро вышел. В окно было видно, что он направился по тропинке к Керейшису.

Старик принялся расспрашивать детей, но они больше ничего не знали: вернулся, и всё тут. Им самим не терпелось разузнать поподробнее об этом деле. Но у кого? В доме стали ждать возвращения отца. Ребята каждые пять минут выскакивали во двор, взбирались на крышу погреба — посмотреть, не идет ли обратно.

Лесник пришел спустя добрый час, который показался ребятам вечностью. Пришел, сел на лавку и вымолвил одно слово:

— Вернулся!

Все молчали. Дети не решались приставать к отцу с расспросами. Так уж повелось в семье. Можно надоедать матери, можно клянчить что-нибудь у деда, но при отце лучше помалкивать.

Помолчав, лесник развел руками:

Как там было, сам черт не разберет. Забулис заходил, клянется, что Брузгюс невиновен. Дескать, своими глазами видел, как он в то воскресенье возле дома болтался. А Керейшис опять же на дыбы: мол, никто другой, как Брузгюс. Только-де не умеют за него взяться. Спустить бы с него шкуру, говорит, в момент признается.

— А с Брузгюсом им не довелось потолковать? — осведомился старик. — Что он сам поет?

— Да вот, говорит, отпустили как ни в чем не повинного.

— А сапоги, а шкура? Как они очутились у Брузгюса?

— Это и у меня не выходит из головы, — помолчав, произнес лесник. — Где он их взял? Сапоги сапогами — мог купить или украсть, тут не разберешь, но шкура вся изрешечена дробью… Ясное дело, застрелил косулю.

Тут отец спохватился, что сказал слишком много, и кинул взгляд на детей:

— Вы у меня смотрите никому ни слова!

— Мы и так ни слова, чего нам болтать.

— Дом, детки, домом остается, — добавил дедушка. — Здесь обо всем можно говорить, а на люди выносить незачем.

— Что-то тут нечисто, — рассуждал отец. — Отпустить-то отпустили, но тем дело не кончится, я этого так не оставлю. Или я их, или они меня. Если до завтра не получим никаких известий, оседлаю Гнедка и махну в район. Мне и в лесничество надо, заодно справлюсь. Их там не подтолкни — они опять заснут. Браконьерам только того и нужно, чтоб никто их не тревожил.

— А что ж, возьми да съезди, — поддержал старик. — Я за тебя обойду участок.

— Ладно… — согласился лесник.

Когда он вышел, дети вцепились в старика:

— Дедусь, значит, не Брузгюс убил оленя?

— Может статься, и не он.

— А кто же тогда?

Происшествие с новой силой всплывало в памяти. Уверенность в том, что виновник найден, уступила место новым сомнениям, размышлениям, всевозможным догадкам: кто мог это сделать, почему вернулся Брузгюс, неужто желтые сапоги Зуйки так-таки ничего и не значат?..

Были заброшены развлечения, игры, Циле. Даже фарфоровый чертик, с таким трудом добытый Алпукасом, потерял значение. Не кто иной, как они спугнули браконьера. Пускай больше никто в глаза не упрекает, но все думают: если бы не мальчишки, браконьер давным-давно сидел бы за решеткой. И Ромас с Алпукасом снова приняли твердое решение: помочь изловить преступника. Но что предпринять для этого?

Под вечер, сидя на приступке клети, они уже в который раз перебирали последние события. Алпукас злился:

— Зуйка в тех самых желтых сапогах разгуливает, у Брузгюса нашли шкуру убитой косули — и вот те на: невиновны! Посадить бы в тюрьму, небось сразу бы признались как миленькие. Но только в тюрьму за оленя не сажают. Наверное, оштрафуют, и все.

— Тюрьма что, — перебил Ромас. — Если бы и сажали. Сидишь себе и в ус не дуешь. В старину преступники легче сознавались. Не признается — сразу за руки подвесят, разложат костер и поджаривают пятки.

Алпукаса передернуло. Он вспомнил, как однажды ходил с отцом в кузницу и нечаянно наступил на горячий лемех. Ой, и болела же тогда нога!

— А то еще, — продолжал Ромас, — если не хочет признаваться, заливают кипящий свинец в глотку.

— Какой свинец?

— Обыкновенный.

Алпукас ужаснулся:

— Ведь человек умереть может!

— И умирали, а что ты думаешь!

— Так как же мертвый признается?

Ромас призадумался.

— Наверное, когда умирал, так не признавался. Где уж там признаваться, если неживой.

— Я бы не дался.

— Не дался, ого! Думаешь, вежливо просят — иди, попытаем тебя? Сцапают, притащат, и кончено, не вырвешься. Я одну такую книгу читал… как она называется… — Ромас наморщил лоб, лицо мальчика стало серьезным. — Вот вертится в голове. Отец для себя купил, но я тоже прочитал, потихоньку — мне сначала не хотели давать. Говорят, мал еще. Тоже выдумали! Но как же она называется?.. Эш… шпи… Стой… Уже вспомнил… Шпигель, кажется. Ага, Шпигель[4]. Вот там пытают, даже волосы встают дыбом, когда читаешь. Потом всю ночь снится.

— А что там делают?

— Лучше не спрашивай. Этого Шпигеля ни за что мучают, и его мать тоже. Понимаешь, королевским чиновникам наябедничали на отца, что он еретик, так того живьем сожгли. А потом хотели узнать, где он деньги спрятал, — стали пытать мать и сына. Ох, страшно! Такие сапоги есть, железные или деревянные, не помню, ногу засовывают, потом сапог закручивают, так что кости трещат…

Алпукас слушал разинув рот. Ромас рассказывал дальше.

— Уж как их ни пытали — и жгли, и пальцы ломали, — они все равно не признались. Очень упорные были и люто ненавидели этих королевских чиновников.

— И я бы не признался! — крикнул возмущенный Алпукас.

Ромас усомнился:

— Навряд ли, если б тебя принялись живьем поджаривать.

— Все равно бы не признался!

— Хорошо тебе говорить, пока не пытают. С одной тетенькой знаешь что сделали? Бросили в воду. Эти чиновники решили: если выплывет, значит, виновата, и тогда ее надо сжечь как ведьму, а если утонет — невиновна, и ее оправдают. Женщина не умела плавать и, понятно, утонула.

Тут уж Алпукас окончательно запутался. Если утонет — невиновна… Что проку от такой невиновности? Женщина-то все равно утонула… Его ум был еще не в состоянии постичь изощренную схоластику средневековых мракобесов. Ромас тоже не много мог объяснить и поэтому предложил:

— Хочешь, пришлю тебе книгу, у нас уже все прочитали. Мама даже плакала…

— Хочу, — признался Алпукас. — А что я тебе дам за нее?

Когда окончательно условились (за книгу была обещана свистулька), Алпукас высказал сомнение, стоит ли пытать Зуйку с Брузгюсом. Он представил себе, как Зуйку и Брузгюса живьем поджаривают на костре, льют им в горло свинец, и пожалел их.

— Как же добром заставить их признаться? Виноваты и не признаются.

— А может, они не виноваты?

Ромас задумался.

— Если не виноваты, тогда, конечно, другое дело. Меня отец один раз совсем зазря наказал. Соседка нажаловалась, что я окно высадил. А его совсем другой мальчишка расколол. Два дня не пускали на улицу. Такое зло брало, такое зло…

— Видишь! Может, и Зуйку с Брузгюсом зло берет, если на них зря говорят. Йонукас Брузгюсов теперь даже на стройку не ходит — стыдно. Все на него косятся. А сначала работали вместе.

— Это тот, лопоухий?

— Тот, — подтвердил Алпукас.

— Он и у родника тогда, кажется, не дрался.

— Нет, он не драчун. Сильный, самый сильный во всем классе, а не дерется.

Мальчики еще долго беседовали на эту тему. В конце концов сошлись на том, что не стоит пытать несчастных Зуйку с Брузгюсом. Однако надо же было что-то предпринимать.

На следующий день решили не идти на стройку, тем более что и там работы ребятам почти не было — перемычку пока не насыпали, — и посмотреть, что будет дальше. Надо только придумать какую-нибудь отговорку для домашних. Но и этого не потребовалось: после завтрака, когда отец оседлал Гнедка — ехать в город, а дедушка собрался в лес, мать сказала:

— Не ходили бы вы сегодня на эту станцию: все разойдутся, за домом присмотреть некому, а мне надо свеклу окучивать, заросла.

— Можем и не ходить, — совершенно неожиданно согласились мальчики.

…Алпукас и Ромас не знали, как убить время. Пока вернется отец с новостями, пройдет добрых полдня, а то и больше, потому что до местечка не ближний конец.

Однако их чаяния осуществились гораздо быстрее, чем они предполагали. Не отъехав от дома и трех километров, лесник повстречал катящего ему навстречу сержанта Кумписа. Юрас повернул коня, и, один верхом, другой на своем велосипеде, они вместе вернулись в дом Суописов.

Ребята очень удивились, как это отец успел так быстро обернуться. Но думать над этим было некогда, потому что лесник соскочил с коня и сказал сержанту:

— Ставьте велосипед и пожалуйте в избу. Я только расседлаю и приду.

Сержант огляделся:

— Что нам стены коптить? Погода хорошая, подышим воздухом.

Отец промолчал, и сержант, прислонив велосипед к стене, уселся на сложенных под забором бревнах. Он достал носовой платок, вытер потный лоб, потянулся и, привалившись к плетню, зажмурился от солнца.

Ромас понял, что разговор состоится здесь. Это усложняло положение. В том, что им не позволят слушать, он не сомневался. В избе еще можно куда-нибудь забиться, спрятаться, а тут близко не подойти. Как быть? Мальчика обуревало неодолимое любопытство, страстное желание все узнать, услышать, разведать…

— Алпукас, там плетень!

Тот смотрел, ничего не понимая.

— А за ним обрыв…

— Ну и что?

— «Что»? Пошли. Узнаешь — что.

— Ай нет, Ромас, ничего путного там не услышишь, и отец заметит.

— Не заметит, не заметит! — подбадривал тот самого себя и Алпукаса.

Мальчик дрожал от нетерпения. Никакая сила не удержала бы его сейчас. Алпукас понял это и сдался.

Отец еще не вернулся, малышка Натале играла в песке у порога избы, сержант сидел, расстегнув ворот гимнастерки… Мальчики скользнули за угол.

Они обогнули избу, спустились к речке и около кустов вынырнули перед небольшим обрывом, который начинался почти от самой ограды. Мальчики стали осторожно карабкаться по откосу, стараясь не шелестеть травой. Не высовываясь наружу, они залегли в небольшой рытвине, приникли к земле.

Некоторое время было тихо.

Над обрывом виднелись только скрещенные прутья плетня и выбивавшиеся из-под забора верхушки чернобыльника, усыпанные бледными, сухими пупырышками. Но вот с середины двора донеслись торопливые шаги. Скрипнуло бревно, еще больше подался наружу верх ограды, закачался чернобыльник.

Дети затаили дух.

— Ох, разморило меня на солнцепеке!..

— Так, значит, отпустили Брузгюса?

— Умаялся вконец, горе с велосипедом по таким дорожкам.

— Выходит, не виноват?

— Брузгюс-то?

— Он, он!

— Что поделаешь, пришлось выпустить.

— Так не виноват?

Один голос был нетерпеливый, прерывистый, нервный, другой — спокойный и усталый.

— Как сказать… И виноват и не виноват. Водятся за ним грешки, да не те. Ниточка ведет в другое место.

— Ну?

Что-то сухо щелкнуло.

— Может, закурим?

— Нет, я не курю, разве можно леснику! А впрочем, давай…

Чиркнула спичка, и над плетнем поплыл дымок. Поднимаясь, он быстро таял в голубом, прозрачном воздухе.

— Долго запирался, а потом принялся за нос водить. Шкурку, мол, дети нашли в кустах, а сапоги купил на базаре у такого-то и такого-то в деревне Пали́й. Мы туда. Оказывается, человек уже который месяц хворает, в больнице лежит. Опросили жену, соседей — отродясь у него таких сапог не водилось. Мы снова за Брузгюса: где взял, зачем врешь? Ах да, говорит, фамилию спутал, у другого купил. Поехали к другому, а потом еще и к третьему. Погонял он нас за милую душу. Видим, ничего не получается, решили так: не признаешься — будем судить за убийство косули. А застрелил одну — можешь и десяток застрелить. Значит, и олень на твоей совести. А за это по головке не погладят, будь уверен: зверя-то недавно завезли. Его охраняют особые законы. — Голос сержанта стал тише. — Ну, и струхнул ворюга. Стрелять, говорит, этой косули не стрелял, сапоги, говорит, не покупал, а украл…

Тут мальчики услышали только приглушенный шепот, и оба, до крайности взволнованные, одновременно спросили друг друга:

— У кого, у кого украл?

По ту сторону плетня скрипнуло бревно и раздался хриплый, уже совсем не похожий на отцовский голос.

— Вот как? Брехня, быть этого не может. Головой ручаюсь. Сколько лет знаю человека, и чтобы хоть раз!..

— А если такие улики? Может, все же поискать? Ордер получим.

— Как это можно позорить честного человека, — сказал Юрас. — Врет ворюга! В жизни я желтых сапог не видел у этого человека.

Дети слушали, боясь шелохнуться, но не могли понять, о ком речь, на кого пало подозрение. Сержант упорно стоял на своем, однако отец и слушать не хотел. Под конец и сержант заколебался и сказал, что это одно из самых запутанных дел за все пятнадцать лет его службы.

Они снова закурили. В это время во дворе отчего-то захныкала Натале.

— Алпук! — кликнул отец. — Куда вы подевались? Посмотрите, что там с Натале!

— Может, уйдем? — прошептал Алпукас.

Но Ромас, захваченный новой тайной, только цыкнул на него. Он все еще надеялся узнать, о ком идет речь. Это и выдало мальчиков. Отец крикнул второй раз. Они не отозвались.

Лесник, не видя ребят на дворе, глянул за плетень — не ушли ли на речку — и гаркнул:

— Это что еще!

Незадачливые сыщики, почуяв опасность, задом наперед поползли вниз; достигнув речки, они пустились со всех ног бежать.

— Ну, погодите! Вы у меня сегодня заработаете ремня за такие проделки! — несся вслед грозный голос отца.

Они остановились только у порога избы, запыхавшиеся, раскрасневшиеся от волнения и быстрого бега. Погано все вышло — самого главного не узнали и сами опозорились. Что теперь будет?.. Отец, видать, не на шутку разозлился. И все из-за этой плаксы! Алпукас в сердцах дернул Натале за косичку:

— Чего нюни распустила?

Девочка снова захныкала, захлюпала носом:

— Кукла развали-илась…

Какое несчастье! Натале вылепила из песка куклу, а она взяла да и развалилась… Девочка подняла заплаканные глаза на мальчиков, у которых и без того на душе скребли кошки.

— «Кукла, кукла»! — передразнил Алпукас. — А нам теперь влетит из-за тебя…

Он смотрел на плачущую Натале и думал, что скоро, должно быть, придет и его черед лить слезы… Алпукасу представилось, как отец расстегивает пряжку ремня, кладет его на колено… Мальчика охватило уныние, стало жаль себя, несчастного, которому, наверное, придется и страдать одному: Ромаса небось не тронут, он гость. Сначала задрожала нижняя губа, часто-часто заморгали глаза, потом две слезы, словно осторожные разведчицы, медленно скатились по щеке… и полилось.

Прислонившись к плетню, Алпукас плакал, приглушенно всхлипывая, не видя ни Ромаса, ни Натале, которая изумленно следила за братом.

Ромас тоже пригорюнился. Он чувствовал себя виноватым — не послушался приятеля, не ушел, когда Алпукас звал… Может достаться обоим… Его глаза тоже подозрительно заблестели.

В таком печальном состоянии и застал всех троих вернувшийся из леса дед.

— Эге, детвора, что это вы раскисли?

Рыдания помешали Алпукасу ответить, и тогда Ромас заявил:

— Алпукас ни при чем, я один виноват.

И рассказал, как все приключилось, принимая вину на себя и выгораживая Алпукаса.

Старик пристально посмотрел на него:

— Ишь какой ты! Не думал я. Хорошо, хоть признаешься! Что же вас туда потянуло?

— Мы хотим помочь ловить браконьеров!

— Ну и ловцы! — засмеялся старик.

— Вот увидите, поможем! — заверил Ромас.

— Ну, будет тебе, Алпук, уймись, — повернулся к внуку старик. — Такой мужчина — и голосишь. Это уж совсем ни к чему. Авось обойдется, замолвлю за вас словечко. Берите вот, принес вам.

Он вывернул карман и высыпал на дно опрокинутой кадушки полную пригоршню спелой земляники.

— Ешьте сами, угощайте Натале.

И он быстро пошел по двору.

Дети смотрели на удаляющегося старика, и на душе у них становилось легче.

Мальчикам и на этот раз удалось избежать наказания. Они старались не путаться у отца под ногами, не лезть на глаза. Но за ужином он начал распекать их, и неизвестно, чем бы все кончилось, не зайди случайно сосед Га́йлюс.

Наутро отец снова завел было разговор о вчерашнем, но ребята, не ожидая, пока разразится гроза, улизнули.

Так и не дошли у лесника руки до мальчиков, а потом уже было не до того. Держалась сушь, деревья, особенно ели и сосны на редколесье, чахли от зноя, потрескивали, как среди зимы. Дважды занимались пожары и наделали немало беды. Потом, как часто бывает летом, пригнало тучи, и всю ночь хлестало, лило как из ведра. Утром, выйдя в пущу, Суопис наткнулся на свежесрубленную сосну. Лесник сбился с ног, но так и не нашел никаких следов — все смыло дождем. Навалились дела: нужно прореживать сеянцы, расчищать бурелом, подновлять просеки.

Заполучить рабочих становилось все труднее, колхозники в лес шли неохотно, держались за землю: в артели поднялись заработки. Вечером Суопис вернулся измученный, повалился на постель, но, не пролежав и нескольких часов, открыл глаза. Тяжелые думы не давали ему покоя. Кто мог срубить сосну?.. За какое время зарастет гарь?.. Может, кто-нибудь из тех, что живут возле леса, позарился?.. Надо понемногу заготавливать на зиму корма для зверушек… Сколько деревьев погорело?.. Все это мешалось и путалось в голове.

Потом подумалось об олене, о возвращении Брузгюса, и сон окончательно улетел прочь. Этот олень тяжелым камнем лежал у Юраса на сердце. Из головы не шла уединенная полянка, где зимой и летом, словно живой, из земли выбивался ключ. Что будет дальше?.. Если бы один такой случай… А браконьер не найден. Может, он и сейчас где-нибудь сидит в засаде?

От этих дум стало совсем тошно. Едва начало рассветать, лесник поднялся.

Лес встретил его спокойный, величественный, и Суопис немножко приободрился. Ожившая после недавнего дождя пуща молодо зеленела. Стройные сосны и весело разбежавшиеся елочки подсада, белоногие стайки берез и кряжистые дубы, подпирающие узловатыми ветвями небо, вечно испуганные осиновые рощи и буйные заросли орешника, непролазные гущи дикой малины и стелющийся под ногами пышный ковер мха, бородатого вереска, изумрудных брусничников, затейливой вязи плауна, медуницы, густого папоротника, огнецвета — все отливало темным серебром, выжидая первого солнечного луча, который сначала зажжет капельки росы, а потом сам же смахнет их со стебельков и листьев.

Птицы тоже уже пробудились; каждая щебетала, чирикала на свой лад, перепархивая с ветки на ветку. Лес шелестел. А в поднебесье, высматривая добычу, плавно кружили ястребы.

Сколько раз Суопис встречал рассвет в лесу, но сегодняшнее утро казалось особенным. Стряхивая с травы обильную росу, он шагал по лесу, вглядываясь в каждый укромный утолок, и сердце его наполнялось тихим покоем. Повсюду были видны следы его многолетнего труда, повседневной, упорной работы. Кроме опытного глаза лесника, никто, пожалуй, всего не приметит и не оценит. Вот пригорки, ощетинившиеся молодыми саженцами. Долгие годы здесь торчали только угрюмые пни? Вместе с дедусем они засадили пустошь с сосенками. Засмотревшись, Юрас не сразу заметил, что и здесь идет борьба не на жизнь, а на смерть. Он спохватился, когда под ноги ему кинулась белка. Молнией пронеслась за ней куница и, взлетев на дерево, дерзко глянула оттуда колючими, коварными глазками. Заповедник — непуганые звери…

— Ах ты негодница, я тебе! — закричал лесник и взмахнул рукой.

Хищник мелькнул меж деревьев и скрылся. Суопис поискал глазами белку. Та уже вскарабкалась на невысокую сосенку; вконец загнанная, она не могла ни бежать, ни прятаться.

Подождав, пока белочка соберется с силами, лесник двинулся дальше, довольный, что выручил ее.

В заповеднике не редкость, что слабый зверек или птица, преследуемые по пятам хищником, ищут защиты у человека. Вот так же спас он когда-то иволгу от когтей ястреба.

А вот и его гордость, его красавица! Лесник остановился возле сосны-великана, которая выше других вознесла горделивую верхушку, шире других раскинула могучие ветки.

Посмотреть на нее приезжает молодежь из дальних мест. Недавно проведали про нее студенты, строящие электростанцию, и решили посмотреть на диковинку. Пришлось сводить, хотя лесник ревниво оберегает заповедник, не любит пускать сюда посторонних. А полюбоваться есть на что — один ствол чего стоит: в добрых пять обхватов.

Засмотрелся Суопис на дерево, на его могучий стан, распростертые ветви, зеленую крону, и почувствовал новый прилив сил. Когда-то дедусь, передавая пущу, привел сюда сына и сказал: «Пока жива эта сосна, будем мы, Суописы, охранять лес. Береги ее! Мне сосну передал отец — твой дед, а деду — его отец, первый лесник в нашем роду».

И Юрас уважительно ответил: «Буду беречь, отец!»

Много лет минуло, но не забыть ему этих слов. Сможет ли он повторить их своему сыну? Йонаса с малых лет не манил лес. Мальчика больше притягивали всякие машины, ему бы только стучать молотком, мастерить, а до леса ему и дела нет. Никогда они не понимали один другого. Потому Суопис и не отговаривал сына, когда тот пожелал стать механиком, но в глубине сердца затаил обиду. Кто не любит леса, тому его лучше не сватай. Зато Алпукас…

Подойдя к речке, Юрас остановился. До дома было рукой подать, но хотелось посидеть здесь, послушать спокойный плеск воды, хоть он и без того задержался в бору дольше обычного… Видно, уж день такой — какие только мысли не лезут в голову.

…О да, из Алпукаса может выйти толк. Смышленый мальчуган уже теперь знает пущу как свои пять пальцев, а главное — любит лес. Потому и прощает ему Юрас многое, делая вид, что не замечает…

По ту сторону речки послышались голоса. Лесник прислушался. Кто бы это?

На берегу появились Алпукас и Ромас. В руках у них блестели ножи.

Лесник сидел в гуще пушистых сосенок, незаметный для глаза. Но Алпукас тотчас разглядел отца. Суопис встал, перешел на ту сторону.

— Что вы здесь делаете?

— Хотим вырезать луки и стрелы.

— Я, кажется, говорил тебе, Алпук, где можно вырезать палку, черенок, топорище или, скажем, если вам понадобились луки.

— В Волчьем логу.

— Не все ли равно? — удивился Ромас. — Тот же лес.

Суопис косо глянул на Ромаса:

— Не все равно! А почему, Алпук, не все равно?

— Там мы будем сажать новый лес. Старый там сходит.

— А-а… Теперь понятно.

— Вот и ладно. Ступайте в Волчий лог.

Мальчики поскакали по лесу — легко, проворно, как два зверька.

Суопис направился к дому. «Ромас тоже смекалистый паренек. На лету все схватывает. Но лесника из него не получится, — думал он. — Мальчишка не того покроя, сразу видно. Не будет из него лесника. А может?.. Вырастет, в ум войдет… Как знать…»

Он улыбнулся своим мыслям.

Юрас вернулся из лесу бодрый, отдохнувший, в отличном настроении.

В избе его ждала учительница. Марцеле уже успела попотчевать гостью горячими блинами. Суопис поздоровался, сел.

— Небось Алпукас что-нибудь натворил? Да сейчас ведь вроде каникулы.

Девушка рассмеялась:

— Как увидят учительницу, так и насторожатся. А мне просто захотелось зайти поболтать. Тут у вас покой, прохлада.

— Не подумайте плохого, — спохватился лесник. — Вы всегда желанный гость.

— Заодно хотела кое о чем попросить, — добавила девушка, подняв глаза на Суописа. — Не откажете?

— Не знаю, о чем будете просить, — в свой черед улыбнулся лесник. — А вы бы впрямь заглянули когда-нибудь без всякого дела. Хоть и на будущей неделе, к концу. Дедусь будет брать мед из ульев.

— Непременно зайду, я ведь сладкоежка, — обрадовалась учительница. — А у меня небольшое дело к вам. Мы хотели совершить с детьми вылазку в лес, пополнить гербарий и попутно осмотреть вашу достопримечательность — большую сосну. Ребята хорошо потрудились на стройке, а сейчас там уже мало работы для них. К тому же, сказать по правде, мне и самой будет интересно. Но, говорят, вы очень строгий, не пускаете посторонних в заповедник. Я даже не решаюсь просить.

— Вижу, как не решаетесь. Говорите — строгий… Это мне в похвалу. Знаете, в лесу — как в школе: чем больше шума, тем меньше порядка. Да что поделаешь: дети не чужие, наши.

— Мы шуметь не будем. Только нам нужен провожатый, сами, чего доброго, заблудимся или волкам на обед попадем, — пошутила она.

— Волков у нас нет, можете быть спокойны, вывели. А насчет провожатого… — Лесник подумал. — Времени у меня мало. Попросите дедуся, он до таких дел охотник.

— Вот и отлично! — обрадовалась учительница. — А где дедушка? Я думаю, мы с ним поладим.

— Должно, по хозяйству возится. Он у нас такой — не может без работы.

Позвали старика и быстро сговорились.

Гудоните распрощалась, пообещав заглянуть к концу следующей недели.

Лесник сел завтракать. Теперь он чувствовал настоящий голод. Но и за едой он время от времени задумчиво улыбался. Видно, такой уж день сегодня!

Когда старый Суопис в сопровождении Алпукаса и Ромаса пришел к школе, во дворе уже было полно девочек и мальчиков, принарядившихся, словно на праздник. Ребята постарше вместе с учительницей и пионервожатой клеили из плотной бумаги папки и кульки, а те, кому не хватило работы, носились по двору, играли у ворот, поминутно забегали в класс: «Скоро ли?», «Долго пробудем в лесу?», «Всем ли надо собирать листья и травы?»

Заметив среди детей дедуся, учительница вышла на крыльцо и весело объявила:

— Пришел наш руководитель, можем отправляться!

Пионервожатая попыталась построить детей, но отвыкшие за лето от школьной дисциплины ребята рассыпались в стороны, как вспугнутые гуси.

— Можно и без строя, — посоветовала ей учительница. — Веселей будет.

И вот они двинулись к лесу шумной гурьбой, помахивая узелками, куда матери уложили кому хлеб с салом, кому кусок сыра или несколько крутых яиц, прижимая под мышками большие и маленькие папки, на которых крупными красными буквами было выведено: «Плаун», «Арника», «Иван-да-марья» или «Клен», «Дуб», «Бересклет».

Ромасу и Алпукасу тоже вручили папки. Друзья шагали рядом. Ромас, будто невзначай, поглядывал по сторонам. Алпукас сначала не обращал на это внимания, а потом понял, осмотрелся и удивленно протянул:

— Ромас, а где Циле? Почему она не пришла? Может, сбегать позвать ее? Тут рукой подать.

Он и в самом деле пошел бы за ней, хоть и терпеть не мог девчонок, но Ромас наотрез отказался от этой затеи. Гордость не позволила.

Только подойдя к лесу, ребята увидели сбегавшую с холмика девочку (лента в косе билась, как зеленая птица). Все закричали:

— Циле!.. Циле!.. Опоздала, соня! Где ты пропадала до сих пор?..

Когда вступили в лес, школьники рассыпались во все стороны, но учительница и пионервожатая тут же созвали их, объяснили еще раз, как собирать гербарий, и строго-настрого наказали, чтобы никто далеко не отходил, не отбивался — можно заблудиться.

Послышались возгласы:

— Вот еще — заблудиться!

— Что мы, в первый раз?

— Да мы с закрытыми глазами дорогу найдем!

И действительно, ребята, жившие ближе к заповеднику, неплохо знали край пущи. Однако чем дальше в лес, тем больше попадалось незнакомых, едва приметных в гуще ягодников, тропок, местами протоптанных человеком, местами проторенных зверем; по какой пойти, на какую свернуть, мог указать лишь тот, кто хорошо знал лес.

По пути к Чертову болоту, где было решено задержаться подольше, собрали много листьев, цветов и плодов самых различных, всем известных деревьев: березы, сосны, ели, дуба, липы, ясеня, и более редких: граба, вяза, жимолости, лиственницы. Губы ребят заалели, рты не закрывались: ягодное лето выдалось нынче.

После величественного леса Чертово болото казалось унылым и голым. Между кочками там и сям сутулились нахохленные сосенки, худосочные березки, корявые стволы можжевельника. А дальше даже эти хилые деревца сходили на нет — тянулась сплошная топь, лишь кое-где среди зыбких плывунов холодно блестели окна воды. Но зато по мочажине и окружающим лугам раскинулось целое царство трав и ягод. Женщины ходят сюда по клюкву, бруснику; для старух болотняк — настоящая аптека, неиссякаемый клад целебных трав, которыми лечат любую хворь: слабость в груди, колики в животе, снимают лишаи, сводят бородавки и творят прочие чудеса.

Папки пухли на глазах. Изредка детям попадались незнакомые растения. Тогда они бежали к учительнице или дедушке Суопису. Тот не задумываясь говорил название, а учительница порой заглядывала на всякий случай в книгу определитель растений. Но часто их обоих опережал Алпукас: «Росянка!», «Бодяк!», «Змей-трава!» или: «Ну что ты, разве не знаешь? Это же бобовник!» И добавлял: «Страшно горький. Попробуй, если хочешь, его для аппетита пьют». И снова: «Подумаешь, нашел белоголовицу и рад до смерти!.. Да ведь это огнецвет. Видишь, какие желтые цветы. Потри соком бородавку, если есть, увидишь, сойдет…»

Учительница слушала, слушала, потом подошла и спросила:

— А ты откуда знаешь, что бобовник придает аппетит?

Алпукас смутился:

— Дедусь говорил.

— Ничего, Алпук, ничего, — подбодрила учительница. — Ваш дедушка многое знает. Хорошо, что ты у него учишься. Только это не белоголовица, как ты называешь, а пушица — растение семейства осоковых.

Это несколько охладило пыл Алпукаса, хотя Гудоните больше и не донимала его вопросами.

Сбор трав подходил к концу. С разбухшими папками ребята потянулись дальше. В березовой роще обнаружили славную лужайку. Рассевшись, мальчики и девочки принялись уплетать свои припасы с таким аппетитом, что, казалось, у них по меньшей мере двое суток маковой росинки во рту не было.

Потом играли, а когда и это наскучило, дедушка повел всех к сосне-великану.

Школьники обступили вековое дерево, дивились его высоте, толщине, размаху сучьев. Учительница и вожатая тоже любовались гигантской сосной, которая по-матерински простерла густые ветви и, величественная, спокойная, сверкая кроной, охраняла лес, свое племя — детей, внуков, правнуков.

— Сколько ей может быть лет? — поинтересовалась вожатая.

— Трудно сказать. Но по всему видно, что очень много, — сказала Гудоните.

Дети принялись гадать:

— Двести!

— Сто!

— А может, все пятьсот?..

Но всех перещеголял Алпукас.

— Тысяча! — убежденно сказал он.

Ребята заспорили:

— Ну нет, Алпукас, тысячи не будет, сосна столько не живет, — пояснила учительница. — Кедры, секвойи, наши дубы и даже липы достигают такого возраста, а сосна нет.

Но Алпукас твердил, что сосне никак не меньше тысячи, а то и двух тысяч лет.

Учительница подошла к дедушке Суопису:

— Тут у нас возник спор — сколько лет может быть этой сосне.

Старик посмотрел на дерево.

— Не упомню, чтобы она маленькой была, все такая же и такая. Но, думаю, коль сложить годы всех этих детишек, может, и натянуло бы.

Тотчас подсчитали. Вышло около четырехсот лет. Некоторые стали дразнить Алпукаса:

— А ты говорил — тысяча! Вот тебе и тысяча…

— Выдумал и болтает почем зря!

Но Алпукас ничуть не сердился, он улыбался и чувствовал себя прекрасно.

Кто-то вздумал измерить толщину сосны. Несколько мальчиков взялись за руки, но не обхватили и половины. Подошли еще трое, и только тогда руки соединились.

Кто-то вздумал измерить толщину сосны. Несколько мальчиков взялись за руки, но не обхватили и половины. Подошли еще трое, и только тогда руки соединились.

Дети прыгали вокруг сосны, бросались шишками.

Старый Суопис и девушки, сидя неподалеку на пригорке, разговорились о лесе, о его обитателях и растениях. Дедусь рассказывал, какие звери живут в заповеднике, каких собираются завести…

Подошли несколько девочек и, присев на корточки, стали слушать, потом по одному собрались почти все.

Снова зашла речь о сосне.

— Я такой еще в жизни не видела, — призналась учительница. — Особенно хороша крона. На первый взгляд, зеленая, а когда хорошенько присмотришься — словно подернута бледной дымкой и временами искрится. Или это лишь кажется?

— Нет, у нее и вправду маковка светлая, — подтвердил дедушка. — Дерево старое, могучее, глубоко запустило корни, и земля здесь, видать, попалась добрая, соков много. Так мы, лесники, понимаем. А может, наука по-другому объяснит, не знаю. Теперь наука до всего доходит. А простые люди по-своему судят. Оно, вишь, где старина, там и тайной пахнет, а где тайна — там и предание.

Плачущее дерево

Никто из наших людей не знает, когда появилась здесь эта сосна. Никто не видел, как подняла она свой стройный стан, выпустила гибкие иголочки. Разве только ветер-летун, что качал-колыхал ее ветви, мог бы нашептать, разве только солнце-пестун, что будило-поднимало ее ранней зорюшкой, баюкало-укладывало поздним вечером, могло бы поведать, разве только дождь-говорун, что поил-поливал ее корни, мог бы припомнить. Но люди сказывают, что давным-давно, когда кругом шумели седые леса, явилась над пущей большая птица — сизокрылый орел. Много синих лесов облетел орел, на многих прозрачных озерах и быстрых речках воду пил. В мохнатых его перьях застревали семена деревьев, цветов и трав. Долго летал он над пущей, а когда стемнело, опустился отдохнуть. Маленькое семечко упало на вспаханную его когтями землю.

Когда рассвело, взвился орел, затмевая крыльями солнце, улетел. Прошло немного времени, и слабый росточек вымахал в матерую сосну. Высоко-высоко вскинула она свою голову, широко-широко развернула плечи. Стала сильнее самых сильных, крепче самых крепких деревьев.

Налетит буря, засверкает молния, загремит гром, и жалобно запричитает пуща, рушатся со стоном могучие деревья. Только сосна-богатырь сложит густые ветви и знай метет облака, смеется над ветром, громом, молнией.

Ничего не боялась.

Однажды нахлынули в пущу люди. Много их было, так много, что лес всколыхнулся.

«Зачем они пришли? — испуганно зашумели деревья. — Уж не нас ли рубить?»

«Зачем пришли? — беспокойно загомонили птицы. — Уж не нас ли стрелять?»

«Зачем пришли? — встревоженно взвыли звери. — Уж не нас ли истребить?»

Но люди не рубили деревьев, не стреляли птиц, не истребляли зверей. Они распевали свои песни, звенели косами, махали цепами и проклинали панов, грозя свернуть им голову.

Свыклась пуща с теми людьми и больше не дрожала, не жаловалась. А люди отрядами уходили по ночам из лесу и не возвращались. Сосна-великан видела, как далеко-далеко полыхали селения, слышала крики и стоны.

С каждым разом людей становилось все меньше и меньше. Вот осталось несколько сот, потом пятьдесят, потом всего дюжина. Они уже не пели, только угрюмо молчали да перевязывали свои кровавые раны.

Однажды в пущу снова хлынули люди. Где шли, там крушили, кого видели — того стреляли, убивали без всякой жалости. Гибли захваченные врасплох звери-птицы, только тот уцелел, кого ноги несли быстрее пули, только тот спасся, кого проворные крылья несли быстрее ветра.

Всколыхнулась, зашумела пуща:

«Ворог пришел!»

Взвыли звери:

«Ворог пришел!»

Загомонили птицы:

«Ворог пришел!»

Стеною поднялись деревья, ощетинились кусты. Но враг ломился сквозь чащу, вырубал деревья, вставшие на пути, выжигал кустарник.

Двенадцать смельчаков, которых преследовали днем и ночью, забирались все глубже и глубже в дебри. Наконец пришли они к сосне и сели в круг; голодные, измученные, израненные, молча готовились принять смерть.

Пожалела их сосна и низко-низко свесила сильные ветви. Люди поняли, стали карабкаться по ним, взбираться все выше и выше. Когда все залезли, сосна снова подняла ветви, густо-густо сомкнула иглы.

Едва успела сосна укрыть людей, едва успела заслонить их пышными ветвями, нагрянула погоня. А под сосной — ни души…

Разъярились враги, разбушевались, сыплют проклятьями, палят со злости по деревьям.

Настала ночь.

Дюжина повстанцев сидела на сосне, но перед самой зарей один из них ослабел от ран и свалился. Тут преследователи всё поняли. Окружили сосну, велят сдаваться. В ответ прогремело одиннадцать выстрелов. Одиннадцать врагов легло на месте. Закипел бой. Все утро не смолкали выстрелы. Вот упал один, другой, третий… Рекой текла по стволу человечья кровь. Как ни защищала сосна людей, как ни прикрывала, не удалось уберечь от пуль. И, когда упал последний, заплакала она. На каждой ее иголочке выступило по слезинке, и, когда взошло солнце, сосна стояла опечаленная, притихшая и вся сверкала в его лучах.

Много, ой, много лет минуло с той поры! Но и сегодня, только встанет солнце, на каждой иголочке старого дерева выступает по слезинке. И стоит сосна грустная, задумчивая, горит-переливается радугой — плачет.

Пока шли через лес, Ромас держался неподалеку от Алпукаса, впереди отряда, но потом незаметно отстал и затерялся среди мальчиков и девочек. Дети постепенно перемешались, и возле него оказалась Циле.

Некоторое время они шли рядом, делая вид, что даже не знакомы. Наконец Ромас нарушил молчание:

— Почему ты не пришла в школу?

Циле смотрела на свои ноги, покрасневшие, исколотые сухими ветками, исцарапанные осокой.

— Скажи, если это не секрет.

— Отец не пускал.

— Не пускал? Что ему, жалко?.. Тебя наказали? Когда я что-нибудь натворю, меня тоже гулять не пускают.

— Чем я могу провиниться?

— Почему же не пускал?

— Очень просто, не пускал, да и все. Надо помогать бабушке, она одна не справляется.

— А потом отпросилась?

— Да, но он велел ненадолго.

Желая порадовать девочку, Ромас сказал:

— А знаешь, что случилось с чертиком?

— Утонул. Что с ним еще могло случиться?

— Нет, он вынырнул и сейчас лежит у меня в кармане, — рассмеялся Ромас. — Я принес его тебе. Поставишь куда-нибудь и смотри. На него очень приятно смотреть.

— Как это — вынырнул? — полюбопытствовала Циле. — Ты небось другого купил?

— Нет, тот самый, другого такого не найти.

— Значит, ты достал его из омута?

— Алпукас достал. Нырял, нырял и нашел.

Ромас с Циле не разлучались и около сосны-великана: они вместе разглядывали могучее дерево, слушали рассказ дедушки, вместе шли домой.

На опушке дети, жившие неподалеку, отдали свои папки и кульки товарищам и стали прощаться. Циле тоже собралась идти.

— Погоди, я тебе чертика отдам, — спохватился Ромас. — Только, чтобы никто не видел…

Они незаметно отстали. Голоса ребят уже почти не слышались. Доносились только отдельные возгласы да заплутавшееся эхо. А когда и эхо смолкло, Ромас и Циле посмотрели друг на друга. Они были вдвоем. Шум, смех отзвучали по тропинкам, межам, и теперь в лесу казалось пусто, мрачно.

— Я знаю, где черника уже поспела, большая, — похвалилась девочка.

— Далеко?

— Нет, за ельничком.

Взявшись за руки, они обогнули молоденькие деревца, густой щеткой пробившиеся на холме, и очутились в ложбине, усеянной ягодами. Ромас и Циле набросились на полузеленую чернику, рвали без разбора, лакомились. Потом принялись искать землянику. Под одной из елочек, на солнцепеке, увидели веточку зрелых, налитых солнцем и медом ягод. Опустившись на колени, начали собирать. Когда ягоды кончились, Ромас достал чертика.

Девочка, увидев игрушку, ойкнула, прикрыла глаза рукой, но тут же глянула из-под локтя. До чего же страшен уродец и такой смешной!..

Ромас посадил чертика на ладонь. Казалось, смеющийся уродец вот-вот завиляет хвостом; вдруг он запрыгал, приближаясь к Циле. Девочка сначала пугалась, вскрикивала, а потом попросила:

— Дай я попробую так! — Она стала рассматривать игрушку и снова засмеялась. — Какой хвост, рожки… а язык!..

Девочка поставила чертика на руку и от души хохотала, совсем забыв, что давно пора домой…

Смейся Циле, у тебя мало радости. Слишком часто ты бываешь серьезной и большие твои глаза туманит печальная тень. Пусть надолго останутся в твоем сердце эти короткие мгновения счастья…

За веселым смехом они не сразу услышали шорох. Дети обернулись. К ним приближался отец Циле с хворостиной в руке.

Оба вскочили. Но Керейшис, даже не глянув на Ромаса, повернул к себе Циле и рявкнул:

— Ты что тут делаешь?!

— Ничего.

Девочка стояла присмиревшая, покорная, и в ее голосе уже не было ни радости, ни веселья.

— Я тебе что велел?..

— Сразу домой.

Отец потряс хворостиной.

— А это видела?

Ромас подскочил к Керейшису:

— Не бейте!

Тот обернулся, оглядел его с головы до ног:

— Что-о-о?!

По тону Керейшиса Ромас понял, что его вмешательство, пожалуй, еще больше повредит Циле, и уже с мольбой в голосе повторил:

— Не бейте ее, это я виноват, она… она… хотела идти…

То ли подействовала просьба, то ли Керейшис передумал, но его рука не поднялась.

Ромас смотрел, как они удаляются — Циле впереди, за ней отец, помахивая хворостиной, — и ему хотелось, чтобы Керейшис бросил розгу. Но тот не бросил.

Долго еще стоял Ромас на поляне. А когда собрался уходить, его взгляд упал на валяющегося в траве чертика. Мальчик поднял его, вздохнул и, сунув в карман, медленно побрел к дому.

На опушке, поджидая его, сидел на камне Алпукас.

Друзья медленно брели тропинкой. Ромас был невесел. Алпукас начал допытываться, что случилось, и Ромас все рассказал.

— Им со Стасисом часто влетает от отца, и гулять выпускают редко, — посочувствовал Алпукас. — Мать у них болеет, помогать надо…

Дома особых дел не было, и мальчики не торопясь пошли не напрямик, а вкруговую. Вначале тропинка бежала вдоль опушки, потом вильнула в кустарник и, наконец, потянулась через луговину. Алпукас вдруг неожиданно сказал:

— Ромас, а наши пчелы?

Ромас даже остановился.

— Алпук, мы же как поставили коробок, так и забыли про них!

— Они вон на том лугу, за кустарником, видишь, — показал Алпукас.

— А меду сколько наносили за это время! Полный коробок, наверное.

— Наверное…

— Пошли, Алпук, перенесем их домой.

— Рано еще, не все слетелись в улей.

— А мы подождем, что нам стоит?

Огибая купы деревьев и кусты, мальчики двинулись прямо по лугу. Трава уже подросла, а местами пробилась так густо, что хоть коси по второму разу. Потом прямиком пошли к отцветшей черемухе. Им представилась грустная картина: разбитый, почерневший коробок валялся на боку, кругом виднелись жалкие клочья мха — иссохшего, пожелтевшего, словно земля высосала все его соки, чтобы напоить оживающие травы.

— А где же пчелы? — поразился Ромас.

— Вороны или сороки поклевали, — объяснил погрустневший Алпукас, глядя на жалкие останки. — Стоит им добраться до гнезда — все разорят.

Мальчики осмотрели ямку, где жили дикие пчелы.

— Помнишь, как ты закатывал соты в коробок, а я здесь вот сидел и смотрел? Потом мед высасывали…

— Эх, лучше и не вспоминать!.. Такое гнездо было!..

Домой пошли теперь прямиком через лес.

— Как же это мы забыли! — не мог простить себе Алпукас.

— Мы бы принесли, если бы не олень.

— Ясное дело…

— А интересно, как теперь выглядит та полянка?

— Мы пройдем мимо.

— А может, заглянем?

— Можем, конечно, да что там делать?

— А ничего, посмотрим — и дальше.

Подойдя к полянке, они робко остановились на краю. Разыгравшаяся здесь когда-то — кажется, уже очень давно — трагедия лесного красавца снова во всех подробностях возникла в памяти, пробуждая тревогу, подозрения, смутный страх…

Первым взял себя в руки Ромас:

— Нет, теперь здесь нечего бояться.

— Ясно, нечего, только вот не по себе как-то…

Подбадривая друг друга, они ступили на полянку, но ступили с опаской, поглядывая по сторонам, готовые каждый миг задать стрекача.

На лужайке было тихо, покойно и как-то грустно. Кругом стояла высокая, нетронутая трава, не видно было следов на тропке: лесные жители больше сюда не заглядывали. Звери чуют кровь и долго обходят места, где сложил голову их родич. Только веселый глазок источника по-прежнему блестел среди мха и по-прежнему отражался в нем опрокинутый небосвод.

— Вот тут его и убили, — показал Ромас на бугорок у куста.

Они подошли к ели, из-под которой следили за оленем. И тут ничего не изменилось: слегка покачивалась перебитая дробью ветка; ранку на ней затянуло смолой.

Ребята переглянулись. Лишь теперь они по-настоящему поняли, какой опасности избежали тогда.

— Чуть-чуть в сторону — и задело бы.

— Ясное дело, гнили бы в земле, как олень.

— Олень в музее, Алпук.

— А-а, я и забыл.

— Уже, наверное, чучело готово. Посмотреть бы когда-нибудь…

— Нет, мне не хочется, живой куда красивее, — отказался Алпукас. — Что толку с чучела? Не прыгнет, не фыркнет. Помнишь, как он принюхивался? И глаза, говорят, стеклянные вставят, попробуй смотри такими…

Все равно интересно.

— Какой там интерес! — презрительно махнул рукой Алпукас. — И смотреть не стоит.

— Почему не стоит? Ноги, морда, рога — весь олень. Чего же еще?

— Да разве это олень? Вот когда бегает, прыгает, играет — это настоящий зверь. А если даже шевельнуться не может, разве это зверь?

Ромас слушал и не понимал Алпукаса. Живой или не живой — какая разница? Все равно зверь. Видно, они по-разному понимают природу.

Переговариваясь, мальчики подошли к засаде. Сухие иглы под раскидистой елью были, как и тогда, разворошены. Сквозь густую хвою не пробивался ветер, не протекал дождь.

— Помнишь, ветка хрустнула? Это он пришел, — восстанавливал события Ромас, опершись о ствол дерева. — А когда зашуршало, это он, наверное, ложился.

— Удобней места не выберешь: тебя не видно, а перед тобой все как на ладони.

Алпукас разгреб руками иглы, лег, чтобы проверить, так ли это, и тут же заметил белый шарик.

— Ромас, глянь-ка, что это?

Тот нагнулся к Алпукасу, и оба стали осматривать находку. Это был круглый, туго скатанный бумажный комок с двухкопеечную монету, только гораздо толще, почерневший, будто обгорелый по краям; Алпукас сдул с него пыль и, желая посмотреть, нет ли чего внутри, поддел ногтем край. Показались буквы. Он хотел было развернуть бумажку, но Ромас схватил его за руку.

— Не тронь, Алпук, не разворачивай.

— Почему? Посмотрим, что там.

— Ты понимаешь… ты понимаешь, что это может быть?!

Мелькнувшее у мальчика подозрение с каждым мгновением росло и крепло… А что, если… если… В приключенческих повестях и романах разбойников, шпионов и грабителей выдавала, казалось бы, самая ничтожная мелочь, самая незначительная улика.

Алпукас ждал. Ромас смотрел на него широко открытыми глазами, словно не мог вместить внезапно нахлынувшие мысли.

Наконец он зашептал:

— Алпук, из-под этой ели стрелял браконьер?

— Из-под этой. А что?

— Больше тут никто не лазил, только сержант, когда осматривали место происшествия… Больше никто…

— Может, и никто…

— Выходит, бумажку потерял браконьер! Точно!

— И впрямь! А мне и в голову не пришло! — вскричал Алпукас. — Он и потерял!

— Значит, это доказательство.

— Но погоди, как же ты узнаешь, кто потерял?

Ромас снисходительно усмехнулся:

— Да очень просто, Алпук. Видишь, там что-то написано. По почерку легче легкого определить, кто писал.

— Давай развернем, может, я определю, — снова взялся за катышек Алпукас.

— Нет, нет, у тебя ничего не выйдет, Алпук. Это нужно уметь. Еще порвешь, когда станешь разворачивать. Видишь, как плотно смяли? Отдадим отцу, а тот передаст сержанту.

— Давай поищем, может, еще что-нибудь валяется, — предложил Алпукас.

Они облазили на четвереньках всю землю под деревом и вокруг, перебрали каждую иголку, осмотрели каждую веточку, но так ничего больше и не нашли.

Мальчики помчались домой. Алпукас крепко сжимал находку в правой руке. Возле ворот остановились перевести дух.

— А что, если это никакое не доказательство? Нам опять нагорит? — усомнился Ромас. — Помнишь, как в прошлый раз?

— А мы дедусю покажем, он не заругает.

— Ладно, дедусю можно, — согласился Ромас, который побаивался лесника.

Дети вошли во двор как ни в чем не бывало. Старик, по-видимому, вернулся уже давно; разложив на приступке клети ровно наколотые березовые колодочки, он выстругивал зубья для грабель.

— И вы тут? — завидев детей, спросил старый Суопис. — Набегались?

— Дедусь, а что мы нашли! — разжал кулак Алпукас.

— Ну, ну, что там у вас за находка? — вскинул глаза старик.

— Мы шли и по пути заглянули на полянку, где ключ. Так просто заглянули и нашли вот это.

— На какую полянку? — Старик оторвался от работы.

— Ну, где оленя убили, — выпалил Ромас. — Под елью, в хвое нашли. Браконьер потерял!

Дедушка живо воткнул нож в приступок, отшвырнул недоделанную колодочку:

— Покажь!

Он со всех сторон осмотрел катышек. Старый охотник тотчас признал в комке бумаги ружейный пыж.

— Алпук, слетай-ка в избу, позови отца.

Алпукас стрелой помчался в дом.

Лесник сидел за столом и выписывал квитанции на валежник.

— Что понадобилось? — поднял он голову.

— Идите быстрей!

«Не случилось ли чего с дедом?» — Юрас бросил карандаш и быстро вышел во двор, но, увидев старика на приступке, успокоился.

— Зря пугаешь, сынок, — бросил он через плечо Алпукасу.

— Глянь-ка, что ребятишки нашли, — протянул ему пыж старик. — На полянке, где оленя убили.

— Оленя? — вздрогнул лесник.

Схватив находку, он принялся ее рассматривать. Руки лесника чуть приметно дрожали.

— Не узнаешь? А ты приглядись, приглядись как следует. Видишь, бочок потемнел и ямочки от дроби.

— Там что-то написано. Мы отковырнули немножко, — вмешался Ромас. — По почерку можно узнать, чей он.

— Дай-ка сюда, сейчас глянем!

Старик взял пыж и стал медленно, осторожно отгибать уголки сначала кончиком ножа, затем пальцами. Дети не сводили глаз с комочка; лесник, озабоченный, молчаливый, следил за каждым движением старика. А катышек топорщился, разворачивался. Вот он уже превратился в пухлый шарик, потом в какой-то рыхлый комок. Дедусь расправил край бумажки, и лесник узнал квитанцию, одну из тех, что он сам выписывал покупателям сучьев и сухостоя. Юрас нагнулся, чтобы посмотреть, кому выдана квитанция. Но старик не спешил. Он положил бумажку на колено, тщательно разгладил и, отставив на вытянутую руку, впился в нее глазами.

Отец приник к квитанции. Они почти в один голос прочли:

— П-л-е-п-л-и-с Анта́нас!

— Ну, что скажешь? — заморгал старик и утер со лба пот.

Лесник выпрямился. Глядя прямо перед собой, он глухим, словно идущим из-под земли голосом прогудел:

— Он, га-ди-на!..

И пальцы Юраса медленно сжались в два больших жестких кулака.

Наконец-то напали на верный след браконьера! И кто напал? Опять они, Ромас с Алпукасом! Значит, они сдержали слово.

Сержант не нашел следов; бородатый инспектор не нашел, отец, дедусь не нашли… а они нашли…

В десятый раз мальчики вспоминали всю историю: как задумали наведаться на поляну, как им стало почему-то страшно, как обнаружили бумажный катышек…

— Помнишь, Ромас, я разворошил иголки, лег на землю и гляжу — белеется…

— Но, если б не я, Алпук, ты бы поднял и бросил.

— Почему бросил? Так я и стану бросать! Я бы развернул.

— Ну, развернул бы и бросил. Тебе даже в голову не пришло, что это может быть улика. А мне будто кто на ухо шепнул, я сразу понял.

— Не сразу, Ромас, не сразу, ты еще долго думал, только потом уже понял…

— Ну конечно, чуточку подумал. Всегда надо хоть немножко подумать. Где ты видел, чтобы такое важное дело решали, не подумав?

Так они препирались, похваляясь друг перед дружкой смекалкой, отвагой, наблюдательностью. Наконец сошлись на том, что слава приходится поровну на обоих, и пошли в избу посмотреть, что там делают дедушка и отец. Совершив такой подвиг, мальчики чувствовали себя довольно независимо и не таились по углам, а с серьезным видом уселись на лавку, рядом со взрослыми. Мало ли что, может, потребуется их совет — и они свое слово скажут.

Лесник и дедусь разговаривали, не остерегаясь детских ушей, и это еще больше щекотало самолюбие мальчиков. Правда, ничего особенного и не говорилось, потому что отец, едва речь заходила об олене и Плеплисе, только скрипел зубами: у него не хватало слов. Лесника угнетали мрачные мысли. Кто бы мог подумать! Лучший работник… Ну, положим, сидел в тюрьме, грозился намять бока соседу, спекулировал, как болтают люди, положим, нрав у него крутой, угрюмый… Но убить! Убить оленя! Нет, в это Юрас никогда бы не поверил. Плеплис любит лес, добросовестно выполняет самую трудную работу, не гонясь за рублем. Можно часто видеть, как он в воскресенье бродит по лесу. Как-то раз лесник застал Плеплиса возле питомника. Вывороченная с корнем сосна придавила молоденькие деревца, пригнула к земле. Плеплис выбивался из сил, пытаясь освободить их, сдвинуть с места тяжелый ствол. Лесник подоспел на помощь, и вдвоем они кое-как одолели старое, мертвое дерево.

Они разошлись тогда, не сказав ни слова, но оба прекрасно поняли друг друга. По крайней мере, так казалось леснику. А на поверку выходит, он ошибся, пригрел змею за пазухой. Недаром, значит, шатался Плеплис по лесу: вынюхивал, где сподручнее ставить капканы, подкарауливать зверя…

И новая волна ярости охватила лесника, захлестнула сердце. Он был готов немедля бежать к Плеплису и рассчитаться с ним разом за все. Но дедусь отговаривал: дома — жена, дети. Самим марать руки о такого негодяя не стоит. Не те нынче времена, чтоб один на один воевать с браконьером; на то есть законы, власть оберегает редкого зверя. Получит на суде что положено…

Ромас и Алпукас, наслушавшись этих разговоров, решили на следующее утро встать пораньше.

Когда старик зашевелился и начал собираться, мальчики уже не спали. Подождав, пока дедушка выйдет с гумна, ребята кинулись одеваться.

Они спускались вниз, когда старик снова открыл двери:

— А вы куда снарядились?

Мальчики застыли на лестнице: один — посредине, другой — на верхней ступеньке.

— Дедусь, — мы… мы… — растерянно замычал Алпукас.

— Солнышко взойти не успело, что вам делать в такую рань? Полезайте-ка обратно!

— Да мы уже выспались, — хмуро сказал Ромас. — Что-то сон совсем не берет.

— Возьмет, возьмет.

— Правда не берет, дедушка! — подхватил Алпукас. — Уж я знаю: раз проснулся, значит, не возьмет.

— Не перечь, Алпук, сказано так сказано. Часик-другой можете вздремнуть, никаких важных дел у вас нет.

Пришлось лезть обратно. Они слышали, как звякнула коса и старик, прикрыв ворота гумна, прошаркал по двору — верно, вику свиньям косить.

Некоторое время было тихо, потом хлопнула дверь избы, заскрипел колодезный журавль, закудахтали куры, загоготали гуси.

— Не балуй, буренка, не балуй! — проговорила Марцеле, выгоняя корову.

Усадьба ожила.

Дети не раздеваясь лежали на сеновале и, напрягая слух, ловили малейший звук, доносящийся с улицы. Минуты тянулись, как вечность. Казалось, дедушка с отцом уже ушли или могут уйти в любую секунду. Стало быть, они останутся с носом.

Радостно залаяв, начал повизгивать Рыжик.

— Кто-то пришел. Давай посмотрим.

Они взобрались на балку и прильнули к щели.

Во дворе стоял отец. Он смотрел куда-то вдаль, в сторону леса, а вокруг прыгал, ластился Рыжик. Лесник не глядя протянул руку; пес положил передние лапы ему на грудь. Юрас потрепал собаку по загривку, но видно было, что ему не до Рыжика.

Мальчики долго наблюдали за отцом, который, словно окаменев, по-прежнему смотрел на лес и машинально гладил пса. Он не тронулся с места, даже когда вернулась Марцеле. Она подошла и, помолчав, спросила:

— В лес-то пойдешь сегодня, Юрас?

Он очнулся, пальцы перестали теребить шерсть собаки.

— Позавтракаем да пойдем с отцом.

Он быстро зашагал к клети.

Дети снова повалились на сено.

— Слыхал, Алпук? После завтрака пойдут. Зря только поднялись в такую рань.

— Как ты думаешь, что ему сделают?

— Ясно что: сведут в милицию, вот и все.

— В милицию?

— А потом — суд!

— А если не признается?

— Пускай не признается! Тут уж не отопрешься.

— Видишь, Зуйка с Брузгюсом не виноваты, а еще говорили, что их нужно пытать.

— Так мы же понарошку.

Было еще довольно рано, когда Ромас и Алпукас пришли в избу, но назад их уже не отправили. Дедушка и отец были во дворе, Марцеле готовила завтрак, Юле собиралась на работу. Девушка теперь каждый день вставала на заре, прихорашивалась перед, зеркалом и уходила. Все ждали, что в один прекрасный день Юле надоест стройка, но она, к общему удивлению, не только прилежно трудилась, но даже приносила какие-то книжки и читала, их по вечерам. Как-то она обронила, что скоро будут посылать на курсы.

Поели быстро и молча. Встав из-за стола, дедушка прошел в горницу, закинул за плечо ружье и торопливо вышел вместе с отцом. Переглянувшись, мальчики выбежали следом. Ромас и Алпукас шли за взрослыми, немного отстав, но особенно не прячась: как-никак именно они, а не кто-нибудь нашли пыж.

Видя, что на них не обращают внимания, словно не замечают, мальчики еще больше осмелели. Любопытно, что сделают с этим Плеплисом. Дедусь взял ружье — зачем? Утренняя прогулка сулила много интересного. Но возле леса старик неожиданно обернулся.

— Дети, возвращайтесь назад — роса еще не сошла, промокнете.

Они остановились, уязвленные, полные решимости не отступать.

— Какая же тут роса, все давно уже просохло! — возразил Ромас.

— Мы не будем близко подходить, дедусь, — обещал Алпукас, — мы только издали посмотрим, и все.

— Нет, нет, — прервал старик. — Все и так узнаете, расскажу, когда вернемся. А пока сидите дома. Лучше маме помогите по хозяйству.

— А мы все равно пойдем! — запальчиво крикнул Алпукас, потеряв надежду уговорить деда добром. — Мы…

— Что ты сказал? — обернулся отец. — Ну-ка, повтори!

Алпукас уже бочком отступал назад.

— Смотри у меня, сын, чтоб я больше не слышал таких слов!

Мужчины скрылись в лесу. Ромас и Алпукас стояли понурые, грустные, чувствуя, что их незаслуженно обидели. Видно, такова уж спокон веков ребячья судьба: не все, к чему рвется сердце, дозволено им, не все можно видеть и слышать. Поэтому ненадолго оставим их на опушке, хоть ребятам и очень любопытно, что произойдет в лесу, а сами незаметно последуем за лесником и дедушкой. Нас, пожалуй, не прогонят: читателю-то ведь все нужно знать.

Суописы двигались по лесу, не поспешая, но и не мешкая, размашистым шагом людей, привычных к долгой ходьбе. Оба молчали. Лесник ощущал странное спокойствие. Теперь раз навсегда придет конец этой чертовщине, этой вечной тревоге, столько лет терзавшей душу.

Вскоре лес поредел, расступился, и перед ними открылся участок, разгороженный невысокими плетнями. Это был питомник. Здесь выращивались самые различные деревья, от годовалых сосенок, едва пробившихся из земли, до метровых дубков, ясеней, тополей, лиственниц и даже груш и яблонь.

Как они и рассчитывали, в питомнике уже трудились несколько женщин и Плеплис, которые пропалывали, окучивали, разрыхляли загрубевшую почву, поливали сеянцы.

— Плеплис, поди-ка сюда! — позвал лесник.

Крупный, мешковатый мужчина разогнулся, узнал лесника и, бросив мотыгу, неторопливо направился к нему, по дороге поправляя прутья плетней, крепче втыкая в землю расшатанный кол.

Когда он подошел, лесник сунул ему под нос мятую квитанцию.

— Твоя?

Плеплис потянулся за бумажкой, но лесник отдернул руку.

Рабочий изумленно посмотрел на него: лицо Суописа было серым, землистым, глаза запали; Плеплис повернулся к старику и только тут обратил внимание на ружье за плечом, на суровый блеск его глаз.

— Что стряслась? — встревожился он.

— А ты не спрашивай, говори прямо: твоя? — жестко повторил лесник.

Не пытаясь больше взять квитанцию, Плеплис всмотрелся, бросил взгляд на уголок, где была помечена дата, и признался:

— Вроде моя… за прошлогодние сучья. Да говорите толком: в чем дело?

Лесник вскипел:

— В чем дело? А в том, что ты убил оленя!

— Я — оленя?..

Он даже не обиделся, только смотрел на Суописов недоуменно, растерянно.

— Да вы что, смеетесь? С какой стати мне его убивать? У меня и ружья-то нет, еще весной сдал, когда регистрация была. На кой ляд мне ружье: охотиться — не охочусь, а платить — плати за него…

— Ружья, говоришь, нет? Так, может, ты и патроны квитанциями не забивал?

— Было время — забивал. Да только я и патроны отдал. Куда мне их — с кашей есть, что ли?

— Как так — отдал?

— Так вот и отдал. Была у меня целая коробка, еще зимой, от нечего делать наготовил. А весной пришел человек, просит: продай, мол, все равно не стреляешь. А чего мне их продавать? Небось не покупные, сам набивал…

— Кому отдал? — не выдержал лесник.

— Да… Продай, говорит… Я, значит, принес и говорю… — Плеплис вдруг смолк и вытаращил глаза: — Эге-е… Уж не собираетесь ли вы кому-то хвост прищемить, коль такой разговор пошел?.. А мне-то сразу и невдомек… Вот так штука, елки зеленые!.. Как же это получается? Неужто… — И он снова замолк на полуслове.

Огромный, нескладный, Плеплис стоял, думая медленно и тяжело.

Суописы ждали…

Ромас и Алпукас нетерпеливо дожидались возвращения мужчин. Они то и дело забирались на крышу погреба — не покажутся ли отец и дедушка.

Что они там, пропали? Может, Плеплис сбежал и его не могут поймать? Гоняются теперь по лесу… И хорошо, пусть бежит… Не взяли их!.. Ишь ты дед какой, росу выдумал, будто никогда в жизни босиком не ходили, не знают, что такое роса… Может, не дается Плеплис в руки — здоровущий! Но только где ему против отца! Дедусь не сладил бы, старый. А говорят, и он когда-то был как отец… Приволочь бы этого Плеплиса во двор… Вот все смотрели бы на них… Ему, наверное, сказали, кто нашел пыж… А потом вся округа узнает, все ребята. Сами спугнули, сами помогли поймать. Ромас с Алпукасом!..

Мальчики томились, не спуская глаз с опушки. Но вот их сердца учащенно забились: возвращаются! Что-то скажут им? Ну конечно же, непременно похвалят, ведь это они… они.

Но что это с отцом?.. Он как-то поник, приуныл… Дети забеспокоились, не зная, что подумать. Лица мужчин были хмурые. Ни дед, ни отец не подошли к мальчикам, как те надеялись, а поплелись прямо в избу.

Ребята влетели следом. Отец сидел у стола, а старик возился в горнице; видно, вешал на место ружье.

Ромас и Алпукас проскользнули к нему, тщательно прикрыв за собою дверь.

— Дедусь, что случилось?

Старик обнял мальчиков за плечи.

— Ничего не случилось, дети, ничего. Не Плеплис, оказывается, убил оленя. Так-то вот.

Пораженные мальчики засыпали старика вопросами:

— Не Плеплис? Так кто же? А квитанция? Там же его фамилия!..

Но дедушка не торопился с ответом. Он гладил ребят, невесело улыбался и говорил:

— Так вам сразу все вынь да положь, хитрецы. Не бойтесь, со следа не сбились. Куда он ведет, пока не скажу, точно еще не доказано. Но скоро узнаем. А теперь бегите-ка гулять.

В усадьбе Керейшиса было людно. Уединенный дом впервые дождался таких гостей — нежданных, незваных, и, по мнению хозяина, чем быстрее бы они убрались восвояси, тем лучше. Как нагрянули после полудня сержант, инспектор по охране природы, председатель апилинки, так и висят камнем на шее. Пришли с ними и соседи Суописы, но держались в стороне, ни во что не вмешиваясь.

Настроение в доме было как на похоронах. Жена Керейшиса, маленькая, изможденная женщина, сидя на краю кровати, утирала передником слезы и все поправляла подушку, которая казалась ей смятой. Старуха, ее мать, тяжело вздыхала; дети сидели, забившись в угол, стараясь не путаться под ногами у взрослых. Один Керейшис выглядел спокойным. Он сидел во главе стола, как и подобает хозяину, подавшись вперед, положив перед собой кулачищи, злой и угрюмый.

Сержант Кумпис, выложив стопку бумаг, планшет, расспрашивал хозяина и что-то строчил в блокноте.

Закончив допрос, он достал портсигар, закурил. «Напрасный труд, ничего из него не вытянуть: хитер Керейшис и язык хорошо подвешен…»

Выйдя из-за стола, сержант глянул в окно и стал неторопливо прохаживаться по комнате. Доказательств нет и, видимо, не будет. Может, и невиновен, шут его знает, хотя все нити сходятся сюда. Сапоги и шкуру, Брузгюс говорит, украл здесь, снял с забора. Правда, Брузгюсу можно верить лишь с оглядкой. Не мешало бы еще последить за Плеплисом: все-таки подозрителен, грехов за ним немало.

Керейшис тоже поднялся, постоял и, обернувшись к Суописам, сидевшим на скамье поодаль, сказал:

— Значит, ты, сосед, навел? Спасибо тебе. Сколько лет в согласии прожили… Помогал чем мог безо всякой корысти, а ты, выходит, камень за пазухой держал. Хорош!..

Лесник беспомощно развел руками и ничего не ответил. Он уже сам жалел, что сообщил милиции о бумажке, найденной детьми. И в самом деле, прожили столько лет в добром соседстве, и все честь по чести. Сколько уже? Пожалуй, лет двадцать будет, как Керейшис поселился здесь. За все время слова худого не сказали. Чуть что — один к другому. Женщины делились солью, закваской. Не зарастает проторенная от усадьбы к усадьбе тропинка. Керейшис даже, можно сказать, помогал ему. Увидит в лесу постороннего — тотчас и сообщит: «Пригляди, сосед, не силки ли ставят, всякого теперь народу развелось», — и лесник, бросив все дела, спешил в заповедник… Позапрошлой зимой, когда собирали охотников на волчью облаву, Керейшиса и звать не понадобилось — первым пришел. Глаз у него верный. Двух волков уложил, получил премию, всем загонщикам выставил угощение. Зря осрамили человека. Как теперь в глаза смотреть — стыда не оберешься… Сам-то он еще и подумал бы. Да старик настоял: скачи, мол, доложи все как есть. Хватайся, дескать, хоть за соломинку, а то какой из тебя лесник? Вот и ухватились… Нехорошо…

Вошли председатель апилинки, инспектор и милиционер.

— Ну? — остановился Кумпис, хотя и так было видно, что те вернулись ни с чем.

— Все обыскали, никаких следов.

Сержант сел составлять протокол.

С полудня Алпукас и Ромас просто не находили себе места. И, хотя взрослые ничего толком не сказали, мальчики сами догадались: ищут у Керейшиса. А это неспроста. Выходит, и Плеплис ни при чем? Неужели Керейшис? Так вот почему отец и дедушка вернулись из лесу такие озабоченные, вот зачем отец ездил в местечко, вот почему у них во дворе стоит машина и все пошли к Керейшисам… Эх, посмотреть бы, что там делается!.. А попробуй заявись туда без дела — дедушка или отец мигом выставят. Отец и так последние дни ходит туча тучей. В такое время лучше не соваться ему на глаза. Но что-то все же необходимо придумать. Ромас даже заранее взял фарфорового чертика: скоро мама приедет, надо обязательно отдать игрушку Циле. Он понимал, что девочке сейчас не до игрушек, но как бы там ни было, чертик обещан ей. Не везти же его домой! Ему нисколько не жаль Керейшиса, но Циле он от души сочувствует. Она ведь не виновата, что ее отец убил оленя… Как бы сходить к ней, проведать, подбодрить? Уже вечереет. Неужели они не придумают подходящего повода?

Приунывшие дети вошли в избу.

— Что это мужчины задержались? — сетовала Марцеле. — Как уйдут, так и сгинут! Ужин стынет.

— Мы позовем, — вызвался Алпукас.

— Только вас там не хватало! И так хуже саранчи обсели людей. Сраму на всю округу.

Марцеле не верилось, что Керейшис виноват. Разве она его не знает? Только понапрасну мучают людей. И те двое туда же, да еще торчат там. Понадобились, видишь ли…

Очутившись снова на дворе, Ромас и Алпукас стали поспешно совещаться. «Ужин может остыть!..» Лучшего повода не найти.

Вскоре они уже неслись по тропинке.

У Керейшисов в доме горела лампа, хотя на дворе еще не стемнело. В окне были видны люди. Мальчики покрутились по двору, не зная, что делать дальше. Но вот вышла с ведром старуха.

— Бабушка, Стасис и Циле дома?

— Зайдите да посмотрите.

— Да там народу много, — замялся Алпукас.

— Тогда погодите, вызову.

Она вернулась в избу, и через минуту на пороге появились Циле и Стасис. Оба были очень серьезны: дети вместе со взрослыми переживали случившееся.

Алпукас заговорил со Стасисом, Ромас и Циле отошли в сторонку.

— Скоро мне уезжать, Циле, — тихо, чтоб не слышали мальчики, сказал Ромас.

— Жалко, что уезжаешь, — просто сказала девочка.

— Искали у вас? — сочувственно спросил Ромас.

— Искали, ничего не нашли, — ответила Циле, но радости в ее голосе почему-то не было.

Ему стало жаль Циле. Растерявшись, не зная, что сказать, как вести себя, Ромас полез в карман.

— Циле, я принес, вот, бери!

И он быстро сунул ей завернутого в бумажку чертика.

Лицо девочки посветлело. Она спрятала игрушку под передник и спросила:

— А что я тебе за него дам?

— Не нужно мне ничего, — буркнул он.

— Нет, нужно, — возразила она. — Так нельзя… Погоди…

В это время распахнулась дверь, и во двор вышли мужчины: сержант Кумпис, инспектор Буга, председатель апилинкового Совета, дедушка, отец… Их провожал Керейшис. Ромас и Циле отпрянули друг от друга.

Первым заметил мальчиков старик. Но не успел он раскрыть рот, как Алпукас выпалил:

— Дедусь, мама велела, чтобы шли ужинать, остынет.

— Ладно, ладно, уже идем!

Мужчины стали прощаться.

— Не обессудь, Керейшис, всякое бывает в жизни, — сказал председатель апилинки.

— Что же тут обижаться? Попусту пришли, с пустыми руками и уходим, — пошутил инспектор.

Керейшис молчал. Он стоял, выжидая, пока незваные гости уберутся со двора.

Мужчины гуськом потянулись к калитке. Ромас вместе с Алпукасом выбежали первыми. Ромас был доволен, что именно сегодня отдал Циле чертика.

Выскочив на тропинку, Ромас весело закричал Алпукасу:

— Смотри, смотри, Алпук, привидение!..

Тот посмотрел в сторону известкового завода, но ничего не увидел. Что это с Ромасом? Всегда смеется над бабушкиными сказками, а теперь дразнится… И Алпукас тоном знатока ответил:

— Рано еще для привидений. Они в это время не показываются. Вот стемнеет как следует, ближе к ночи, тогда.

— А я своими глазами видел, — поддразнивал Ромас. — Выскочил белый шар. Что же это, не привидение, по-твоему?..

— Наверное, белая кошка, — сказал Алпукас.

— Где это привидения скачут? — усмехнулся сержант, краем уха слышавший разговор.

— Да на известковом, — пояснил Алпукас. — Где пруссак с пьяницей повесились.

Сержант припомнил давние разговоры о том, что на каком-то заводе когда-то повесился обанкротившийся немец, а потом нашли еще одного самоубийцу.

— А где этот ваш известковый с привидениями? — праздно полюбопытствовал Кумпис.

— Да рядом тут, за холмиком, где карьер, — показал Алпукас.

— Погоди, погоди, ребята, — остановился сержант. — Там что — каменоломни, ямы или как?

— Нет, там подвалы. Знаете, как страшно, когда зайдешь! — принялся объяснять Алпукас.

Не на шутку заинтересованный, Кумпис предложил:

— А не заглянуть ли по пути в эти подвалы?..

Ромас был всегда готов, но Алпукас засомневался:

— Туда теперь не попадешь, дверь на замке.

— А кто же замок повесил? — удивился Кумпис.

— Керейшис, наверное, — махнул рукой Алпукас. — Он там что-то держит.

— Керейшис?

Кумпис обернулся к мужчинам, шедшим сзади:

— Подождите меня, хочу посмотреть одну достопримечательность. Сейчас вернусь. А ну, ребята, пойдемте.

Никто не придал особого значения его словам. Мужчины остановились, заговорили о погоде, о том, что давно нет дождя. Если еще постоит такая жара — хорошего урожая не жди, лесу тоже сушь не впрок.

Мальчики проводили сержанта до самого холма. Кумпис спустился по откосу и попал в густой, низкий кустарник. Земля тут лежала нетронутая, люди забросили ее много лет назад, и она сама украшала себя как могла: колким можжевельником, ядовитой волчьей ягодой, лопухом и терновником.

Заметно темнело.

Ромас и Алпукас стояли на холме, сержант, светя фонарем, пробирался по чуть приметной в диких зарослях тропинке. Вскоре показался поросший кустарником продолговатый бугор, из которого выступала полуобрушившаяся, в пятнах лишайников стена; с нее свешивались клочья травы, а местами торчали хилые деревца. Это был построенный когда-то немцем склад известкового завода.

Кумпис обвел глазами мрачный приют двух самоубийц и толкнул дверь. Но дверь не отворилась. Он посветил: на железных петлях, вогнанных в дверь и косяк, висел тяжелый амбарный замок.

Сержант вернулся к ребятам и вместе с ними вышел к поджидавшим на стежке мужчинам.

— Не видали там душу пруссака? — шуткой встретил их председатель.

— Душу не видал, а вот увидел, что дверь на замке.

Сообщение Кумписа всех удивило.

— На замке? А что там запирать?

— Видите, все осмотрели, а главное забыли.

— Схожу-ка я за ключом… — С этими словами сержант повернул к дому Керейшиса.

При его приближении в дверях мелькнула чья-то фигура.

Войдя в избу, сержант попросил ключ. Дескать, хочет осмотреть бывший завод.

— Что ж, можно и ключ, если кому приспичило, — равнодушно согласился Керейшис.

Он пошарил в шкафчике, порылся в столе.

— Где бы ему быть? — задумался хозяин. — Дети, вы не видели, где ключ?

Те молчали.

— Куда-то уже задевали! — буркнул Керейшис себе под нос. Он снова заглянул в шкафчик, посмотрел на подоконник. — Бес его знает, куда завалился. Надо поискать. Может, как-нибудь в другой раз: будешь ехать мимо и завернешь.

— Нет, хорошо бы сейчас, — не отставал Кумпис. — Где уж тут разъезжать.

— Да не найду никак. Леший его знает, еще вчера сам видел на столе.

Керейшис уселся, видимо не собираясь продолжать поиски.

— Что ж, придется сбить замок, — пригрозил сержант.

— Ну-ну! — дрогнул голос Керейшиса. — Ломать не позволю!

— Тогда давайте ключ! Зачем вообще запирали?

— Зачем? — Высокий, дюжий Керейшис выпрямился во весь рост. — А затем, чтобы снова не повесился какой-нибудь бродяга. И так уж дети боятся мимо ходить. Картошка у меня там лежит…

Сержант заколебался. «И в самом деле, не оставлять же открытым такое место». Но это длилось одно мгновение. Он шагнул к дверям.

— Как хотите. Или давайте ключ, или откроем сами.

…У подвала мужчины еще немного подождали.

Керейшис не появлялся. Тогда из ветхой стены выворотили камень. Старинный, грубой работы, но крепкий замо́к не поддавался.

Выбрали камень поувесистей и ударили снова. В это время, раздвинув кусты, вышел Керейшис.

— Вы ответите за это! — гневно крикнул он. — Я буду жаловаться, в суд подам.

— Завод не твой! — отозвался председатель. — Жаловаться не на что.

Только после десятка ударов тяжелый замок с лязгом раскрылся, дверь отворилась. Изнутри дохнуло плесенью, ударило в нос кислятиной. Первым в подвал ступил сержант, за ним — остальные; вместе со взрослыми протиснулись мальчики.

Керейшис постоял на пороге и тоже вошел.

Тонкий луч карманного фонаря Кумписа шарил по стенам, потолку, по полу. Но при таком свете трудно было что-либо рассмотреть.

Инспектор Буга предложил разжечь костер. На полу валялась гнилая солома, обломки полуистлевших досок, хворост. Все это побросали в кучу, и в подвале запылал огонь, озаряя угрюмые стены, нависший потолок, таинственные углы.

— Тут только и вешаться — лучшего места не найти, — усмехнулся инспектор, пощипывая бороду.

Председатель апилинки провел рукой по стене.

— А ведь сухо. Почему бы колхозу не пользоваться? Складов-то не хватает. Видать, никто не додумался. А тут что хочешь можно хранить — не только картошку, но и зерно.

Осмотрев подвал и ничего особенного не обнаружив, мужчины столпились вокруг огня в ожидании сержанта, который подходил к костру из дальнего угла; белый луч фонарика шарил по стенам, метался, словно слепая птица.

— И зачем пруссаку понадобился такой подвалище? Хоть на тракторе въезжай!..

— Дурной был…

— Нет, мужички, немец был не дурак, — вмешался дедусь, до сих пор почти не участвовавший в беседе. — Ума у него на семерых хватало. Он ведь как думал: разживусь — не такой завод отгрохаю; стану гнать из пней скипидар, всякие там смолы, лекарства. Потом собирался на речке, где теперь электростанцию строят, мельницу поставить и шерстобойню. А как разбогатеет, замышлял скупить землю у крестьян, завести имение и всю округу в ярмо запрячь. Немец, он был не глуп, да только не выгорело, надорвался.

— Глянь, что выдумал, дьявол!

— Губа не дура, — засмеялся инспектор.

Неожиданно послышался голос сержанта:

— Эй, сюда!

Все обернулись. Ромас схватил головню и первым бросился на зов.

— Что он там нашел?

— Может, золото?

— Так ведь немец и повесился потому, что золота не хватило.

Все, кроме Керейшиса, который остался у костра, подошли поближе. Перед ними чернела ровная стена.

Сержант шагнул вперед и ударил по ней ногой. Открылась такая же черная, сливавшаяся со стеной дверь. Все остолбенели. Это что еще за чертовщина? Острый луч фонарика забегал по каморке, но темнота не расступалась.

— Огня! Больше света!

— Тащите головешки, да побыстрее!

Когда огонь тускло осветил каморку, все сбились туда и ахнули. Мужчины пожимали плечами: вот тебе и раз! Что сказать, чему дивиться?

А было чему. У стены они увидели груду рогов, над которыми далеко выдавались широкие рога старого лося, срезанные вместе с теменем. В углу виднелись два чана, из которых несло кислым запахом квасцов. На досках, рядом со скорняжным инструментом, кучкой лежали обрезки меха. Инспектор Буга полез под стол и принялся доставать оттуда капканы, силки, одни уже заржавленные, другие новые, только что изготовленные.

— Эге, братцы, и стрелял и ловил!

— Вот проклятущий! Кто бы мог подумать?

— Видишь, с чего он жил: мясо на стол, шкурку — на базар.

— И колхоз такому не нужен, всего полно, что ему!

— А еще овечкой прикидывался!..

Все толкались по каморе, осматривали, возмущались неслыханным делом. Лесник стоял, жестко сжав губы, и не мог отвести глаз от рогов лося. Дед перебирал обрезки шкур и каким-то жалобным, совсем незнакомым голосом причитал:

— Косуля… Зайчишка!.. Опять косуля!

Тут же крутился Алпукас. Ему все казалось, что и те рога, и эти… и не только рога, но и саму косулю он видел, когда она пробегала мимо него по лесу или паслась на лужайке. Какая она была красивая!.. А остались одни рога… Сгубили бедную…

Ромас молчал. Только что открылась тайна, так долго не дававшая всем покоя. Но он не чувствовал радости. Почему-то было грустно, досадно и в то же время разбирала злость — на Керейшиса, на самого себя. Мальчика злило, что все так неладно вышло. И надо же ему было стрелять в этих зверей! Ведь запрещено. Что теперь будет с Циле?.. Она хотела повидать большой город; кто ее свезет?.. Сможет ли она учиться?.. И, пожалуй, впервые в жизни его охватила тревога не за себя, а за другого человека.

В дальнем конце подвала послышались тяжелые, шаркающие шаги. Это шел Керейшис. Когда он остановился поблизости, сержант спокойно спросил:

— Ну, что скажешь теперь?

Керейшис молчал. Он высился, словно громоздкое каменное изваяние, слабо озаренный неверным светом костра…

Люди смотрели на Керейшиса, и в их глазах было суровое осуждение. Керейшис молчал. Он высился, словно громоздкое каменное изваяние, слабо озаренный неверным светом костра, опустив руки, нагнув голову, и с трудом глотал слюну.

— Грустно теперь, а, Керейшис? — спросил сержант. — Сколько веревочке ни виться, а конец придет…

— Чуть было не проморгали. Хорошо, дети вспомнили о заводе, — проговорил кто-то.

Керейшис поднял голову, бешено сверкнул глазами:

— Все через этого змееныша!

И не успел никто ахнуть, как он шагнул, вытянул руку и, схватив Ромаса за шиворот, словно перышко, вскинул кверху, готовый тут же расплющить его о стену.

Испуганно закричал Алпукас. Мужчины на лету вырвали Ромаса из рук Керейшиса.

— Ах, ты так!

Старый Суопис подскочил к Керейшису, бесстрашно вытянулся и что было сил ударил его по лицу.

Тот словно не почувствовал удара — таким он был слабым, удар старого человека. Керейшис даже не пошатнулся, только заскрипел зубами, и в следующее мгновение старик уже лежал под ним, глухо хрипя.

Мужчины силой оторвали Керейшиса от деда. Он, уже не владея собой, рвался, брызгая слюной, задыхался от злобы:

— Гады! Нашлись охранители! Для кого добро бережете? Ни зверя, ни птицы я вам здесь не оставлю, новым хозяевам!

Старик отряхивался, отплевывался.

— Вот чертово семя! А еще за человека считали! Отец был сатана, и сын стал разбойником. Не забыл панских хлебов.

Ромас посмотрел на деда с удивлением. Он вспомнил его рассказ о смертельной схватке. Так вот кто был отец Керейшиса. Это, значит, отец Керейшиса чуть не убил деда.

Вскоре на заброшенном известковом заводе снова было тихо и спокойно…

Бричка уже подана к палисаднику, сиденья покрыты пестрым узорчатым рядном, с передка свешивается кнут. Гнедко нетерпеливо перебирает ногами, мотает головой, грызет удила. Радостный Рыжик скачет вокруг брички, бросается в сени, опрометью несется обратно — понимает, что люди куда-то поедут, а он побежит вслед. Только Журка, не обращая внимания на суматоху, стоит посреди двора на одной ноге, вобрав шею, и о чем-то думает.

Во двор вышли празднично одетые Алпукас и Ромас. Алпукас тоже поедет на недельку в город — погостить. Так было решено вчера на семейном совете, хотя Марцеле и не хотелось отпускать сына, а отец отговаривал: «Хлопот с ним не оберетесь…» Но мать Ромаса, а особенно сам Ромас настаивали, чтобы Алпукас поехал с ними. Как всегда, и в этом трудном деле внука поддержал дедусь:

— Что уж тут поделаешь, пусть едет. Я в его годы еще без штанов разгуливал, а нынче времена другие.

Мальчики на прощание помчались на речку, побегали по лугу, сбивая росу… Вчера они в последний раз сходили на стройку, попрощались с деревенскими ребятами. Те приглашали Ромаса приехать на будущий год. Возле электростанции на большом озере можно будет рыбачить и купаться, Ромас обещал…

Когда они вернулись домой, их уже ждали. Началось прощание. Женщины перецеловались, маленькая Натале уже заранее махала отъезжающим рукой, Юле шепотом втолковывала Алпукасу, что купить в городе. Когда сели в бричку, лесник неожиданно подошел и обнял Ромаса: «Ты смелый парень, будь всегда таким!», что немало удивило Константину. Ей решили до поры до времени ничего не говорить о происшествии на известковом заводе, не волновать.

Дедусь уже разобрал поводья, все замахали руками, платочками, и тут Ромас хватился:

— А палка, а лук и стрелы? Забыли!..

Суописы засуетились. Юле слетала в избу и разыскала бесполезные, на ее взгляд, деревяшки.

Лук и стрелы Ромас положил на дно брички, а палку держал в руке, чтобы не ободралась. Палочка была хороша — ровная, ладная, покрытая хитрыми узорами. Алпукас вспомнил о ней лишь несколько дней назад и быстро закончил работу. Ромас увозил и немало других вещей на память. На дне чемодана постукивали камешки, собранные на стройке, там же лежала пятидырочная свистулька, крыло ястреба и самый дорогой подарок — рог косули, который дедушка подарил Ромасу накануне, так и не сказав матери, за что.

Кстати, и мама Ромаса уезжала тоже не с пустыми руками — в дорожной корзинке еле умещались крынка меда и банка ягод, которые насобирала Юле с детьми, и сыр величиной с добрый каравай. Так уж исстари заведено у Суописов: встречать гостей хлебом-солью и провожать с запасами на дорогу. Долго после этого будет помниться гостям старая усадьба, ее хозяева и даже тропинка к ней.

Наконец дедушка щелкнул кнутом, и бричка покатила. Вслед неслись пожелания доброго пути.

— Смотрите, мальчики, как хорошо! — повернулась к заднему сиденью Константина. — Особенно ты, Ромас, смотри, не скоро доведется снова увидеть…

Но напоминание было лишним: притихшие, ставшие сразу серьезными, дети глядели по сторонам, словно впервые видели знакомые места. Алпукас всю ночь и утро побаивался: вдруг что-нибудь случится и его не пустят с Ромасом в город. Но ничего не случилось, а он все еще не мог свыкнуться с тем, что это он, Алпукас, сидит в бричке и едёт. И куда едет — в большой-большой город. Чудно! Там не будет ни этого леса, ни речки…

Ромас тоже задумался. Ему было жаль расставаться с усадьбой лесника, с полюбившимися за лето людьми, покидать места, с которыми столько теперь связано воспоминаний. Но приезд матери остро напомнил о городе, о родном доме, об отце.

Из-за холмика выглянула усадьба Керейшисов, показался известковый завод. В памяти ожили недавние события… Мысль, улетевшая было к городу, снова витала под этим небом, как будто не желая пускаться в дальний путь. Какое-то мгновение она парила и над двором лесника, воскрешая в памяти то первое утро, когда мальчик, одинокий, грустный, стоял здесь, опираясь на плетень, чтобы не броситься в отчаянии на землю, и вдруг рядом увидел большие, спокойные, умные глаза: «Что ты плачешь?» Вот мысль взмахнула крыльями над родником, окунулась в его глубину, звякнула дужкой ведра, скользнула по лицам ребят; впорхнула с толпой в костел, повисла под грузными сводами, убаюканная сонным гудением органа; в знойный полдень пронеслась между штабелями кирпича и грудами камня на стройке; тяжело покружила около мрачного, таинственного подземелья: «Все через этого змееныша!..»

Мысль испуганно шмыгнула между деревьями: «Не поймаешь, не поймаешь!», несмело остановилась во дворе Керейшисов. «А что я тебе дам?» — «Мне ничего не надо». — «Нет, надо»…

И, уже не таясь самого себя, Ромас подумал: хорошо, если бы осталось что-нибудь на память от Циле. От Алпукаса есть, от дедуся есть, а от нее нет. Наверное, Циле сердится на него. Мальчику взгрустнулось и в то же время было жалко Циле, на которую обрушилась такая беда.

Мысли вновь и вновь возвращались к старой усадьбе, лесу.

А сколько у них с Алпукасом неоконченных дел! Шалаш так и не поставили! Жаль… Здорово будет, когда запрудят речку. Они бы спустили на воду лодку или плот… Лесник упомянул, что кто-то срубил сосну. Вора не поймали. Может, им бы с Алпукасом опять посчастливилось?..

Но что это? Ромас даже привстал с сиденья. На холм выбежала и остановилась девочка. Она смотрела на дорогу. Ромас помахал рукой. Видно, та заметила — тоже подняла руку. Он снова замахал, и девочка опять ответила.

Радость охватила Ромаса: значит, не оборвалась их дружба! Циле умная, смелая. После всего, что случилось, не каждый бы так поступил…

Бричка тарахтела по дороге. Циле постепенно удалялась, становилась все меньше, словно врастала в землю. Вот уже скрылись ноги, вот уже спрятались за холм плечи, шея, лицо… Только видны еще черные волосы да поднятая белая рука. Вот ее и совсем не видно, а Ромас по-прежнему смотрел в ту сторону…

Дедусь и Константина тоже заметили девочку, выбежавшую на холм. Сначала мать улыбнулась про себя, но потом ей сделалось отчего-то грустно… Быстро растут дети… Она обернулась, чтобы пошутить над сыном. Их взгляды встретились, и мать не засмеялась. В глазах сына никогда еще она не видела такого. И стало совсем грустно.

— Смотрите, дедусь, — обратилась она к старику тихо, с едва уловимой горечью в голосе.

Но дедусь только улыбнулся в усы, подобрался, расправил плечи и лихо щелкнул бичом.

— Вот и ладно, невестушка, и хорошо. Все мы такие были.

Добрая улыбка еще долго не сходила с его лица. Как знать, может, вспомнил собственное детство, когда в первый раз забилось сердечко и он на пасху отдал проказнице Габриэле самое красивое яйцо-писанку, а девочка у него на глазах яйцо съела… Как схватился он из-за нее с такими же, как он, петухами, а отец, проведав об этом, спустил ему штаны и всыпал ремнем… Как знать?

Лесная дорожка выбежала на большак, и бричка покатила веселей. Мимо промчались трое велосипедистов. Солнце сверкало в спицах колес. Навстречу медленно плыла широкая, громоздкая подвода, уставленная бидонами, среди которых восседал возчик молока Аугустинас.

Старики поздоровались, тронув козырьки. Они уже давно разминулись, когда сзади донеслось:

— Эге-гей, Суопис, погоди!

Дедусь придержал коня.

— Что тебе? — недовольно обернулся он.

Аугустинас, кряхтя, сполз с подводы и заковылял, волоча кнут по земле. Подойдя, он стянул картуз, извлек что-то из-за подкладки, повертел в руках и смущенно откашлялся.

— Ты, кажись, письмо просил отослать? Увидел вот и вспомнил…

Суопис сдвинул брови:

— Так ты не отправил?!

Недели две назад, потеряв надежду, что Марцеле отправит письмо, он сам отнес его Аугустинасу. Возчик при нем сунул конверт за подкладку.

— Вылетело из головы, будь оно неладно! — оправдывался Аугустинас. — Ты уж пошли сам, коли едешь. Быстрей дойдет. — И он протянул Суопису порядком помятый, обтертый конверт.

— Эх, пентюх! — сердито крякнул дедусь, выхватил письмо и хлестнул лошадь, оставив обескураженного Аугустинаса посреди дороги.

Константина заметила, что письмо адресовано ей, однако промолчала. И, только отъехав добрый кусок пути, она спросила:

— А что за письмо? Бедняга, видно, забыл о нем.

Старик не ответил; он сидел мрачнее тучи, напряженно глядя куда-то вперед, на подрагивающие уши гнедого. Понемногу он успокоился и в конце концов заговорил:

— Все тебе, невестушка, на курорт отписывали. Все никак не могли собраться — то да се. Потом уж мы с Марцеле сели да написали, Юле адрес проставила, только вот марки не было, я и отдал Аугустинасу, чтоб отвез в местечко и опустил. А этот старый пень запамятовал.

— Покажите мне письмо, — попросила Константина.

— Чего же теперь показывать, все равно не отправили.

— Сохраню на память.

— Ну, коли хочешь, бери. — Дедусь достал из кармана конверт.

Константина прочла и сказала:

— Хорошее письмо, жаль, что не на курорте его получила.

Старик оправдывался:

— Видишь, у нас так и выходит. Сколько дел переделали, а письмо написать никак не собрались. На следующий год приезжайте все вместе, вот и писать не придется.

— Неизвестно, что может случиться до следующего года, — вздохнула мать.

— Чему там случиться! Живем и жить будем. Вот электричество осенью проведем. Человек, как говорится, идет все вперед да вперед, все выше да выше, в гору взбирается.

Мать Ромаса пристально посмотрела на старого Суописа, и ей стало хорошо и покойно от мысли, что такой старый человек мечтает о жизни, о будущем.

Ехала она сюда с тяжелым сердцем. И, хотя с Ромасом ничего не стряслось, она долго не могла простить родичам молчания, равнодушного, казалось ей, отношения к ее переживаниям и тревоге. Поэтому она и приехала сама за сыном. А оказывается, вот где пропадали письма. Теперь она тоже поняла, что рядом с таким человеком, как дедушка, Ромасу, конечно, ничто не угрожало, сын, пожалуй, даже многому научился.

— Вы бы как-нибудь выбрались к нам, дедусь, — сказала она потеплевшим голосом.

— И выберусь, а что ты думаешь. Возьму да приеду, — оживился старик. — Только бы лес прихватить с собой, плохо мне без него будет в городе. Но поживем — увидим.

— Мальчики, дедусь обещает приехать к нам, — обернулась Константина к детям.

Дети оживились. Ромас радовался:

— Вот хорошо! В кино пойдем, на пароходе поплаваем!..

Славно катит бричка. Гнедко бежит доброй рысцой, пофыркивая, выбивая подковами искры.

Впереди прямая дорога. С обеих сторон к ней подступает густой лес. За ним — поля, луга, деревни, местечки.

А в ясном утреннем небе льется песня жаворонка.

На этом наша история кончается. Алпукас погостил в городе и вернулся домой, как договорились, с подарками: связкой книг и духовым ружьем — для себя, красивой гнутой трубкой — для деда. Ружье уже успели опробовать почти все ребята в деревне. Книги тоже ходят по рукам.

В Стумбринской пуще теперь спокойно, браконьеров не стало. В подвале бывшего известкового завода колхоз устроил склад.

Когда делали ремонт, каменщики обнаружили в потолке отдушины. Если ночью в подвале зажигали фонарь, то через них пробивались наружу столбы света, которые суеверные люди принимали за привидения.

Теперь в Стирнае и во всей округе даже трехлетний карапуз не верит в призраков. Если кто-нибудь по старой памяти заведет о том разговор, ему тут же заявляют: «Знаем, Керейшис шкурки выделывал!»

Ромас, когда начались занятия, поведал кое-кому из приятелей о своих приключениях, не упоминая, разумеется, о Циле.

Рассказами Ромаса заинтересовались в классе. Рассказывать заставляли снова и снова. Все друзья ему очень завидовали. Слыхал я, что будущим летом многие ребята собираются в деревню. Не обязательно в ту самую, но чтобы поблизости были лес, река или озеро, электростанция и браконьеры.

Счастливого пути, ребята!

Конфирма́ция — церковный обряд у католиков; в народе — «бирмавоне» (литов.).

После восстания 1863 года литовская печать была запрещена, и царское правительство жестоко преследовало людей, распространявших литовские книги, которые до 1904 года печатались за границей.

«Даракто́рия» — тайная школа в годы запрета школ на литовском языке царским правительством (1864–1904).

Ромас имеет в виду роман бельгийского писателя Шарля де Костера «Легенда о Тиле Уленшпигеле». (Примеч. автора.)