Опубликованная в 1930 году «Фронтовая сводка» стала одним из знаковых романов о Первой мировой войне наряду с произведениями Э.М. Ремарка «На Западном фронте без перемен», Р. Олдингтона «Смерть героя» и Э. Хемингуэя «Прощай, оружие!».
Участник Первой мировой войны, ушедший на фронт добровольцем с третьего курса философского факультета университета, Эдлеф Кёппен создал «монтажный роман», где оригинальные документы – цитаты из воззваний императора Вильгельма II, указы цензурных органов, газетные сообщения – органично вплетены в сюжет, а прообразом главного героя Адольфа Райзигера является сам автор.
«Фронтовая сводка» стала одной из десятков тысяч книг, публично сожженных в Германии в 1933 году, и не публиковалась в ФРГ до 1976 года, а в ГДР до 1981 года. В начале века роман вновь привлек к себе внимание, был многократно переиздан и переведен на несколько языков.
v 1.0
Edlef Köppen
HEERESBERICHT
© А. Чёрный, перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024
КоЛибри®
«Беглый огонь» означает, что через десять минут частота человеческого пульса удваивается. Сердце стучит уже не в груди, а в горле. Сперва начинают дрожать конечности. Затем они восстают против команд, становятся подобны железу – частью большой машины. Шесть орудий. Одна батарея.
«Беглый огонь» означает, что спустя полчаса автоматического движения расчеты шести орудий расстегивают шинели. Что через час расчеты снимают шинели, расстегивают рубашки и засучивают рукава.
«Беглый огонь» означает, что через час в расчете у каждого номера на лице мертвенная бледность, по которой густой чернотой расходятся сажа и порох.
«Беглый огонь» означает, что солдаты пытаются что-то кричать друг другу, но вскоре эти попытки прекращаются. Если и прорывается какой-то крик, в нем скорее слышен рев животного.
«Беглый огонь» означает, что гнев человеческий переносится на орудия. Шесть металлических труб шесть раз за шестьдесят секунд изрыгают смерть. Вскоре они шипят белесым паром и потеют, как люди, работающие у станка. Машины обретают кровь: стволы горячи, как в лихорадке.
«Беглый огонь» означает, что лихорадка становится заразной. Лихорадка отравляет почву. Еще недавно земля здесь была покрыта первой зеленью. Спустя шестьдесят минут зелень вытоптана, истерзана, измельчена. На земле шестикратно по две глубокие раны, в которые безжалостно вкапываются артиллерийские колеса по шесть раз за шестьдесят секунд.
Зарядили, навели, выстрелили. Зарядили, навели, выстрелили.
Имена отдельных лиц и обозначения воинских подразделений – за исключением упомянутых в документах – не соответствуют действительности.
Студент Адольф Райзигер, род. 1 апреля 1893 в Гентине, обследуется на предмет годности к воинской службе.
Мы, преподаватели университетов и высших школ Германии, служим науке и занимаемся мирным делом. Но нас переполняет возмущением то, что враги Германии во главе с Англией желают, будто бы для нашей же пользы, создать распрю между духом немецкой науки и тем, что они называют прусским милитаризмом. В немецкой армии нет иного духа, кроме духа немецкого народа, ибо оба они едины, и мы также сопричастны ему. Наша армия также печется о науке и, во всяком случае, благодарна ей за ее достижения. Служба в армии делает нашу молодежь способной ко всем мирным делам, включая науку. Ведь она воспитывает в молодежи самоотверженную верность долгу, дает чувство собственного достоинства и чести истинно свободного человека, добровольно подчиняющего себя целому. Этот дух жив не только в Пруссии, он одинаков во всех землях Германской империи. Он тот же и на войне, и в мире. Сейчас наша армия сражается за свободу Германии и вместе с тем за все блага мира и цивилизации – не только в Германии. Мы убеждены, что спасение всей европейской культуры зависит от победы, которую одержат немецкий «милитаризм», дисциплина, преданность, жертвенность единодушного свободного немецкого народа.
Мой милый мальчик! Вот уже целый день и целую ночь ты вдали от нас. И когда эти строки догонят тебя, ты, наверное, уже давно будешь стоять лицом к лицу с врагом. Мы правда не знаем, сколько еще продлится война, и я бы уж лучше предпочла тебя больше никогда никуда не отпускать, но, с другой стороны, мне нужно понимать, что вам, молодым людям, нету покоя и мне остается лишь желать и надеяться, что ты вернешься здоровым.
Мне было тяжело пережить вчерашнее прощание. Конечно, всё переживается иначе, когда, вот как вчера на вокзале, можно утешиться мыслью, что я не единственная мать, вынужденная отправлять свое дитя навстречу врагу.
А кроме того, у меня сложилось впечатление, что вы с товарищами с большим удовольствием сели в поезд. Мы сразу же, как эшелон тронулся, поехали домой, так как у отца еще были дела. Но я совсем почти не могла уснуть. Ты же знаешь, что вокзальный шум очень сильно слышен из нашей квартиры, а прошлой ночью это всё было особенно громко. Один товарняк за другим катился на Запад. Совершенно невозможно представить, откуда явились все эти массы солдат, которых Германия подняла на ноги, и как всё это функционирует.
В газете вчера было про особенно ожесточенные бои к северо-западу и к западу от Лилля. Сам понимаешь, я с большой тревогой думаю, не разгрузят ли в итоге ваш эшелон прямо там.
С отцом я сегодня утром только мельком поговорила, но он просит тебе передать, что очень горд осознавать, что его мальчик тоже на поле боя (как по мне, лучше бы ты и дальше учился). Между прочим, говорила сегодня днем с бургомистром. Все считают, что война определенно кончится к Рождеству.
Пожалуйста, напиши, как только получишь эти строчки, и не забывай, что обещал посылать мне весточку каждый день.
Письмо вручили добровольцу Райзигеру, едва он прибыл с эшелоном пополнения в штаб-квартиру действующего полка полевой артиллерии № 96.
Сюда они добрались после полудня, усталые как собаки.
Их подразделение привели в сад и построили в два ряда лицом к большой белой вилле. На веранде офицеры пили кофе.
«Ну где война? – думал Райзигер. – Мы уже на фронте?» Два дня назад пришлось выйти из вагонов: дальше поездам ходу не было. Двигались пешим порядком через развалины деревень. Потом ночью, в сарае, глухая дрожь в ушах: «Слышали, стреляют? И что теперь? Офицеры почему в тужурках, без оружия? А где орудия? Где враги?»
– Смирно! Равнение направо!
Старший офицер поднимается по ступенькам на веранду, младшие за ним. Ага, командир полка. За ним, с толстым журналом, батарейный вахмистр.
«Сейчас поприветствуют, – думал Райзигер, – как подмогу, как товарищей, пришедших на помощь».
Но нет. Командир только машет «Вольно», сует себе сигаретку в зубы, испытующе оглядывая новобранцев. И ничего не говорит. Ни слова. Наконец машет еще раз:
– Ну, давайте, батарейный вахмистр!
Происходящее напоминает аукцион просроченных ненужных товаров. Вахмистр идет вдоль строя, проверяет ряды, тыча то одному, то другому в грудь:
– Вы в первую батарею… вы в четвертую… вы в легкую колонну.
Так всё и идет: недружелюбно, без всякого интереса.
Райзигер видит, что почти всех добровольцев оприходовали. Один за другим они выступают из строя, становясь по сторонам, а он всё стоит. Стоит совершенно один.
«Меня что, забыли? Я ж сюда добровольно записался. Это невозможно, чтоб вахмистры просто проходили мимо меня. Остальные уже маршируют прочь…»
Наконец самый толстый из вахмистров тычет ему указательным пальцем в воротник и в портупею:
– Доброволец что ли? Заметно!
Кровь ударяет Райзигеру в голову: «Я что, экспонат? Все насмехаются надо мной». Он глядит в их толстые хохочущие лица. Приходится сглотнуть, чтобы скрыть волнение.
Толстый вахмистр дает ему тычок в грудь:
– Ну ладно, забираю тебя. Может, получится сделать из тебя солдата. Легкая колонна боепитания номер два, понятно?
После этого он отворачивается, заводя разговор с лейтенантом, стоящим поблизости.
Впервые с тех пор, как Райзигер стал солдатом, появилось это чувство – что он совсем один. Что он слишком молод, совершенно беззащитен. «Это и есть жизнь солдата на фронте? Это что, товарищество перед лицом врага?»
Он всё стоит, застыв, таращится на белую виллу.
Офицеры не спеша поднимаются на веранду. Толстый вахмистр следует за ними.
Вскоре является какой-то бородатый солдат.
– Ну что, пошли, что ли, камрад, – говорит он. – Ты тащишь карабины. Я несу твой ранец. Вот так, впереди я пойду.
Расположение ЛКБ 2, деревенька к югу от Арраса. Райзигер выходит с товарищами из садика при штаб-квартире на дорогу.
Здесь никакой войны нет. Кругом носятся дети и женщины, они сидят у дверей, улыбаются идущим мимо солдатам, приветствуя их на ломаном немецком: «Гуттен ам!»
– Тебе тут понравится. У нас тут совершенно стабильная жизнь, – говорит Райзигеру камрад. – Ну, ты пока порядком устал. Сперва бы поспать приткнуться.
Затем рассказывает, что он тут с самого начала. И еще про семью рассказывает. Что был возчиком у пивоваров из Гарца. Что его Францем Цайтлером зовут. Да, и еще перед самой мобилизацией получил он двух лошадей от одной пивоварни, просто блеск. И что с ними пришлось расстаться, и что это хуже, чем жену и пятерых детей оставить:
– Старуха моя только ругалась целыми днями. Что ж, хоть тут нам покой. У войны есть и хорошие стороны.
Он вталкивает Райзигера в какой-то дом.
– Вот тут наша квартира, – открывает дверь. – Раньше тут школа была.
Большая побеленная комната с черной доской на стене. Парт нет. Посредине стол, а вокруг него несколько стульев и больших ящиков. За ними, на возвышении, кафедра. В комнате двое солдат.
Никто не отвечает. Оба даже не оторвали взгляд от стола. Перед ними походный котелок, колбаса в бумаге. Ужинают.
У каждого в руке по ножу – нарезают колбасу и хлеб, отправляя их неспешно себе в рот.
Райзигер чувствовал непреодолимую усталость. А еще горело лицо. Смутился: «Что я должен сделать? Еще раз пожелать доброго вечера? Может, представиться? Или просто руки им пожать?»
Наконец молчаливое собрание зашевелилось.
Цайтлер развернул газету, достал и положил перед собой большой жирный шмат свинины. Мясо заколыхалось. Трое молчунов очнулись от спячки.
– О, Франц, опять ты сытно живешь, – сказал один.
– Глянь-ка, у Франца новая невеста, – сказал второй.
Франц выпятил грудь, проведя по бороде: «Ага». Отхватил длинную полосу сала и невозмутимо отправил ее в глотку.
Проглотил и облизал пальцы. Тут он заметил, что Райзигер не предпринимает никаких мер к распаковке своего ужина.
– Тебе что, и заправиться нечем? – спросил он. – Прости, парень, забыли на тебя провианта взять. Всё осталось в полку, – тут он вскочил. – Но будь спок, у папочки есть кое-что.
Он принес вторую картонку и достал колбасу:
– Так-с, мели всё дочиста, мы тут, знаешь, не бедняки. Вот тебе хлеб, вот харч.
Райзигер растаял от такого приема. Ел, не поднимая глаз. Давно уже не было так вкусно.
Тем временем остальные бережно завернули остатки еды в газету. Сунули себе по сигаретке, оперев головы на руки. Начался опрос:
– Студент, что ли?
– Да.
– Ну, с нашим вахмистром не разживешься. Он учащихся поедом ест. А я молочник.
Говорившего звали Юлиус Штёкель. Выглядел он как тюлень. На голове короткая черная щетина, обвислые черные усы, озорные глазенки, весело поглядывавшие по сторонам. Казалось, он тут главный остряк всей казармы. По ходу беседы он всё больше оживлялся и, наконец, во всех подробностях рассказал историю своего брака. В тех местах, что казались ему особенно комичными, он с треском шлепал Райзигеру по бедру или яростно скреб себе голову раскрытым перочинным ножом, которым до этого ел.
Его главным сотоварищем был Роберт Штрюмпель, хлебопёк с прозрачными водянистыми глазами и бледным отечным лицом.
Этот был хвастун. Каждым словом подчеркивал разницу в положении между собой и обычным молочником. В этом ему помогал его ганноверский выговор. Самым важным из рассказанного им Райзигеру была история его бракосочетания во время войны. Трогательно. Если верить хотя б на пятьдесят процентов, можно было и впрямь представить: пекарь взял себе жену, вероятно, из правящего княжеского дома, и теперь эта нежная девушка, несмотря на военное время и на то, что заведует пекарней, день и ночь щеголяет в одних шелковых рубашках.
А что же Цайтлер? Дослушав с нетерпением до конца красочный рассказ Штрюмпеля, он развеселился. Его рассказ был в совсем другом тоне. Жену он звал «цепная пила» или «бешеная тварь»:
– Приходилось раз в день давать ей тумака, иначе с ней не ужиться!
Но с ним еще живет невестка. Невестка красивая, как солнце! Так, мол, и так.
Лишь когда свеча на столе угрожала растечься стеариновой лужицей, Цайтлер поднялся. Пора поспать!
Райзигер опять растерялся: как в походе спят? В гарнизоне учили, что вблизи противника солдату надлежит оставаться хотя бы в шинели и в сапогах, а ремня не снимать.
Да, ну и что? Он наблюдал за остальными.
Те и не думали держаться предписаний. Шинели скинули еще перед ужином, а теперь поснимали сапоги и аккуратно повесили их на гвозди, вбитые в стену у изголовья. Затем на каждой лежанке поверх соломы постелили войлок. Растянувшись на нем, громко отдуваясь, накрылись вторым.
Райзигер получил в гарнизоне только одеяло. Теперь ложиться придется на голую солому? Но у Цайтлера и на это был совет:
– Тебе, Райзигер, я завтра украду отменного войлока. Сегодня оба просто полежим под моей накрывашкой. Давай, дуй сюда.
Райзигер стянул сапоги впервые за пять дней, ноги горели. Но едва лег, стало легко. Просто немного непривычно: с чужим человеком под одним одеялом.
И всё равно он быстро заснул.
Однажды среди ночи проснулся, прислушался. Вдали слышался глухой рокот, временами какой-то шум, чуть более резкий… Он вскочил. Хотелось сесть. Но не хотелось тревожить Цайтлера! «Это война, и это, наверное, фронт», – подумал он. Его охватило сильное волнение: вот бы вперед, вперед! Спустя несколько минут глухой рокот еще не утих, он преодолел робость, тихонько откинул общее одеяло и на ощупь пробрался к окну, крестом черневшему на фоне неба. Снаружи смотреть было не на что.
Взобрался на подоконник. Горизонт то и дело вспыхивал красноватым светом, озарялся широкими белыми полосами.
Долго так стоял Райзигер.
Только когда затрясло от холода, он заполз обратно в солому.
Следующим утром начинается служба. День за днем катится она по одной и той же схеме.
Сразу после раздачи кофе проводят перекличку. Обычно она состоит из десяти минут ожидания, пока не явится вахмистр. Потом раздают задачи на утро, среди прочего – ежедневную мойку вагона с боеприпасами. Этот вагон никогда не передвигают, ему негде испачкаться, но это никого не волнует. С десяти до часу вагон обливают из ведер и старательно полируют тряпками, которые следует прокипятить еще с вечера. А если местами серый цвет совсем стерся от обильного натирания, его торжественно подновляют новым серым цветом, который в течение еще восьми дней снова обрабатывают водой из ведер с десяти до часу, натирают и подновляют снова. Это называется службой.
Райзигер с каждым днем всё больше падал духом: «И это вот солдат? Доброволец?»
Внешняя политика, проводимая рейхсканцлером от имени Его Величества Императора, в это критическое время, решающее для судеб грядущего столетия, не должна быть нарушена или затруднена какой-либо открытой или скрытой критикой. Выражение сомнений в ее силе наносит ущерб престижу Отечества. Доверие к ней должно укреплять, а не подвергать сомнению – в той же мере, как и доверие к военному командованию.
В ночь на 20 января 1915 года доброволец Адольф Райзигер получил приказ явиться на следующее утро в пять тридцать на огневую позицию 1-й батареи ПАП 96.
Пакуем вещи. Шнурованные ботинки в рюкзак, котелок начищен, кружки вымыты, одеяло скатано. Райзигер отправился в дорогу. Остальные спали. Сказать «адьё» запрещали солдатские приличия. Никаких указателей не было. Часовой на околице села тоже понятия не имел об огневой позиции 1/96. Посоветовал направляться в ту сторону, откуда взлетали ракеты и где порой за красноватой вспышкой следовал глухой удар.
Райзигер был полон беспокойства. Где-то там, впереди него, он знал, стоят его товарищи. Но кругом простиралась черная неопределенность. Что это такое – фронт? И что это за враг, таящийся где-то тут, близко или далеко, чьи щупальца различить невозможно?
Широкая дорога, окаймленная тополями справа и слева, была пока что верной путеводной нитью.
Райзигер шагал дальше.
Вдруг – ужас. Позади зашипело, раздался шум, что-то приближалось с дикой скоростью. Райзигер оглянулся, ничего не увидел. Раздалось громче, он отпрыгнул влево, за дерево. Вдруг мотоциклист с погасшими фарами промчался мимо него. И снова тишина.
Один час марша превратился в два.
На часах было пять десять. Белые ракеты давно перестали спорить с чернотой неба. Тупые удары также прекратились. Настала абсолютная тишина. Ничто не двигалось. Чувство «я в порядке» охватило Райзигера. Он пошел быстрее. Лучше бы, конечно, запеть. Но перед ним возник параграф устава, где говорилось, что вблизи неприятеля нельзя ни петь, ни говорить, ни даже курить.
Вдруг раздался короткий сильный удар возле самого уха. Мимо пронесся поющий звук, словно бы птичий щебет. Звук кончился вверху жестким ударом по дереву.
Пуля из винтовки! Она быстро и ясно рассеяла мысли о хорошем самочувствии и желании закурить.
Райзигер засунул руки поглубже в карманы и пошел еще быстрее.
Наконец он увидел слева, на краю шоссе, тусклый желтоватый свет. Через несколько минут в темноте раздался чей-то голос:
– Стой, кто идет?
Батарея 1/96 нашлась.
Капитан Мозель ужасно скучал. Скука была его основным занятием в течение четырех месяцев. Проклятая позиционная война! Где работа, достойная порядочных кадровых офицеров? Вспомнить сентябрь 1914 года! Тогда, само собой, каждый день выезжали верхом с криками «ура», снимали орудия с передков[3], делали двадцать-тридцать залпов из винтовок прямой наводкой. Ах, как эти англичане выпрыгивали из высокой межи – длинноногие, в полном соответствии со своей породой! Из них, естественно, делали месиво. Потом орудия обратно на передки, спускаемся с холма, галопом на следующий холмик, и так в том же духе по три-четыре раза в день. И вот теперь застряли здесь. Даже высокие лакированные сапоги и серая тужурка с черными обшлагами не могли его утешить.
Неделями не было ни единого выстрела со стороны противника, и, что еще хуже, им самим неделями не давали стрелять. Стояли с врагами в трех километрах друг от друга, словно подружились и по взаимному уговору впали в блаженную зимнюю спячку. Чушь какая-то!
А теперь вот пришли приказы из канцелярии: нести пешее дежурство на огневой позиции, а также провести артиллерийские учения. Мозель называл этот вид спорта «война в подштанниках».
Ночью было еще терпимо. Батарея строила в окопах наблюдательный пункт. Копали с одиннадцати до четырех утра. Почти все расчеты на ногах. Ладно, это хоть какое-то шевеление с оттенком походной жизни.
Мозель каждую ночь с одиннадцати до четырех часов утра пробирался среди своих людей, то появлялся возле копателей, то фыркал сквозь зубы приказы, то пропадал, то приходил к пехотинцам на первую линию. Постоянно то тут, то там.
Он напоминал собой охотничью собаку, идущую носом по следу. Где добыча, жертва? Ищи, ищи!
1/96 ПАП состоит из шести орудий. Они в походе с самого начала войны и до сих пор все невредимы. Следы шрапнельных пуль оспинами виднеются на бронещитах, но листовая сталь надежна, а боеприпасы противника – при Ле-Като это подтвердилось – по общему мнению, ни на что не годились.
Орудия выстроены, справа от каждого тележка с боеприпасами, шагах в двадцати друг от друга, одно за другим, почти в ряд. Не вкопаны, а прямо на голой земле. Капитан Мозель не считает необходимым проводить шанцевые работы. Чувство укрытости ведет к трусости. А кроме того, в его понимании, земляные работы легко обнаружить с вражеских самолетов. Поэтому единственное – брошено немного песка на низ щитов и в качестве укрытия над каждым орудием и над каждой повозкой с боеприпасами натянуты большие брезентовые полотна. Если смотреть издалека, можно подумать, что перед вами серо-коричневые горы лунного ландшафта.
Даже когда однажды командир полка осмотрел позицию и выразил сомнение, не могут ли вражеские летчики раскрыть расположение батареи, стоявшей на большом поле репы – по коричневой, и потому приметной, полосе – поменялось лишь то, что репы были обезглавлены, а их ботва со стеблями и листьями бережно пересажена на брезентовые полотнища.
Расчет проживает справа от батареи. Там одна яма за другой. Стены из толстой глины. Крыша из ботвы поверх толя. Ни окон, ни дверей. Входной проем закрыт брезентом. Этого хватает, чтобы сохранить тепло небольших орудийных печек. Ни стульев, ни столов. Земля, покрытая деревянными рейками, лишь в иных, более благоустроенных обиталищах образует не слишком-то широкую кровать. В каждой такой норе по трое человек. В дальнем конце виднеется укрытие командира. Мозель ненавидит любой комфорт. Он ненавидел даже печку до тех пор, пока его ноги не собрались объявить забастовку. Теперь огонь горит, позволяя ему писать письма на коробке из-под маргарина. И вот уже три месяца, с воскресенья на воскресенье, в дивизион идет доклад: что состояние расчетов неизменно хорошее, что боезапас неизменно прежний, а в остальном на фронте никаких особо новостей не установлено.
Райзигер был приписан к третьему орудию батареи. В одной норе с ним проживали доброволец Херман и резервист Зюскинд.
В то воскресенье спали до часу дня. Потом в животе заурчало. Райзигеру как младшему пришлось готовить. В углу укрытия стояла консервная банка, разбухающая от земли, риса и лапши. Он положил всё это в воду и поставил на огонь. Когда сготовилось, варево поделили поровну на три части и съели с мармеладом. Рецепт был новый, изобретение Райзигера. И раз уж даже «старику» Фрицу Зюскинду понравилось, дружба завязалась быстро. После ужина Райзигер выложил на стол сигареты. Пошел разговор.
Зюскинд:
– Давно на фронте?
Райзигер:
– Я был в колонне снабжения – и вот, впервые на позиции.
Херман:
– И как вам у нас?
Зюскинд:
– Можешь к нему на «ты», он ведь не старше нас.
Райзигер (
– Ладно. Но я себе представлял войну совсем иначе.
Зюскинд:
– Да на хрен! Мужик, это всё дерьмо, что ты там представлял. Говорю тебе: если не сбежим отсюда поскорее, к следующему Рождеству тоже домой не попадем.
Райзигер:
– С самого начала тут?
Зюскинд:
– Конечно, я со Стариком выступал в поход. Он ловкий парень, этот Мозель. Сейчас он просто злится, потому что ничего не происходит.
Херман:
– Я на батарее с Рождества. Не видел еще ни одного выстрела. И мы сами тоже еще не стреляли.
Зюскинд:
– Да и наблюдательный пункт – это тоже хрень полная. Это чтоб дать нам подвигаться.
Райзигер:
– Думаете, противник не прорвется? По весне ведь следует чего-то ожидать, так в газетах пишут.
Зюскинд:
– Пускай прорывается. Ему с нами не повезет. Дорогой, ты плохо знаешь Мозеля. Стоит ему разозлиться, прослезятся все.
Райзигер:
– Хотел бы при этом поприсутствовать.
Зюскинд:
– Да не торопись. Я всегда себе говорю: лучше, чем здесь, не найти. Чего еще надо? У нас тут своя квартира, еда каждый день и никаких забот. Дорогой, поверь мне, многим из нас приходилось дома спать в коробках из-под сигар, а здесь можно вволю растянуться. И в конечном счете с героической смертью та же штука. Тогда, 14 сентября, когда у нас был последний бой, мы потеряли около сорока человек. И был у нас старый ездовой, которому голову потом оторвало, так он всегда говорил, что лучше он на пять минут струсит, чем на всю оставшуюся жизнь будет мертвым.
Все засмеялись. Адольфу Райзигеру пришли на ум статьи военкоров, где часто шла речь про «неистребимый юмор наших пехотинцев». Вуаля!
Разговор затухает. Зюскинд повернулся на бок и заснул. Доброволец Херман достает из фуражки лист бумаги и принимается за письмо. Если идти от укрытия к укрытию, видно, что почти у каждого вот так на коленях фуражка, а на фуражке бумажка, на которой более или менее опытной рукой совершается бумажный обряд.
Письмо капитана Мозеля жене:
Письмо вице-вахмистра Михаэлиса невесте:
Запись Райзигера:
Отчет ПАП 96 в дивизию:
Отчет из дивизии для Высш. воен. ком.:
Главная штаб-квартира, 20 января 1915 г.:
Воскресное настроение испарилось с заходом солнца. Подразделения собирают для ночных работ. На сей раз шанцевые отряды усилены, строительство наблюдательного пункта нужно завершить в ближайшие сорок восемь часов! Так что в самой батарее всего по два человека на орудие, с ними вахмистр Конрад и два унтер-офицера.
Остальные молча направляются в сторону железнодорожной насыпи.
Тащат шпалы, рельсы и колючую проволоку.
Райзигер полон напряжения. После воскресной тишины его охватывает счастливое чувство того, что он солдат, он здесь, на фронте. Бесшумно ступая вслед товарищам, он чувствует гордость. Как жалка, думается ему, жизнь там, в тыловой колонне. Конечно, там тоже люди нужны, и они, конечно, тоже выполняют свой долг; но если ты солдат, то твое место лицом к лицу с врагом!
Тащат шпалу вместе с Кернером. Добравшись до наблюдательного пункта, сваливают ее на землю. Она глухо скатывается, и это единственный шум в царящей тишине.
Ночь звездная. Белая известковая линия их окопа далеко просматривается в обе стороны.
«Это и есть наш передовой окоп? – В Райзигере пробуждается любопытство. – А где пехота? Ничего не видно. Кажется, в лунном свете движутся какие-то неясные тени. Вот и всё. А где враги?»
Райзигер поднимает руки и подтягивается над бруствером. Осторожно высовывает голову над насыпью.
Еще одна белая линия, более узкая, местами потемнее.
– Они тебе в жало стрельнут, если рыло не уберешь обратно, – говорит Кернер, стоя на дне окопа и глухо зевая.
– Никогда не видел вражеского окопа.
– Говори потише, обезьяна, или что, думаешь, у них там ушей нету? Ночью слышно за километры. В канун Рождества мы даже слышали колокола Арраса. Тише там.
При этом Кернер придвигается к Райзигеру. Оба прислушиваются. Райзигер затаил дыхание. Чувствует, как сердце бьется об известняк.
Странно: да, вдали слышно шумы. Собака хрипло взвывает пару раз. Вдруг воздух прорезает гудок локомотива. Еще слышно звон и грохот вагонов.
Так это и есть враги?!
Ни на миг не возникает у Райзигера осознания, что это враги. Всё это там шумит так похоже на обычную мирную жизнь. Лай собак, гудки паровозов, шум вагонов – почти что картины из его дома.
Летом, в каникулы, когда тепло и от странного волнения августовской ночи невозможно заснуть, дома были именно такие шумы.
Спутанные детские мечты обволокли всё вокруг. Вот соседская собака встревожилась при звуках чьих-то посторонних шагов. Вот поезд отправляется в странствие в неизведанные страны. И вот вагоны поехали, покачиваясь, сквозь ночь. А это старый извозчик, который часто возил доктора к больным. А еще линейка с уставшими седоками, едущими с летнего праздника. Вот возы с сеном, опоздавшие вернуться засветло и спешащие в амбары.
Райзигер впивается взглядом в даль.
– Эй, Райзигер.
– Просто погоди.
Кернер тычет в бок:
– Спятил, парень? Нужно вернуться и притащить еще бруса. Если Старик застукает, нам не поздоровится. Пошли.
Он спрыгивает и дергает Райзигера за шинель:
– Давай уже, пошли. Знаешь ведь, каждое отделение должно сгонять по пять раз. Не поспешим – застрянем тут до утра.
Трусцой припустили назад.
В четвертый раз сбрасывая с себя груз на пост наблюдения, Райзигер пыхтит:
– Чертовски тяжелая работа!
Чувствует, что оба плеча намяло и теперь они болят. В изнеможении прислоняется он к стене траншеи и жует травинку.
Кернер вытирает лоб тыльной стороной ладони.
– Больше не можешь? Да, парень, ученье есть ученье… – Он поворачивает назад. – Ну, давай уже. Или хочешь полежать? Ну, я пошел, короче, ты ковыляй там следом.
Райзигер, наконец, совсем один.
«Тьфу ты черт, вот же каторга! И пить охота! Но где же пехота? Должно же здесь быть что-нибудь попить».
Райзигер недолго сомневается: «А что мне будет? В конце концов, я молодой солдат, могу иногда и заблудиться».
Делает несколько шагов вправо, за угол траншеи.
Вдруг останавливается. Испуган. Перед ним человек. Тот не двигается, даже не поворачивает к нему головы, тихо покашливая.
Ага, пехотинец!
Райзигер (
– Добрый вечер.
Пехотинец наклоняет голову немного в сторону:
– Из артиллерии?
Начинают разговор.
Так-так, артиллерист, доброволец, впервые здесь, в окопах? Это было настоящее угощение для старого воина. Он начинает рассказывать. Хвастать.
Да, здесь война! Отличная штука!
– Вы, артиллеристы, понятия не имеете, как у нас тут всё. Постой против французов день и ночь – тогда ты, дорогой, кой-чего испытаешь!
Райзигер мало что понимает. Глядя на человека, плотно закутанного в шинель, с винтовкой, прислоненной неподалеку к стенке, он не может понять, почему война здесь должна быть такой уж жестокой. Первая вражеская траншея всего в двухстах метрах отсюда? Замечательно. Это действительно не расстояние.
Но в чем опасность?
Ощущение полной безопасности. Двести метров?
– Конечно, тут надо быть начеку, а то францман[4] вдруг – скок! – и сцапает, – говорит пехотинец. – Конечно, у нас тоже сильные потери, – добавляет он.
Потери?
Райзигер прислушивается. Ни выстрела. Потери, а стрельбы нет? Ох парень заливает. Еще и об артиллерии так пренебрежительно отзывается. Неприятно.
Райзигер оборачивается и прощается. «Ну что ж, хуже уже не будет».
Вернувшись на место строительства наблюдательного пункта, он никого не застал. Видит натасканный материал, но остальные, похоже, вернулись назад без него. Охватывает беспокойство: будет скандал. Или попробовать догнать их до того, как они попадут на позицию? Побежать поперек поля? Тогда непременно успею.
Колеблется одно мгновение. Унимает поднимающуюся тревогу, взбирается по задней стенке рва, становится наверху, в чистом поле. Недолго смотрит в сторону врага, потом поворачивается спиной и идет к батарее. Идти по полю намного легче, чем окопами. Луг с короткой травой и застывшей землей. Можно шагать бодро.
Несколько раз встречаются ямы с темными краями, заполненные белыми кусками извести.
Райзигер всматривается в них: ага, вот тут что-то прилетело.
Прошагав так около десяти минут, он остановился. Вдруг стало жарко. Перед ним люди! Плашмя кидается на землю. На миг закрывает глаза, снова открывает, проверяет: да, перед ним люди! Пересчитывает: видно троих. Лежат в ряд: двое на животе, третий на коленях. Винтовки наизготовку, дула нацелены примерно на него.
Охватывает страх. Враги? Не может быть. С другой стороны, что тут немцам делать, посреди открытого поля? Он приподнимается и хочет их окликнуть. Но тут сумерки разрывает вспышка осветительной ракеты. И он утыкается лицом в траву.
Нет ли тут где-нибудь подходного окопа? Ничего не видно. Что ж, ничего не остается, как обнаружить себя перед теми, что впереди.
– Привет, – шепчет он. – Камрады, я из наших.
Те лежат неподвижно, продолжая целиться своими дулами в него. Он повторяет то же самое, на этот раз погромче.
Ответа нет.
Подползти бы к ним на животе. Это максимум метров тридцать.
Не по себе. Но что толку? Не оставаться же здесь.
Так что ползком вперед. Медленно. Замедляя каждое движение тела.
До солдат уже не больше шести шагов.
– Камрад, – шепчет он.
Ответа нет.
Теперь уже страшно. Должно же быть какое-то понимание! Варианта два: либо сейчас подпрыгнуть и пробежать мимо них в сторону позиции, либо одним прыжком упасть рядом с первым, чтобы он хотя бы не успел повернуть винтовку.
Второе разумнее.
Райзигер отталкивается руками от земли и вмиг оказывается рядом с тем солдатом. Припадает к его уху и говорит:
– Камрад, здесь же нельзя спать. Представь, сейчас пришел бы офицер.
Ответа нет.
Камрад всё так же упорно держит винтовку перед собой и даже не поворачивает лица.
Райзигер толкает его:
– Эй, говори уже, скоро рассветет.
Ответа нет.
Тогда Райзигер дотрагивается до его правой руки.
Ледяная.
Он отдергивает руку и встает на колени. Ах вот оно что. Вот оно что, он мертвый, что ли?
Осторожно присматривается ко второму и третьему.
Все они неподвижны. Винтовки наготове, двое на животе, третий на коленях.
Все мертвые? Ни одна голова не наклонилась, ни каска не упала, ни даже палец не отстал от приклада винтовки. Вот так же, как в детстве Райзигер часто видел на плацу, лежали три пехотинца, готовые к бою, лицом к лицу с врагом, отменно построившись.
Только, ох, вот ведь, они были мертвые.
Первые мертвецы, которых видит на поле боя доброволец Адольф Райзигер.
Он совершенно спокоен. Страх ушел. Никакого волнения, никакого сердцебиения.
Да, он остается еще пару минут на коленях рядом с этими мертвыми товарищами, поражаясь тому, как неподвижно они выглядят со стороны врага, и что они, наверное, будут так лежать еще несколько недель.
Встает. Делает пару шагов. Поднимает воротник шинели. А потом бешеным галопом бежит к позиции.
Он прибывает туда почти одновременно с последним из солдат шанцевого отряда.
Перекличка. Отсутствующих нет. «Разойдись!»
Через несколько минут Райзигер лежит в норе вместе с двумя камрадами и засыпает.
В Нью-Йорке во всех варьете, мюзик-холлах, на улицах и в салонах сейчас поют песню против войны, которая в немецком переводе звучит примерно так:
Собственный источник по телеграфу Амстердам, 4 февраля
Следующий день на позиции.
Около полудня капитану, пребывавшему не в духе, пришло в голову самолично провести артиллерийские учения. Вскоре после обеда он выкрикивает команду:
– Всей батарее приготовиться открыть огонь!
Дрессировка начинается. Райзигер назначен наводчиком. Так-то больше удовольствия, чем в гарнизоне. Команды у капитана очень четкие – шесть орудий с поразительным проворством изготовлены к стрельбе. Всё складывается просто сказочно.
Рядом с Райзигером унтер-офицер Гельхорн, действующий командир расчета. Следит, чтоб Райзигер наводил прицельное устройство строго по уставу. Очень доволен.
Команды капитана поступают так быстро, что спустя несколько минут вся батарея в поту.
Затем перерыв в стрельбе. Отдуваются.
Вдруг вдалеке слышится хлопок. Довольно тихо, очень далеко.
В следующий миг Райзигер видит, как в батарее начинается беспокойство. Иные из товарищей тянут шеи, принюхиваясь, кидаются друг к другу, поближе к орудиям.
Тут Гельхорн кладет Райзигеру руку на шею.
Всё это длится какие-то секунды.
Вдруг в воздухе раздается пронзительный резкий свист. Пронзительный свист, а затем – ревущий грохот.
Гельхорн падает всем телом на Райзигера и сильно прижимает его к защитному щиту, оба почти валятся. При этом он цедит сквозь зубы:
– Проклятые свиньи! Враг стреляет!
Райзигер чувствует пульс на шее – под челюстью. Вот как, «враг стреляет»? Вот как, «проклятые свиньи»?
Заметив, что Гельхорн встает обратно, он поднимает голову, вжатую в плечи. Видит, что возле других орудий головы тоже поднимаются.
Оборачивается: метрах в двухстах позади батареи из-под земли растет облако дыма, с изящным белым основанием и отвратительной черной шаровидной вершиной.
– Гранатами стреляют, свиньи, – говорит Гельхорн.
Плохое настроение капитана Мозеля прошло. На его лице широкая улыбка. Он сдвигает отделанную шелком фуражку на затылок, сует руки в карманы штанов и подходит к батарее:
– Ну, слава богу, тупые обезьяны наконец-то пожаловали!
Затем он выжидающе втягивает ноздрями воздух.
Райзигер смотрит на соседнее орудие. Лица товарищей не так веселы.
– Как думаете, герр унтер-офицер, прилетит еще?
– Это что, твое боевое крещение? – спрашивает Гельхорн.
– Так точно, господин унтер-офицер. Но я еще не совсем всё понял, – отвечает Райзигер.
– Тебе и не нужно всё понимать. Научишься. А вот те и опять летит, падаль!
Телами сгрудились друг к другу! Рев разрывает воздух. И снова взрыв!
– Недолетом ложится. – торжествующе говорит капитан. – Держись, мальчики. Сейчас будет по нам.
Райзигер дрожит. Вот и всё? Это и есть «боевое крещение»? Сидим, как на тарелке: никакой гарантии, что следующий выстрел не угодит прямо в батарею.
Зюскинд втискивается между Гельхорном и Райзигером.
– Что, боишься? – спрашивает он, делая при этом такое измученное лицо, что Райзигеру становится его жалко.
Райзигер играет с прицельной планкой:
– Я просто не понимаю, почему мы не стреляем в ответ.
Зюскинд выпаливает:
– Они ведь уже получили от нас на орехи, верно, герр унтер-офицер? Капитану лучше бы скомандовать отход.
Райзигер вопросительно глядит на Гельхорна. Тот тоже хочет что-то сказать. Вдруг новый взрыв, намного громче предыдущих двух. Градом сыплет над орудиями, над репой и землей.
Райзигер, Зюскинд и Гельхорн кидаются на землю и несколько секунд не двигаются. Ждут. Ждут. Наконец Гельхорн осторожно выглядывает из-за защитного щита, указывая на черную яму, из которой вьется склизкий желтоватый дым:
– Черт подери, всего в двадцати метрах!
Времени на обсуждения нет.
Голос Мозеля, теперь уже резкий и пронзительный, вдруг собирает всю батарею воедино.
– Теперь наша очередь, – кричит он. – Шрапнельные запалы, вся батарея тридцать шесть сто!
Мысли прочь! Рукоятки! Шесть докладов: «Орудие готово!»
Капитан, на цыпочках, затем присев: «Батарея, огонь!»
С могучим грохотом откатываются шесть стволов. Орудия рывком подскакивают на дыбы. Затем их окутывает едкое облако.
Вслушиваются: вдалеке грохочет взрыв.
– Тридцать один сто – огонь!
Цельсь, заряжай, пли!
И так пять раз. Пять раз взрывается вдалеке. Противник не отвечает ни одним выстрелом.
– Батарея, отбой! – Мозель снимает фуражку и, насытившись, ходит туда-сюда медленными шагами. – Вот теперь компашка, пожалуй, пусть передохнёт. Артиллерийские стрельбы продолжаем.
Но вскоре ему становится скучно:
– Командование принимает вахмистр Конрад. Вахмистр, еще минут двадцать поупражняйтесь в прицеливании. Потом батарею можно отводить.
Пальцы к козырьку, и – в укрытие.
Вахмистр Конрад поднимает руку:
– Шрапнельный запал – влево вполоборота…
Больше он ничего не успевает сказать. Неожиданно в воздухе снова жужжит: резко, громко, громче, еще громче – удар!
Чьи-то руки втаскивают Райзигера под снарядную тележку.
Он собирается с духом, смотрит вверх.
Прямо рядом с ним лежит Конрад – катаясь, хрипя и стоная, как раненый зверь. Поднимает руку, роняет ее.
Райзигер видит: левую ему срезало под корень. Из культи бьет густой фонтан.
Со всех сторон криками зовут санитаров.
А вот и капитан. Становится на колени возле Конрада и говорит:
– Отвести батарею!
Вахмистра укладывают на носилки и относят в укрытие.
У Райзигера дрожь в коленях, его трясет. И в горле что-то. Так вот, значит, война! Стоит человек, громкий и сильный, с вызывающей смелостью. И солнце светит, и небо голубое. И вдруг человек на земле. И кровь хлещет. И человек пойдет домой, и больше никогда в жизни у него не будет левой руки. Тошнотворно!
Остальные в укрытии тоже приуныли. Конрад был с Зюскиндом с самого начала войны.
– Лихой парень! Жаль, что его потеряли. Но, в конце концов, нужно понимать: однажды и самому может прилететь от тех, напротив, что нас выцеливают день и ночь.
Больше никаких разговоров не было, пока не стемнело. Райзигер достал из кармана сигару и подарил ее Зюскинду. Пожал ему руку, и тут пришло в голову, что он впервые вот так пожимает руку товарищу здесь, на передовой. Взяв свое снаряжение, он отмечается у капитана.
Ночью снова в расположении, при колонне. Остальные уже спят. Он ложится с ними.
Со следующего утра Адольф Райзигер думает только о том, как вернется на батарею спустя трижды по двадцать четыре часа. За кофе рассказывает о своем боевом крещении. Приходит ездовой[5]: Райзигер командирован на подметание улиц. Это новое занятие. Ему интересно научиться подметать улицы согласно уставу.
Снаружи на плацу уже ждут семеро. У четверых в руках лопаты, реквизированные у жителей деревни. Ему и остальным дают мотыги для репы с длинным черенком. Под присмотром унтер-офицера Генсике они идут на деревенскую улицу.
Все восемь дворников – добровольцы. А еще прекрасный канонир фон Эрцен, на гражданке асессор. Им предстоит провести следующие несколько часов, сгребая с шоссе немного подтаявшую кашеобразную грязь и складывая ее в кучи, аккуратно скошенные со всех четырех сторон и отполированные сверху, как стеклянная гладь.
Райзигер злится. Деревня кишит гражданскими. Есть, пожалуй, сотня пожилых мужчин и определенно несколько сотен молодых женщин и девушек, которые могли бы позаботиться о чистоте. Зачем посылать солдат? Но приказ есть приказ. В любом случае Генсике настолько убежден в необходимости этой миссии добровольцев, что не может не кричать на Райзигера, осматривая уже завершенную полировку грязевой кучи. Во второй горе слева большой кусок соломы, которому здесь не место. Эти добровольцы не годятся даже грязь подметать! Он добивается, чтобы рота упражнялась изо дня в день, пока кучи в итоге не станут выглядеть так, как хотелось бы господину командиру колонны.
Около полудня дошли до конца улицы. Генсике приказывает всем восьмерым выстроиться по двое, с лопатами и мотыгами на плечах. Ведет их шаг за шагом вдоль законченного произведения, творцом которого считает себя. Он пересчитывает вслух отдельные кучи и затем докладывает вахмистру: «С уборки улиц прибыли, сто семьдесят восемь куч». При этом делает такое лицо, будто немедленно требует себе Железный крест, по возможности приколотый к груди героя лично командующим не ниже генерала.
За обедом Райзигер бьет кулаком по столу. Позже он пойдет к капитану и потребует, чтобы его немедленно перевели в батарею. Даже речи не может быть о том, чтобы опять подметать улицы.
Товарищи останавливают:
– Полегче, полегче! Не делай ерунды, побойся Бога. К чему кипятиться, нарываться на проблемы вот так вот, нахрапом?
Прежде всех с ним беседует Франц Цайтлер. Он ему как отец, наделенный философией старого фронтовика. Он говорит:
– Слушай, Адольф, тут ведь как: ты сейчас вызовешься на фронт, и тебе надают по мозгам, придется винить одного себя и говорить себе, что иначе ты и не хотел. Поверь, мы все тут делаем, что велено. Но мы не рвемся никуда. Никогда не делай того, что не приказано. Это здесь главный девиз.
Райзигер молчит. «Да, но я тогда что, не доброволец?»
Желание Райзигера всё никак не сбывалось: новой отправки на батарею не было.
Будни тыловой колонны: мыть вагоны, чеканить шаг, убирать улицы.
Доброволец, на войне. А где война? Где враги?
Враги? Однажды утром пришел приказ выставить охрану у местной комендатуры. Там, в церкви, разместили французских пленных.
Церковь представляла собой здание из обожженного кирпича. Скамьи нефа в зимние месяцы спалили на дрова. Один алтарь стоял между двух красных кирпичных колонн. У ступеней притаилась скамеечка для коленопреклонений. По всей длине помещения кучами навалили солому.
Райзигер и фон Эрцен заступили в караул первым номером. Открывают врата. Видно пленных. Большинство сидят на соломе, не обращая внимания ни на соседей, ни на новых часовых. Эрцен и Райзигер тоже молчат, осторожно шагая по проходу. Стук собственных подметок нервирует. Через несколько шагов останавливаются. Вообще непонятно, как себя вести. Эрцен встает спиной к заключенным, осматривая стены, и говорит, то ли восхищаясь, то ли сожалея:
– А ведь правда, очень красивое место. Смотри, какие окна красивые!
Райзигер поднимает голову: серо-голубой чередуется с едко-красным – не сказал бы, что окна красивые. Но Райзигер молча кивает. Немного позже Эрцен говорит:
– Пройдусь-ка я сперва вокруг церкви снаружи. Ведь кто знает, может, тут где-нибудь дверь не заперли. А то еще убежит кто-нибудь.
Уходит.
Райзигер борется с искушением пойти за ним. Идет к двери, почти на цыпочках, но затем рывком вздергивает карабин на плечо и шумно оборачивается. Твердым шагом идет к алтарю.
Наконец сворачивает. Всё это непросто. Нужно усилие. Но, черт возьми, его поместили сюда не для удовольствия! Тут же пленные, враги!
У врагов какие-то странные маленькие ноги. И обмотки, не доходящие до колена. А над ними смешные красные штаны. В самом деле, они не похожи на солдат. Как вообще взрослый мужчина может разгуливать в таких красных штанах? А синие длинные мундиры! Тоже не по-мужски.
Один из французов без каски. Какое у него лицо? Но едва Райзигер оборачивается к нему, тот склоняет голову к самым коленям.
Следующий. Смотрит прямо. Райзигер делает полшага в сторону и встает перед ним. Две пары глаз должны встретиться.
Но не встречаются: глаза француза глядят куда-то прямо, сквозь Райзигера, окоченело и неподвижно. Как если бы он был воздухом.
Райзигер пробует то же самое со следующими десятью или двенадцатью пленными – все склоняют головы. Склоняют головы, едва он посмотрит на них. Или ведут себя так, как будто перед ними вообще никого нет. Один громко шлепает себя по лицу и закрывает глаза.
Райзигер не знает, что делать. Может, наорать на всю эту компашку? Можно потребовать, чтобы все сразу встали и по команде сделали руки по швам. В худшем случае можно дать кому-нибудь хорошенько по хребту прикладом карабина. Чтобы поняли, как вести себя перед немецким солдатом.
Райзигер думает обо всём этом, но ничего не делает. Ему приходит в голову, что ему двадцать один год и что перед ним сидят безоружные люди, большинство из которых, по его прикидкам, старше него лет на десять. Он смущается. Оборачивается. Там кто-то зовет: «Камрад!» Он пробегает взглядом по рядам сидящих. Никто не двигается. Второй раз: «Камрад!» Ищет дальше. Видит, что на ступеньках под алтарем лежит будто бы красно-синий сверток. Сверток движется, и из него очень деликатным движением поднимается рука.
Райзигер приближается. Французский офицер. На нем кепи с золотыми позументами. Бледное лицо с черной бородкой.
И что? При необходимости он может сложить несколько слов по-французски, но общаться вряд ли сможет. Рука поднимается снова. Он подходит ближе. Офицер откидывает шинель – мундир расстегнут, на грязной рубашке большое мокрое пятно крови.
На это место указывает рука офицера. Она трясется и дергается.
Помочь? Райзигеру не хватает духу поднять рубашку и осмотреть рану. Он бормочет несколько слов по-немецки, на цыпочках проходит через всю церковь к выходу и громко зовет: «Санитара!»
Эрцен услышал. Но он лишь смотрит на часы:
– Смена придет через две минуты. Я даже не знаю, что с этим делать. Уверен, они разберутся лучше нас.
Смена караула. Райзигер и Эрцен докладывают вахтенным, что в церкви, кроме одного раненого, все в порядке. В караулке снимают портупеи и садятся за стол, внезапно становясь очень шумными. Эрцен рассказывает анекдот.
Через четыре часа снова на пост. Идут громкими шагами к алтарю. Никто больше не зовет: «Камрад!»
Запись в дневнике канонира Адольфа Райзигера:
В воскресенье, 9 мая, в девять часов утра батарею ПАП 1/96 подняли по тревоге. Расчеты, измученные на постройке укрытий, ругались и плевались, когда их вытаскивали из соломы.
Тревога? Что за вздор! В конце концов, на кой нужны эти тренировки после стольких ночей?
Предусмотрительно рассовали кое-что по вещмешкам и подсумкам на передках орудий, надели каски, натянули портупеи и пошли на плац. Капитан Мозель и оберлейтенант Буссе уже были там. Явился и лейтенант фон Шторк, приписанный к батарее с позавчерашнего дня.
Как обычно, вскоре пошли слухи, перебегавшие от орудия к орудию. «Сортирные пароли»[6]. Им никто не верил. Лишь одно вызвало интерес: якобы батарея отправляется в Россию. Чудесно: война в России и так почти окончена! Так что теперь самое время!
Но тут вдруг разговоры прекратились: явился командир полка с адъютантом. Он ехал вдоль батареи медленно, пожевывая усы и глядя прямо перед собой. Мозель подскочил к нему галопом и доложился. Офицеры встали по бокам, склонившись над картой. Полковник что-то говорил – быстро, рубя воздух правой рукой.
Он кончил, пожал руки офицерам батареи и поскакал галопом через поле.
– Батарея, марш!
Батарея шагом выехала из деревни.
Погода была хорошая. Припекало майское солнце. Расстегнули воротники шинелей, развалившись в седлах и на сидушках, закурили.
Россия? Ерунда. Тогда багаж непременно погрузили бы с собой на марш. Так что, пожалуй, будут чертовы батарейные учения по приказу командира полка. Может, прошлой ночью он плохо спал.
Но где будем упражняться? Поле, вот тут справа, было обычной площадкой для этих игр. Почему капитан не сворачивает?
Батарея дошла уже до соседней деревни, где был штаб легкой колонны боепитания, к которой Райзигера приписали несколько месяцев назад.
Неожиданность: вся колонна целиком была построена к выступлению на рыночной площади. И вот они присоединились к проходящей мимо батарее.
Переброска в Россию? Учения?
Командиры орудий переговаривались со старослужащими. Все сомнения были отброшены. Осенило: нас ведут в бой.
Ехали два часа.
Солнце высоко. В это время обычно прием пищи. Хотелось есть: когда утром подняли по тревоге, не осталось времени на кофе или завтрак.
Батарея продолжала марш.
Путь пролегал по неизвестной местности. Дорога разбита, всюду выбоины с зазубренными каменными краями, трещины. Здесь должно было пройти много колонн, чтобы шагающая пехота, топочущие лошади, перемалывающие камень орудия и крутящиеся колеса грузовиков оставили такие глубокие следы.
Шли деревнями, бедно и жалко корчившимися по краям обезображенной дороги. Дома почти все глухие, без окон, с серыми фронтонами, калитки палисадников предусмотрительно вымазаны зеленым.
Когда прибывающая батарея гремела и звенела, к воротам жались любопытные жители: старики, не поднимавшие глаз, женщины со смущенными улыбками или откровенной насмешкой. Иногда к марширующей колонне подходили дети и махали руками.
На каждом доме висели таблички с названиями немецких подразделений, но солдат не было видно.
Был час, потом два часа пополудни.
Крупное франко-английское наступление, которое ожидалось в ответ на наши успехи в Галиции, началось к юго-западу от Лилля… Противник – французы, белые и цветные англичане – повел в бой как минимум четыре новых армейских корпуса, совокупно с теми силами, что уже давно были развернуты на этом рубеже.
Батарея ПАП 1/96 стоит на шоссе перед холмом. Эта высота упрямо и непрошено возвышается над местностью, черная на фоне желтоватого неба.
Колонна снабжения ждет за батареей, а пехота – перед ней. Мимо всё несутся мотоциклисты, по мостовой скачут всадники.
На горизонте гудит орудийная пальба.
Быстрым темпом подъезжает верхом на лошади какой-то высокий начальник. Расслышали слово: «Вими». Другому слышно: «Лоретто». Можно ли по этому что-то понять, как это разгадать? Слова молниеносно облетают всю батарею. Лоретто? Да, слышал. Плохи дела!
Теперь новость известна всем.
Ездовые и канониры спешиваются, медленно прохаживаются туда-сюда промеж орудий. Нервно жуют сигареты. Желудок бурчит, со вчерашнего дня все без еды. У некоторых за голенищем сапога или в кармане пальто остался кусок хлеба. Его делят с соседями.
Загадывать наперед никто не хочет. То и дело там, где дорога делает изгиб на холме и уходит в темноту, из-за деревни с глухим шумом выходят черные облака.
Ездовые обряжают лошадей. Животные устали. Порой у какой-нибудь из них клонится голова, но длится это лишь несколько мгновений, и она тут же вскидывает гриву. Бой близок.
Энергично жуют удила. Скребут землю. Жажда и голод. В пыльной канаве можно пощипать только жесткой травы.
Спешившиеся офицеры ждут в голове батареи.
Наконец впереди появляется всадник. Вкруг изгиба, галопом. Еще галопом, всё ближе. Осаживает лошадь. Белая записка капитану.
Читает… «Группа управления батареей!»
В скорости никто не подвел: вахмистр Холлерт, унтер-офицер, двое телефонистов – подбежали все. В галоп! За капитаном! Вперед.
Вкруг изгиба. Поглощены черной тучей. Сейчас четыре часа дня.
В шесть утра батарея все еще ждет, на том же месте. Устав от жары и голода, расчеты залегли в придорожной канаве. Иные спят. Большинство дремлют. Что теперь будет?
Взгляд на деревню – фонтаны дыма вздымаются чаще, чем раньше. Грохот всё сильнее. В какой-то момент один из домов взлетает на воздух – хрупкие балки падают, пылая. Черт подери! Отсюда до деревни не больше тысячи метров. Теперь врагу остается только добить досюда.
Движение в построенных рядами колоннах нарастает. Нет ничего более проклятого, чем ожидание!
Время? 6:15 утра.
С головы батареи слышны голоса. Ага, пехота выступает. Один за другим, гуськом, прижимаясь к обочинам, глазами в затылок идущего впереди. Винтовки повешены на шеи. Шаги тяжело царапают по гравию.
Куда? Через горящую деревню пехотинцев не провести. Особенно там, где огонь усиливается. В любом случае артиллеристом быть лучше. Если нужно, галопом едем. Нас так быстро не сцапаешь. Бедные парни. Бегом, да еще в такую жару.
Они скрываются за поворотом дороги.
6:30 утра.
Оберлейтенант Буссе беспокоится. Всё прикладывает бинокль к глазам: где новости от капитана?
– Шторк, вы можете это объяснить? Я нахожу, что положение становится неудобным. Понятия не имею, сколько еще нам придется тут стоять…
Фон Шторк молчит. Он попал на передовую всего восемь дней назад, из кадет, и ему еще предстояло сдать экстренный экзамен. Восемь дней назад – еще в Лихтерфельде. Хорошее начало – прямо в заваруху!
Он также смотрит в трубу. Но его интересуют не столько новости от капитана, сколько обстрел, бушующий в деревне.
И что, батарее, как назло, нужно пройти именно там?
Буссе:
– Можем мы вот так, просто направить батарею вперед? Как думаете, Шторк?
Шторк:
– Как прикажет герр оберлейтенант. Я просто не думаю, что этот подход так уж прост – я имею в виду, если нам нужно подняться на высоту.
Шесть сорок утра.
Голоса с батареи: «Вахмистр идет! Вахмистр идет!»
Лошадь выскакивает из деревни, сквозь чад и огонь. Всадник прижался к шее. Вахмистр Холлерт. Галопом, галопом, скорее за поворот, галопом! Уже слышен стук копыт, четко и мерно. Галопом, всё ближе и ближе. Планшет с картой раскачивается. Руки не гнутся, поводья отпущены. Еще ближе. Осаживает прямо перед офицерами так, что лошадь подгибается в коленях.
– Сообщение герру оберлейтенанту: батарее немедленно выйти на позицию. Герр оберлейтенант принимает командование, я сопровождаю.
Буссе – в седло.
– Батарея, по коням!
– Батарея, марш!
Он дважды вздымает кулак. Сигнал передается от орудия к орудию: «Батарея, рысью!»
Колонна с боеприпасами остается, ожидая приказа.
Шесть пятьдесят пять утра.
Нет иного способа добраться до назначенной позиции, кроме как через деревню.
Когда батарея встает вплотную, шагах в ста от въезда в деревню, Буссе созывает к себе командиров орудий. Граната за гранатой падает на дорогу. Взрывы ударяют по ушам, разгоняя кровь.
– Надо пройти! Командиры орудий действуют самостоятельно! Поехали! Батарея собирается в ста метрах за выездом из деревни. Удачи!
Он пришпоривает лошадь, поднимая ее на дыбы. Скачет прочь. Лейтенант и вахмистр за ним. Вот прошипело два разрыва, и они скрылись.
Больше не о чем раздумывать. Первое орудие приготовилось. Командир стоит рядом с передним ездовым. Еще раз взмахивает, обернувшись. Когда вырывается очередное облако дыма, он кричит: «Галопом, марш, марш!» Лошади тут же подскакивают. В двадцати метрах от первого дома раздается новый взрыв. Передние лошади дыбятся и пытаются принять в сторону. Но ездовой с этим управился. А когда спустя секунды следующий снаряд падает туда же, орудие уже на деревенской дороге и мчит себе дальше.
Так повторяется. Уходит второе орудие. Третье наготове. На третьем, на сидушке лафета – Райзигер и Йениш. Мимо них проезжает командир орудия, унтер-офицер Гельхорн.
Райзигер настолько напряжен, что не может усидеть на месте. Невыносимо быть спиной по направлению движения. Когда лошади переходят в галоп, он оборачивается и встает на подножку.
Галопом, пять, шесть прыжков!
Земля разлетается брызгами. Взрыв метрах в десяти от орудия.
Галопом дальше! Канониры прижимают головы к груди.
Галопом дальше, посреди развалин домов, сквозь дым и огонь.
Остановить орудие – совершенно исключено.
Совершенно исключено, думает Райзигер. Совершенно исключено. А если следующий удар, следующий удар, следующий… непредсказуемо… туда… даст прямо туда… тогда мы все в жопе!
Райзигер стиснул зубы и, словно в судороге, вцепился в ручки сиденья.
Вдруг на него обрушивается жаркая буря. Толком ударяет в грудь. Пламя бьет вверх. Из него вырывается сумасшедший грохот.
Лошади сбиваются с шага, бьются друг о друга. Гоним дальше.
Йениш говорит: «Проскочили».
Последний дом позади. Перед ними второе орудие. Стой!
Только бы дальше! Ждать здесь – полное дерьмо!
По левую руку темный лес. Деревья повалены. Огонь в человеческий рост вырывается из-за стволов. Они шатко раскачиваются, вздымаются, разлетаются, рушатся с треском. Всюду трещит эхо.
Первые три орудия всё еще на открытом месте.
Кругом свистит и шипит, свистит и шипит.
Лошади фыркают, раздувая красные ноздри.
Люди щурятся на дымящийся лес. Как быть? Прижать голову? Смысла нет. Кому прилетит, тому прилетит.
Чего ждет Буссе? Лучше бы командирам орудий разрешили поднимать их на высоту по собственному приказу.
Ага, четвертое пошло!
Только бы дальше!
Шальной снаряд вдруг устраивает глупую шутку – падает прямо в ноги лошади Буссе. В полуметре от него. Тс-с-с-с… Все поднимают головы. Буссе конец… Ну, а где взрыв?.. Раздается булькающий глухой звук, словно отрыжка. Болванка – не разорвалась. Вот свинота!
Лицо у Буссе всё белое, лоб и щеки блестят жирным блеском.
– Последнее орудие здесь! – кричит фон Шторк.
Потери? Нет.
Ни у нас, ни у лошадей ни единой царапины.
Вот так бы и дальше!
Без потерь? Ах. Это бессмысленное совпадение. Опасность – бессмысленное совпадение, спасение – бессмысленное совпадение. Совершенно непонятно, почему без потерь, если всем пришлось пройти через огонь и стоять ждать посреди огня. Это уму непостижимо.
Размышления прерваны:
– Батарея, налево – марш!
Через лес. Прямо на высоту. Бог мой, это полная херня! Сюда! Яма на яме в пыльном перемолотом песке, так что орудия качаются и временами едут на одном колесе.
Давай галопом; валятся деревья, с искрами и треском. Канонирам – стоять. Скорчились на сиденьях. Глаза закрыты, подбородок на груди.
Чертов грохот. Этот жуткий стон и разрывы в воздухе. Дурно делается – так удушающе воняет серой.
Лошади скользят почти на животах, тянут.
Вершина высоты достигнута.
Двигаемся сквозь березовый лесок. На его краю, лицом к противнику, стоит унтер-телефонист, высланный вперед батарейным командованием.
– Батарея, стой! Снимай с передков!
Прочь с орудий, отвязать стволы, очистить подсумки на передках от барахла, одеял, пожитков и прочего хлама.
Приказ по передкам: укрыть на краю деревни, где угодно. Лошадей не распрягать. Холлерт принимает командование. Живо!
Батарея выстроена в линию, от одного орудия до другого тридцать шагов. Низенькие березы обеспечивают хорошую защиту от разведки с самолетов.
Наблюдательный пункт в пехотном окопе. Телефон к огневой позиции уже провели. Буссе соединяют с капитаном. Мозель:
– Мрачновато, а? Потерь нет? Ну и славно, Буссе. Здесь впереди сейчас тихо. Пехота даже не думает атаковать. Я сейчас на позицию. Пришлите телефониста, дежурного на ночь. И вот еще: запрещаю любые шанцевые работы на батарее. Понимаете? Нет, окапываться нельзя. В общем, не копать никаких ям, никаких укрытий. Самолеты здесь, похоже, работают чертовски усердно. А нам себя выдавать нельзя. Хорошо.
Добровольца Рашке командировали в траншею телефонистом. Он прощается с товарищами. Это всё довольно необычно, так что его все подначивают. Пожимая ему руку, Райзигер (они приехали на передовую в одной партии) говорит:
– Святые небеса, доктор, вы так торжественны.
На губах Рашке застыла улыбка. Он поворачивается, говорит «ага» и уходит.
Когда капитан прибывает на позицию, уже темно. Орудийные расчеты присели в ряд на корточки, завернувшись в одеяла. Холодно. Кроме того, есть охота. Но где тут возьмешь поесть?
Капитан идет от орудия к орудию. «Есть у кого хлеб?» – «Нет». Что-то должно произойти. Мозель отправляет унтера вниз, к подножию высоты. Пусть найдет передки и прикажет вахмистру Холлерту, чтоб сюда немедленно подняли хлеба и что-нибудь горячее.
Хоть какое-то утешение.
Огонь противника оборвался. Позади, в полях, уже давно не раздавалось ни одного разрыва. Так что Холлерту всё видно отсюда. Внизу еще может быть пехота, можно у них что-то одолжить.
Да уж. Спустя какое-то время прибывают двое ездовых. Волокут мешок хлеба и две кастрюли с какао. Капитан лично следит, чтоб делили поровну.
– Что ж, парни, ешьте и постарайтесь поспать. Вахта не нужна. Телефон занят. Вы сегодня вели себя прилично. Надеюсь, завтра всё будет так же.
Настроение хорошее. Закутываешься после еды поплотнее и прижимаешься к соседу. Некоторые уже спят. Прекрасная ночь. Полная луна. Нежный ветерок среди березок. В какой-то момент над позицией появляется самолет. Француз, судя по звуку мотора. Должно быть, очень высоко. Звучит оно дружелюбно, это пение.
В остальном почти полный покой. Даже впереди, со стороны окопов. Порой хлопает ручная граната. Но это ни на кого не производит впечатления.
Капитан ходит туда и обратно позади орудий вместе с Буссе и Шторком. Они болтают и смеются, словно на маневрах. Наконец садятся под толстым деревом. Разговор умолкает.
Когда около трех ночи начинает светать, в батарее снова движение. Капитан зовет Райзигера. Отводит в сторону:
– Райзигер, только что сообщили, что Рашке убит. Пойдемте со мной. Идем на пункт. Прихватите провода, чтоб держать связь с батареей при любых обстоятельствах.
Рашке убит? Доктор Рашке убит? Первый доброволец?
Райзигер сглотнул. Рашке убит. Поразительно. Это ж была такая тихая ночь. Только пара ручных гранат. Пара винтовочных выстрелов. Под это можно было спокойно заснуть. И вот кого-то всё же настигло. Поразительно.
– Да, ручная граната. Умер мгновенно.
Райзигер слышит это, принимая от унтера-телефониста моток кабеля.
– Жалко, отличный был парень, – говорит унтер. Потом дает Райзигеру изоленту. – Да, это всё быстро. Бум – и нет тебя… Ну, Райзигер, пойдемте. Капитан уже отбыл. Смотрите не подставляйтесь. Я только что слышал утренний рапорт пехоты: семнадцать убитых. Да уж.
Родители добровольца Рашке одними из первых приобщились к достойному подражания дополнению к положению о докторантуре факультета философии Берлинского университета.
ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ЦИРКА-ВАРЬЕТЕ,
а также
«ТОРПЕДИРОВАНИЕ „ЛУЗИТАНИИ“»
Для служебного пользования.
Берлин, 14 мая
Из отчета подводной лодки, затопившей «Лузитанию», следует: лодка заметила пароход, шедший без флага, 7 мая в два часа двадцать минут пополудни у южного побережья Ирландии при хорошей ясной погоде. В три десять утра по «Лузитании» был произведен торпедный выстрел, который попал в правый борт в районе мостика. За детонацией торпеды сразу последовал еще один взрыв чрезвычайно мощного действия. Корабль быстро перевернулся на правый борт и начал тонуть. Второй взрыв следует отнести к возгоранию боекомплекта на корабле.
От огневой позиции 1/96 траншея ведет к наблюдательному пункту.
Когда Райзигер прибывает на пункт, капитан уже у стереотрубы. Меловая стенка траншеи забрызгана кровью. Внизу, под брезентом, что-то лежит. Райзигер рапортует. Капитан, не отрываясь от трубы:
– Рашке потом заберем. Поднесите телефон к ушам.
Райзигер натягивает наушники и садится на корточки. Проверка связи – огневая позиция рапортует. Порядок.
В окопе все на ногах. Один за одним, неподвижно смотрят вперед. Винтовки торчат сквозь защитные щиты. Никто не стреляет.
Мозель время от времени что-то говорит: «Кхм-хм… глянь-ка…» Разговаривает сам с собой.
Приходит командир роты, приветствует его. Обсуждают обстановку. Командир роты подтверждает доклады патрулей, находившихся сегодня ночью на переднем крае. Сомнений нет: противник расчистил проволочные заграждения в нескольких местах. То же докладывали соседние роты. По общему мнению, атака будет в ближайшее время.
Этого достаточно. Капитан решает открыть огонь. Райзигер вызывает огневую позицию, передает команды.
«Батарея готова!» – «Огонь!»
Снаряд проносится над позицией. Удар!
Мозель очень основателен. Огонь шести орудий распределяется так, что каждое орудие накрывает три разные точки вражеской траншеи.
Вскоре попадания ложатся точно в цель.
Райзигер не видит никакого эффекта из своей ямы, но слышит оживленные возгласы пехоты:
– Ха! Прямиком! Здорово! Дай им прикурить!
Враг не будет долго с этим мириться.
Райзигер принимает донесение с позиции:
– Противник открыл огонь. Очевидно, ищет батарею. Но ложится далеко позади, где-то на полпути выше по холму.
Приходит лейтенант из пехоты:
– Капитан, только что получили сообщение из батальона: атака ожидается в пять тридцать утра.
Мозель наклоняется к Райзигеру:
– Запросите, сколько снарядов хранится на позиции.
Доклад с батареи: около четырехсот выстрелов на орудие. Мозель выхватывает аппарат из рук Райзигера, требует оберлейтенанта Буссе и кричит ему, чтобы он побыстрее обеспечил доставку тысячи снарядов на каждое орудие! Затем проверяет часы – 5:20. Пехотинец всё еще рядом с ним.
– Откуда пришло донесение, лейтенант?
– Похоже, перебежчик, герр капитан.
Мозель поднимает палец ко лбу:
– Значит, через десять минут! Тогда либо болван солгал, либо они имели в виду пять тридцать вечера. Не думайте, что противник настолько глуп, чтобы атаковать без поддержки артиллерии.
Пехотинец пожимает плечами.
Пять тридцать утра. Ничего не происходит. Противник чуть бодрее использует свою артиллерию. Порой ухает и в траншею, но никаких признаков атаки.
Наконец растерянный пехотный лейтенант уходит. Тревогу отменили. Оставлены только отдельные посты, прочие пехотинцы расползаются по укрытиям.
Мозель еще раз осматривает сектор обстрела в трубу.
Скучно.
– Райзигер, садитесь за перископ. Я пошел на позицию. Если что, сообщите.
Взгляд в стереотрубу.
Видно, как вещи, столь далекие от невооруженного глаза, внезапно стали ближе.
Вражеская траншея, узкая белая линия на местности, высотой около фута, внезапно предстает горным хребтом.
Одна гора отделена от другой небольшой долиной.
В каждой долине – черный провал. Из него таращится круглое блестящее нечто – дуло вражеской винтовки. Временами дула дергаются и вспыхивают. Непонятно зачем.
Перед этими «горами» виден лес с мощными стволами и остро зазубренными сплетающимися ветвями – колючая проволока.
Если повернуть трубу вправо или влево, видно, как недосягаемо далеко простирается лес. Границы не видать.
То обвалившийся ствол, то обломанные ветки.
А еще в лесу есть холм. Голубоватый, оттененный красным. О, да там какой-то человек!
Можно представить себе, как вот этот человек лежит себе на солнце и смотрит в голубое майское небо, широко раскинув руки, потому что ведь прекрасное утро и потому что жаворонки поют. Его руки тянутся к свежему клеверу. Но нет, эти люди не видят неба и не слышат жаворонков. Эти люди – убитые враги. В трех шагах от них, возле «гор», их собрат пялится сюда сквозь черную дыру, иногда рукой их собрата блестящее нечто выстреливает поверх них. Это единственное развлечение уже многие, многие недели.
Отворачиваешь от них стереотрубу. Всё-таки легче постичь секреты живых за этими «горами», чем секреты этих безмолвных, лежащих перед ними.
Райзигеру кажется, что он раскрыл секреты живых. За горами постоянно что-то приходит и уходит. Мимо один за другим снуют синие кепи. Нужно их посчитать! Но их слишком много, слишком много.
Райзигер припадает к стеклу.
Происходит нечто странное, нечто необъяснимое. Лес с ветвями перемещается в разные места. Словно там рука великана, способная раздвигать в стороны деревья.
Но не время для мечтаний! Что там творится? Ради всего святого: проволочные заграждения на невидимых зацепах осторожно подтягиваются всё ближе и ближе к окопу. Множество рук тянется к брустверу. И вот заграждения исчезают в глубине!
Кровь закипает в Райзигере:
– Алло, батарея, батарея! Срочно доложить капитану! Противник расчищает заграждения! Шустрее!
В ответ:
– Капитан идет. Доложите командиру роты. Конец связи.
Мозель приходит с унтер-офицером Улигом и канониром Гермером.
– Райзигер и Гермер, вы тащите Рашке на позицию. Райзигер, готовьтесь вечером сменить унтер-офицера.
Мертвый гораздо тяжелее живого. А еще жара в узкой траншее. Приходится несколько раз класть Рашке на землю и отдыхать.
За позицией пересохший ручей. Туда и положили тело. Сегодня его смогут забрать в тыл.
Настает полдень. День проходит. Ничего не происходит.
Райзигер слышит, как с утра его товарищи таскают боеприпасы. Колонны снабжения смогли подняться только до половины высоты. Оттуда пришлось нести каждый плетеный снарядный короб отдельно – по двадцать пять фунтов в каждой руке. То еще удовольствие! «Глянь! Обе руки уже до крови! А у этих, из колонны, поди полные штаны, трусливые твари!»
Сидят рядом с орудиями, греясь на солнце.
Райзигеру хочется рассказать о том, как всё было в траншее.
– Да уж, вот такой стереоскоп – сказочное изобретение!
– Вживую прям видел французов? Ну держись, скоро у нас тут будет преотличнейшая заваруха!
Рассказывать истории утомительно. Да еще и голод. Лучший способ справиться с ним – подремать. А к вечеру снова хлеба пришлют.
Райзигер ложится и закрывает глаза.
Он всё еще слышит, как унтер-офицер Гельхорн говорит, что теперь он снова встанет на место наводчика. Начинается разговор вполголоса. Йениш, Хорст и Ян обсуждают всякие домашние дела. В полусне всё становится настолько размытым, что уже непонятно, где он на самом деле находится. Он засыпает.
Внезапно вскакивает в страхе: где-то грохнул залп из четырех орудий. Хочется подпрыгнуть. Гельхорн смеясь держит его за колено:
– Зачем так нервничать? Сегодня за нами тяжелая батарея подошла. Прямо здесь, на скате холма. Она сейчас разрядится и уйдет.
За первым залпом второй, а затем еще множество, отовсюду. Ян говорит, что всего прошлой ночью прибыло восемь батарей – пять легких и три тяжелые:
– Францману лучше бы сидеть в окопе! Иначе прочешем так, что дыхалку перехватит.
Райзигер, потягиваясь:
– У них то же, что у нас: что прикажут, то и будет. Может, им придется наступать, даже если тут пятьдесят батарей поставят.
Гельхорн уводит разговор в сторону:
– Не неси чушь. Мне можешь не рассказывать. Как только погода наладится, вся эта канитель прекратится. Фронт, марш, марш! А потом мы раскатаем этих искалеченных собак. Чтобы всему этому дерьму наконец-то пришел конец.
Огонь батарей постепенно усиливается. Уже с трудом можно разобрать, что говорит твой сосед. Но к шуму привыкаешь. Это не нервирует, скорее настраивает нервы на нужные колебания, даже в чем-то приятные. Вот мы! Да, это мы! Райзигер встает, разводит руки. Можем гордиться тем, что мы солдаты! Я придан к батарее, которая стоит буквально лицом к лицу с врагом!
Хочется снова присесть, когда в воздухе раздается шипение. Да ну и что? Он видит, как товарищи сбиваются плотнее, то ли напуганные, то ли от любопытства. Метрах в восьмидесяти за позицией поднимаются четыре облака дыма. Тут же раздаются четыре надрывных взрыва.
Враг стреляет!
Это всё меняет. Стрельба собственных батарей начинает чертовски бить по нервам. Вокруг ругаются.
– Так и думал, что чертов грохот от тяжелой батареи со временем не пойдет нам на пользу, – ворчит Гельхорн.
Райзигер собирается ответить, но тут снова раздается шипение, заставляющее его и товарищей кинуться вплотную к орудию. Взрыв! Миг спустя по траве черным облаком расползается зловоние. Больше никто не ругается. Чувство, словно ты в ловушке. Не можешь встать, потому что бессмысленно поднимать голову над защитным щитом. Не можешь шутить, как будто что-то застревает в горле. Пытаешься говорить, но и это не выходит, ведь удары уже настолько близко, что приходится снова и снова падать на землю.
Батареи оборвали огонь после первых ответных залпов противника. Это не заставляет его остановиться. Напротив, кажется, две его батареи начинают систематически прочесывать высоту. Вскоре они доберутся до 1/96. Ближе! Дальше! Дальше! Ближе! Снова ближе! Еще ближе!
Наконец, четыре взрыва бухают прямо на правом фланге их позиции.
У Райзигера болит спина. Гельхорн и Ян подползают к нему совсем близко и теперь грузно навалились всей тяжестью своих тел ему на плечи. Только когда они приподнимают головы, чтобы посмотреть на взрыв, становится немного легче.
Гельхорн дает краткие пояснения. Говорит сквозь зубы:
– Шестьдесят метров перелет! Черт, дьявольски близко кладут! Пригнись!
В тот момент, когда раздается очередная серия взрывов, между Гельхорном и Райзигером запрыгивает какой-то человек. Косятся вверх: лейтенант фон Шторк.
– Эх, если б мы могли стрелять в ответ! – говорит он дрожащим голосом.
Это немного успокаивает. Чувствуют: да, это было бы облегчение! Если б не эта вынужденная скованность! Если по вам стреляют, то в ответ надо разрешить стрелять. Ждать невыносимо! Но капитан пока не отдает никаких приказов.
Противник изменил тактику: сыплет беспорядочно с короткими промежутками, делая много одиночных залпов.
Одно облако за другим кружится в танце вокруг позиции. Спереди и позади, ближе и дальше, порой так близко, что на левом фланге четыре березы с оглушительным треском вместе с корнями взлетают перед орудием и со скрипом падают на бок.
Минуты тянутся всё мучительнее. Если б тоже пострелять! Расчеты орудий лежат на животах, вцепившись руками в траву, ждут приказа открыть огонь.
Наконец перемена: в бой вступает тяжелая батарея слева за 1/96.
Первый залп по врагу! Через две минуты следующий. И так выстрел за выстрелом.
Облегчение.
Противник машинально сосредоточивает огонь и переносит его дальше по склону, дальше от 1/96.
Теперь можно поднять голову. Можно даже встать на колени. Подумаешь, огонь уже совсем далеко позади, там, возле пехоты. Можно даже уже совсем подняться.
Фон Шторк идет к окопу связиста подчеркнуто медленными шагами. Буссе сидит, телефон возле уха.
Секунды спустя команда: «Орудия к бою!»
Возвращаемся к жизни. Теперь понятно, зачем мы здесь. По телефону слышно спокойные приказы оберлейтенанта. Целимся, заряжаем.
Батарея дает первый залп.
Лица у всех расслабляются.
«На двадцать восемь сто, неспешно, продолжаем огонь».
Слава богу, есть занятие!
– Хорошо ложится, – кричит Буссе.
– Но нужно хотя б видеть, куда стреляешь, – говорит Райзигер.
– Держи пасть на замке и наводи как положено, – отвечает Гельхорн. – Остальное не твое дело.
Приходит лейтенант:
– Райзигер, нет связи с капитаном. Бегом, залатайте линию! Возьмите с собой Йордана. Гельхорн, вы пока управляетесь сами.
Райзигер отправляется в путь вместе с Йорданом. С собой у них аппарат, провода и изолента.
Вжимают головы, бегут. Над ними со свистом пролетают вражеские пули. Но к этому уже привыкли. Это уже не так уж и неприятно.
Линию легко отследить. Ее проложили по веткам кустиков, торчащих по переднему краю.
Всё в порядке. Бегом дальше.
И вот они на открытом месте. Десять метров до подходной траншеи.
Йордан впереди. В прыжке показывает рукой:
– Поберегись. Матерь так, рвануло!
Он уже в окопе.
Райзигер застывает на миг. Дьявол! Впереди отчетливо клубятся кучи белого и черного дыма. Вся земля, что ли, горит? Ужас. Но нам, наверное, придется…
Прыгает за Йорданом, врезавшись в стенку траншеи.
Впервые в безопасности.
Проволока закреплена на уровне плеч деревянными колышками. Ее легко осмотреть.
Дальше траншею обвалило. Гора известняка преграждает проход.
Райзигер достает штык и копает. Йордан встает рядом на колени.
– Вот и всё. Разбито напрочь. Эти ослы не умеют целиться.
Но провод цел. Поднимают его, прощупывают.
– А вот и нет, – рычит Йордан. – Давай дальше. Рехнуться можно от жары. Давай уже, наконец, вперед. Братец, вон дым впереди.
Траншея делает повороты.
Наконец разрыв найден. Оборванные концы провода висят над землей. Йордан плюется:
– Да что ж такое опять. Он даже не выстрелом перебит. Какая-то тварь из пехоты хотела его спереть. Может, одежду сушить…
Подключают телефон, прозванивают. Слава богу, позиция отвечает:
– Да, линейный патруль слушает.
А вот и другой конец. Гудок.
– Алло, наблюдение один девяносто шесть, – голос Улига. – Унтер-офицер здесь, будьте на линии. Сейчас подключимся.
Хотят скрутить два провода вместе. Вдруг слышится зверский свист наискосок от них. И пока они оба падают ничком, прямо перед ними в дно окопа ударяет снаряд.
Райзигер чувствует трепет и дрожь в конечностях. Обдает ледяным холодом. Он не может двигаться. Приходится неподвижно слушать, как взрывчатка летит сквозь воздух с диким стрекотом. Как она методично врезается в стенку окопа.
Йордан толкает его в бок:
– Если дальше в том же духе, точно попадут, – говорит он.
Должно бы, по идее, звучать смешно. Но шутка не сработала. Йордан и сам понимает:
– Думаю, пора сваливать. Оставь ты этот провод. Поищем укрытие, пока француз не выпустит пар.
К Райзигеру возвращается смелость:
– Всей работы на пару секунд. Давай уже, Йордан!
Стоя спиной к врагу, он соединяет концы провода. Гул в трубке:
– Алло, батарея!
Ругается. Ответа нет.
– Алло, алло, батарея!
Всё. Должно быть, по пути еще где-то перебито.
Йордан выхватывает у Райзигера аппарат:
– К чертовой матери. Дай сюда. Или давай сначала еще раз соединимся с Улигом. Алло, наблюдение один девяносто шесть?
Из трубки звенит громкий голос. Это капитан.
– Герр капитан, линейный патруль на проводе!
– А ну, быстро сюда! – орет Мозель. – Сейчас же, бегом! Оставьте эту чертову хренотень, ясно? Бегом сюда!
Выдергивают провод из аппарата, смотрят друг на друга.
– Еще не хватало, – говорит Йордан.
Райзигер пожимает плечами, берет под мышку катушку с кабелем:
– Ничего не поделаешь.
Бегут назад.
Несколько шагов – и в стенку траншеи прямо перед ними попадает снаряд. Райзигер в падении видит, как из земли вырывает большой кусок известняка. Насыпь обваливается почти прямо на них. Подпрыгивают – прочь отсюда! Ложатся снова. Дальше ползут на животах, еще пятьдесят–шестьдесят шагов. Видно, как всюду вокруг сквозь черные клубы прорываются желтоватые огни. Грохот такой сильный, что ушам больно. Продолжают рывок. То и дело залегают, лицом и руками плотно прижимаясь к известняку.
Наконец видно линию фронта. Еще двадцать шагов! Там капитан! Уже не у трубы – он приседает, сгорбившись, рядом с укрытием, в котором сидит Улиг. Порой он пропадает в черном дыму. Едва Райзигер собрался выпрыгнуть, тот в мгновение ока исчез. Но вот Райзигер глядит туда же, и он снова неподвижно сидит на корточках, в той же позе. Капитан машет рукой, подносит руки ко рту и кричит. Ничего не понятно.
Еще один прыжок – и они рядом с ним. Райзигер пытается вытянуться и сделать доклад по форме. И вдруг влетает прямо в капитана. Их головы ударяются друг о друга. Они валяются в телефонной яме, под ними Улиг, над ними Йордан. Когда, наконец, распутываются, Мозель кричит изо всех сил, сердито и настойчиво:
– Бегом назад! Батарее – беглым огнем на двадцать шесть сто! Оберлейтенанту Буссе попытаться проложить связь!
Назад? Прямо сейчас? Ответить нечего.
Райзигер в падении разглядел пехоту, стоявшую плечом к плечу с винтовками наготове, объятую дымом и огнем.
Йордан уже спешит впереди. Он – за ним. Бросок, короткий прыжок, бросок, ползком на животе – окружен жарким пламенем, оплеван едким дымом, потоками извести и дерьма с головы до ног. Наконец-то – батарея! Здесь уже не до формальностей, не до субординации. Райзигер бросается к оберлейтенанту:
– Беглым огнем на двадцать шесть сто!
Мчится мимо Буссе к своему орудию, твердя в полубезумии, совершенно запыхавшись: «Беглым огнем на двадцать шесть сто!» – и сталкивает Гельхорна с места наводчика. И вот уже пронзительный трубный сигнал, голосом Буссе:
– Вся батарея, беглым, на двадцать шесть сто!
Батарея становится единой машиной.
По команде «Беглый огонь на двадцать шесть сто!» шестеро бойцов выставляют на шести орудиях шесть снарядов с взрывателями на дистанцию двадцать шесть сто.
По команде «беглый огонь» шестеро наводчиков нацеливают шесть орудий на дистанцию двадцать шесть сто.
Команда «беглый огонь» заставляет руки шести артиллеристов с точностью шести рычагов автомата шесть раз за шестьдесят секунд открыть затворы в батарее из шести орудий, пока шесть других артиллеристов шесть раз укладывают шесть снарядов в шесть стволов, чтобы шесть затворов захлопнулись в одну и ту же секунду, чтобы шесть правых рук произвели шесть выстрелов шесть раз на дистанцию двадцать шесть сто. Затем шесть стволов откатываются назад шесть раз за шестьдесят секунд, заставляя орудия вставать на дыбы, подобно забиваемым животным.
Зарядили, навели, выстрелили.
«Беглый огонь» означает, что через десять минут частота человеческого пульса удваивается. Сердце стучит уже не в груди, а в горле. Сперва пульс заставляет дрожать конечности. Затем они восстают против его команд, становятся подобны железу – частью большой машины. Шесть орудий. Одна батарея.
«Беглый огонь» означает, что спустя полчаса автоматического движения расчеты шести орудий расстегивают шинели. Что через час расчеты снимают шинели, расстегивают рубашки и засучивают рукава.
«Беглый огонь» означает, что через час в расчете у каждого номера на лице мертвенная бледность, по которой густой чернотой расходятся сажа и порох.
«Беглый огонь» означает, что солдаты пытаются что-то кричать друг другу, но вскоре эти попытки прекращаются. Если и прорывается какой-то крик, в нем скорее слышен рев животного.
«Беглый огонь» означает, что гнев человеческий переносится на орудия. Шесть металлических труб шесть раз за шестьдесят секунд изрыгают смерть. Вскоре они шипят белесым паром и потеют, как люди, работающие у станка. Машины обретают кровь: стволы горячи, как в лихорадке.
«Беглый огонь» означает, что лихорадка становится заразной. Лихорадка отравляет почву. Еще недавно земля здесь была покрыта первой зеленью. Спустя шестьдесят минут зелень вытоптана, истерзана, измельчена. На земле шестикратно по две глубокие раны, в которые безжалостно вкапываются артиллерийские колеса по шесть раз за шестьдесят секунд.
Зарядили, навели, выстрелили. Зарядили, навели, выстрелили.
Так уже полтора часа беглым огнем на двадцать шесть сто стреляет ПАП 1/96.
Так стреляют и все батареи на гребне высоты. Приказ о «беглом огне», должно быть, дошел до них всех. Выстрел за выстрелом – тяжелая артиллерия, выстрел за выстрелом – полевая артиллерия, прямиком по врагу.
Невозможно различить, отвечает ли он.
Вдруг Райзигер чувствует рядом словно бы чье-то горячее дыхание. Оно идет сверху? Хочется оглянуться, поискать источник, но времени на это нет. Беглым огнем, беглым огнем! Гельхорн обеспокоенно смотрит то направо, то налево. Снаряды? Растут кучи из пустых коробов. Но пока хватает.
В тот момент, когда из ствола резко вылетает дым, а орудие поднимается на дыбы, слева что-то трепещет в скоплении березок. Райзигер видит, как они одним пучком подлетают, вздымая корни к небесам. Ах вот оно что, враг стреляет в ответ! Снаряд лег метрах в десяти перед нами.
Пытается обратить на это внимание Гельхорна, но не выходит. Фон Шторк вдруг появляется рядом с ними и кричит голосом, в котором уже нет ничего человеческого:
– Прорвались! Огонь на тысячу восемьсот!
Прорвались? Тысячу восемьсот? Раздается пронзительный крик. И пока выставляют дистанцию на тысячу восемьсот, и пока канониры еще заряжают первую гранату на тысячу восемьсот, все видят, как лейтенант фон Шторк лежит, скрючившись, на земле, а его правая обмотка расползается. Поток крови пузырится из колена.
Беглым огнем!
– Но ведь надо помочь, – кричит Райзигер Гельхорну. Тот уже взял следующую гранату и запихнул ее в казенник. Давай, беглым!
Что еще такое опять? Два орудия на правом фланге внезапно изменили направление, сделав четверть оборота. Что это значит?
Голос кричит, непонятно чей и откуда:
– Противник справа по флангу! Бьет из пулеметов!
Гельхорн что, не слышит, как кричат? Райзигер пытается обратить его внимание, но видит, как к раненому лейтенанту подскакивает оберлейтенант Буссе. Хочет перевязать? О боже: он вскидывает руки, подпрыгивает, падает, дергаясь, на спину.
– Герр унтер-офицер…
– Беглым на тысячу восемьсот, давай, давай!
Беглым на тысячу восемьсот. Пушку уже так раздуло, что откат не срабатывает. После каждого выстрела Райзигеру и Хорсту приходится вручную откатывать раскаленный ствол.
В остальном все движения остаются машинальными. Беглым огнем!
Гельхорн наконец замечает лейтенанта. Тот уже совсем скорчился, прижав тулью фуражки к колену. Кровь течет медленнее. Буссе лежит так долго и уже не движется.
– Парни, батарея без офицера, – говорит Гельхорн.
Капитан, словно привидение, вдруг является на позиции.
На миг огонь приостанавливается. Все взгляды обращены к нему.
У него бледное, как мел, неподвижное лицо.
– Беглым!
Он идет от орудия к орудию.
– Беглым, ребята!
Гельхорну он говорит:
– Стреляй! На шестнадцать сто! Если противник уже там, пора подумать, как нам отсюда выбраться.
Беглым огнем.
После нескольких выстрелов слышится грохот, какого Райзигер прежде никогда не слышал.
Чувствует, как скатывается с сидушки.
Вдруг совсем темно.
Когда накатывает темнота, Райзигер грезит. Чувствует, что лежит в каком-то озере. Вода очень теплая. Но разве тут нельзя плавать? Ноги и руки вытянуты, но плыть не получается: его сдавливает каким-то грузом.
Волны озера громко бьют о берег.
Этот грохот волн всё жесточе, всё грознее! И вот, наконец, охватывает страх. Нужно плыть, иначе меня раздавит! Он выпячивает грудь и упирается локтями в дно озера.
Затем внезапно просыпается, открывая глаза. Слышит ужасные разрывы со всех сторон, чувствует над собой тяжесть.
Подняв глаза, он повсюду видит только острые искорки. Подняв глаза еще выше, видит, что орудие, развалившись, висит на одной оси над ним. Ствол раскурочен до неузнаваемости. В поисках товарищей он видит рядом Гельхорна без головы и Хорста с оторванными руками. Позади лежит его нога. Вот и всё. Он осторожно отталкивает от себя унтера и становится на колени. Смотрит направо. Два орудия ведут беглый огонь. Смотрит налево. Еще одно стреляет. Хочет встать. Но снова падает. Стиснув зубы, пробует во второй раз.
Капитан замечает его, подскакивает, говоря:
– Спускайся и ищи передки. Но, может быть, уже поздно. Батарея, беглым на девятьсот!
Райзигер бежит вниз с холма. Оторвавшись метров на сто от батареи, осознаёт, что совершенно бессмысленно пробиваться к передкам. Огромные дубы справа и слева от дороги срублены начисто, повсюду грохот, ломаются стволы. В небо летят фонтаны из огромных комьев земли. Куда ни глянь, кверху вырываются языки пламени.
Райзигер старается изо всех сил – лишь бы вперед. Ползет на животе от воронки к воронке. Прыгает, ныряя за стволы. Вскакивает, но лишь для того, чтоб снова проползти расстояние в несколько шагов.
Порой остается лежать и закрывает глаза: «Наконец бы уже ударило по мне!» – пока следующий взрыв не громыхает рядом с ним, заставляя гнать дальше.
И вот он у подножия холма. Слева ревет заградительная стена из разрывов, справа горят дома. «Может быть, – думает он, – там и найду эти передки». Держит правее. Снова ничком, вот так, задыхаясь, с черной пеленой в глазах, он понимает, что мысль о передках становится всё более навязчивой: надо добраться до них, иначе батарея пропала! Собирается с силами, падает. Опять встает. В следующий миг разрыв прямо сзади – его бросает вперед по воздуху. Шлепается черепом в воду.
Некоторое время лежит неподвижно. Так прохладнее, это хорошо. Напряжение спадает со лба. Внезапно становится ясно, кого он здесь ищет. Надо добраться до передков, иначе батарея пропала! Твердит это под нос. Поразительно – вот так разговаривать самому с собой. Разражается смехом. Потом встает, продолжая идти.
Вплотную под стенами горящих домов встречает вахмистра Холлерта, притиснувшегося к дымящейся стене. Бросается к нему, крича:
– Передки давай!
Холлерт напуган. Райзигер добавляет:
– Герр вахмистр, из третьего расчета все убиты, кроме меня!
Затем падает, слыша поблизости топот галопирующих лошадей и бряцание повозок.
Донесение главного штаб-врача д-ра Дюльберга в ПАП 96:
Наступила ночь.
Бой продолжается. Войска в тылу спугнуло с постоев. Солдаты шатаются по деревенским улицам, собираются кучками, примолкшие, унылые. Спать никто не собирается.
Горизонт весь в пылающих белесых разводах – вот оно, волшебство, обратившее всё вокруг в тупое мучение. Фон сцены, на которой играют призраки.
В иных деревнях зрители становятся актерами. Посыльные пробегают трусцой, с хриплыми криками огибая кучки любопытных, кричат во все стороны. И вот муравейник начинает гудеть.
«Приготовиться к выступлению!»
Приказ прежде всего предназначен пехоте. Даже малейший шепот сдавлен этим приказом. Ругаются только про себя. Молча идут в свои землянки, берут винтовки, патронташи, каски. Спустя пару минут роты построены. В безмолвии начинается выступление.
Молчаливы офицеры во главе колонн, молчат унтер-офицеры по правому краю, молчит вся собранная рать.
Иллюзий нет. Смысла нет, вообще никакого смысла даже представлять себе следующий час или тем более следующее утро. Из каждой тысячи человек, бредущих через дорогу, половина знает, что к утру их размолотят обстрелом и перебьют. Но об этом не думают. Команда «Рота, шагом марш!» освобождает от личной ответственности.
Вдали полыхает высота. Приказ гласит: ее нужно занять!
Вдали кричат их собратья. Приказ гласит: им нужно помочь.
Вверху на высоте прорвался противник. Приказ гласит: его нужно отбросить.
Приказ. Он – всё.
Тускло и уныло колонны карабкаются вверх, в каком-то полусне.
Смысл приказа яснеет, лишь когда попадаются идущие сверху встречные колонны.
Мимо мчится машина с развевающимся брезентом, по обе стороны – красные кресты. Множество машин: десять, двадцать подряд.
Машины осторожно протискиваются сквозь толпу.
Когда они скрываются, под одним из деревьев у дороги остается лежать безжизненное тело. Его оставили, так как везти его в тыл бессмысленно, оно только заняло бы место.
А дальше…
Дальше, уже в пределах досягаемости вражеской артиллерии, всё кишит ранеными.
Сюда не добраться машинам, врачей нет, поэтому важно суметь самому себе помочь.
Один тащится за другим.
Оружие брошено, за поясным ремнем продета дубина вместо костыля. «Просто домой», «просто подальше из этого дерьма», «домой», «домой», «домой»!
И лучше уж ползти на четвереньках, чем оставаться лежать здесь.
Колонны растягиваются всё дальше к фронту.
Появляется соблазн что-нибудь спросить у раненого. Узнать бы, как там бой идет.
Колонны и колонны. Никто ничего не спрашивает, скоро и сами всё узнаем.
На окраине деревни, недалеко от сектора обстрела, раскинулся цветущий фруктовый сад. Пахнет весной.
Под сенью цветущих деревьев расположились остатки первой батареи ПАП 96: четыре орудия на передках и два передка без лафетов. Не хватает семнадцати лошадей, десяти канониров, шести ездовых, трех унтер-офицеров и двух офицеров.
Всё, что еще живо, сбивается в кучу. Артиллеристы сидят спиной к спине. Порой кто-то опускает голову и пытается заснуть. Всем хочется спать. Но когда вспышки озаряют сад и лошади тянут упряжь, сон снова прерывается.
Хочется есть. Но есть нечего.
Час назад капитан послал унтера в деревню раздобыть где-нибудь хлеба. Но унтер еще не вернулся.
Курить, по крайней мере, хочется меньше всего!
На всю батарею одна сигарета. Она принадлежит ефрейтору Лехтеру. Когда он подкуривает ее, прикрывшись фуражкой, капитан подходит и говорит:
– Дайте-ка затянуться!
При этом он давит ему на плечо рукой так, что тот не может встать.
– Я подарю вам целую коробку, как только мы снова получим почту.
Лехтер дает капитану сигарету. Мозель затягивается. Протягивает обратно. Лехтер вторым наполняет легкие. Затем окурок обходит ближайших товарищей. Унтер-офицер и пятеро солдат принимают участие. Вот и вся радость.
Мозель идет к вахмистру Холлерту. Гнетущая ночь. Нужно хоть с кем-то о чем-то поговорить. Холлерт берет себя в руки, но потом замечает, что от усталости едва может двигать конечностями.
– Пожалуйста, встаньте поудобнее, вахмистр. Или пойдемте сядем.
Пытаются завязать разговор. Чувствуется, что нужно что-то сказать о прошедшем дне. Но с чего начать? Пока что всё идет на уровне хозяйственных вопросов.
– Не понимаю, где унтер с провиантом. У нас кончились жестянки с пайком, вахмистр?
– Большинство потеряли свой багаж, герр капитан.
Мозель кричит:
– У кого еще остались жестянки, можете их расходовать! – и спустя время: – Как думаете, вахмистр, сможем завтра забрать почту? Надо бы порадовать ребят.
– Так точно, герр капитан. Почти восемь дней с последней выдачи.
Спустя еще время:
– Самое главное – побыстрее получить два новых орудия. Не понимаю, почему в полку не распорядились. Вахмистр, посыльного нужно отправить прямо с утра.
– Слушаюсь, герр капитан.
Меж тем Мозель и Холлерт продолжают смотреть в горизонт. Горит, горит и гремит без умолку.
Холлерт наконец говорит то, что думает:
– Мы несем довольно большие потери.
– Ага, сержант, так и есть.
– Прикажет ли герр капитан собрать убитых, пока мы завтра с утра еще будем здесь? Ребята со второго орудия хотели погрузить оберлейтенанта на передок. Но вчера это заняло бы слишком много времени.
– Вахмистр, какой в этом прок? Оставьте вы их там. Им от этого никакого проку. Скажите-ка, а куда вообще делся Райзигер?
– Я видел, как он упал, когда я отдал приказ передкам гнать в галоп. Мы заявили его как пропавшего без вести. Но он мертв. Уже выглядел полумертвым, когда пришел к нам. Между тем без него батарея могла погибнуть.
– Скажите-ка, вахмистр, как прошел отход?
– Как прошел, герр капитан, я и сам не знаю. В четырнадцатом таких обстрелов вообще не было. Мы прям под градом проехали.
– Да-да.
Райзигер почувствовал укол в руку. От этого и проснулся. Было светло. Он лежал. Перед ним стояли два человека. Один улыбнулся и сказал:
– Ну вот, – потом отвернулся от Райзигера к соседу, мужику с большими черными усами, и продолжил: – Значит, дело попроще, чем мы думали. Дайте ему еще десять капель в обед и столько же вечером. А с утра уже с ним поговорим.
Затем оба ушли от Райзигера. Он снова закрыл глаза.
Спустя какое-то время опять проснулся. Никак не мог разобраться в обстановке. Наконец понял, что лежит в постели.
В постели? Пораженный, он слегка приподнял голову. Высится складками синее клетчатое одеяло. Он выгнул свое тело немного вверх и уронил вниз. Да, правда, он в постели. Посмотрел налево. Кровать стоит в комнате у стены. Посмотрел направо. Комната большая, и окна светлые. Между окнами еще четыре кровати. Там тоже люди.
Наконец Райзигер выпрямился и сел, несмотря на мучительную боль в груди. Откашлялся. Хотел обратить на себя внимание, но пока не знал, что сказать.
Откашливание подействовало. Четверо приподнялись на кроватях. Посмотрели на него. Потом один сказал:
– Что, удивлен, что жив, камрад?
Райзигеру пришлось рассмеяться.
– Мы в больнице, что ли? – спросил он.
– Отлично смекаешь, – хмыкнули в ответ.
– Но я не знаю, что со мной.
– А мы знаем точно.
Ему с медицинской основательностью растолковали, что с ним стряслось. Он был ранен в грудь. Осколок, должно быть, отрикошетил, потому что грудь не разбило. Вместо этого получился паралич левой стороны. Это пройдет через несколько дней.
Паралич? Райзигер был потрясен. Попытался поднять левую ногу. Нет, не вышло. Попробовал погладить волосы левой рукой – тоже не получилось. Он не мог согнуть руку.
– Откуда вы всё это знаете? – спросил он.
Человек, поприветствовавший его первым, судя по всему, старший по палате, уточнил:
– Я в этом клоповнике уже шесть недель. Знаю уже весь этот балаган. Когда маленький доктор по утрам наносит тут нам визиты со своим фельдфебелем, он всегда щеголяет ученостью. Хочет показать нам, что всё знает. Итог один: «Фельдфебель, помазать йодом». Недавно одного привезли без головы, так он и того заставил йодом мазать, пока тот снова не смог ходить… – он расхохотался над своей шуткой.
Райзигер подметил баварский диалект, на котором с ним разговаривали. Он спросил:
– Вы, должно быть, баварцы, камрады?
Старший закинул руки назад:
– А то и баварцы! Эта больница – наша баварская вотчина, и нечего тут шмонаться всякой швали. Или ты чего, не баварец?
Райзигер не был готов к такому вопросу. Что же это такое и зачем, тем более на войне, среди немецких солдат, в госпитале, более-менее рядом с фронтом? Он действительно не понимал. Ответил равнодушно, как само собой разумеющееся:
– Я пруссак.
«Ответ неверный? – подумал он. – Разве нельзя такое говорить?»
Его ответ произвел странный эффект. Обитатели четырех кроватей словно по команде рухнули на матрасы. Райзигер для них больше не существовал. Он спросил:
– Вы имеете что-то против?
Никто не отвечал. Он попробовал объяснить поподробнее, сказав, что не понимает, почему кто-то против, ведь, в конце-то концов, они все товарищи. На это тоже никто не ответил.
Наконец он оставил эти попытки.
Одна прусская койка против четырех баварских – остается лишь сложить оружие.
В комнату вошел человек в спецовке. Он принес четыре эмалированные жестяные миски и раздал их четырем баварским кроватям.
– Сегодня фасолевый суп, – сказал он.
Все четверо с громким чавканьем углубились в еду. Санитар хотел уйти. Потом подумал и обернулся к Райзигеру. Где его посуда?
Райзигер пожал плечами:
– У меня нет.
Он объяснил, как побежал с холма без всякой поклажи, чтобы спасти передки. Это не произвело никакого впечатления. Санитар не понимал, как можно забыть кухонные принадлежности. А когда старший по баварским койкам еще и сделал замечание о том, почему здесь вообще кормят поганых пруссаков, ему, вероятно, захотелось вообще оставить Райзигера без еды. Но потом он испытующе оглядел его с ног до головы, недружелюбным тоном пробормотал что-то невнятное и ушел. Вернувшись, он принес ржавую, криво открытую консервную банку и жестяную ложку с обглоданной ручкой:
– На, жри!
Есть было утомительно. Райзигер прижимал жестянку к груди правой рукой. Это причиняло изрядную боль.
Чувствовал себя подавленным.
Это всё было так недружелюбно – лежать здесь вот так, бессмысленно, будучи преданным собственным телом. И эта отвратительная атмосфера в комнате.
Вечером переметнулся и санитар. Теперь он четко встал на сторону своих земляков-баварцев. Дошло до того, что, когда Райзигер попросил разрешить ему умыться, тот ответил:
– Пруссаки могут шмонаться грязными сколько угодно. Баварцам надоть выиграть войну, и поэтому по первости в очереди всегда идут раненые баварцы, а потом уж пруссаки. Да и то не скоро!
Той ночью Райзигер не спал. В палате было очень тихо.
А что же снаружи? Странно, как далеко отодвинулись отсюда шумы последних дней. Вдали в воздухе гудит, иногда подрагивают оконные стекла. В остальном полный покой.
Тишина действует гнетуще. Из-за нее внезапно вспоминается бой. Она мучит. Райзигер не может собрать воедино подробности, не может упорядочить мысли, потому что образы возникают повсюду из темноты, так быстро, так стремительно, так запутанно. Он видит стволы орудий, пронизываемые огнем. Затем всплески взрывов. Затем являются лица. Один смеется белыми зубами. Кто же он? Кто? Как это всё было? Да! Вокруг всё стало черно, а когда просветлело, унтер Гельхорн лежал рядом с оторванной головой. И нога еще лежала, нога Хорста, в новом ботинке. А Хорст что? А еще у пушки был сломан ствол и разбито колесо.
Райзигер попытался заснуть. Метался из стороны в сторону. Когда не удалось уснуть, в нем поднялся такой гнев, что язык стал горьким на вкус.
Лицом к стене: «Зачем вообще всё это чертово дерьмо!»
Лицом к окну: «Так испортить прекрасную ночь!»
Глядя в потолок: «Почему Ты покинул нас?»
И туда-сюда с обвинениями и сомнениями. Слезы на глазах, кислятина в глотке.
Пока наконец не стало немного светлее.
Потом чувства сменились. Мягким прикосновением пришло осознание: я, Адольф Райзигер, нахожусь в больнице, и я в безопасности.
Но слово «безопасность» вызвало новые волнения.
Райзигер высчитал, что, помимо двух офицеров и прислуги третьего орудия, определенно погиб еще кто-то из его батареи. Значит, теперь, подумал он, эта батарея где-то стоит. Нет третьего орудия, нет двух офицеров, нет шести или восьми человек, а сама батарея не готова к стрельбе, ей так остро нужен каждый солдат! Быть «в безопасности» – значит вычесть одного человека из терпящей бедствие батареи!
Правой рукой схватил он себя за левую. Пошевелить ей было трудно. Это повод быть здесь, «в безопасности»? Он ощупал грудь. Она очень болела. Но это тоже не оправдание!
И вот тогда, когда сердце забилось быстрее, пришло решение: нужно срочно попасть к батарее.
Сначала он боролся с сомнением: ну что вообще за разница, одним больше или меньше? Но сомнение стихло, а желание усилилось: «Мне нужно на батарею!»
Райзигер сел. Где форма? Оглядел палату, но перед ним на ящике не было ничего, кроме больничной рубашки в сине-белую полоску.
Однако это его не смутило: «Если надену тряпье и успешно выберусь из палаты, то где-нибудь точно найду форму. Не обязательно свою. Возьму, что достанется. Мне нужно на батарею!»
Он откинул одеяло и уже поставил правую ногу на землю. Но, проведя правой рукой по левой и попытавшись выпрямиться, вдруг согнулся и откинулся назад. Попробовал во второй раз. Затем сдался. Эта попытка настолько ослабила его, что он едва смог втянуть ноги под одеяло. «Мне нужно на батарею! Мне нужно на батарею!»
Он лежал на животе и ревел.
Борьба прусской койки против четырех баварских становилась всё безнадежнее. Численно превосходящий противник получал подкрепления со всех сторон. Всего спустя двадцать четыре часа после госпитализации Райзигера считали облезлым псом во всём здании, состоявшем из пятидесяти занятых коек.
Не то чтобы его травили, намного хуже: его полностью игнорировали.
Вплоть до врача, который на утреннем осмотре не сказал ничего, кроме:
– Ну а наш пруссак и сам поправится.
И даже йод не прописал.
Наконец пришло спасение.
Однажды днем дверь палаты медленно отворилась и вошел очень упитанный, чисто выбритый господин. На нем был длинный серый сюртук с фиолетовыми обшлагами и серебряная цепочка с распятием на шее.
– Бог в помощь, дорогие камрады.
Райзигер поднял глаза: капеллан дивизии. Еще один баварец!
Священник шел от кровати к кровати. Достав из внутреннего кармана сюртука брошюры, он раздал их раненым. При этом он ровным тоном говорил одну и ту же фразу:
– Не правда ли, камрад, всё намного лучше, надо просто набраться терпения, ведь вы скоро сможете снова оказаться на фронте.
Наконец он увидел Райзигера. Размеренными шагами он подошел к нему. Сел на край койки и начал опрос:
– Где вы родились, сын мой?
Райзигер указал свое место рождения:
– Герр капеллан не знает этого места. В нем проживает всего пара тысяч жителей. Это в провинции Саксония.
Глянь-ка. Обитатели баварских коек вдруг выпрямились и заулыбались. Райзигер глядел на это с удивлением.
– Так вы саксонец? – спросил священник.
«Пора на свою батарею, – подумалось Райзигеру. – Я попаду на батарею лишь в том случае, если обо мне позаботится врач. А он позаботится только в том случае, если я не пруссак. Возможно, саксонцы – получше и даже пользуются благосклонностью у баварцев.
Он заставил себя улыбнуться и сказал очень громко:
– Так точно, герр капеллан. Я саксонец.
Тон священника стал мягче, чем прежде. Он погладил Райзигера по голове. Затем вынул брошюру из сюртука, положил ее на простыню и сказал:
– Отдохните. Вскоре мы все снова столкнемся с врагом и, будьте уверены, в скором времени одержим победу.
Он несколько раз взмахнул благословляющей рукой и скрылся.
С тех пор между четырьмя баварскими и прусско-саксонской койкой настала тесная дружба. Предводитель Баварии вскочил и подошел к Райзигеру:
– Товарищ, ну ты так бы сразу и сказал. Мы, баварцы, и вы, саксы, всегда были добрыми друзьями.
Он пожал ему руку. Остальные также поприветствовали вновь обнаруженного собрата по оружию.
Пришел разносчик еды. Баварский заводила с холодной сухостью заметил:
– Вон тот парень вообще-то не прусня!
Как следствие, криво обрезанную банку тут же заменили белой эмалированной миской.
Дружба становилась всё теснее. В течение дня четверо баварцев с баварской обстоятельностью потчевали Райзигера историями своей жизни, включая судьбы всех жен и детей, вечером подмазали фельдшера, чтобы тот принес пива из столовой, и пили за здоровье Райзигера до тех пор, пока у них не полезло обратно.
Чудо баварско-прусско-саксонского братства расцвело пышнейшим цветом. Во-первых, с непривычки от употребления пива Райзигер проспал всю ночь, не мучаясь мыслями. Во-вторых, на следующий день врач позаботился о нем, приладив горячие компрессы вокруг руки и ноги. В-третьих, баварский предводитель возложил венец на новый союз, а именно: раз сегодня суббота, а врачи по субботам пьянствуют в казино, все раненые ночью перелезут через стену больничного сада и пойдут к местным дамочкам. Райзигер сердечно приглашается принять участие в этой экскурсии. Платить ни за что не надо.
Райзигер отклонил приглашение.
«Нужно добраться до батареи, и, если смогу идти, каждый шаг должен быть шагом к моей батарее».
Он не сказал этого вслух.
Но тут его не поняли.
– Ну и долдон же ты, камрад. В этом местечке потрахаться можно буквально забесплатно!
Спустя два дня Райзигер вследствие его собственной убедительной просьбы был признан младшим полевым врачом здоровым и отпущен в войска.
Из баварцев никто не понял, почему ему так хотелось вернуться на фронт. До сегодняшнего дня он не мог понять, почему они, еще недавно с такой грацией и легкостью перелезавшие через высокую садовую ограду, всё еще лежали в постелях.
Меж тем отношения с ними стали настолько дружескими, что попрощались они очень тепло.
Он получил обратно свою форму. На спине большое пятно крови. Сперва попытался отмыть его, но потом оставил так. Пришло в голову, что кровь принадлежала одному из товарищей, одному из тех, чьи тела укрыли его, словно крыша, позволившая ему выжить.
Ему поручили отправиться в Дуэ и там доложиться в тыловой комендатуре. Расположение его полка неизвестно, но там всё выяснится.
А почему пешком? Дуэ – это же два дня ходьбы отсюда. Железной дороги, что ли, нет?
Но спрашивать нельзя. Всё в армии имеет свои продуманные причины.
Райзигер ушел.
Вскоре деревня осталась позади. Была прекрасная майская погода. Небо голубое. Справа и слева жнива почти по пояс.
Он был счастливее, чем когда-либо прежде. Никогда еще не чувствовал себя таким свободным.
«Что со мной сделается? Никаких тревог. Все люди хорошие, все они – немецкие солдаты и товарищи. Можно лечь и поспать: знаешь, что проснешься так, словно в самом безопасном доме. Никто не ограбит, не нападет, как это бывало на проселочных дорогах в мирное время. С едой никаких проблем. В каждом городе столовые, где можно купить дешевую еду, или полевые кухни, в которые позовут с дороги».
На некоторых участках пути присоединялись товарищи.
Насколько непринужденны подобные встречи! Вы не представляетесь, не говорите комплиментов. Говорите так, как бог на душу положит, делитесь своими мыслями, своими желаниями. И расходитесь. И больше никогда не увидитесь – всегда с тем чувством: мы все заодно, мы солдаты.
Несколько раз проезжала полевая жандармерия, всадники в великолепных мундирах с серебристыми пластинами на груди. Искали дезертиров. Но у Райзигера документы. Идти можно смело.
В первый же вечер он нашел в поле ветхую деревянную хижину. Там было немного соломы. Поспал, пока солнце не взошло.
Когда оно закатилось обратно, он был уже в Дуэ.
Влажной дождливой ночью июня 1915 года 96-й полк полевой артиллерии по трем дорогам ввели в бой. В час ночи шесть батарей с лошадьми первых орудий встали напротив мощной громады церкви.
Ночь черна. Кругом шепот. Слышно лишь позвякивание упряжи, тут и там оклики и команды вполголоса.
Офицерам приказано проследовать в церковь. За тяжелыми дверьми и у алтаря горит несколько свечей. Там командир полка раздает приказы по позициям.
Это длится не более получаса. Командир полка уходит. Церковь вновь пуста.
Шесть батарей ПАП 96 стоят на рассвете в шести пригородах Ланса.
Когда день наступил, артиллеристы шести батарей видят перед собой крутой холм, а на нем часовню с блистающим крестом: Лореттохёэ, высота сто шестьдесят пять, с часовней «Нотр-Дам де Лоретт».
У первой батареи сектор обстрела в сторону Лооса, на девяносто градусов вправо от высоты сто шестьдесят пять.
Дома в пригородах Ланса – постройки из красного кирпича, двухэтажные, выстроенные рядами, одинаковые, у всех на одной и той же стороне широкое крыльцо с выкрашенной в зеленый цвет дверью, рядом два окна, еще два над ними. За домом дворы у всех одинаковые – квадраты шириной в шесть–восемь шагов. За каждым двором небольшой каменный домик – портомойня.
На одной из улиц двери у этих домиков расширены проломами. В моечных поставили орудия батареи 1/96. Их жерла смотрят в широко распахнутые окна.
Канониры по-детски радуются этой странной огневой позиции. С нетерпением ждут, когда уже можно будет пострелять. Как, должно быть, заманчиво перед первым выстрелом бережно растворить окна, чтобы, не дай бог, гранаты или шрапнель не повредили оконную крестовину или стекла в рамах.
Жилые помещения батареи столь же комфортабельны, как и огневые точки.
Тут вам целая обстановка с диваном, столом, стульями, с настоящими кроватями, с долгожданным, хоть и грязным, постельным бельем.
На каждого командира орудия и пятерых солдат приходится один дом – куда уж лучше?
Едва орудия затащены в портомойни, солдаты начинают обходить сады перед ними. В иных еще цветут цветы, молодые луковички, плодовые деревья славно приживаются.
А потом все идут гулять на улицу. Засовывают руки в карманы брюк и ходят туда-сюда по тротуару. Жаль, нету гражданских. Женщин. Это было бы приятно.
Но всё же: куда уж лучше?
Правда, если взглянуть в сторону, там чернеет высота сто шестьдесят пять, усеянная белыми шариками, маленькими неисчезающими облачками шрапнели. Время от времени часовой кричит: «В укрытие! Аэроплан!»
Да ну и что! Война здесь – одно удовольствие!
Что было, то прошло!
Опять полный состав, все шесть орудий!
Адольф Райзигер снова придан к третьему.
На следующее утро после прибытия в Дуэ его уже направили на батарею.
Было трудно свыкнуться, что «его» третий расчет больше не существовал. Конечно, был новехонький лафет, на котором намалевали «3-е оруд.». Но этот отпечаток трафарета был единственным напоминанием.
Всё прочее новое. Командир орудия, унтер-офицер Леонхард, был забран из третьей батареи, канониры – из гарнизона. Двое, Ауфрихт и Хейнце, – добровольцы из январского пополнения. Рабс и ефрейтор Георги, резервисты, поступили прямо с призывного пункта.
В первые несколько дней Райзигер старался поладить с новыми людьми. Недостаточно делить день и ночь, стол и постель, лафет и передок, небо, облака и землю. Нужно найти общее помимо формальностей.
Ауфрихт – студент-теолог, Хейнце – банковский служащий, Георги – плотник, Рабс – зубной техник.
Понемногу во время перегонов в предыдущие ночи Райзигер, сидевший попеременно то на передке, то на лафете, находил подход к новым товарищам в коротких разговорах, в шутке, в молчании.
И теперь у них настало славное единство.
Особенно симпатичен Рабс. Сдержанный человек, немного старше Райзигера, с умными и ясными глазами. Совершенно естественно, что они спят в одной кровати здесь, в доме, и стараются во всех служебных делах держаться поближе друг к другу.
А по вечерам, когда после ужина все сидели за столом во дворе, происходили шалости, в которых все, включая Леонхарда, с энтузиазмом принимали участие.
Играли в карты, в кости. И фирменное блюдо – «урок рисования».
Ауфрихт был, собственно, рисовальщик. Он искусно копировал акварели Веннерберга, что составляли главное украшение повсюду в землянках и окопах: везде девушки, девушки – стоящие, сидящие, лежачие. Со струящейся юбкой, с длинными рукавами, с очень длинными ногами. Тоска каждого солдата.
Это всё Ауфрихт и рисовал. А когда просили, он делал даже больше: раздевал каждый оригинал. По желанию, можно было за несколько минут раздеть девушку, висящую на стене перед вами, догола. Славная потеха, предпринимавшаяся с большим оживлением.
Кто был в хороших отношениях с Ауфрихтом, тому он дарил такой вот рисунок. А иногда тот, кто давал почтовый лист, за сигарету получал его обратно вместе с обнаженной девушкой.
Ах, почти каждая ночь проходила за этой игрой! И чем позднее час, тем более обнаженными становились дамы. Пока, наконец, около полуночи на всех рисунках не появлялось одно и то же, четко и ясно: лежащая на спине, руки раскинуты, ноги согнуты в коленях, бедра широко расставлены. И так на каждом рисунке.
Один такой лист стоил тогда три сигареты.
Ночами так тепло, что уснуть непросто. Лежишь без сна, часто до самого рассвета, ворочаешься, томишься от духоты. Мысли ползут липкими улитками: что… нам… тут… делать… здесь… скучно… это… же… не… война… вообще… здесь…
Чувствовали себя ненужными. Противник не стреляет, батарея не стреляет – зачем вообще всё это надо?
И вот лёжа так, без сна, в густом набрякшем воздухе, который даже ночью не смягчался, порой слушали доносившиеся обрывки музыки: орган, оркестрион, фортепиано.
Черт бы их драл, это, должно быть, из Ланса!
– Камрад, слышь, в Лансе музыка. Они там что, танцуют?
– Нда, паря, это ж вальс, так его в душу!
– Еще не хватало. И женщин держат подальше от нас.
– Ну, Ауфрихт тебе ж вчера одну нарисовал, крепкую такую.
– Тупень хренов, завали варежку.
Музыка, и большой неразрушенный город в десяти минутах пути от огневой позиции, и там, возможно, танцы, возможно, женщины… Если не дают стрелять в этом треклятом месте, дали бы хотя бы изведать это, потаенное…
Порой мимо позиции проходили пехотинцы, рассказывали о гарнизоне в Лансе. Да, там полно гражданских, есть кабаки, лавки и кино, совсем как дома.
И женщины тоже?
Да, конечно, и женщины, молодые и старые. Свободно шатаются себе по всем улицам, сидят по вечерам на крылечках, обслуживают в харчевнях. В иных местах очень весело, танцуют до утра. С ними можно неплохо поболтать, ведь по-немецки они вполне сносно.
– Глянь-ка, – сказал один пехотинец, земляк Георги, ужинавший однажды вместе с первым расчетом. – Поразительно, скажи ведь? – Он вытащил из нагрудного кармана бумажку и развернул ее. – Я это содрал с одного дома. Так-с, вот у нас, значится, как офицеры живут. Но и на нас, конечно, хватит. За церковью есть там один бордель, а если зайти в переулок возле киношки, там еще один.
Плакат переходил из рук в руки.
Вино игристое сухое «Хенкель», 18 марок за бутылку
«Бордо Шато Лафилль», 6 марок
Венгерское вино, 8 марок
Пиво, 1 большая бутылка, 1,5 марки
Кофе, 1 чашка, 1 марка
…кофейник малый, на 6 чашек, 6 марок
…кофейник большой, на 12 чашек, 12 марок
Чай, 1 стакан, 0,6 марки
Сельтерская, 1 бутылочка, 0,3 марки
за всю ночь, 30 марок
в течение 2–3 часов вечером и
в ночное время, 20 марок
за 1 час, 10 марок,
за любой час с 9 утра
до 6 вечера, 10 марок
Пехотинец гордился своим известием. Он припрятал сокровище обратно в карман:
– При нашем жаловании о таком нет даже речи, но кто бы чего понимал…
Георги прищурился:
– Сколько стоит у нас рабочий час? Я имею в виду у расчетов?
– Я и говорю, кто бы чего понимал. Но смотри, ведь вот как: этим бабам, естественно, жрать нечего. Например, дашь им буханку хлеба или, скажем, полбуханки – держу пари, любая ноги раздвинет. Ха!
За полбуханки? Полбуханки – это немного, это легко накопить, не сдохнув от голода. Хм, полбуханки.
Георги подошел к вахмистру и попросил отпустить его раздобыть что-нибудь в Лансе.
Вахмистр посмотрел на него как на сумасшедшего:
– Отставить, никаких увольнительных!
Что ж, этак предприятие не задалось. Ауфрихту пришлось рисовать голых девчонок еще больше, чем раньше. Он не мог отбиться от заказов и даже сумел поднять цену до восьми сигарет за штуку.
Однажды вечером вахмистр Бургхардт (он был придан к батарее в Дуэ замещать офицера) пригласил всех унтеров на вечеринку на свою квартиру. Он проживал в доме на правом фланге позиции один, сам по себе. Там, в гостиной с красной плюшевой мебелью и фортепиано, собрались гости. Пива была небольшая бочечка. Настроение у всех быстро приподнялось.
Расчеты хотели спать, но шум и смех разносились по всем углам.
У Райзигера болел зуб. Он лег спать особенно рано. Теперь ворочался туда-сюда, потому что не мог заснуть. Он был в отчаянии.
Наконец повязал голову платком, и это немного успокоило боль.
Он лежал в полудреме. Затем услышал свое имя. На улице перед домом кто-то звал его:
– Райзигер, бегом к вахмистру!
Дьявол, этого еще не хватало!
– Да не ходи ты. Можешь сказаться больным, – прошептал Рабс, только что раздевшийся.
– Наверное, пора на пост. Тут мне не отвертеться, – ответил Райзигер. – Вот дерьмо. – Он с трудом надел сапоги и застегнул шинель. Вышел на улицу.
– Паря, поживее. Вахмистр теряет терпение, – часовой подтолкнул его в спину.
Он открыл дверь в квартиру вахмистра и стянул с головы фуражку.
Бургхардт, пошатываясь, подошел к нему:
– Можешь стоять вольно. Ты мой гость, верно же? Ты ведь из начитанных, доброволец? Ну, значит, и на пианино смогёшь, так ведь? Ах, паря, давай не заливай мне тут. Вот пивка попей тут, это самое…
Зубная боль, трудное засыпание, грубое пробуждение, питьё мерзкого пива натощак в компании толпы подпитых унтеров, а затем игра на фортепиано – мрачный сюрприз.
Райзигер не знал, что ответить. Повертел в руках пустой стакан.
Но что поделаешь? Сел за фоно. Клавиши липкие, грязные – им тоже довелось пивка попить. А еще все струны расстроены.
Райзигер счел, что сможет лучше и правильнее всего выполнить свою задачу в унтер-офицерской компании, сыграв «Славься в венце побед». Он мог это сделать только двумя, максимум тремя пальцами, но всё же попытался.
В ответ раздался взрыв смеха. Бургхардт дал ему по голове:
– Ты совсем с катушек, парень? Давай-ка лучше что-нибудь повеселее.
– Я ничего такого не знаю, герр вахмистр.
– Не знаешь? – Бургхардт запнулся. – Разве ты не знаешь… – тут он проревел несколько нот. – Там еще про корону на Рейне? Что?.. Ты должен это сыграть, понял?!
– Тогда господину вахмистру придется напеть еще раз, может, я смогу подыграть на слух.
Смех компании стал еще громче.
– Штольценфельс… – пробормотал Бургхардт. – Можешь про Штольценфельс? Я те говорю «Штольценфельс на Рейне»… я те говорю… ты не настоящий доброволец! – Он уже говорил это не добродушно, это прозвучало как грохот взрывчатки. – Чего ты вообще хочешь, а?.. Стрелять не хочешь, войны не хочешь… Зачем ты здесь вообще нужен, а, доброволец?
Райзигер вспотел, уставившись на клавиши: «Штольценфельс на Рейне? Может, просто сыграю что-нибудь? Может, никто и не заметит, правильно или нет».
Сборище гостей загудело. Они обнялись, запокачивались, запели свой «Штольценфельс». Райзигер попробовал подыгрывать. И правда что. Он же слышал эту песню много раз. Ну, поехали! Со всей силой отчаяния вдарил он по клавишам – фальшиво, но громко.
Когда кончился первый куплет, вахмистр потрепал его по щеке:
– Молодец, юнец, молодец, юнец! Я ж говорю, будешь так играть, станем добрыми друзьями, понял меня? А теперь второй куплет!
Райзигер сыграл второй, потом и третий. Когда песня кончилась четвертым куплетом, голос Бургхардта снова стал раздраженным. Он подвинул Райзигеру стакан:
– На, выпей, и сыграем еще разок!
Пока Райзигер пытался опорожнить стакан, остальные уже запели. Пришлось поторопиться. О, всё прошло отлично! И хотя певцы закончили на несколько тактов раньше пианиста, всем так понравилось, что они тут же начали заново.
Когда Райзигер в седьмой раз без передышки сыграл все четыре куплета про «Штольценфельс на Рейне», произошло нечто странное. На восьмой раз начальные ноты застряли в глотке у вахмистра и унтер-офицеров. Как отрезало. Бургхардт так резко поставил стакан на стол, что тот разлетелся на осколки. Потной рукой он вытер красное лицо и растерянно сказал:
– Черт возьми, эти свиньи стреляют!
Все вскочили. В комнате настала тишина. Вдалеке послышался знакомый звук – резкий свист. Свист превратился в пронзительное шипение. Все подогнули колени. Раздался взрыв. Вахмистр выскочил из комнаты. Все кинулись за ним. Уставились в открытую входную дверь на улицу. Там, прямо напротив дома, метрах в шестидесяти, угрожающе высясь на фоне ночного неба, поднималось желтоватое облако.
Вахмистр крикнул гостям:
– А ну, рысью к орудиям!
Райзигер побежал к своим на квартиру. Там все спали. Он зажег спичку:
– Эй! Живее! Батарея к орудиям! Враг стреляет! – и еще громче в окно: – Батарея, к орудиям!
В несколько мгновений пушки были изготовлены к стрельбе. Большая часть орудийной обслуги еще в подштанниках. Слышно Бургхардта:
– По телефону запросить на пункте наблюдения, что происходит!
Ответ: в окопах тишина. Стоит ли будить капитана?
Бургхардт зол:
– Пусть телефонист поцелует меня в зад!
Все ждут следующего выстрела. Ничего не произошло.
Понемногу канониры в подштанниках начали мерзнуть. Шутили по поводу тревоги:
– Ага, вечно, как вахмистр подопьет… Возможно, францман услышал шум…
Спустя десять минут вахмистр взревел, как разъяренный бык:
– Батарея, отбой!
Телефонная сеть немецких войск в Лансе проложена образцово. Во всех пригородах имеются огнеупорные диспетчерские пункты, через которые по различным проводам можно сразу соединиться с важными точками на всем участке фронта. Через весь город под землей проходят тщательно проложенные кабельные линии, защищенные шпалами или слоями камней.
Обслуживание и прокладка этой кабельной сети тем более важны, что строительство пехотных позиций фундаментально изменилось. В начале XV века ров еще представлял собой единую прямую линию, соединенную с тылом подходами. Теперь пехота жила в некой сетке. Четыре или пять занятых траншей тянулись рядами. Построенные зигзагом, частично соединенные друг с другом крытыми коридорами, подведенные траншеями-сапами на переднем крае вплотную к противнику.
Отказ телефонной линии, значивший в спокойные дни лишь неприятную помеху, легко мог привести к путанице и ошибкам в неспокойные времена.
Для поддержания в полном порядке кабельной сети всем воинским частям теперь были необходимы большие подразделения связистов. Они занимали диспетчерские. Они занимали конечные станции. От аппарата к аппарату следили они за тем, чтобы каждая неисправность устранялась как можно быстрее.
Поскольку каждый аппарат, жизненный нерв подразделения, находится в специально защищенном укрытии, у отрядов телефонистов есть большое преимущество перед своими товарищами. Они более защищены от случайных прилетов и непогоды, чем другие.
Но поскольку линии уничтожаются огнем – и только огнем – перед каждым отрядом связистов стоит задача наводить порядок, пока всем остальным солдатам дают приказ занять укрытия.
ПАП 96 сформировала из состава расчетов шести батарей несколько диспетчерских взводов, которые распределили по трем пунктам на участке фронта.
Во взвод под Лоосом попали Рабс и Райзигер из 1/96. Служба сменами: восемь часов на точке, восемь в окопах, восемь на позиции, отдых.
Райзигер охотно отправлялся в окопы. Артиллеристы очень мало знают о жизни пехоты, а он вот познакомился с ней. Там было, как он заключил, похуже, чем у артиллерии. Похуже, особенно если сравнивать расположение, где, например, сейчас стояла его батарея, и вот эти жалкие норы, в которых людям приходилось жить в окопах. И это было для него почти самооправданием, что он пожил здесь немного, неотличимый от пехотинца.
Линия фронта, прокопанная посреди луга, проходила в нескольких сотнях метров за крайними домами Льевена, пригорода Ланса. К Лоретто ее пришлось тянуть через отвал угля, что глубоко врос в равнину своим черным горбом.
Расширить позицию в отвале было невозможно из-за угольных обломков; поэтому из стволов деревьев соорудили засеки, за которыми в дневное время находилась только самая необходимая охрана. Все остальные оставались в туннеле, проложенном сквозь массив угля.
Здесь же днем в заглубленной укрепленной яме размещался артиллерийский телефонист. Он сидел на корточках на соломе, держа телефон на ящике рядом с собой. Единственная его задача – при необходимости запросить огонь по требованию пехоты. Этого почти никогда не происходило. Обычно он спал до самых сумерек.
Ночью с отделением пехотинцев он занимал пост на вершине насыпи за частоколом засеки.
Сидел, привалившись к стенке, болтал с соседями, глядя, как за передним краем сигнальные ракеты гоняются друг за другом. Дремал. Здесь едва ли опасно; врагу сюда не подойти так, чтобы его не заметили заблаговременно. Конечно, его сапы тоже дотянуты до самого выступа отвала. Но того, кто захочет сюда пробиться, внутри угольной кучи уже ждет противник, всегда готовый отбросить его назад.
Много дней пробыл Райзигер здесь, на передке.
Временами противник обстреливал окопы. Среди пехоты были убитые, раненые. «C’est la guerre[7], – пожимали люди плечами. – Тут не так уж и плохо». Если сравнить чудовищный огонь, непрестанно низвергавшийся из Лоретто на соседний участок, с отдельными прилетами по здешним окопам, то оказаться в них было порядочной удачей. Вот оно – славное тихое местечко!
Однажды ночью в задачу Райзигера входило занять свой пост на куче в полночь и покинуть его в восемь утра. Эти часы в темноте прошли вполне нормально. То и дело постреливали. Порой то тут, то там на нейтралке хлопали ручные гранаты. Около четырех утра – только принялось светать – Райзигер собрал свои вещи, одеяло и вещмешок с остатками пайка.
И тут противник начал ожесточенный обстрел. Было видно, как он ударил по окопам. Прилеты ложились на участке шириной около двух километров правее от угольной кучи. Иные сразу попадали в цель, иные – немного мимо. Было видно, что промахи корректировались систематически.
Прошло совсем немного, и вот окоп уже задымился под прицельным огнем неприятельских батарей. Пехота занервничала, оживилась. Солдаты повыползали, пригнувшись, из своих нор, командиры отделений и взводов сновали туда-сюда.
Огонь противника усилился. В совпадение уже не верилось. До самой вершины отвала довели приказ: «Приготовиться к бою, противник атакует».
Райзигер связался со штабом артиллерии и подключился к огневой позиции 1/96. Он узнал, что, согласно приказу из полка, батарея уже полчаса как поднята по тревоге. Вахмистр сказал ему:
– С места не сходить. Если пехота запросит у нас огня, немедленно сообщите об этом. Если линия будет повреждена, дайте три красные сигнальные ракеты! Но в любом случае оставайтесь наверху на своем посту.
Повесили трубку. Теперь Райзигер всё знал.
По отвалу пока не прилетело ни одного снаряда. Райзигер сидел, словно в театральной ложе, и мог без помех наблюдать за происходящим.
Огонь противника становился всё плотнее. Взрывы гремели вдоль всей траншеи и постепенно слились в непрекращающийся грохот. Известняк взлетал кверху, доски и стволы деревьев подбрасывало к небесам.
Рядом с Райзигером неподвижно стояли пятеро часовых-пехотинцев с винтовками наперевес. Они внезапно сдвинулись ближе друг к другу. Появилась группа, выбегавшая из туннеля. Поставили пулемет. Расчёт пулеметчиков протиснулся между стволов баррикады, откинул черную грязь, пропихнув MG в углубление.
Торопливость пехотинцев и бледность их потных лиц будоражили. Никто не разговаривал. Действовали со сжатыми губами в какой-то загадочной немоте.
Внезапно над окопами поднялся грохочущий дымящийся вал. Противник растянул его почти до своих собственных позиций.
В тот же миг к Райзигеру бросился фельдфебель:
– Враг атакует. Артиллерии – беглый огонь!
Атакует? Райзигер машинально снял трубку и повторил слова фельдфебеля. Едва он повесил трубку, удары его собственных батарей, как злобные собаки, уже вгрызались в дымящийся вал противника.
Не поздно ли?
Вал из дыма начал пододвигаться, снова направляясь в сторону немецкой траншеи.
И каждый раз, когда он вскипал, Райзигер видел, как за ним бегут люди. Враг! Это враг!
Он бросился к расчету пулеметчиков:
– Там французы!
В ответ ему, сдержанно:
– Пусть подберутся…
Райзигера зашатало от волнения. Они всё ближе! Вот оно, облако дыма, всё ближе и ближе, а за ним эти бегущие, подпрыгивающие, жестикулирующие люди.
– Стреляйте же, ради бога!
Командир расчета обернулся к Райзигеру:
– Ты, наверное, еще мало чего видел. Пусть подойдут. – И он вновь уставился вперед.
Облако дыма двинулось. Еще на метр ближе. А за ним еще люди.
А потом вдруг, будто буря налетела, облака не стало.
И тут произошло непостижимое. Над землей рассеялся последний дым, и вот серая живая масса врага стоит и лежит, и становится на колени, и ползает, и бегает, и прыгает. И напирает, вздымая ручные гранаты, поднимая штыки, прямо на окоп.
Рядом с Райзигером начинает гавкать пулемет. Частый огонь из всех стволов сыплется отовсюду.
Боже, что же это! Дюжинами французы вскидывают руки и падают навзничь на землю. Но другие дюжины, плотно сбившись, продолжают продвигаться.
Шипят разрывы ручных гранат. Бушует артиллерийский огонь. А французы… вновь и вновь… французы… всё идут вперед…
У пулемета орут друг на друга. Райзигер не понимает ни слова. Порой стрелки смеются, командир показывает новую цель, один из них торжествует:
– Падаль! Больше не встанет!
Но всё же, всё же – французы уже в окопе!
Райзигер видит, как прямо перед входом в туннель пятеро перепрыгивают через бруствер.
Один из немцев снизу поднимает руку со взведенной ручной гранатой. Райзигер видит, как штык француза вонзается ему в шею. Ручная граната взрывается. Оба взлетают на воздух. Французский офицер перескакивает за бруствер. Распахнутые глаза! Распахнутый рот! Тут же на него набрасывается немец. Офицер поднимает приклад винтовки. Не успел он ударить, как немец хватает лопатку, бьёт – француз катится назад с раскроенной головой.
На нейтральной полосе пляшет огонь немецкой артиллерии. Но врага там больше нет. Там только по второму разу убивают мертвецов, подбрасывают их в воздух, мозжат их в лепешку.
А что же в окопе?
Пулеметный расчет рядом с Райзигером с воем бросает свое орудие и бросается вверх по отвалу. Унтер уже держит француза за горло. Бьет его головой о стену, сбивая с ног.
А потом прочесывают позицию. Живых французов не обнаруживается.
Атака отбита.
Когда Райзигера сменили, он услышал, что рота на его участке понесла небольшие потери: «Всего одиннадцать убитых».
Трупы положили в подходную траншею. Пришлось пройти мимо них.
Хотелось есть, да. Теперь можно пойти к себе на батарею, отдохнуть часов восемь, да… Всё определенно в порядке, он жив, он даже кое-что испытал, да… Когда он сейчас придет на позицию, его, наверное, даже встретят с известным уважением, да…
Он шел мимо мертвецов, шел очень медленно. Подумалось, что сегодня вечером в Германии во фронтовой сводке будет сказано, что атака врага отбита с большими потерями для противника, а у нас потери незначительные. Конечно, одиннадцать человек не играют никакой роли. У нас многомиллионная армия. Вполне понятно, что сообщат о незначительных потерях.
Он взглянул на первого из этих одиннадцати. Это был пожилой солдат с окладистой бородой и обручальным кольцом на правой руке.
Вот этого Райзигер постичь не мог.
Жизнь на огневой позиции шла своим чередом. Всё чаще, в основном ночью, артиллерийский наблюдатель вызывал из окопа огонь. К этому быстро привыкаешь. Для всех орудий расстояния и ориентиры в сети траншей размечены по картам. Пулемет теперь тоже, когда его пускали в ход, работал предписанными кругами. Каждый наводчик даже во сне знал, что делать при каждой команде. Чудовищно скучно. Считалось, что судьба особенно благосклонна к расчету 1/96. Их участок фронта был единственным, где царил покой.
Жили в свое удовольствие. В домике в соседней с вахмистром комнате теперь проживал постоянный командир батареи, молодой лейтенант Штойвер. Но и он не сильно нарушал спокойствие.
Капитан показывался редко. Он явно выказывал этой огневой позиции свою неприязнь. Тут было слишком скучно. Никакого развлечения.
Он проживал с Фрике, вторым лейтенантом, прикомандированным к нему после гибели Буссе, в доме недалеко от выхода на пехотную позицию, в добрых двадцати минутах от батареи. Такая вот причуда.
Он обнаружил единственное уцелевшее здание – белый дом, приземистый и скромный, окруженный сплошными руинами. Со стороны противника его защищали четыре ряда торчавших ввысь деревьев.
О Фрике мало что знали. Однажды он уже был на батарее. Кроме его телесной толщины, ничего примечательного в нем не было. Но ходили слухи, что он лихой волкодав и отлично подходит Мозелю. Оба часто бродили средь бела дня вокруг разбомбленных домов, даже не обращая внимания на то, что улицы Лоретто у врага как на ладони.
Передки снабжения 1/96 базировались в деревне Аннай, где-то в часе пешком от Ланса. Ездовые, привозившие вечером на позицию паек и почту, давали восторженные описания своего нового обиталища. Там было как дома, жизнь лучше некуда, война так может продолжаться хоть еще лет десять! Да еще и каждый день, когда их сюда командируют, удается проезжать через Ланс. А там, ха-ха, вот тебе, пожалуйста, – всё что пожелаешь!
Так и засела одна мысль у расчетов на позиции. Всё настойчивее свербело желание – увольнительная в Лансе. Или затишье в Аннае – здесь ничего не происходит.
Конечно, они видели своими глазами, как Ланс временами попадал под обстрел тяжелой артиллерии. Но если не повезет, это может и здесь случиться. И это не повод умерить свои позывы.
Однажды утром Райзигер возвращался из передового окопа подавленным. Ночка выдалась неприятная. Пехота понесла потери. Несколько раненых поместили в укрытие артиллеристов. Там, рядом с ним, они и умерли. По пути на позицию он всё мучился.
Возле дома капитана его окликнул паренек. Появился и сам Мозель. Куда он собрался? На огневую позицию, сменен с наблюдательного пункта в окопе. Рад бы он оказать Мозелю услугу? Так точно. Рядом с церковью в Лансе есть лавка со свежими персиками. Ему надлежит взять у мальчика велосипед, поехать туда и привезти дюжину.
Ланс, Ланс! Никаких раздумий, несмотря на усталость и подавленность. Кроме того, просьба о частной услуге – это же не что иное, как приказ.
Так что на велосипед, и – вперед!
О, впервые за весь год он – в настоящем городе! Широкие мощеные улицы, на въезде красивые белые виллы. Ага, здесь, значит, когда-то жили владетели угольных шахт! Большие сады, прелестные платаны. Их не очень хорошо обихаживают, но всё же на них еще отчетлив мирный отблеск. Кое-где, конечно, пробиты стены, и в крыше вот огромная дыра, а из нее торчат обгоревшие стропила. Но ты не видишь того, чего не хочешь видеть. Здесь что-то вроде мирной жизни. Гулянье: много военных, пехоты, саперов, гусар. Много авто, большей частью со старшими офицерами.
И прежде всего – гражданское население!
Райзигер с радостью при каждой возможности звонит в велосипедный звонок. Это же мир. Точно как дома. Этой слабоумной и ее ребенку на набережной лучше посторониться, когда приближается велосипедист. А старому джентльмену тоже бы взять свою собаку на поводок.
Райзигер гонит всё быстрее и быстрее. Быть велосипедистом – одно удовольствие! Ты, конечно, солдат, но на велосипеде руку к фуражке не прикладываешь, когда показывается начальство. Просто немного поднимаешь голову и смотришь на него, совершенно по-граждански.
Смотришь на него, сияющий и счастливый солдат. Ты сейчас – велосипедист в городе с чистой широкой улицей, среди настоящих живых мирных жителей.
Эти гражданские, ничего не скажешь, у себя дома. Старуха с коляской, наполненной дровами, у себя дома. Двое детей, играющих с волчком, у себя дома. Дама вон там в элегантном платье, определенно настоящая дама, тоже у себя дома. Девушка рядом с ней – точно ее дочь. Обе смеются, и если сейчас не позвонить в звонок, то обязательно в них въедешь.
По широкой дуге за угол дома – главная улица Ланса. Тут стоит собор. А справа и слева – гражданские и военные, все вместе смеются и болтают. И куча витрин! В них есть всё. Там сыр, а вон там, Райзигер едет медленно, там копченая ветчина, сложенная пирамидкой. Вон сбоку вывеска – полевой книжный магазин, а там кафе, там цирюльня, золотая вывеска «Куаффёр», вдобавок красный плакат: «Бритье и стрижка».
Райзигер не понимает, зачем ехать мимо всего этого великолепия. Он слезает, спихнув велосипед в канаву. Идет по мостовой среди гражданских и военных.
Ага, кино. «Солдатское кино», так написано крупными буквами через весь дом, а ниже крикливые афиши: три комедии с Максом Линдером, вход для унтер-офицеров и фельдфебелей – 30 пфеннигов, для рядовых – 15. Время показа с одиннадцати утра до девяти вечера.
Райзигера распирает от зависти: у кассы давка.
Дальше: офицерская столовая, комендатура гарнизона, с десяток военных контор, управление железной дороги, управление саперного склада, горное управление. И вот одно особенно большое окно – фруктовая лавка.
Райзигер ставит свой велосипед на обочину и заходит внутрь.
Продавщица говорит по-немецки, ну то есть очень старается, а там, где ей не хватает словаря, восполняет пробелы бурными движениями рук или, если это не помогает, звонким смехом. Абсолютный мир. Волнующая девушка. У нее надо купить не только персики, надо еще фунт яблок взять и, может быть, еще немного темного винограда, ах да, и еще одну или даже пару банок ананасов вон там. И, боже мой, тут еще колбаса есть и настоящее масло.
У Райзигера есть деньги. Он задумывается на мгновение. Ох, покупка требует времени. Каждое яблоко надо осмотреть и понюхать.
И вот он ходит взад и вперед по лавке громкими шагами, руки в карманы. «Ах, фройляйн, заверните еще кусок масла или, скажем, два, а еще, пожалуй, полфунта винограда или, скажем, один фунт. Да, и, разумеется, банку сардин в масле – ну, с меня хватит – да, а теперь рассчитаемся, payer, s’il vous plaît»[8].
Оплатил – под милую улыбку милой девушки – персики капитана и то, что себе. Жалко, что придется отсюда уйти. Бонжур, мадемуазель. Он смеется, и она смеется.
Он садится на велосипед и гонит что есть сил.
Только он собрался свернуть за угол на улицу, ведущую к квартире капитана, появляются два полевых жандарма. Один машет рукой: слезай.
– Не так-то быстро, молодой человек! Улица под огнем!
Раздается взрыв, и Райзигер видит, как дым вырывается из-за дома.
– Часто здесь так? Я вообще ничего не слышал.
Жандарм сплевывает в сторону:
– Каждый день свирепствуют. Это никогда не длится долго, но двадцать или тридцать раз точно накроют.
Другой жандарм:
– Да и плевать. По сути, убивают в основном только своих соотечественников.
Первый жандарм продолжает:
– Не сглазь, камрад, не сглазь. Я даже удивлюсь, если они хоть раз попадут по главной улице. Сейчас эта хрень закончится, говорю тебе.
Райзигер видит, как снаряд падает на дорогу еще несколько раз. Через четверть часа всё тихо.
Он садится обратно на велосипед и отправляется в путь.
«Странная чушь, – думает он. – Странная чушь». На одной улице артиллерия бьет по людям и домам, а на другой – жизнь и толкотня, как в самые мирные времена. Две зоны в пяти минутах друг от друга, смерть и жизнь. И одна ничего не знает о другой или не хочет ничего знать. «Безумие, Боже, безумие – эта война».
Он как раз проезжает мимо дома, у которого горит крыша. Вверху клубится черный дым. Выстрел был точным, дом пробило до самого подвала. Всех, кто был в доме, – в месиво.
Но гражданские проходят мимо и не смотрят.
И вот двое детей снова играют с волчком.
Странное, ужасное безумие.
Райзигер приносит Мозелю персики, берет припасы и идет к себе на позицию.
Там добычу делят.
Вечером Райзигер думает о продавщице. Блондинка, с красными губами. Платье, конечно, некрасивое, серое и рваное. Но блузка белая. А когда она смеялась, там двигалась грудь. Мягкая.
Он просит у Ауфрихта рисунок:
– За две сардины в масле.
– За четыре голую нарисую! А ты что, наконец-то вошел во вкус в Лансе?
Смех. Райзигер платит четыре сардины.
Сентябрь 1915 года. Однажды утром на позицию явился полковой врач. Солдаты догадались, что будут делать прививку. Черт подери, опять будет лихорадить после того, как этот пилюлькин осел продырявит кожу ржавой иглой. Вдобавок ужасные боли в мышцах.
Но как отказаться? Лейтенант Штойвер с вахмистром идут по рядам, сверяя по списку, все ли на месте. Даже часовые должны явиться.
Рядом с врачом унтер из санитаров. У него с собой два вещмешка, откуда он достает длинненькие, блестящие серым лаком жестяные коробочки. Каждому по одной. Когда раздача окончена, лейтенант приказывает «Смирно!», а обермедик толкает речь:
– Ребята, вам сегодня раздают защиту от газа. Скоро потренируемся, как накладывать и применять эту защиту. Но сперва, если вам интересно, хочу объяснить, о чем речь. Вы читали в сводках, что противник уже некоторое время напускает на нас ядовитые газы. Он надеется напугать нас этими газовыми облаками. Я прямо заявляю: так называемые газы – это просто вздор, который никому не может навредить. Когда попадаешь в эти облака, заслезятся глаза или начнется кашель. Вот и всё. Естественно, этой чушью враг пока ничего не добился. Он добился только, что и нам теперь придется использовать газ. Это не так уж и безобидно. Мы, конечно же, блюдем законы международного права, которые частенько попирают ногами эти свиньи по ту сторону фронта. Но уж мы им зададим жару! Об этом вы уж не беспокойтесь.
Наш газ сдувает прочь, если ветер идет в сторону противника. Но если не повезет и ветер переменится, то на этот случай в будущем будем надевать защиту от газа, чтобы не получить в рожу свои же облака.
Наша газозащита состоит из марлевой повязки, пропитанной жидкостью. Эту повязку следует накладывать на рот, по возможности так, чтобы закрыть и ноздри. Тогда с вами ничего не случится. Сейчас покажу.
Доктор открыл одну из серых лакированных коробочек и достал повязку. Она походила на компрессы, которые прикладывают студентам, раненным во время мензур-дуэли,[9] – толстый тампон из марли, с белыми завязками по обе стороны.
Достав из жестянки бутылочку, он откупорил ее и вылил немного жидкости на марлевый тампон:
– Смачивать так, чтоб жидкость не капала. Затем слегка сжать и наложить куда надо. Вот, попробуйте.
Это было что-то новое. Вся батарея открыла коробки, смочила кусочки марли и предписанным образом наложила их на рот, прикрыв заодно и ноздри. У большинства по бороде текла жидкость. Запах был мерзкий.
Глядят друг на друга. Очень смешно. Канониры, у которых были усы, смотрелись благовоспитаннее. Было похоже на особые повязки для усов. Но чисто выбритые производили идиотское впечатление. Как будто фестиваль масок. Глазами все ухмылялись. Наконец сняли повязки, отплевываясь. Черт их дери, эта жидкость совсем не годится для утоления жажды!
Потом еще поупражнялись по команде.
«Защиту надеть!» – кропотливые поиски тщательно завязанной петли. Исполнение не задалось.
«Защиту убрать!» – бинты свернули и положили в жестянки.
– Быстрее нужно! Итак, еще раз: газы! Батарея, надеть защиту! А теперь повязку с веревочками в обе руки и, хоп-хоп-хоп, вяжем на носу, быстрее молнии! Так… раз, два!
Дело пошло получше. Обермедик повторил команду раз десять. Казалось, он очень гордился силой своего голоса. Затем он обратился к Штойверу:
– Лейтенант, личный состав надо хотя бы пару раз в неделю поднимать по газовой тревоге!
Тут он встал, словно петух, готовый закукарекать:
– Все слушайте! Кто потеряет защиту или не всегда ее будет иметь при себе, того буду безжалостно сажать под арест. Не считая того, что за свою беспечность можно очень легко поплатиться смертью. И еще: вместо жидкости можно пропитывать марлю мочой. Так что, если бутылка кончилась, можно отлить прямо на повязку. Понятно? Большое спасибо, лейтенант.
«Смирно! Разойдись!»
Вернувшись в расположение, артиллеристы восхищенно обсуждали новое чудо техники. Газ? Естественно, все о нем слышали. Вот ублюдство! Этого еще не хватало! Потом еще додумаются выращивать бациллы и сбрасывать их в бутылках с самолетов. Эта война – несусветная хрень!
Но пока что, из веселья и любопытства, солдаты снова напялили газовую защиту, и пока что это было весело и смешно. Пробовали изображать и выставляться как можно глупее с помощью повязки из марли. Один надел на лоб, другой на нос, большинство корчило из себя фехтующих студентов. При каждом орудии находились те, кому изобретение показалось настолько новым и любопытным, что они просили товарищей сфотографировать их, дабы наглядно передать по почте эту восхитительную чушь своим близким.
Да, кстати, газовая атака… По весне об этом уже что-то было в армейской сводке, потом еще это обсуждали с пехотинцами, стоявшими по соседству. Много шума из ничего! Всё это ерунда! Если враг не придумает ничего получше, может оставаться дома. Нас такими финтифлюшками не впечатлишь. Настоящая граната куда хуже вонючей тучи. А теперь у нас и газовая защита есть. Что нам будет?
На отдельных участках нашего фронта французы вновь применили, как и за несколько месяцев до этого, снаряды, выделяющие при детонации зловонные и удушающие газы; никакого ущерба причинено не было.
Использование бомб, выделяющих удушающие газы… со стороны французов учащается.
Вчера англичане также применили гранаты и бомбы с удушающими веществами восточнее Ипра.
Сообщают из Ставки Верховного главнокомандования:
На участке фронта под Лоосом газа не наблюдалось. Заступая в окопе на пост артнаблюдателя, Райзигер всякий раз прислушивался к тому, что говорит пехота. Но и они ничего не знали. Как бы то ни было, противник точно до сих пор не вкопал ни одного газового баллона – это наверняка приметили бы по изменениям на местности.
Нет-нет, всё было в высшей степени нормально. Никакой повышенной активности артиллерии. Никаких перемен в расположении колючей проволоки. По ночам посты нашей разведки могли перемещаться сколько угодно: по ту сторону определенно было спокойствие.
Единственной новинкой было тяжелое орудие, намного большего калибра, чем раньше, стрелявшее уже несколько дней подряд.
Возле расположения офицера лежал неразорвавшийся снаряд. Райзигер всегда проходил мимо него с робким уважением. Ростом он был метр семьдесят восемь, но зверюга, лежавшая на дороге, была на добрых десять сантиметров длиннее. Он не знал, сколько его собственное тело в обхвате. А вот диаметр этой блестящей черной жуткой твари можно было прочитать у нее на дне: тридцать восемь с половиной сантиметров.
Слава богу, только один выстрел каждый вечер. В 1/96 его окрестили «вечерний удар». Каждый день ровно в семь часов. Надежно, с точностью до секунды.
Пять минут перед ним проходили скверно.
Один и тот же спектакль каждый вечер. Весь день не знали, сколько точно времени. Но то, что наступает без пяти семь, странным образом ощущалось всей батареей. Без пяти семь во время ужина часы ставили на стол. Спокойно разговаривали себе дальше, но разговоры становились всё более прерывистыми. Без трех минут, без двух минут. Потом в каждом укрытии кто-то замечал: «Скоро вагонетку подгонят». Откладывали нож, вытянутые ноги подтягивались, комфорт внезапно заканчивался. Сидели по-военному. Не разговаривали. Кто-то барабанил по столу, кто-то приглаживал волосы или сучил пальцем за воротником.
И вот ровно семь. Настолько точно семь, что можно было сверять часы.
И вот!
Глухой выстрел. Никто не реагировал. Разве что считали про себя. Один, два, три… шесть, семь, восемь, девять…
Дальше уже можно было не считать.
Колебание проходило по всем домам и укрытиям. Не воображаемое, нет, настоящее колебание. Стены дрожали, колеблясь в едином ритме. Пол поднимался в едином ритме. Незакрепленные тарелки плясали на столе. Незакрепленные ложки вибрировали. Окна дребезжали, двери шатались, а порой одна вдруг распахивалась.
Всё это длилось секунды.
Шум, постепенно усиливаясь, превращался в грохот. Как будто пустой десятиметровый мебельный фургон едет по узкой ухабистой дороге. Лошади бестолково рвутся. И вдруг бестолковая ухабистая мостовая переходит в гладкий асфальт, и вот уже лошади мчат по нему телегу галопом.
Гром, грохот!
Обладатели часов кладут их в карманы. Краски возвращаются на побледневшие лица. Все глядят друг на друга с широкими смущенными и испуганными ухмылками. Рот дожевывает хлеб с консервированной ливерной колбасой или копченой селедкой. И кто-то говорит: «Н-да, вот так война!» или: «Ну когда уже почта придет?»
Чего хотел добиться противник своим вечерним выстрелом, никто толком не понимал. Цель была одна и та же, выставлялась точно: ни недолета, ни перелета, ни промаха. Вечер за вечером одна и та же цель – железнодорожная насыпь, шедшая левее огневой позиции из Ланса в Бетюн.
Но зачем? Поезда тут не ходили уже много месяцев, пользоваться путями было невозможно, ведь они шли прямо между траншеями.
Всякий раз незадолго до семи часов артиллеристы думали, что этим вечером орудие может перенести огонь на их позицию и грохочущая телега снесет три-четыре укрытия… Но ничего не происходило. День за днем тварь выедала искалеченные обломки насыпи. С нулевым ущербом.
Со временем к этому можно было даже привыкнуть, словно так и надо. Да, находились наглецы, выползавшие из укрытий на животе незадолго до семи часов, чтобы увидеть удар своими глазами. И, прежде всего, оказаться рядом, если снаряд не разорвется.
Потому что болванка – это живые деньги. Берешь лопатку и штык-нож, садишься верхом на жирного зверя и прикарманиваешь со снаряда ведущий поясок[10].
В нем материала – на дюжину браслетов. Поясок сделан из тончайшей красно-коричневой меди; она мягкая, и с ней легко работать. Один браслет – это от тридцати до сорока пфеннигов. А если хватает опыта, чтобы изготовить железный крест и выцарапать под ним «1914–1915», каждый экземпляр можно продать за целую марку.
Батареи полка выполнили свой долг в боях последних недель. В особенности превосходно показали себя ПАП 2, 3 и 6/96, день и ночь стоявшие под сильным огнем противника. Ничего другого я и не ожидал. Приказываю: артиллеристы в знак признания их заслуг посменно, по три дня каждый, остаются для отдыха в расположении при передках. Одновременно от каждой батареи могут отдыхать до шести человек. Естественно, боевая готовность сохраняется при любых обстоятельствах. Личный состав, находящийся на отдыхе, освобождается от любых обязанностей.
Этот приказ по полку был оглашен в 1/96 с прибавлением капитана Мозеля: «В 1/96 канониры Рабс и Райзигер первыми сменяются на двух других связистов (окопными наблюдателями). Обоим смененным немедленно перейти для отдыха в расположение при передках. Доложиться там сегодня в два часа пополудни. Вахмистру Холлерту: обеспечить проживание и питание».
Рабс и Райзигер радостно выступили в сторону Анная. Холлерт был приветлив:
– Покои в замке предоставить не могу, но над канцелярией есть чердачок, располагайтесь там
Поднялись по узкой затейливой лестнице. Наверху комната – грязная и пыльная, заваленная хламом. Смотрелось мрачно. Но в углу стояла буржуйка, можно было готовить, и это была настоящая радость.
В комнату вела дверца. Стены покатые, но светлое окно. А еще две кровати вдоль стены, две кровати из коричневатого красного дерева!
Райзигер пищал от восторга, Рабс высвистывал какие-то резкие сигналы. Чердачок, а?
– Дружище, Райзигер, да это прям «Адлон»[11]. Не хватает только, чтоб сам старик Адлон ночные горшки подносил.
Они бросились на койки так, что пружины застонали.
Чем заняться?
Холлерт говорил, у ездовых в расположении какая-то еда, положенная расчету первого орудия. И всё же Райзигер хотел сам что-то приготовить:
– Я сделаю тебе такой ужин, Рабс, что не встанешь. Представь картофель в мундире, чисто вымытый и сваренный в самой чистой воде. А может, запеченный сыр, или компот, или даже жареная картошка? Что? Сейчас сгоняем в деревню, найдем лавку и закупимся!
Рабсу больше хотелось помыться:
– Можешь хоть всю ночь занимать духовку под сковородки, но сейчас я погрею воды. Даже вспомнить не могу, сколько месяцев назад я в последний раз мылся.
Мыться? Тоже хорошо. Но чем и в чем? Сперва пошарим по дому!
Стянули сапоги и в носках спустились по лестнице. В коридоре висела табличка: «Контора 1/96. Стучать!».
Ради бога, только не туда. Значит, на двор… Ага, у колодца ветхая бочка для дождевой воды. Не опасно ли? Нет. Итак! Опрокинули бочку, коричневая жижа растеклась по песку. Ванна найдена.
А где воды нагреть? Только один шанс: позади дома конюшня для вахмистрской лошади. Рабс заглянул. Кобыла с любопытством обернулась.
– Уж извини, одолжим на минутку твое ведро, – сказал Рабс, ухмыляясь, лошади.
И ускакал за водой.
Так и искупались. Пока один заползал голышом в полупустую и, увы, подтекающую бочку, другой поливал из ведра, а потом елозил по трепещущему телу своей жертвы скрученной соломой.
Поменялись ролями. Результат ошеломительный! Вода приобрела темный кофейно-коричневый цвет. Рабс и Райзигер, напротив, стали нежными и беленькими, как девушки.
Теперь что? Оба стояли, стуча зубами, с них капало. Маленькие полотенца, лежавшие в мешке из-под песка, не предназначались для такой тщательной гигиены.
– Лучше отстегну занавеску, завернемся в нее, – сказал Райзигер.
– Чтоб завтра вахмистр попросил нас с квартиры…, – ответил Рабс.
– Это самое простое, конечно…
– Пошли спать! Почему бы не поспать? Есть же приличные люди, например, в Германии, которые останавливаются в отеле и ложатся спать в три часа дня, если приспичит!
Рабс расписывал дальше:
– Ложатся спать с громадной сигарой во рту или просят официанта принести пивка и сосисок, еще теплых… – тут он сильно хлопнул Райзигера меж лопаток своей лапищей и продолжил: – Спорнём, что поживем тут, как банкиры! И вот увидишь, завтра же днем я лично достану пива и колбасы. Вот будет умора!
Заржав, они запрыгнули в кровати. Черт подери, мягкие, с подголовниками. Завернулись в одеяла. Спустя несколько минут достаточно обсохли и согрелись, чтобы надеть рубашки. Райзигер добыл из фуражки курево, и так они лежали часами, не вынимая сигару изо рта, лениво роняя пепел, лениво переговариваясь, почти парализованные удовольствием.
– Главное, – сказал Райзигер, – у нас четкая программа на эти три дня. Я за то, чтоб спать до десяти, потом гулять, потом спать, потом гулять, потом опять спать. А в перерывах жрать!
Рабс выпустил в него клуб дыма:
– Вопрос в том, вправду ли мы освобождены от службы. Никто не знает, как это вахмистр себе представляет. Построение же будет.
Райзигер кивнул:
– Построение нужно, чтобы почту получить. Но больше ничего не будет. Пускай ездовые работают. Лучше всего, если б каждому канониру, как только он прибыл на отдых, давали ездового в денщики. Я уже даже сапоги чистить боюсь.
Пауза.
Спустя некоторое время Рабс выпускает дым через ноздри и говорит:
– Хм…
Удивительно, но Райзигер ничего не ответил на этот вопрос.
Потом он подумал: на «хм…» вообще-то трудно что-то ответить. Но он слишком устал, чтобы произнести длинное предложение. Наконец Рабс заключил:
– Да, сынок, денщик бы не помешал…
Райзигер все еще молчал. Рабс рассердился: «Вот же пес, он уже спит!» Он крикнул:
– К орудиям!
В момент Райзигер откинул одеяло и беспомощно вскочил посреди комнаты в одной рубашке.
Рабс взревел от удовольствия.
– Ты величайший идиот этого столетия! – заржал он. – Наводчик Райзигер докладывает: «К бою готов!..» Паря, давай только не сливайся. Нельзя вот так спать, когда я с тобой разговариваю.
Райзигер сощурился от яркого света из окна. Потянул остывший окурок сигары, всё еще торчавший у него в зубах, и пробормотал:
– Ах ты старая обезьяна!
А затем с грохотом повалился, свернулся калачиком и заснул. Рабс быстро подхватил его храп и тоже засопел.
Когда их разбудила команда на построение, к сожалению, уже почти стемнело. Сердито оделись: даже первые часы отдыха не дают спокойно проспать.
Утешением была почта, а также ездовые с их передков, которые явно обрадовались встрече. Едва перекличка кончилась, товарищи потащили их по деревенской улице, чтобы вызнать, что нового на фронте. Кроме того, в столовой у пехотинцев отменное пиво.
– Райзигер, ты ж доброволец! Как там вообще насчет обстановки?
Избежать этого не было никакой возможности. Один рассказ про обстановку превратился в несколько. Рабс и Райзигер были даже рады, когда наконец удалось улизнуть. Легли по кроватям, выкурили по последней сигарете и снова прочитали почту. Райзигеру даже пришли газеты. Им было уже по несколько месяцев. Но для чтения вслух явно сойдут. Особое пристрастие он питал к объявлениям:
– Рабс, ты знаешь, что мы в очередной раз как следует победили? Вот послушай, «Берлинер Тагеблатт», международное обозрение от 1 ноября 1914 года:
…в области женской культуры неизбежна. Отказ от всего иноземного ведет к ней как к естественному следствию, и возникает тот счастливый факт, что пагубному воздействию французской корсетной моды, которой переболели почти все немецкие женщины, поставлен предел. Единственный немецкий продукт, который без опоры на французские образцы достигает развития настоящей красоты без вреда для здоровья, – это всем давно известный запатентованный формирователь Талисии. Его не нужно зашнуровывать, он не мешает дыханию и свободе движений, не тяготит, и он не столь возмутительно дорог, как парижские корсеты. С другой стороны, он не столь бесстыден, как они, он скорее превращает даже слишком пышно развитую форму в нечто тонкое и по-немецки чуткое. Другими словами, формирователь Талисии – истинно немецкое гигиеническое чудо!
Рабс заржал от удовольствия:
– Дружище! Черт, я ничего не смыслю в газетах, но это неплохо! В них надо копаться и разбираться.
У Райзигера настроение начало портиться:
– Вот дерьмо. Что творят эти тыловые вояки! Думаешь, это только в Германии вот так? О нет, по всем странам теперь вот эта смесь патриотизма и торговли. Послушай-ка вот еще! Вот, тоже весьма неплохо, это из «Берлинер Цайтунг» от четырнадцатого сентября, чтоб ты знал наперед, чем помыться:
– Перестань, – пробормотал Рабс. – Им надо запихать в хайло столько этого «Кири», чтоб они вообще забыли, как мыться. Черт, дружище, потому-то мы и лежим все в дерьме. Ну всё, доброй ночи, я вырубаюсь.
Райзигеру снится:
«Переходим к Северной Франции. Майер, повесь карту!» Ученик второй ступени Вилли Майер спешит к доске и снимает с держателя большую карту Франции.
Старший учитель Виттиг хватает длинную бамбуковую палку, машет ею в воздухе и наконец начинает тыкать в разные точки на карте. Затем обводит концом палки определенную область.
«Райзигер, опять балуешься! Встать! Как называется эта область?»
Райзигер вскакивает за партой. Он еще слышит, как сосед что-то шепчет, и выкрикивает: «Па-де-Кале!»
Старший учитель похлопывает его указкой по плечу: «Верно. Садись. Департамент Па-де-Кале. Города: Лилль, Бетюн, Ланс, Дуэ, Аррас. Крюгер, повтори!»
«Департамент Па-де-Кале. Лилль, Бетюн, Ланс, Дуэ, Аррас».
Старший учитель Виттиг устремляется в проход между партами: «Нужно гораздо быстрее, эти названия должны стать вашей плотью и кровью. Кто знает города, которые я показываю?»
Райзигер видит, что Виттиг держит указку под мышкой, словно это копье. Острием копья он постепенно приближается к карте странными прыжками. И всякий раз, как острие протыкает карту в определенной точке, он сердито выкрикивает название. Удар: «Суше!» Удар: «Живанши!» Удар: «Каренси!» Удар: «Аблен!» Удар: «Грене!» Удар: «Лоос!»
Класс начинает робко посмеиваться. Райзигера тоже трясет от смеха. Прыжки старшего учителя становятся всё комичнее, голос всё злее, лицо искажено до неузнаваемости.
Наконец Райзигер не может удержаться от смеха. Изо рта у него доносятся какие-то резкие звуки.
Виттиг услышал. Он быстро поворачивается на одном каблуке, вытаскивает копье из карты, замахивается им и шипит на Райзигера: «Смеешься, сынок? Ты смеешь смеяться, сынок? Я тебе эти названия в голову вобью. Я тебя заставлю эти названия так выучить, чтоб до конца жизни их не забыл! Так-то лучше!»
Райзигера бросает в пот. Хочется оттолкнуть соседа, так как Виттиг несется по классу прямо на него.
Убегает. Несколько шагов, и он доберется до дверной ручки. Но тут Виттиг что-то кричит. В классе становится темно, настолько темно, что ничего не видно. А Виттиг уже рядом, схватил за шею и прижимает к стулу.
Карта озарена белоснежным светом, на мерцающей плоскости появляются красные огни, красные пузыри, которые вдруг лопаются и выбрасывают острое желтоватое пламя. И каждый раз, когда оно вспыхивает, старший учитель прижимает пальцы к шее Райзигера и произносит название.
Пламя: «Суше!» Пламя: «Живанши!» Пламя: «Каренси!» Пламя: «Аблен!» Пламя: «Грене!» Пламя: «Лоос!»
Рука на шее Райзигера сжимается всё сильнее. Старший учитель прижал рот к самому его уху. «Будешь уже учиться?» – шипит он.
«Так точно, герр капитан!» – Райзигер отдергивается, ведь он знает, что перед начальством нужно стоять по стойке смирно. Он громко кричит еще раз: «Так точно, герр капитан!»
…Райзигер сидит на кровати. Сжатые пальцы дрожат в волосах. Оглядывает комнату: «Слава богу, я на войне! Старина Рабс вон там».
Он тихо шепчет его имя.
Рабс ворочается в соломе:
– Дружок, заткнись! Всю ночь уже бубнишь…
Райзигер с улыбкой ложится на бок.
– Вот, правда, давай поиграем в настоящих рантье, – говорит Рабс на следующее утро во время бритья, – по-настоящему развлечемся и, прежде всего, никуда не будем спешить. Никто нас не гонит. Осмотримся в деревне, а на обед нас звали ездовые к себе. На венгерский гуляш с мясными консервами. Дружище, Холле умеет готовить, он хозяин отеля тут или что-то в этом роде.
Прогулка. Милая деревенька, чистая, с ухоженными улицами, белыми домиками, цветочными ящиками под окнами. Конечно, неизбежная герань, что цветет даже сейчас, в сентябре.
Ближе к полудню в церкви – полковая музыка. Духовой оркестр пехотного полка построился полукругом, в середине капельмейстер – прямо настоящий концерт. Сначала играют что-то из опер, потом шлягеры. Военных куча. У всех руки в карманах, некоторые сидят на ступеньках церкви.
Если какая-то пьеса им особенно нравится, например увертюра к «Лоэнгрину» или вальс из «Милого Августина», они аплодируют.
Мимо проходят офицеры. Большей частью в штатских тужурках, иные в высоких лакированных сапогах.
На них почти не обращают внимания.
Райзигер и Рабс объединили усилия, проталкиваясь через толпу. Райзигер вспоминает из своей юности:
– Знаешь Потсдам?
Рабс качает головой:
– Знаю, но никогда не был.
Райзигер показывает на музыкантов:
– Так в Потсдаме было каждый день в мирное время. Мы были студентами. Можешь представить, как мы ждали, пока наконец около часа дня закончится последний урок в школе? Садишься на велосипед и мчишься что есть мочи. А знаешь, какая главная цель? – он радостно хлопнул Рабса по плечу. – Ну конечно, девчонки. Они приезжали из гимназии вместе с нами. А потом все встречались и шатались вместе.
Рабс огляделся. Спустя некоторое время он говорит:
– Слышь, Адольф, тут столько старух, но должны же и молодые быть. Видишь какую-нибудь?
Нет, Райзигер не видит. Старушки-матери расселись на крылечках. «Где есть мамаши, – подумал он, – там должны же быть и дети. Сыновья – это понятно, они, конечно, на фронте. Но дочери?»
Решили расспросить кучеров о проблеме за ужином.
У троих ездовых из их расчета была особенно хорошая квартира. Когда Райзигер и Рабс вошли, хозяева уже сидели за столом.
Приветствие. Улыбающиеся лица.
Райзигер очень голоден. Подождал, пока один из троих уже сходит за едой.
Пересчитал тарелки: семь. Да ладно!
Тут из соседней комнаты с приветливой смущенной улыбкой вышла женщина. Внесла белую супницу, отвесила гостям дружелюбный «бонжур» и поставила еду на стол.
Холле, предполагаемый владелец отеля, сунул нос в горшок, заметив при этом:
– Мадам, картошка, pomme de terre[12].
Старуха живо кивнула головой:
– Oui, oui, camérad, Cartoffln[13].
Она усмехнулась Райзигеру и сказала:
– Bon deutsch ich, n’est ce pas[14]?
Райзигер поклонился:
– Très bon, très bien[15], я не знаю точно, как это будет по-вашему, мадам.
Рабс засмеялся:
– Ребятки, вы тут проживаете прям как дерьмо в цветочном горшке. Нам бы на чердаке тоже такую мамашу. Она вам тут всё готовит?
Холле поджал губы:
– Погоди, лучшее еще впереди.
Тут он крикнул вслед старухе, которая быстренько ретировалась:
– Мадам, а пусть Мари придет. Моя невеста, n’est ce pas[16]?
Мадам с усмешкой обернулась в дверях:
– Non, non, monsieur, nix Braut, seulement mademoiselle Marie, compris[17]?
Вошла девушка.
В руках у нее миска с картошкой. Она чувствовала себя непринужденно, подошла к столу и слегка кивнула двум артиллеристам.
Холле откашлялся:
– Мадемуазель Мари, это месье Рабс, а малыша зовут Райзигер.
Все громко рассмеялись. Девушка не позволила себя смутить. Она взяла ковш и наполнила тарелки пятерым солдатам, себе и матери.
Потом все поели.
Райзигер смотрел на Мари. У нее были черные вьющиеся волосы с пробором посередине, маленькое личико с темными глазами и румяными щечками. Одета она была бедно, но трогательно опрятно.
Райзигер размышлял: «Эти люди уже почти полтора года как отрезаны от родины, не в силах обеспечить себе ничего, кроме пропитания. Бедняги…»
За едой он был не очень разговорчив. Рабс больше развлекал ездовых.
Холле иногда протягивал руку через стол и шутливо пытался погладить руку Мари. При этом Райзигер видел, как беспокойно бегали глаза ее матери. Мари, не говоря ни слова, лишь отдергивала руку и улыбалась.
После ужина мать принесла большой кофейник, а Мари расставила чашки. Солдаты курили и болтали.
Райзигер не мог говорить. Он чувствовал себя неуверенно и хотел уйти. Рабс рассердился:
– Здесь как будто у мамаши дома, останься!
Он взглянул на Холле:
– Или еще раз встретимся вечерком?
– Если хочешь, на лодке можем покататься. За деревней есть канал. А, Райзигер?
– Давай.
Холле улыбнулся Мари:
– Разве это не bon, mademoiselle, parti Kahn[18]?
Мари встала и вышла из комнаты:
– Nix promenade Kahn[19].
Поездка на лодке состоялась. Сразу за деревней пролегал канал. Прекрасное русло, мягко вписанное во фламандскую серость нежного, грустного пейзажа.
Трое ездовых, Рабс и Райзигер встретились под вечер у железнодорожного моста, разломанной аркой нависшего над водой на выезде из деревни. На берегу лежали две старые лодки.
Холле с важностью взял слово. Естественно, все шестеро в лодку не влезут. Он предложил такое распределение: двое ездовых и Рабс – в одной, он с Райзигером – в другой. Сплавимся на них, как на гондолах, до Ланса. Рядом с солдатским кладбищем есть пивнушка с настоящим коньяком.
– Итак, место встречи… – позвал он и мягко отвел Райзигера в сторону, – кафе «Империаль Ланс». Отчаливайте, я сразу следом от берега оттолкнусь.
Без лишних слов все сели по лодкам, как он велел.
Первые оттолкнулись и скрылись.
Райзигер остался наедине с Холле. Тот колебался, тихонько поглаживая веслами воду.
Как тихо было кругом! Легкий ветерок, узкий месяц, еще не взошедший, слабо отсвечивал в небе. Райзигер блаженно разглядывал серебристый серп.
Он даже напугался, когда Холле прошептал:
– Итак, они уже parti[20]. Мне нужно взять с собой мою Мари, понял, камрад? Глянь, вон она ждет там, на повороте.
Его Мари? Райзигер ничего не ответил. Его Мари? Ах да, девчонка из их пристанища!
У него стало горячо в глотке:
– Так мне предстоит прокатиться на лодке с девчонкой?
Вновь послышался голос Холле. Он был заметно мягче, немного хрипловат:
– Не суди об этом сразу строго, Адольф. Видишь ли, камрад, мне тридцать четыре. Да и дома, ну так вышло, не встретилось мне ни одной стоящей. В общем, так сложилось, появилась Мари. Ты не думай про coucher[21] и всякое такое. Камрад, это не так и важно. Но она мне правда нравится. Точно говорю тебе, нравится.
Тихие гребки. Райзигер хочет что-то сказать. Но не знает что.
Холле снова ведет веслами по воде. И начинает снова:
– А, да ты, наверное, думаешь про францманов? Эх, Адольф, нельзя делить девушек на француженок и немок. Если она тебе нравится, абсолютно на это плевать, верно?
Послышался тихий свист.
– Это Мари.
Лодка поворачивает.
Райзигер видит ее. Она робко стоит у дерева. Заметив, что лодка причаливает, она встает:
– Пьер?
Голос Петера Холле становится еще мягче:
– Мари.
Райзигер плотно прижимается к скамейке.
Лодку качает. Легкие шаги:
– Oh mon Pierre – cher Pierre[22].
Мари безвольно бросается в объятия Холле. Тот притягивает ее к себе.
Райзигер угадывает, что они целуются.
Лодка идет посредине русла.
Шепот:
– Mon Pierre… О, ты, Мари…
Райзигер берется за весла. Погружает их поглубже. Лодка ускоряется одним рывком.
– Что ж, пожелай моему товарищу доброго вечера, bon soir[23], Мари, – слышит Райзигер.
Лодку качает.
Райзигер чувствует, как нежная рука соскальзывает с его предплечья. Их пальцы встречаются. Он берет руку и сжимает ее:
– Bon soir.
Холле произносит:
– Гутен абенд[24].
– Гутеннабт, – повторяет Мари. Тут вдруг она залезает рукой Райзигеру в шевелюру, взлохмачивает его: – О, гут волос, ошень мяхки.
Холле смеется:
– Осторожно, Адольф, она в тебя влюбляется.
Райзигер хватается за лоб.
– Но мадемуазель… – неуверенно бормочет он.
Он хочет убрать руку, но тут она хватает и ведет его рукой. Останавливает. Райзигер чувствует: это грудь. Его трясет. Чужая рука остается на его запястье. И он должен, должен сжать пальцы.
Холле, нетерпеливо:
– Ну, Мари, viens ici[25].
Райзигер чувствует: это теплая грудь.
Рука гладит его запястье. Девушка плотно прижимается к его телу.
Холле:
– Мари!
– Un moment[26], месье, – настойчиво раздается ее тихий голосок.
Райзигер переполнен счастьем.
И всё ж не стоит расстраивать Холле.
– Идите же, – умоляюще говорит он.
Вдруг Мари тяжело падает на него. Ее рот касается его уха, щеки, прижимается к его рту. Припадает к нему.
Он понимает, что не в силах встать, не в силах защищаться. Он впивается зубами в губы девушки. Тело разжигает тело.
Лодку качает.
Райзигер приходит в себя.
– Ну всё, иди уже к своему Петеру, – резко говорит он и отталкивает Мари от себя в сторону Холле.
Он хватает весла и гребет.
Холле ничего не понял:
– Н-да, Мари, грустно, – говорит он. – Да уж, война…
Райзигер гребет сильнее.
Голос девушки, почти плач:
– Olala, c’est la guerre. Grande malheur pour nous et pour vous et pour tout le monde[27].
Холле обрывает разговор, достает из кармана гармошку и играет.
Мари запустила руку в воду так, что волны разбиваются о ее локоть.
– Мы всё еще хотим в Ланс? – спрашивает Райзигер.
Холле зевает:
– Ах, давай не сегодня. Причаливаем. Мари тоже надо домой, а то старуха заорет.
Они пристают. Мари уходит:
– Адьё, Пьер, оревуар, оревуар, месье.
Вторая лодка возвращается. Ланс под шквальным обстрелом, они сыты по горло.
Все возвращаются в деревню.
Райзигера шатает. Он думает: «Всего одна встреча может так сильно выбить меня из равновесия. Девушка, девушка… выбила из равновесия… девушка меня поцеловала… Мари, я должен… должен сегодня вечером… Боже, что же это, что за война, зачем война, где меня поцеловала девушка… я поцеловал… Я хотел бы девушку… хоть раз… но вот война и впереди весь этот ад… если бы только не мы, если б не нам теперь умирать…»
А потом Рабс и Райзигер лежат в кювете у первого дома деревни и смотрят на трепещущее небо.
Не о чем говорить. Оба думают об одном и том же: только не мы! Вслух ничего. Они и не заметили, как здесь собралось множество жителей из деревни.
Шепчущие голоса. И вот обстрел пошел прямо на Ланс. Порой было видно, как черные кровли резко выделялись на фоне неба. Однажды показалось, что собор загорелся. Вон: башня, крыша – всё в искрах. И пламя до облаков.
Затем взвизгнули пулеметы. «Заварили горох», – сказал кто-то.
Райзигер встрепенулся. Нет лучшего сравнения: неутомимое бурление, волны четких острых хлестких ударов.
Но сигнала тревоги не последовало.
Явился Холлерт:
– А, чепуха, нас не касается! – потом крикнул на улицу: – Конюхам следить за порядком в стойле! Меня будить, если что! Телефон в конторе не занимать! Писарю наушники пристегнуть к башке, когда спать пойдет!
Уходит, ворча.
Деревенская улица постепенно пустеет. Огонь вдали не стихает. Но с этим ничего не поделаешь…
Рабс и Райзигер тоже пошли.
Рабс уснул сразу, а Райзигер лежал без сна: Мари, девчонка, Мари, девчонка…
Что такое? На лестнице грохот?
– Рабс!
Едва Райзигер зажег спичку, дверь открылась. Писарь:
– Приказ капитана! Немедленно на позицию!
Они отправились.
Когда прибыли в Ланс, обстрел уже кончился. Город лежал в тяжком забытье.
Лишь над Лоретто беспрестанно пылал огонь. Виднелся светящийся массив. Они пробирались вдоль домов, прошмыгивали по улицам.
Райзигер всё вспоминал свой сон: «Лоретто, Суше, Каренси, Живанши…». На миг стало холодно. Но он продолжил: «Лоос…» – и успокоился.
На позицию прибыли в два двадцать ночи. Там все спали. Часовой передал приказ лейтенанта Фрике: забрать телефон на батарее. Вместо Штойвера сегодня в офицерском блиндаже сам Фрике. Нужно разбудить его, если будет что-то подозрительное.
Пункт связи на батарее был в подвале дома рядом с третьим орудием. Оба телефониста спали у горящей свечи. Оба были счастливы, когда их сменили Рабс и Райзигер.
Райзигер вызвался в первую смену на пункте связи. Показалось, что так быстрее получится прогнать тоску, засевшую внутри. Рабс лег на соломе и уснул.
Райзигер проверил линию: «Центральный!» – связь в порядке. У аппарата доброволец Бринкмайер. Поздоровались:
– Свезло вам. Пока вы там в тылу грелись, тут такое творилось!
– А что, разве не везде тишина?
– В последние пару часов, конечно, да. Но тут, рядом с централкой, мы кое-какой хлам из штаба получили. А францманы весь пункт наблюдения в клочья разнесли.
Райзигер напрягся. Разнесли? А потери были?
– Нет. Унтер Карл там был. Пока отделение разгружалось на позиции, он пошел к командиру роты – разузнать пожелания пехоты. А когда вернулся, домушка уже в крошево. Всё просрано: шинели, пайки, аппарат, – Бринкмайер засмеялся.
– И где теперь наблюдательный?
– В бронированном укрытии, сразу за домом Мозеля. Там хороший кабель, но лучше не звонить, там сам капитан на проводе. Ну всё, счастливо!
Райзигер повесил трубку.
– Эх, Рабс, нашему пункту наблюдения капут. Можно не беспокоиться, что утром придется туда идти.
Рабс был не в настроении болтать. Заворчав, он перевернулся на живот.
Райзигер пролистал журнал связи. Все входящие и исходящие нужно вносить сюда с указанием точного времени – такая новая мода.
Он пишет: «25.5.15». Ниже: «2:20, смена: канониры Рабс и Райзигер».
Отлистав страницу, проверил последние донесения.
Чёрт, там, похоже, много чего произошло. Пишут:
«24.9.15. 22:50, доклад в подразд.: противник неск. часов держит передн. край под сильным огнем. 1/96 открыла отв. огонь прим. с 21:00 до 22:00. Выявленная бат. противника на южн. выезде из Лооса подавлена. Подп. Фрике, 1/96».
«23:00. Телефонограмма кап. Мозеля. Фрике: Карл доложил, что пункт набл. в окопе разбит. Надлежит немедл. отправить унтер-офицера в расположение. Лейт. Штойверу использовать для набл. брониров. укрытие».
Райзигер пытается разбудить Рабса, несколько раз зовет его по имени. Тот не отвечает. Он продолжает читать:
«23:20. Доклад кап. М.: на бат. получено из 2-й колонны боепит. 417 гранат и 388 шрапн. Подп. Бургхардт».
«25.9.15. 00:10. Всем батареям ПАП 96: пехота сообщ., что посты прослушивания в р-не Лооса зафиксировали интенс. движение в окопах и оживл. движение поездов во внутр. районах. Всем батареям повысить огневую готовность. ПАП 96».
«00:40. Капитан передает лейт. Фрике, что пошел осмотреть бронированное укрытие. Лейт. Фрике обеспечить повыш. бдительность на постах».
Вдруг гудит телефон. Наблюдательный пост на связи:
– Это унтер-офицер Карл. А, Райзигер, это ты? Просто хотел проверить связь.
Вешает трубку. Райзигеру кажется, можно было сказать и побольше. Он снова берется за журнал.
«25.9. 01:50. Донесение в дивизию: в 1:00 ночи офицерский патруль обнаружил, что противник расчистил проволоч. заграждения перед траншеями».
«01:55. Приказ по полку: артиллеристам всех батарей, находящимся на отдыхе, немедленно выйти на огневые позиции. ПАП 96».
«02:02. Лейт. Фрике передать: срочно предупредить передки 1/96, что они остаются в полной готовности в Аннае. Вахмистру отправить лошадей кап. Мозеля и лейт. Штойвера с сопровождением в расположение офицеров, также срочно отправить на позицию двух вестовых. Подп. Мозель».
Райзигер проверяет часы. Скоро три часа. Еще час до того, как Рабс его сменит. Чем заняться? Что-то здесь нечисто. С другой стороны, на фронте затишье. В нападение не верится. Закуривает сигарету и принимается за письмо родным. Время от времени звонит телефон – всякий раз кажется, что будет какое-то интересное сообщение, но всегда просто проверка связи. Наконец, он сам спрашивает в укрытии, нет ли каких новостей. Унтер Карл говорит вполголоса, что немного может рассказать, что капитан прилег ненадолго и ничего не происходит.
Четыре часа. Райзигер устал. Холодно. Идет к двери, подтягивает брезент на раме в дверном проеме. На миг выглядывает наружу. Уже светает, можно различить очертания домов в Лансе.
Часовые, громко топая, переходят через улицу.
Только собрался присесть, как звуки шагов ускоряются. Что такое?
Один из часовых отгибает брезент и кричит: «Красные ракеты!»
Повсюду кричат: «Красные ракеты!»
Телефон гудит как сумасшедший.
Райзигер срывает трубку, пинает Рабса и слушает приказ из укрытия. На проводе унтер Карл, холоден и спокоен:
– Батарея, к орудиям!
Бросает трубку на стол:
– Рабс, ты на аппарате.
Вверх по лестнице.
– Батарея, к орудиям! – кричит он в комнатушку унтеров. Наверх и на улицу еще громче повторяет ту же команду:
– Батарея, к орудиям!
Не успел спуститься в подвал, как появляется лейтенант Фрике:
– Доложить: батарея готова открыть огонь!
Спустя секунду из укрытия:
– Всей батарее – беглым огнем!
Батарея стреляет. Дома шатает, на стенах подвала осыпается штукатурка.
Рабс:
– Капитан спрашивает, не обстреляна ли батарея?
Фрике идет к аппарату:
– Я сам поговорю с господином капитаном.
Голос Мозеля настолько громкий, что Рабс и Райзигер слышат каждое слово.
– Слышишь? Атака, – говорит Рабс. Оба вслушиваются.
– По всему фронту, черт подери, слышал, Рабс? А наша-то батарея неплохо накидывает!
Солдат спрыгивает в землянку:
– Герр лейтенант, по нам обстрел, два снаряда легли прямо перед шестым орудием.
Фрике на миг прерывает разговор с капитаном:
– Батарее продолжать огонь! – затем: – Герр капитан, вражеский обстрел прямо на позиции.
Капитан не реагирует. Слышно:
– Герр лейтенант, батарее стрелять чаще, а расстояние…
– Стреляйте чаще! – кричит Фрике. Он нервничает: – Алло, алло! Обрыв! Господи, ваш хренов прибор сломался, что ли? Да не стойте вы, тупые обезьяны! – он кидает трубку на стол. – Мне нужна связь с наблюдением!
Райзигер и Рабс осматривают аппарат. Всё в порядке. Но там никто не отвечает. Что ж, линия перебита.
– Тогда валите отсюда! – Весь дом подпрыгивает с глухим грохотом. – Бегом на проверку линии связи! Без телефона мы тут сидим как, мать его, в мышеловке! Что мы тогда можем…
Новый удар сотрясает дом так, что в подвале земля встает бугром. Дерево скрипит. Дождь осколков из выбитых окон осыпает тротуар.
Рабс и Райзигер выбиты из равновесия гневом лейтенанта и двумя ударами. Наконец затягивают ремни и хватают детектор связи.
– Поторопитесь, – говорит Фрике немного спокойнее, выталкивая их на улицу.
В тот же миг налетает черный клуб дыма. Ударной волной их бьет об стену, они отшатываются.
– Черт подери! – выкрикивает Фрике. – Придется тогда пробираться перед пушками с той стороны.
Все трое поднимаются из подвала и выходят во двор. Прямо перед ними в прачечной дымит третье орудие. Крыша сорвана, канониры осыпаны черепицей. Но орудие стреляет с точностью автомата.
Фрике подходит к Бургхардту, кричит ему на ухо:
– У меня нет никакой связи с капитаном!
Бургхардт им:
– Связистов отправить на проверку линии! Но одного я бы оставил внизу, на аппарате! Может, герр капитан сам уже выслал патруль.
Фрике машет Рабсу:
– Иди давай!
Рабс, пригнувшись, длинными прыжками уносится с позиции.
Райзигер возвращается в подвал один.
Одному страшно. Наверху ты оглушен шумом и дымом, но, по крайней мере, ясно, кто друг, а кто враг. А здесь только бессмысленный грохот.
Телефон гудит.
Как это телефон гудит? Ему же капут! Райзигер берет трубку и до смешного формально докладывает:
– Третья батарея ПАП 96 на связи.
Капитан Мозель, едва узнаваемый, нечеловечески орет:
– Газовая атака!
Капитан Мозель стоит у стереотрубы в укрытии. Он и сам не знает, зачем только что выкрикнул в трубку «газовая атака». Подсознательное что-то? Прямо сейчас он не может понять, сообразить, ухватить, что происходит, о чем вообще речь. Понятно, что противник обстреливал окопы. Но в этом не было ничего нового. И это даже пехоты не касалось – большая часть снарядов прошла в сторону Ланса.
Газовая атака? С чего?
Но всё ж… а вот теперь? Разве не слышно вот этого шипения – отчетливого, резкого, свистящего?
Он припадает глазами к окуляру. Что там, ради бога, творится? Прямо за передним краем противника один за другим поднимаются они – ясно различимые плотные белые клубы.
А шипение? Да! Очень отчетливо шипит!
Белые клубы сталкиваются друг с другом над землей, образуя над передовой траншеей противника вязкую вздымающуюся завесу.
Пехота что, не видит?
Он отрывает взгляд от стекла и отодвигает бронированный люк чуть в сторону. Вслушивается.
Только шипение. Одно шипение.
Пехота не стреляет.
Мертвая тишина.
Закрывает люк обратно.
– Карл, снаружи какая-то странная тишина. Глянь-ка в трубу!
И пока унтер встает:
– Вот сейчас бы пехоте и открыть огонь! Вот дерьмо!
Карл смотрит в стекло. Спустя некоторое время, остолбенев, он оборачивается и кивает как-то совсем не по уставу:
– Герр капитан может быть уверен – это газовая атака!
Это приводит Мозеля в чувство. Он отталкивает Карла. Облако сгустилось. Оно уже стеной лежит на земле. Нет, не лежит – оно ползет. Медленно ползет вверх.
– Батарее больше нету смысла вести огонь по траншее противника. Передайте по телефону: беглым, на двенадцать сто!
Батарея! Никто не отвечает.
– Линия опять перебита, герр капитан.
Облако всё ближе.
Если бы узнать, ради всего святого, что там происходит – там, за облаком?
– Есть у нас хоть какая-то связь с передовой? Непонятно, Карл, почему пехота не стреляет.
Унтер звонит. Ответа нет.
Что делать? Что делать, что делать?
Карл поднимает палец:
– Герр капитан, слышите? Стреляют!
Да, палит пехота. Пошел треск. Вдали щелкает и свистит. Мозель сразу становится как-то гибче и веселее. Смотрит в стереотрубу:
– А хорошо палит пехота!
Он видит, как бойцы стоят перед окопом, то и дело прижимая винтовки к щекам, другие стреляют с колена, третьи приподнимаются по пояс из-за бруствера и размашисто бросают гранаты.
Адское неистовство вырывается на свободу.
«Браво! Отлично! – думает Мозель. – Наконец-то дельце набирает обороты в верном направлении!»
Ну а как же это… облако? Вполголоса:
– Гребаный балаган, Карл, ведь не можем же мы перестрелять эти облака. Они скоро уже будут у нашей траншеи. Еще максимум пять метров. А наши клятые немецкие батареи без толку палят на шестьсот метров – или не знаю, куда там, – позади этого газа.
Вдруг он отскакивает от трубы:
– Надо на позицию! Живо! Попробуем седлать лошадей! Разберите трубу! Телефон с собой! Живее!
Карл пытается возразить:
– Но лейтенант Штойвер всё еще у пехотинцев…
– Некогда дожидаться! Сам справится!
Выбравшись из укрытия наружу через небольшой люк, они еще отчетливее слышат свист и шипение. Мозель глядит в сторону траншеи, пригибая голову.
– Если не долетим до батареи галопом, облако окажется там раньше нас!
Бегут гуськом. Вот и подходная траншея кончилась. Выпрыгивают на открытое место.
Еще вчера тут стояло шесть достаточно сохранных домов. Теперь тут пожарища, из которых рвется пламя.
Быстрее! Только бы эти свиньи не побили нам лошадей!
Минуют пункт связи.
Мозель борется с искушением забежать туда. Там же еще какие-то канониры с 1/96.
Но одного взгляда достаточно: тяжелый бетонный подвал провалился. «Значит, все мертвы», – думает он.
Выше этажом – офицерская квартира.
Над ней больше нет крыши. Дом пробит до самого подвала, хотя перекрытия еще стоят.
В углу этой руины посреди щебня стоит комод с зеленой плюшевой накидкой. В рамке фотография: жена Мозеля.
А, без толку!
Рывок – и они на месте. Слава богу, за развалюхой парни, а с ними офицерские лошади.
– Капитан, такого точного обстрела тут у нас еще не было!
Мозель дергает лошадь за узду, вскакивает в седло и уносится галопом прочь.
Капитан Мозель скачет:
«Да уж, мальчик мой, не привык поди-ка к войне, давай сюда, давай-ка, постой, не брыкайся. Нет, нет, вот сюда, налево, за угол. Ого, хороший галоп! Но если ногу сломаешь, я ни при чем, запомни. Ох ничего себе, отличный калибр! Ба-бах, воткнулся! Черт раздери, дымится! Тихо, тихо, ты весь в поту. Оп-па, на волоске! Вот видишь, уже и насыпь, железная дорога. О! Дом мадемуазель Лилли тоже горит, бог ты мой! Хотелось бы знать, что за радость этим ребятам получать по крыше от своих же земляков. Святые угодники! Не, здесь мы никуда пройдем. Так, погоди… а теперь давай, полегче… Да, да, хорошая лошадка… Так, спокойненько, побудем здесь, за фронтоном, пока обезьяны не переведут свои сраные орудия куда-нибудь еще. А вон и еще прилет! Ох! Прошел между проводами! Эх, там же в огороде был лук. А… c’est la guerre[28]. Бога ради, где же Штойвер? Наконец-то они подвыдохлись. Лейтенант Штойвер! Да не брыкайся ты так! Эх, привыкнешь! Ну, не мотай-ка мне тут головой! Так, давай, теперь прокатимся твоим отличным галопом до батареи. Чистое поле… Может, все-таки спрятаться в канаву? Господи, ну конечно, это газ. Мерзко выглядит. А теперь поторопимся! Только б ребята защитные маски на хари привязать не забыли. Бог мой, туча уже до шестой батареи дошла! Бедные пацаны. Немыслимо, почему здесь пехота без резерва. Несколькими пулеметами не управишься. А газ ядовитый? Вот была бы срань. Давай уже. Нет, нет, брыкаться нельзя. Вот, хорошо, голову прямо, смотри-ка, отличный галоп! Божечки… дома на огневой позиции зажгло. Да, малыш, и, если это будет стоить нам жизни, всё будет напрасно. Туча всё ближе. Знали бы вы, что это за мерзкая желтая хрень. Повязка… себе тоже пора надеть? В конце концов, это глупо. Ну, а где будка обходчика? Черт, снесло ее. Шаг в сторону – и не пройти. Глянь-ка, кучка пижонов палит из пулемета. Не, погоди, здесь рискованно. Вот, пошли. Ну, не боись! Скоро на месте. Черт, приспичило этим обезьянам палить по дороге! Отпустить, что ли, лошадь? Штойвер? У него что, совсем страху нет? Ага! Что ж, повезло. Прямо в метре от него. Вон он, Штойвер, глянь, этот, с усами. Яйца курицу не учат. Срань господня, этот францман словно прямой наводкой бьет. А воняет-то! Пехотинцы называют этот запах „Краковская“. Кра-ков-ская, а ведь красивое слово. Кра-ков-ская. Поэзия войны, да к черту, нам сейчас есть о чем переживать. Что ж, дорогой Фриц, здесь расходимся. Парни на обратном пути тебя изловят. Очень жаль. До свидания. На самом деле не очень приятно. Вообще, интересно, о чем думает лошадь на войне. А тут еще и газовая атака. Газовая атака. Боже, точно ведь, газовая атака. Шестая батарея больше не стреляет. Да, это немыслимо. Хорошо хоть мои стреляют.
Двенадцать сто, ну если добивают вообще. Но Фрике так-то не осёл. Двенадцать сто, тысяча двести, это было четверть часа или полчаса назад, но если францманы умеют бегать, то смогут… Говно собачье! Если меня сейчас кто увидит… но что поделать? Лучше носом в дерьмо, чем… слава богу, с этим управимся…»
– Эй, часовой, где лейтенант Фрике?
«Эх, жалко бедолагу. Из старичков. Что ж, у него дела получше, чем у нас, не о чем больше беспокоиться. Но какое бледное лицо. Не забыть потом снять с него ботинки. Дом вахмистра тоже горит. Где лейтенант Фрике?»
Мозель одним прыжком перескакивает труп часового.
Взгляд направо, налево. Дом над пунктом связи развалило до основания.
И всё же? Слава богу, батарея еще ведет беглый огонь. Приходит вахмистр Бургхардт:
– Капитан, бьем на восемьсот, я сам дал команду. Пункт связистов завалило вместе с лейтенантом Фрике и артиллеристом Райзигером. У меня нет людей, чтобы их откапывать.
Он смущенно разводит руками. Мозель понимает.
Лошадь – прочь. Пускай скачет, куда хочет.
А теперь обойдем орудия на позиции.
На левом фланге орудийный расчет весь цел, стреляют, можно их не беспокоить.
Следующее орудие бьет медленнее. За наводчика унтер-офицер, а наводчик – вместо заряжающего. Управляются как-то вдвоем. Остальные трое кучкой лежат у заднего конца лафета.
Мозель осторожно переступает через них.
Пятое и шестое орудия – похоже, все целы. А вот и нет. Унтер-офицер Лан лежит рядом с колесом шестого, всё тело разорвано. Но еще стреляют.
Первое и второе в порядке.
– Вахмистр, нельзя продолжать огонь на восемьсот без корректировки. У вас что, вообще связи нет?
Бургхардт не успевает ответить. Справа от батареи появляются фигуры, яростно размахивающие белыми платками.
– Герр капитан!
Мозель подносит трубу к глазам: это немцы, приближаются длинными прыжками. Вскоре уже видно: это немецкие артиллеристы.
– Батарея, стоп!
«Да бога ради, мы что же, по своим бьем?»
– Капитан, это канониры с шестой.
От группы машущих отделяется унтер-офицер:
– Капитан, враг прорвался! Мы единственные, кого не сцапали. Во всем виноват газ.
Газ? Ох, черт, газ! Мозель видит, как белое облако подбирается к позиции, оно уже в четырехстах метрах.
– Командир, немедленно орудия на дорогу!
Но как это сделать? Колеса по щиколотку увязли в крошеве, а между ними еще и убитые лежат.
Однако шестая батарея накрылась, облако надвигается, и придется всем постараться.
– Всем орудийным расчетам! Тяните длинными канатами, расчищайте путь заступами!
Облако надвигается!
Получилось. Только третье орудие не хочет сдвигаться. Торчит, как вмурованное, посреди обломков дома.
Пробуют снова и снова. Даже Бургхардт и Мозель хватаются за канат. Вдруг словно градом ударяет в защитный экран. Пулемет!
Пулемет, пулемет? Значит, противник не только прорвался по фронту, он через несколько минут пройдет газовое облако и выйдет сюда, на позицию.
Все залегли пластом на земле. Над ними проносится жужжание, шлепки втыкаются в каменные развалины. И еще, и еще, будь оно проклято, это жужжание!
Тут лейтенант Штойвер, задыхаясь, выворачивает из-за угла по правому флангу. Ползет на карачках.
– Давно пора! – кричит Мозель, сложив ладони рупором. – Я выдвигаюсь к Лансу с теми орудиями, которые вытащили! Вам позаботиться, чтобы оставшееся было уничтожено на месте! Все за мной! Кроме троих, которые с лейтенантом будут курочить этот рыдван!
Словно зайцы, отпрыгивают они один за другим и скрываются прочь.
Штойвер ударяет заступом по стволу. Инструмент сгибается. Он синеет от гнева. «Тогда, к черту, просто вынем затвор!» Он тянет за него и откидывает в грязь. Канониры засыпают в ствол песок и камни. Ну, вот и отлично, получилось. Из этого ствола не постреляешь.
А теперь прочь отсюда, за остальными! Они перепрыгивают через обломки дома и встают, прикрытые ими, на дороге.
Дома кругом горят. Выбитые проемы светятся, как золотая бумага. Свинарник полный: прощай, кровать, прощай, ранец, одеяло и столовые приборы.
У крайнего справа фронтона останавливается вестовой с лошадью на поводу. Над ними разлетается шрапнель. Лошадь вжимает голову себе между передних ног. Едва рассеялся белесый дым, раздается второй удар. Здесь, пока дома еще стоят, еще есть укрытие от осколков. Скученным стадом вся батарея сидит на корточках.
Третий, четвертый взрыв.
Капитану приходит в голову блажь:
– Надо тоже стрелять! Командиры расчетов!
Когда они собираются вокруг него на корточках, Мозель говорит:
– Командирам орудий работать самостоятельно! Нужно дать хотя бы один залп! Строимся вдоль дороги в Ланс, по возможности прикрываемся домами. Напихайте на лафеты столько снарядов, сколько сможете увезти!
И вот они снова на пылающей позиции. Корзины с боеприпасами переходят из рук в руки. И вот:
– Канониры, к орудиям! Выкатываем!
Пушки стреляют.
Мозель и Штойвер впереди.
– Тащите передки! – кричит капитан вестовому. Тот скачет прочь.
Оба офицера за ним. Бегут, пригнувшись. Выбравшись на одну из улиц Ланса, они видят, что повсюду бушуют взрывы. Движутся ползком до ближайшего крылечка. Укрылись.
– Как протащить сюда орудия?
Мозель всматривается в просвет улицы.
Повезло. Первая пушка уже заворачивает. Один канонир держит на плече хвост лафета, остальные толкают вперед за сидушки и спицы колес. Браво. Кажется, никто и не думает о вражеском огне.
– Штойвер, батарея работает блестяще!
Теперь остальные… Живей, живей, пара сотен шагов – и мы им покажем, что мы еще здесь!
Командир первого орудия вскакивает. Кровь хлещет у него изо рта. Какая жалость!
Остальные обходят его, продвигаясь всё ближе.
Оба офицера выходят из укрытия и идут рядом с ними.
Шрапнель летит уже слишком далеко и высоко. Она безвредна.
Навстречу им штурмовым шагом идет пехота из Ланса. Две длинные шеренги прижались к домам с винтовками в руках, готовые открыть огонь.
Они не обращают друг на друга внимания.
Наконец:
– Батарея, стой! А вот теперь, ребята, можно стрелять!
По правой стороне улицы два орудия, а по левой – три, очень близко друг к другу. Мозель сам сел за наводчика, а Штойвер дальше, с другой группой.
Все в напряжении.
Обстрел противника ушел с улицы. Кажется, перекинулся в район вокруг церкви. Там непрерывно гремит.
Тишина на переднем крае мучительна. Что-то же должно произойти… Газ должен быть виден. Или пехоте, которая выдвинулась вперед, придется вернуться. Или враг должен наконец появиться.
Ничего не происходит. Ждут.
Батарея ждет, минута – как час. Ждет десять минут.
А вот и газ. Точно же газ? Жидкий туман вползает в створ улицы.
Мозель отрывается от подзорной трубы. Кричит:
– Надеть защитные маски!
Все нацепляют марлевые повязки.
И вот это газ? Взгляды прикованы к облаку.
Выглядит зловеще. Колышется, качается, местами клубится пеленой на ветру. Рассеивается.
– Герр капитан!
Приближаются плотные группы каких-то солдат.
Пехота возвращается? Или окружение? Тогда, вероятно…
Мозель всматривается в трубу. Вдруг ревет, вскипая:
– Парни, противник! Англичане! Целься! Стрелять, только если сможете попасть, бережем снаряды!
Целься, целься, целься!
– Огонь!
Целая толпа взлетает на воздух. С первого же выстрела.
Взгляды прикованы к этой группе. Один англичанин всё стоит на коленях. Ясно видно, как он встает. Затем, пытаясь отскочить, падает навзничь на камни.
Еще одна группа подходит.
Начинается охота. Огонь! Огонь!
Орудия начинают соревноваться. Пожалте, вы уже отстрелялись, теперь наша очередь. Огонь!
Но враг не останавливается. Англичане кажутся растерянными, они и не думают стрелять в ответ.
Современная бойня: загоняешь скот в переулок, сперва пошире, дальше поуже, а в конце – смерть. И никуда не свернуть, потому что сзади напирают.
Всё новые плотные группы, еще и еще. Наконец те, кто впереди, видят погибших товарищей, хотят отступить. Но сзади на них напирают. Гора трупов посреди улицы становится всё выше.
Батарея 1/96 с каждым залпом делается всё проворнее.
Тут тебе ни укрытия, ни осмотрительности, ни страха. Всё – как на плацу: пехота, шагом марш!
Невероятно, но цель, эти живые люди… они дают убивать себя без всякого сопротивления.
Враг наконец понял, откуда настигает смерть. Слева, со стороны их прежней позиции, на батарею обрушивается пулеметный огонь.
Фланкирующий огонь! Канониры прижались к земле. Узнать бы только, где этот пулемет!
Мозель ползет вперед. Несколько раз пытается поднять голову. Но пули секут воздух, лишая возможности поднести трубу к глазу.
– Всем в укрытие! Отставить огонь!
А вот и второй пулемет завыл. А справа еще и третий.
Мозель не может сделать даже несколько шагов назад к первому орудию. Всех как пригвоздило.
Ждут.
Вдруг возле третьего орудия кто-то кричит: «Ма-а-ам-ма-а-а!»
Ему сейчас не помочь. К тому же он дико брыкается, а его ведь еще перевязать нужно.
Всех как пригвоздило. Кто голову поднимет, тому каюк.
Ждут.
Вдруг шум. Со стороны Ланса. Мозель щурится. Ради всего святого, передки сюда идут. Если они окажутся между пулеметами, всё кончено.
Передки? Да. Громыхают колесами достаточно громко – слышно всем. Есть лишь один способ их спасти: по одной оттащить пушки подальше. Кто погибнет, тот уж погибнет.
Команда подана. Ее передают по цепочке: «Отходим! Навстречу передкам!»
– Если сможете, осторожно помашите платком, чтобы Холлерт заметил!
Пушки медленно отползают, словно толстые черепахи. По сантиметру солдаты сдвигают колеса, дергая за них вытянутыми руками. Штойвер выгибается с белым платком в зубах, носом почти в канаве. Подает сигнал.
Передкам стоять!
Только бы сектор пулеметов не сдвинулся к ним.
Нет.
Батарея отходит, еще на сантиметр. И вот тяжелые стволы набрали разгон и сдвинулись уже на несколько метров дальше. Еще быстрее. Еще быстрее, всё дальше и дальше назад.
Передки жмутся к домам: два справа, три слева.
Пулеметы взбивают пыль, крошат камень, но в одном и том же месте.
И вот:
– Передки! Назад! Батарея, рысью!
Рысью!
Из-за поворота улицы появляется командир полка. Со штабными. Мозель докладывает, в том числе о потере шестой батареи.
Размышления недолги:
– 1/96 занять позицию и укрыться вон там, в саду. По возможности вести наблюдение участка предыдущей позиции. Надо переждать!
Капитан передает приказ Штойверу:
– Там сад, за деревянным забором. Направление туда, батарея галопом вперед, орудия накрыть, передкам вернуться с дороги к Аннаю. Связь наладить!
Врага больше не видно. Молчание полное. Газовое облако рассеялось.
– Жалко шестую, – говорит командир. – Полк сильно обескровило за последние дни. Как думаете, сможем орудия вызволить? Позаботьтесь об этом сегодня ночью, капитан Мозель.
– Слушаюсь, герр подполковник.
– И немедля найдите пункт для наблюдения. Линию до штаб-квартиры надо проложить. Туда, за церковь, в бывшее саперское казино.
Он уходит.
Мозель едет верхом вслед за батареей.
3-е бюро Генерального штаба
№ 8. 565
14 сентября 1915 г.
Секретно
Командующим генералам:
Моральный дух войск и их жертвенность важнейшим образом обеспечивают сплоченность при наступлении. Французский солдат действует тем храбрее, чем лучше понимает значение наступательных операций, в которых он принимает участие, тем больше доверяет он мерам, предпринимаемым командованием. Засим надлежит, чтобы офицеры всех рангов начиная с сегодняшнего дня разъясняли подчиненным благоприятные условия, при которых состоится предстоящее наступление французских вооруженных сил. До каждого должны быть доведены следующие пункты.
1. Мы должны атаковать на французском театре военных действий, чтобы выбить немцев из Франции. Мы не только освободим наших соотечественников, порабощенных двенадцать месяцев назад, но и вырвем у врага ценные трофеи в виде наших оккупированных территорий[29]. Кроме того, убедительная победа над немцами заставит нейтральные страны склониться на нашу сторону и заставит противника замедлить свои действия против русской армии, чтобы противостоять нашим атакам.
2. Всё сделано для того, чтобы грядущее наступление можно было предпринять значительными силами с мощными материальными ресурсами. Всё возрастающее значение оборонительных сооружений, всё возрастающее применение территориальных подразделений на фронте, увеличение количества английских войск, высадившихся во Франции, дали Главнокомандующему возможность отвести большое количество дивизий с фронта и держать их в готовности к атаке – численностью, равной нескольким армиям. Эти силы, как и те, что сейчас находятся на фронте, располагают новейшими совершенными средствами ведения войны. Количество пулеметов увеличилось более чем вдвое. Полевые пушки, заменяемые по мере износа новыми, имеют значительный боезапас. Количество обозов увеличено – как для доставки продовольствия, так и для переброски войск. Тяжелая артиллерия, основное средство нападения, подверглась значительному усилению. Укомплектовано и подготовлено значительное число батарей тяжелого калибра с прицелом на предстоящие наступательные операции. Суточный запас боеприпасов, предусмотренный для каждого орудия, превышает наибольший из когда-либо зарегистрированных резервов.
3. Настоящее время особенно благоприятно для генерального наступления. С одной стороны, армии Китченера завершили высадку во Франции, с другой стороны, в последнее время немцы отвели войска с нашего фронта, чтобы использовать их на русском фронте. Немцы располагают очень скудными резервами за узкой линией своих окопных позиций.
4. Атака должна быть всеобщей. Она будет составлена из нескольких крупных одновременных атак на протяженных участках. В ней примут участие значительные силы из состава английской армии. В наступлении также примут участие бельгийские войска. Как только противник будет измотан, войска на участках фронта, остававшиеся до тех пор бездействующими, поочередно осуществят атаки на него, чтобы довершить его дезорганизацию и довести его до полного рассеяния. Задачей всех наступающих войск будет не захват переднего края окопов противника, но прорыв – без передышки, днем и ночью – сквозь вторую и третью линии его обороны с выходом на открытое пространство. В этих атаках примет участие и кавалерия, дабы, опередив пехоту, закрепить успех. Одновременность атак, их сила и протяженность фронта не позволят противнику сосредоточить в одной точке свою пехоту и артиллерийские резервы, как он смог это делать на севере Арраса. Эти обстоятельства обеспечивают успех.
Распространение этого сообщения в войсках непременно поднимет их дух до уровня требуемых от них жертв. Потому абсолютно необходимо, чтобы доведение данных положений до сведения осуществлялось с полной убежденностью.
На заброшенной позиции 1/96 в подвальном помещении пункта связи сидят лейтенант Фрике и Райзигер.
Раз за разом пытались они пробиться наружу, освободиться. Не вышло. Дверь подвала просела, раму зажало, вся лестница завалена обломками рухнувшего дома. Окошко на улицу тоже засыпало слоем не в один метр. Так что стараться без толку.
Утешение лишь одно, хоть и слабое – где-то в завале должна быть щель: с улицы в подвал попадает луч света толщиной с руку. А может, и нет никакого утешения. Спятить можно от злости: видеть дневной свет, но выбраться к нему никак.
Гнев понемногу переходит в отчаяние: в ловушке без всякой надежды. Заперты тут без дела. И чем это кончится? Расчет простой: помрем с голоду или, в лучшем случае, дождемся повторного обстрела, который быстро положит делу конец.
Фрике шастает туда-сюда уже с полчаса. Руки в карманах. Туда-сюда. Ногу то на дверь подвала поставит, то на наружную стену, за которой должна быть дорога. Туда-сюда.
Наконец садится на пол в углу. Скрещивает ноги, глядя перед собой.
Райзигеру хочется как-то смягчить безнадежность их заключения. Он устраивает праздничное освещение, прилепляя свечки на столе, весь их запас. В итоге горит шестнадцать огоньков. В комнате ослепительно светло. Так, по крайней мере, больше не видно дневного света. Райзигер принимается бегать. Рысью, руки скрестив на груди, то вверх, то вниз. Еще бы не стояла такая мертвенная тишина кругом.
Он подходит к лучу света и прикладывает ухо к дырке – там слышен частый пулеметный огонь.
Что там может происходить? Он поеживается. А? Что? Кто-то говорит? Точно, это ж лейтенант. Совсем забыл про него.
– Райзигер, зачем вы устроили это дурацкое освещение? Похоже на похороны.
Райзигер гасит свечи.
Только две остаются гореть.
– Нет, Райзигер, так совсем безнадега. Зажгите их лучше обратно.
Готово дело.
Фрике встает:
– Как вы себе представляете дальнейшее развитие этой сраной ситуации?
Райзигер стоит по стойке смирно.
– Не могу знать, герр лейтенант.
– Непонятно, почему нашей батареи совсем не слышно?
– Как скажете, герр лейтенант. Полагаете, герр лейтенант, они будут еще стрелять? Может, отсюда просто ничего не слышно.
Фрике орет в ярости:
– Бардак! Сидим тут, как обезьяны в клетке, а там неизвестно что происходит.
– Герр лейтенант видел газ?
Газ? В таком случае батарея могла быть уже давно разгромлена. «Может быть, – думает Фрике, – мы тут сидим меж двух огней. Противнику остается только бросить в наше прибежище ручную гранату через эту светящуюся щель, и тогда всё, спокойной ночи».
– Да уж, Райзигер, – говорит он как ни в чем не бывало. – Может, лучше застрелиться? Нам уже не выбраться из этой коробки. Так зачем оставлять это развлечение французам?
Для Райзигера Фрике – воплощение хорошего офицера. Такого лихого еще поискать.
Тем более ошеломляющим кажется его предложение.
Но дальше всё развивается хуже, чем они могли себе представить.
Райзигер недоверчиво смотрит на Фрике. Тот глядит на свечу и теребит кобуру:
– Ну, Райзигер, что думаете? Ну серьезно же…
Он замолкает. В щель отчетливо слышны приближающиеся шаги.
– Так-с, есть там кто? – Он тянется вверх.
Отскакивает, шепчет:
– Коричневые обмотки, вот дерьмо!
Толкает Райзигера в угол и сбивает свечи.
– Это они, это томми[30]. Теперь я вообще ничего не понимаю. – Он прислоняется к стене, тяжело дыша.
У Райзигера дрожат колени.
Мысли: «Бога в душу, что вообще творится, но главное, что мы можем сделать? Если сейчас закричим, наверняка получим гранату в харю. Если не закричим, окажемся у врага в тылу и медленно погибнем. Но есть и третий вариант: противника выбьют с позиции. Это может стать спасением».
Так что ничего не остается, кроме как тихонько сидеть здесь, прислонившись к стене, и ждать.
Порой Фрике пробирается обратно к щели. Больше ничего не видно и не слышно.
Всё, что можно заключить, это то, что светит солнце.
Позже: красный луч света, значит, закат.
Позже: а теперь темнота.
Фрике и Райзигера охватывает сильная усталость. Но спать невозможно. Камни и штукатурка продолжают осыпаться со стены. И это всякий раз заставляет очнуться.
Накануне величайшего сражения всех времен командир гвардейской дивизии желает своим войскам удачи. Ему нечего добавить к обнадеживающим словам командующего, оглашенным сегодня утром. Но хотелось бы, чтобы все вы запомнили две вещи:
1) что судьба будущих поколений англичан зависит от исхода этой битвы,
2) что от гвардейской дивизии ожидаются большие дела.
Как гвардеец с более чем тридцатилетним стажем службы он знает, что ему больше ничего добавлять не нужно.
Где теперь находится противник спустя двенадцать часов после начала атаки, сегодня, 25 сентября 1915 года, в четыре часа дня?
Много догадок строится на новой огневой позиции 1/96. Всё произошло так быстро, что никто толком и не понял, что происходит. Газ? Ну да, конечно, сомнений нет. Все видели большие серые облака, поднятые ветром. Потом густые тучи поглотили шестую батарею. А еще что? Например, пехота задохнулась от газа или ее просто разбили?
Возле орудий оживленные обсуждения.
Единственное осязаемое во всём этом – это англичане, которых перестреляли посреди улицы. Всё остальное было совершенно непонятно. И прежде всего, оставался нерешенным жизненно важный вопрос: есть ли впереди нас еще немецкая пехота или нет? А точнее: может ли так случиться, что противник вдруг появится здесь, на позиции, и попротыкает нам штыками животы или его остановят впереди? Пехота шла первой, это все видели. Но если вдуматься: это максимум мог быть батальон. Этого хватит для прикрытия?
Вообще непонятно, почему противник не стреляет. Ничего, ни единого снаряда не летит, даже туда, за огневую позицию, по городу.
Всё громче пожелания, расспросы и тревоги: вернуться бы на старую позицию, посмотреть, что там впереди делается.
Идиотское положение. Капитан пропал со Штойвером в одном из домов. Так что никаких новостей от них не добиться. Поэтому всё больше любопытных приковывал к себе вахмистр Бургхардт. Он сидел на месте наводчика четвертого орудия, удобно откинувшись назад, а унтер-офицеры стояли вокруг него. Он болтал без умолку. Порой можно было уловить какое-то слово.
Рассуждал он очень важно:
– Враг, должно быть, прорвался, иначе никакие англичане не смогли бы появиться рядом со старой позицией. Но потом дебилы, видимо, растерялись, и наша батарея показала им, где раки зимуют. По моим оценкам, эти кретины сейчас сидят в наших подвалах и едят наши консервы. Хорошо хоть дома сгорели над их головами, а то наверняка какой-нибудь пижон валялся бы на моей койке.
Противник в подвалах на нашей прежней позиции?
Солдаты вытянули шеи.
– Если это правда, – сказал Ауфрихт Георги, – то мы даже не сможем похоронить Райзигера и Фрике.
Впервые вспомнили, что кое-кто пропал. Кто мертв, тот мертв – тут ничего не скажешь, и если мертвецов нельзя похоронить прямо сейчас, ну что ж, они уже никуда не торопятся.
– Но, может быть, – сказал Георги, натягивая каску, – может быть, Фрике и Райзигер вообще не убиты. Это ж не первый раз, когда кому-то приходится несколько дней сидеть под завалом.
Георги хватает Ауфрихта за руку:
– Точно! Давайте их достанем!
Вахмистр решил, что они сбрендили. Он отказался наотрез. Всё было ясно как день.
– Подождите хоть до вечера. Или у капитана спросите.
Отправились к Мозелю. Тот посмотрел на Штойвера:
– Есть в этом смысл, лейтенант?
Штойвер выплюнул сигарету в сторону:
– Если герр капитан позволит, я тоже схожу.
– Ладно, но тогда еще попробуйте определить, где враг, а где наша собственная пехота. Или подождите, я еще запрошу, что скажут в полку.
Звонок полковому адъютанту:
– Скажите, Линнеман, что там вообще творится? Моя батарея торчит здесь уже три часа, и ничего не происходит. Что? Атака? В общем, я хотел послать лейтенанта Штойвера. Фрике пропал. Ну ладно! Немедленно доложу, что там Штойвер обнаружил. Как там остальные батареи? Что? Да, шестая – вдребезги. Я сам еще не видел лично. Значит, так? Все остальные близ Суше. Ну, не думаю, что там балаган меньше, чем тут. Большое спасибо. Бог в помощь.
Штойверу:
– Ну что, можете идти. Но через час вернитесь. Линнеман только что сообщил, что на этом участке сегодня вечером в семь тридцать планируется контратака. Кстати, в полку считают, что ситуация неопасная. Ну всё, отправляйтесь.
Где же враг?
Сегодня утром противник захватил позиции пехоты под прикрытием облаков газа. Роты по большей части погибли в ближнем бою. Остатки сбежали, едва увидели газ, а затем были перебиты шрапнельным огнем.
Враг двинулся вперед. После того как 1/96 покинула горящую позицию, колонны врага пробыли на ее развалинах с четверть часа. Враг остановился на этом месте по какой-то непонятной причине. Оттуда, опять же по непонятным причинам, он вскоре отошел в передовые окопы, отозванный своими командирами. Единственным решающим фактором мог стать огонь прямой наводкой орудий 1/96, стоявших на подходе к Лансу. Или?.. Нет ничего бессмысленнее случайности!
В любом случае немецкий пехотный резерв, подошедший на замену, с относительно небольшими потерями достиг прежней огневой позиции 1/96 и на время закрепился там.
К этим пехотинцам и вышли Штойвер, Ауфрихт и Георги.
Над заваленным подвалом бывшего пункта связи расположился пулеметный расчет.
Позиция в поле зрения противника. Достаточно приподнять голову, чтобы заставить английские пулеметы застрекотать.
Штойвера это не остановило. Голыми руками он расчистил пошире щель, проникавшую в подвал. Канониры помогали, раздирая пальцы до крови.
– Эй, там!
Снизу никто не отвечал. И всё же: бревна в сторону, мешки с песком тоже. Вниз, в подвал.
– Дайте спичку!
Фрике и Райзигер лежали там. Мертвые? Когда Фрике схватили за плечи и потащили на улицу, он принялся ужасно ругаться. Его разбудили. Удивление, приветствия.
– Слава богу, я выбрался из поганой мышеловки! Надеюсь, батарея еще стреляет, как положено.
Штойвер подтвердил. Фрике высунул шею из подвала и увидел пехотинцев.
– Что ж, тогда могу вам поклясться, что противник был здесь сегодня утром. Я точно видел английские ботинки и английские обмотки. Господи, Райзигер ведь еще здесь!
Тот лежал под столом. Его подняли.
Он отреагировал так же, как и Фрике. Даже посильнее: огрызнулся, ударив Георги кулаком в лицо, но быстро пришел в себя и пожал товарищам руки:
– Ну надо же, подвезло!
– Если сейчас же не дадите поесть, кого-нибудь сожру, – прорычал Фрике.
– Никогда не был так голоден, – прошептал Райзигер.
Георги полез в карман:
– Могу только это предложить господину лейтенанту.
В руке у него было что-то черное. Сыр эдамер, который он носил с собой несколько дней.
Отлично! Грязь соскоблили ножом, Фрике отломил кусок и поделился им с Райзигером. Жрали как животные.
И вот назад.
Шли гуськом вдоль домов к новой позиции. Зашлепала пулеметная очередь! Но проскочили. Товарищи были очень рады. Никто ведь не верил, что они еще живы. Один Мозель был спокоен. Когда Фрике отрапортовал, капитан даже не отложил газету. Только сказал:
– Фрике, вы меня подвели. Разве так можно? Ладно, вперед на службу! Нынче вечером с нашей стороны должна быть контратака. Ее перенесли на завтра. Точное время сообщат. В любом случае расчетам спать при орудиях в полной готовности. Лейтенант Штойвер останется на ночь при мне. Вам занять наблюдательный пункт на трубе, вон там, по правой стороне улицы на нашей прежней позиции. С собой возьмите Райзигера и еще одного добровольца. Немедленно проложить телефонную линию к батарее. Всё, спасибо.
Странный прием. Фрике разозлился. Резко хлопнул дверью, доброжелательно взглянул на Райзигера.
– Да, – сказал он, – ничего не поделаешь. А мы всё-таки привыкли друг к другу. Можно и переночевать опять вместе. Доложите сержанту, что с вами в наблюдение пойдет еще Ауфрихт. Возьмите аппарат и что-нибудь поесть. Или всё-таки… пайки же должны принести с передков… идите тогда к своему орудию. Я за вами пришлю.
Принесли паек. На передках и обозных телегах привезли боеприпасы, а заодно хлеб, мармелад и сыр. Холлерт сидел на козлах.
Он созвал батарею и, отрапортовав Мозелю, зачитал под фонариком приказ по батарее:
«1. На отдых 1 октября идут унтер-офицер Шульц, канониры Шлихтинг и Кунц.
2. Неоднократно имело место, что солдаты самовольно реквизировали продукты и одежду у гражданского населения Ланса. Это строго запрещено.
3. Канонира Райзигера произвести в звание сверхштатного ефрейтора[31].
4. Дивизионная вошебойка закрыта до 1 октября по причине ремонта.
Разойдись!»
Лейтенант Фрике подзывает Райзигера с Ауфрихтом и отправляется с ними в путь.
По приказу капитана наблюдательным пунктом стала дымовая труба бывшего карьера над их прежней позицией. Райзигер и Ауфрихт прилаживают кабель к телефону и разматывают его отсюда к позиции.
Труба стоит в чистом поле. У подножия дверь. Фрике с солдатами открывают ее. Это непросто – отовсюду свистят пули. Наконец сработало: они внутри. Там просто черная дыра. Зажигаешь спичку, и видно черную круглую стену, похожую на жерло. И вот отсюда надо наблюдать? Это возможно, но только если сидеть наверху дымохода.
– Нет, – говорит Фрике, – я не спятил еще. Если попробуем забраться, шеи себе переломаем. Соедините меня с позицией.
Слава богу, связь в порядке. Фрике пытается объяснить Мозелю, как трудно в темноте забраться в дымоход на высоту в сорок метров.
Ничего не поделаешь, Мозель уперся. Он явно еще раздражен тем, что Фрике и Райзигера не было с ними в тот день. Артиллеристам слышен его резкий голос:
– Официальный приказ! Точка!
Так что ничего не поделаешь. Снова зажигают спичку. Замечают, что внутри в стенку вделаны проушины для подъема наверх. Что ж, придется взобраться потихоньку.
Телефон пока оставляют внизу с Ауфрихтом. Фрике поднимается, Райзигер следует за ним. Нелегкая работка. Не столько страшно, сколько противно, потому что темно. Наконец они наверху. Свисают, уцепившись за край, на высоте сорок метров над землей, над полем, где не разобрать своих и врагов. Зрелище потрясающее. Они даже забывают, что одна ошибка, неловкость рук – и можно упасть в шахту с этих сорока метров. Забывают, что есть война. Просто смотрят.
Обзор широкий. Виднеется мощный фейерверк. Горизонт кажется очень близким. Повсюду сверкает. Повсюду вырывается пламя. Белые вспышки тонкими дугами пробегают на фоне черного неба, воспламеняются огромными солнцами, медленно опускаются обратно к земле. Красные лучи взмывают, превращаясь в светящиеся шары. За окраиной Суше вся земля в огне.
Фрике первым смог заговорить:
– Ну, что скажешь, Райзигер? Красиво?
– Да, герр лейтенант, – Райзигеру хочется добавить «…если б еще не было войны», но это кажется неуместным, фальшивым, и он проглатывает второе предложение.
– Да уж, Райзигер, давай теперь обустроимся. Только вот как? Лучше сперва сползаем вниз. Надо бы здесь приделать нормальную площадку или что-то в этом роде. Не будешь же сутки висеть вот так, руками на краю.
Когда спустились, он приказывает вызвать с позиции плотника и каменщика с досками, также нужна стереотруба.
Наблюдательный пункт готов к следующему дню. Метра на полтора ниже края дымохода приделывают площадку, достаточно прочную, чтобы удержать троих. Стереотруба установлена прямо над краем.
Когда восходит солнце, Фрике замечает, что окрестности прекрасно просматриваются. Докладывает, что пункт готов. Вскоре Мозель приходит с двумя связистами:
– Вы идете на позицию. Наша контратака начинается в семь десять утра, без артподготовки.
Фрике возвращается неохотно. Теперь они не увидят ничего из того, что будет разыгрываться между двух линий окопов.
Вместо этого они видят кое-что другое, нечто очень странное. Улица, по которой они проходят – та самая, где вчера перестреляли британцев, – кишит мирными жителями.
Откуда они все? Отсиживались по подвалам?
Те стоят, расставив ноги, руки за спиной, прижавшись к стене. С любопытством оборачиваются на немцев. Поджимают губы, насмешливо, вызывающе. Дети смеются.
Фасады домов в одночасье преобразились. К крючкам ставен, к дверным ручкам, к каждому гвоздю привязаны цветы. Ярко горят астры и флоксы. Где в стенах осталось пулевое отверстие, его покрыли зеленью и украсили цветами. У крылечек повсюду стулья, тщательно убранные белыми или цветастыми покрывалами. Тут же цветы, горшки с геранями, розы в вазах.
Что тут творится? Что это значит?
– Какое-то колдовство, – говорит Фрике. – Вы когда-нибудь видели такое?
Он приближается к группе женщин. Спрашивает на хорошем французском, что бы это значило, указывая на цветы.
Множество глаз смотрит на него дерзко и пронзительно, и так прямо, как ни одна женщина или мужчина из числа гражданских уже несколько месяцев не смотрели на немецкого солдата.
Но губы их сжаты. Ответа нет.
Ситуация позорная и постыдная. Фрике говорит: «Вот компашка!» – и идет дальше. Через несколько домов спрашивает снова:
– Зачем цветы? Если не скажете, я вам устрою на орехи!
Улыбаются. Но ни слова.
Фрике вырывает из ставни букет белых хризантем и бьет ими девушку по лицу. Пинает по стулу. Осколки цветочной вазы с грохотом падают на землю.
Снова улыбки. Ни слова.
Солдаты вскипают от злости:
– Ничего не поделаешь с этими свиньями! Пошли дальше.
Фрике злобно смеется:
– Знаете, что они задумали? Гаденыши воображают, что сегодня будут встречать своих земляков с цветами. Ну пойдемте, надо быть у батареи, когда начнется. – При этом он плюет на оконное стекло.
На позиции орудия уже готовы к стрельбе.
Вся батарея ждет.
Семь часов. Семь ноль пять, семь ноль девять. Спустя минуту пехота попытается отбить прежнюю позицию.
Больше ни к чему смотреть на часы: гремят выстрелы. Тявкают пулеметы. Слышны разрывы ручных гранат. Воздух дрожит, разбиваясь на тысячи кричащих осколков.
Если б можно было что-то сделать!
Если б можно было что-нибудь увидеть!
Артиллеристы выжидают, не в силах вымолвить ни слова, вслушиваются.
Ну, когда уже команда от капитана?!
Фрике и Штойвер на правом фланге, с телефоном. Тоже молчат.
Грохот вдали нарастает волнами. То пронзительно и громко, вздымаясь к высшей точке, то вновь вразброд, рассыпчато, словно заикаясь.
Получается?
Кто достаточно долго на фронте, тот знает, что взять траншею, расположенную в трехстах-четырехстах метрах перед вами, можно либо за десять минут, либо никогда.
Десять минут давно прошли.
Огонь не стихает. Тревога в батарее растет. Всех уже лихорадит: вот сейчас бы выстрелить! Неважно куда, просто высвободить это поганое напряжение.
Ага, вот лейтенант Фрике берет трубку.
На него обращены взоры всей батареи.
Разговор долгий. Наконец вешает трубку. Оборачивается к Штойверу. Всем, вплоть до последнего орудия, понятно каждое слово:
– Похоже, атака провалилась. Вражеские окопы взяты только в нескольких местах. Нам пока не разрешают стрелять, чтобы не побить собственную пехоту.
Всё тот же треск. «Атака не удалась? М-да, ничего не поделаешь». Постепенно шум наскучивает.
Наконец слышится какой-то новый звук. Что это?
По улице, виднеющейся между двумя домами, выдвигается трусцой новая пехота с винтовками наготове. Резервы.
Зрелище завораживает: значит, те батальоны, что бросили в бой сегодня утром, уже разбиты?
Райзигер смотрит на запыхавшихся солдат. Многие с бородами, среди них почти сплошь очень молоденькие офицеры, с пистолетами в руках. Бедолаги. Он вспоминает гражданских на улицах, с цветами на окнах и крылечках. Надеюсь, у наступающих достаточно времени, чтобы повыбрасывать этот чертов хлам.
В воздухе раздается вой. Пожилой офицер вскидывает руки и падает навзничь. Шестеро пехотинцев падают, дергаясь и вытягиваясь. Напирающие следом пробегают мимо них.
Враг бьет шрапнелью! Она начинает рассеиваться, над домами появляются белые облака. Наконец пехота прошла. Теперь снова есть время на другие дела.
Залпы орудий? Райзигер подталкивает соседа:
– Слышишь? Тихо, как в гробу.
– Если капитан говорит, что контратака не удалась, то кто будет стрелять? Дружище, у нас, артиллеристов, дела получше, чем у пехоты.
«Да, – думает Райзигер, – у нас дела получше. Там у них пара шрапнелей – и бегом на пулеметы».
Он смотрит на Фрике. Тот снова кладет трубку:
– Всем внимание! На данный момент дело в тупике. Батарее временно разойтись!
На данный момент в тупике? Итак, всё пропало.
– Полный бардак.
Сосед ничего не понимает:
– Я бы предпочел, чтоб обед поскорее привезли.
Проходят часы. С грохотом приближается полевая кухня. Дают фасолевый суп. Поев, артиллеристы достают из шинелей карты. Повсюду болтовня. Фрике и Штойвер прогуливаются без дела. Райзигер, который понятия не имеет, как играть в карты, вмиг спускает жалование за прошлый месяц.
– У тебя ж теперь есть надбавка, герр ефрейтор, – смеется ему один из выигравших. Кругом хихикают:
– Эй, ну что, еще разок? Погоди, вот будем на отдыхе…
Унтер-офицер достает из ранца две пуговицы:
– Приделайте их уже себе на петлицы![32]
Пять минут спустя их закрепили с помощью спичек: ефрейтор Адольф Райзигер.
Кем только не побываешь!
Райзигеру приходит в голову, что из тех добровольцев, что ушли с ним на войну, больше половины уже стали унтер-офицерами, а человек шесть уже и лейтенантами.
В карты больше играть не хочется.
Ближе к вечеру капитан передает, что в ночном карауле офицеры не требуются. Достаточно унтера и двух солдат.
Часов в восемь вечера приносят хлеб, сыр, ливерную колбасу в жестянках, две большие кастрюли кофе и полевую почту. Чуть позже все заворачиваются в одеяла. Ночь холодная, спится плохо. Разговаривать никому не хочется.
В одном из домов по левой стороне горит свет. Там капитан с лейтенантами.
– Давно не видел такого бедлама, как сегодня утром. Так и не получилось выбить эту кучку из траншей. Вопрос в том, чем это обернется. Фрике, начиная с завтрашнего утра в четыре часа утра прошу вас снова заступить в наблюдение вместе с Райзигером и Ауфрихтом.
Ночью не становится тише. Кругом темнота прорезана длинными трещинами шумов. Выстрелы. Крики. Шепот. Грохот. Шаги. Марширующие, неустанные, монотонные, шаркающие каблуками. Райзигер вытягивается: кажется, звуки проходят сквозь него, мимо него. Шаги, бредущие колонны. Всё движется к фронту, идет прямо тут. А завтра будет еще больше.
Он думает о гражданских. Их невозможно себе представить посреди этой тревожной ночи. Когда солнце взойдет, вместо них встанут солдаты, один за другим, в ожидании врага. Тогда их цветы исчезнут!
Цветы. Его мысли уперлись в этот предмет. В то, что этот женский жест был красив, как и их гордость, их бессмысленная уверенность в своей победе.
Вспоминается девушка из Анная. Мари. Она сейчас спит? Или сидит у въезда в деревню вместе со старухой, тоже ждет? Когда в три часа ночи Фрике вызывает его, он всё еще не спит.
В три тридцать они с Ауфрихтом уже стоят на площадке внутри трубы.
Небо бесцветно. С восточной стороны (Райзигер думает: «Там Германия») – ровная желтизна. Ни облачка.
– Если утром пойдет дождь, дело уже наполовину выиграно, – говорит Фрике с ухмылкой. – Уж это мы устроим.
Телефон гудит.
– Наблюдение 1/96 на проводе.
Приказ из полка.
– Красно-зеленые сигнальные ракеты на участке означают газовую атаку, – повторяет Райзигер себе под нос.
Ах, точно, об этом-то и забыли. И правда, бывают же газовые атаки, вернее, была уже газовая атака. Сегодня опять будет?
Фрике приказывает батарее приготовиться открыть огонь и командует несколькими позициями. Райзигер и Ауфрихт тоже смотрят через край дымохода. Там в поле вздымается пламя, а затем грохот.
– Наши орудия.
Чуть белеют известковые края позиции, занятой противником.
Снова приказ открыть огонь! Фрике наводит орудия так, чтобы снаряды не задевали подходные траншеи.
Артиллерия противника не отвечает.
– Стоп! Отставить огонь!
Звонит Мозель, спрашивая, есть ли новости. Нет. Всё повторяется заново.
Уже так светло, что видно далеко вперед. Там, вдали, Лоос. Вон маленькая белая ферма, спрятавшаяся в густой живой изгороди. Вон черный горб – угольная куча. «Несколько дней назад, – думает Райзигер, – я был там, теперь там будет спать томми». Вдали – дома и башни Грене. Они плывут на горизонте, подобно кораблям с красными парусами. Ложбина распахнута впереди, как жёлоб. Ее дна не видно даже с нашей трубы.
Фрике принюхивается. Солнце поднимается, как большой красный шар:
– Дождь нам некстати, вот чёрт.
Холодный ветер налетает с вражеской стороны.
Ого, ветер с той стороны идет? Фрике припадает к стереотрубе.
– Ветер со стороны противника, – громко произносит он.
Только он собрался отвернуться, как Райзигер кричит:
– Лейтенант!..
Больше ничего он сказать не в силах. Перед ним в небе пляшут красно-зеленые осветительные ракеты. Зеленый цвет едва различим на фоне утреннего неба, тем более грозно выглядит красный. Со стороны Лооса до самого отвала всплескиваются, пляшут, крутятся красно-зеленые огоньки. Одновременно поднимается сумасшедшая стрельба.
– Газ! – все трое говорят это одновременно.
Насколько по-другому всё это выглядит отсюда, нежели с позиции позавчера! Невооруженным глазом видно, как облако газа поднимается с того места, где прежде была передовая линия противника. Оно очень быстро движется вперед. Англичане выстроились на старой немецкой позиции с винтовками наготове и примкнутыми штыками. В касках. В желтых намордниках. У них есть противогазы! Видны их стекла размером с ладонь и хоботы шлангов.
Картина жуткая. Никто из них не двигается: очевидно, дают газовому облаку пройти над ними.
Телефон. Недолго думая:
– Батарея, к орудиям! По заданной цели! Противник начинает газовую атаку!
Первые снаряды 1/96 бьют по ожидающим англичанам. Фрике приказывает переводить огонь орудий на несколько метров после каждого выстрела. Он воет от радости, когда выходит прямое попадание. Газовое облако его не волнует. Он пристально смотрит в трубу:
– Черт возьми, в точку! Мы отправили к черту минимум полдюжины. Ха, прямо видно, как у них ноги отлетают! Ну, слава богу, теперь и другие батареи стреляют.
Ауфрихт сидит на корточках у телефона, Райзигер смотрит через край дымохода.
Противник стоит под шквальным огнем. Газовое облако не производит отсюда никакого впечатления. Оно совсем не плотное: достигая высоты в человеческий рост, облако становится прозрачным, как жалкий кусочек ткани. Солнечные лучи просвечивают сквозь него широкими золотыми полосами. Наконец оно ныряет в ложбину, которая его полностью проглатывает. Занавес откинут, обзор свободен.
Занавес вверх!
Занавес поднят, Фрике отходит от стереотрубы, хватает Райзигера за воротник:
– Кавалерия!
Кавалерия. Противник атакует кавалерией. Она поднимается из ложбины. Видны серые поблескивающие бляхи, каски – целая цепь, от Лооса до самого угольного отвала. Лошадиные головы покачиваются, коричневатая, черно-белая цепь колеблется от Лооса до самого угольного отвала. Она идет, коричневатая, черно-белая, плотно сжатым комком напирая почти без просветов от Лооса до самого угольного отвала.
Вырвавшись из ложбины, кавалерия сомкнутым строем стремительно переходит в галоп! Всё выше, и вот уже на виду. И вот она стоит, непостижимым образом медля под обстрелом, под дождем и огнем немецкой пехоты, немецких батарей.
Фрике, припав к стеклу:
– Второй ряд пошел!
То же самое – прямо на виду. Из лощины вверх медленно вытягивается масса толкающихся конских тел и всадников. От Лооса до самого угольного отвала.
– Лейтенант! – Ауфрихт кладет трубку, таращится на Райзигера.
– Пускай, пускай… пусть поближе подойдут! – Фрике говорит это хрипло, страшно, ревя. – Пусть поближе подойдут!
У Райзигера дрожат колени: «Вот!»
Ни один снаряд пока еще не падает в поднимающейся, ожидающей чего-то фаланге всадников.
Райзигер, внезапно хватая лейтенанта за руку, вскрикивает:
– Атакуют!
Атакуют. Первая лавина на миг встает на дыбы. Потом вниз. Вверх. Вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, рысью. За ней вторая: вверх, вниз, вверх, рысью, обе ноги одновременно, плотно прижаты, рысью. Рысью. И, вытягиваясь, – прыжок всем строем, ноги лошадей вытянуты, копыта взлетают в воздухе вверх, вниз, в галоп, животы к земле, шея вперед, в карьер! Вперед, в два ряда, к окопам! Всадники, их пики приподняты, и вот опущены, в карьер!
Падает лошадь, одна ломает колено, другая запрокидывает голову, третья перекатывается, кого-то тащит ногой за стремя.
Во весь опор.
В первом ряду образуется брешь шириной в четыре лошади. Еще шесть, восемь, девять опрокидываются в стороны, дергаются, сбиваясь в кучу. В карьер! Неукротимая, непоправимая, неудержимая живая ярость карьера. Ближе, ближе, ближе. От английской позиции, вперед, всё ближе, ближе. Трое наблюдателей на трубе едва переводят дух. Глаза разбегаются: вот первый ряд, второй, там и тут всадники, лошади, первый ряд, второй, во весь опор.
И…
Посреди всего этого – огонь!
Сколько аппаратов гудит в эту секунду?
Сколько голосов кричат: «Кавалерия наступает»?
Сколько команд, резких, железно звучащих, требуют остановить, отогнать, требуют шквала огня перед немецкой позицией, требуют стены пронизывающего пламени?
«Кавалерия наступает!» Каждый прыжок означает приближение на три метра. Всё ближе, карьером!
И вот темп начинает спадать.
Немцы побросали всё, прочь из воронок и окопов, прочь из укрытий, целясь прямо с руки, глядя горящими глазами в глаза лошадям, всадникам, кроваво-красными глазами из мерцающих зрачков. Целься – пли! Ручные пулеметы – пли! Тяжелые пулеметы – пли! Артиллерия – огонь!
И все эти жадные укусы впиваются в громыхающую, глухо стонущую, густую массу кавалерии, несущейся карьером.
Трое на трубе, команда отдана, хрипло передана дальше, и теперь только – висеть на краю.
Драма чудовищного масштаба! Первый ряд и второй ряд уже без просвета, наталкивающиеся друг на друга, скученные, уже единым строем, уже слишком плотно, чтобы двигаться. Режет, топчет, давит, сечет, жалит.
Пулеметами по бьющимся ногам лошадей, зазубренные культи шаркают по земле, шрапнелью в грудь, гранаты под животом, клубки серно-желтого пламени, столбы бурого дыма, фонтаны крови и кишок толщиной в руку, конечности и туловища людей и животных подлетают вверх. И всё это – на всем протяжении от Лооса до самого угольного отвала.
И вот всё это рассыпается на квадраты с просветами между ними. Квадраты, всё еще неуклюже напирающие, ломаются, неловко громоздятся, расшатываются, всё кругом подпрыгивает, вздымается, падает, мечется, ложится. Это размолотые лошади, размолотые всадники – от Лооса до самого угольного отвала.
И это еще не конец. Одна из групп еще пытается повернуть лошадей назад! Там что-то топорщится. Что-то всползает вспархивающими движениями.
Фрике, пронзительно:
– Глядите, Райзигер! Хотят сбежать, вон там! – Пронзительно: – Батарея, беглым огнем, на сто метров!
Сколько же команд сейчас устремляется по проводам: «Беглым огнем! Не дайте никому уйти!»
Беглым огнем. Как тут спастись хотя бы одному всаднику?
Пробудилось безумие, страх на самом краю, самый страшный ужас. Ни одна лошадь не поворачивает. Лишь мертвые по-прежнему напирают вперед.
Все батареи, все винтовки наставлены на них. Одна сотня продолжает падать, другая пытается подняться обратно. Все батареи, все винтовки – против них.
Даже то, что мертво, вновь и вновь разрывается на куски.
Руки поднимаются из плотной, залитой кровью кучи, лица, обезображенные, поднимаются, трепыхаются в корчах.
Целясь прямо с руки, немецкая пехота добивает их точными выстрелами, пока всё не задыхается неподвижно в кровавом месиве.
А что же английская пехота позади, в окопе, отделенная от немцев только этой дымящейся стеной? Ей пришлось наблюдать всё это – гибель своих людей, смерть своих братьев вплоть до последнего человека? Она что, сбежала?
Трое на трубе, нетерпеливо:
– А где английская пехота?
Телефон гудит. Ауфрихт принимает донесение:
– Наша пехота будет атаковать оставленную позицию через четыре минуты. Всем батареям – шквальный огонь!
Фрике, спокойно:
– Огонь переносим вперед, по прежней цели!
Сколько проводов одновременно подают одну и ту же команду? Вся артиллерия их участка открывает шквальный огонь по английской пехоте.
Фрике:
– Сколько еще минут?
Ауфрихт:
– Атака через минуту.
Английская траншея распахана взрывами. И вот немецкая пехота уверенно устремляется вперед, через кровавое болото, по пояс в склизких трупах.
Враг стреляет?
Там кто-то еще приставил винтовку к щеке, едва ли один живой на десять метров – его разорвало брошенными гранатами. Ни одного пулемета, встречный огонь артиллерии нерешителен – одна шрапнель, да та пошла слишком высоко, чтобы достать наступающих.
И вот в ту секунду, когда артиллерия прекратила заградительный огонь, немцы благополучно зашли на свою прежнюю позицию.
Там рубят штыком всё, что может поднять руку. Ручными гранатами – тех, кто пытается выбраться наружу по ступенькам блиндажа. «Операция, – передают телефонные линии на участке от Лооса до насыпи, – проведена в соответствии с приказом». Около полудня трое на трубе свободны. На улицах Ланса и на огневых позициях всё тихо.
Батарея 1/96 сегодня стреляла четыре часа подряд, ни разу не попав под ответный обстрел.
…но прорыв – без передышки, днем и ночью, сквозь вторую и третью линии его обороны с выходом на открытое пространство… Эти обстоятельства обеспечивают успех…
В приказе по полку, объявленном на следующий день, 28 сентября, говорилось, что батарея 1/96 временно выходит состава полка и будет передана в распоряжение командования армии в качестве так называемой летучей батареи.
При этом из нее изъяли два орудия с прислугой для особого применения при формировании новых резервных полков.
Этот приказ стал неожиданностью. Ничего подобного еще никогда не случалось, даже со «старыми воинами». Пошли сплетни, росли сортирные слухи.
Наконец вскоре после объявления приказа был сделан вывод: отличная хрень! «Для особого применения», само собой, не означает, что 1/96 потащат туда, где пожарче, – напротив! Те, кто поумнее, объяснили: нам придется подхватываться там, где в ближайшие недели образуется какой-то бардак.
Всё верно – так всё и вышло.
Капитан был горд этим назначением.
Раздав почту, он произнес необычно длинную речь: командир полка уже после 15 мая назвал 1/96 «железной батареей». И вот новое свидетельство того уважения, которым пользуется 1/96. Каждый должен гордиться этим и отдать все силы, чтобы сохранить это славное звание.
– Вы в курсе, что здесь у нас всё еще одна из самых оживленных точек на Западном фронте. Тем больше я вас прошу, чтобы вы вели себя достойно. Вы обязаны сделать это ради себя и ради павших товарищей. Сегодня вечером батарея перейдет на новую позицию под Суше. Смирно, разойдись!
Суше? Райзигер вспомнил о своем сне. Суше, Каренси, Живанши – они довольно часто упоминались в армейских сводках в последние недели. Хм.
День прошел спокойно. Личный состав был заряжен напряжением, раздражителен, угнетен.
Только когда пришли передки снабжения, громыхание орудий и фырканье лошадей вернули им равновесие духа.
Батарея отправилась в путь. Переход был недолгим, спустя час уже вышли на новую позицию. Это было сельское кладбище.
Перед ними в низине вскипало пламя. Где-то там и находился Суше.
Приступили к обустройству позиций. Насколько это было возможно в темноте, справа и слева от орудий выкопали ямы под привезенные боеприпасы.
Вырванные из земли надгробия, покрытые дерном, образовывали перед орудиями неплохие заслоны.
Укрытий для жилья не было.
Спали прямо под открытым небом. В ту ночь Мозель и Штойвер остались на батарее. Фрике было приказано немедленно наладить наблюдение на пехотной позиции и установить телефонную связь. За телефониста Райзигер.
Батарея 1/96 простояла здесь десять дней.
Райзигер вел дневник. Небольшая тетрадь в клеенчатой обложке с серыми страницами в клетку. Записи было делать запрещено. Но Райзигер вышел из положения, каждые восемь дней отправляя исписанные страницы домой. Это значило, что, даже если он окажется в плену, записи не попадут в руки врага.
Его последние записи:
Бои за Суше были тяжелые. Не проходило суток без того, чтобы противник не пытался прорваться превосходящими силами. У него никак не получалось. Однако оборона обескровила обороняющихся, весь участок кровью залили.
Вместе с налетами, от одной траншеи к другой, с руками, впившимися в глотку врага, вместе со шквалом артиллерии – батарея за батареей – пришел новый ужас: тучи самолетов. Шестеро французов на одного немца. До тех пор солдаты смеялись и провожали шутками каждый самолет. Теперь это стала небесная кара.
Подобно стервятникам, серые птицы выискивали себе жертв. Бедная артиллерия. Стало трудно скрываться и так легко попасть под удар.
1/96. В батарее ежедневные потери из-за случайных прилетов. Но вот, когда однажды ночью пришлось вести заградительный огонь, когда пехота уперлась штыком в горло противника, на место случайных пришли прилеты совершенно точнейшие. Самолет передавал незримые команды, пока две тяжелые французские батареи накрывали 1/96.
Мозель был на позиции. Пытался накрывать в ответ.
Семеро убитых и четверо раненых уже лежали рядом с орудиями. Ответить не удавалось.
Орудийная прислуга отошла в укрытие под кладбищенской стеной. Сидели на корточках, вжавшись в стену, с лицами, бледневшими на фоне полыхающей ночи.
Враг распахал могилы. Они открылись. Мертвецы вернулись к жизни, скелеты подпрыгивали, корчились и кривлялись под ударами снарядов. Страшные часы!
Мозель пытался установить связь со штабом армии: оставаться здесь – безумие. Все линии связи перебиты.
Набрал Фрике, сидевшего в передовом окопе. Линия перебита.
Остается ждать до утра.
Вдруг приказ: «Батарее стоять на месте при любых обстоятельствах!»
И так каждый день. Каждый день убитые.
Однажды враг нанес большой ущерб: два орудия вышли из строя из-за прямого попадания.
Штаб: «Батарее стоять на месте! Два новых лафета будут отправлены немедленно».
Вновь и вновь вечерний доклад Мозеля: «Безвозвратные потери…»
Штаб: «Сожалеем о каждой! Но ничего не сделать. Всего доброго».
Наконец однажды утром, еще в сумерках, вестовой доложил:
– Смена позиции. Отход в район Лооса.
Когда батарея проезжает Ланс по дымящимся разрушенным улицам, мимо покосившегося разрушенного собора, Райзигеру снова вспоминается сон: «Удар: „Суше!“ Удар: „Лоос!“ Я тебе эти названия в голову вобью. Я тебя заставлю эти названия так выучить, чтоб до конца жизни их не забыл. Так-то лучше!»
Пылающая указка вновь и вновь перемещается по карте.
Если б только всё это не было так одинаково! Суше или Лоос – война превратилась в машину, автомат: атака пехоты – заградительный огонь – артиллерийский налет – ответный налет.
А ответный означает потери (даже молчание в ответ означает потери). У всех артиллеристов одна мысль: когда же мы выберемся наконец из этого ада?
Канонир Райзигер стал унтер-офицером Райзигером. Но всё то же самое: телефон в яме или телефон на батарее.
А во фронтовой сводке, чем ближе зима, чем больше подмораживает и дождит, тем больше сообщений вроде: «Сильный туман затруднял операцию»; или: «В целом заметный спад, наблюдаемый в темпе нашего наступления, следует объяснить непрерывными ливнями, которые размывают дороги и делают операцию почти невозможной».
Все это читали, слышали каждый день, когда по вечерам сводку передавали с позиции на позицию по телефону. Смех по этому поводу становился всё сильнее и сильнее, всё злее, и, наконец, стало очевидно: на самом деле никаких важных «операций» нет. Одна только наша батарея каждый вечер отправляет в тыл с попутным обозом трех-четырех убитых, но это не имеет никакого значения. То, что пехота теряет на участке по два-три человека в час, днем и ночью, также не является новостью для фронтовой сводки. У нас тут всего полно, у нас достаточно человеческого материала.
Лишь одна мысль поддерживала: близится Рождество.
И столько детских ожиданий и столько веры в Рождество, что вдруг начинаются слухи и шепоты, от сапы перед пехотной позицией, по всем закоулкам окопов, через все подходные траншеи к батареям полевой артиллерии, к тяжелым пушкам на задней линии, может быть, даже до самого штаба: «Держитесь! Рождество – значит мир!»
Канцлер:
Генерал:
Канцлер:
Генерал:
Величайший хит современности!
«Немецким да будет привет твой!»[33]
Немецкой армии, флоту и колониальным войскам:
Товарищи! Год тяжелой борьбы подошел к концу. Где бы превосходящие силы противника ни наступали на наши позиции, они разбились о вашу верность и доблесть. Где бы я ни поручил вам нанести удар, вы одержали славную победу.
Сегодня мы с благодарностью вспоминаем прежде всего тех братьев, что с радостью пролили свою кровь в борьбе за безопасность наших близких на Родине и за вечную славу Отечества.
Начатое ими мы с Божьей помощью завершим.
Враги с Запада и Востока, с Севера и с Юга всё еще тянутся в бессильной ярости ко всему, что делает нашу жизнь достойной. Им уже пришлось оставить надежду одолеть нас в честном бою. Они полагают, что могут рассчитывать на тяжесть своей массы, на голодную смерть нашего народа и на действие своей всемирной кощунственной клеветнической кампании.
Им не удастся претворить свои планы в жизнь. Дух и воля, непоколебимо соединяющие нашу армию и Родину, дух исполнения долга перед Отечеством до последнего вздоха и наша воля к победе принесут им жестокое посрамление.
Итак, мы приближаемся к Новому году. Вперед с Богом на защиту Родины и во имя величия Германии!
Главный штаб, 31 декабря 1915 года.
Запись в дневнике унтер-офицера Райзигера:
Шестнадцатое февраля, отпуск. Спустя семнадцать месяцев, спустя пятьсот дней унтер-офицеру Райзигеру разрешили провести десять дней в Германии. Наконец-то! Как горячо желал он этого, снова и снова, всё сильнее, всё неотступнее!
День отъезда переносили дважды: «Райзигер, на следующей неделе – parti[34] в Германию. Дружище, всё хорошо!» Тогда ему в голову засела мысль: «Не прострелили бы голову сейчас, в последний момент!» Появился страх.
Дважды: «Отложить отпуска!» Аж съеживался от этих проклятых слов, пока наконец не сел в отбывающий поезд.
Что потом? Потом промелькнули десять дней, двести сорок часов.
Рапорт: «Унтер-офицер Райзигер из отпуска прибыл». «Хорошо, немедленно заступайте в наблюдение в окопе».
Райзигер сидел в бункере. Дождь, грязная ночь под грязным небом.
Позавчера еще в Германии, за покрытым белой скатертью столом между отцом и матерью, не находя слов для поддержания беседы. Еще вчера в поезде, среди молчащих солдат. И вот – тут.
Был ли отпуск? Что знал о нем Райзигер? Это был не больше чем фильм, снятый слишком быстро, неумело смонтированный, поспешный, ускоренный, сведенный к разрозненным кадрам, раздерганный на клочки. Ни к чему не относящие бессвязные титры, путаница без всякого порядка и закона.
Название: «Голод!»
Анонс:
Люди стоят в очередях перед магазинами. Этой зимой с шести утра в два ряда: самые старые и самые молодые. Переминаются с ноги на ногу: «Да уж, война…», «Ну наши ребята там справятся…», «Восемьдесят грамм маргарина мне не хватит…», «А вот я вам скажу, мой сын пишет: „Уже много дней мы не видели ни кусочка жира…“», «Конечно, у нас еще ничего, грех жаловаться…», «Моему ребенку скоро шесть. Знаете, сколько он весит? Целых тридцать три фунта…». Продавец поднимает ставни:
– Сегодня только мыло и сахар. Остальные товары ожидаем во второй половине дня. М-да, придется вам еще потерпеть.
Люди получают мыло и сахар. После полудня стоят еще три часа. Вечером с дрожью в коленях благодарно и любовно разглядывают комбижир, крупу, помороженный картофель и сто граммов масла.
Бюро Вольфа:
Это и многое другое включает новый учебник садоводства от цветочного питомника Петерзайм-Эрфурт, поставщиков Е. И. В. кайзера Германии:
Фильм обрывается.
Белое полотнище настолько ослепительно, что приходится закрыть глаза. Но мотор всё гудит, гудит, гудит. И вот на нем две огромные искривленные руки с пальцами толщиной с дерево, что-то нащупывающие и ищущие. Оператор хочет что-то переключить. Мотор гудит, мотор гудит, пальцы жмут, ищут и хватают.
И вот, название: «Женщина!».
Как это было? Столько женщин – на улицах, в конторах, на стольких постах? Что это было вообще?
Вот они стоят, одна рядом с другой, точат гранаты. Кожаные брюки, грудь скрыта кожаным передником, волосы, возможно, светлые, возможно, жидкие и распущенные, уложены под кожаную шапочку.
А сердце?
Вот они: машинистка локомотива, шофер, почтальонша, официантка, сотрудница полиции и кассирша. Женщины, непостижимо, женского пола!
Женский пол?
Каково это было в отпуске?
Разве не прорывались чувства порой? Не с тобой ли это могло случиться, Райзигер, что глаза встретившейся юной женщины, той, в ободранных мужских штанах, с ящиком угля на сгорбленных плечах, вдруг загорались тебе навстречу? Что уголки рта, покрытого черной пылью, вдруг приподнимались нежной дугой? Что рука ее, широкая, грязная, дрожала? Что грудь начинала вздыматься, задыхаясь? Что не было больше никакой лжи и никакая война не превратит женщину в мужчину?
Каково это было в отпуске?
Столько женщин – и все без мужчин? Днем военно-полевая свадьба, ночью объятия, взрывающие всё тело, ранним утром прощание и разлука. А потом, день за днем, ночь за ночью, месяц за месяцем – без мужчины?
Фильм продолжается: «Распростертые объятия». По ночам прохладная подушка, прижатая к животу. И ожидание: когда приедет муж? Распростертые объятия. Тело изголодалось, измаялось, ворочаясь в простынях: когда приедет муж? День за днем и ночь за ночью: когда приедет муж?
Браки распадались, сердца погружались в смятение: мужчина в военной форме, каждый мужчина в военной форме – мой мужчина.
Письмо жены воина, публикация запрещена:
Но вернулся ли муж? А что, если его убили и он лежал там, разорванный на куски? Кто остался в стране, кроме стариков, калек и детей? Решетки, камеры, стены. За ними – пленные враги. Оттуда несло вонью: вот он, здесь – мужчина.
Городское отделение полиции в Шверине сообщает в апреле 1915 года:
«Кройццайтунг», апрель 1915 года:
А вечером, несмотря на запреты, в холодном лесу за городом, в заброшенном сарае, в конюшне, прижавшись телами друг к другу, лежали люди, жаждущие нежности. Немка и француз, немка и англичанин, немка и русский, немка и негр… Вмиг исчезала всякая война! Никакого Отечества! Никакого немецкого языка, английского, французского, русского или суахили! На несколько секунд останавливалась машина убийства. На несколько секунд: немка и мужчина, языка которого она не понимала, ничего, кроме женщины и мужчины.
Мотор гудит, мотор гудит, мотор гудит – пленка крутится, крутится, крутится…
Что еще было, Райзигер, в отпуске, а?..
Были люди в штатском, которые доверительно подходили, толпились на улицах, шли в комнаты, оглядывали кровати, звонко смеялись, поднимали пальцы, озорно грозили кулаками, шуршали газетами, салютовали пивными кружками. Учительница математики:
– Ну что, Райзигер, как оно там движется? Мне кажется, разленился ты на фронте, а? Уже неделю никаких побед, а?
Директор почты, отставной офицер 1870–1871 годов:
– Да ну, герр Райзигер, тогда у нас под Гравелоттом, конечно, было похуже, чем теперь, когда все попрятались в окопы.
Пастор, с пеной у рта:
– Что ж, дорогой Адольф, сердце отдайте Богу, а кулаки – врагу!
Многие:
– Расскажите что-нибудь про войну…
Как это было, Адольф Райзигер? Расскажите что-нибудь про войну. Сперва, после долгих мучений: «Как-то раз враг ударил гранатами…» Но рассказ тут же оборван: да что вы знаете о врагах! Что вы знаете об обстрелах? А еще «гранаты»… что вы знаете о гранатах? Он запинался, молчал: нет никакого смысла.
Отец спрашивает:
– Ну, мальчик мой, сходим сегодня, выпьем игристого «Пюллекена»?»
Сын, унтер-офицер Адольф Райзигер, отвечает:
– О да, с удовольствием! – и думает: «Смогли ли сегодня на батарею привезти воды?»
Мать спрашивает:
– Будешь курицу? Дядя Герман прислал нам одну к твоему приезду.
Сын отвечает:
– Курица, отлично!
Думает: «Почти обед. Разрешено ли там сегодня к сушеным овощам открыть банку говядины?»
Отец:
– А когда будет мир, сможешь вдоволь учиться себе в Мюнхене.
Райзигер думает: «Вернусь ли я домой с фронта живым, ведь весной мы готовимся к маневренной войне?»
Мать:
– О мой мальчик, кто бы мог подумать! Но ты так хотел на фронт. Мы, женщины, наверное, ничего в этом не понимаем.
Райзигер, про себя: «Опять она плачет. Оказаться бы обратно на фронте. Если б вы, женщины, запретили своим мужьям и сыновьям, запретили с горячностью и гневом прикасаться хоть к одной винтовке… Но что женщины знают о войне!»
А пленка всё крутится, крутится, крутится. И крупным планом – купе третьего класса. Отлично, сначала в компании гражданских, потом, спустя двенадцать часов, кругом одни военные, товарищи, все молчат.
Переезжают через Рейн. Комок в горле: вот она, граница. Там Германия, а там мы. Оттуда – сюда: слова, слова, слова. Только взаимопонимания больше нет, нет. Вы, в Германии, позади нас, ничего в нас не понимаете. Вы и не можете ничего в нас понять!
Пленка крутится всё медленнее, медленнее. Мотор глохнет, гремит, отплевывается, встает.
Райзигер сидит в бункере этой грязной ночью под плотным грязным небом.
Враг безмолвствует. Несколько винтовочных пуль ударяют в бруствер. В какой-то момент чей-то голос ужасно кричит. Райзигер спит, прижав трубку аппарата к уху, и слышит словно сквозь туман: «На Западном фронте без происшествий».
Дневник Райзигера, 2 апреля 1916 г.
ПАП 96 отвели в тыл. Батареи разместились по нескольким деревням близ Куртре. Три недели отдыха.
Заседание трибунала в штаб-квартире первого дивизиона ПАП 96.
Присутствуют: командир 1/96 майор Клемпер в качестве председателя, капитан Зиберт 1/96 в качестве первого судьи, лейтенант Штиллер 5/96 в качестве второго судьи.
Секретарь: Райзигер (уже три дня как вице-вахмистр).
Обвиняемый: канонир Родник, 1/96.
Майор:
– Расскажи, как всё было.
Подсудимый хранит молчание.
Майор:
– Правда ли, что ты совокуплялся с этой женщиной, хотя и знал, что у нее венерическое заболевание?
Подсудимый:
– Никак нет, герр майор.
Майор:
– Что значит нет? Не совокуплялся или не знал?
Подсудимый:
– Я не знаю этой девушки, герр майор.
Капитан:
– Родник, если будешь и дальше врать, я тебя посажу под арест. Вот, герр майор, заключение от дивизионного врача о том, что у него тяжелая форма гонореи.
Майор:
– Парень, ты хочешь сказать, что просто неудачно поссал? (
Подсудимый:
– В больнице.
Капитан:
– Ложь. Ты же никогда не был в больнице.
Подсудимый:
– Никак нет, герр капитан, но здесь, из города…
Капитан:
– Родник, не мели чепухи! Будь благоразумен. Ты же знаешь меня достаточно, знаешь, что со мной можно говорить. Я не хочу, чтобы мне врали, так что рассказывай. Это в твоих интересах.
Подсудимый:
– Я купил…
Майор:
– Что купил? Девушку?
Подсудимый:
– Нет, герр майор. Гонорею. У одного пехотинца. Но и другие так делали. Он сам болен, и за одну марку он дает немного… немного своего гноя. И если сразу на себя намазать…
Капитан:
– У других тоже так? Сколько таких в батарее?
Подсудимый:
– Пока я был там, еще пятеро…
В ПАП 96 получили приказ о выступлении днем в конце июня. Всем батареям было ясно как день: направляемся в глубочайший кавардак. Выдали совершенно новые пушки, обучили обращению с новыми средствами от газа – масками из резины, которые надевали навроде намордников. Выдали штальхельмы[36].
Проверили фронтовые сводки за последние дни: куда идем? Точный приказ о пункте назначения, говорилось в полковом приказе, для отдельных батарей объявляется только на последней точке, в расположении пехоты.
Отдавая батареям приказ по телефону, оберлейтенант Линнеман добавил:
– Господин командир полка желает видеть у себя всех офицеров и замещающих их вице-вахмистров в штабе полка сегодня в восемь часов вечера на пивной вечеринке.
Батарее 1/96 был спущен приказ: оберлейтенант Россторф из 2/96 и лейтенант Штиллер из 5/96 немедленно переводятся в 1/96.
Оба офицера отрапортовали капитану Зиберту около половины девятого вечера. Им представили Райзигера. Вместе они отправились в полковой штаб.
Штаб-квартира располагалась в роскошном французском замке. Во всех окнах зажгли свечи. На лужайке перед фасадом установили длинные высокие деревянные столы, над ними – красные, зеленые и желтые фонари.
Очень мило. Вдобавок теплый воздух, а к ночи – безбрежное, мягкое, усыпанное звездами небо.
Вечеринка была «непринужденная». Вице-вахмистры отдельных батарей сидели за особым столом, но им с самого начала было ясно, что воинской субординации сегодня никто не требовал. Линнеман улыбнулся:
– Любой из вас в ближайшие дни, возможно, будет вынужден самостоятельно командовать батареей. Ну знаете…
Полковник спокойно явился в длинных брюках, лакированных туфлях и сюртуке, без фуражки.
Музыку взяли напрокат у саперов. Шестеро солдат с духовыми инструментами играли на балконе замка: вальсы, марши, затем солдатские песни «Утренняя заря» и «Был у меня товарищ», притом достаточно безвкусно. Эти мелодии не подходили к общему настроению, их вообще не любили на передовой.
Что еще делать, как не глушить пивом подступающую сентиментальность? Этим прилежно и занялись. Вскоре офицеры стояли вокруг столов, подперев головы руками, таращась в кружку и подпевая.
Из вице-вахмистров Райзигер знал лишь немногих. Большинство прибыли недавно, их предшественники из его призыва уже были все перебиты или лежали по госпиталям в Германии.
Пить пиво было для Райзигера наказанием. Это тут делали по команде: любому офицеру, даже самому молодому лейтенанту, достаточно было кивнуть, после чего положено было влить глоток себе в горло. Настроение у Райзигера всё больше и больше ухудшалось. Он ничего не понимал, чувствовал себя странно, хотелось смеяться, но он не знал отчего.
На башне замка были часы. Когда они прозвякали двенадцать, полковник встал и постучал по кружке. Тут он сказал то, чего от него никто не ждал. Ночь ли была тому виной? Говорил он очень напряженно, отрывисто, но видно было, что за словами его скрывалось волнение:
– Господа! Офицеры девяносто шестого полка! Вы все знаете, куда мы идем завтра. Солдат не рассуждает о том, что ему приказано. Солдат, офицер выполняет свой долг. И я знаю, господа, что даже те из вас, кто не офицеры по званию, выполнят этот долг. Враг, господа, прилагает последние усилия. Ему это не поможет. И если победа будет за нами, то я рассчитываю, господа, на то, что смогу с гордостью и честью сказать про свой полк: мы, вы все, внесли в нее свой вклад. Не будем обманываться: за последние месяцы нам пришлось пролить больше крови, чем любому другому полку полевой артиллерии. Господа, под высотами Лоретто пали тринадцать офицеров и более пятисот унтер-офицеров и солдат. Задумаемся об этом, господа. Мы тоже погибнем, но мы победим. Благодарю вас, господа. Доброй ночи!
Вчера на участке фронта около сорока километров после семи дней интенсивных артиллерийских и газовых атак по обе стороны Соммы и ее притока Анкра неограниченными ресурсами началось крупное англо-французское наступление, готовившееся в течение долгих месяцев. От Гомкура до предместий Ла-Буазель противник не достиг существенных успехов, понеся большие потери. С другой стороны, в отдельных местах ему удалось прорвать линию фронта отдельных дивизий на двух участках, примыкающих к Сомме, посему предпочтительнее отвести эти дивизии из полностью простреливаемых передовых окопов на отсечную позицию между первой и второй линиями. Недвижимые материалы передовой линии, впрочем, вышедшие из строя, утрачены, как это и бывает в подобных случаях… Вражеская авиация развила большую активность.
Дождливым утром после марша, продолжавшегося двадцать шесть с половиной часов с четырехчасовым перерывом на отдых, батарея 1/96 стояла среди дымящихся развалин какой-то деревни.
Командовал лейтенант Штиллер. Зиберт и Россдорф остались, чтобы узнать детали предстоящего развертывания дивизии.
Солдаты так устали после долгого марша, что просто легли под дождем при орудиях, натянув на себя брезент, и заснули.
Лошадей не распрягали. На плечах у них висели вещмешки. Они в изнеможении жевали сухое сено.
Деревня была пуста. Никого: ни гражданских, ни военных. Домов, которые можно использовать для постоя, не было. Ни крыш, ни стен. Всюду одни фундаменты, торчавшие под дождем. Всё серое, рваное, размочаленное. Деревенская улица так перепахана, что пушки сдвигались с места, только если все канониры разом хватались за спицы, а лошадей хорошенько подгоняли.
Было ли это место всё еще под прицелом у противника?
Фронт не мог быть далеко. Слышался оглушительный грохот артиллерийской дуэли. Когда около полудня батарея замерзла и очнулась от изнурительного сна, промокнув под дождем до нитки, к ним сама собой пришла мысль: обстрел вон там – он близко или далеко? И второе: близко или далеко – в конце концов не важно: главное – туда попасть!
Тряслись, замерзая всё сильнее. Следом, слава богу, довольно единодушно они обратили свое беспокойство на другую, более важную мысль – голод.
Подходили один за другим к полевой кухне.
– Что дают?
– А что там может быть? Конечно, сушеные овощи, размоченные с сушеной рыбой.
Отменно! Главное, чтоб погорячее.
Поели. Расчеты сгрудились вокруг орудий, с ними и унтер-офицеры. Брезент натянули между деревьями. Очень удобно.
Райзигер стоял рядом с Холлертом. Лейтенант Штиллер, отстраненный и неуверенный, сидел в стороне со своим денщиком, тупо глядя перед собой.
В конце концов ему вздумалось показать, что он еще здесь. Он отдал приказ отогнать вперед на несколько сотен метров обозы с боеприпасами, стоявшие до тех пор вплотную к орудиям. Посмотрел на небо, серое и дождливое:
– Даже если самолеты не летают, как узнать, добивает ли враг досюда?
Дело с обозами взял на себя Холлерт. Он сел на лошадь, пробрался через завалы и наконец нашел разбитую кирпичную печь в нескольких сотнях метров отсюда, за городом. Туда он и отвел четыре телеги со снарядами, полевую кухню и одноколку с багажом офицеров.
Обозы с боеприпасами стояли наготове. Когда полевая кухня была еще на полпути, унтер из снабженцев приказал ей остановиться:
– Герр лейтенант, чай готов, может, его сразу подать?
– Да! Раздайте по орудиям!
Наводчик левого крыла поспешил по размокшей глиняной земле к полевой кухне с флягами и посудой.
В следующий миг – короткий незначительный хлопок, и вот – резкое колебание воздуха, секунды спустя на месте, где стояла полевая кухня с артиллеристами, над верхушками деревьев взметнулось облако черного дыма. Кто-нибудь вообще слышал крик?
Артиллеристы возле орудий пригнули головы и прижались к земле. Райзигер хотел что-то сказать, бросился вперед, едва не столкнувшись с лейтенантом Штиллером.
Облако дыма. Видны были раздавленная полевая кухня, отброшенное вбок колесо, разорванные до неузнаваемости семеро солдат, унтер-снабженец, две лошади полевой кухни и две из офицерской двуколки.
Ездовые и канониры в спешке наталкивались друг на друга.
Ошеломленный лейтенант Штиллер выпалил:
– Как это вообще возможно?
Он был беспомощен.
Но затем вдруг вскрикнул надтреснутым голосом:
– Не стоять здесь и не глазеть! – и, обращаясь к Райзигеру: – Райзигер, конечно, нужно немедленно найти другое место.
– Так точно, герр лейтенант!
– Предполагаю, наверное, лучше будет посреди поля. Маловероятно, чтобы враг нас там увидел. Если он продолжит стрелять, то определенно будет целиться по деревне. Батарея, по коням!
Под предводительством Штиллера галопом устремились в сторону врага. Орудия расставили пошире. Через неравные промежутки они встали на поле. Здесь была посеяна рожь. Высокие колосья при необходимости даже давали скрыться от самолетов. Кроме того, лошади наконец-то снова могли наесться.
На правом крыле, распределенная точно так же, встала колонна с боеприпасами.
Лейтенант и вахмистры встали чуть в стороне.
У канониров одна мысль: «Вот же черт, теперь у нас нет полевой кухни».
Штиллер:
– Сержант, что делаем с убитыми?
Хоронить было сложно. Даже не разобрать, кто там лежит, все обезображены. Холлерт сперва переходил от орудия к орудию, сверяясь со списком личного состава, и, наконец, разобравшись, проставил крестики напротив нескольких имен. «Родственникам сообщим через пару дней, – подумал он. – Торопиться некуда».
Затем приказал нескольким ездовым запихать всех в одну воронку и засыпать сверху землей.
К вечеру пришли капитан и Россдорф.
– Батарее сохранять готовность при любых обстоятельствах. Приказ о выдвижении может поступить в любой момент.
С наступлением ночи жизнь пробудилась. Дождь перестал. Бархат неба навис невероятно низко, снова усеянный звездами. Небесный свод разделился на две части – яркую и темную. Примерно там, где две части встречаются, и встала в ожидании батарея 1/96.
Носы лошадей и глаза артиллеристов повернуты в сторону противника, к западной части небосвода. Ближе к зениту он теряет бархатистость, сначала белеет, затем принимает всё более желтоватый оттенок, переходит в красный, еще глубже, в кроваво-красный и, наконец, – в пламенный. Там фронт. Там стоит одна непрерывная, никогда не спадающая, однородная грозовая туча. Без просветов. Без крещендо. Без повышений и понижений. Порой, конечно, мощный грохот пытается вырваться и выделиться, набухнув своей давящей силой. Но туча этого не допускает. В ней нет отдельных взрывов. Нет отдельных выстрелов. Ни один поршень машины не работает отдельно. Горизонт со стороны противника – один катящийся огненный вал.
А другая часть небосвода? Всё такая же бархатная – над головами ожидающих людей, серо-голубая с редкими вкраплениями звезд, а затем быстро переходящая в глубокую черноту. Между двумя половинами неровно вырисовывается силуэт разрушенной, скелетированной деревни.
За батареей всё время голоса, усталые шаги, грохот повозок, устало скользящие по глине копыта лошадей. Подкрепления.
Как тут спать?
Большинство бодрствует: смотрят по сторонам, изредка разговаривают.
Для капитана и Россдорфа устроена палатка. Оттуда ничего не слышно. За третьим орудием на ствол натянуто брезентовое полотно, прибитое к земле по обеим сторонам. Под ним лежат вахмистры Холлерт и Райзигер.
Холлерт спит. Райзигер закрыл глаза. Но каждый раз просыпается, как только собирается заснуть. То лошадь передними ногами наступает на палатку, то вдруг он чувствует на плече ее мягкие губы. Чуть позже слышит крик где-то вдали.
В небе уже светает. Он всё никак не может успокоиться. Вдруг кто-то его тихонько зовет. Он вскакивает и смотрит в просвет палатки. Там лейтенант Штиллер. Райзигер застегивает воротник, натягивает фуражку и тихо выползает наружу.
Лейтенант курит.
– Райзигер, извините, если разбудил. Спать невозможно. – Извиняющимся тоном он добавляет: – В нашей палатке невыносимая жара. Можете стоять вольно. Или пойдемте пройдемся немного туда-обратно.
Райзигер впервые глядит лейтенанту в лицо. «Моложе меня, – думает он. – Очень молодой. Даже не кажется, что он кадровый офицер».
– Вы тоже студент, Райзигер?
– Так точно! Герр лейтенант тоже?
Они медленно идут вдоль спящей батареи. Стоят только несколько часовых с трубками во рту, сонные и замерзшие.
Оказывается, лейтенант лишь немногим моложе Райзигера. Они проходили мобилизацию в Мюнхене в одно и то же время.
– Жаль, что мы тогда не познакомились. Мюнхен на самом деле не такой уж и большой. Мы могли часто сидеть в одной аудитории. У Кучера, да?
В секунду мысли Райзигера спутываются. Немыслимо! Барабанный огонь – это теперь называется барабанным огнем[37], – а человек тут говорит о мире. А ведь конец июня. А два года назад…
– Тогда, возможно, герр лейтенант тоже был в поездке в Зальцбурге?
Штиллер хватает Райзигера за руку:
– Конечно, черт побери. Это даже смешно. Помните театр под открытым небом? И всё это потом… Хорошо было.
Лейтенант Штиллер и вице-вахмистр Райзигер ходят туда-сюда позади батареи и разговаривают о мире, как будто студент Штиллер и его сокурсник Райзигер обмениваются впечатлениями последних дней перед окончанием семестра.
Но в итоге Штиллер взмахивает рукой, полусмеясь, полусерьезно, и говорит почти официально:
– Inter arma tacent musae[38].
Райзигер лезет в нагрудный карман и вытаскивает открытку:
– Однажды мой учитель истории, уже бывший, прислал мне открытку. Пишет: не tacent, а taceant[39]!
Оба смеются.
– Что за дерьмо этот мир, – говорит Штиллер, глядя на часы. – Пять. Нужно разбудить капитана.
Батарея вырыла ямки для костров возле орудий и заваривает чай. Сидят прямо на земле. Тут кому-то приходит в голову идея – устроить умывальник возле колодца, обнаруженного в руинах деревни. Капитан согласен. Часть людей из расчетов отправляется туда.
Внезапно является вестовой:
– Командир первой батареи?
Это молодой лейтенант, полковой ординарец. Зиберт читает доставленное сообщение и показывает его Россдорфу:
– Оберлейтенант, вы распоряжаетесь на батарее. Я поеду вперед, до самой позиции. Следуйте за мной, когда за вами прибудет вахмистр Райзигер.
Батарея отправляется в путь. Рысью впереди едут капитан Зиберт, Райзигер и офицер-телефонист Керн. Расстояние между батареей и передовым отрядом вскоре настолько увеличивается, что они уже не видят друг друга.
Зиберт скачет по пересеченной местности. Карта не нужна. По крайней мере, на данный момент. Нет лучшего указателя, чем барабанный огонь впереди. Никакой путаницы. Путь верный: барабанный огонь становится всё сильнее. Монотонный шум распадается на отдельные части. На бесчисленные залпы, непрерывно перекатывающиеся друг за другом. Развалины села под сильным обстрелом. Их не обогнуть. Проскочим! Трое всадников пришпоривают: капитан впереди, двое сзади. Грудью и головой припадают к шеям лошадей.
Среди развалин оживление. Едва копыта ударяются о камни, по обе стороны пустой дороги поднимается множество любопытных голов: пехота, ожидающая пехота.
За деревней довольно хорошо сохранившаяся аллея. Высокие тополя по краям. Редко где ствол потрепан, поперек дороги лежат ветви. То рысью, то галопом, когда фонтаны от вражеских снарядов слишком густо летят из земли.
Лошади несутся всё быстрее, их шеи вытягиваются, ноздри раздуты, как темно-красные пазухи. Впереди капитан с биноклем, бьющим то и дело по лошадиным ушам, следом Райзигер, затем Керн. Аллея делает крутой поворот. Несмотря на сильный обстрел, который временами бьет в цель и почти с каждым ударом убивает несколько человек, на повороте залегла ожидающая приказа пехота. С любопытством и даже ликованием солдаты глядят на всадников, приближающихся на полном скаку из-за угла.
Дальше! Высота слева.
Зиберт:
– Максимум еще километр, и мы на позиции!
Не вполне понятно, что он говорит, но можно догадаться. Райзигер замечает, что лицо у капитана побелело, губы – как снег.
Отпускают поводья – лошади делают несколько прыжков, и вот уже они на ничем не ограниченной равнине.
Зрелище ужасное!
Вряд ли тут есть квадратный метр на этой бескрайней глади, который не был бы изрешечен и изгрызен вражескими снарядами. Барабанный огонь!
Капитан взмахивает левой рукой. Хочет показать, в каком направлении двигаться. Райзигер застывает на миг. От капитана и проносящегося мимо Керна его отделяет черный Везувий, шипящий в каких-то метрах перед головой его лошади.
Шпорами – лошади в бока, ради бога, только не стоять, только вперед! Лучше ужасный конец, чем этот ужас без конца!
Галопом, галопом! Необозримо это поле с пылающими черными кустами, торчащими через каждый метр. За капитаном! Он на пятьдесят метров впереди. Ага, впереди стоит ива. Справа небольшой пригорок. Это и должна быть позиция. Еще не хватало – лошадь хромает! Давай, Сенобрюх, ничего не поделаешь. Капитан скачет так, как будто приз хочет выиграть. Провалиться мне на этом месте, если выберемся отсюда живыми. О боже, только бы кляча сейчас не подалась в сторону! У животных же инстинкт. Вот это и есть барабанный огонь!
Мысли разбиваются в пыль с каждым взрывом и ударом, отдающим Райзигеру в груди. Он ныряет в вонючее белое облако и в тот же миг чувствует, как дергается лошадь. Резко бросает голову вперед, лбом почти до собственных ботинок. В глазах на миг темнеет, он чувствует ужасную тяжесть и вскидывает руки. Лошадь перекатывается по нему, по его бедрам. Он пытается вырваться из-под нее. Еще один снаряд с шумом проносится над головой, откидывая его к дергающейся лошади. Вновь пытается освободить ноги, попадает под шею животного, вскакивает и становится на колени. Лошадь мотает головой. Одно легкое свисает у нее из груди, вздуваясь от удушья. Райзигеру ясно, что она убита. Стоя на коленях, он смотрит вперед. Ага, вот и капитан, прямо на поле, унтер-офицер уже спешился, две лошади на поводу.
Лошадь его лежит на спине: неестественно высоко вздетая шея, вздернутые десны, оскаленные желтые зубы, из груди и из уголков пасти льется струйка крови. «Бедный Сенобрюх!»
Райзигера тянет прилечь рядом с лошадью. Ничего не хочется, только плакать. Но едва заметив, что по щекам текут слезы, он встает, берет пистолет и приставляет его животному за ухом. Спускает крючок. Смотрит, как лошадь мирно откидывается на бок. Бежит вперед.
Путь, занимающий в мирное время две минуты, преодолевается полчаса. Наконец он возле капитана, левая сторона его мундира вся пропитана лошадиной кровью, лицо и руки грязные.
Бог мой, это что, позиция? Как тут батарею развернуть, как ей тут стрелять?
Но размышлять не о чем.
– Возьмите наших лошадей, – кричит Зиберт, – пусть разбегаются, мне всё равно, только приведите сюда батарею!
Боже, как же теперь на лошадь садиться!
Лошади стоят посреди поля, прижавшись, вжав головы между ног и пытаясь прикрыть друг друга. Райзигер привстает, падает, встает на колени:
– Так точно, герр капитан, батарее немедленно выдвинуться на позицию!
Подползает к лошадям. Вскакивает, выпрямляется, взбирается на лошадь Зиберта, берет другую лошадь под уздцы и скачет прочь.
Тот же путь. Тот же огонь. Здесь поможет лишь одно: не приказывать лошади, а доверять ей. Отпустить поводья. Животные знают лучше, чем люди.
И вот одной рукой за вожжи, уздечку ослабить, другой рукой за луку – и вперед, в галоп!
Вот лежит бедный Сенобрюх. А вот пехотинец без ног. Лошадь отскакивает в сторону, вторая боится и хочет встать. Наконец галопом скачут дальше.
Еще один пехотинец. А вот группа, семь человек. Тут саперный офицер. На погонах видно номер полка. Еще пехотинец лежит. Вот орудие, весь расчет, включая лошадей, включая лейтенанта. Галоп, галоп, галоп! Не думай об этом! Один взрыв на квадратный метр? Может, и не так. Может быть, и на один квадрат десять выстрелов одновременно. Просто нужно смотреть, как пройти через всё это. А вот и пригорок с оврагом. Проскакиваем.
Теперь тропа, аллея с тополями.
Там пехота.
Теперь поворот.
Дальше по аллее галопом, вторая лошадь то позади, то сбоку, то впереди – отличный индикатор близости удара.
Опять на аллею.
Теперь вниз с холма.
Открытое поле – вот и батарея.
К оберлейтенанту Россдорфу галопом, нет, рысью, нет, шагом, объехав слева:
– На позицию!
Капитан Зиберт с унтером Керном присели за небольшим склоном по правой стороне поля. Керн отстегнул саперную лопатку и роет ямку. Дерн жесткий, отрывается с трудом. Но земля, слава богу, не меловая, здесь всюду жирная глина, острая лопата вырезает из нее один кусок за другим.
Зиберт не может просто следить за работой: обстрел, прилетающий вокруг со всех сторон, заставляет его действовать. Он выхватывает лопатку у Керна и дальше роет сам.
Через полчаса яма достаточно глубока, чтобы в ней, плотно прижавшись, встали на колени двое.
Они опускаются туда, словно на скамеечку для коленопреклонений в церкви, животом прижавшись к передней стенке, локти – к туловищу, головы низко опущены. Довольно глубоко, чтобы пуля и даже шрапнель прошли поверху.
Двигаться в таком положении затруднительно. Они просто сидят неподвижно и молчат. Стереотруба лежит сбоку от укрытия, не вынутая из футляра. Кто бы ее принес?
Чувство такое, словно они вкопаны в землю, вросли в нее. Но ничего уж не поделаешь. Зиберт пытается дотянуться до футляра. Наконец подползает и подтаскивает его поближе.
Телескоп ставят прямо между собой. Окуляры высовываются за край насыпи на какие-то сантиметры.
Зиберт смотрит. Что-то бормочет, отводит глаза, говорит:
– Никакого смысла, ничего не видно. Один огонь и дым. Там всё равно ни одна живая душа не уцелеет. Не понимаю, кто, ради всех святых, приказал нам встать здесь среди бела дня.
– Также сомнительно, герр капитан, что сюда вообще дойдет хоть одна пушка.
Зиберт смеется:
– Значит, нам придется заменить собой всю батарею.
Керн оглядывается:
– Там то же самое. Мы не можем продвинуться ни вперед, ни назад…
Зиберт снова смотрит в телескоп:
– Если бы знать, насколько далеко впереди наша пехота. Иначе нельзя стрелять. Только своих же в окопах побьем.
Он приподнимается с колен и смотрит за край насыпи. У него такое ощущение, что обстрел на переднем крае понемногу стихает. Большинство взрывов теперь на расстоянии от ста до ста пятидесяти метров отсюда. Позади хуже: весь обзор закрывает густое белое облако, перерезанное черными полосами. Жуткое зрелище: солнце рвется сквозь облачную стену, пронзая белое и делая черное еще чернее.
Они вертятся в укрытии, поражаясь этим угрожающим облакам. И вдруг кровь у обоих вскипает от сильного потрясения… Стена дыма, клубясь, внезапно расходится в четырех местах.
Зиберт вскакивает и снова падает на колени:
– Черт побери, это ж наша батарея!
Перед ними разворачиваются настоящие скачки. Арена распахнута, начинаются римские игры модернизированного типа 1916 года: рывок к заданной цели с упорством, которое может сломить только смерть.
Стена дыма разрывается, смыкается, занавес опускается. Колесницы на арене. Сигнал к началу гонки вроде бы дан.
На всей арене только два зрителя – капитан Зиберт и унтер Керн. Глаза бегают от одного расчета к другому. Тела наклонились вперед. Руки жестикулируют. Мысли сбиваются в кучу: кто выиграет гонку? Кто победит? Кто останется на дистанции?
Первый взгляд: лошади. На всех четырех дорожках арены черные и коричневые пятна подскакивают, прижимаются к земле, сходят с маршрута, поворачивают, сталкиваются, отрываются и вновь летят друг перед другом.
Четыре команды ноздря в ноздрю.
Справа и слева от них на фоне неба высится огромная триумфальная арка, черные колонны, пылающие канделябры. Сквозь эту арку команды мчатся вперед.
Двое зрителей хранят молчание.
Черно-коричневые точки всё ближе, ближе, ближе. Теперь за ними видны четыре колесницы. Четыре орудия 96-го прусского полка полевой артиллерии. Передки сразу за лошадьми. Кувыркаясь и раскачиваясь, прыгают четыре лафета.
Теперь яснее, вот и лидеры. То вправо, то влево, телом припав к шее и спине лошади.
Двое зрителей на мгновение откидываются в своей ложе. Один – другому:
– Унтер-офицер, это невероятно!
Второй не отвечает. Лишь думает: «Там же люди едут…»
В том и дело, что там люди едут! Наши люди.
Зиберт ищет взглядом Россдорфа. Ага, вон он, впереди, впереди всех. И вот еще, между третьим и четвертым орудиями – лейтенант Штиллер и вахмистр Райзигер.
Его рука вдруг крепко сжимает колено Керна. Неестественно высоким голосом он кричит:
– Там!
Керн видит, как под лошадьми на левом фланге вздымается черная туча. Вмиг животные опрокидываются друг на друга. Следующие двое влетают в них. Коренники, скачущие позади, хотят отклониться в сторону, но слишком поздно, они тоже врезаются в этот черный ком.
Канониры спрыгивают с орудия.
Видно, как они хватаются за штыки, пытаясь вырваться из запутанной упряжи. Спешивается командир орудия. Он бросается в кучу упавших лошадей и вытаскивает оттуда людей, своих ездовых. Оттаскивает первого в сторону. Вскоре и второго. Оба не двигаются.
Впряженные лошади вскакивают. На них, еще в седле, третий. На двух лошадях пушка снова устремляется вперед.
Зиберт и Керн выпрямляются: гонка окончена. Три орудия здесь! Приближаясь к позиции, они переходят на рысь и сворачивают. Прямо на ходу артиллеристы спрыгивают между передком и лафетом. Лафеты отцепить! Снаряды из ящиков достать! А вот и четвертая упряжка! Спустя секунды орудия организованно выстраиваются позади пригорка.
Передки откатить! Приказ: ждать за поворотом на пересечении с подъездной дорогой! Боеприпасы и провиант к вечеру доставить на позицию!
Через несколько минут никто в батарее уже не интересуется прошедшими часами. Никаких размышлений: как это вышло, что мы еще живы после этой скачки через тысячу смертей. Никакой дрожи в нервах, никакого скрежета зубов.
Вместо этого бодрое любопытство: что тут происходит?
Обстрел противника теперь прилетает по широкой заградительной линии впереди, в прямой видимости. Достается пехоте. Очень мило: так сразу можно сориентироваться на позиции. Порой в клубах дыма проглядывают черные фигуры ростом с человека. Это уже известно: раньше здесь был лес. Бой, вероятно, будет разворачиваться вокруг него. За кем высота, тот и контролирует участок. Поэтому задача пехоты – удержаться там.
Это обдумывают и обсуждают. Но в то же время сомнительно, что там, наверху, под обстрелом, кто-то еще остался в живых, даже в глубоких укрытиях.
Вскоре и эти опасения в сторону. Есть работа. Самое главное: как можно быстрее спрятать позицию от аэропланов!
– Берите ветки, привязывайте к колесам и стволам. Смело делайте из пушек хоть павлинов! – говорит оберлейтенант Россдорф.
Сделано. Вскоре за холмом в дыму проступает небольшой перелесок.
Второй приказ: вырыть ямы под боеприпасы! Тоже сделано. Рядом с каждым орудием – яма глубиной два метра, чтобы корзины со снарядами не было видно.
Третья работа: укрытия! Но из чего построить в чистом поле хоть сколько-нибудь надежные убежища? Ива на левом фланге – единственное деревце во всей округе. Она не годится. Кривая, ствол весь скрученный. Ничего не остается, кроме как рыть ямы и для личного состава тоже. Капитан приказывает рыть минимум по одной на каждое орудие – в ней при любом раскладе должны поместиться трое канониров. Всё остальное можно положить в узкие траншеи в нескольких метрах справа от батареи.
После работы, продлившейся несколько часов, можно и поесть. Делят на всех галеты, по четверть порции на человека.
И вот они лежат рядом с пушками, греясь на солнце.
Обстрел наверху не производит никакого впечатления, его просто игнорируют. Если порой несколько снарядов проносятся над позицией, никто даже не двигается, не поднимается ни одной головы. С этого утра солдаты стали привычны к штукам и потяжелее.
– То, что мы потеряли только четырех лошадей и двух ездовых, – дружище, такого славного дерьма давно еще не было!
Капитан Зиберт сидит на краю поля с Россдорфом и Штиллером. Они тоже грызут галеты.
Зиберт:
– Господа, я считаю абсолютно необходимым наладить связь с пехотой. Иначе не получим четкого представления о местности.
Трое офицеров смотрят вперед. Россдорф пожимает плечами:
– Телефонную связь тут не сделать.
Зиберт продолжает:
– Тогда нужны вестовые. У пехоты ведь всё то же самое. Я не возьму на себя ответственность сделать хоть один выстрел, не зная точно, где наша передовая позиция.
Штиллер поправляет воротник:
– Если капитан позволит, я пойду сам.
– Кого берете с собой?
– Предлагаю вице-вахмистра Райзигера. Он достаточно долго прослужил на телефоне. Если герр капитан прикажет, мы сперва дойдем до передовой траншеи, а потом вернемся и обсудим, где окончательно разместить пункт наблюдения с телефоном. Райзигер!
Штиллер и Райзигер плутают по переднему краю. Ищут какую-нибудь подходную траншею. Ничего нет. Кое-где виднеются белесые дорожки метровой ширины, которые вдруг начинаются и ровной линией ведут в сторону врага. Трудно сказать, были ли они когда-то траншеями.
Огонь противника плотно сосредоточен на краю высоты прямо перед ними. Настолько плотно, что из густой массы бесчисленных ударов вряд ли можно выделить отдельные разрывы. Толстая черная стена, непроницаемая для глаз.
В конце концов они отказываются от попыток найти траншею. Штиллер оглядывается на батарею, снова смотрит на обстрел:
– Да, делать нечего, если не тут, то вообще не продвинемся вперед. Что думаете, Райзигер?
Спорить не о чем. Райзигер сухо отвечает:
– Так точно, герр лейтенант.
Штиллер:
– Противогазы понадобятся? – и отвечает сам себе: – Что ж, хуже всё равно не будет.
Достают маски из подсумков и вешают их себе на грудь.
Всё ближе к линии обстрела. Взрывы настолько громкие, что общаться можно только криком.
– Довольно! – кричит лейтенант. – Надо бы отыскать хоть одного пехотинца! Они должны быть где-то здесь!
Он делает прыжок. Райзигер позади. Лежат в воронке. Две гранаты врезаются в землю позади них. Когда грязь разлетается брызгами, они разбегаются и прыгают еще раз. Снова – в воронку. Удары справа и слева.
– Практичное изобретение – эти воронки! – кричит лейтенант. – Падаешь – и сразу в укрытие!
Он собирался усмехнуться, когда снаряд падает прямо перед ними. Землю над их спинами вскидывает в воздух, словно десятью лопатами. Они вскакивают, бегут сгорбившись, ложатся на животы, снова вскакивают, когда над ними грохочет. И вот они в глубокой яме, до колена наполненной коричневой водой.
Штиллер хочет первым подняться по грязному скату, чтобы продолжить движение вперед. Поскальзывается и уходит в грязь по пояс. Должно быть, на что-то наступил: Райзигер видит, как из воды что-то вздувается – чье-то тело: вот рука, узкая кисть без большого пальца.
Не обращая внимания на лейтенанта, Райзигер отпрыгивает. Толчком его тут же бросает на землю. Опять в яме. Штиллер появляется из клубов дыма позади него. Сидят вместе. Дальше проползти сейчас никак. Воронка настолько глубока, что в ней можно стоять в полный рост, не высовывая головы. Но они всё равно приседают, стараясь не глядеть наверх. По толчкам и комкам глины, падающим к их ногам, они понимают, что обстрел сейчас вокруг них.
Через несколько минут Штиллер замечает просвет в дыму.
Он вскакивает, Райзигер позади.
Следующая воронка на расстоянии нескольких прыжков отсюда. Продвигаются вперед на животе. Наконец они у цели. Внутри виднеются две стальные каски: пехота!
Точно, два пехотинца с переднего края. Лица черные. Форма измазана до неузнаваемости. Руки слипшиеся, черные. Винтовки между ног. Вокруг куча ручных гранат. Оба вздрагивают, когда Штиллер и Райзигер спрыгивают к ним. Потом узнают офицера – слегка вскидывают головы.
Общаться трудно.
Даже если кричать соседу в ухо, слова рассыпаются.
Но к чему тут много говорить? Пехотинцы, похоже, не понимают, зачем это вообще нужно.
– Где ваша позиция?
Один из них смотрит на Штиллера, сощурившись, и тычет большим пальцем в грязь под собой:
– Здесь, герр лейтенант.
– Но у вас же должны быть окопы! – кричит Штиллер.
Пехотинец качает головой:
– Нет, герр лейтенант, тут нету.
Штиллер:
– Кто впереди?
Второй пехотинец:
– Там четыре роты. До самого леса. Но сегодня от них уже мало что останется.
Штиллер смотрит на Райзигера. Сведений недостаточно.
– Надо идти дальше! – потом снова пехотинцам: – Где ваш ротный?
Они тычут налево:
– Где-то там. Больше ничего не знаем.
Итак, вперед! Поехали!
Теперь в каждой воронке попадается примерно по одному, а то и по два пехотинца. Это немного успокаивает. Но во многих ямах, в которые они запрыгивают, вся команда уже перебита. Попадаются раненые. Делать нечего, идем дальше! Темнеет! Батарея же должна до вечера открыть огонь! Иначе по вспышкам из стволов ее сразу вычислят. Прыжками. Прыжками.
Воронка, яма перед ней: убежище! Взрывом Штиллера и Райзигера толкает прямо к входу. Они чувствуют, что под ними лестница, спускаются на ощупь.
– Пехота! – кричит Штиллер.
В ответ вопрос:
– И что?
У свечи сидит молодой пехотный офицер. Он протягивает руку Штиллеру, кивает Райзигеру, придвигая ногой к стене два ящика с ручными гранатами:
– Присаживайтесь, пожалуйста.
Он объясняет ситуацию по карте. Гребень высоты, то есть вся линия глубиной около тридцати метров в сторону противника перед этим укрытием, все основные воронки – всё занято нашей пехотой. Больше сказать нечего, ни одной роты сейчас там не разглядеть. Он торчит здесь уже сутки и знает только, что его рота потеряла на данный момент около половины личного состава.
– Как дальше пойдет, одному Богу известно. Но всё же приятно, что артиллерия хотя бы показалась. Слабое, конечно, утешение. Только бейте посильнее сегодня вечером! Кстати, да, товарищ, могу вас заверить, что противник в полдень находился еще в ста метрах от высот. Как вообще дела сейчас? Я считаю, что пока обстрел ложится, как сейчас, с нами ничего не случится. Он направляет его больше к вам, туда. А если будут класть по нам, пониже… – тут он пожал плечами, – ну пускай, тут уж как повезет.
После этого разговора Штиллеру становится ясно, что батарея может вести огонь на сто пятьдесят метров за высотой, не подвергая опасности пехоту.
– Если вам нужно, мы по карте наведемся так, чтобы поставить заградительный огонь прямо на вершине высоты. Согласны?
– Отлично! – пехотинец встает и смотрит наверх, в выходное отверстие. – Надеюсь, вы благополучно вернетесь к батарее, – говорит он. – Ах да, донесения я вам передавать не смогу. Телефон также бесполезен. Но вы должны знать: четыре красные ракеты означают атаку противника. Позвольте предложить вам сигарету.
Он достает из кармана пальто скомканную белую колбаску:
– Всё что есть.
Попрощались. Двое ползут наверх. На полпути им навстречу из темноты взметается пламя. Ступеньки подпрыгивают под ногами, слышен грохот. Застывают в ожидании. Вскоре двигаются дальше. Как можно быстрее – на батарею!
Когда около десяти часов вечера к батарее 1/96 неожиданно подъехали шесть подвод с боеприпасами, огонь противника после долгого перерыва переместился с передовой на ближние тылы. Повозки снабженцев, несмотря на официальные приказы, крики и ругательства, не удалось уговорить подъехать поближе к позиции. Еще на подходе к ней снабженцы повыкидывали корзины со снарядами из повозок, разбросав их в полном беспорядке по всему участку, а затем бросились врассыпную и скрылись.
Батарея засела по своим норам. На левом фланге поля командовал капитан Зиберт, на втором орудии, кроме обслуги, – Райзигер, на третьем – Россдорф, на четвертом – Штиллер.
Спереди и сзади батареи барабанил снарядами противник.
Буря, непрестанные вспышки. При каждом ударе огонь красным и желтоватым пламенем взметался в небо на несколько метров. Вверху висела голубоватая полная луна – жирная, дородная, она испускала бледный жуткий свет. У всех сделались беловато-синие лица, всё это выглядело как какое-то безумие.
Между вторым и третьим орудиями за холмом в качестве сигнальщика лежал канонир. Его голова в стальном шлеме была прижата к земле, открытой оставалась только узкая щель для глаз.
Внезапно он взревел, упал навзничь, покатился по склону и остался лежать там.
Крик услышали – со второго расчета отправили на смену нового сигнальщика, он лег на том же месте.
Около одиннадцати часов, когда луна стояла в небе прямо над батареей, он выкрикнул:
– Заградительный!
Батарея дала залп. Орудия били на отметку в тысяча семьсот метров. Первый залп по противнику дали, едва прозвучал сигнал тревоги.
Теперь всё стало неважно: и эти часы, проведенные в три погибели в яме, и уклонение от вражеских снарядов – офицеры, унтеры и канониры кинулись наводить орудия. Во вспышки вражеского обстрела горизонтально вклинилось пламя стреляющей батареи 1/96.
Капитан отдавал команды, которые тут же хладнокровно передавались дальше. Гнев. Злость оттого, что даже сейчас приходилось падать на брюхо перед лицом чего-то бессмысленного.
Когда Зиберт при виде взлетающих красных ракет сменил методичный обстрел на беглый огонь, расчеты засияли.
Корзину за корзиной добывали из ям и отбрасывали пустыми позади.
Боеприпасы таяли. Стало ясно, что единственная возможность продолжить огонь – добраться до куч с дополнительными боеприпасами, разбросанных снабженцами за батареей.
Вмешался Зиберт – пришлось выделить по два канонира от каждого орудия для доставки. Офицеры сели за них на место наводчиков. Райзигер бросился к последнему орудию.
Но как взять себя в руки, заставить выскочить за кромку укрытия на поле? Восемь канониров застряли в нерешительности рядом с орудием на левом фланге. Никто не мог осмелиться первым.
Наконец капитан вскочил, дал одному из них под зад и закричал, сложив руки рупором:
– Дебилы! Тащите уже сюда снаряды!
Все восемь на мгновение выпрямились, согнув колени и прижав подбородки к груди. Удары противника стали ложиться прямо возле батареи. Над высотой дождем свистели шрапнельные пули.
Секунды… Наводчик Верштедт отпрыгнул назад, сразу лег на живот и пополз на четвереньках. Он был в трех метрах позади пушки, когда за ним последовал второй. Третий. Остальные. Восемь человек образовали цепочку. Верштедт оказался перед самой большой из трех куч боеприпасов. Схватив корзину, он стащил ее вниз, толкнул и швырнул стоявшему позади. Тот передал дальше. Дальше. Доставка боеприпасов заработала.
Беглым огнем!
Гора почти кончилась.
Внезапно расчеты отшатнулись: широкая полоса синеватого пламени высотой с трехэтажный дом взметнулась в небо. Черные ошметки взлетали на фоне огня. Пятеро канониров из цепочки подскочили и бросились к батарее.
Среди всего этого гвалта раздался громкий глубокий разрыв: в одну из груд боеприпасов прямое попадание. Верштедта и двоих рядом с ним разорвало в клочья.
Снаряды! На сколько еще хватит снарядов?
Штиллер стоял на коленях перед третьим орудием, затем подскочил ко второму, к первому, к капитану:
– Герр капитан, если будем продолжать огонь, то надо постараться доставить оставшиеся боеприпасы.
И снова – красная ракета на высоте!
– Беглым огнем! – кричит Зиберт. Приказ едва слышен у второго орудия, где Россдорф машет кулаками третьему и четвертому. Беглый огонь продолжается с новой силой.
Капитан оборачивается к Штиллеру:
– Лично командуйте новой доставкой! По двое от каждого орудия! Бегом!
Прилет по полю. Он распадается на две части: одна вздымается, выбрасывая пламя на своем острие, другая черными клубами движется вперед.
Штиллер толкает под ребра двоих канониров с первого орудия:
– За мной!
Прыжками перебегает с ними ко второму расчету.
Дальше дело не идет.
Батарею внезапно заливает ярким белым светом, жгучим холодным свечением.
Все поднимают головы.
Над позицией, на высоте около десяти метров, парят два больших желтоватых парашюта с искрящимися магниевыми ракетами. Вскоре между ними появляется аэроплан. Хищная птица невиданных размеров проносится над батареей, делает резкую дугу и пикирует на высоту шесть-семь метров.
Ее пулемет стреляет по артиллеристам.
Можно разглядеть каждую пулю. Стреляет трассирующими патронами. Кругом шипят маленькие желтоватые осы, сверкающие крохотными разлетающимися хвостиками.
Все попадали на животы. Кто-то кричит: «Ложись!» Но как тут спрячешься от противника с воздуха? Вдруг возле второго орудия кто-то вскакивает, выгнувшись дугой, шлепается вниз. Вот и на четвертом кто-то кричит, стоя на коленях, прижимая руки к животу. Есть ли спасение? Смотрят вверх. Вспышки гаснут. Аэроплан пропадает.
Такого никто не ожидал. Воздушный налет ночью, обстрел из пулемета с высоты пяти метров – это что-то новенькое!
Батарея в остолбенении.
Наконец Зиберт уясняет себе их положение. Возле второго орудия рядом с Райзигером лежит канонир Кольпе, тот, что вскочил незадолго до этого. Лицом всё так же в землю. Зиберт осторожно поднимает ему голову. Кровь капает с макушки.
– Без толку! – говорит Зиберт Райзигеру.
К четвертому орудию.
Там наводчик Зеелов всё еще корчится, прижав руки к животу и откинувшись назад. К нему склонились товарищи по расчету, унтер-санитар и Россдорф.
Но что тут сделаешь? Разрезали на нем шинель и штаны: ранение в живот.
Санитар беспомощен. Как это всё перевязывать теперь? Засунешь вату в пулевое отверстие, а она тут же лезет обратно.
Зиберт хочет дать совет.
Вдруг снова свист в воздухе, как будто на позицию налетает вихрь. Опять свечение, снова искрящиеся пули. Самолет вернулся!
Все сбиваются в кучу, скучиваясь у подножия склона.
Подняв на миг голову, Райзигер видит три желтых шара, вылетающих в небо из самолета.
Он тут же опускает голову.
Спустя секунды расчеты бросаются, толкая друг друга: четыре прилета вражеской батареи прямо в их укрытие!
За четырьмя прилетами тут же следуют четыре новых, три в то же место, четвертый немного дальше.
Где капитан? Райзигер бросается к третьему орудию, проталкивается к четвертому:
– Герр капитан, пилот нас выследил! Желтые ракеты! Теперь мы у них в кармане!
Зиберт хочет ответить. Тут снова взрыв. Четыре столба дыма, набухшие огнем. Четыре прилета прямо за позицией.
Зиберт кричит:
– Всем укрыться!
При этом он отпрыгивает вправо, в одну из больших воронок. За ним следом – канониры четвертого орудия.
Голубое пламя: два прилета по высоте, два – по пеньку ивы.
– Всем укрыться!
Противник барабанит по позиции 1/96.
В яме за орудием на левом фланге 1/96 сидят вице-вахмистр Райзигер и канонир Винкельман.
Враг всё барабанит.
Яма достаточно широка, чтобы сидеть вдвоем друг напротив друга. Ноги подтянуты к телу, колени вместе, локти положены на них. Лица закрыты руками. Смотрят вниз.
Враг всё барабанит.
Иногда один из них шевелится, дергает коленом, крепче прижимает подбородок к груди. Это знак соседу: я еще жив – а ты?
Враг всё барабанит.
Спустя время – второй. Тоже не может говорить. В конце концов, сосед и не расслышит. Поэтому просто толкает его коленом. Или сильнее прижимает подбородок к груди. Значит: я еще жив – а ты?
Враг всё барабанит.
Голову рывком приподнимают лишь тогда, в тот краткий миг, когда огненный столб с шипением приближается к краю ямы – так близко, что чувствуется жар. А потом снова закрывают глаза: прилет мимо.
Враг всё барабанит.
Время от времени оба тела, сидящих в яме, сильно бросает об стенку. Земля резко приподнимается, выгибаясь от удара. Удар передается людям. Плечо врезается в глину, в край стального шлема.
Враг всё барабанит.
Райзигера бросает вперед, он ударяется лицом о край стального шлема Винкельмана. Десны в кровь. Он сплевывает и выпрямляется.
Враг всё барабанит.
Время от времени оба вмиг прекращают сидеть прямо. Словно состязаясь, кто сверху, а кто снизу, они съезжают спиной по глинистой стенке, глубоко вдавливаясь в дно ямы. Так случается, когда прямо над ними проходит струя огня.
Враг всё барабанит.
Вдруг что-то бьет Райзигеру прямо в пряжку ремня. Он чувствует болезненный толчок в живот. Что-то скатывается у него между ног. Он хватает это – оно горячее, осколок.
Враг всё барабанит.
Таращатся себе под ноги. Понемногу наступают рассветные сумерки. Райзигер видит сапоги Винкельмана, Винкельман видит грязные обмотки Райзигера. Райзигер поднимает ладонь и разглядывает ее. Винкельман расстегивает крючки на воротнике и пуговицы на форме.
Враг всё барабанит.
Голод? – Нет. Жажда? – Нет. Курить? – Да. Райзигер лезет в сумку, где лежат бинты, и достает две сигареты. Одну Винкельману. Тот пытается зажечь спичку. Гаснет. То же самое еще два, три раза. Затем курят. Втягивают дым, выдувая его между коленями в землю.
Враг всё барабанит.
Райзигер смотрит Винкельману в глаза, улыбается, указывает на сигарету, кивает. Винкельман тоже улыбается и кивает.
Враг всё барабанит.
Начинается дождь. Он густ, как туман. Убирают сигареты в ямку, прикрыв руками, чтоб не намокли.
Огонь близко от ямы. Оба соскальзывают на дно, при падении сигареты втыкаются в глину. Всё.
Враг всё барабанит.
Дождь становится плотнее. Это уже не туман, а толстые нити, он поливает прямо на стальные шлемы. Прижимаются друг к другу. Колено Райзигера под подбородком Винкельмана. Колено Винкельмана на груди Райзигера. Дождь струями льется по стальному шлему, по сгорбленным спинам, заливает между краями воротника, проникает в сапоги.
Враг всё барабанит.
Глинистая почва отвратительна, как искусственный мед. В яме уже невозможно передвигаться, конечности скользят по осклизлой жиже. Сидеть тоже практически невозможно. Одного движения головы достаточно, чтобы вывести всё тело из равновесия. Упираются руками о землю, чтобы удержаться.
Враг всё барабанит.
Дождь льет.
Вода в яме медленно поднимается.
Райзигер лезет в карман шинели и достает блокнот – тот уже наполовину промок. Запихивает его под шинель и рубашку на груди. Винкельман пытается спасти бинты. Вытаскивает, а они толстые, жирные, как использованная губка. Выбрасывает их на землю. Оба смотрят, как бинты плывут, подобно кораблику, а затем тонут в грязи.
Враг всё барабанит.
Дождь льет.
Промокли до костей. Вода в яме уже так высоко, что плещется у локтей поднятых рук.
Враг всё барабанит.
Сколько сейчас времени?
Когда самолет прилетел во второй раз, было около полуночи. Райзигер вытаскивает руку из воды, задирает рукав – часы всё еще работают. Показывает Винкельману – семь утра.
Враг барабанит уже семь часов подряд.
Враг всё барабанит.
Дождь льет.
Голод? Райзигер наклоняется к Винкельману:
– Есть что-нибудь поесть?
Винкельман вытаскивает руку из грязи, роется в кармане шинели, вытаскивает почерневший полотняный мешок. Открывать без толку: при первом прикосновении из него вытекает густая желтоватая жижа. Это были галеты. Райзигер кивает. Грязный мешок тонет в грязи.
Враг всё барабанит.
Устали?
Ужасно устали. Свесить бы голову сантиметров на десять вниз, уткнувшись рылом в густую земляную кашу. Тогда можно было бы поспать.
Но слишком холодно.
Они уже сидят в воде почти по плечи.
Враг всё барабанит.
Они знают, что спасения нет. Если только… дождь прекратится либо враг прекратит обстрел.
Враг всё барабанит.
Дождь льет.
Сколько времени? Райзигер выдергивает руку из грязи, жижа доходит до локтя, а затем с брызгами опадает вниз. Рукав закатать непросто. Стеклышко часов в грязи. Протирает его подбородком. Часы встали.
Враг всё барабанит.
Возле каждого орудия батареи 1/96 есть такая яма. В каждой по два-три человека. Еще есть четыре ямы для боеприпасов, вероятно, полупустые. Там тоже могут быть двое или трое солдат. На правом фланге еще есть два окопа немного большего размера. Там сидят остальные.
Враг всё барабанит.
Дождь льет.
Вода уже доходит Райзигеру и Винкельману до подбородков. Нельзя оставаться на месте. Нужно вставать. Они вытягивают конечности из глины. Всё тело уже вросло в землю. Чтобы освободиться, нужны усилия. Стоят, колени вместе, спины прямо, скрюченные руки скрещены на груди. Стальные каски прижаты вплотную друг к другу и служат единственной опорой.
Враг всё барабанит.
Порой приходится снова встать на колени. Хотя бы на миг. Тогда видно, как колеблется поверхность воды. Земля так вздыбливается, что почти уходит из-под ног…
…вдруг дождь прекращается. Его как сдуло.
Враг всё еще барабанит?
Когда стенки ямы вдруг перестают трястись, Райзигер встает, опирается руками о плечи Винкельмана и выглядывает через край ямы.
Невообразимо: перед ним жизнь. Небо, различимое до самого края горизонта. Из других ям тоже видны верхушки касок. Осторожное движение там и тут. Тут и там любопытные лица.
Удар! Облако дыма перед третьим орудием. Пригнись! Снова взгляд вверх, дым рассеялся. Райзигер ждет следующего удара. Ничего. Он вылезает из ямы, всё еще некоторое время стоя на коленях. Затем встает. Винкельман следует за ним.
Вскоре все собираются у своих орудий.
Топают, чтобы сбить с ног грязь. Проводят грязными руками по шинелям, выдавливая коричневую жижу из рукавов. Бродят взад-вперед. Сперва не разговаривают. Огненный шквал всё еще стоит в ушах, как наркоз. Но вдруг кто-то смеется. Потом и другие – негромко, смущенно. Потом, засунув руки в мокрые карманы штанов, стоят вместе: «О да, всё не так уж и плохо вышло».
Не так уж и плохо. Максимум вода. Сидеть часами в воде – это как в чертовом аду. В сравнении с этим заградительный огонь – чепуха.
Снова смех. Кто-то острит. Про усилия противника, не давшие никаких заметных результатов.
Капитан не спеша прогуливается по позиции. Позади него остальные офицеры. Оценивают последствия.
Весь участок выглядит так, будто состоит из одних зияющих язв. Из отвратных разъеденных ран. Края этих ран желтоватые, на них гангренозные трещины. Но на самом деле это всё. Здесь, в волоске от укрытия при втором орудии, лежат друг на друге три штуковины. Невероятно, что здесь кто-то остался в живых.
А как же сами орудия? Защитный экран на третьем разбит и выглядит, как лист бумаги, сквозь который прыгнула в цирке дрессированная собака. Отдельные потрепало. У четвертого на стволе глубокая выемка длиной в руку. Должно быть, пропороло осколком. Но в целом батарея определенно боеспособна. Пара убитых не в счет.
Через час обстрел возобновился. На этот раз он сосредоточился на линии ближнего тыла. Бесчисленные снаряды свистели, шипели, выли, грохотали над позициями батареи, сыпались туда, где 1/96 вчера свернула с дороги и направилась в поле. Первая забота капитана: что с боеприпасами и продовольствием? Как оповестить снабжение? Вестовые через огненный вал не пройдут. Остается только положиться на вахмистров.
– Командирам орудий – установить, какой провиант еще есть на позиции.
Доклад: итого пять мешков сухарей, три банки мясных консервов. Остальное попорчено дождем. В лучшем случае этого хватит для орудийной прислуги. Но они все очень мало ели, в последние сутки вообще почти ничего.
Кому-то приходит голову хорошая идея – обыскать убитых. Возможно, найдется что-то. Они тоже промокли, но раз им не пришлось сидеть в ямах по шею в воде, шанс есть.
Точно, рядом со вторым орудием лежат два убитых сигнальщика, а у четвертого орудия – тот, которому попало в живот, тоже мертвый – у каждого в карманах шинели по два мешочка галет.
Унтер-санитар идет к обгоревшей куче боеприпасов. Но оттуда принести нечего – всё разлетелось на клочки.
Теперь у каждого солдата есть по четыре-пять сухарей и кусочек мясных консервов на кончике ножа. Это поднимает настроение. Кроме того, ведь потом подвезут еще.
Усталость сейчас хуже голода.
Рядами ложатся спиной на землю. Почва влажная, грязь от взрывов – словно слой коричневого ила глубиной по колено. И всё же многие засыпают.
Над ними в воздухе всё жужжат и визжат летящие по дуге снаряды. Позади вдалеке всё пространство грохочет и дымится.
Офицеры и солдаты сидят на корзинах с боеприпасами на поле, распаханном в месиво. Устали, устали. Штиллер спит. Райзигеру трудно держать голову прямо.
Зиберт и Россдорф обсуждают положение. Что-то надвигается! Как минимум нужно отправить донесение в полк. В конце концов, 1/96 здесь совсем одна, на открытой местности, а полк уже отвели черт его знает куда. Всё уже происходит там. Может быть, вообще думают, что в их батарее уже никого не осталось в живых.
– Только бы вахмистр, собака, додумался уже прислать еды и снарядов, – рычит капитан. – Кроме того, полагаю, ему, естественно, стоило бы показаться здесь лично.
Он оборачивается. Там вдали всё барабанит враг. Подносит трубу к глазам и говорит:
– У меня такое чувство, Россдорф, что они там натурально проводят подвижной заградительный огонь. Взгляните. И этот каток, без сомнения, опять идет к нам.
Россдорф:
– Не кажется ли вам, герр капитан, что следует сменить позицию? Стоит батарее дать первый залп, противник нас разнесет подчистую за пять минут.
Огненный вал всё ближе.
Сменить позицию? Высота, за которой сейчас стоит батарея, тянется метров на триста вправо. Это был бы единственный способ сменить позицию. Другого укрытия нет.
Точно, вал всё ближе.
Если оттащить орудия и разместить их на триста метров правее, есть хоть какая-то возможность избежать прицельного огня.
– Батарея, сменить позицию! Толкаем орудия вправо, дотуда, где кончается высота!
Канониры вздрогнули, просыпаясь.
Огненный вал всё ближе.
Орудия оттаскивают по грязи на расстояние триста метров. Копают новые ямы под укрытия. Тяжело: глины надо выкопать целый центнер.
Корзины с боеприпасами вытаскивают из намокшей земли. Каждый снаряд чистят и протирают насухо брезентом и шинелями.
Огненный вал всё ближе, всё ближе.
Около полудня вал уже здесь.
Но 1/96 не достается ни одного прилета. Все уже сидят по новым ямам. Голодные, уставшие, они чувствуют себя безнадежно брошенными.
Враг всё барабанит и барабанит.
Около пяти часов дня – прямое попадание в третье орудие. Тяжелым калибром. Ни один винтик целым не остался. Куча металлолома.
Около восьми вечера на батарею вдруг приходят пехотинцы. Их трое. Сапоги и форма заляпаны грязью. Лица черные. У одного из щеки сильно течет кровь. Она течет ему на грудь. В один прыжок они перескакивают насыпь, кричат: «Командира батареи!» – и запрыгивают в яму, где укрылись Райзигер и Зиберт. Яма так узка, что пятеро громоздятся друг на друге.
Что случилось?
– Капитан, мы уже час стреляем красными ракетами. Враг повсюду между нашими линиями. Батарее нужно открыть огонь.
Зиберт выпрямляется, насколько это возможно:
– Есть ориентиры по дальности?
Солдат с кровоточащей щекой:
– Наш фельдфебель велел батарее стрелять по краю холма. Из наших там точно никого не осталось, – он поворачивается к двум товарищам: – В общем, я остаюсь здесь. Вы – бегом дальше в тыл. Может, вам удастся добраться до батальона и привести подкрепление. Иначе всё кончено.
Двое вылезают из ямы и скрываются.
Тот, с окровавленной щекой, внезапно падает и всем телом обрушивается прямо на Райзигера.
– Пусть хоть немного передохнёт, – говорит капитан.
Рядом с ямой со свистом пролетает снаряд – половина стенки осыпается. Зиберт пригибается. Встает, прямой как свечка.
– Давайте, Райзигер, батарея, к орудиям! Беглым на тысячу метров!
Райзигер опирается на плечо пехотинца, выпрыгивает, становясь между двумя орудиями по правую сторону. Приходит в голову: «Никакой стрельбы сейчас не выйдет. Ни одну задницу сейчас из ям не вытащишь». Тут перед ним в землю врезается граната. Он падает, ощупывая голову – вроде в порядке. Кричит прямо в ямы справа и слева:
– Батарея! Беглым на тысячу!
Оба орудия стреляют. Райзигер – прыжками дальше. Второго орудия слева уже не видно. Куча металлолома утонула в грязи. Оно и к лучшему: так расчёты продержатся подольше. Кричит:
– Первому – беглым на тысячу!
Стреляют уже три орудия. Работают как часы. Но всё очень неудобно. Предписанные уставом способы отставлены. Все прижались к защитным щиткам. Заряжающие – на карачках у края снарядных ям.
Спустя минуты выстрелила и пушка по правому флангу. Райзигер видит с левого фланга, что командир и наводчик там лежат мертвые. За них теперь наводит Россдорф. Ну, значит, порядок. Командир орудия там пока не нужен. Капитан справится.
Батарея стреляет, стреляет и стреляет на тысячу метров.
Враг всё барабанит.
Медленно темнеет.
Ох ты, бог мой, с передка снова идут пехотинцы. Райзигеру видно, как там, впереди, движутся люди. Он подскакивает к капитану и показывает: «Прекратить огонь!».
Зиберт подносит к глазам трубу:
– Это англичане!
Враг всё барабанит.
Канониры таращатся поверх щитов орудий: в десяти метрах перед ними появляются англичане.
Сколько их?
Трудно сказать. Движение заметно с разных сторон.
– За карабины!
У среднего орудия уже пошел треск. Обстрел бросили. Канониры, выскочив из-за щита, лежат на холме и ведут огонь.
Англичане поднимают руки!
Враг всё барабанит.
Напротив третьего орудия прямое попадание ложится прямо в быстро приближающуюся группу: шестеро взлетают в воздух.
Тем быстрее остальные. Десять, двадцать, тридцать ползут на холм! У них уже нет оружия. Насколько это возможно при обстреле, они поднимают руки вверх.
Пленные? Это что, пленные?
Что с ними делать?
Времени терять нельзя, противник барабанит, батарея должна вести беглый огонь.
– Беглым огнем! – орет капитан.
Тут он на миг задумывается: что делать? В конце концов, оставлять врагов на позиции, возможно, неправильно. Кто знает, как всё обернется? Они же могут батарее ударить в спину.
– Россдорф, уберите этих с позиции. Проследите, чтобы они исчезли как можно быстрее.
Россдорф смотрит на них. На них жалко смотреть. Лежат прямо под стволами, измученные, грязные, испуганные. Ничего не поделать. Он должен сплавить их дальше в тыл, под огонь их собственных батарей. Они, конечно, не хотят, смотрят на него умоляюще, но их отгоняют пинками. Ничего не поделать.
Один за другим они бросаются прочь и скрываются вдали. Тех, кто доберется, там уже соберут и транспортируют в Цоссен.
Враг всё барабанит.
Зиберт осматривает позицию: боеприпасы скоро кончатся! От орудия к орудию передают приказ: «Прекратить огонь, укрыться!».
Капитан, Россдорф, Штиллер и Райзигер теперь сидят вместе.
Враг всё барабанит.
Откуда вообще взялись эти пленные? Это добрый или плохой знак? Только бы узнать, черт подери, верно ли отрабатывает батарея на тысячу метров. Или что там творится? И да – снаряды! Снаряды! Взгляд на небо: самое позднее через час должно стемнеть. Сможем ли тогда отправить связного в тыл? А может, вахмистр, проклятый дебил, наконец-то по собственному желанию проявит к нам доброту? Зиберт высовывает голову из ямы и снова пригибается:
– Господа, мне всё это кажется крайне скверным. К нам из тыла никому не добраться. Просто посмотрите на это.
Все выглядывают наружу. Враг всё барабанит.
Штиллер:
– Что ж, герр капитан, я готов попытаться.
– Что?
– Попытаюсь добраться до передков.
Райзигер слышит и не верит. Штиллер хочет пойти? Ого, Штиллер добровольно вызвался? А я, разве я не должен, разве это не мой долг?
Он думает и в тот же миг отказывается. Нет уж. Не надо добровольно, ну нет, я не хочу добровольно.
Тут он слышит голос Россдорфа:
– Снаряды идут, герр капитан.
Все головы высовываются наружу! Да, снаряды!
Во весь дух мчатся три повозки. У одной только две лошади и один ездовой. На второй шесть лошадей и один всадник на первой из них. Второй ездовой свисает с козел, запутавшись в упряжи, его живот распорот, голова волочится по грязи.
Артиллеристы выскакивают из ям. Корзины сюда!
Вскоре на батарее достаточно гранат, чтобы еще какое-то время поддерживать беглый огонь.
Повозки с боеприпасами уходят обратно.
Слава богу, нового приказа открыть огонь нет. Так что батарея пока может сидеть по укрытиям. Тем временем Зиберт обдумывает, как установить, много это или мало – тысяча метров.
Враг всё барабанит. По крайней мере нашу 1/96 он пока щадит.
Штиллер командует разгрузкой боеприпасов. Райзигер рядом с ним. Ходят туда и обратно.
Почти стемнело. Красивое теплое небо. Немного звезд. Над позицией ни облака. Наверху лишь глубокая синева.
Штиллер продолжает разговор с того места, где он прервался несколько дней назад:
– Да, Райзигер, вот, кстати, Мюнхен. Представьте, летняя ночь на Изаре, фестиваль художников. Доведется ли нам снова всё это увидеть?
Они на правом фланге, разворачиваются, идут налево, остановившись там, где было второе орудие. Штиллер пинает железяку. Это раньше был хвост лафета.
Перед ними двое убитых сигнальщиков. «Надо хоть жетоны с них снять», – думает Райзигер, наклоняясь.
Вдруг вспышка. Грохот бьет по ушам. Он почти падает навзничь, но выпрямляется:
– Черт возьми, близко прошло, герр лейтенант…
Замечает, что Штиллер шатается. Смотрит на него. Что это?..
Рядом с ним стоит человек, покачиваясь взад-вперед. У человека больше нет головы. Оттуда, где была голова, выстреливает вверх черный фонтан.
Жуть: тело еще стоит, оно еще стоит, клонится то вперед, то назад, да черт подери…
Тело падает на землю.
Райзигер хочет его позвать: «Лейтенант…» или «Герр лейтенант Штиллер…»
Он срывает каску со своей головы. Это же не может быть Штиллер?
Он машет каской. Чувствует, как по лицу ручьем текут слезы. Хочет запрыгнуть в ближайшую яму. В ней видит лицо: это наводчик Цизе – он весело выпускает ему навстречу табачный дым. Поворачивается к другой яме. Ах вот как, они там все спят? Несется дальше. Почти врезается в руку капитану. Всё еще плачет. Хочет что-то сказать. Да, у лейтенанта Штиллера больше нет головы. Просто бросается вперед. Капитану прямо в живот. Говорит:
– Лейтенант Штиллер погиб.
Встряхивается и плачет. Чувствует руку капитана на своих волосах.
– Ну-ка, Райзигер, не будьте ребенком. Мне тоже жаль. Просто это война. Да, Райзигер, лучше всего… я сейчас обсуждал это с оберлейтенантом Россдорфом… мы с вами сходим вон туда, чуть дальше вперед. Можем еще взять с собой одного канонира. Выкопаем там яму. Надо уже посмотреть, что там творится. Это же бред – всё время бить только на тысячу метров. Ну давайте, Райзигер, успокойтесь. Честно говоря, и мне жаль малыша Штиллера. Россдорф, возьмете на себя батарею. Когда будем на переднем крае, дадим две белые ракеты – так вы поймете, где мы. Потом проложите к нам телефон, или попробуем через связных…
– Так точно, герр капитан.
Райзигер надевает каску обратно:
– Мне совершенно наплевать. Штиллеру оторвало голову. Что ж, мы теперь должны…
В сотрудничестве с Зарегистрированным Союзом «Немецкая ассоциация по охране военных захоронений» (Берлин) ООО «Центральноевропейское туристическое агентство» (Берлин) в 1926–1927 годах организует индивидуальные и групповые поездки к военным захоронениям во Франции и Бельгии. Количество обращений родственников наших погибших воинов, а также сотни организованных поездок красноречиво свидетельствуют о том, насколько велик интерес к таким экскурсиям. Теперь они могут осуществляться без каких-либо затруднений, путешественник встретит радушный прием в пункте назначения в специально выбранном отеле, ему будет предоставлена машина для посещения кладбища, а вся поездка осуществляется за умеренную сумму, которую можно внести заранее, включая все дополнительные расходы, такие как налоги, чаевые и т. д. Во время групповых экскурсий по военным захоронениям вследствие тщательной подготовки их участники не встречают никаких затруднений, даже если плохо знают или вообще не знают французского языка.
Например, за три дня пути вы можете доехать до кладбища в 20 км от Сен-Кантена, выехав из Кёльна (в Германии 3-м классом, в Бельгии и Франции 2-м классом), включая проживание, питание, проезд на автомобиле и все дополнительные расходы, по цене 80 рейхсмарок. Цена указана за одного человека, для двух и более человек – по 75 рейхсмарок за человека. Цены дают приблизительное представление о предполагаемых расходах.
Враг всё барабанит.
У батареи появилась связь с наблюдательным пунктом, обустроенным примерно в трехстах метрах перед позицией. Это яма длиной два метра, шириной пятьдесят сантиметров, глубиной два метра, вырытая капитаном Зибертом, Райзигером и артиллеристом Меркелем.
Пока копали, Меркель погиб. Теперь он лежит на краю траншеи, свернувшись калачиком – хорошее прикрытие. Окуляры стереотрубы выглядывают над его бедрами.
Что там видно Зиберту? Ночь разрывается, неустанно, беспощадно разрывается сотнями тысяч языков пламени, пронзающих землю вдали и вблизи.
И что это за наблюдение? Кроме этого пламени, ничего не видно. Ни своих, ни чужих.
Связь – донесениями по цепочке: в воронках через каждые тридцать метров по одному человеку. Если передают сообщение с пункта на батарею или с батареи на пункт, связной как можно быстрее перепрыгивает из одной воронки в другую, передает сообщение и прыгает обратно. От второго – третьему и дальше. От третьего – четвертому. Живая телефонная линия, которую будет сложно починить, только если связному бежать два участка по тридцать метров, если связь вдруг где-то оборвется от прямого попадания.
По живой телефонной линии капитану Зиберту передают сообщение: «1/96 работает только двумя орудиями. Левофланговое орудие получило прямое попадание. Канониры и командир убиты».
Враг всё барабанит.
Ракеты, малиновые ракеты вспыхивают, ракеты по всему горизонту.
Приказ капитана Зиберта, переданный по живой цепочке оберлейтенанту Россдорфу: «Батарее – беглый огонь! Одно орудие на тысячу метров, одно – на восемьсот!»
Сообщению требуется время, чтобы дойти до батареи.
Райзигер оглядывается, ждет, ждет. Слава богу, батарея стреляет!
Враг всё барабанит.
Вспышки взлетают вверх, насколько хватает обзора из стереотрубы. Всюду малиново-красные вспышки.
Хорошо. Батарея стреляет.
Враг всё барабанит.
По крайней мере батарея отлично справляется даже двумя орудиями. Вспышки из стволов слепят глаза, когда капитан оборачивается. Поразительно, что две пушки могут развивать такой темп.
– Что ж, Райзигер, теперь вы смотрите в трубу. Я отдохну немного. Ну и ад здесь, правда?
Вдруг к пункту подскакивает связной из живой линии:
– Сообщение от оберлейтенанта Россдорфа: в батарее осталось одно орудие. Правое получило прямое попадание. Командир и канониры убиты. Оберлейтенант Россдорф спрашивает, можно ли оставить позицию. Он считает, что третье орудие можно оставить на месте. Можно забрать его завтра утром. И может ли герр капитан тоже вернуться?
В это время второй связной бросается к наблюдательному пункту, крича:
– Унтер-офицер Шульц передает: оберлейтенант Россдорф только что убит.
Пункт наблюдения озаряется светом, земля подпрыгивает вверх. Капитана и Райзигера прижимает к земле. Когда они встают, оба связных лежат мертвые рядом с ними.
Теперь всё кончено.
Ждать ли третьего сообщения?
Враг всё барабанит.
Так ярко, словно на дворе день. Прямо вокруг пункта наблюдения постоянно вздымается пламя.
Да ладно – еще кто-то идет!
Райзигер хватает капитана за рукав.
С ужасным, нечеловеческим, звероподобным ревом человек мчится сквозь барабанящий обстрел. Отталкивает мертвых в сторону. Пламя вздымается вверх. Райзигер видит белое как мел лицо Винкельмана. Он его уже хорошо знает. Семь часов прошлой ночью он смотрел в него.
Оно искажено.
Винкельман бросается вперед.
Вспышка.
Видно, как Винкельмана разрывает сверху донизу. Форма его летит клочьями в стороны, грудь разворотило, живот зияет, собственные кишки оказываются у него руках.
Он ревет и ревет.
Райзигер кричит ему:
– Винкельман! Карл!
Вспышка.
Винкельман спотыкается.
Падает вниз прямо над ямой, прямо на Райзигера.
Райзигера обдает теплой жидкостью.
Он слышит, как капитан что-то говорит.
Враг всё барабанит.
Райзигер пытается головой и плечами оттолкнуть Винкельмана. Что-то влажное и мягкое стекает по лицу.
Чудовищный удар!
Райзигер чувствует, как земля поднимается к небу со всех сторон. В этот миг на него падает груз. Невыносимо тяжелый.
Он хочет позвать. Никак. Хочет двинуться. Никак. Хочет открыть глаза. Хочет сделать хоть что-то.
Он весь заледенел, но еще способен ясно мыслить: прямое попадание. Завалило. Жизнь кончена.
Прекрасное чувство. Что-то поет и жужжит. Всевозможные звуки в ушах. Как легка всё-таки земля! Пусть земля тебе будет пухом. Жизнь кончена. Жалко. Ну слава богу. Слава богу. Война окончена. Может, мы и не едем домой, но в благодарности Отечества можем быть уверены. Но на это уже насрать. Ладно, вот и конец…
Конец? Конец? Да, но это же невозможно. Не может же всё так закончиться. Я хочу жить. Жить! Жить!
Очнулся: я должен жить.
Тут он замечает, что лежит, упершись головой под сгиб колена. Ага, здесь еще есть воздух.
Пытается двигаться. Никак.
Сначала нужно вытащить голову из-под ног. Никак.
Пытается согнуть колено. Нет. Пытается повернуть ногу. Нет! Если б только убрать этот груз, целый центнер, с шеи.
А что там у нас с воздухом? Пытается сделать глубокий вдох. Но грудь ужасно сжата.
Тут ему становится жарко. Вот так и задохнусь? Так и завалит? Задохнусь, похороненный заживо?
Поворачивает стопу. Выигрывает немного места. Вертит стопой туда-сюда. Место. Место. Голове теперь свободнее, еще немного свободнее. Теперь между колен. Теперь одно колено чуть вправо. Вот, отлично. А теперь сведем колени вместе. Вот и полость. Что ж, отлично идет. Слышно, как земля барабанит по ушам. Шею повыше, голову плотнее к верху. Еще немного. А теперь рукой – толкни, толкни посильней!
Рука чувствует воздух. Быстрей отодвинься, вдохни: во-о-от, в норе уже есть воздух.
Одной рукой насквозь, вторая за ней, а теперь разгребай и поворачивай. И головой поддай. И попробуй встать. Посильней дави шеей в завал, отводи ее назад и делай рывок. Назад – и рывок. Еще, быстрее, быстрее, быстрее.
Земля раздвигается. Райзигер лицом уже снаружи.
Враг всё барабанит.
Перед ним вздымается пламя.
Но это неинтересно. Он делает глубокий вдох. Я жив, теперь надеваем каску. И – галопом, марш-марш, сматываемся!
Тут вспышка сверкает вновь, отбрасывая его на землю. Он замечает невдалеке каску. Хватает, смотрит на нее. Нет, не моя.
Господи, капитан еще там, внизу. Это каска капитана.
Удар. Он отлетает на несколько метров в сторону. Встает, сгорбившись, руки прижаты к голове, согнуты в локтях. Быстрее отсюда!
О нет, так нельзя. Капитан!
Итак, вернемся назад. Вот тут каска. Тут воронка от взрыва. Землю отбросило с края, вот тут я лежал. Тут где-то должен быть капитан…
Руками он разгребает комья справа и слева, копает всё глубже. Руки по локти застревают в земле, пальцы вдруг на что-то натыкаются – слава богу, это капитан.
Прежде всего нужно расчистить, чтобы капитан мог дышать.
Когда рядом раздается взрыв и тьма рвется на части, он видит лицо Зиберта. Да, оно снаружи. Если он еще жив, то может дышать.
Руки продолжают рыть, освобождая голову и волосы. Наконец доходят до спины, под подмышками.
«Капитан!» Он тянет его, пытается вытащить. Идет трудно. Снова и снова, привстав, он вынужден бросить тело, так как над ним летят огонь и осколки.
Наконец – рывок: верхняя часть вышла!
Взрыв: Райзигер лежит, вытянув руки перед собой, на груди капитана. Ползет на животе, волоча за собой тело. Очень тяжело. Проходит много времени, прежде чем он выбирается на ровное место.
Райзигер уже не обращает внимания на взрывы. Его страх совсем от другого. Это чувство – что лежишь вот тут в поле на рассвете, единственный живой, всеми брошенный – вселяет в него ужас: капитан мертв.
Он орет, умоляет:
– Герр капитан!
Снова и снова умоляет:
– Герр капитан!
Тот не двигается. Лежит мокрым мешком, тяжелый, вялый.
Райзигер хватает его за руки, пытается поднять руку – она падает на землю.
Враг всё барабанит.
Уже наступают серые утренние сумерки. Лучше бы было темно: теперь намного яснее виден весь этот ужас, искаженный в бледном свечении, сверхъестественно увеличенный во все стороны.
Райзигер думает: «Как, должно быть, хорошо побежать навстречу следующему взрыву с раскрытыми руками, отдать ему всё свое тело, просто позволить ему разорвать себя на части».
Мысль: вся батарея мертва. Это будет достойно – лечь рядом с моим убитым капитаном и подождать, пока наконец и меня не накроет.
Но когда раздается взрыв и разорванное тело бедного Винкельмана взлетает на воздух, его снова охватывает страх. А с ним желание, зов, приказ, который вдруг кажется ему приказом свыше: жить.
Он бросается к Зиберту, становится перед ним на колени и бьет его в грудь кулаками. Руки бессмысленно стучат, а он кричит всё громче и громче, всё пронзительнее и громче:
– Герр капитан! Капитан Зиберт! Герр капитан! Герр капитан!
Затем садится верхом на тело, хватает Зиберта за запястья, сгибает их, вытягивает. Он знает, что именно так утопленников возвращают к жизни. Он должен попытаться.
Лицо Зиберта опухшее, иссиня-красное. Рот забит землей. Глаза… глаза закрыты? Но он же только что открыл и закрыл одно веко? Райзигер наклоняется. Да, веки определенно дрожат.
Он расстегивает на Зиберте шинель, рвет рубашку, ощупывает его обеими руками: да, в теле еще чувствуется тепло. Прижал ухо к груди: там бьется сердце – маленькая частичка, еще не задохнувшаяся, не оглушенная шквалом, она еще бьется… Толчками, неровно, мощно.
Капитан жив.
Райзигер громко кричит, снова и снова.
Он замечает, как по лицу течет обжигающий пот.
Взрыв, совсем близко, и еще один – они разбудили Зиберта! Он вдруг открывает глаза и тут же выпрямляется. Еще взрыв. Как странно функционирует человек: только что проснувшийся капитан привычно пригибается, укрывается по всем правилам. И когда осколки проходят мимо, он робко приподнимается, говоря:
– Райзигер, думаю, пора сменить позицию.
– Герр капитан, у вас где-то болит?
– Да где там! Смотрите-ка, Райзигер: мы еще живы. – Смущенная улыбка, но вдруг она пропадает.
Лицо его искажено отчаянием:
– Райзигер, где наша батарея? Скорей, скорей, нам надо на позицию!
К артиллерийскому огню противника с треском присоединяются пулеметы. Путь от пункта наблюдения до позиции не так уж далек. Однако прыгать из воронки в воронку не получится: нужно опасаться не только шипящих шрапнелей, но и очередей, готовых перерезать напополам.
Давно ли Зиберт и Райзигер лежали под несколькими центнерами глины? Все кости болят, грудь сдавлена так, словно ребра припечатало к легким. Дышать трудно. Стоит пробежать десять шагов, как красная пелена застилает глаза. Зиберт прыгает вперед, оказываясь в следующей воронке, Райзигер – за ним, шатаясь, падая навзничь, теряя сознание, приходя в себя, только когда капитан оборачивается и зовет его.
Так повторяется несколько раз вновь и вновь.
Уже светло, воздух утренний. У обоих расстегнуты шинели, обнажена грудь: так хоть немного прохладнее.
Прыгнуть, залечь, прыжок, рывок. Много прыжков. И ни одного выстрела не слышно с их батареи.
Между одним и следующим прыжком – осознание, что ты совсем один, впереди – враг, за тобой – ничего.
И вот они на месте, где когда-то было поле. Ползут через свою прежнюю огневую позицию. Слава богу, теперь немного прикрыты склоном.
Но ползти – это пытка. Зиберт вскакивает и бежит так быстро, что Райзигер едва за ним поспевает.
И вот батарея 1/96.
Нет никакой возможности отдохнуть хотя бы несколько секунд. Здесь еще хуже, чем одному в открытом поле среди воронок и взрывов.
Приближаются к левому флангу. Несутся по позиции, почти не осмеливаясь поднять голову, осторожно подпрыгивая, чтобы не наступить на убитых.
Зиберт впереди, Райзигер позади.
Повсюду знакомые лица. Вон толстяк Хербст, боже, он был смешной, особенно когда подопьет. Ухмылялся до ушей. Теперь у него лицо странно белое, а глаза исступленно таращатся в небо. Райзигер с закрытыми глазами и стиснутыми зубами пробегает мимо лейтенанта Штиллера. Это должен быть он, видны его погоны. Дальше, дальше. Вот и третье орудие, в живых здесь никого. Хоть бы один раненый, хоть бы кто-нибудь поднял руку или дернул ногой. Если б можно было услышать хоть чей-то голос…
Мимо оберлейтенанта Россдорфа, вплотную мимо четвертого орудия. Лоб у него пробит, в руке ракетница.
На четвертом – унтер-офицер Шульц. Согнулся в пояснице, корректный и молодцеватый, правая рука на спусковом устройстве, пушка могла выстрелить в любой момент. Шинель с левого бока прорвана. Кровь еще капает.
На этой войне этому орудию уже не стрелять.
Капитан пробежал мимо. Райзигер за ним.
Больше укрыться негде. Теперь снова бескрайнее пустынное чистое поле. Дальше и дальше.
Куда идти? Капитан, кажется, и сам не знает. Трудно определить направление. Он вдруг застывает на миг, делает пару прыжков и бросается на землю.
За ним, отделенный столбом дыма от мощного взрыва, лежит Райзигер.
«Слава богу, – подумал он, – капитан убит!»
Теперь нет никаких обязательств, не за кем идти вперед.
В груди становится необычно жарко, как будто что-то горящее поднимается изнутри. Проведя тыльной стороной ладони под носом, он видит, что изо рта и из носа течет кровь.
Тоже неплохо. Неважно, как умирать. Наверное, легкие отказывают. Значит, всё-таки хорошо завалило.
Дым рассеивается. Капитан встает, машет рукой и продолжает идти.
У Райзигера изо рта и носа продолжает течь кровь.
Участок, не накрытый огнем артиллерии. Должно быть, всего сто метров, невообразимо – никакого дыма. Обычный луг, глубоко перепаханный, но тем красивее белый клевер и луговой сердечник между воронками. Как мило, ведь лето же.
В воздухе всё гудит, громыхает, это дело ясное. Райзигер прыжками несется дальше, натыкается на капитана, оба падают в воронку.
– Тихо, Райзигер, замрите! Опять самолет!
Но всё же они приподнимают головы. Самолет над ними, кажется, можно достать руками. Идет до смешного низко. Видно широкое улыбающееся лицо высунувшегося из кабины пилота, видны руки, вцепившиеся в пулемет. Когда чудовище пролетает мимо, несколько пуль шлепаются им под ноги.
– Чертовы свиньи, – говорит Зиберт. – Похоже, у них там полно всего, если они могут обстреливать одного человека с самолетов. Лишь бы эта тварь не вернулась.
Бег продолжается.
На сейчас Райзигер впереди. И куда теперь? Только по траектории пуль можно примерно понять, что бежишь не в объятия врага.
Нет, они определенно близятся к тылу. Обстрел теперь несколько замедляется. Может быть, уже попадутся на пути резервы, может, где-нибудь уже встретим своих солдат.
Райзигер слышит, как его зовут по имени. Зиберт машет ему и сворачивает под прямым углом.
Виден холм, слегка возвышающийся над землей. Несколько шагов спустя его видно уже отчетливо. Бетонная верхушка – должно быть, бункер. Там пехота?
Снаряд пролетает у них над головами. Падают на землю, видя, как тварь врезается прямо в бетонный блок и отскакивает, не в силах пробить перекрытие.
Несколько прыжков – и они перед лестницей, ведущей глубоко под землю. Зиберт звонит. Голос снизу отвечает:
– Алло, кто там? Это штаб второго батальона восемнадцатого пехотного полка.
Кровь всё сильнее льется у Райзигера изо рта и из носа. Шинель и штаны полностью промокли. Лицо и руки все красные.
Взрыв! Они пролетают с десяток ступенек, перекатываясь друг через друга, и оказываются на деревянном настиле, растерянные и изумленные: перед ними майор пехоты с сигарой во рту, рядом двое младших офицеров.
Зиберт встает, хочет приложить руку к каске, но замечает, что на нем ее нет, что-то бормочет и докладывает:
– Капитан Зиберт, командир первой батареи ПАП 96. Герр майор, мы двое – единственные, кто выжил из всей батареи.
Указывает на Райзигера. Райзигер тоже пытается встать. Но едва он пошевелится, кровь хлещет из носа, как из крана, так что приходится лежать.
Майор:
– Так-так, что там с вами?
Зиберт:
– Нас завалило, герр майор.
Райзигер вслушивается с трудом. Кажется, он плотной завесой отгорожен от окружающего мира. Завеса плотно смыкается. Он чувствует лишь, как его выталкивает во тьму.
Приоткрывает глаза, услышав свое имя. Капитан становится рядом на колени:
– Райзигер, вы остаетесь здесь. Я поговорил с герром майором. Вас заберут при первой возможности. Я разыщу наш полк. До свидания. Для вас война окончена.
Райзигер привстает: война окончена? «Нет-нет, не может быть так просто. Конечно, я с вами». Он встает, садится, становится на колени, поднимается – отлично! Кровь из носа – не такая уж неприятность. Если б она только не поднималась вверх из горла и не заполняла рот. Он говорит с трудом:
– Я с вами, капитан.
Майор грубо отмахивается от него.
Капитан качает головой, пожимает руку майору, другим офицерам и Райзигеру. Затем выскакивает вверх по лестнице.
Райзигер хочет за ним. Это невозможно. Он останавливается у дверного проема. Смотрит вслед капитану: вот поднимаются его колени, обмотки, каблуки – всё.
И тут, слава богу, снова его голос:
– Райзигер, дайте мне каску. Я свою потерял. Вам она больше не пригодится. Подождите, я спущусь.
Райзигер срывает каску с головы. О нет, уж с лестницей я справлюсь. Он медленно поднимается, шаг за шагом.
Снаружи приветливо светит солнце.
Он протягивает Зиберту стальной шлем. Тот берет.
Гремит взрыв, содрогается весь бункер. Крик. Каска пролетает мимо Райзигера в сторону. На ее кожаном ремешке, крепко вцепившись, улетает оторванная рука капитана.
Сам капитан проносится мимо Райзигера, его шлема, мимо своей руки вниз по лестнице.
А дальше? И снова занавес. Как же резко он смыкается! Поверх солнца и этого голубого неба.
Мысли кружатся в голове Райзигера: оторванная рука капитана отдает мне обратно мою каску. Ха-ха, привет! Шлем – долой, руки – вверх, к молитве! Не могу подать тебе руку… хороший товарищ… великолепный Cantus ex est[40]…
И вот всё – темно.
Управление военного снабжения сообщает:
…обрадовавшие меня новости…
Десять пословиц о военном займе:
Райзигер пролежал в военном госпитале в Гарце до середины ноября 1916 года. Затем его перевели в отдел комплектования полка и в начале декабря признали годным к военной службе. 23 декабря – повышение до замещающего офицера.
Лейтенант Рёмер, командир девятой батареи двести пятьдесят третьего запасного полевого артиллерийского полка, получил приказ представить в полковой штаб рапорт о пригодности замещающего офицера Райзигера 9/253 к званию офицера запаса.
Он сообщает:
Огневая позиция батареи 9/253 уже много месяцев стоит близ города Поставы, к северо-западу от Вильно. Орудия – в перелеске, за плотными частоколами из бревен, солдаты и офицеры в просторных избах. Райзигер разместился в маленькой хижине с вице-вахмистром Шпилькером. Прием пищи в доме у командира батареи. С ними обедает лейтенант Зауэр – единственный офицер в батарее.
Вечером, отправив доклад в полк, вместо обычной игры в скат, в которой Райзигер поневоле ежедневно участвовал с девяти до двенадцати часов, пока не дежурил в наблюдении, Ремёр попросил лейтенанта Зауэра на время оставить их: ему нужно было поговорить с Райзигером.
Райзигер за столом, Рёмер ходит перед ним туда-сюда, попыхивая трубкой, и молчит. Наконец останавливается возле печки, достав из кармана шинели стихотворения, которые Райзигер отдал ему несколько дней назад.
Он начинает разговор:
– Знаете, Райзигер, я вам добра желаю. За время, проведенное вами на батарее, вы не можете пожаловаться, что я с вами когда-либо плохо обращался. Наоборот, я всегда старался не забывать, что в том, что касается мира, мы с вами, так сказать, товарищи…
Лейтенант делает паузу, ходит туда-сюда.
Райзигер не понимает, о чем разговор. Наконец он узнает газетные вырезки, которые Рёмер держит в руке.
– Герр лейтенант, вы хотите поговорить о моих стихах?
– Да, – лейтенант пододвигает себе стул, кладет стихи на стол, подпирая его локтями, – если угодно.
Райзигер не знает, что сказать. Пауза. Некоторое время спустя лейтенант барабанит пальцем по одной из бумажек и говорит:
– Целый день никого не убивать? Вы что, пацифист?
Райзигер честно отвечает:
– Я еще не думал об этом, лейтенант.
Он думает: «Пацифист. Даже не думал, что я пацифист». Вслух:
– Я просто думаю…
Лейтенант перебивает:
– В общем, если вы хотите мне сказать, что ваши стихи не имеют отношения к политике, я сомневаюсь, что вышестоящее начальство в это поверит. Райзигер, не будем себя обманывать, можете говорить со мной честно. Что происходит? О чем вы вообще думали? Вы же не ребенок – нужно же понимать, что когда пишешь предложение вроде «Целый день – никого не убивать» или… – тут он постукивает трубкой по другой странице, – …вот тут: «Мы больше не целим друг в друга» – о чем вы думаете при этом?
Начав было говорить, Райзигер понимает, что бесполезно. Вместо этого он произносит:
– Герр лейтенант… возможно… возможно… я больше не могу… или больше не хочу…
Итак, всё сказано.
Как тихо в комнате! Лейтенант мусолит трубку. Она издает какой-то ноющий звук. Очень глупо звучит. Но он пыхтит сильнее, чем когда-либо прежде. Райзигеру прямо в лицо. Воняет.
Затем он встает, расставив ноги, широко оперев руки о столешницу, смотрит перед собой и говорит:
– Хм, Райзигер, думаю, Господь оставил вас. Мне кажется, вы совсем сошли с ума. Но всё-таки, дружище, вы как это себе представляете? Как вы будете офицером, если говорите: «Я больше не могу» или «Больше не хочу»? Это бред, чушь собачья! И даже если вы это всерьез, Райзигер, всё равно нельзя ничего подобного говорить. Если честно, кто-нибудь вас заставлял, я имею в виду, вот вас лично заставлял кого-то убивать? Я имею в виду, нам, артиллеристам, в этом плане особенно удобно. Мы, по большей части же, стреляем, даже не видя, куда и в кого мы там попадаем. Верно же? Тогда вам вообще должно быть на это наплевать. К тому же если ты не убьешь, убьют тебя. Или вам этого хочется?
Вот еще один вопрос. Райзигер размышлял об этом тысячу раз. Кто не убивает, того убьют. Лучше так? Нет. Это самый страшный вопрос на войне. Что бы вы предпочли, когда перед вами враг и перед вами его штык: чтобы он всадил его вам в живот или вы сами ударите его по черепу? Жить.
– Простите, герр лейтенант, я не знаю.
Он хотел было добавить: «Может быть, мне лучше отказаться и не становиться офицером. Потому что мне до безумия страшно отвечать за то, убивают или не убивают сейчас кого-то те сто человек, что слепо подчиняются моим приказам. Ведь, собственно, к этому всё и сводится».
Тут лейтенант берет газетные вырезки, медленно рвет их пополам и говорит с улыбкой:
– Райзигер, может быть, вы и сумасшедший, но сделайте мне одолжение и не устраивайте сами себе неприятности. Оставьте всю эту чушь. Зачем вам сочинять? Вам разве здесь приходится страдать? Согласитесь, видит Бог, я с вами говорю неофициально. Я же точно знаю, что вы порядочный солдат. Не создавайте проблем – ни себе, ни мне. Могу вам сказать с глазу на глаз, что все офицеры в собрании поддержали ваше произведение в лейтенанты. Так зачем весь этот вздор? Может быть, и война скоро кончится. Короче. Дома можете писать себе стихи сколько угодно. А официально я вам говорю: я хотел бы, чтобы вы всю эту ерунду прекратили, понятно?
Райзигер встает по стойке смирно:
– Так точно, герр лейтенант.
– Не компрометируйте себя. Вы на фронте с четырнадцатого года. Старому фронтовику негоже внезапно сдавать позиции после всего, что было. – Голос Рёмера становится жестче и злее. – Кроме того, не забывайте, что при определенных обстоятельствах вот эти глупые оправдания, подобно тем, что вы тут приводили, могут быть сочтены достаточными, чтобы поставить вас к стенке или посадить под арест.
Он протягивает руку Райзигеру:
– В общем, обещайте мне бросить все эти детские вирши.
Райзигер, его рука в руке лейтенанта:
– Так точно, лейтенант.
– Что ж, Райзигер, думаю, ваше повышение состоится недели через две. Тогда вам станет немного полегче.
Райзигер, смотрит Рёмеру в глаза:
– Благодарю, герр лейтенант.
Лейтенант смеется:
– Господи, как торжественно! Это даже странно, что мне приходится уговаривать вас стать офицером – как тяжелобольного! Кстати, вы знаете, что ленту Железного креста носят во второй петлице? А у вас она в третьей. Смотрится как клубный значок. Пожалуйста, потрудитесь это исправить. В общем, мы друг друга поняли?
Он зовет с кухни денщика:
– Урбан, принесите три бутылки пива и позовите лейтенанта Зауэра.
Затем снова – Райзигеру:
– Нет ничего глупее поэта. Ступайте, Райзигер, тасуйте уже карты, тасуйте. Пора уже начинать скат, а то вечер пропадет.
Райзигер тасует карты. Денщик Урбан приносит три бутылки пива. Входит лейтенант Зауэр, снимает шинель и садится, в брюках с черно-бело-красными подтяжками, перед липкой колодой. Играют в скат: «за себя» и «против других». К половине первого ночи Райзигер выигрывает 7 марок 30 пфеннигов. Потом идет спать.
Главам государств воюющих народов:
…нам следует дождаться новых свидетельств намерений великих народов Центральных держав. Дай бог им проявиться скорее и в такой форме, чтобы вера народов в добрые намерения государств и в возможность закрепленного договором мира была восстановлена.
Берлин, 23 ноября (неофициально):
Локальное прекращение огня было согласовано между нашими и вражескими дивизиями на многих участках российского фронта.
Письмо лейтенанта Райзигера родителям:
Огневая позиция 9/253, 6 декабря 1917 г.
Дорогие родители!
К тому времени, как вы получите это письмо, вы уже узнаете, что режим прекращения огня здесь «нарушен». Недавно мы получили телефонограмму, в которой говорилось, что мы должны прекратить огонь. Этого ждали уже несколько дней, но никто не хотел в это верить до последнего момента.
Сейчас три часа дня, невероятно холодно. Я сижу на наблюдательном посту вместе со своим унтер-офицером и телефонистом недалеко от нашей передовой траншеи. Только глядя в стереотрубу, я осознаю, что значит «прекращение огня». Немецкая и русская позиции находятся на расстоянии около двухсот метров друг от друга. Солдаты повыползали со всех позиций. Куда ни глянь, немецкие и русские солдаты стоят вместе в чистом поле. Оружие уже никто не носит. Слышал, что вместо стрельбы ведется оживленная меновая торговля. Наши пехотинцы меняют сигареты на мыло и русский чай.
Я почти завидую, когда вижу это. Хотелось бы выйти из поста наблюдения и попытаться поговорить с русскими. Это прекрасное ощущение, словно «враги» вдруг стали людьми – просто потому, что так захотелось одному из высокопоставленных господ.
Я вынужден еще остаться здесь сегодня вечером, хоть и не знаю зачем. Но завтра утром обязательно пойду бродить между окопами вместе с пехотинцами. Невообразимо, что действительно можно ходить на двух ногах – прямо и высоко по чистой земле, не чувствуя, как враг целится тебе между глаз.
Будьте здоровы!
Вчера исполнилось три месяца, как я стал офицером. Важный день; что думает об этом мама? (Кстати, мне приятнее было в роли обычного «простого» солдата. Не столько обязанности играть в скат, сколько потому, что приходится быть столь ужасно безупречным. А я
Запрет на переписку, наложенный на меня каким-то заботливым начальником (полагаю, из-за моих стихов), похоже, был милостивейше снят. Вчера я получил письмо от матери, которое не было «вскрыто и досмотрено». Значит, у нее все-таки достойный сын.
Между русскими и немцами установились «часы посещений», когда солдаты встречались друг с другом на поле между окопами. Как быстро привыкаешь не видеть во «враге» врага! Меновая торговля процветает, но даже не имея товаров для обмена, солдаты толпятся, обмениваясь дружескими словами, пытаясь забыть, проигнорировать войну. Даже ночью, спрятавшись обратно по своим норам, они поют песни, в которых при всей их сентиментальности поверх затаившейся вражды выражается что-то вроде счастья.
Незадолго до Рождества на немецкие позиции пришел приказ по дивизиону о том, что разговоры и встречи с русскими в дальнейшем строжайше запрещены.
Райзигер узнал об этом на наблюдательном пункте, на который всё еще ежедневно должны были заступать офицер, унтер-офицер и телефонист.
Он сидит у стереотрубы, уже почти полдень. Над землей легкий туман, не пропускающий солнце. Двадцать семь градусов ниже нуля.
Обзор плохой, но труба уже несколько дней направлена на группу деревьев примерно на полпути до вражеских позиций. Здесь, несмотря на пелену тумана, его глаза находят то, что ищут: русских, пришедших в условленное время. Первые четверо, бородатые, в зеленых шинелях, без головных уборов, с нестрижеными косматыми головами. Оглядываются, переговариваются и, наконец, несмотря на холод, приседают возле деревьев. Ждут.
Вскоре их приходит еще больше – высокие, молодые, с широкими кожаными ремнями, мягкими сапогами, доходящим почти до живота, в серых шапках или высоких меховых шлемах. Они тоже смотрят в сторону немецкой траншеи. Ждут.
Ждут, как, наверное, умеют ждать только в России. Переминаются с ноги на ногу, приседают, встают, говорят, а потом замолкают.
В трубу их лица видно почти в натуральную величину.
Райзигер видит, как и бородатые, и бритые становятся всё неподвижнее.
Проходит много минут, в течение которых никто не размыкает губ. Они больше не смотрят друг на друга, только в землю.
Обычные «часы посещений» в двенадцать часов пополудни, а сейчас уже почти три часа.
Райзигер забывает, что сидит на наблюдательном пункте своей батареи у трубы. Он чувствует себя там, среди этой толпы. Это всё так близко. Есть искушение обратиться к ним с речью, что-то объяснить, извиниться или хотя бы заставить себя понять. Объяснить русским: солдаты не виноваты. Это всё приказ…
Начинает идти снег. Бородатые всё сидят на земле, сложив руки на коленях, смотрят.
Наконец снова начинается движение. Бородатые встают, разговаривают с младшими товарищами. Один показывает рукой, другой подносит руки рупором и кричит в сторону немецкой позиции. Никто не отвечает. В толпе снова начинается разговор. Затем двое младших нерешительно подходят чуть ближе к немецкой траншее.
Сердцебиение Райзигера учащается. Что сейчас будет? Любое сближение или общение с русскими строжайше запрещено.
А что может случиться? В немецком окопе по-прежнему дежурят часовые, винтовки по-прежнему торчат в стрелковых амбразурах. Заряжены ли они?
Сердце бьется всё чаще. В голове у Райзигера возникает ребяческая фантазия: сейчас перемирие будет прервано одним опрометчивым выстрелом из винтовки.
Двое русских подходят всё ближе. Райзигер следит за ними. Еще десять шагов до немецкой позиции, восемь шагов, пять шагов.
Стереотруба возвращается к основной группе: вот они, бородатые и молодые, взгляды прикованы к тем двум товарищам.
И снова труба – к тем, что уже в пяти шагах от немецкой позиции: ничего не движется. Снег всё плотнее, сумерки всё темнее. Видно, как один из этих двоих снимает меховую шапку и вертит ее в руках. Видно, как он зовет. Всё тихо, никакого движения.
Двое русских медленно разворачиваются и возвращаются к своим.
Толпа уходит. Строем по двое, в странной торжественности, словно на похоронах. Исчезают из вида.
Сердце Райзигера бешено колотится. Он поворачивает трубу к немецкой позиции. И? Часовые стоят под снегом, опершись локтями о бруствер, вглядываясь в уходящих русских.
Гнев ударяет Райзигеру в голову. Какая безнадежность сквозит в самой выправке пехотинцев! Как они сгорбились! Как они застыли! Как они провожают русских взглядом. Словно сама надежда оставляет их сейчас. Но им не разрешается задержать уходящих. Приказ по дивизии. Прекращение огня с приложением приказа: разговаривать с противником запрещено.
Он поворачивает трубу, направив ее внутрь наблюдательного пункта. Смотрит в окуляры – одна чернота.
Поворачивает ее обратно – русских больше не видно.
К прекращению огня быстро привыкли.
Когда вечерами гуляешь по округе, время от времени доносится это слово – «перемирие». Но кажется, его свежесть уже не та. Цедят его сквозь зубы, зло, насмешливо. Машут рукой: «То же говно, что и война. Так или иначе нас поимеют».
В канун Рождества лейтенант Рёмер с наступлением темноты собирает батарею и произносит речь:
– Ничего не поделать, надо держаться. Понимаю, что это сводит вас с ума. Вы же знаете, парни, я не из говорливых, но если уж мы празднуем Рождество здесь, на фронте, позвольте сказать вам одно: порядочный солдат исполняет свой долг, где бы он ни был. Перемирие перетерпим, а там уж и всё – мир на всей земле.
Все выпивают глинтвейн.
Каждый получает по пять сигар, по десять сигарет и шоколадку из подарочного набора от Красного Креста.
На одно орудие достается по одному большому куску свинины. На елочках во всех землянках горят свечи.
Рёмер, Зауэр, Райзигер и вахмистр Шпилькер сидят в офицерской. Жареная свинина, глинтвейн, бутылка игристого вина… И снова – скат. Праздничный скат, где-то до четырех утра.
Ранним рождественским утром по телефону передают приказ по полку: лейтенанта Райзигера перевести в штаб третьего дивизиона в качестве дежурного офицера. Явиться в час ночи.
Командир третьего дивизиона был самым грозным из офицеров полка. Капитан Бретт, офицер запаса. Он был настолько груб, что даже командир полка разговаривал с ним лично только при крайней необходимости. Но и, пожалуй, лучший офицер полка. Самый надежный специалист во всех вопросах артиллерийской техники, тактически умный, образец организованности.
Райзигер совершенно не понимал, почему именно его выбрали в дежурные. Ему было очень не по себе, когда он явился в штаб в час ночи в первый день праздников. Штабные господа ужинали. Отлично: когда Райзигер вошел в комнату, на столе стоял жареный гусь. Капитан Бретт выслушал его доклад, даже привстал с огромной салфеткой, заложенной на шее, пожал ему руку и представил:
– Это адъютант лейтенант Веллер, это врач отделения унтер-санитар Винкель. Вы уже ели? Тогда присаживайтесь.
Все замолчали.
Капитан поедал бесконечные порции, одной рукой опершись на стол, а другой время от времени перелистывая лежавшую рядом книгу.
Адъютант и доктор, сидевшие друг напротив друга, иногда молча ухмылялись. Странная компания.
Засунув в рот последний кусок, капитан встал, продолжая жевать, сделал что-то вроде поклона и исчез, захлопнув за собой дверь.
Адъютант и врач громко вздохнули. Тут только они вспомнили, что с ними сидит Райзигер, засмеялись и объяснили. Адъютант, вероятно, лишь немного старше Райзигера, предложил ему сигарету:
– Не беспокойтесь, товарищ. К его манерам нужно привыкнуть. Всё не так уж ужасно. Бретт на самом деле хороший парень…
Тут вмешался доктор:
– Жаль только, что он редко это проявляет.
Что тут ответить? Райзигер улыбнулся и сказал:
– Я, кстати, никогда в жизни не был дежурным офицером. Возможно, вы мне окажете любезность и покажете, что я должен делать.
Адъютант:
– Охотно. То есть перечислить всё сразу непросто. Распорядок примерно такой: в восемь утра – просмотр метеосводок по всем батареям. В девять пятнадцать выдача приказов по всем батареям. С десяти утра до двух часов дня – объезд позиций вместе с капитаном. В полтретьего – доклад по личному составу. Без двадцати три – доклад о состоянии лошадей. В три десять – доклад сведений о противнике. В четыре – связь по телефону с командирами батарей, сбор пожеланий. С пяти до шести – работа с капитаном, новые предписания для артиллерии и другие технические вопросы. Около восьми – заказ снабжению для ремонтных работ. Около девяти – раздача приказов. Около десяти – принятие полученных приказов из дивизии и из полка… Да… А потом капитан еще обычно либо играет в карты до полуночи или часу ночи, либо берет кого-то из нас в ближайшее казино и там выпивает. Кроме того, нужно быть готовым к тому, что вас попросят к телефону раз двадцать за ночь… – тут он засмеялся. – Ну, вот видите, в любом случае предстоит больше, чем хотелось бы.
– Но почему, – спросил Райзигер, – капитан выбрал именно меня?
Адъютант, казалось, поморщился. Наконец он сказал:
– Знаете, товарищ, если уж быть до конца честным, всё оттого, что вы в полку не на хорошем счету. Капитан терпеть не может снисходительных офицеров. Ему, так сказать, необходимо, чтобы у него всегда были офицеры, с которыми что-то не так.
Более чем странная причина выбора. Райзигер был озадачен, не будучи уверен, грустить ему или гордиться своим назначением. В конце концов он выбрал гордость. «По-моему, – подумал он, – непонятно, чем я это заслужил. Но если уж люди думают, что я какой-то опасный преступник, здесь, в штабе, это будет легче перенести».
Райзигер нашел общий язык с капитаном. Тот на него, конечно, за день раз двадцать наорал так, как даже на призывников в наши дни уже не кричат, но это ничуть не испортило хороших отношений – наоборот, после дождя всегда всходило солнце, после каждой вспышки Бретт был очаровательно любезен. Да, несколько раз даже случалось чудо, которое Веллер до этого считал невозможным: Бретт почти каждый день получал из дома шпик или масло и уже дважды за завтраком к утреннему кофе клал для своего дежурного на блюдце кончиком ломаного перочинного ножа кусочек угощения – величиной с наперсток.
Хорошие, даже очень хорошие сложились отношения у Райзигера с Веллером. Иногда ночами после смены, когда капитан избавлял их от попоек в казино, они сидели, забывая о войне и о форме, обсуждали разное, читали друг другу вслух. Или устраивали проделки. У Веллера был свой граммофон. Райзигер вынул пружину из корпуса и перевернул ее задом наперед. Прекрасное развлечение: потратить часы уединения на прослушивание пяти доступных пластинок в обратную сторону, от «Милого Августина» до «Тангейзера». При этом всё время алкоголь – в основном вишневая наливка, присланная Веллеру с родины. Это были еще семечки. А вот когда, наконец, являлся доктор, такой же студент, как и двое других, начинались прямо целые оргии озорства.
Сейчас февраль. Февраль? Значит, карнавал! Уже несколько раз они втроем устраивали себе «фестиваль масок»: расхаживали в пижамах, засучив рукава шинелей, с бумажными шапочками на головах, раскрашенными чернилами, орали и танцевали.
Прекрасные шалости, заставлявшие хоть ненадолго забыть о той безнадеге, в которую то и дело впадал Райзигер.
Но разве для нее не было причин?
Служба – бессмысленная! Один звонок за другим. Доклад за докладом. Заполнение списков, ведение актов, отчетов, выдача разрешений на отпуск. Акты, акты, бумага, бумага…
Никакой войны, никакой армии (кроме как на бумаге).
Никаких товарищей, никаких солдат (кроме как на бумаге).
Чем дальше, тем хуже. Дела шли подозрительно плохо: «Доложите, сколько лошадей… Срочно доложите, сколько офицеров и солдат… Срочно доложите, сколько боеприпасов…»
Боеприпасов?
Но ведь – «прекращение огня».
«Немедленно доложить, сколько боеприпасов, в том числе гранат и шрапнели…»
А вот еще одна телефонограмма из полка: «Всем батареям третьего дивизиона получить сегодня ночью по триста шрапнелей на орудие».
Сегодня ночью? Уже два часа. До этого Райзигеру приходилось составлять инвентарные списки лошадей. Устал смертельно. Он будит командиров батарей, вызывает их к телефону и лично каждому передает приказ. В ответ слышит удивление: то «Ого!», то «Зачем?».
Ложится спать около трех часов.
Вскоре в дверь спальни стучат и орут. Райзигер зажигает свет. Дверь распахивается прямо перед ним. За ней, покачиваясь, без фуражки, стоит капитан, в каждой руке по бутылке шампанского, смеется и кричит ему:
– Живо, встать, Райзигер! Со мной оберлейтенант Карл с восьмой батареи. Пусть Веллер поспит. Ты будешь за третьего в скат! – тут его смех становится резким и громким. – Бегом, Райзигер, я тебе тоже кое-что с собой привез. Вот – фронтовая сводка. Вот она. Ну, пойдем уже.
Когда сбитый с толку, трясущийся от злости полуодетый Райзигер выходит к ним, капитан лежит животом поперек стола и громко зачитывает из блокнота сводку:
– Вот здесь… восточный театр военных действий… это, значится, мы, понял, Райзигер? Пожалуйста, не смотрите на меня как идиот… итак, здесь написано… слушайте внимательно… чёрт, эта хрень у меня вверх ногами… а! вот: «Перемирие истекает восемнадцатого февраля в двенадцать часов дня»… Подпись… кто там?.. Райзигер, вы какой-то глупый… а, вот же он – Людендорф!
…Перемирие истекает? Так-так, истекает… Открытый мизер… Срок перемирия истекает… Ага, значит, русским больше нельзя в наши окопы… Спасибо, я пропускаю… Истекает, кончается, значит, всё… Да, господин капитан, сдаю… Да, спасибо… Перемирие… И снова начнем убивать… Великие времена вновь предстоят нам… Людендорф… Нет, господин капитан, я пас… я пас… Истекает… Черви козыри… Перемирие истекает, всё…
Райзигеру разрешают поспать один час в половине шестого утра.
– Вы проигрались в пух, Райзигер, – бормочет капитан.
Восемнадцатого февраля 1918 года в десять часов утра все дивизионы двести пятьдесят третьего полевого артиллерийского полка получили приказ обеспечить боевую готовность всех батарей и снабжения. Прямо сегодня может поступить приказ о наступлении.
На проводе полковой адъютант:
– Лейтенант Райзигер? Пожалуйста, давайте сверим точное время: сейчас десять утра семь минут. Письменный приказ вам вручит вестовой – убедитесь, чтобы все батареи вашего дивизиона открыли огонь по русским позициям ровно в двенадцать часов дня. Командир полка придает большое значение тому, чтобы обстрел был не просто демонстрацией, но просит убедиться, что вражеские траншеи непременно подверглись действенному обстрелу. На каждую батарею отводится по восемьдесят залпов.
Райзигер вызывает центральную станцию:
– Прошу всех командиров батарей к аппарату.
Вскоре:
– Командиры седьмой, восьмой, девятой батарей и двести пятьдесят третьего.
– Добрый день, господа, сверим точное время, все батареи открывают огонь ровно в двенадцать часов.
Незадолго до двенадцати капитан Бретт стоит со своим адъютантом и ординарцем на деревенской улице перед штаб-квартирой. Возле домов толпятся солдаты.
Все молчат.
Двенадцать часов. Грохот по всему фронту, насколько можно расслышать. Капитан ударяет себя хлыстиком по обмотке:
– Ну, слава богу, наконец-то снова война. Наша честь восстановлена. Господа, ставлю вам бутылку шампанского.
Входя в дом, Райзигер чувствует, что задыхается от слез. Да-да, теперь наша честь восстановлена. Он молча садится за стол. Смотрит на Веллера, который молча играет карандашом. Пытается представить, как бы он себя чувствовал, если б ему, как раньше, пришлось быть за наводчика. «Полагаю, – думает он, – я бы объявил забастовку. – Он кусает нижнюю губу. – Что значит, забастовку? Люди в расчетах явно чувствуют то же, что и я. Каково это – снова стрелять? А они обязаны это сделать. Мы все обязаны делать то, что говорят».
Он вдруг резко обращается к Веллеру:
– Скажите, кто вообще отдает такие приказы?
Веллер пожимает плечами и продолжает играть с карандашом.
Райзигеру вспоминается канун нового, 1915 года – то, как внезапно, совершенно неожиданно, ночью без всякой причины раздался взрыв. Он смотрит в стену: «С нашим упрямством мы себя сами до смерти победим»[42].
Тут входит Бретт, покачивая бутылками шампанского:
– Парни, давайте сюда бокалы. Господа, да здравствуют Его Величество и война!
Двести пятьдесят третий полк пошел в наступление спустя несколько дней после истечения срока перемирия – готовый открыть огонь по врагу, которого там уже не было. Во что вообще превратилась война здесь, на востоке? Наступая на противника, которого уже не существовало, который предпочитал больше не быть врагом, который теперь беззащитно стоял по деревням, сняв военную форму, устав до изнеможения. Немцы идут? Ну, пусть приходят. Россия большая. Они обязаны продвигаться. Враги? Мы им не враги. Здесь они врагов не найдут.
Так, большим отрядом, и шел двести пятьдесят третий полк – всё дальше, день за днем, вглубь России.
Какой толк от пушек, от офицеров, какая польза от солдат, когда нет врага?
Первые несколько дней ко всему относились с затаенным напряжением. Уши навострились, чувства напряжены. Вот лес: есть ли там противник? Расставляют и наводят орудия, перед каждой батареей в кустах – штурмовой отряд. Целыми днями наступление – лесом, по бездорожью, утопая в снегу, страдая от холода. Ночные привалы у крошечных костров. Патрули, караульные посты – ни один враг не застанет нас врасплох.
Россия большая. А врага нет.
Настроение всё опаснее. Боже правый, зачем мы тут вообще – солдаты, офицеры, пушки – без врагов?
Всё дальше вглубь России. Чудовищное количество еды, ведь в каждой деревне на их многочасовом пути можно спокойно подстрелить барана или жирную свинью. Но разве в этом состоит работа солдата – стрелять баранов и свиней?
Расчеты устают всё сильнее. Лошади уже едва тянут. Погода настолько испортилась, что орудиям угрожает ржавчина. Вперед, вперед! Среди офицеров тоже волнение: хоть что-нибудь бы показалось навроде врага!
Наконец, слава богу, штаб, идущий впереди отряда, натыкается на сгоревший, разрушенный замок посреди деревни. Слава богу: уж здесь-то должны быть враги.
Переводчика сюда! Враги? Местные смеются с облегчением и радостью:
– Да, конечно, это большевики.
Наконец-то у немецкого наступления появляется подходящий лозунг: «Осторожно! Скоро столкнемся с Красной армией». Никто не знает, что это такое. Но звучит здорово – загадочно, долгожданно. Эти слова заставляют солдат снова готовиться к бою, чистить пушки от ржавчины, возвращают офицерам бодрую выправку. Ха, Красная армия!
Спустя сорок восемь часов еще один сгоревший замок, после двухдневного перехода – еще одни сгоревшие руины. Солдаты всё стреляют баранов и жирных свиней, едят и жадно внимают слухам, доходящим с просторов России: говорят, уже как-то раз отряд Красной армии уничтожил немецкое подразделение. Говорят, немецкий отряд, недолго думая, поставил к стенке нескольких большевиков.
Есть даже что-то вроде воодушевления: ура, да здравствует война.
Но воодушевление недолговечно, так как ему всё время сопутствуют бараны и жирные свиньи. И вот снова: солдаты устали, пушки ржавеют, офицеры скучают.
Однажды утром отряд 3/253 оказывается на берегу Даугавы. Занимают без боя. Офицеры ругаются, солдаты ругаются, орудия молчат, а бараны и жирные свиньи здесь, кажется, повымерли. Спасает лишь одно. Получен приказ: резервный 253-й полк полевой артиллерии отправляется на Западный фронт.
По пути из России во Францию двести пятьдесят третий полк потерял семь офицеров… По их словам, все они заболели желудочными болезнями. Ни один врач не смог их вылечить.
Эшелоны сделали остановку в Берлине на семь часов. Расчетам было запрещено покидать территорию вокзала. Офицеры получили увольнительную в город.
На платформах распространяли листовки.
Берлин, 1 ноября 1917 г.
Поддержание дисциплины в таком городе, как Берлин, в такое время, как то, что мы переживаем сейчас, является серьезной задачей. К каждому из вас я обращаюсь с просьбой: «Помогите мне решить эту задачу». Наш общий долг – поддерживать и укреплять дисциплину среди военнослужащих здесь, на Родине, дабы продолжать побеждать в великой битве, которую большинство находящихся в городе солдат так или иначе призваны довести до счастливого разрешения. Хороший пример, подаваемый офицерами, наиболее способствует достижению этой благородной цели. Даже если отдельному солдату, вернувшемуся с фронта, то или иное постановление или предписание, непосредственно касающееся Берлина, может показаться обременительным или излишним, будьте уверены, что эти постановления имеют твердые основания и служат одному лишь общему благу.
Поддерживайте самодисциплину при времяпрепровождении на улице, в заведениях, в общении друг с другом и с подчиненными. По-товарищески делайте замечания офицерам, нарушающим правила служебной этики, и, невзирая на лица, докладывайте мне о проступках, затрагивающих нашу служебную честь.
Недавний опыт побудил меня в особенности обратить ваше внимание на следующие моменты…
Ни расстегнутое пальто, ни трость – коль скоро того не требует перенесенное ранение – ни оружие, ни перчатки не совместимы с представлениями о приличном уличном костюме. Потакание себе в этом отношении быстро будет перенято нижними чинами.
Когда здорового офицера поддерживает дама, а он позволяет ей руководить собой, это выглядит не по-мужски и неприлично.
Не принято, чтобы при отдании приветствия товарищам одна рука была засунута в карман пальто, а при входе в общедоступный ресторан офицер не имел убора на голове… Господам, занявшим места у окна в больших кафе, неуместно отказывать во внимании проходящим мимо товарищам.
…В особенности я предостерегаю молодых офицеров, получивших возможность появиться на улице или в заведении, не использовать слишком резкий тон, могущий вызвать недовольство публики. Надлежит учитывать, что вокруг находятся как старослужащие, так и новобранцы, присягнувшие добровольно и еще не имеющие основательной военной подготовки. В этом случае было бы уместно строгое замечание, сделанное не без известной доли товарищеской доброжелательности.
Единодушное воодушевление, абсолютная воля и непоколебимая уверенность в победе, готовность идти на жертвы могут легко поколебаться во всех сословиях нашего народа, если офицер, где бы он ни появился, не будет блюсти поведение, достойное серьезности нашей эпохи. Репутация нашего сословия, подтверждаемая блестящими успехами нашего оружия на поле боя, даже среди народных масс, до войны относившихся к офицерам неодобрительно, является великим достоянием, которое каждый должен стремиться сохранить. Посему крайне важно, чтобы офицер повсюду выглядел достойно в соответствии со своим статусом. Тот факт, что отдельные проступки, к сожалению, неоднократно вызывали праведное возмущение в широких кругах населения, является весьма прискорбным фактом, который заставляет меня в заключение подчеркнуть те моменты, которые к этому привели. Офицеру недостойно появляться в форме на улице или в заведениях с сомнительными женщинами. Ему изменяет чувство такта, если он в подобной компании посещает заведения, где может встретить своих товарищей с их дамами. Вход в кабаре, бары, ночные кафе и тому подобные заведения в военной форме – есть поношение для нашей славной формы. Офицеру надлежит остерегаться чрезмерного употребления алкоголя, который лишь замедлит процесс заживления ран, подобно тому, как он на протяжении своей жизни должен внимательно следить за своим здоровьем, чтобы иметь возможность выстоять перед лицом врага. Кто не имеет этого в виду, тот грешит против себя и против Отечества, которое сегодня как никогда остро нуждается в здоровых офицерах на фронте.
…ни оружие, ни перчатки не совместимы… когда здорового офицера поддерживает дама… одна рука была засунута в карман пальто… достойное серьезности нашей эпохи… среди народных масс, до войны относившихся к офицерам неодобрительно…
После долгой дороги ПАП 253 разместился на военном полигоне под Валансьеном.
Здесь впервые столкнулись со многими новыми средствами ведения войны, о которых на русском фронте знали только по рассказам. Газовые боеприпасы, противотанковые снаряды. Зачем это всё?
Начались учения. Всех офицеров из всех штабов и батарей также направили на курсы.
После каждой лекции становилось ясно: война машин всё решительнее, но последнее слово – за артиллерией. Обучались. Узнавали разные новые вещи. Все старые правила пересмотрены. Офицеры ходили с книгами под мышкой: наставлениями по боевой подготовке, инструкциями по стрельбе, боевым уставом.
Всё явственнее ширилась неприятная атмосфера. Что-то здесь было нечисто, люди волновались…
К этому добавлялся недостаток грамотных офицеров вследствие рапортов о болезни, поданных во время передислокации. Всё это выглядело как сговор, уклонение от службы. Верить не хотелось. По этому поводу уже пошли шутки. И постепенно настрой становился всё более удрученным. Но разве пребывания в России было достаточно, чтобы вот так деморализовать офицеров? А если нижние чины заметят?
Но главное, где взять новых офицеров?
Третьему дивизиону двести пятьдесят третьего полка не хватало четверых. Спросили в резервном отделе гарнизона – годных к службе нет.
Обсудили: за несколько дней произвели в чин четверых вице-вахмистров. Но с чего вообще начинать с этими молодыми офицерами? Никто из них никакого понятия не имел о Западном фронте. Сомнительно, как они себя поведут.
Снова обсудили: а кто из полка вообще был во Франции? Рапорт третьего дивизиона был неутешительным: почти девяносто девять процентов состава расчетов с 1914 года воевали в России. Как и восемьдесят процентов офицеров. Никто из штаба не знал условий на Западе, кроме Райзигера.
На фронте бушевала великая битва. Фронтовые сводки следовали изо дня в день. Продвигаемся ли? Неужели наконец-то началась долгожданная маневренная война? Принесет ли она окончательный конец?
Следили за сводками. Но все эти сообщения никого не делали ни веселее, ни смелее. Командир полка частенько вызывал к себе по вечерам офицеров: немецкое наступление обсуждалось по имеющимся картам, насколько это было возможно. И вот одним июньским вечером:
– Господа, насколько я вижу наше положение, за последние месяцы достигнуто многое, но не хватает взятия Реймса. Похоже, на данный момент наше наступление окончено. Однако помните слова генерала Людендорфа: не стоит ждать, что наступление будет как в Галиции или Италии. Предстоит великая битва, она начнется в одном месте, продолжится в другом и займет много времени, она будет трудной, но победоносной. Господа, я надеюсь, что наш полк скоро примет в ней участие.
Выступление через два дня! Поступающие приказы были волнующе загадочными. Никто ничего не знал, ничего не выяснил, они вообще едва были способны рассуждать после стольких часов марша. Три ночи подряд по двенадцать часов верхом, по деревням и городам. Подразделения перепутались.
Штаб третьего дивизиона шел отдельно, с ним лишь несколько вестовых от трех приданных батарей. Каждые три-четыре часа на пути появлялся дежурный офицер дивизиона с запечатанным письмом в руке: пункт назначения нашего марша на ближайшие несколько часов.
И вот однажды утром – Лаон. Здесь должны были немного передохнуть. Батареи расположились по деревенькам в предместьях или на участках обширного леса, стоявшего вокруг.
Со стороны фронта ничего не было видно. Но они были всё ближе к нему: в воздухе стоял непрекращающийся грохот. Несмотря на батареи ПВО, в небе появились стаи вражеских аэропланов, они начали бомбить Лаон и окрестные деревни. А в остальном всё было спокойно.
Воспользовались передышкой.
На склоне холма стояло несколько избушек, возможно, построенных пехотой несколько месяцев назад. Они стали штаб-квартирой дивизиона.
Работать было не над чем. Даже телефонной связи со штабом полка не было. Правда, по вечерам приходили приказы, и каждый вечер все дрожали от того, что им предстоит: когда дальше вперед? Но передышка продолжалась. Более того, было прямо приказано по возможности предоставить лошадям и экипажам неограниченный отдых. К тому же еды было много: полно хлеба и трески. Иногда даже по четверть литра коньяка на человека.
Веллер и Райзигер большую часть дня играли в шахматы. Капитан обнаружил неподалеку неплохую столовую кавалерийского полка. В ней он и оставался при малейшей возможности.
Там он и был, когда одним вечером незадолго до темноты Веллер и Райзигер пришли к нему, чтобы зачитать приказ, положивший конец их покою.
VII этапная инспекция[43], Ia, 365, секретно:
Капитан Бретт прочитал приказ и вернул его Веллеру со словами:
– Господа, думаю, это окончательный смертный приговор.
«Не рассчитывать на постои». «Отмечаются перебои с водой на марше в районе Шмен-де-Дам».
Полк выдвигается.
Впереди подразделений – командиры со штабами.
Райзигер каждую ночь с Веллером.
Почти всю дорогу рысью. Под утро отряд разделяется, командиры дивизионов дожидаются, когда батареи подойдут и разместятся на привал.
Самая безотрадная, самая жуткая местность из тех, что попадались Райзигеру.
Пока ехали верхом с Веллером, поддерживать разговор было невозможно. Куда бы ни ступило копыто коня, куда бы ни упал взгляд – повсюду полное разрушение. Повозки приказано по возможности прятать под деревьями, но здесь нет ничего, кроме раскрошенных и побитых пеньков. Укрыться под развалинами домов? Ничего, кроме ровного слоя щебня, размолотого на атомы. Поверх воткнуты таблички: «Здесь была деревня А», «Здесь была деревня Б».
Ночами темно. Тем страшнее к рассвету, когда приподнимается завеса тумана: усеянный кратерами пейзаж – самый покинутый, самый холодный, самый ужасающий. Ни травы, ни цветка, ни камня. Ничего, кроме глубоких ям, частично заполненных зеленоватой вонючей водой. Напряжение невыразимое. Раз в полчаса надо слезать с лошади, брать ее за повод и вести в заданном направлении. Зачастую под утро вместо батареи из четырех орудий приходит одно. Остальные остались где-то в грязи. Проходят часы, прежде чем они догоняют.
Никакой воды, кроме тех жалких емкостей, что взяли с собой. Умыться невозможно. На девятый день переброски солдаты и офицеры покрылись коростами и заросли бородами.
Готовить пищу запрещено, питаются хлебом с холодными консервами, хлебом с хлебом.
Всякий раз, когда появляется надежда, что близок конец, наша цель, снова является офицер с запечатанным приказом. Полк ползет дальше. Немыслимо, чтобы этот отряд, который, кажется, состоит из одних больных людей, пошел в бой.
На одиннадцатый день местность получше. Уже есть деревья, остатки домов. А вот и деревня. Там снова офицер. Распечатывается приказ: штаб третьего дивизиона встает здесь, в деревне, на постой. Батареи дивизиона следующей ночью выдвигаются на назначенные позиции. А как же фронт? «Да, фронт близко».
Странная тишина. За весь день ни выстрела.
Ближе к вечеру изредка слышен разрыв гранаты малого калибра.
Капитан с двумя офицерами и Винкелем в большой комнате штаб-квартиры. Трое командиров батарей приходят с позиций с докладом.
Спрашивают взглядом: что теперь?
Никто ничего не знает. Даже капитан. Приказ из полка пришел с незначительными подробностями. Капитан весело жмет руки офицерам:
– Но господа, что может случиться? Нам определенно снова подфартило. Кажется, вся основная дребедень происходит в другом месте. Слышите: полный штиль на фронте… – он прерывается. Входит ординарец из штаба полка:
– Новый приказ по третьему дивизиону.
Капитан вскрывает письмо:
– Нервничаете, ребята? С ума можно сойти со всей этой вашей секретностью. Что вообще творится?
Ординарец пожимает плечами:
– Я тоже ничего не знаю, герр капитан.
Капитан кладет приказ на стол. Полковой ординарец отдает честь и уходит. Капитан:
– Всё ясно, господа? Думаю, вы понимаете: всё происходящее сейчас при любых обстоятельствах настолько секретно, что даже расчеты должны оставаться в полном неведении. Пришлите ко мне ваших младших офицеров в качестве вестовых. Благодарю вас. Ни пуха, ни штыка!
В эту ночь полковой ординарец приходил еще три раза. Капитан уже давно лег на кровать на втором этаже. Офицеры-вестовые от батарей тоже разместились наверху, в соседней комнате.
Веллер и Райзигер внизу вместе с несколькими писарями и чертежниками – обрабатывают новые приказы.
О сне не может быть и речи. Чувствуется, как пришла в движение машина, которая, несмотря на требующуюся гигантскую производительность, должна соблюдать как важнейшее условие точнейшую точность.
Только точность всех цифр может ее обеспечить! А поток этих цифр столь велик, что Веллер и Райзигер уже забыли, какое число означает один, сто, сто тысяч человек. Миллиметр на картах перед ними означает гибель батареи, кружок из красных чернил отправляет град из газовых снарядов, черный квадратик обрушивает ливень из шрапнели.
С новыми курьерами всё поступают и поступают карты, аэрофотоснимки и донесения разведки. Картина фронта становится всё более четкой, размеченной до ширины в один шаг. Наконец, кроме примерно сорока километров справа и слева от Реймса, их вожделенной цели, нет ни одной сапы, ни одной траншеи, ни одной резервной позиции, ни одной легкой или тяжелой батареи, которых бы не было прорисовано с точностью до метра на линиях карты, становящихся всё более совершенными.
Каждому вражескому орудию, каждой до смешного незначительной позиции присвоен номер.
Каждая из сотен цифр распределена среди сосредоточенной массы немецкой артиллерии.
Гора боеприпасов уже несколько дней как приготовлена на каждую цифру.
Но получится ли? Действительно ли каждый снаряд попадет куда надо, когда придет главный приказ? Ночи проходят над расчетами.
Сперва идет работа: цифры, цифры, измерения, одно скопление противника, другое скопление, здесь нужно сто снарядов, здесь двадцать, здесь восемьдесят, здесь надо беглым – всё это снова и снова наплывает на Райзигера каким-то дурманом. Еще один круг:
– Взгляните, вот здесь, Веллер, за впадиной стоит превосходно укрытая батарея – на новом снимке очень хорошо видно. Ее надо фланкировать. Как думаете, триста, ну или пятьсот снарядов по ней сможет наша восьмая, верно? Ладно. Пометьте, по цели триста восемнадцать е стреляет восемь двести пятьдесят три, в X плюс восемьдесят минут, пятьсот снарядов.
Но позже дурман проходит – когда утром офицеры уже представили капитану списки и планы, когда в третий раз всё было просчитано и помечено, когда им двоим дали поспать – только тогда дурман проходит.
Накатывает парализующая усталость, настолько сильная, что о сне не может быть и речи.
Оба ворочаются с боку на бок. Картинки с карт трепещут перед судорожно закрытыми, пылающими глазами.
– Господи, Райзигер, а мы не забыли перекресток в квадрате семнадцать над траншеей сто семь?..
– Скажите, Веллер, я опасаюсь, наша девятая не располагает точными данными о расположении батареи тридцать три «Цезарь»…
– Райзигер, а что седьмая делает в X плюс двадцать минут?
Совершенно запутавшись, в полусне:
– X плюс двадцать минут? X плюс, что вы имеете в виду, Веллер? X плюс двадцать минут, X плюс Х, Х…
И вновь, вскочив с матраса:
– Х, Х, что такое за Х?
– Когда Х? В какой день Х? Какой час называется Х?
Глядя на часы: два часа дня. Рука падает: уже через двенадцать часов великий час Х?
И когда пробьет этот великий час Х… правда ли всё в порядке? Не собьется ли в машине синхронизация хоть на одну секунду, от X до X плюс шестьдесят минут и снова плюс шестьдесят минут и до X плюс бесконечность?
Подъем. Ага, Веллер и правда спит. Пожевать немного сухарей.
– Добрый день, капитан!
Тот сидит над картами, листает наваленные грудой документы, новые боевые предписания, перелистывая страницы так, словно ищет подходящую цитату в Библии: строчку тут, строчку там.
– Райзигер, это лучшая книга на свете! Отлично написано.
Райзигер уже знает этот пунктик, известная тема еще с учебного плаца: словно папаша в кругу семьи читает вслух.
– Герр капитан, думаю, мне нужно проверить метеосводку.
А капитан листает всё быстрее:
– Нет, вы послушайте. Послушайте, как вот тут сказано, в параграфе пятьдесят три:
– Минутку, погодите минутку. Взгляните, вот здесь, как раз подходит к нашей ситуации, вы послушайте, параграф пятьдесят четыре:
Он с улыбкой читает дальше:
Это было 13 июля 1918 года.
Тринадцатого июля 1918 года с фронта пришли сообщения о том, что личный состав частично охвачен тяжелым гриппом. Приказ: по возможности оставаться на позициях!
Тринадцатого июля 1918 года пришли сообщения о том, что на некоторых участках фронта отмечены тяжелые случаи дизентерии. Приказ: обеспечить размещение больных по медпунктам и полевым госпиталям. По возможности позаботиться о том, чтобы подразделения как можно быстрее были приведены к обычной штатной численности.
Около десяти вечера лейтенант Райзигер сидит рядом с лейтенантом Веллером, склонившись над картами и списками, так, что подбородок прижат к краю стола. Он едва может говорить, перед глазами красная пелена, во всем теле горит огонь. Он стонет от боли, выжимая из себя каждую цифру и каждую порцию данных.
В комнату входит доктор Винкель. Смотрит на Райзигера и касается его лба:
– У вас жар.
Райзигер отвечает:
– Фокус – с сегодняшнего полудня я сру одной кровью.
Винкель беспокоится:
– Герр Райзигер, вам место в лазарете. У вас дизентерия.
Веллер вклинивается:
– В квадрате восемнадцать, в подквадрате восемь дробь одиннадцать…
Райзигер, крича:
– Доктор, это просто безумие какое-то…
Веллер успокаивает:
– Скоро закончим, Райзигер…
Тот вскакивает и выбегает за дверь. Вскоре возвращается:
– Во мне ничего не осталось. Но в кишках ужасно давит.
Доктор щупает пульс:
– Герр Веллер, я официально доложу капитану, что герр Райзигер совершенно болен…
В комнату входит полковой ординарец:
– Доброе утро, господа. Пожалуйста, потрудитесь, чтобы все офицеры дивизиона явились в штаб в местной церкви сегодня в три часа ночи. С ними, конечно, командир дивизиона и все вы. Сейчас, – он смотрит на часы, – без четверти час. Самое время. Ехать туда максимум час, – он трет виски. – Господа, труба зовет. Наверное, пора уже. Доброго вам утра!
Веллер, кричит в дверь:
– Подать лошадей!
Райзигер – крепко спящему капитану:
– Капитан, сегодня ночью вызывают в дивизион!
Доктор снова вмешивается:
– Но вам, герр Райзигер, нельзя. Это же полное безумие. Вы же с лошади упадете.
Райзигер устало отмахивается:
– Убиться до смерти или усраться до смерти – какая, к черту, разница?
В три часа в ночь с 13 на 14 июля сельская церковь, в которой расположен штаб, набита артиллерийскими офицерами всех рангов. Офицер за офицером на всех галереях, во всех коридорах, в центральном нефе. Майоры и молоденькие лейтенанты.
Комната тускло освещена свечами. У алтаря большие черные канделябры с горящими пучками свечей. В алтаре темнеет трогательно написанный образ распятого Иисуса. Видно только его странное лицо, белое как мел. Две плохо прорисованные руки, с длинными пальцами, стигматами на ладонях.
На миг собравшиеся забывают, что они не в церкви, а на военном совещании: слышен лишь тихий шепот.
На колокольне часы бьют три.
Часовые из полевой жандармерии распахивают церковные врата. Гулкими шагами выходит низенький крючконосый офицер. Синяя папка под мышкой. Он не снимает фуражки, не обращает внимания на собравшихся, поднимаясь по ступеням алтаря.
Спиной встает к образу Христа.
Это советник по артиллерии всей группы армий.
Он открывает папку и начинает говорить. Резким голосом, холодным, деловым, точным. Говорит, что пора отучиться делать какие-либо прогнозы. Нужно максимально опираться на факты. Слегка повышает голос:
– Господа, не имеет значения, приведет ли то, что мы планируем, к окончательному решению или нет. Я надеюсь, вы все сделали то, что было в человеческих силах. Я желаю и с тем передаю вам также ясную волю Верховного командования армии, чтобы вы сделали больше. Пышные фразы оставим врагу. Мы с вами действуем. Мы побеждаем. Или мы погибнем. А теперь по делу. Господа, мы работаем, точнее вы работаете, впервые за всю эту войну, имея две неизвестные: никто не знает, в какой день и в какой час начнется наша операция. Ни при каких обстоятельствах это не должно приводить к расхлябанности. Наоборот, мы ожидаем, господа, что вы сохраняете готовность каждую секунду и что эта готовность, даже если она продлится несколько дней, не приведет к небрежности.
Операция называется «Анна». Время X. Больше беспокоиться не о чем. По паролю «Анна» все занимают свои позиции. Если за этим паролем следует приказ «X равняется одиннадцати часам» или сколько будет на тот момент – тогда все орудия начинают стрелять в рассчитанное время.
Это должно сработать. А всё остальное, господа, уладится само.
Мы здесь не для того, чтобы определять, подходящее ли сейчас время, силен или слаб противник. Мы здесь только для того, чтобы действовать.
И, господа, это важно, нужно действовать молча. Наша операция обещает успех. Но совершенно необходимо, чтобы противник ни при каких обстоятельствах не получил никакой информации об этом.
Майор закрывает картонную обложку и прикладывает пальцы к козырьку. Присутствующие кланяются. Майор твердым шагом идет к выходу.
Церковь пустеет.
Две неизвестные – дата и час операции «Анна» – становятся общим мучением.
До сих пор они работали, но теперь, когда всё с точностью до миллиметра и до секунды записано на бумаге и ничего не остается, кроме как ждать, нормальное мышление превращается в бессмысленное кружение карусели. Один ты или с другими, сидишь или смотришь перед собой, пытаешься завязать разговор, жуешь ужасно пересохший рассыпающийся хлеб или куришь – в голове бессмысленно кружит бессмысленная мелодия, то плачущая, то шипящая: «Анна… Х… Х… Анна…»
Всё это началось уже тогда, когда офицеры в утренних сумерках возвращались верхом по своим позициям. Капитан сказал, подозрительно глядя в утреннее небо:
– Ну, Веллер, как думаете, не полила бы нас «Анна» дождичком…
Лошади на рысях.
Спустя время Веллер говорит:
– X плюс четыре часа. Кто знает, может, к тому времени мы уже сядем на лошадей и направимся в Париж.
Лошади на рысях.
Райзигер, сгорбившись от боли, уперев подбородок в седло, говорит тихим голосом, больше самому себе или лошади:
– Проклятое Х! – и еще тише, себе под нос: – Хорошо придумано: зафиксировать каждый час своей жизни по часам, но непременно есть час Х, великое неизвестное – день, когда ты отдашь концы.
Рысью. Райзигер уже не может держаться в седле. Денщик скачет следом. Он видит, как лейтенант сползает по шее лошади влево. Ловит его, укладывает на землю. Лошадь останавливается.
– Герр доктор!
Но те уже далеко впереди, не слышат.
Что остается? Взваливает Райзигера обратно на лошадь и едет за ним.
Солнце светит. Обстановка в штабе дружеская. Писари и чертежники за длинным столом в нижней комнате.
Когда Райзигер входит, доктор Винкель уже здесь, он идет ему навстречу:
– Послушайте, герр Райзигер, это чистое безумие. Вы выглядите, как сыр. Если не желаете меня слушать, придется доложить капитану.
Райзигер садится за стол:
– Капитан уже спит. Кстати, герр доктор, у нас есть и другие заботы, кроме вашего санитарного превосходительства.
Входит Веллер.
– Герр Веллер, думаю, мы сейчас запишем окончательные приказы для офицеров, оставим только пропуски, где «дата» и «X» у этой «Анны».
Так и сделано.
В тот же день около пятнадцати сорока пяти ординарец полка довольно невежливо распахнул дверь. Капитан обернулся с недовольным лицом. Но ему не довелось выразить свое негодование. Ординарец, взволнованно улыбаясь, сказал:
– Приказ по полку: Анна, пятнадцатое июля, X равно два ноль-ноль.
Карандаш не слушается в руках. Веллер и Райзигер заносят в приказы: «Анна, пятнадцатое июля, X равно два ноль-ноль».
Едва стемнело, вестовые-офицеры поскакали к позициям своих батарей.
Чуть позже на позицию приехали верхом капитан Бретт, лейтенант Веллер, лейтенант Райзигер и унтер-медик Винкель. В штабе дано указание: немедленно упаковать все вещи и оставить повозку с багажом наготове в течение всей ночи. Вся поклажа в одну повозку.
У офицеров при себе ничего, кроме карт и противогазов.
Пятнадцатое июля 1918 года, час тридцать. Происходящее на фронте – какой-то чудовищный военный карнавал. Если даже пойти вслед за капитаном Бреттом и его штабом, присоединиться к ним, едва они спешились и отправили лошадей с денщиками в тыл, если вот теперь тяжело карабкаться с ними всю ночь на высоту впереди, на самый верх, на вершину высоты, в густые заросли ежевики, – даже тогда этого не поймешь, нет, не поймешь.
Наичудовищнейший карнавал войны. Всё кишит людьми. Справа и слева, впереди и позади – больше людей, чем можно сосчитать. Слышен гул, перешептывание тихих голосов, но достаточно громких, чтобы вновь и вновь ударять по ушам, подобно приливам и отливам волн.
Взгляните на этих людей. Это что, солдаты? Ни униформы, ни фуражек, ни касок. Конечно, у них высокие сапоги поверх серых полевых штанов. Но руки и шея голые, грудь обнажена. Это что, солдаты?
Один разгуливает, другой тихонько насвистывает, третий чего-то острит, а тот вон тоже шуточки отпускает.
Выглядит так, словно всё это дети: прыгают туда-сюда, в прятки играют, ловят друг друга, снуют туда-сюда среди декораций этой костюмированной вечеринки.
Надо признаться, декорации на вечеринке хорошие. Распорядитель карнавала изрядно потратился.
Как будто хотел показать, как много у него в карманах.
Перешагните через вершину, отсчитайте шаги, измерьте расстояние: сто, двести, триста шагов. Здесь придется остановиться, тут тщательно возведенное проволочное заграждение – конец танцевального зала. А теперь, просто ради интереса, снова пройдите эти триста шагов назад, между прыгающими детьми. И начните шаг за шагом считать декорации: маленькие беседочки, будочки – и в каждой по одной пушке. Один шаг, два шага – первый ряд с промежутком в один метр, насколько можно увидеть, вправо и влево. А когда станет светлее, они потянутся дальше, еще дальше, чем можно разглядеть.
Еще делаем шаги – один, два, три, четыре, пять, – еще один ряд. Отличненько, славно продумано. Как сказали бы на уроке гимнастики, второй ряд стоит на просвете.
Еще делаем шаги: третий ряд, четвертый, пятый. А если надоест и если спросить у распорядителя карнавала, поверьте, он рассмеется и скажет:
– Это еще ничего, – тут он раскинет руки, гордясь собою, – у нас всего намного, намного, намного больше! – он поднимет большой палец и примется считать. – Извольте, а вот какого размера ваша гостиная?
Поразмыслив, вы ответите, что примерно шесть на восемь метров. Тут он засмеется еще пуще:
– Слушайте, на площади размером с вашу гостиную помещается, скажем, три или четыре орудия – прямо там, где мы оба сейчас находимся. То есть, – тут он делает несколько расстроенное личико, – совсем небольшие орудия. Конечно, у нас есть и побольше, – он продолжает взволнованно, – вы не подумайте, у нас есть и очень большие. Настолько большие, что одно из них не поместится у вас в гостиной, хоть я и, конечно, не хочу сказать о ней ничего уничижительного. Короче говоря, мы тут как целый склад всего.
Ему хочется пошутить, он похлопывает вас по плечу, доверительно, словно местный участковый, и говорит:
– Не вообразить такого орудия калибром от семи с половиной до тридцати восьми сантиметров, которого сегодня утром здесь бы не было, – он вжимает голову в плечи и заключает немного плаксиво, – но в данный момент мы не можем вам ничего из них передать. Нам всё это нужно самим.
Тут он пугается, смотрит на часы и нервно бормочет:
– Прошу меня извинить, уже без десяти два.
И вот его нет.
Копошащиеся люди в одних рубашках уже расползаются по отдельным кабинкам.
Каждое орудие окружено приседающими, шепчущими фигурами. За ними аккуратно высятся – выше человеческого роста – горы боеприпасов, орудий, боеприпасов, орудий, боеприпасов – даже не скажешь, сколько их там.
Карнавал? Карнавал? Карнавал?
Где-то посреди праздничной площади высоко воздета мачта. На ней болтается связка проводов. Рядом на земле неподвижно сидят двое с прижатыми к ушам телефонными трубками.
Присоединяйтесь к ним.
Внезапно один дергает головой и говорит соседу:
– Слышу зуммер: длинный, длинный, короткий, длинный, длинный.
Сосед говорит:
– Значит, ровно час пятьдесят пять.
Сверяют часы. Разбегаются. Один направо, другой налево. Слышно, по всем рядам орудий проносится: «Точное время час пятьдесят пять и десять секунд».
Карнавал?
Но играющие дети притихли.
Шепот прекратился.
То и дело слышен полусдавленный голос: «Час пятьдесять семь». Спустя время: «Час пятьдесят восемь».
Карнавал? Это выталкивание из себя цифр почти сводит с ума.
Словно вспышка в воздухе: «Пятьдесят девять…»
И вот… и вот нет больше ни ночи, ни высоты, ни леса, ни орудий, ни людей. Всё растворяется в самом ужасающем грохоте, который когда-либо извергался из-под земли. Всё, что видно, – единый сноп огня длиной в сотни метров и шириной в сотни метров.
Это она – операция «Анна», пятнадцатое июля 1918-го, два часа ночи.
Перед первой линией орудий 3/253 в яме сидят Бретт и Райзигер. Засели здесь за десять минут до двух часов. Начиная с двух часов яма постоянно освещена красноватым пламенем. Вспышки вырываются из стволов передовых орудий метрах в пяти над их головами.
Оба знают: торчать здесь бессмысленно. Гигантскую машину, пришедшую сейчас в движение, никакой силе в мире уже не поправить, не остановить.
Грохот столь сильный, что непонятно ни слова, даже если стоишь в нескольких сантиметрах от кричащего прямо в уши. Поэтому оба просто молча сидят, глядя перед собой. С собой есть расписание, время от времени они сверяются с часами. Вот сейчас, как известно, девятая батарея ведет огонь по французской батарее двести семнадцать, это займет еще пятнадцать минут, после чего французская батарея превратится в груду грязи и крови. Сейчас одновременно восьмая барабанит по французской пулеметной огневой точке «Леопольд» – всего пять минут, но этого достаточно, дальше она может перенести огонь на три деления влево и бить еще четыре минуты по сапе «Сента», затем еще два деления влево – по вершине большого укрытия «Эмиль», отчетливо видном на аэрофотоснимке. Сверим по часам: ага, теперь огонь всех трех батарей сосредоточен на вражеской тяжелой батарее «11 Людовик». По расписанию это займет двенадцать минут. Здесь сработает только газ. Надеюсь, командиры батарей не забыли заранее отложить снаряды с зелеными крестами.
Райзигер корчится от дизентерийных болей. Время от времени бросает список, ложась пластом. Капитан не обращает на это внимания. Встаем обратно, продолжаем наблюдение.
Залпы батарей – лучший способ полностью забыться. А если уж у тебя жар, от этой вспышки и от этого грохота кровь становится еще горячее. И правда, такое состояние, словно лихорадка только усилилась. Становишься легким, очень легким, будто плывешь, пока проклятая боль не делается слишком острой, придавливая к земле.
Сверимся с расписанием. Следим за часами: сейчас будет то, сейчас будет это, точно по врагу, точно и определенно. Ни одна тварь не уйдет. Совершенно немыслимо, чтобы там могло остаться в живых хотя бы одно живое существо.
Батареи работают всего час. Но, без преувеличения, уже сейчас ни один враг не остался в живых.
Райзигер смотрит на Бретта. Тот похлопывает себя по колену, смеясь. Райзигер знает, о чем он думает: сказочная война! Пехоте теперь можно позавидовать. Можно смело отправляться на прогулку, пока небо голубое. Наверняка им не встретится ни одного человека.
Что ж, давайте, еще три часа.
Итак, еще три часа. Но если вдуматься, жутко: трижды по шестьдесят минут – сто восемьдесят минут. Еще сто восемьдесят минут этого ужасного грохота, рева и ярости. Болят не только уши. Постепенно становишься всё более безразличным к происходящему. Представляешь, как толчок воздуха от каждого залпа бьет в грудь. Сто восемьдесят минут, за которые… сколько выстрелов делается в минуту? Рассчитать невозможно. Да и не стоит. Как ни вслушивайся, ничего не различить. Это не то, что одна пушка стреляла бы сто или тысячу раз – тут беспрестанно, беспрестанно ревет бесконечный вал.
Когда же он замолкнет?
Боль в ушах усиливается. Запихиваешь вату. Но вскоре вытаскиваешь, когда чувствуешь, что ее будто запихивают тебе прямо в мозг. А еще боль в груди.
И вот, словно крошечные пули, по всему телу, по всей коже – боль. Покалывание, жжение и покалывания. Не объяснить. Словно сам воздух раскололся и обрушился на тебя.
А у Райзигера снова и снова приступы дизентерии, ужасное ощущение жжения в теле. Он уже два дня ничего не ел и ему не разрешали ничего пить.
Приходит безумная жажда.
Становится еще хуже, когда прекрасно знаешь, что найти хоть каплю воды невозможно. Двигаться вообще не можешь. Выбраться из ямы в ближайшие несколько часов совершенно невозможно. Даже если выползти и лечь на землю на животе, тебя просто сожжет вспышкой из стволов ближайших орудий.
Что остается? Часы и расписание. Следить, что делает батарея, откуда стреляет орудие. А если хочется, можно повоображать, как там дела у солдат, у офицеров.
Вдруг приходит в голову: а противник стреляет, что ли, в ответ? Определить невозможно. Тем ужаснее мысль: а если он выстрелит, кто тут останется жив? Потому что укрытий нет. Никто на это не рассчитывал.
Райзигер глядит на капитана. Тот, наконец, закурил сигару, сжимая ее до хруста зубами. Добрый знак. Вроде бы он счастлив и чувствует себя нормально. Райзигер завидует ему: насколько он крепче. Даже теперь может курить.
Пять утра. О господи, еще целый час.
Райзигер постепенно понимает: напряжение уже настолько невыносимо, что требуются усилия, чтобы внезапно не вскочить и не побежать. Неважно куда и зачем.
У тех, кто сейчас заправляет орудиями, дела получше. Даже если враг ответит: хоть есть чем заняться. Сидеть без дела – вот что ужасно.
Райзигер смотрит на часы, на расписание. Знает, что огонь батарей по всему фронту постепенно объединяется. Только очень тяжелые калибры продолжают бить по тылу противника. Всё остальное сходится, образуя огневой вал.
Знаменитый огневой вал. Завеса огня и осколков, воздвигающаяся сейчас впереди немецкой передовой траншеи. И вот ровно в пять двадцать восемь вал приходит в движение: в пять двадцать восемь он в десяти метрах от немецкой позиции, в пять тридцать два – в двадцати метрах. Так он и катится в сторону врага. За ним во весь рост, с винтовками наготове, идет наша пехота. Огневой вал катится вперед. Катится. Живого там остается не так уж много. Но, возможно, какой-то бедный человек где-то случайно спасся. Один прокат вперед – и его разорвет на куски. Прокат вперед. Следом медленно, почти неторопливо, идет немецкая пехота. Прокат вперед, задержка на десять минут в передовой вражеской траншее, перенос еще на тридцать метров, чтобы немецкая пехота могла передохнуть в передовой траншее среди трупов врагов. Прокат дальше. Теперь пошире: еще тридцать метров, и еще раз, и двадцать. Вторая позиция противника. Остановка на десять минут, пока не подойдет немецкая пехота. Дальше, дальше, на третьей позиции, на четвертой. Наши следом. И правда, это должна быть просто прогулка. Ни один враг там не мог выжить. В пять пятьдесят пять грохот уже далеко в тылу, где никаких окопов уже не осталось. Пять пятьдесят семь: сейчас огненный каток перепрыгивает на сто метров, непременно прокатываясь по деревням за линией фронта, поражая штабы, обозы, снабжение. Пять пятьдесят восемь, пять пятьдесят девять.
Капитан вскакивает. Райзигер вскакивает. Шесть утра. Весь фронт молчит. Абсолютная мертвая тишина.
Райзигер и капитан делают несколько шагов к первому ряду батарей. Стволы дымят. Дымятся горы гильз. Измученные солдаты и офицеры на земле, их руки и лица почернели, штаны и рубашки обожжены.
Мертвая тишина.
Капитан считает нужным что-то сказать, но он взволнован сильнее, чем Райзигер когда-либо видел. У него находится только одно слово: «Отлично».
Идут к яме, где лежат Веллер и Винкель.
– Ну, господа, хорошая работа, не так ли?
В углу видно Винкеля, обхватившего руками голову. Он смотрит в землю.
Капитан:
– Доктор, что случилось?
Винкель пытается встать, снова падает, указывает на противоположный угол ямы:
– Лейтенант Веллер мертв.
Запинаясь, он объясняет, что они натянули над ямой брезент, чтобы их не обожгло пламенем из ствола. Канонир, вероятно, искавший снаряды, не увидел брезента и провалился к ним. В ночном замешательстве Веллер, видимо, принял это за упавший снаряд противника.
– Я не понимаю, что произошло, – говорит Винкель. – Лейтенант Веллер вдруг ужасно закричал. Возможно, умер от страха. Паралич сердца.
Офицеры батареи 3/253 собираются вокруг капитана Бретта. Стоят в одних рубахах, потому что вели огонь или подносили снаряды.
Ну, что теперь? Что происходит? Никаких разговоров. Время от времени один из них подходит к яме и смотрит на брезент, под которым Веллер. Тут кто-то говорит:
– Он, должно быть, единственный убитый. Вот уж не повезло. Так близко к финалу.
Все вопросительно смотрят на капитана.
А что он может знать? Ничего он не знает. Тоже молчит, только смотрит на часы, ходит туда-сюда.
Проходит десять минут. Что-то же должно происходить!.. Хоть кто-то из высокого штаба в тылу, тот, который якобы дежурил всю ночь, мог бы уже появиться здесь и сказать хоть что-нибудь о результате, о продвижении.
А может, скоро снабжение подойдет. Известно, что они автоматически должны выдвинуться спустя час после прекращения огня, чтобы взять орудия на передки, – и марш, марш вперед!
Связисты ничего не знают? У них же точно есть беспроводная связь со штабом группы армий. Офицер направляется туда, где торчит мачта с антенной. Возвращается: ничего не известно. Вообще ничего не принимается. Очевидно, противник поставил радиопомехи.
Хм, а пехота не идет? Понятно, резервы нужно выдвигать вперед постепенно. Ведь всё, что было впереди, на много километров вглубь придется занимать. И связь с тылом надо как-то налаживать. Офицеры высланы. Возвращаются: да, видны большие колонны пехоты. То есть они залегли в чистом поле, и, вероятно, у них еще нет приказа действовать.
Шесть тридцать. Капитану надоело ждать. Он глядит то направо, то налево – повсюду видны соседние штабы и группы офицеров. Они в нерешительности, как и он сам.
Наконец он резко поворачивается:
– Лейтенант Райзигер, пожалуйста, возьмите унтер-офицера и идите вперед. Попробуйте что-нибудь выяснить. Это же смехотворно, что мы сидим вот так здесь. Я хотел бы знать, где примерно находится передовая линия нашей пехоты, – он обращается к другим офицерам. – Ведь могут вызвать туда огонь, а мы ударим по своим. Это было бы слишком глупо. Больше нельзя ждать. Понятно, лейтенант?
Райзигер приводит капрала Болля, которого хорошо знает еще по России. Не старше его, бойкий, спокойный.
– Болль, возьмите противогаз и карабин у кого-нибудь.
Отдает честь, щелкает каблуками, идет вперед.
– Важно, чтобы вы отправили унтера обратно, если считаете, что придется остаться на передовой дольше часа, – кричит ему вслед капитан.
Еще раз обернувшись:
– Так точно.
Райзигер и Болль уходят.
Путь идет вниз с холма метров на сто.
Райзигер чувствует себя получше. Теперь, когда солнце виднеется на склоне, когда становится видна зеленая трава, высокая, усеянная маками, ему становится совсем хорошо. Он начинает двигаться всё быстрее и наконец пускается бегом, наслаждаясь возможностью двигаться. Болль поблизости. Противогаз торчит в подсумке с вещами первой необходимости. Винтовка висит на крючке портупеи, лязгает, отбивая веселый ритм.
– Здорово, правда, Болль?
Болль немного запыхался:
– Да, герр лейтенант, определенно лучше, чем в России.
Райзигер продолжает:
– Взгляните на эти маки. Этот клочок земли, кажется, понятия не имеет, что стряслось над ним этим утром. Разве это не здорово?
– Так точно, герр лейтенант, – Болль говорит это с гордостью и даже с легкой усмешкой.
Всё дальше вниз с горы. Затем местность плавно идет на подъем. Близится березовый лес. Совсем молодые деревца, метра три высотой. Солнце просвечивает сквозь белые стволы. Красивый вид.
Внезапно Болль останавливается, схватив Райзигера за руку.
– Что такое, Болль?
– Простите, герр лейтенант, не думаю, что этот лес вот так прямо и вырос. Листья-то не зеленые, а лиловые.
– Лиловые листья? – Райзигер останавливается. Действительно, выглядит весьма странно. И правда, листья лиловые. В любом случае не того цвета, какой бывает у березового леса. Вообще никаких следов зелени.
– И что, Болль? Думаете, газ?
Болль кивает:
– Так точно, герр лейтенант, газ.
Они медленно приближаются. «Газ? – думает Райзигер. – Ни одна из наших батарей не стала бы сюда стрелять».
– Болль, вы слышали утром вражеские батареи? Я имею в виду, что лес мог потравить газом только противник.
Еще несколько шагов. Выглядит жутко. Видно, что даже белые стволы забрызганы какой-то пурпурно-красной жирной жидкостью. Виднеются мелкие, плоские воронки от разрывов. Свежая земля. Да, противник, вероятно, тоже стрелял, но его не слышали.
Достать карту. Нам нужно здесь пройти. Вопрос лишь в том, где кратчайший путь на открытое место. К бывшей немецкой траншее.
– Болль, всё не так уж плохо. Эта березовая роща в глубину не больше километра. Справимся за десять минут.
Итак, противогазы на себя и пошли вглубь.
Случается, что трудно решить, как лучше. Ясно одно: пройдем насквозь как можно быстрее, в идеале бегом, скачками. Но как это проделать в противогазе? Ясно одно: ради бога, к деревьям не прикасаться. Не трогать ни один листик. Руки в карманы. Делайся как можно у́же и меньше. Тогда всё будет хорошо.
И вот они бегут между берез, не видя ничего, кроме побитого газом леса спереди, сзади и со всех сторон. Леса с лиловыми листьями, с красными крапинами на белых стволах.
Может, лучше идти помедленнее. Или еще лучше – ползти. Ведь это всё ужасно страшно. Как если сидишь под тяжелым колпаком, наполненным маслом.
Райзигер смотрит вверх. Нужно остановиться. «Это, – думает он, – оскверненный лес. Вот они, деревья, березы, трехлетние или пятилетние. Они не имеют ничего общего, никакого, никакого отношения к войне. Не хотят выбирать ни немцев, ни французов. Не спешат, не убивают. Просто стоят там, распускают листья и цветут каждую весну, по осени роняют листья и терпеливо замерзают до следующей весны. Не спеша. Живые не чем иным, кроме как, возможно, желанием видеть солнце».
А теперь что? Теперь на эти бедные березки напали величайшие бестии на земле – люди.
Томление овладевает лесом. Умирает он тише и покорнее, чем любой из его убийц. Конечно, еще немного веет ветер и деревья еще немного покачивают верхушками. Но ветки уже вытянулись и прогнулись. А листья сыплются и сыплются. Не пройдет и суток, как здесь останутся лишь голые стволы. И всё лишь оттого, что так захотели люди.
Глупо было бы здесь замечтаться. Болль ушел вперед. На много шагов. Оборачивается, останавливается. Что-то говорит. Это видно по тому, как надувается его противогаз. Райзигер пока ничего не может понять, но кивает головой и следует за ним. Хоботы их масок стучатся друг о друга.
– Что скажете, Болль?
– Полное дерьмо, – Болль щурится на деревья сквозь окуляры противогаза.
– Да уж, Болль, смываемся отсюда.
Продолжают идти. Болль, очень осторожен, впереди Райзигера. Наконец лес проясняется. Виден буроватый перемолотый песок, над ним полоска голубого неба.
Райзигер наседает Боллю на пятки:
– Быстрей, Болль, скоро выберемся из этого дерьма.
Болль ускоряется.
Вдруг Райзигер замечает, что впереди поперек пути торчит ветка березы. А Болль что, не видит?
– Болль!
И тут ветка одним ударом разрывает его маску возле окуляра, полосой через всю правую щеку. Резиновая кожа расходится, словно большая рана. Болль вскидывает руку, прикрывая разрыв. Мчится дальше. Райзигер следом. Еще три шага. Вот оно, открытое поле!
– Болль!
Болль широко распахивает руки. Он, кажется, приветствует свободу, вырвавшись из тюрьмы.
Припадает на колени, очень медленно, даже грациозно.
Райзигер подскакивает:
– Болль, что с вами?
Белок глаза у Болля внезапно становится темно-красным. На губах множество белых волдырей.
– Болль!
Тот всё так же на коленях. Верхней частью тела он медленно опускается, всё дальше и дальше назад. Изогнувшись, наконец он падает головой меж каблуков собственных ботинок.
– Болль! – трясет его Райзигер. Если бы он сказал хоть слово!
Но ни слова у него не вырвать.
«Но ведь должен же здесь быть еще кто-то! Я прекрасно знаю, что здесь были сотни тысяч пехотинцев. И конечно, санитары тут есть. С кислородным баллоном. Конечно, у них есть отличные противоядия для отравленных газами. Но можно ли оставлять Болля одного надолго?»
Или попробовать еще раз?
– Болль, мне привести врача? – Райзигер всё еще на коленях рядом с ним. Всё еще смотрит на эту красноту в глазах. «Но зачем так сложно», – думает он. – Проверим пульс. Болль, дайте-ка проверить пульс.
Берет Болля за руку. Но быстрей, чем взял, роняет ее снова. Это уже не рука. Она безжизненна.
– Тогда придется дальше одному. Обидно, Болль, – говорит Райзигер вслух и устремляется трусцой вперед.
Вот и открытое поле, возможно, раньше оно было пашней. Рыхлый песок, а тут хорошая широкая тропа.
А где же пехота? Здесь вообще можно ходить прямо?
Карту сюда, сверимся на местности. Верно, справа молодой заповедник. Опять березки, маленькие. Райзигер, как только пройдешь их, наткнешься на вторую линию. Там ходы сообщения. И так дальше.
Боже, противогаз! Он весь мокрый, вода скопилась справа и слева – от дыхания. Теперь, на бегу, с подбородка каплет, а иногда и попадает в рот. Тьфу, мерзость!
А окуляры – в них уже ничего не видно. Весь обзор словно заволокло туманом.
А если без маски – ну вот, Болль уже попробовал.
Райзигер приостанавливается. «Что-то странное, – думает он. – Ни одного выстрела не слышно».
Эта мысль должна бы утешить, но сейчас, здесь, она пугает.
У старых воинов принято падать на живот, только когда стреляют. Райзигер же падает, потому что стрельбы нет.
Лежит, распластавшись жабой, посреди поля. Солнце светит. Хобот противогаза почти зарыт в песке. Он прекрасно всё осознаёт, но на миг это кажется ему очень смешным. «Человек в пейзаже», – думает он насмешливо. Война – вот ведь потешное изобретение. Видели бы меня сейчас родители. Здесь, на французской земле, вытянувшегося под утренним солнцем всеми четырьмя конечностями, хоботом в грязи.
Остаться бы здесь. Хоть поспать. Никто же не стреляет. Кто его знает, где наша пехота. Может, у них всё хорошо, сидят себе в погребах на вражеских позициях. У англичан там есть виски. И кстати, прелестно было бы еще раз увидеть настоящее сливочное масло.
Нет-нет, так не пойдет. Дорогой Райзигер, ты тут не солнечные ванны пришел принимать. Да, просто сощурься. Впереди еще один лесок. Придется его пройти. Там уже наконец встретится какой-нибудь часовой, который укажет нам примерный маршрут до Парижа. Так что вперед!
Эти несколько минут позволили расслабиться. «Иногда нужно поболтать с самим собой, – думает Райзигер. – Это повышает так называемую воинственность». Он встает, аккуратно смахивает песок с шинели, со штанин, идет дальше.
Ни одного выстрела.
Да уж, и что теперь? Дошел до березовой рощицы, маленькой, а там… ни тебе лиловых листьев, ни забрызганных стволов.
Настоящий, обычный лес, такой же, как дома. Чудо. Осталось его пересечь. Немецкая пехота в пяти минутах.
Райзигер снимает противогаз. Делает это с маленьким личным торжеством. Легкий поклон в сторону берез, рывком назад с себя стальной шлем – и медленно, движениями отправляющего службу священника он наконец стягивает с лица проклятый резиновый кожух.
Сперва хочет его сбросить. Ну уж нет, всё-таки эта маска превосходна. Он медленно и торжественно помещает ее в каску. Что ж, теперь мой выход. Он кладет руки на бедра, выпрямляется и делает вдох – настоящий, приличный, чистый воздух. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Слава богу, я еще жив!
Противогаз протирается грязным платком и вешается на грудь в качестве предосторожности. Каску на голову. Галопом по лесу.
Насквозь. Всё верно: высокая насыпь самой дальней тыловой позиции немецкой пехоты.
– Часовой!
Никто не откликается.
Ну конечно, может, там и некому откликаться. Это было бы печально. Господа пехотинцы могли ускакать неизвестно как далеко вперед.
Райзигер спрыгивает в траншею. Любопытно: я первый артиллерист, налаживающий связь с нашей бравой пехотой. Что ж, они будут рады. Что они скажут, интересно?
Итак, здесь свернем за угол. Через ходы сообщения, а теперь вперед! Ничего не скажешь, отменно построенная позиция.
Как песня – всё такое чистое, со славной обрешеткой под ногами. Хоть катись по ней. Одно удовольствие.
Вперед. Ага, вот и поперечная. Ну, кто тут сидит?
– Часовой! – Райзигер смотрит направо – никого. Налево. Пробегает еще немного. А вот и первый бункер.
– Эй там!
Никого. Так, вернемся в траншею. Черт возьми, кажется, они далеко умотали. М-да уж, операция «Анна». Поработала артиллерия. Трусим дальше.
Еще бы не так жарко было. Но я ведь уже минут двадцать бегаю рысью по этим закоулкам. А они всё пустыннее. И всё ж надо бежать дальше.
Вперед, вперед! Наконец за третьим поперечным окопом вдалеке виднеется четвертый. Там черная высокая стена. Бруствер особенно высок. Ага, это, вероятно, была первая из передовых траншей. Там должно быть только несколько постов. Но они хоть скажут, насколько далеко вперед ушли остальные.
И правда, там что-то движется.
– Эй там!
Черт, да это офицер. Старший офицер. Не очень-то он обрадуется, если с ним так поздоровается молодой лейтенант. Так что побыстрей к нему.
Райзигер спотыкается, почти падая, ноги его быстро стучат по деревянным решеткам настила.
И вот он в двух шагах перед офицером. У того седая борода и седые волосы. Вот это да, да он без каски?
Подходит ближе, приветствует. И правда, это майор: погоны должны быть закрыты, но одна из накладок немного сдвинулась, обнажив толстые витые шнуры.
– Лейтенант Райзигер, дежурный офицер третьей батареи двести пятьдесят третьего на позицию прибыл!
Майор не двигается.
Рука все еще у каски.
– Разрешите представиться, герр майор, ординарец Райзигер – из полевой артиллерии!
Майор делает шаг навстречу, поднимает руку, словно хочет схватить его за воротник, затем опускает. Широко ухмыляется. Изо рта его доносится ужасный пронзительный смех.
Да что, черт возьми, происходит? Райзигер в растерянности. Он что, меня не понимает? Рука на каске, всё еще по уставу, но голос немного дрожит:
– Мой командир запрашивает у герра майора примерные данные, где сейчас находится наша пехота.
Майор снова поднимает руку. Но сейчас он не хватает ею Райзигера – он сгибает руку и часто машет тыльной стороной ладони у себя перед глазами. Сперва это звучит как смех, но тут Райзигер понимает, что это не смех, а припадок ужасных рыданий. Слезы льются ручьем из-под ладони.
Что тут сказать, ради бога? Он что, с ума сошел? Как это понимать? Ох дерьмо, все эти уставные формы.
Райзигер подходит, хочет положить руку ему на плечо, но не решается и только говорит:
– Могу ли я чем-нибудь помочь герру майору?
Рука майора отрывается от лица, падает вниз. Большие серые глаза смотрят на Райзигера. Всё смотрят и смотрят. Всё смотрят и смотрят. Наконец, голова дергается. Плечи пожимаются. Голова поворачивается в сторону траншеи. Затем поворачиваются плечи. Затем тяжело поворачивается всё туловище. Затем левая рука делает беспомощное движение, тоже указывая в сторону траншеи.
Райзигер проходит мимо и смотрит в том направлении.
– Герр майор!
Ни слова больше. На бруствере лежит пехотинец с белым лицом, стоя на коленях на штурмовой лестнице. Еще один рядом. Третий. Четвертый. Пятый. Десять. Сто. Насколько можно видеть – один человек рядом с другим. Держат голову высоко, рука на винтовке. У всех левое колено на последней ступеньке маленькой шаткой штурмовой лестницы. И у каждого маленькая дырочка под стальным шлемом, между глаз, или в щеке, или возле уха, или на шее.
Нет смысла разговаривать с бедным майором. Райзигер больше не обращает на него внимания. Он возвращается в траншею. Голова его примерно на той же высоте, что и странно окаменевшие колени, застывшие на последней ступеньке штурмовой лестницы. Он продолжает идти. Заброшенные бункеры. Банки с едой. Повсюду большими кучками аккуратно разложены ручные гранаты.
Он ходит с закрытыми глазами. Он больше не смотрит, потому что чувствует: можно идти сколько хочешь. Плечо всегда зацепляется за чье-то колено на штурмовой лестнице. Постоянно на высоте твоей левой руки оказывается очередная нога в нечищеном, грязном ботинке.
Но ведь должно же быть хоть одно живое существо здесь, в траншее!
Идет дальше. Хочет бежать, но не хватает смелости. Поэтому идет, медленно, шаг за шагом, глядя в землю, а левым плечом… Это невозможно вообразить. Иногда он шепчет у входа в бункер:
– Пехота.
Даже у шепота есть эхо. Но нет ответа.
Хоть какая-то удача: наконец-то какой-то унтер-офицер висит поперек над траншеей, склонив голову, зацепившись коленями за штурмовую лестницу. Хотя бы какая-то другая картина. Тоже мертвый, но по крайней мере человек. Дальше. Вот тут сапа. Есть кто живой? Он не решается войти. Но всё равно это делает. Всего лишь несколько шагов. Пулемет. Сержант, голова опущена: мертв. Двое солдат тоже. А нет, один из них жив! Конечно, жив! Лежит на боку, без шлема. Засунул руку под разорванную шинель. Дышит.
Райзигер медленно приближается:
– Эй, товарищ?
Тишина. Так длится какое-то время. Его глаза увеличиваются. Вот и весь ответ.
– Что случилось, камрад?
Вероятно, это он понял. Привстает. Райзигер обхватывает его за шею и поддерживает.
– Можешь мне поверить… всё кончено. Что бы ни… вылезло из траншеи… все лежат метрах в ста перед нами… конечно, мертвые. А остальные… ну, сам видишь… Сможешь меня забрать?
Райзигер укладывает его обратно и гладит по голове:
– Враг еще там?
– Должен быть он. Никогда не видел столько пулеметной стрельбы… как сегодня утром… забери меня.
Операция «Анна»?
– Камрад, забери меня.
С собой?
Слышится пулемет. Это враг. И ради этого мы барабанили пять часов подряд? Что значит «забери»? Лучшее, что можно сделать, – встать здесь, уперев ноги за пулеметом… Нет-нет, капитан ждет донесение.
– Камрад, я вряд ли смогу тебя забрать. Послать к тебе санитара? И ведь твой майор еще здесь.
– Забери меня с собой!
Ну ладно. Но как?
– Сможешь мне на спину залезть?
Пехотинец приподнимается, смотрит на лежащего под ногами мертвого унтер-офицера. Улыбается.
Ах, да! Райзигер отталкивает мертвого в сторону. Тот с грохотом скатывается в траншею.
– Так, теперь получится.
Пехотинец садится, расставив ноги. Райзигер прижимается к нему спиной.
Снова лает пулемет. Райзигер пригибается: кажется, что пули летят у него над ушами. Слышит, как пехотинец на его спине издает приглушенный крик и роняет голову вперед. По щеке Райзигера струей в палец льется кровь. Пехотинец тяжело опадает на землю. Это был пулемет.
Наконец Райзигер забывает обо всем. Неважно, жив ли еще кто-нибудь где-нибудь. Мертвые тоже совершенно неинтересны.
Он спешит прочь. Майор стоит на коленях и плачет, плачет. Это тоже неинтересно. Райзигер поворачивается к нему спиной. Слышит крики позади себя. Вообще насрать. Он рычит, как бык. Насрать! А один пулемет, гавкавший до сих пор, вдруг превращается в сотню. Это тоже безразлично. Тем лучше будет бежать.
Через канаву, через березовую рощу, по песку, сняв каску, натянув противогаз, мимо Болля, крадучись, как индеец, через оскверненный лес, с раздутыми щеками противогаза, через поле, вверх, в горку, стянув противогаз, он подскакивает к капитану, удобно разместившемуся на корзинах со снарядами, окруженному офицерами, попыхивающему сигаретой:
– Капитан, там впереди все мертвые! Атака провалилась! – и падает. И на целые десять минут забывает о войне, о мире и о жизни.
Разбужен нашатырем. Над ним герр Винкель с матерински заботливым видом:
– Доброе утро, герр Райзигер, вы пробуждаетесь очень вовремя.
Пришел приказ: «Батареи, на передки!» А вот и денщик с лошадью. И вот уже гремят посреди бела дня голосами офицеров команды: «Батарея, марш!»
Отходим назад.
За спиной со всех сторон слышен гневный лай пулеметов. Это враг.
Дым и огонь поднимаются повсюду перед ними. Это враг.
Вчера утром нами был прорван участок французских позиций к юго-западу и к востоку от Реймса. Особую роль при подготовке артиллерийского налета сыграли отряды корректировщиков. Артиллерия, минометы и газовые орудия своим разрушительным воздействием в связке с броневиками и пехотными огнеметами прокладывали нашей пехоте путь к вражеским позициям.
Уже во время самого артобстрела, происходившего 15 июля с двух до шести часов утра, среди артиллеристов пошли слухи, что план наступления сдал один заместитель пехотного офицера, перебежавший к врагу.
Утром 15 июля у двести пятьдесят третьего полка не было иного приказа, кроме как отходить. Данные о том, почему и зачем, отсутствовали. В этом, пожалуй, и таилась основная причина неуверенности, становившейся всё более заметной среди офицеров и солдат, проявлявшейся повсюду, мучившей, сковывавшей, сбивавшей с толку.
Дневной переход вскоре пришлось прервать. Небо было слишком ясным, что обеспечивало хорошую видимость вражеским пилотам. Целыми эскадрильями из десятков машин противник прорвался вглубь фронта. Казалось благоразумнее разделить полк на отдельные дивизионы, шедшие по разным дорогам, а те на отдельные батареи, чтобы по возможности замаскировать орудия в развалинах домов и в лесном массиве до наступления темноты.
Жара оглушающее нависла над войсками. Уже с раннего утра чувствовалась усталость. Теперь напряжение только усилилось, перерастая в безвольный пессимизм.
Поначалу всем расчетам было ясно, что операция «Анна» будет представлять собой нечто большее, чем обычная позиционная битва и привычные артиллерийские дуэли. Тогда зачем они отступают? Что пошло не так? Вся машинерия функционировала так же, как на учениях. Задачи по каждой цели были отработаны с высочайшей точностью.
И вот теперь они лежали рядом со своими орудиями в полутьме, прислушиваясь: зачем мы отошли?
Самые смышленые думали: дело дрянь. Будь начеку, враг идет по пятам.
И снова прислушивались – с фронта почти не слышно стрельбы. Это немецкие батареи? Ведь когда мы отходили, остальные еще были там.
Потом улеглись: да и наплевать. Делаем, что прикажут. Главное – добыть что-нибудь существенное пожрать.
Кинулись к офицерам. Те ничего не говорят. Но ведь они же были там, в церкви, где майор говорил, этот человек с жестким голосом? «Наша операция сулит полный успех». И что, первый успех заключался, что ли, в том, что двести пятьдесят третий полк должен сматываться в тыл?
А что же в штабе третьего дивизиона?
Лейтенанта Веллера похоронили на обочине шоссе. Но есть еще капитан Бретт, и Райзигер, и унтер-медик Винкель. Капитан, до сих пор хранивший молчание, теперь вдруг заговорил каким-то странно напористым и обиженным тоном:
– Герр лейтенант Райзигер, вы же знаете, что у меня камни в желчном пузыре.
– Камни в пузыре? Нет, не в курсе, – Райзигер косится в угол. – Не в курсе…
Капитан продолжает:
– И за эту ночь там, наверху, в этой навозной яме, мне что-то стало так плохо, что, к сожалению, придется с сегодняшнего дня пройти лечение, о котором я уже давно договорился в полку.
Райзигер и Винкель переглядываются, не проронив ни слова. Капитан достает карманное зеркальце, разглядывая свое толстое румяное лицо, и говорит уже совершенно обиженно:
– Я уже весь пожелтел.
Райзигер хочет ответить, но ему не хватает смелости. Это явно сердит капитана. Он усмехается:
– Герр лейтенант Райзигер, пожалуйста, потрудитесь, чтобы мой денщик немедля освободил мне офицерскую повозку с багажом. Я проеду через штаб полка и доложу о своем отбытии. Мне уже так больно, что я не могу ездить верхом. Райзигер, я позабочусь, чтобы вас назначили адъютантом и чтобы мне прислали замену. Также назначаю лейтенанта Шлумпе с девятой батареи действующим дежурным офицером. Вернусь через четыре недели.
Вдруг он делает такое лицо, словно уже умирает. Это выглядит тем более странно, что сам он толстый, а глаза у него хитрые и веселые.
М-да, что поделать? Никогда еще на войне лейтенант не мог отдавать приказы капитану. Райзигер, вероятно, ничего бы и не стал приказывать. Может, капитан и прав. Может, он сейчас делает самое умное, что можно сделать. Война ведь…
– Я имею в виду, что вернусь через четыре недели, если к тому времени война не сдуется. – Капитан явно опасается, что ему начнут перечить. Он быстро отворачивается и садится под деревом. – Что ж, Райзигер, давайте повозку побыстрей, я пока немного передохну.
Через час – попрощался он вообще или нет – капитан уезжает со своим денщиком. Тому, конечно, придется поехать с ним в тыл, в Германию, чтобы охранять чемодан.
Райзигер и Винкель смотрят вслед отъезжающей повозке.
– Вы уж извините, но капитан просто свинья, – говорит Винкель.
– Но, дорогой доктор, будь я капитаном, не знаю, может, я бы сделал то же самое. Вот честно, вы еще видите хоть какой-то смысл в этой бесконечной херне?
Винкель пожимает плечами:
– Ну, смысл хотя бы – остановить врага. Убедиться, что он не прошел.
Райзигер устало качает головой:
– Эх, вас утром не было там, на передовой. А я видел, что произошло. Это капут! Представляю себе, как высшее командование назовет всю эту мясорубку победой. Но, боюсь, это одна из тех побед, о которые ломают себе шеи. Поверьте, доктор, мы тут до смерти допобеждаемся.
Винкель грызет ногти:
– Что ж, значит, до смерти. Я согласен. Но важно, чтобы и враг до смерти.
Райзигер, не раздумывая, выпалил:
– Вы несете полную ахинею. Всё верно: когда две стороны сражаются друг с другом, обе остаются лежать мертвыми на том же месте – а потом мир. Доктор, вот ничего с собой не могу поделать – я больше не верю в продуктивность этого занятия. Всё больше сомневаюсь, что у человека должна быть такая задача – умереть. Мне чем дальше, тем больше неясно, правда ли смысл жизни состоит в смерти. А может, мы, люди, совершаем самое чудовищное прегрешение в жизни, когда вот так бессмысленно умираем.
– Но, герр Райзигер, кто вам говорит о бессмысленной смерти? Речь идет о смерти за Отечество.
– А я говорю о жизни за Отечество. Повторюсь, не хочу ничего решать – ведь тогда я сидел бы в повозке рядом с капитаном. Но я правда не знаю, сколько еще смогу, вот я лично смогу, продолжать верить в славную смерть на поле боя.
Пока Райзигер произносил последнюю фразу, Винкель заснул. Его рот слегка приоткрылся, лицо было бледным, измученным и мертвым.
Тоже своего рода ответ.
Вновь разгорелась битва между Эной и Марной. Француз начал здесь давно ожидаемое контрнаступление. После ввода в бой мощнейших дивизионов бронетехники ему на первых порах удивительным образом удалось прорвать на отдельных участках передовую линию, отбросив нашу пехоту и артиллерию.
Битва между Эной и Марной идет своим чередом… Ночью мы скрытно для противника отвели войска южнее Марны – на северный берег реки.
…Вчерашний день на поле битвы по уровню достигнутого командованием и войсками, по своему победоносному итогу стоит в одном ряду с крупными успехами, одержанными ранее на этом участке… В ночное время, не встречая помех от противника, мы заняли оборону в районе к северу и северо-востоку от Шато-Тьерри.
…Вчерашний день боев вновь привел к полному успеху немецкого оружия.
Наши передовые позиции оставлены, как и планировалось… Наши передовые подразделения отступили на новые позиции, как и было приказано.
Немецкому народу:
Начинающийся ныне пятый год войны не освободит немецкий народ от дальнейших лишений и испытаний. Но что бы ни случилось, мы знаем, что труднейшее уже позади… Священный долг требует от нас сделать всё, чтобы бесценная кровь не была пролита напрасно. С нами Бог!
Германской армии и германскому флоту:
…На западе противник чувствительно пострадал от ваших атак. Выигранные за последние несколько месяцев полевые сражения относятся к числу наиславнейших деяний в истории Германии… Нас страшат не американские армии, не их численное превосходство, но дух, решающий исход всего.
…дабы отодвинуть нашу линию… отводим наши войска… заняли оборону… Назад, назад, назад: полный успех немецкого оружия!.. дух, решающий исход всего!..
Нет-нет, об этом не слишком задумываешься, сидя ночами у аппарата и слушая поступающую фронтовую сводку. Нет-нет, особо не думаешь об этом, получая все эти предписания, воззвания.
Но что-то каждую ночь копится, что-то обваливается крошевом. От каждой сводки, каждого призыва.
Нет-нет, об этом не думаешь. На это времени нет.
Это всё слишком отвлеченное, а тут, на фронте, думаешь только о чем-то близком, повседневном, все решения и заботы – на минуту вперед. День разбивается в виде мозаики из двадцати четырех часов по шестьдесят минут каждый: каждая минута – поле битвы. Поступков требует она.
По крайней мере так думает Райзигер.
Капитан Бретт уехал. Замещает его капитан из ландвера[45]: с седыми волосами, морщинистым лицом, трясущимися руками. Остается его только пожалеть: такой он старый и неуверенный в себе. Воистину, какой-то обломок тыловой глубинки. Непонятно вообще, кто додумался одеть этого старика в военную форму.
Так что приходится трудно: адъютанту-лейтенанту Райзигеру нужно руководить дивизионом через голову командира. Капитан просто ставит подпись под каждым донесением и кивает на каждый приказ. Всякий раз глаза у него одинаково беспомощны. Он благодарен, когда приходится поменьше подписывать и поменьше кивать.
Под его началом подразделение теперь бросают то туда, то сюда. Позиции меняются один-два раза в день.
– Герр капитан, седьмая докладывает: у них с утра восемь убитых.
– Да, Райзигеру следует позаботиться о пополнении.
– Герр капитан, в девятую не поступает боеприпасов.
– Да, конечно, пусть обратятся напрямую к дежурному офицеру.
Посреди ночи:
– Герр капитан, прибыл унтер-офицер. Восьмую час назад взяли американцы. Кто не убит, все в плену.
– Да, герр лейтенант Райзигер, доложите в полк. Немедленно. Нужно как можно скорее запросить новую батарею.
После нескольких часов бесплодных попыток Райзигер связывается со штабом полка. Полковой адъютант ревет в трубку:
– Я вам что, орудия родить сейчас должен? Не говоря уж о том, что мы несколько дней не получаем пополнения личного состава. Третьему дивизиону вместе с двумя другими батареями оставаться на позиции!
Но их хватает только на сорок восемь часов. Потом оказывается, что и в соседних подразделениях дела не лучше. В тот же день в первом дивизионе выбывают две батареи, во втором – еще одна.
И вот полк, сократившийся в составе примерно на пятьдесят процентов, отводят в тыл.
Нач. Ген. шт. действ. армии.
Ia № 9845 сов. секр.
Секретно! Передать с офицером!
Гл. штаб-кв., 16 августа 1918 г.
Генералу от артиллерии,
королевскому государственному и военному министру
г-ну фон Штайну
Постановлением Военного министерства № 1101/7.18 объявлено, что по ряду преступлений вместо прежнего минимального срока в четырнадцать суток строгого ареста будут применяться четырнадцать суток ареста средней степени. Помимо этого, действие этого закона распространяется на сроки, не отбытые до его вступления в силу. Мне неизвестно, обнародован ли уже этот закон, однако, выслушав мнения нескольких командующих армиями, могу лишь возразить против введения в силу этого закона, как и против любого смягчения наказаний, поскольку и то и другое не соответствует подлинным интересам действующей армии. В войсках всё громче звучат призывы вернуть наказание в виде связывания[46] – за трусость и другие тяжкие проступки, к сожалению, ставшие обычным явлением. Пожелание это тем более оправданно, что, несмотря на все указания, несмотря на постановление Военного министерства от 22 июля 1918 за № 7385/18 С4, наши суды склонны к мягкому применению законов, что не соответствует текущему уровню падения дисциплины. Ущерб, причиненный таким непонятным отправлением правосудия, возмещению не поддается.
Трудно отвести полк на отдых. Потому что – а где взять отдых? Да, раньше, когда был сплошной фронт, когда артиллерия противника была вкопана, когда можно было понять или высчитать дальность его обстрела, тыловой район располагался в каких-то километрах позади передовой.
А что такое отдых сегодня?
Стоит подразделение в каком-нибудь лесу, вроде бы в безопасности. Обозами приходят боеприпасы, раненые, вестовые – и вдруг: ой, противник далеко, но снаряды его уже ложатся всего в получасе езды от этого леса.
Остается смотреть на часы и переживать это вновь и вновь: вот до обстрела всего четверть часа. И скоро место отдыха становится местом битвы. В отдыхающие порядки вклиниваются отступающие колонны. Что это за отдых?
Раньше, конечно, иногда налетал аэроплан. Само собой, сброшенная бомба могла убить двоих-троих и сбить всех с толку. Но в таком случае просто укрывались как могли. Понимали: ну что может самолет? Бомбы сбросит, ну две или три, может, попадет, а может, и нет. В итоге развернется и полетит назад. И снова отдыхаем.
А теперь? Вместо одного аэроплана идут эскадрильи по двадцать штук. Плотно сбившись, почти крыло к крылу. Вместо двух-трех бомб стало шестьдесят–сто. Когда их сбрасывают, когда стая поворачивает назад, приходит следующая, крыло к крылу. Так длится день и ночь. Что это за отдых?
Редко когда удается по-настоящему отдохнуть хотя бы сутки.
Третьему дивизиону, похоже, пока везет.
Вот лес. Полянка размером с базарную площадь. На ней пруд, дающий воду. Идеальный привал. Батареи распрягли, лошади стоят в поводу между деревьями, жуют мох и древесную кору. На краю опушки, в паре сотен метров, для солдат и офицеров поставили палатки. Хорошее прикрытие от самолетов, но и с видом на поляну, на солнце. С доступом к воде. Так что можно осторожно кашеварить.
В стороне от батарей еще две палатки: там штаб, капитан с Райзигером, Шлумпе и Винкелем.
Постоянный грохот, грохот. Как легко к нему привыкают. Всё это далеко, как будто гроза.
Несколько часов назад одну батарею отправили из дивизиона в тыл. Узнали, что там пункт снабжения. Так что надо получить еды, да побольше. В последние дни и недели паек состоял из одного мерзкого картофельного хлеба и скрипящей на зубах консервированной колбасы. Может, удастся получить мяса? Или немного сыра? Или рыбы?
Но расчеты не могут ждать, пока вернется обоз. А павшие лошади на что? Повсюду, где на пути их батарей попадались убитые животные – а ими дороги были просто завалены, – канониры спрыгивали с орудий на ходу, крупными ломтями срезая конское мясо.
Всё это теперь жарят на маленьких, тщательно укрытых очагах. Жрут наполовину сырое. Хорошо же!
Две повозки возвращаются: ничего не дают, кроме картофельного хлеба и сахара – желтоватой, растекающейся субстанции. Однако – тут общий рев – есть на каждую батарею по бочонку шнапса. О да, срочный приказ: раздать шнапс!
Напирают на бочонки.
Стой! На каждой батарее одно и то же: командир кричит «Стой!». Нет-нет, так не пойдет. Пересчитаться. В каждой емкости по две полные кружки шнапса на человека. Многовато. Вечером каждый получит по одной, а вторую завтра. Кстати, кто за снабжение штаба? Ему налить немного сверху. Отлить у восьмой батареи.
Да, штаб получает добавку. Денщик капитана усмехается, показывая посудину в проеме офицерской палатки:
– Герр капитан, у нас сегодня арак[47].
– И всё?
– Герр капитан, еще хлеб. И сахар. Если герр капитан не против, я испеку для господ офицеров «Бедного рыцаря»[48]. У меня остался маргарин. А если господам угодно, потом можно грог. Похолодало немного. Что скажет герр капитан?
Так и сделали.
Райзигер наполняет кружки из подогретой посудины:
– Позвольте, герр капитан…
Вполголоса, больше сам себе:
– О да, совсем другое дело…
Вбегает лейтенант Бергер из восьмой батареи. Рука к козырьку.
– Герр капитан, разрешите обратиться к лейтенанту Райзигеру!
Райзигер встает, отводя Бергера в сторону:
– Что стряслось?
Бергер, запыхавшись:
– Райзигер, в восьмой – мятеж!
Мятеж?
– Мятеж… так-так, дорогой Бергер, осторожно. Кажется, это слово следует употреблять с осторожностью.
– Идемте быстрее, герр Райзигер.
Они уходят, ничего не сказав капитану.
Чем ближе к месту привала восьмой батареи, тем громче голоса и песнопения, которые были отдаленно слышны еще в штабной палатке.
Наконец на месте им предстают разгоряченные солдаты, шатающиеся взад и вперед между палатками. Бергер оборачивается к Райзигеру, показывая:
– Вот же свиньи!
Да, всё это выглядит скверно.
– Вы тут единственный офицер, Бергер?
Бергер, торжественный и отчаявшийся одновременно, отвечает:
– Само собой. Оберлейтенанта Цигеля убило сегодня утром. Я за командира батареи, и за наблюдателя, и за всё подряд. Но дело не в этом. Люди просто больше ничего не хотят.
И вот они посреди бивуака.
В лесу уже выжидают пехотинцы, всполошившиеся от звуков пения. Полянка окружена ими, как цирк – стоят без винтовок, без ремней, руки в карманы, пока просто смотрят.
Райзигер и Бергер проталкиваются на середину арены. Райзигер, встав перед Бергером, громко вопрошает:
– Что тут творится, вы что, рехнулись?
Это не производит никакого впечатления.
На дышле передка, словно птицы на шесте, сидят рядком вахмистр, его заместитель и еще три унтер-офицера. Раскачиваясь, они горланят, но невозможно определить, что за песню должно изображать это пение. Глаза у них стеклянные. Каски повисли на шеях, а унтер-офицер вообще свою потерял, топорщась непокрытой рыжей шевелюрой.
У ног этой раскачивающейся группы разлеглись и расселись артиллеристы. Что-то подпевают. Райзигера и Бергера они, кажется, даже не замечают, вскидывая искаженные лица и кривя губы. Всё.
Одни пехотинцы в восторге от этой сцены. Прямо напротив Райзигера стоит заместитель офицера. Когда Райзигер оборачивается к нему, тот вытягивается по стойке смирно, щелкнув каблуками.
Райзигер – Бергеру:
– Вся команда нажралась.
Это очевидно – нажралась. Но это что, оправдание? А кстати, почему они нажрались? Бергер чувствует себя виноватым, он говорит Райзигеру:
– Да вахмистр виноват. Дал вырвать у себя из рук бочонок со шнапсом, в итоге компашка затеяла свалку. И вот бочка пустая. Подарочек. Он и сам с ними пил. Надо бы поговорить с ним еще раз.
Он подходит к вахмистру. Чем он ближе, тем громче рев, тем сильнее раскачивается дышло. Гремит сбруя.
– Вахмистр!
Ответа нет. Бергер подходит ближе и кричит, сотрясаясь всем телом:
– Вахмистр, я к вам обращаюсь! Немедленно встать!
Некоторые из лежащих встают, замолкают в любопытстве: что теперь будет?
Пение становится еще громче, ноты тянутся вдвое дольше. Вахмистр не реагирует, обнимая соседа за шею. Остальные хватаются друг за друга навроде стены. Вот как через них прорваться?
Райзигер подскакивает к Бергеру, пытаясь положить конец этой ситуации, а Бергер хватает вахмистра за шиворот и тянет к себе.
Ага, пение смолкает. Смолкает как по команде. Вахмистр на ногах. Он на голову выше Бергера. Всё это выглядит довольно беспомощно, поскольку молоденький офицер вытянутой рукой держит за горло человека гораздо старше себя.
Вахмистр слегка отшатывается, защищаясь. Каска сваливается у него головы и, брякнув о дышло, падает на землю.
Он медленно поднимает руки, скрещивает их и толкает вверх, отбиваясь от Бергера.
Стоит мертвая тишина.
Райзигера охватывает звериная ярость. Он уже стоит рядом с Бергером и орет:
– Вахмистр! Я вам говорю…
Рыжеволосый унтер возле дышла снова пытается покачнуться и невнятно напевает несколько нот.
Райзигер чувствует, что больше не может себя обуздать. Он орет:
– Кто еще слово скажет, башку снесу!
Кто-то сзади невнятно произносит: «Ну-ну-ну!» Но остальные молчат.
Райзигер смотрит на вахмистра. Видит, что тот еле стоит на ногах.
– Вахмистр, официальный приказ – обеспечить, чтобы батарея через минуту была готова к марш-броску!
Сзади кто-то смеется.
Бергер, глядя в сторону, приказывает:
– Стройся по двое, марш, марш!
Солдаты смеются еще громче.
Вахмистр поднимает руку:
– Вас, лейтенант… это… приказывайте… говорите что хотите, батарея вас не послушает!
Райзигер, дрожа от гнева, шипит:
– Вахмистр, это ни в какие ворота! Потрудитесь доложить, что это за херня? Вы старый солдат, уже пятнадцать лет в строю!
Тут рыжеволосый подходит к вахмистру:
– Если герр лейтенант желает знать, мы больше не при делах. Мы хотим домой.
Вахмистр подхватывает тем же тоном:
– А кроме того, наш оберлейтенант убит, а с лейтенантом Бергером мы не пойдем.
Из толпы сидящих на земле раздалось: «Браво! Браво!»
– Это что за новая мода? Вы хоть понимаете, что вас теперь всех поставят к стенке?
Никто не отвечает. Полная тишина.
Круг пехотинцев сужается. Райзигер видит, что вокруг уже стоят в три ряда. Лица у всех любопытные.
Он поворачивается к вахмистру:
– Вахмистр, вы понимаете, что сейчас произойдет?
Вахмистр вдруг принимает совершенно беспомощный вид. Проводит рукой по волосам. Тычет рукой в землю:
– Тогда просто расстреляйте нас. Это нам вообще уже наплевать.
Он отворачивается, садится на подножку передка и засовывает руки в карманы.
Вокруг него молча встают унтер-офицеры.
Райзигер – Бергеру:
– Герр лейтенант Бергер, распорядитесь: всей батарее сдать оружие.
Бергер орет:
– Слушайте все! Все карабины и пистолеты сложить немедленно здесь, возле первого орудия!
Рыжий смеется. Один из сидящих громко заявляет:
– Можете оружие собрать, но его еще надо забрать!
Эту фразу слышит пехотный офицер. Проталкиваясь сквозь ряды, он подходит к Райзигеру:
– Камрад, простите, что вмешиваюсь. Думаю, здесь нужно показать пример. Если я могу вам помочь… – прежде чем получить ответ, он уже отдает приказ: – Второй взвод пятьдесят восьмого полка, стройся по двое.
Пехотинцы бросаются обратно в лес. Спустя несколько секунд около тридцати солдат по-походному выстраиваются в два ряда, с винтовками к ноге.
Пехотный гордо говорит:
– Пожалуйста, камрад, мы в вашем распоряжении.
Распоряжении? Да, но как теперь Райзигеру распорядиться? Был бы здесь капитан Бретт!
– Ни один из восьмой батареи не выпутается. Им должно быть стыдно перед товарищами. И им еще придется всё это расхлебывать.
Райзигер обращается к Бергеру и пехотному офицеру:
– Если господа потерпят немного, я пойду доложу капитану.
Спустя час после происшествия в восьмой батарее по приказу командования полка прибыли грузовики для транспортировки унтер-офицеров и солдат. Никто не оказывал сопротивления.
Наутро из полка приказали: весь третий дивизион немедленно распустить. Исполняющего обязанности командира лейтенанта Бергера перевести в тыл как годного к несению гарнизонной службы. Офицеров и солдат распределить по батареям первого и второго дивизионов. Лейтенант Шмидт из 9/253 и лейтенант Райзигер из 3/253 получают по одному из орудий 9/253 для противотанковой команды, формирующейся из пехоты согласно особому приказу.
Райзигер прибывает с докладом к командиру полка.
– Лейтенант, то, как вы себя повели, – это просто скандал. Этих свиней нужно было принудить к повиновению силой оружия. Известно ли вам, что вас нужно отдать под трибунал? Но я вам дам еще один шанс. Я вас поставлю в противотанковую оборону, и уж там вы докажете, что вы еще офицер…
…ворвался на наши пехотные позиции на своих танках…
…массовое применение танков… только на одном участке дивизии более сорока подбитых бронемашин…
…артиллерия, вплотную следуя за танками…
…начав с мощных атак 18 и 19 августа, со вчерашнего дня противник возобновил попытки прорыва на участке между Уазой и Эной, которых мы ожидали в течение нескольких дней. После существенного усиления обстрела французы и сенегальцы рано утром пошли в наступление плотным строем при поддержке многочисленных бронемашин на фронте шириной в 25 км. На отдельных участках им удалось прорвать нашу передовую линию.
…между Соммой и Уазой весь день спокойно. Юго-западнее Нуайона без боя оторвались от противника в ночь с 20 на 21 августа… Между Блеранкуром и Эной противник продолжал наступление в течение всего дня. Закрепиться ему удалось только у Блеранкура.
Противотанковые орудия Райзигера и Шмидта стояли под Блеранкуром.
Кроме двух офицеров в расчет входили унтер-медик Винкель, еще два унтера, десять канониров и три телефониста.
Оба орудия развернули одной тихой ночью без каких-либо потерь. Поставили в чистом поле. Крыша из проволочной сетки с наваленными на нее листьями защищала от авиаразведки.
Стрелять из орудия было категорически запрещено. Единственная задача – эффект внезапности при появлении бронемашин на расстоянии прямой наводки.
Офицеры и солдаты разместились в просторной известняковой пещере. Убежище делили с резервом пехотного батальона. Их командир майор Зенгер, как главный на участке, также распоряжался орудиями.
Пещера представляла собой пристанище, какого никто из них не видал уже много недель. Она состояла из большого помещения размером с вокзальный зал необычайных размеров (тут стояла пехота) и подвальчика поменьше, не больше пяти комнат городской квартиры – здесь квартировало командование противотанковой обороны.
Комнаты соединялись переходом. По нескольку дней не было никакой необходимости выходить наружу. Все были гарантированно скрыты из поля зрения авиации. В проходе даже можно было готовить.
Пещера артиллеристов, должно быть, была обитаемой еще до того, как они сюда въехали: они нашли здесь стол, несколько ящиков и сваленные друг на друга рамы с соломой, кровати – такого тоже никто давно не видал.
Единое пространство создало новое товарищество. Офицеры артиллерии редко проживали вместе с солдатами, как здесь. А тут вместе готовили и ели вместе. Под вечер, когда в дополнение к той свечке, что горела весь день, расточительно зажигали вторую, все садились за один стол.
Ни почты, ни газет. Чем меньше человек связан с внешним миром, тем вероятнее, что у него развяжется язык.
Что обсуждали?
Совсем немногое. Но всегда уже после нескольких первых фраз шла одна и та же тема: когда война закончится?
Райзигер ловил себя на том, что ему хотелось вытянуть побольше у собеседников в ответ на вопрос: «
Иногда даже отвечали. О победе не говорил никто. Чаще о переговорах с противником, о капитуляции. В остальном мысли были довольно примитивные: с нас хватит, пора домой… Это уже укоренилось. Это уже был как бы закон.
Но как вернуться домой? Кто это решает? Кто объявит этот конец? Нет-нет, об этом даже не спрашивали.
Да и к тому же всё было вполне неплохо. Снабжение обеспечивала пехота. Полно сушеных овощей, хлеба мало, мармелада мало и очень мало сыра. Придумали делать «сырный пирог»: ломтики хлеба толщиной в палец намазывали джемом, поверх – кубики сыра. Всё это дело держали над огнем на кончике штыка, пока не расплавится.
С французских самолетов разбрасывали белые листовки. Читать их было запрещено, приказ – как можно быстрее отдавать их ближайшему офицеру.
И всё равно их читали, отдавая не ближайшему офицеру, а ближайшему камраду. Так и читали изо дня в день:
На обороте:
Райзигер и Шмидт прибывали с докладом к пехотному майору каждый вечер с наступлением темноты. Там вместе читали фронтовую сводку. Было непонятно, почему так скверно выглядит положение дел вокруг них: как будто механизмы фронтов перемалывали друг друга. Непонятно оттого, что у них самих здесь было абсолютно спокойно.
– Проспим здесь всю войну, – ворчал майор. – Мои люди так утратят всякую боеспособность.
– Но, герр майор, пока нет, но, может, всё еще будет.
– Если повезет, наш участок не сразу попадет под вражескую атаку… Взгляните…
На карте разыгрывали войну. Вновь и вновь продумывались все ходы.
– Да… а как же танки?..
Про танки никто ничего не знал. Ничего подобного на этом участке раньше не случалось. По карте было даже сложно предположить, где у этих железных тварей должны быть конюшни. Местность плоская, пологая. На нашей стороне холма в шестистах метрах отсюда в воронках залегла пехота. Откуда вообще танки?
– Вероятно, противник сосредоточил артиллерию и бронетехнику южнее нас. А нам шиш достался. Что за сраная война! Зачем мне вообще дали батальон?
Что ж, делать нечего, сели опять играть в скат.
И так каждый вечер почти до полуночи.
Райзигер возвращается со Шмидтом от майора.
В пещере все спят. У аппарата телефонист Горгас. Связь с полком в норме, нового ничего. Райзигер всё еще голоден. Достав хлеб из мешка рядом с лежанкой, он садится за стол. На столе засохший кусок колбасы, завернутый в газету. Читает, что там пишут.
Говорить лень. Но и глаз от газеты тоже не оторвать.
Шмидт спрашивает:
– Что там такого важного?
Райзигер ворчит растерянно:
– А, ничего особенного.
Шмидт понимает, что Райзигера не раскачаешь на разговор.
– Ну тогда спокойной ночи.
Скинув шинель и сапоги, он ложится.
Райзигер всё читает, сам не понимая что. Смысл не доходит. Просто буквы. Что всё это значит?
– Скажите-ка, Горгас, ваша колбаса?
– Да, герр лейтенант, угощайтесь, если угодно.
– Нет, спасибо, меня интересует обертка… – Он разворачивает колбасу, откладывает в сторону и разглаживает. Итак, новости из дома. Очень мило. Там поди-ка совсем не чувствуется война. Сытая жизнь.
Это как разучиться читать за время длительного запрета на переписку. Приходится читать каждую букву отдельно и понемногу складывать каждое слово. Читает вполголоса:
«Что я этому рад… что я этому рад… и я рад… десять месяцев… десять…»
Райзигер хотел было обратиться к Горгасу: «Вы слышали, король Людвиг[49] произнес речь?» Однако «десять месяцев»… Он еще раз просматривает заметку: 6 июня 1915 года.
Ах вот как? Шестого июня 1915 года король Людвиг радовался, что у нас есть враги. Вот как? «Много врагов – много чести». Так, да?
Райзигер плотно заворачивает колбасу в мятый лист и отправляет ее на другой край стола, подальше от себя.
Так, значит, времена изменились? Ну и где радость?
Шестое июня 1915 года. Еще остался кто-то, кто так же думает сегодня?
– Герр лейтенант, я сейчас подслушал разговор пехоты, которую ближе к вечеру противник атаковал к югу от нас. Нападение отбито. Связисты говорят, перед окопами остались горы трупов. Бои почти прекратились.
Бои почти прекратились? Ага! Они идут прямо сейчас!
– Горгас, вы во сколько сменяетесь?
– В два часа, герр лейтенант.
– Я тоже прилягу. Если что, будите.
Райзигер не может найти свой брезент. Просит телефониста дать свечку и осматривает отдельные лежанки. Может, стырил кто-то?
Обходя спящих, он вдруг забывает, что искал.
Вспоминается ночь под Аррасом, когда он увидел своих первых мертвецов. Вот такие же выцветшие белые лица.
И вот всё повторяется. Впечатление настолько сильное, что не можешь сразу решить, живы они или нет – эти люди, растянувшиеся на грязном брезенте.
Эти лица. Словно выгоревшие кратеры. С острыми краями. Эти вздернутые тонкие носы, острые скулы, глубоко запавшие глазницы, сжатые или слегка приоткрытые рты. И все белые, белее мела.
Непостижимо.
Зачем всё так?
Старый канонир Дитрих роняет одну руку на землю. Толстая узловатая рука с короткими пальцами. На одном из них довольно широкое обручальное кольцо красноватого цвета.
Зачем здесь лежит этот канонир Дитрих?
Рядом врач, доктор Винкель. Еще страшнее смотреть. Он весь разложился. Определенно мертв. А зачем ему быть мертвым?
Зачем?
Два унтер-офицера рядышком. У одного рука оказалась под плечами соседа. И вот он ее вытаскивает и кладет ему на шею. Кажется, словно он хватает его за глотку.
Но нет, она белая и твердая.
Если б только понять, зачем это всё?
Райзигер медленно возвращается к столу. Он знает, что там, в глубине пещеры, в темноте, их лежит еще больше! Там Шмидт и там еще двое молодых артиллеристов – девятнадцатилетние, прибывшие совсем недавно. Он больше не в силах смотреть. Всё вокруг словно кричит ему: «Зачем? Зачем, зачем, зачем!»
Гудит телефонный аппарат. Оператор подносит трубку к уху, вслушивается и говорит: «Зачем?»
Что происходит?!
Нечто скребет Райзигера прямо по нервам.
Он роняет свечу, быстрыми шагами подходит к Горгасу и кричит ему:
– Зачем они говорят «Зачем»?!
Горгас вскакивает. Приподнявшись, он глядит удивленно, бормочет:
– Зачем я говорю «Зачем»? Из полка спрашивают, нужны ли еще боеприпасы. И тогда, герр лейтенант, я спросил зачем. – Закончив, он беспомощно уставился на Райзигера. Разве нельзя спросить зачем?
Райзигер вытаскивает из кармана шинели расплющенную сигарету. Разламывает напополам и делится с Горгасом. Хлопает его по плечу:
– Да садитесь вы. Я просто спросил, что происходит.
Курят. Всего четыре затяжки, и сигарета заканчивается.
Райзигер поворачивается, чтобы вернуться на лежанку.
Но зачем-то идет к выходу из пещеры, наружу.
Звездное небо. Двое часовых присели у входа, насвистывают. Время от времени далеко впереди появляется вспышка. Но на их участке ни одного разрыва.
Вот Большая Медведица. Кассиопея. Большое W.
Большое W…
Райзигер пробует этот звук губами, вслушиваясь.
– Большое W… W… W… W… – сам себя обрывает: – Райзигер, ты спятил.
Холодно. Хочет вернуться в пещеру. «Большое W… Большое W… – он смеется, – большое W значит… Большое W… Большое W… Большое… так, значит, оно значит…»
– Горгас, у вас есть еще сигарета?
Горгас обшаривает все карманы и даже подкладку фуражки:
– Нет, герр лейтенант, всё кончилось.
«Большое… Большое…»
Естественно. Есть только одна заглавная буква W. Это бессмысленно, это бессмысленно. Зачем? Зачем?
И вот висит оно здесь над нами, и над всеми окопами, и над всеми позициями батарей, и над всеми штабами, и над всеми высшими командованиями – висит это W. Это W – зачем?
Это открытие обрадовало Райзигера. Он хочет разбудить доктора и рассказать ему. Но Шмидт не поймет. Он еще слишком молод. Зачем его спрашивать «Зачем»?
Есть старое правило: никого не надо будить на фронте без необходимости. Дайте человеку поспать.
Где, черт возьми, брезент? Всех этих размышлений наверняка не появилось бы, если бы брезент лежал на кровати.
Но это уже всё равно. Можно накрыть колени шинелью и оставаться в сапогах. Райзигер засыпает.
Сквозь сон он еще слышит, как Треббин сменяет Горгаса. Итак, уже два часа ночи…
Три часа спустя. Пять часов утра. Двое часовых у входа в пещеру лежат на животах. Их уже видно в сумерках, всего час – и их отзовут с поста.
Они смотрят за край горизонта, в сторону противника, а там движется земля. На бледно-сером небе в шести, а вот уже и в восьми точках участка вырастают черноватые блоки. Или черноватые горы. А может, дома с фронтоном выше человеческого роста, медленно растущие, всё выше и выше.
Оба часовых никогда в жизни не видели танка.
Но они знают: это танки.
Там, где сейчас ползут эти черные блоки, спустя секунды после их появления – там наша передовая линия пехоты.
Почему пехота не стреляет?
У часовых противотанкового взвода фактически лишь один приказ – как только показывается танк: «К орудиям!».
Часовые вжимаются в землю, таращась вперед.
Вот один танк, другой, пять, восемь, одиннадцать, вот еще два.
Непостижимо.
Хотя нет, вполне постижимо: начинается огневой налет противника. Должно быть, его начали сразу несколько десятков батарей одновременно, с точностью до секунды. Свист, рев, гром, град.
Один из первых тяжелых снарядов падает у входа в пещеру.
Часовые вспрыгивают, падают плашмя и тут же заскакивают внутрь, крича:
– К орудиям!
В пещере всё кувырком. Часовые стоят перед Райзигером:
– Герр лейтенант, они здесь!
Сноп огня влетает в проем. Телефонист едва не врезается вместе с аппаратом в заднюю стену. Стол встает на дыбы.
Все вскочили. Но мысли на краткий миг застревают. «Кто здесь?» Райзигер смотрит на часового, оборачивается к лейтенанту Шмидту:
– Ого! Вполне приличный заградительный огонь!
– Герр лейтенант, это танки!
Танки? Да, разве одно это слово так парализует? Райзигеру приходится взять себя в руки. Он видит, что остальные по-прежнему застыли.
Он кричит:
– Что стоите? Слышите – танки! Лейтенант Шмидт, бегом к орудию!
Он хватает каску и противогаз и мчится к выходу.
Снаружи темнее, чем в пещере. Заградительный огонь. Отдельных взрывов не распознать. Сплошная черная завеса, дергающаяся то выше, то ниже, то снова вверх. В промежутках пламя.
Все выбежали за Райзигером.
Шмидт ругается:
– Чертово шапито! Как теперь пробраться к орудиям?
Райзигер кричит:
– Друг за другом, прыжками марш, марш! Кто поляжет, пусть лежит! Связь с полком есть?
Звук зуммера едва слышен.
– Нет, герр лейтенант, всему капут.
– А пехота? Шмидт, просто сбегайте в соседнюю пещеру. Что там делает майор?
Шмидт уходит.
– Унтер-офицер Гросс, вы идете первым.
– Есть, герр лейтенант!
Он продолжает, усмехнувшись:
– Если всё пройдет хорошо, Леманн, вы идете следующим, дистанция десять шагов, потом остальные.
Еще один снаряд падает совсем близко от пещеры. Прямо по крыше над входом. Стена обваливается внутрь.
Райзигер отпинывает землю в сторону:
– Тем лучше для укрытия! Приступайте, Гросс!
Снова взрыв, стены обдает пламенем. Гросс выпрыгивает. Исчезает в черных клубах дыма.
– Два… три… четыре… – Райзигер считает вслух до десяти. – Следующий!
Следующего поглощает черная стена.
А где Шмидт? Что делает пехота?
В соединительном проходе слышатся шаги.
– Райзигер, пещера пуста. Пехота, наверное, отошла на промежуточную линию. По крайней мере судя по следам. Оставили только нескольких раненых.
Хорошенькое дело. Если первую линию захватят, мы останемся тут вообще без прикрытия.
Вдруг впереди грохот. Из столба огня вырывается канонир Леманн. Он ползет на коленях, без каски, что-то волоча за собой. Выпрямляется, тянется назад. Сваливает к ногам Райзигера унтер-офицера Гросса. Одной руки нет. Полы шинели разорваны от шеи до зада. Хрипит:
– Герр лейтенант, там не пройти, даже не думайте.
Райзигер смотрит на унтера. Тот истекает кровью. Двое канониров оттаскивают его. Приходит врач:
– Ничего не успели сделать. Слава богу, умер сразу.
Еще одно попадание по укрытию. Проем всё сужается. Все снова подались назад.
– Герр Райзигер, давайте я попробую. – Лейтенант Шмидт затягивает ремешок на каске.
– Боюсь, дорогой Шмидт, нам всем придется попробовать, хотим мы того или нет. Не хватало еще, чтобы противник полностью завалил нам вход. Тогда все задохнемся. А выход со стороны пехоты прямо под огнем. Что ж, я пойду первым. Остальные следом, дистанция десять шагов. Парни, когда доберемся до пушек, с нами уже ничего не случится.
Без лишних слов Райзигер выскакивает наружу.
Шмидт отсчитывает.
Первый пошел.
Второй пошел.
Следующим унтер-офицер Дирксен, командир орудия Райзигера:
– Девять… десять… пошел!
Только он собирается выскочить, как вдруг подскакивает и падает обратно. Готов.
Следующий. Шмидт в нерешительности:
– Ну, кто следующий?
Никто не отвечает.
Что ж, тогда сперва новобранцы…
– Цизе, давайте туда!
Канонир Цизе щелкает каблуками, словно на плацу.
Становится на колени, будто бегун перед стартом. Пошел! Прыжок через убитого унтера – и вот он скрылся из виду.
Тут второй кричит. Ого – Цизе тоже сваливается обратно.
Шмидт в растерянности.
Черная стена всё пляшет снаружи волнами. Вдруг на миг вся пещера сотрясается. Чувствуется, как приподнимается земля.
Боже правый, нам нужно к орудиям!
Новый взрыв! Дым рассеивается, появляется Райзигер. Спотыкаясь, он возвращается в пещеру:
– Без толку, оба орудия вдребезги. Заряжайте карабины, враг уже здесь.
Заряжать? Артиллеристы смыслят в карабинах не больше, чем пехотинцы в пушках.
Все сбиты с толку.
Райзигер отчаянно кричит:
– Враг уже здесь, понятно вам?
– Герр Райзигер, что мы можем против врага всего с двумя солдатами? – спрашивает Шмидт почти насмешливо.
Райзигер сердито глядит на него. Шмидт осекается:
– Конечно, будем защищаться до конца. Противник уже кончил обстрел.
Столпились у входа. Точно: артиллерия противника прекратила огонь.
Вместо нее посыпалась ружейная пальба.
Это не производит никакого впечатления. Подумаешь, пальба. К ним возвращается смелость.
– Прежде всего, выясним, что творится, – говорит Райзигер. – Пошли, Шмидт!
Оба хватают карабины и выходят из пещеры. Сперва в полный рост, но затем падают на колени и ложатся.
– Шмидт, вот они!
Треск винтовочной перестрелки тонет в неслыханном доселе грохоте.
В ста метрах отсюда на Райзигера ползет танк.
Великан из доисторического мира.
Огромная черноватая голая спина, неуклюже поддерживаемая двумя огромными многоножками, с шарканьем волочится по земле.
Две ноздри на голове чудовища непрестанно тявкают, выпуская снопы желтоватого пламени.
Танк! А рядом второй. А вот и третий, четвертый…
Тявкают, пыхтят и шаркают всё ближе…
На пути танка стоит дерево – расколотое, жалкое, но ствол еще тянется к небу. Стой! Танк переезжает его. Ствол переламывается, размолотый в щепки.
Вот куст, проволочные заграждения, забетонированные в земле. Стой! Зверь, не задерживаясь, движется дальше.
А где наша пехота? Где наша передовая линия?
– Шмидт, где наша передовая? Где-то же должны быть пехотинцы!
Шмидт привстает, опираясь на руку, и показывает:
– Вон они…
Райзигер слышит, как что-то сильно гремит, будто камень о камень бьет. Пуля влетает Шмидту прямо промеж глаз. Он падает.
– Шмидт!
Времени нет.
– Шмидт, они идут!
Райзигер привстает повыше. Куда показывал Шмидт? Вон они – но это совсем не немецкие войска! Он вжимается в землю: это американцы.
Пулеметный огонь. Повсюду. Даже сзади. Слава богу, это, должно быть, пехота со второй линии.
Райзигер оглядывается. Может, это майор с подкреплением вернулся.
Но то, что перед ним, намного важнее, оттуда исходит угроза – танки, подбирающиеся всё ближе и ближе. А немного правее уже ясно видна американская пехота.
Карабин!
Шмидт мертв, что я теперь могу с одним карабином?
Надеюсь, ребята во второй линии сами об этом позаботятся.
Назад в пещеру – там и будем отбиваться.
Обратно в пещеру.
– Винкель, лейтенант Шмидт убит. Ребята, дело дрянь. Скоро здесь будет танк. У противника американская пехота. Нужно пробиться в тыл.
Райзигер смотрит на своих людей. Они стоят растерянные. Само собой: оба унтер-офицера убиты, лейтенант Шмидт убит, а двое добровольцев ранены. Но к такому привыкли.
– Или что у вас на уме?
У них что-то на уме. По лицам видно, что о чем-то думают.
– В общем, бегом, без разговоров! Каждая минута на счету. Ну, Горгас, что скажете?
Горгас переминается, смотрит на Райзигера, на доктора Винкеля, на своих товарищей.
– Герр лейтенант, я это… мы тут подумали… Пока герр лейтенант был снаружи, мы сюда притащили раненых из пехоты, в большую пещеру. И герр доктор… это… и мы, значится… мы их сюда положили, чтобы не оставлять их одних. Может, мы тут присмотрим за ними?
Райзигер не понимает. Смотрит на Винкеля. Тот пожимает плечами. Это согласие или отказ?
– Что вообще происходит?
Горгас продолжает:
– И я это… сказал: если придет противник и мы скажем, что тут раненые, а мы как бы санитары… – он замолкает.
– В плен хотите сдаться?
Молчат.
– Ребята, вас, наверное, Господь ума лишил. Я не могу вот так подарить американцам семь человек. И еще, вам же понятно, что они не станут ждать, пока вы соизволите выйти из пещеры им навстречу? Вы же знаете, в каждую дырку первым делом бросают гранату. Вы что, хотите, чтобы и вам в харю прилетело?!
Тут вперед выходит ополченец Дитрих:
– Герр лейтенант, разрешите обратиться: уж лучше вот так. И это действительно мы из-за раненых…
Что делать?
Райзигер идет к выходу. Ага, странный шум приближающихся танков только усилился. Пожалуй, вопрос нескольких минут. Кто не вышел, тому уже оставаться здесь.
Он плотно надвигает каску на лоб:
– Доктор, вы с нами?
Он хотел задать вопрос, но получилось как будто приказ. Винкель сглатывает:
– Само собой.
– Что ж, оставляете меня, значит? – говорит он солдатам.
Горгас оправдывается:
– Герр лейтенант, мы же только из-за раненых…
– Тогда лучше прикрепите у входа белый платок. Кого возьмут в плен, пришлете мне открытку. Идемте, доктор.
Первые пятьдесят метров шли пригнувшись. Винкель за Райзигером. Дерьмо, враг всё еще бьет из артиллерии. Снаряд упал прямо у них под носом. Что ж, залегли. Осколки с визгом проносятся высоко над головами. От них никакого вреда. Оглядывается: бедолаги в пещере! Один из танков будет у них уже через несколько минут.
Дальше. Ползком на животе. Трудно, так как дорога вся в крошево. То вверх, то вниз, то голову вверх, то опять скачками бегом. Еще метров двадцать – и будет небольшое укрытие, мелкий овражек – но всё же со стенкой, где-то до плеч с одной стороны, и с насыпью, не выше двадцати сантиметров, с другой. Лучше, чем ничего. Только б гады не заметили.
Так что ползком, ползком. Разрывы снарядов. Гавканье пулеметов. Уткнувшись носом в дерьмо, мало что увидишь. Райзигер чувствует безрассудство. Да что там – всего три шага, и мы в овраге. Всего один прыжок, не больше двух метров осталось. В укрытие! Винкель запрыгивает следом.
Винкель кидается в овраг, они падают голова к голове.
– Забавная штука. Кажется, как будто мы единственные живые на всей французской территории. Кроме танков, конечно. Но они нам нипочем. Я, по-моему, только что видел там, позади, американцев.
Оба осторожно приподнимают головы. Немного выглядывают из укрытия. Между каской и землей узкая щель.
– Что-нибудь видите, Винкель?
Оба одновременно кивают. Ого, не может быть столько американцев! Там ими всё кишит. Где-то метрах в двухстах.
– Винкель, они идут в полный рост, как на прогулке!
Винкель не отвечает.
Позади них надрывается пулемет. Райзигер медленно переворачивается на спину – может, удастся рассмотреть, кто там вообще стреляет. О да, прекрасно видно.
Прекрасно видно, как насыпь высотой по плечо сантиметр за сантиметром взрывается фонтанчиками песка: немецкие пулеметы изо всех сил прочесывают склон с тыловой позиции.
– Придется и дальше по-пластунски.
– Но, герр Райзигер, эта пальба, может, еще на много часов.
– А может, прыжками?
Может сработать. Райзигер приседает. В тот же миг – пулеметный огонь впереди. Перекатившись обратно на живот, он смотрит вверх и видит те же фонтанчики, прыгающие взад-вперед по насыпи, но теперь они с обеих сторон.
Значит, они прямо на линии перекрестного огня – своих и вражеских пулеметов.
А это значит, здесь торчать не имеет смысла.
Шум танков становится громче, фонтанчики прыгают всё бодрее. Американцы, должно быть, шаг за шагом приближаются к ним. В общем, конец ясен – прикладом по черепу.
– Что ж, дорогой доктор, иначе никак. Надо отсюда сматываться.
Винкель зло усмехается:
– Мне тоже так кажется.
Как хорошо, когда мысли сходятся. Райзигер громко наставляет доктора:
– Выбор такой: пуля в голову или пуля в живот. Согласитесь, доктор, в голову приятнее. В общем, если пойдем во весь рост, наша собственная пехота обеспечит нам героическую смерть – в голову. А если нагнемся и пойдем на карачках, Томми нам вжарит в живот. Итого: предлагаю во весь рост.
Раз, два, три – встали. Двигаются прямо, во весь рост, ну или почти во весь, слегка вжав голову. Взгляд направо – там высокая насыпь, ага, и вот оттуда, по дуге, летят немецкие пули.
Взгляд налево… налево… и тут уже в сторону все расчеты и соображения – там в три или четыре ряда, точно так же в полный рост, сцепившись руками, с небрежно зажатыми под мышками винтовками, словно на охоте, идут американцы. Настолько близко, что видно их лица. Настолько близко, что видно, как иные из них смеются, покачиваясь взад и вперед, словно в танце. А вот еще слева – отдельная группа, они толкают перед собой футбольный мяч. Снова и снова то один, то другой вдруг вскидывает руки и падает. Ряды смыкаются. Живые идут дальше.
Ничем не защищены, кроме танков.
А танки всё шаркают вперед. Их рев всё громче, всё глуше, он становится всё более нереальным.
Эти картинки держатся всего пару секунд. Рысью – дальше!
Райзигер и Винкель замечают, что цепочка фонтанчиков от пуль гонится за ними, бежит почти возле ног, отставая то на десять, то на двадцать сантиметров, приплясывая то ближе, то дальше.
Бросаются в галоп. Бегом по мелкому оврагу. По гранатным воронкам. Ныряют в них по плечи, потом снова наружу и опять головой вниз в очередной кратер.
Враг всё ближе.
Танки стреляют. Американцы стреляют впереди, и немцы – позади. Обстрел достигает фортиссимо.
Бегом, бегом! Безумно жарко. Должно быть, полдень. Солнце печет. Бегом. Райзигер оглядывается, видит, как Винкель сбрасывает шинель. Припускает в одной рубашке.
Овражек кончился. Что поделать, придется в чистом поле. Лишь бы подальше от врага!
Райзигер выпрыгивает первым.
Видит, как немецкая пехота вылезает из резервной траншеи.
– Винкель, подмога идет!
Но не тут-то было. С ума сойти! Никакого штурма, никакой обороны. Танк просто прошел на вторую линию, ох, и уже довольно далеко. Он уже едет прямо вдоль траншеи и палит прямо из двух пулеметов по окопу. А пехота – бежит, бежит, бежит, бежит! Спасайся кто может!
Так что назад!
Взгляд вокруг. Всюду танки. Всюду американцы в четыре ряда, надвигаются стеной, шаг за шагом.
Местность идет в гору. Чем выше поднимаются Райзигер и Винкель, тем лучше видимость, тем яснее виден закрывающийся котел. Колонны, идущие во весь рост: американцы, англичане и французы. А перед ними танки. В котле тысячи солдат, немцев. Все бегут, бегут. Лишь один отрезок в этих клещах остается открытым – в направлении Германии! Назад!
Снова и снова, куда ни глянь, это странное движение: легкий прыжок, почти свечкой вверх, вскидывание умоляющих рук и падение.
Бегом, бегом.
Позиция их батареи. Тут все мертвы. Пушки навалены друг на друга, беспорядочные груды обломков.
Пулеметные точки. Но расчеты сбежали.
И всюду мертвые, мертвые и раненые.
Бегом, бегом!
Противник уже подогнал свою артиллерию. Уже и в тылу барабанит обстрел. Спустя десять минут вся округа усеяна огненными столбами толщиной с человека и высотой с дом.
И немцам нужно через них пройти!
А танки идут. А за ними американцы, англичане и французы.
На пути лес. Он горит. Но он еще жив. Пехота густыми колоннами откатывается по тропинкам между стволами.
Вот и шоссе, по нему отходят колонны обозов, лошади, пушки, автомобили.
Над всеми ними мрачнеет небо. На них с высоты нескольких метров пикируют стаи аэропланов. Пулеметы косят всё живое на земле.
Колонны сбиваются в кучу, напирая друг на друга.
Очередные эскадрильи сбрасывают на них цепные бомбы. Бомбы, создающие цепь из сотен разрывов, убивающие, разрывающие и снова убивающие тысячи раз.
Бегом, бегом, бегом.
Семь миллионов пятьдесят семь тысяч человек против двух с половиной миллионов человек.
Райзигер лежит в одиночном карцере. Это могила – темная, холодная, освещаемая синеватой лампой. Дверь заперта, окно запечатано стеклом толщиной в сантиметр.
Итак, похоронили. Теперь всё кончено. Надо бы написать маме, что я тут. Но это запрещено. Я же сошел с ума. По высочайшему приказанию вышестоящего начальства сошел с ума. Что ж, пусть будет так. Офицер, который сбегает и не хочет больше им подыгрывать, – он же и есть сумасшедший. Сбежал, спятил, съехал с ума – это просто смешно, вот так лежать тут. И я вообще-то не говорил, что больше не играю. Генерал, я только сказал, пожалуйста, пристрелите меня, будьте любезны, но я не сделаю больше ни шагу вперед. Я больше не стану совершать величайшее преступление из всех возможных… А вы где были столько времени? И почему бы вам лично не остановить танки, а? «Но, сударь, возьмите себя в руки», – сказал он. А я заорал так, что этот гусар в лакированных сапогах аж побледнел. «Я не собираюсь брать себя в руки! – сказал я. – Я и так слишком долго держал, а если б не держал, может, все эти убитые были бы сейчас живы! Я обращаюсь к вам во всеуслышание, чтобы вы услышали! Мы все замешаны в этом бессмысленном преступлении! И я не потерплю здесь никаких смешков! К тому же будьте уверены, что танки уже входят сейчас в деревню!» Тут меня схватили – почему я не защищался? – уложили в машину, привязали к носилкам и засунули под скамью, на которой истекал кровью какой-то человек без ног, так что вскоре у меня всё лицо стало мокрым. И вот вчера вечером они ехали по городу, в запертой машине, смеялись и пели – а я громко заявлял врачам: «Господа, клянусь, я не сумасшедший! Я даже не прикидываюсь сумасшедшим! Клянусь вам жизнью, я знаю, что делаю и говорю: речь не о чем ином, как о том, чтобы сказать: я, я, я больше не буду воевать. Я больше не буду воевать. Я знаю, что подвожу товарищей и, может быть, это трусость. Ну да, я трус. Я хочу быть трусом. Говорю вам: просто пристрелите меня. Тащите сюда свои нелепые военные уставы и пристрелите меня. Но я больше не участвую. Я больше не хочу быть соучастником. Речь не о победе, в которую вы верите так же мало, как и я. Речь о том, что каждую секунду людей всё так же стреляют и калечат – но зачем? Ради бессмыслицы, ведь мы уже не в силах победить. Мы сражались годами, как ни одна армия в мире, верили во всё это, даже когда говорили „нет“. И вот – хватит. Я больше не участвую. Я больше не участвую». А они смеялись и жалели меня. «Уберите руку с моего лба! – крикнул я врачу. – Я не хочу, чтобы меня утешали. Не надо меня жалеть, я не болен, я не сумасшедший, я не хочу, чтобы меня прощали, говорю вам, я знаю, что делаю. Война – величайшее преступление из всех. Я тоже виноват. Я был виноват много лет подряд. Под моим командованием убивали людей. Теперь всё кончено. Позвольте мне расплатиться. Убейте меня, потому что я сознательно, сознательно вас предаю…»
Но когда потом я начал плакать, они стали еще жалостнее посмеиваться, приговаривая: «Бедный спятивший лейтенант». И яснее, чем когда-либо в жизни, я понял: продолжать участвовать в убийстве хотя бы еще одну секунду – это преступление.
Лазарет, крепость Майнц, нервное отделение.
Недельный отчет за 06–13.09.1918.
Медсестра: Нойхаген.
В период с 1914 по 1918 год погибли:
один миллион восемьсот восемь тысяч пятьсот сорок пять немцев, один миллион триста пятьдесят четыре тысячи французов, девятьсот восемь тысяч триста семьдесят один англичанин, шестьсот тысяч итальянцев, сто пятнадцать тысяч бельгийцев, сто пятьдесят девять тысяч румын, шестьсот девяносто тысяч сербов, шестьдесят пять тысяч болгар, два миллиона пятьсот тысяч русских и поляков, пятьдесят пять тысяч шестьсот восемнадцать американцев. Итого: восемь миллионов двести пятьдесят пять тысяч пятьсот тридцать четыре человека.
По законам Германского рейха возраст совершеннолетия наступал в двадцать один год.
Вспомогательный резерв германских вооруженных сил, созывавшийся на время войны.
Передок (
Franzmann (
Солдат, правящий лошадьми в артиллерийской упряжке.
Latrinenparole (
Такова война (
Платить, пожалуйста (
Мензурное фехтование, мензур-дуэль – поединки между представителями студенческих объединений.
Часть снаряда, предназначенная для сдерживания газов и его проведения по нарезам ствола.
Фешенебельный берлинский отель на Унтер-ден-Линден.
Картофель (
Да, да, товарищ, картофельн (
Хороший немецкий я, не так ли? (
Очень хорошо, очень хороший (
Не так ли? (
Нет, нет, месье, не невеста, просто мадмуазель Мари, понятно? (
Хорошо, мадмуазель, уехать лодка? (
Никакой прогулки лодка (
Отъехали (
Переспать (
О, мой Пьер – милый Пьер (
Добрый вечер (
Добрый вечер (
Иди сюда (
Секундочку (
О да, это война. Великое зло для нас, и для вас, и для всего мира (
Такова война (
Имеются в виду провинции Эльзас и Лотарингия, утраченные Францией в 1871 году.
Фронтовое прозвище англичан.
В германской армии звания могли быть штатными (etatsmäßig), когда должность и жалование соответствовали званию, или сверхштатными (überzählig), когда кандидат должен быть дождаться свободной должности в штате.
Пуговицы в петлицах были знаком отличия ефрейтора.
Deutsch sei dein Gruß – популярный слоган, призывавший не засорять речь французскими словами. Под ним, как правило, печатались образцы «истинно немецких» форм вежливости.
Уезжаешь (
Wolffs Telegraphisches Bureau (
Stahlhelm (
Trommelfeuer (
Среди оружия молчат музы (
Не «молчат», а «помолчали бы».
Песня спета (
Дом, принадлежавший композитору Вагнеру и его семье, ныне музей.
Totsiegen (
Служба военной логистики в кайзеровской армии.
Corpsstudenten (
Landwehr (
По приговору труса оставляли связанным, не давая возможности укрыться при обстреле.
Рисовая водка.
Скромное блюдо из поджаренного хлеба.
Людвиг III, король Баварии в 1913–1918 гг.