Я думаю: «Можно ли вывалиться из автомобиля, идущего на очень высокой скорости? В принципе можно. Но такое случается крайне редко.

Можно ли, спускаясь по лестнице из трех ступеней, упасть и сломать шею? Конечно, можно. Но такое случается не часто.

Можно ли любить человека так сильно, что кажется, такого не переживал никто и никогда, а потом обнаружить, что этот человек вам совершенно безразличен? Конечно. Такое случается сплошь и рядом. Иногда это досадно, иногда приносит облегчение, бывает, что досада смешивается с облегчением, а иногда вообще ничего не происходит, потому что внутри у вас пустота — выжженная земля, вакуум, ничто».

Мне — тридцать семь, ей — двадцать шесть. Что с нами будет? Мы приехали отдыхать на юг. Вместе. Сначала нам будет хорошо вдвоем. Потом я замечу легкую грусть, еле подернувшую ее красивые глаза. Потом увижу, как она старается изгнать эту грусть и у нее ничего не получается. Не исключено, что в уголках рта появятся почти невидимые складочки, которые придадут лицу скорбное и печальное выражение, как у сценической маски — не той, которая всегда смеется, а той, что обречена вечно страдать.

Она будет, скорее по привычке, трепать мои уже поредевшие волосы, она будет смотреть на. меня с благодарностью. Впрочем, почему и за что? Это неизвестно ни ей, ни мне. Многие считают: так принято. Мы оба знаем, что смотреть с благодарностью совсем несложно и оправдывает себя — придает благородство умирающим отношениям.

Однажды она скажет: «Мы почти перестали разговаривать». А я улыбнусь одними губами и, скорее всего, вымученно отвечу: «Тебе кажется. Все так же хорошо, как и раньше». Пет, вероятнее всего, я ничего не отвечу, а, наверное, еще раз улыбнусь. Она станет чаще стоять на бал, коне нашей угловой комнаты-квартирки, стараясь разглядеть там, где море сливается с небом, то, что мы силимся увидеть, когда не о чем говорить, и поэтому часами смотрим на гладь воды — или на языки пламени, — думая при этом, какие мы чистые и тонко чувствующие люди.

Когда-нибудь вечером, сидя в кресле и перебирая пальцами мокрые полотенца, которые сушатся на веревке, протянутой вдоль балкончика, она еле слышно произнесет: «Неужели все? Почему?» И тут уж я наверняка ничего не отвечу и даже не улыбнусь уголками губ, просто выйду из комнаты, обопрусь о решетку балкона и стану смотреть на море. Туда, куда смотрела она и много-много других людей. Там, на линии горизонта, — место встречи взглядов людей, которые никогда не встретятся друг с другом.

«Почему?» — повторит она, я лишь пожму плечами, и в глазах у меня чуть-чуть защиплет, наверное, оттого, что я так пристально вглядываюсь в даль.

Мы будем собирать наши чемоданы, безмолвно, ленивыми движениями, бросая под кожаные крышки смятые вещи, тюбики и щетки, ни разу не открытые книги. Будут долго тянуться часы перед тем, как подъедет такси и повезет нас к самолету или к поезду, который понесет нас обратно в большой город, оставит на перроне или в застекленном зале аэровокзала, с блуждающими улыбками на лицах и с непонятным чувством неловкости. Мы поставим наши чемоданы, сделаем по шагу навстречу друг другу, приветливо улыбнемся, наши губы еле коснутся, и каждый из нас подумает: «Скорее бы все это кончилось», — или что-нибудь в этом роде.

Возможно, она скажет: «Мне было хорошо». Возможно, это скажу я. Нет, вряд ли. Я старше. Уже не говорю таких слов. Научился виртуозно молчать, вкладывая в молчание самые разные оттенки чувств. Мне часто кажется, что я гораздо лучше понимаю людей, когда они замолкают.

Наверное, и она промолчит, она вовсе не глупа и способна оценить все преимущества молчания. Возможно, она еще раз поцелует меня, а может, еще и еще — вне программы. Может быть, сожмет руку у локтя или запястье. Как бы то ни было, в какое-то мгновение мы повернемся друг к другу спинами и пойдем в разные стороны, чтобы больше никогда не увидеться. Все это только будет.

А сейчас я хочу рассказать немного о себе, изрядно поседевшем и сумрачном типе, и о ней, которая не побоялась с таким типом поехать отдыхать. Кто мы? Обыкновенные люди с небольшими биографиями. Интересны ли они? Не знаю.

Андрей Лихов. Родился в Москве. В сорок пятом году. Появился на свет в родильном доме Г pay эрмана, на бывшей Молчановке. Теперь там роскошный проспект, а роддом все равно стоит. Трогательный и чуть нелепый в окружении современных громадин, но родной для тысяч и тысяч людей. Оказывается, многие в Москве родились у Грауэрмана. Одно время несколько инициативных молодых людей даже хотели создать ассоциацию детей, родившихся там. Так и не создали. Все недосуг. На хорошее как раз времени и не хватает. Так что дом семнадцать по Калининскому проспекту — точнее, роддом номер семь — остался без ассоциации детей, которые в нем появились на свет божий.

Учился. Закончил. Работаю, ненормированно. Повышали. Предлагали. Намекали. Указывали. Есть два выговора — сейчас они в цене. Кое-что собираю. Рисую. Вернее, пишу акварели. Для себя. И только дома, по памяти: голубое небо, безлюдное побережье, чахлые березки, щемящая желтизна. Друзья понимают, специалистам не нравится: нет, дескать, достоверности увиденного. Обвинение не из легких. На работу езжу мимо Академии художеств, совпадение кажется не случайным. И что мимо — тоже. Последние три года без отпуска. Так получилось. Сейчас вот выбрался и сам не верю.

Был женат. Давно. Она не выдержала моих частых командировок. Детей нет. Отца не видел никогда — не вернулся с фронта. В одном из ящичков комода лежат боевые медали, немного — две или три. В детстве играл ими, рассматривал, грыз, спрашивал маму, за что их дают. Мать не отвечала. Кусала губы или выходила на кухню. Рано сообразил, что спрашивать об этом не нужно, что самое страшное в жизни — смерть. Значит, в начале пятидесятых. «Худышка» в Хиросиме и «7'олстяк» в Нагасаки разорвались в месяц моего рождения. Но еще в пятидесятых я о них не знал. Пожалуй, все.

Наталья Синельникова. Родилась в Хабаровском крае. В военном городке. В пятьдесят шестом. В бревенчатом доме, сложенном из огромных круглых, на скорую руку обтесанных стволов. Мороз был сорок семь градусов. Отец рассказывал. Потом его перевели в Москву. Живут в центре: она, мать и отец. Нет, не годится: мать, отец и она — так вернее, по главенству в семье.

Училась. Закончила. Работает. В НИИ. Недавно. Хорошо шьет. Ходила на курсы иностранного языка. Недолго. Плавала в бассейне. Бросила. Читает, когда не шьет. Замужем не была. Отношения с отцом неважные, с матерью приличные, но не более.

Все собирается начать делать что-то очень важное для себя. Но… Может быть, просто не знает, какое это что-то?

В ее жизни не было ничего такого, о чем. можно вспоминать с содроганием, — так, мелочь и беготня.

Начинается наш первый день вдвоем, и чтобы грусть и скука, столь губительные для взаимоотношений, появились хоть чуть позже, я кое-что придумал:

— Знаешь, что?..

Она смотрит на меня с ожиданием и восторгом. Сейчас еще, что бы я ни сказал, что бы ни сделал, — все вызывает у нее радость.

Счастливая! Она может только догадываться о том, что мне известно наверняка. Ну и что? Все разваливается, рано или поздно. Самые толстые стены и самые высокие башни, на удивление прочные крепости и замки превращаются в прах. Разве это означает, что не нужно строить? Строить, созидать — интересно. Единственное, что по-настоящему пристало человеку. Строить дороги, дома, отношения между людьми, строить и убеждаться в тщете своих усилий, и снова строить, и снова стоять с непокрытой головой у груды обломков, и снова…

— Я расскажу тебе о загадочных событиях. Каждый день понемногу, чтобы тебе не стало скучно со мной.

Она смотрит с испугом.

— Мне никогда не будет скучно с тобой.

Смешно негодует. Совершенно уверена в том, что говорит. Она ничего не подозревает о груде обломков.

— Расскажешь детектив?

— Можно и так сказать.

— А какой? Про что?

— Про жизнь. Про мужчин и женщин, про траву и море, про рождение и смерть.

— Разве так бывает? Детектив про жизнь? Странно!

— Бывает. Жизнь — подлинный и невероятно запутанный детектив. Каждый из нас всю жизнь ищет нечто, чему даже не знает названия и никогда не находит. Никогда. И любые ухищрения бессмысленны. Так что детектив про жизнь — печальный детектив.

Она смеется. Сбрасывает туфли. Она совершенно не испытывает стеснения в моем присутствии, как будто я — ее мама. У нее красивый купальник, он'идет ей. Ей сейчас все идет.

— Я буду рассказывать детектив все двенадцать дней отдыха. Хоть полчаса, но каждый день.

Самое сложное — начало. Мы лежим на песке. Солнце. Мы лежим, касаясь плечами. Она уткнулась головой в разрисованное, петухами полотенце, я лежу на спине. Закрываю глаза и вижу, вижу всю историю изощренного преступления.

— Откуда ты знаешь, как все было? — Голос ее звучит глухо. Она спрашивает, так и не оторвав головы от теплого льняного полотенца. — Тебе кто-нибудь рассказывал?

— Нет. Никто. Просто знаю: от начала до самого конца. Кого. Почему. Кто. Как. Начать придется с года, в котором родился я, — может, поэтому каждое его событие кажется мне многозначащим. С 1945-го.

— С Победы?

— Нет, я родился позже. После Победы еще воевали.

— А прерывать можно? — Она стряхивает песок с тугих икр.

— Можно, но не слишком часто. Мне будет трудно вспоминать, что там было на самом деле.

Она целует меня, падает на песок и командует:

— Начинай!

С-р-р, с-р-р, — свиристела какая-то птица. Океан просыпался. Его поверхность блестела как полированное стекло.

Наступило утро, около восьми. В комнате сидели двое:

один в штатском, другой в форме полковника военно воздушных сил.

— Видите ли, сэр, — сказал полковник, — у пас тут под рукой пятьдесят седьмое и пятьдесят восьмое соединения. Авиационные, — добавил он. На всякий случай. Никогда не знаешь наверняка, понимают ли тебя люди в штатском во время разговора. Полковнику ясно было одно: сейчас, в разгар войны, разгуливать в штатском могут только очень влиятельные люди. Кто еще такое себе позволит? — Если я правильно понял, нужно подобрать троих офицеров. Двоих с хорошей летной практикой и одного врача. \

— Совершенно верно, полковник. Разумеется, данная операция не такая масштабная, как «Айсберг», но чрезвычайно важна для нас. Чрезвычайно. Тем более высадка на Окинаву закончена, и у вас осталось не так уж много дел. Постарайтесь отобрать ребят не со статьей «4-Ф»¹.— Гость шутил.

Полковник был молод. Он улыбался, открывая прекрасные жемчужные зубы, крепкие и ровные, и в глазах смешинка. Такие люди всем и всегда нравятся. Хотя смешинка в глазах, ровные зубы, молодость и хорошее настроение вовсе не гарантия высоких моральных качеств.

Высоко над океаном гудели тяжелые бомбардировщики. В те годы их называли летающими крепостями. Они казались малюсенькими серебряными крестиками в безоблачном небе.

— Куда они? — спросил человек в штатском.

— Туда. На север. — Полковник чуть помедлил, лениво махнул рукой. — Я смог бы представить вам личные дела этих троих, скажем, через неделю.

— А быстрее? Времени для подготовки остается мало. Сначала будут предварительные кандидатуры?

— Поскольку прошу неделю, надеюсь, окажутся окончательными. Принятие решения, естественно, на ваше усмотрение. Когда эти трое понадобятся для участия в операции?

Человек в штатском курил тонкие голландские сигары. Отвечая, он выпустил струю голубоватого вязкого ароматного дыма:

— Точно не знаю. Вероятнее всего, в первой десятидневке августа. Лично я отвечаю за то, чтобы с первого августа по первое сентября эти трое были в нашем полном распоряжении для подготовки к выполнению специального задания. Спасибо, что не спрашиваете какого.

Полковник еле заметно поклонился, оттянул воротничок рубашки:

— Воюю уже пятый год.

— Никогда бы не сказал, — искренне изумился штатский, хотя полковник был уверен, что перед беседой тот не один час листал его дело.

Они попрощались. Штатский торопился. И сейчас, и вообще. Его фирма расшифровала секретный японский код, и в столице читали панические радиограммы, которые «джа-псы» посылали своему послу в Москве: «Япония побеждена. Мы стоим перед этим фактом и должны действовать соответственно». Приходилось спешить. Штатскому то и дело виделась узкая горловина песочных часов, сквозь которую сыпались последние песчинки оставшегося для проведения операции времени. Покрытый пылью виллис, задирая тупую морду на ухабах, увез человека в штатском на полевой аэродром.

Океан был так же спокоен, как и полчаса назад. Бомбардировщики улетели. Полковник стоял на крыльце дома и с удовольствием смотрел на дымку над морским побережьем: в соседней деревушке добывали соль добрым старым способом, когда в котлы опускали морские водоросли и потом долго выпаривали сероватую массу.

Полковник вернулся к себе. Воздух был прозрачным и теплым. В вазе на столе стояли ярко-желтые цветы. Таких полковник не видел никогда.

— Стараешься? — обратился он к сержанту, навытяжку замершему перед столом.

— Так точно, сэр! Ямабуки, сэр! — Заметив вопрос в глазах начальника, сержант разъяснил: — Горные розы, сэр. — Достать практически невозможно!

— Ты же достал! — полковник сел и с удовольствием расстегнул верхние пуговицы рубашки.

— Так то я, сэр. Разве вы держали бы меня при себе, если бы я не доставал того, что достать практически невозможно?

— Свободен, — дружелюбно бросил полковник. — Когда надумаешь притащить сюда какую-нибудь княгиню в кимоно, хоть посоветуйся со мной. Вдруг мне это вовсе и не нужно?

Сержант щелкнул каблуками высоких ботинок и выскочил на улицу.

После высадки полковник вот уже несколько дней находился в состоянии расслабленности. Ему не хотелось ни думать, ни подписывать бумажки, бесконечным потоком льющиеся на его стол, ни говорить, ни слушать. Странная страна.

На стене его кабинета висел шелковый прямоугольник, расшитый ярко-алыми пятнами цветущей японской сливы и алыми же иероглифами. Иероглифы сами были как цветы. Л ведь это — слова. Со смыслом.

Днем он вызвал переводчика. Полковник смотрел на него почти с мистическим почтением, недоумевая, как можно выучить такой невероятно сложный — цветочный — язык.

— Вот что, капитан. — Полковник ткнул в шелковый прямоугольник. — Переведите, что здесь написано. Может, это антиамериканская пропаганда, а я сижу и ни о чем не подозреваю.

Капитан ухмыльнулся. Если полковник был молод, то капитан казался совсем мальчишкой. Он подобрался, как школьник у доски, и выпалил:

— Это стихи, сэр. Сайгё. Поэт-класспк. Двенадцатый век.

— Переведите.

Капитан замялся.

— Старояпонскпй, сэр. Я не силен в нем. Может получиться не очень-то складно.

— Переведите, как получится. В любом деле главное — суть, а не форма. Согласны?

Капитан кивнул. Здравомыслящие капитаны редко не соглашаются с полковниками.

— Я слушаю, слушаю. — Полковника охватило нетерпение.

Капитан глубоко вздохнул п начал, делая большие паузы между словами:

Редких счастливцев удел.

Приняв человеческий образ.

Выплыли вверх наконец.

Но опыт не впрок… Все люди

В беадну вновь погрузятся.

Оба молчали. Полковник не выдержал первым:

— Веет надгробным камнем. Они обожают думать о смерти. Тоскливые люди. Я что-то не понял насчет «удела редких счастливцев*. 11 что значит «приняв человеческий облик*?

— Видите ли, сэр, — ответил капитан, с явным облегчением расставаясь с ролью толмача, — согласно буддип-скому учению, нелегко стать человеком. Цепь перевоплощений очень длинна. Шанс стать человеком выпадает не часто.

— Выходит, капитан, мы уже использовали наш шанс, и. как нам намекают, не лучшим образом?

— Выходит, сэр. Они считают, что только человек может достичь нирваны. Низшим существам это не дано.

Полковник встал, подвинул вазу, устало заметил:

— Жаль, капитан, узнать от вас. что я низшее существо: не могу припомнить, чтобы мне приходилось достигать нирваны. Не могу. — Он потянул ярко-желтый цветок за стебель. — Есть вещи, которые мне никогда не понять. Что значит нирвана? Вот цветы — красивые! И это очевидно. Даже в стихах, — он кивнул на стену. — мне кое-что понятно. Например, что опыт не впрок. Это справедливо: сколько ни учи человека — Исе впустую. Или про то, что люди все в бездну вновь погрузятся. Тут я согласен. — Он охватил руками шапку цветов и. ни к кому не обращаясь, повторил: — В бездну погрузятся, в бездну…

Сейчас полковник даже не подозревал, что с окончанием операции «Айсберг* он стал участником другой операции, самым подходящим названием для которой было именно «Бездна*.

Они вышли во двор. Полковник задрал голову вверх, грубая покрасневшая кожа кадыка натянулась.

— Не понимаю, как можно делать водосточные трубы из бамбука пли карнизы, не говоря уж о крышах.

Капитан размышлял, нужно ли отвечать плп лучше промолчать. Он не принадлежал к числу людей, называвших молчание золотом. Наоборот, был уверен, что молчание настраивает людей друг против друга, а даже легкая болтовня способна разрядить любое напряжение.

— Бамбук, сэр. — чу до-грава. Чудо! — затараторил капитан. — Бамбук — целая культура, я бы сказал, бамбуковая культура. В Киото из бамбука делают все: флейты, лукп и стрелы, курительные трубки, кресла, цветочные киоски, садовые ограды, предметы для чайной церемонии… Одним словом. все на свете, сэр. Один ученый зафиксировал мировой рекорд близ Киото: стебель мадаке — наиболее распространенный в Японии бамбук — вырос за сутки на тридцать сантиметров. Представляете, сэр?

Полковник с изумлением смотрел на капитана, потом сказал:

— Вы это серьезно?

— Конечно, сэр! Совершенно серьезно. Тридцать сантиметров в сутки!

— Я не про сантиметры, — с иронией заметил полковник, — я вообще о той чепухе, что вы несете.

Капитан сжался от незаслуженной обиды. Полковник смотрел на него уже без всякого почтения, почти брезгливо и думал: «Некоторые люди, изучая язык другого народа, проникаются его мироощущением. Потом с ними просто невозможно иметь дело. Просто невозможно».

— Извините, сэр. Бамбук здесь ни при чем, — сдавленным голосом сказал капитан. — Наверное, мы не поняли друг друга.

— Наверное, капитан. Вы свободны. — Полковник резко повернулся и, низко наклонившись, прошел под изящным бамбуковым карнизом.

Черт возьми, он буквально рассвирепел! И не понимал почему. Зато знал, что лучшим способом справиться с охватившим его злобным возбуждением была работа. Он вызвал подчиненных и долго невразумительно втолковывал им, какие ему необходимы личные дела пилотов, стрелков-радистов и врачей. По десять дел на каждую особь, как выразился один майор, которого в части никто терпеть не мог, и мирились только потому, что он обладал удивительным качеством — умел хорошо работать. В любое время суток, в любых условиях, будто состояние под названием «скверное настроение» было ему вовсе не знакомо. '

К концу дня на столе полковника лежали личные дела десяти пилотов, десяти стрелков-радистов и десяти врачей. Когда сержант торжественно внес аванс на огромном бамбуковом блюде, полковник как бы вскользь спросил:

— Блюда тоже из бамбука?

— Не понял, сэр! — Сержант вытянулся в струнку. Он расстроился, потому что знал: его благополучие целиком зависит от умения понимать начальство, а тут он не понял. — Что-то не так?

Полковник отправил в рот кусок ананаса, облизнул губы.

— Все так! Все. Свободен. — Он с тоской посмотрел вслед сержанту. — Сколько тебе лет?

— Двадцать, сэр, — застыл тот.

— Двадцать. А мне сорок.

Сержант стоял на пороге, высокий, светловолосый, не обремененный никакими заботами, кроме одной: выжить и вернуться домой. Впрочем, и об этом он не думал, считая,

что чем меньше думать о смерти, тем меньше шансов встретиться с ней.

— Знаешь, у нас в Штатах есть королевский дворец?

— В штатах? Королевский дворец? Не знаю, сэр.

Полковник впервые за день широко улыбнулся. Есть люди, один вид которых приносит мгновенное облегчение. Сержант был именно таким человеком.

— Есть. На Гавайях. Запомни, малыш. А можешь и не запоминать. Ничего не потеряешь. Мне сорок лет: я удивляюсь, сколько всякой ерунды у каждого из нас в голове, и зачем, спрашивается? У меня — королевский дворец, у капитана Мардена какой-то бамбук, а у тебя в голове, наверное, одни девки. И знаешь, чем я больше живу, тем больше начинаю понимать, что, пожалуй, это самое стоящее дело.

Сержант улыбнулся. Сейчас они были просто двумя мужчинами без чинов и званий, и шла война. Конечно, полковники обычно говорят с подчиненными о высоких материях, об опозданиях и головотяпстве, и сержанту было приятно узнать, что его грозный начальник тоже плутает по жизни и на пятом десятке пришбл к выводу об исключительной ценности женщин, который сержант успел сделать еще в семнадцать лет на учебном стрельбище.

Человек в штатском просил, чтобы все кандидаты были отменного здоровья, коренными американцами и желательно одного возраста. «Все-таки люди одного возраста чаще смотрят на вещи одинаково, а нам нужно, чтобы лишних трений в их компании не было».

Все трое должны уметь прыгать с парашютом и плавать. «Черт его знает, — сказал тот, из столицы, — где им придется прыгать, тут вам не великая американская равнина. Вполне можно шлепнуться в море, а наши резиновые лодочки хороши до определенного предела. Плавать уметь необходимо. Хорошо плавать!»

Утренняя злость прошла, а с нею и желание работать. Полковник уныло смотрел на кипу дел: его начальников, конечно, не волнует, что число сочетаний из тридцати по три колоссально.

К вечеру следующего дня полковник просмотрел тридцать папок. Еще через два дня их оставалось двенадцать — по четыре на каждого кандидата. Когда на столе в маленьком аккуратном домике полковника, с бамбуковыми водосточными трубами и такими же карнизами, осталось шесть папок,

поздно вечером раздался телефонный звонок. Полковнику напоминали, что недоля па исходе.

— Кандидаты отобраны, — доложил полковник, — трое основных и трое резервных. Если начальство сочтет нужным, можно поменять основных на резервных и наоборот. — Полковник был хорошим службистом и понимал, что главное — по. лишать начальство свободы маневра и возможности проявить мудрость, недоступную подчиненным.

И снова безмолвствовал океан, и снова слышалось гудение тяжелых бомбардировщиков, и снова перед полковником сидел человек в штатском, попыхивая дорогой голландской сигарой.

— Прекрасно, — сказал он и пощелкал пальцем по стопке папок. — Я полистал. Выбор представляется нам удачным, — Гость достаточно сановен, чтобы позволить себе произнести многозначительное «нам». — Вызовите всех шестерых. Резервные, думаю, не понадобятся, но соблюдем формальность. У нас мало времени. Я хотел бы сейчас же познакомиться с основными кандидатами.

— Пятеро из пятьдесят восьмого соединения, один из пятьдесят седьмого. Это чуть дальше. Из-за него всех подвезут на двадцать минут позже. — Полковник почему-то позавидовал троим, которых скоро заберут с этого забытого богом клочка суши для выполнения таинственного и, не исключено, почетного задания.

Хозяин кабинета сидел за столом, не разгибаясь. Кто его знает, этого визитера. В каких он вращается сферах? Что и кому может сказать при случае о полковнике? Лучше посидеть за столом, как будто ты принадлежишь к той редкой — а если честно, даже вовсе не существующей — породе людей, которым ничто не доставляет такого наслаждения, как возможность поработать побольше.

Гость дышал, дышал глубоко — в оздоровительных целях. Он сидел во дворе на раскладном стульчике и смотрел на океан. Вынул зажигалку, сухо щелкнул несколько раз, подозвал сержанта и проникновенно произнес:

— Как думаешь, наши доблестные вооруженные силы не понесут серьезного урона, если ты заправишь эту штуку? — Од подбросил на ладони блестящую игрушку.

— Конечно, нет, сэр, — бодро ответил сержант и бросился к стоящему неподалеку грузовику.

Он хотел открыть бак, но водитель достал маленькую бутылочку и накапал бензин в зажигалку. Сержант бегом вернулся назад.

Вокруг вода, она поднимается все выше и выше, только что она миновала кадык, он чувствует, как увлажняется подбородок, вода поднимается, она лижет место на подбородке, где у него не растут волосы — испанский пятачок, — устремляется к нижней губе, первые капли проникают в рот, у воды запах затхлости и гниения, он стискивает челюсти.

Тихо. Вода заливает нос, заползает в ноздри, он хочет вдохнуть и боится разжать зубы, он чувствует воду на глазах, она проникает в носоглотку, он открывает рот, чтобы крикнуть, — вода устремляется в горло. Неужели так и не удастся сделать вдох? Хотя бы один, последний? Оттого, что челюсти были долго сжаты, на шее рождается судорога и, ветвясь, бежит вверх вслед за водой, левая щека каменеет…

Воды нет и не было; ему казалось: его сковал ужас, он боится опустить руку с кровати. Он выдумал воду, наоборот,

во рту сухо. Как сожженная ветка, тяжело ворочается язык. Ужас! Его охватил ужас. Впервые в жизни. Неужто они расправятся с пим? Здесь, в его доме? Он ждет их с девяти вечера, каждую минуту, каждую секунду. Сколько их прошло, таких секунд? Сейчас половина третьего ночи.

Он нащупывает винтовку, которая лежит рядом на кровати. Слышит, как ходят псы по участку, их мощные лапы с треском ломают безжизненные стебли. Слышит какое-то необычное тарахтение, ухающее и беспорядочное. Не может быть? Оказывается, может: его сердце колотится как сумасшедшее. «Зачем? Зачем? Не надо, слышишь, пе надо. Остановись, не выпрыгивай из груди. Они не могут проникнуть в мой дом, никак не могут¹').

На небольшом столике черного дерева тускло светятся электронные часы. Без десяти три. Разгар ночи. Кто-то ходит под окном? Совершенно отчетливо слышны шаги, неторопливые и тяжелые. Остановился! И снова тишина.

Не было никаких шагов, как и воды минуту назад Страх играет лежащим на кровати: он то сдавливает горло, то отпускает, то заползает в живот, то мгновенно прыгает в сердце, замирает на секунду — и вот уже притаился под сводом черепа и снова вниз, в сердце, в живот… Страх прыгает по коже и под ней, омерзительный, липкий.

Каков на вид страх? Скорее всего, он похож на маленькую прелестную девочку лет пяти, у нее золотые зубы, длинные малиновые ногти и ярко накрашенные губы, между верхними зубами широкая щель и огромная, вялая грудь взрослой женщины. В глубоком вырезе белого платьица с оборочками видны красные прыщики, румяна положены не только на щеки, но и на лоб.

Ни звука кругом. Даже псы утихли. Еще мгновенье, и лежащий услышит, как дышат клетки его тела, как пульсируют ядра каждой из них, омытые протоплазмой, как струится кровь по лабиринту капилляров скованного страхом тела.

Черт побери псов! Они лишили его возможности вслушиваться в собственное тело: затеяли какую-то возню на участке. Глухой рык свирепых чудовищ клубится по ночному участку, просачивается через окно и, уютно устроившись в одном из темных углов спальни, затихает.

Не даст ли осечки винтовка? Не должна. Его любимая винтовка — двенадцать лет ни одного срыва, — он ничего не боится, когда кладет палец на спусковой крючок и плавно тянет на себя… На прикладе гравировка: «Любимому сыну!

Мой мальчик, настоящий мужчина стреляет только наверняка. Мама». В этой надписи она вся — треть ханжества, треть ложной патетики и треть розового сиропа, и еще что-то неразгаданное остается, по сейчас пет времени, чтобы понять…

Боже, что это? В верхнем углу ворочается черпая тень. Рывок! Не может быть! Нот! Огромный паук, паук-гигант, больше метра: четыре пары суставчатых мохнатых лап, янтарные, горящие глаза и острый черный клюв, сбоку от глаз раздуваются шары-железы, заполненные какой-то желтой жидкостью. Лежащий тянет спусковой крючок па себя. Выстрел, с потолка рушится штукатурка, в воздухе плавают пыль и гарь. Почему молчат псы? Неужели не слышат выстрела?

Ну нет! Что же происходит?

Кто это? Когда «он» вошел? Как? Они сдержали слово. Посреди комнаты стоит человек, его лицо сплошная безобразная маска — расплющенный нос, вывороченные ноздри, редкие гнилые зубы видны сквозь прорезь тонких, бескровных губ. У человека на лице чулок. В единственной руке он сжимает пистолет, на покрытой шрамами культе татуировка — тигр и женщина в любовных утехах. Человек приближается, дуло пистолета становится все больше и чернее. Лежащий стреляет. «Тот» приближается. Еще выстрел… «Тот» приближается. Лежащий стреляет…

Человек-урод приближается. Девочка с золотыми зубами прыгает лежащему на шею, впивается в левый глаз. Темнота. Все. Конец. Только теперь подали голос псы, но он этого уже не слышит.

— Ты просто не имеешь права прерывать рассказ на таком месте!

Мне показалось, она действительно злится, я попробовал оправдаться, хотя знал, что оправдывающаяся сторона проигрывает заранее, вне зависимости от убедительности приведенных в свою защиту доводов.

— Хочу купаться. Купнемся, и продолжу.

— Нет, не продолжишь, не продолжишь. — Она явно дурачилась.

Есть что-то двойственное в том, как дурачатся взрослые женщины. С одной стороны, это может вызвать теплое чувство, с другой же, может стать причиной крайнего раздражения. У меня возникло чувство досады. Не знаю почему. Если бы знал почему, может, старался бы бороться с ним.

— Ты больше не любишь меня? — прошептала она.

Такие вопросы чаще всего задают, когда уверены в обратном. Любишь, не любишь. Тем более когда выяснение проио ходит на пляже, это невыносимо. И вообще, разве я говорил об этом? Хоть раз говорил? Нет. Помню совершенно точно. Я решил никогда не говорить таких слов, и решил давно. Даже не помню когда, помню, давно, и все.

— Купаться пойдешь? — довольно грубо поинтересовался, я.

Надо отдать ей должное: моментально понимает, когда кончается игра и начинается жизнь, даже если это пляжная жизнь под маркизами, с пепси, массой удивительно творческих молодых людей, стадами разгуливающих вдоль кромки берега. Как они поют, наверное: «Мы упали около прибоя, мы упали около любви», или… не знаю, что и придумать, чтобы поддеть их больнее. От жары! От жары плохо варит башка, и не отпускают мысли о работе. А может, так и лучше? Приеду — попробую подступиться по-новому. Вдруг получится. Должно получиться, если… Сколько этих «если»!..

После купания настроение магически меняется. Мне все нравится, особенно я нравлюсь себе, а это не просто. Далеко не безупречная фигура, правда ни одного шрама. Мне даже аппендикс не вырезали. А жаль. Уж лучше бы вырезали, если написано на роду, что надо вырезать. А вдруг не написано? Тогда другое дело. Но затягивать — не надо. Возьмите корь. Для малыша — не так страшно, а для взрослого человека вроде меня может кончиться весьма печально. Все надо делать вовремя. Это большое искусство. Все болеют корью— и ты болеешь, все свинкой — и ты, всем вырезали — и тебе. В противном случае — дело дрянь. Все гуляют, а у тебя корь. Или, еще хуже, вы собираетесь отдыхать — как вот я — с молодой, преданной до поры до времени обожательницей, а вам аппендикс вырезают. А перед тем как вырезать, анализы сделали, и тут пошло-поехало. Ба! Да у него нулевая кислотность. Может, вы не знаете, чем это пахнет? Ба! Да у него лейкоцитов за двадцать тысяч. Может, вы не знаете, чем и это пахнет? Ба! Да как он вообще-то до сих пор ноги таскал?

— Ты больше не злой? Больше не будешь говорить со мной так, что у меня сердце екает?

— Сегодня не буду.

Я привлекаю ее к себе. Мир восстановлен. Мне делается легко и хорошо. Враждовать ужасно глупо. Сейчас мне ка—

жегся, это так просто понять. А минут десять назад, до купания, все мудрецы мира не смогли бы разубедить меня в обратном.

О ДАЛЬНЕЙШИХ СОБЫТИЯХ 10 ИЮЛЯ 1980 ГОДА

— А дальше что? Что было дальше?

— Я проснулась, обычно я сплю крепко, часа в три ночи раздался страшный крик. Утробный. Я обезумела от ужаса: такого я никогда не слышала. Пойти одной в его комнату было страшно. Все же я пошла. Потом прогремел выстрел.

— Дальше, дальше, не тяните.

— Он лежал на кровати, одеяло валялось рядом, на полу — ружье. Я включила свет. Закричала. «Что с вами? Что с вами?» — повторяла я. Он молчал и только делал странные движения губами.

— Что значит странные?

— Ну, понимаете, как будто он хотел что-то сказать, но не мог. Только потом обратила внимание на его лицо — деревянное, перекошенное. Левый глаз неестественно выпучен. Понимаете? Руки лежали как плети, вытянутые вдоль тела.

— Вы сразу вызвали врача?

— Нет. Минут десять стояла на коленях у его кровати и шептала: «Что мне делать? Что мне делать?» Хозяин в упор смотрел на меня. Его вылезший глаз я никогда не забуду. Он жил самостоятельно. Хозяин хотел что-то сказать взглядом, но я не понимала — что.

Диалог происходит утром. В доме очень богатого человека. Много, солнца, день обещает быть знойным. Служанка рассказывает частному детективу о том, что произошло сегодня ночью в их доме. Она волнуется: ей никогда не приходилось беседовать с детективами.

— С вечера мы были одни. Хозяин часто запирается у себя и читает, наверное. Может, еще что делает — не знаю. Я стараюсь не заходить к нему, если нет причины. Сначала я была на кухне. Потом он попросил чего-нибудь выпить. Я принесла коньяк.

— Как он выглядел?

— Обычный коньяк.

— Я про хозяина.

Служанка нервничает.

— Извините. Не поняла. Да как обычно.

— Волновался? Стоял или сидел, когда вы пришли с коньяком?

— Сидел. — Служанка добросовестно роется в памяти. — Он сидел и смотрел па телефон.

— Телефон вечером звонил?

— Не помню точно. По-моему, нет, но точно не скажу… Кухня довольно далеко, я могла не услышать.

— Он что-нибудь сказал вам или спросил о чем-нибудь?

— Нет, ничего. Все как обычно. Взял коньяк с подноса, долго рассматривал рюмку, крутил ее по-всякому. Я даже спросила!: «Что-то не так?» Он посмотрел на меня с усмешкой. Он мог так странно улыбаться, как будто по-доброму, а па самом деле…

— А на самом деле?

— Хозяин всегда был добр ко мне, но вообще говорили, что он не очень…

Служанка умолкает: неудобно плохо отзываться о хозяине, который всегда был добр к ней, Сегодня ночью его разбил тяжелый паралич — он потерял речь, у него отнялись руки и ноги. Жили только глаза. Они чего-то требовали, негодовали, умоляли, приказывали. Но что?

— Так каким был хозяин на самом деле? Что говорили о нем?

— Говорили, что хозяин не очень хороший человек. У нас маленький городок. Люди живут здесь из поколения в поколение. Все помнят. Особенно плохое. Люди всегда хорошо помнят плохое о других. Не знаю, мне он не сделал ничего дурного. Наоборот…

— Что — наоборот?

— Он говорил: «Ты красивая девушка, Лиззи. Молодая. А знаешь, это все проходит. Быстро проходит. Быстрее даже, чем об этом говорят. Тебе нужен друг в жизни. Я знаю, у тебя есть дружок. Тоже неплохо. Но дружок — не друг. Пусть ходит. Я не возражаю и хочу, чтобы ты знала об этом».

— Ваш дружок был у вас в этот вечер?

Лиззи краснеет, ей неловко, тем более что она утверждала, вечером перед странным ночным криком в доме никого, кроме нее и хозяина, не было.

— Был, но ушел рано. Часов около девяти. — Она задумывается. — Так и есть, не позже.

— Почему вы сразу не сказали?

— Думала, не имеет отношения, — девушка краснеет: нервничает и не может скрыть волнения.

— Прошу вас понять: к делу имеет отношение все. Буквально все. Вам это понять нужно более, чем кому-либо.

Именно вы были в доме, когда произошли события сегодняшней ночи.

— Может, его просто разбил паралич? У меня так бабушка умерла. Так бывает. — Надежда в ее голосе, вспыхнув, тут же угасает.

Теперь об участниках событий, не всех, а только об основных:.

Дэвид Ло у. Хозяин дома в Роктауне. Богатый наследник. Ему сорок лет, может, чуть больше. Выглядит неплохо: высокий, не толстый, красивые волосы с проседью. Ходит пружинистой походкой. Вообще, если не знать о нем ничего, то производит весьма благоприятное впечатление. В архиве городского суда есть интересные сведения о нем: «Дэвид Спенсер Лоу-младший. Подвергался судебному преследованию за насилие (неоднократно). Ввиду отсутствия прямых улик был оправдан судом присяжных (во всех случаях). Его мать Розалин Лоу каждый раз вносила крупную сумму залога. Особенно шумным было дело об изнасиловании на Мэйн-стрит. Однако тщательное расследование показало, что в данном случае причастность мистера Лоу недоказуема. (Пометка чиновника лиловыми чернилами безобразным почерком: «Отсутствие доказательств еще не есть доказательство отсутствия».) Интересно то, что в городской суд указанные сведения попали неизвестно когда и неизвестно откуда. Вот так в начале шестидесятых появились из небытия записи, компрометирующие Лоу. Истинные они или нет, никто не знает.

Я допустил одну ошибку. Я сказал: «ходит пружинистой походкой». Следовало сказать: «ходил пружинистой походкой». Сейчас мистер Лоу разбит параличом. Все произошло ночью, при невыясненных обстоятельствах. Врач в больнице сказал, что организм, конечно, подорван многими годами рассеянной жизни. Но он же вынужден был признать — не так уж часто сорокалетних мужчин разбивает такой паралич. «Слишком сильный», — в таком смысле выразился врач. Нужны невероятные переживания или сильнейший испуг. А чего пугаться? Чего? В последние годы мистер Лоу вел достаточно скромный образ жизни. Во всяком случае, не был замечен ни в чем дурном. Дело из судебного архива, выдержка из которого приведена, уже долгие годы пылилось на полках.

Роза л ин. Л оу. Мать мистера Лоу. Каков ее возраст?

Надо иметь в виду, что разговор идет о женщине богатой и самонадеянной, поэтому ответить на этот вопрос не просто. Сколько ей лет? Если мистеру Лоу-младшему сорок один… Мистер Лоу-старший женился на Розалин, когда, говорили, ей было никак не более семнадцати. Мистер Лоу-старший был на тридцать семь лет старше — вот оно, мужество и жажда жизни одновременно. Впоследствии это обстоятельство оказалось чрезвычайно благоприятным для миссис Лоу: ей посчастливилось овдоветь в двадцать пять лет, став наследницей одного из самых больших состояний того времени. Итак, будем считать, что молва не врет и мисс Ламсдорф — она немецкого происхождения — стала миссис Лоу в семнадцать. Говорят, она сразу же родила сына, но также известно, что вступал мистер Лоу-старший в брак не потому, что мисс Ламсдорф была беременна, а по любви. По любви, во всяком, случае, с его стороны. Значит, сын родился у Розалин в восемнадцать. Сейчас ему сорок один. Складываем и получаем, что миссис Розалин Лоу никак не меньше пятидесяти девяти, но лишь арифметика за нас в данном случае. Упаси бог, высказать такое предположение, особенно вслух, особенно в присутствии молодящейся миссис. Для нас время, потраченное на определение возраста, не потеряно зря. Знание истинного возраста женщины вообще очень важно, но еще важнее знать, на сколько она корректирует свой стаж пребывания на земле. Если коррекция в сторону уменьшения слишком велика, более пятнадцати лет, — это свидетельствует об отсутствии здравого смысла; в пределах от пяти до десяти — о жизнелюбии и кипучей энергии; в сторону увеличения редко кто изменяет свой возраст, в здравом рассудке, разумеется; разве только слишком юные леди, если нехватка года-двух мешает им достичь цели.

Миссис Лоу утверждает, что ей сорок пять — значит, она полна жизненных сил и здравомыслие ее не покинуло, хотя, возможно, иногда и изменяет ей. Все-таки омоложение на четырнадцать лет штука рискованная. К тому же если ей сорок пять, а мистеру Лоу сорок один, то могут возникнуть некоторые недоуменные вопросы. К происшедшим событиям возраст миссис Лоу отношения не имеет, но может дать какое-то представление о ней самой.

Миссис Лоу высокая, подтянутая женщина, в молодости безусловно неординарно красивая. Часто молчит и лишь поднимает брови. Она подымает брови, когда удивлена, когда кто-то ей не нравится, когда она хочет о чем-нибудь спросить, и вообще в любом случае, когда надо проявить какие-либо эмоции. Вместо: почему? да что вы говорите? вот бы никогда но подумала!.неужели такое бывает? — миссис Лоу просто подымает брови. Довольно удобно, правда? Впрочем, не следует думать, что миссис Лоу так же проста в проявлении чувств, когда погружена в себя. Вовсе пот. Опа умная, расчетливая женщина, способная но только поднимать брови, но и заставлять других удивляться, да так, что брови удивленных бедняжек стремительно лезут вверх.

Элеонора Уайтло у…

Я хотел было рассказать об Элеоноре, как Наташа, только что с самозабвенным интересом ребенка слушавшая меня, перебила:

— Послушай. Почему этот, которого разбило параличом, у тебя Лоу, а теперь появляется Элеонора Уайтлоу. Неужели нельзя было придумать другую фамилию? Уж очень похоже. Он, как я понимаю, жертва — Лоу, она — Уайтлоу. Как бы я не запуталась. — Она лукаво смотрит на меня и тонкой струйкой посыпает песком из маленького кулачка.

— Видишь ли, и Лоу, и Уайтлоу — живые люди, реальные, как ты и я, и мне нет необходимости менять их подлинные фамилии. Пусть все будет так, как в жизни. Я ничего не придумываю, а просто рассказываю, как все произошло.

— Откуда тебе известно — как? Кто-то рассказал или ты вычитал где-то? Правда, откуда? Такое можно знать или не знать. — Она берет меня за плечи и начинает пригибать к земле. Издали доносится рев катера, море взволнованно плещется.

Что я могу ответить на ее вопрос? Откуда я знаю, в самом деле? Я знаю, и это самое важное. Я знаю, что сейчас миссис Элеонора Уайтлоу сидит в кухне особняка мистера Лоу и разговаривает или, если быть терминологически точным, опрашивает Лиззи Шо, хорошенькую, недалекую — во всяком случае, при беглом знакомстве — служанку мистера Лоу, который так искренне желал ей хорошего друга.

— Итак, начнем сначала, — говорю я, строго глядя на Наташу: — Нельзя так вмешиваться в творческий процесс, нельзя сыпать песок мне на спину, нельзя удивляться, что фамилии людей похожи — они их не выбирают, нельзя прерывать только начавшееся следствие, потому что миссис Уайтлоу и без того нелегко: она совершенно ничего не может пока предположить, такое кому угодно не понравится. Ей только не очень понятно, почему Лиззи скрыла визит ее дружка вчера вечером. Стыдливость? Естественное желание уберечь свой интимный мир? Волнение? Расчет?

«Мы лежим на пляже, светит солнце, а вечером подадут вкусный ужин, — размышляю я. — А каково Элеоноре? Она не на пляже. Когда ей станет противно и липко, она не сможет войти в море, и поест она на ходу, быть может, даже не заглушив двигатель».

— Итак, еще раз. — Я стараюсь придать голосу как можно больше строгости.

Наташа подносит палец к губам, образуется крестик: горизонтальная перекладина — сомкнутые губы, вертикальная — тонкий, длинный палец.

Элеонора Уайтлоу. Ей лет тридцать. Она — частный детектив. Для женщины не совсем обычная профессия. У нее яркие синие глаза, именно синие, а не голубые. Элеонора по-настоящему красивая женщина, и, Как это часто случается с красивыми женщинами, у нее возникают настоящие проблемы. Конечно, если быть честным, надо признать, что настоящие проблемы возникают не только у красивых женщин, но все-таки проблемы красивых женщин интереснее. От Элеоноры невозможно оторвать глаз, когда она идет по улице. Тот, кто смотрит на нее, вне зависимости от своего желания сразу же становится на двадцать сантиметров выше, на несколько сотен тысяч богаче и обнаруживает в себе такое море мужс. кого шарма, что застывает в изумлении и так стоит, пока миссис Уайтлоу проплывает мимо.

Что-то чуть настораживающее есть в походке Элеоноры, что-то несовершенное, что-то, чего не должно было бы быть… Вот что: Элеонора прихрамывает. Чуть-чуть. Практически незаметно. Как двадцать четвертый рекламный кадр, который как будто бы не виден, но в подсознании откладывается. Когда ей было тринадцать лет и она уже представляла немалый интерес для мальчиков, произошла неприятная история. По вине одного из вздыхателей она сломала ногу, и очень неудачно, был поврежден мениск. Пришлось перенести двенадцать операций. Представляешь, что значит перенести двенадцать. операций? К тому же одно время от нее скрывали, естественно безуспешно, что, может быть, ногу придется отнять. Но в это она не верила ни секунды. «Совершенные глупости — такие ноги не отнимают»., — так говорил ее муж, когда лет через десять после описываемых событий она рассказывала ему историю с ногой. Однако уверенность мужа в неоспоримых достоинствах ног Элеоноры не помешала ему уйти, оставив ее и их маленькую дочку Нэнси на произвол

судьбы. Это, пожалуй, слишком сильно сказано — «на произвол»: он аккуратно высылает деньги, и они даже видятся с Элеонорой, не часто, но пламенно. По-видимому, еще любят друг друга. Часто люди, расставшись, еще долго любят друг друга. Бывает же, люди и не расстававшиеся, — их связывают деньги, привычка, леность, страх перед непредсказуемыми изменениями, — уже давным-давно утеряли какие-либо намеки на чувства.

Элеонора живет с дочкой. Миссис Уайтлоу закончила хороший университет, специализировалась в юриспруденции и, работая в одной из небольших юридических фирм, обнаружила явную тягу к расследованию преступлений. Но, понятно, одной тяги в любом деле вовсе недостаточно, чтобы время от времени обнаруживать у себя в кармане деньги в количестве, которое обеспечивает более-менее приличное существование. Первое самостоятельное дело миссис Уайтлоу провела, когда ей было двадцать пять, тогда еще они жили с мужем. Даже в газете написали о деле Джанини, о горах наркотиков, о лабораториях на Лазурном берегу, о перемещении со счета на счет таких денег, что далеко не все солидные банки были в состоянии осуществлять в сжатые сроки подобные операции.

Потом она раскопала еще одно, сложное, но гадкое преступление на расовой почве. Через год ей предложили место в частном сыскном агентстве и, наконец, года три назад, когда она поняла, что не может стоять перед шефом и докладывать о проделанной работе или не может сидеть, испепеляемая его недвусмысленными взорами, и докладывать то же самое, она ушла и стала работать самостоятельно, принимая решения на свой страх и риск. Муж сказал, узнав о ее решительном шаге, на который и не каждый мужчина отважится: «Не могу жить с женщиной, для которой нет секретов. Боюсь, что моя жизнь для тебя открытая книга, а мужчина без секретов перестает быть мужчиной».

Элеонора ничего не ответила, хотя подумала, что муж, как всегда, все напутал и без секретов не может быть женщина, а мужские секреты, как правило, — обхохочешься, и любой женщине они видны за милю. Если, конечно, это проницательная женщина, такая, например, как Элеонора Уайтлоу.

Вот, пожалуй, и все о женщине не совсем обычной профессии. Можно было бы еще много говорить, но… времени в обрез — произошло преступление. Вернемся на кухню особняка мистера Лоу.

Миссис Уайтлоу сидит, положив ногу на ногу. В такой позе, если верить иллюстрированным журналам, удобно курить, но Элеонора не курит. Она следит за собой и считает — курить несовременно. К тому же, когда она курила раньше, ей казалось, что голова у нее работала хуже, хотя многие утверждают прямо противоположное.

Странная эта Лиззи, а впрочем, чего странного, просто напугана происшедшими событиями. Почему мать Лоу позвонила ей, Элеоноре, рано утром и, убедительно волнуясь, сказала: «Миссис Уайтлоу, у вас очень хорошая репутация, и я просила бы вас взяться за дело моего сына»? Почему мать Лоу решила, сразу же решила, что это дело, а не обычный инсульт? Откуда такая проницательность? Лечащий врач, с которым говорила Элеонора, выразил некоторые сомнения по поводу столь внезапного инсульта мистера Дэвида. «Видите ли, — обдумывая фразу, он растягивал слова, — видите ли, мистер Лоу не так стар, чтобы стать жертвой тяжелого инсульта ни с того ни с сего. Бывает, конечно, и без причин, по крайней мере видимых, но редко. Должно было существовать нечто, напугавшее его, иначе необъяснимы будут ночной крик и выстрел. Может быть, он кричал инстинктивно, не владея собой, почувствовав, что с ним происходит ужасное, страшась пугающего состояния: в голове что-то расширяется, стремительно пульсирует; в какой-то миг он ощутил, что теряет дар речи, команды мозга не доходят до языка, он пробовал что-то сказать, привлечь к себе внимание и понимал, что никто его не слышит. Он искал способ спасения, и в отчаянии у него вырвался душераздирающий крик умирающего животного. Никто не появился — тогда он выстрелил». Конечно, могло быть и так. Но было ли так? Гарантий никто дать не может. Только свидетели! Но где их искать? И были ли они на месте преступления? Хуже всего, если свидетели и преступники одни и те же лица: против себя никто свидетельствовать не станет.

— Давайте еще раз, по порядку, — обращается миссис Уайтлоу к Лиззи, — с самого начала и подробнее. Не бойтесь сказать лишнее: вам может дороже обойтись именно недоговоренность. Давайте часов с семи вечера. Старайтесь вспомнить все. Телефонные звонки, не проезжал ли кто-нибудь на машине, что делалось вокруг дома, может быть, на соседних участках, может быть, кто-то стоял на улице. Обычно здесь безлюдно, не так ли? (Лиззи кивает.) В общем, еще раз все и подробнее, ничего не пропускайте.

— Еще днем я созвонилась с Марио… с моим знакомым

Марио Лиджо. Мы договорились, что он зайдет часам к семи вечера. Он аккуратный человек — пришел ровно в семь.

— Что он делает?

— Работает. В похоронном бюро. Довольно денежное занятие.

— Невеселое занятие, — Элеонора меняет ногу, сейчас сверху та, которая доставила ей столько неприятностей дав- > ным-давно и даже сейчас иногда ноет, когда резко меняется погода, идет мелкий моросящий дождь или снег валит крупными мокрыми хлопьями, превращаясь в хлюпающую слякоть.

— Он пришел, мы посидели на кухне и…

— И? — Элеоноре кажется, девушка что-то скрывает, но, скорее всего, ей просто кажется. I

— И поднялись ко мне. У меня комната на втором этаже. ^f Над спальней мистера Лоу.

Лиззи краснеет, ей неловко. Элеонора хочет сказать: «Ну что вы, милая моя, чего же тут стесняться? Дело житейское. Одинокой ли женщине вас не понять?» _г

Миссис Уайтлоу молчит и незаметно изучает девушку: лицо как лицо, то, что называется — хорошенькая мордашка. Имеет ли значение, что ее комната над спальней мистера Лоу? Может быть — да, может быть — нет. Надо будет подняться в ее опочивальню и вообще осмотреть дом, не торопясь, не желая даже найти нечто необычное, а просто медленно пройти по комнатам, как будто собираешься купить большой и дорогой дом и хочешь точно знать, за что будешь _f платить деньги.

— Около половины девятого мы спустились.

— Мистер Лоу во время вашего свидания оставался у себя? -

— Он читал. Скорее всего, читал. Обычно у него играет музыка, а если тихо — значит, читает. Он говорит: «Не могу и читать, и слушать музыку одновременно, увы, не Цезарь».

— Какую музыку? — неожиданно для себя уточняет Элеонора.

Понимаете, — девушка краснеет, — это не современная музыка, в такой я не разбираюсь. Знаете, она чем-то напоминают церковную: многоголосая, напевная и жутко тоск-, ливая. Иногда спокойная, плавная такая, мелодичная, а иногда просто неистовая, и, когда я в такие моменты — крайне редко — захожу к мистеру Лоу, вижу: он мечется по комнате или стоит у распахнутого окна, особенно в непогоду, дождь хлещет ему в лицо, и кажется, он шепчет какие-то за—

клинания или молится, только губы вздрагивают. В такие мгновения он как безумный.

— Мистер Лоу религиозен?

Элеонора вспоминает, когда она последний раз ходила в церковь. Ей становится неудобно перед богом. Если он есть, то, надо полагать, заждался ее визита. Она бы с удовольствием ходила к нему хоть каждый день, лишь бы были соблюдены два условия: первое — какой-нибудь архангел прилетал бы, пускай даже без ведома Элеоноры, и незаметно клал в причудливого литья старинную чугунную шкатулку деньги на жизнь, и второе — чтобы подопечные господа перестали совершать преступления, тогда бы и Элеоноре не нужно было ломать голову над традиционными вопросами: кто? как? почему? В голове ее еще скачут короткие — не длиннее револьверной вспышки — слова «кто, как, почему», когда она слышит ответ девушки:

— Нет. Не религиозен. — Как многие несложные натуры, Лиззи использует для ответа лишь те слова, которые были в вопросе, но так же часто поступают осторожные, достаточно изощренные люди, знающие, как важно отвечать именно на заданный вопрос, а не чуть больше, чтобы не сказать лишнего, и не чуть меньше, чтобы не вызвать подозрений в умолчании. — Я никогда не видела, чтобы он ходил в церковь, — продолжает она. — Он очень бережно относился к своему телу — теннис, гольф, яхты, а насчет души не знаю. Он говорил: «Главное — тело человека, Лиззи. Чем больше тебе лет, тем лучше это понимаешь. Никто, никогда и нигде не помогает слабым и больным. Говорить могут все, что угодно, но жалких людей боятся, как прокаженных, потому что не хотят, чтобы их слабости или болезни перекинулись на других. Вот в чем штука. И если я добр с тобой, это вовсе не означает, что помогу, когда тебе будет плохо. Просто моя доброта мне ничего не стоит, ничего, кроме того, что я плачу по контракту. Ты молода, ты недурна собой, ты мне симпатична, но ты для меня никто, понимаешь, абсолютно никто…»

— Вы повторяете все, что он говорил, слово в слово? — с удивлением спрашивает Элеонора, которая не ожидала услышать от девушки таких откровений.

— Я ничего не присочиняю, ничего. У меня хорошая память, и мистер Лоу говорил мне все это именно такими или почти такими словами.

— Извините! — миссис Уайтлоу меняет позу.

Она устала сидеть прямо, опускает подбородок к столу на сцепленные пальцы красивых рук, смотрит на Лиззи и ду

мает, что примитивных людей в природе нет вовсе: есть только сложные люди и невероятно сложные, н больше никаких.

«Ты для меня никто, никто, понимаешь, абсолютно никто, — начинает Лиззи именно с тех слов, па которых ее прервали. — Я — эгоист и этого не скрываю. Вот что важно. Очень важно. Все эгоисты, но большинство это скрывают. Человек с тайным удовлетворением согласится, когда его обвинят в жестокости, но попробуй упрекнуть его в эгоизме, что тут начнется — бой быков! И такие милые дурочки, как ты, попадаются. Они думают, что злые люди не могут улыбаться так мило, так открыто, так искренне. Запомни, дорогая, именно негодяям удается прикидываться добряками всегда и везде, лучше чем кому-либо». — Девушка встает и начинает переставлять баночки со специями, их множество с различными наклейками и без на огромном кухонном буфете. — Потом он брал меня за руку и говорил: «Не обижайся, ты для меня никто, и все друг для друга никто. Что бы ты ни говорила — я же не обижаюсь».

«Музыка, музыка, — вертится в голове Элеоноры, — интересно, какая музыка доводила до состояния экзальтации человека, который, ничуть не смущаясь, признавался в эгоизме, не крутил, не искал лазеек, а утверждал очевидное: я — эгоист».

— Послушайте! Не могли бы вы сейчас поставить музыку, которую он слушал чаще всего. Например, ту, под которую он что-то шептал.

Они проходят длинным коридором, увешанным старыми полотнами в тусклых рамах, идут в комнаты Лоу. По наружным стенам вьется плющ. Всегда зеленый. В Роктауне тепло почти круглый год, и только в разгар зимы иногда бывает холодно. Теплое дыхание Гольфстрима согревает необыкновенные цветы на клумбах перед богатыми особняками. Пожилые люди в креслах-качалках с утра до вечера сидят у порога своих домов, укутав ноги в пледы. Их выцветшие, с красными прожилками глаза неподвижно смотрят туда, куда уже нет возврата. Это маленький красивый город, город без проблем. Вернее, город с проблемами, запрятанными так глубоко, как могут только богатые люди прятать свои проблемы. Здесь очень чисто, и Элеонора досадует, когда в окно видит карапуза, бросившего бумажку на вымытый специальным уличным шампунем тротуар.

Элеонора стоит в одном из приватных покоев Лоу: огромная квадратная зала, даже две. Большая — гостиная с мягкими креслами и шкурами диковинных зверей на полу,

старинные ружья с причудливой инкрустацией прикладов и лож, с искусными насечками на стволах. Большинство ружей бельгийские, но есть два французских мушкета времен осады Ла-Рошели и испанская аркебуза. Испещренные арабской вязью дамасские клинки украшают стены, в углах стоят кальяны с бисерными чубуками. Меньшая комната — спальная, с потолка на толстой цепи низко свисает большая, начищенная до режущего глаза блеска медная лампа, на которой отлиты гербы каких-то городов или древних дворянских родов. Лампа простая и величественная. Она долгие столетия взирает на самые невероятные трагедии и преступления, и только она, бессловесная и неподкупная, доподлинно знает, что же произошло в комнате Дэвида Лоу прошлой ночью.

Сейчас хозяин в больнице, в чрезвычайно тяжелом состоянии: он никогда больше не сможет ходить из угла в угол, слушая музыку, никогда не сорвет цветок, никогда не подставит лицо каплям дождя… Число таких никогда — бесконечно. Самое страшное, что он не сможет говорить. Больничный врач сообщил это с профессиональным спокойствием, «Что поделаешь, что поделаешь, — повторял он, — десятки тысяч людей обречены на такой недуг. М-да, недавно одного моего пациента полностью парализовало. Знаете ли, мозговой вирус. Ужасно, — абсолютно безразлично заключил он. — Надеюсь, мистеру Лоу удастся совладать с афазией. — И, поймав вопросительный взгляд Элеоноры, разъяснил: — Афазия — скверная штука. М-да. Скверная… Больной видит предмет, знает, что это такое, но не может подобрать нужного слова. Тяжелое испытание для психики. — Произнося этот приговор, врач то стряхивал белую пыль перхоти с пиджака, то рассеянно смотрел на большую зеленую муху, которая, кажется, смотрела на врача и нахально сучила передними лапками прямо перед его носом. — Знаете ли, это когда не можешь вспомнить имя старого друга или знаменитой актрисы — только намного мучительнее». Правда, разговаривая с матерью Лоу, врач нашел все же нечто утешительное в ужасном положении Лоу-младшего: «Хорошо, хоть дыхание не нарушено. Он сможет дышать самостоятельно, без респиратора». «Наверное, это важно?» — спросила у Элеоноры Розалин Лоу, как будто та могла подтвердить или опровергнуть диагноз.

Ложе, на котором разыгралась трагедия, широкое, поверх — тканое покрывало. В комнате светло, два широченных окна образуют стеклянный фонарь, сквозь который свет врывается в комнату. Оба они распахнуты. Свежо. Еле колышутся тяжелые гардины. Окна почти касаются земли. За ними море ослепительно зеленой, аккуратно подстриженной травы.

— Как низко. — Элеонора поворачивается к Лиззи.

Та отвечает, продолжая возиться с радиоаппаратурой и сразу поняв, что имеет в виду Элеонора:

— Никто сюда проникнуть не может, ночью тем более. Вы не видели наших собак? Наверное, их кормили, когда вы подъехали. У нас их три. Три огромных датских дога, три кобеля. В жизни не видела таких злобных псов. По ночам они гуляют без привязи. Оказаться на участке ночью — верная гибель. — Она щелкает каким-то тумблером.

Несколько секунд тишины, потом комнату заполняет необыкновенной красоты музыка, тако!1 Элеонора не слышала никогда. Описывать ее бессмысленно. Обе женщины, замерев в позах, в которых их застали первые такты, стоя слушают. Даже не звуки, а, скорее, то, что они рождают в их душах.

Щелчок — и музыка кончается, лишь горят лампочки на деревянной панели с бесчисленным множеством кнопок и регуляторов да чуть подрагивают тоненькие стрелки шкал.

— Поставить еще? — Лиззи переворачивает черный диск пластинки.

— Нет, — слишком быстро говорит Элеонора, протягивает руку к пластинке, читает название. Она навсегда запомнит имя человека, создавшего необыкновенную музыку. — Мне нравится здесь, — опять неожиданно для самой себя говорит миссис Уайтлоу.

Лиззи молчит, безучастно смотрит на статую античного божка, неизвестно как попавшего из долин Пелопонесса в Роктаун. Божок маленький и приветливый, у него лукавое лицо, выражающее восторг этим миром, и детские ручки с пухлыми коротенькими пальчиками. На одном из них висит изящная золотая зажигалка с эмалевым тиснением. Лиззи перехватывает взгляд миссис Уайтлоу.

— Мистер Лоу когда-то был хорошим пловцом, ему подарили эту вещичку, — она кивает на зажигалку, — на каких-то соревнованиях в Европе.

Элеонора видит, что девушка силится вспомнить, как называлось то место в Европе, откуда ее хозяин привез спрятанный в золото услужливый язычок пламени.

— Может быть, выпьете кофе? — предлагает Лиззи.

— Выпью, — соглашается Элеонора. Она устала.

Розалин Лоу позвонила в шесть утра, а в одиннадцать

Элеопора уже была в Роктауие, начав с больницы. Потом они сидели в особняке миссис Лоу, в двух-трех кварталах от дома сына. У Розалин мешки под глазами — сегодня ночью ей было плохо, именно тогда, когда случилось несчастье с сыном. В три часа. Вот как чутко материнское сердце. К пей приезжал врач, сделал укол, кажется, камфоры. Элеонора смотрела на нее с плохо скрытой жалостью — так нередко молодые женщины смотрят на старых, но явно молодящихся, — но заговаривать о деле первой не собиралась.

У Розалин Лоу начали лезть вверх брови, она не привыкла к молчанию, любит, когда ее о чем-то просят, умоляют, уламывают, истово уговаривают. Однако величественная миссис Лоу, очевидно, припомнила, что именно она пригласила незнакомую и такую независимую женщину, пригласила, потому что о ней много говорят в последнее время как о талантливом, собранном сыщике, который быстро распутывает, казалось бы, самые безнадежные дела. Миссис Лоу явно не нравилось, что у многообещающего сыщика такие стройные ноги, такие яркие глаза и чувственные губы, ей не нравилась матовая гладкая кожа сыщика и то, как элегантно он сидит в кресле, демонстрируя свои достоинства и как бы подчеркивая отсутствие недостатков.

«Что же делать, если пошли такие талантливые сыщики», — наверное, думала миссис Лоу, с досадой ловя себя на том, что у сыщика именно такие пальцы, о каких всю жизнь мечтала она сама. Наконец, миссис Лоу все же погасила вспыхнувшее раздражение и преувеличенно любезно начала: «Прежде всего простите за столь ранний звонок. Обстоятельства оправдывают… Я — мать! Вы тоже мать? — Слова прозвучали скорее угрожающе, чем вопросительно. На кивок Элеоноры — или потому, что она шевелит своими невыносимо красивыми пальцами? — миссис Лоу поморщилась. — Раз так, вы поймете меня. Единственный сын — и такое несчастье. Я… не очень молода. — Последние слова дались Розалин с видимым усилием. Она вымученно улыбнулась, как бы давая понять Элеоноре, что на самом-то деле она вполне молода п обеим женщинам сей факт совершенно очевиден. — Я вложила все в моего мальчика. Он был нелегким ребенком, и сейчас, несмотря на то, что ему уже за тридцать («За сорок», — безжалостно уточнила про себя Элеонора), он остается для матери тем же розовым созданием, которое путалось в собственных ножках и плакало по любому поводу».

Скорбящая мать несколько переиграла, и Элеонора не могла не отметить излишней плаксивости тона. «Зачем она говорит мне про ножки? Не лучше ли объяснить, почему инсульт, который, к несчастью, но так уж редок, вызвал у нее столь странные подозрения. В конце концов, тысячи и тысячи людей переживают такое, и никому из их близких не приходит в голову звонить ни свет ни заря и приглашать частного детектива».

Миссис Лоу если и не очень доброжелательна, то проницательности ей не занимать: иначе почему же она ответила на невысказанный вопрос? «Мой сын не щадил себя, вел рассеянный образ жизни. У него лабильная психика, легко ранимая натура, он излишне возбудим, и нервы у него ни к черту. Но, согласитесь, в его годы тяжелый инсульт без видимых причин… Вам не кажется странным?»

«Я не знаю медицинских тонкостей. Может быть, сейчас то, о чем вы говорите, уже не удивляет врачей, может быть, такое положение почти норма?» — спросила, в свою очередь, Элеонора. «В том-то и дело, лечащий врач убежден: должен был быть какой-то толчок, внешние обстоятельства. А крик? Вот что удивительно. Дэвид никогда не стал бы кричать без причины, он выдержанный человек. И звонок, около девяти раздался звонок. После чего он просил Лиззи принести выпить и спросил, спущены ли собаки».

Да, миссис Лоу уверенно перечисляла последовательность событий, и Элеонора удивлена, что Лиззи ничего не сказала о звонке и о собаках, которыми интересовался хозяин. Скажем, звонка она могла и не слышать, но вопрос о собаках адресовался именно ей.

Миссис Лоу встала, прошла к трельяжу черного дерева, на мраморной столешнице которого громоздились многочисленные косметические принадлежности таких фирм и такой стоимости, что Элеонора даже думать не могла о подобной роскоши без чувства собственной неполноценности. Элеонора смотрела на склеротические прожилки, скрытые искусно положенным гримом, их особенно много у крыльев хищного, тонко очерченного носа. Губы миссис Лоу до сих пор красивы — пухлые, влажные, чуть приоткрытые, будто с них вот-вот слетит первое признание в любви. *

Элеонора умела не раскрашивать эмоционально свои наблюдения и сейчас не дала бы себе воли, не гляди на нее Розалин глазами торговца, будто она лошадь или, того вернее, стоит голая на невольничьем рынке. «Конечно, мать Лоу не вызывает симпатии. Ну и что? Не мое дело подбивать

баланс ее достоинств и недостатков. Мне нужно разобраться в обстоятельствах: только факты *и никаких настроений».

Миссис Лоу резко повернулась и выдохнула: «А выстрел? Как вы объясните выстрел? Тут уж деваться некуда! Или я не права?»

Да, и выстрел объяснить не просто. Деваться некуда — справедливая оценка ситуации. Когда Лиззи услышала крик, ее на какое-то время сковал ужас; когда же она поборола его и побежала к комнате хозяина, прогремел еще один выстрел и еще. Первое, что. увидела Лиззи, вбежав в комнату, — огромные, с расплескавшимися зрачками глаза Дэвида Лоу и его любимую винтовку «манлихер». Она валялась на полу рядом с кроватью, в комнате пахло пороховыми газами, под потолком на стене чернели пятна, и на полу лежали куски штукатурки. Если бы не выстрел, Элеонора посчитала бы происшедшее чепухой, конечно, трагичной для Лоу чепухой, но для нее, частного детектива, казалось бы, здесь нет предмета расследования. Да, ночью; да, кричавшего человека разбил паралич; да, он не стар, даже, скорее, молод, ну и что? При чем здесь преступление? Но — выстрел! Выстрел!.. Как его объяснить? Чем? Предположим, Лоу был в состоянии аффекта, судорожно сжимал спусковой крючок и палил, не сознавая, что делает. Но, во-первых, сначала раздался крик, а только потом выстрел. Должен же был быть чем-то вызван этот крик. И потом, почему ружье оказалось под рукой Лоу? Он что, не ложился спать без ружья? Смешно!

Элеонора смотрела на опершуюся о трельяж миссис Лоу, в зеркалах отражались еще три Лоу, все три одинаково надменные, но видные в различных ракурсах. Особенно неприятно лицезрение миссис Лоу в профиль: подбородок выдавался вперед, стремясь соединиться с орлиным носом, была видна дряблая кожа шеи, и некрасивая черная мохнатая родинка выглядывала из-за высокого — потому и высокого — белого воротника. Конечно, Элеонора спросила миссис Лоу, имел ли ее сын обыкновение спать с ружьем. Та скривила губы и, не задумываясь, ответила: «Уж простите меня, милочка, если покажусь вам фамильярной, но, по правде, уже лет двадцать, а то и больше, я не в курсе, с какого вида предметами имеет обыкновение спать мой сын».

Элеонора чуть прикусила губу: она никому бы не простила этой «милочки», но вдруг представила, как маленькая Нэнси, взобравшись к ней на колени, заглядывает в глаза, трогательно шепелявя: «Что, мамуся, опять с деньжатами плёха?» Да. Безусловно, Декларация независимости — это прекрасно. Как осуществить ее, эту чертову независимость? Поднявшись, Элеонора сухо сказала то, что только и могла себе позволить: «Постараюсь сделать все, что в моих силах, миссис Лоу. Вы знаете мои условия?» — «Знаю, — миссис Лоу плавной походкой отошла от трельяжа, не забыв бросить взгляд на себя через плечо, — но вы не знаете моих. Они более чем привлекательны, более чем», — с нажимом заметила она.

Так за чашечкой кофе на кухне особняка Дэвида Лоу Элеонора перебирала детали встречи с его матерью. Лиззи застыла у окна, потом шире отворила створки и, не оборачиваясь, сказала:

— Вот и полиция пожаловала.

Элеонора подошла к окну. По выложенной полированными кусками красного гранита дорожке к дому приближались двое. Один, крепкий, мускулистый, в форме, при блестящей медной бляхе и с револьвером, торчащим из незастегнутой кобуры; другой, тучный, массивный и, несмотря на габариты, стремительный, как разъяренный носорог, мужчина в штатском. Тучный огромным платком вытирал шею и лоб: его донимала жара.

— Этот боров — начальник полиции, — Лиззи ткнула пальцем в штатского, — а второй — его прихлебатель, Джоунс. Мерзкий тип: шулер, бабник и сквалыга.

— Откуда это известно? — Элеонора еле сдерживала улыбку.

— Все говорят. — Лиззи отошла от окна.

— Раз все говорят — это серьезно! — стараясь быть невозмутимой, кивнула миссис Уайтлоу.

В дверь позвонили. Лиззи побежала открывать и вскоре вернулась, пропуская полицейских вперед.

— Капитан Харт, — неожиданно пронзительным, даже птичьим голосом представился мужчина в штатском.

— Джоунс, — буркнул человек в форме и, не зная, куда девать руки, стал подбрасывать кобуру.

— Если не ошибаюсь, миссис Уайтлоу? — проверещал Харт и положил платок на край стола, потом, что-то сообразив, быстрым движением сунул его в карман.

Элеонора сдержанно поклонилась.

— Мои ребята были здесь ночью, когда все произошло, но ничего не нашли. А вы, коллега?

Элеонора покачала головой, она не жаловала представителей официальных властей, особенно если они разговаривали с плохо скрытой издевкой.

— Так, так. — Харт повернул голову на бычьей шее, обвел глазами кухню. — Я хочу осмотреть дом, — ни к кому не обращаясь, бросил он.

Лиззи повела полицейских вглубь, в лабиринт коридоров и лестниц. Она шла первой, за ней Харт, замыкал шествие Джоунс. По тому, как он смотрел на ноги Лиззи, миссис Уайтлоу была склонна согласиться с характеристикой, кото-, рую дала Джоунсу молва.

Вскоре шаги, смолкли, Элеонора осталась одна в большой кухне, стилизованной под старинную голландскую мельницу: на потолке стропила, два каменных стола в виде мельничных жерновов.

С момента ее прибытия в Роктаун прошло несколько часов. За это время она узнала следующее. Сегодня ночью, около трех часов, мистер Дэвид Лоу был разбит параличом. Причина неизвестна. То есть с медицинской точки зрения все ясно. Полная потеря речи, полная неподвижность. Он кричал — это раз. Он стрелял — это два. Был звонок — это три. Лиззи не сказала о звонке — это четыре. На территорию сада и в дом никто проникнуть не мог, потому что три здоровенных дога сегодня вечером, да и всегда по ночам, были спущены с цепи, — это пять. В доме, кроме хозяина, были служанка Лиззи Шо и Марио Лиджо, ее дружок, пользуясь терминологией мистера Лоу, — это шесть. Таковы факты. Никаких следов насилия, вообще никаких следов чьего-то пребывания в доме не обнаружила ни полиция, если верить этому не очень располагающему к себе Харту, ни она сама, Элеонора Уайтлоу, частный детектив, красивая и профессионально удачливая женщина лет тридцати. Удачливая только профессионально, — еще раз про себя повторила она, — а что касается жизненных удач, здесь дело сложнее, но сейчас личная жизнь миссис Уайтлоу никого не интересует, особенно Дэвида Лоу, который лежит в больнице более беспомощный, чем годовалый ребенок.

Лиззи 1П о. Брюнетка двадцати двух лет ирландского происхождения, католичка. Хорошо сложена. Очень хочет устроить свою личную жизнь, нарожать кучу детей, о чем и молится, наверное, деве Марии. Служанкой у Дэвида Лоу более полутора лет. Имела прекрасные рекомендации с предыдущего места работы. Умело готовит, любит живые цветы в комнатах, не терпит грЯзи. Может бесконечно заниматься своей внешностью: помада в ее руке — соперница тряпки.

Не глупа, если бы только знать, что это такое, систематического образования не. получила, но очень много читает из того, что попадает под руку.

Марио Л и д ж о. Служащий похоронного бюро Роктауна. Молодой итальянец. Наверное, красив, как многие уроженцы Апеннин. По крайней мере, восторг в голосе Лиззи заставляет это предположить. Наверняка тоже католик, учитывая его итальянское происхождение. По-видимому, их взгляды с Лиззи во многом совпадают, во всяком случае, не было бы ничего удивительного, окажись это именно так. Вот пока и все о нем.

Дверь открылась, и миссис Уайтлоу услышала позади себя сопение Харта. Капитан сел, снова вытер шею платком и попросил пить. Лиззи налила содовой из холодильника. Джоунс оперся о косяк двери и уставился на Лиззи.

— Дело дрянь, коллега. — Харт отодвинул стакан, вытер губы тем же платком, что, и шею. — Да, дело — дрянь, — повторил он, не получив ответа. — Молчите? — Харт в упор посмотрел на миссис Уайтлоу.

— Мне нечего сказать. — Элеонора думала, как, наверное, досадует Харт, что в его жизнь вдруг ворвалась эта неопределенность — странное ночное происшествие. Ломай над ним голову, вместо того чтобы спокойно попивать пиво: с чего же еще можно так обильно потеть?

—' Так уж и нечего?

— Нечего, — Элеонора встала, подошла к окну, в который раз осмотрела участок. Ярко-зеленая трава, обложенные кварцем клумбы роз и чучела нескольких африканских животных — жирафа, двух зебр и огромного нильского крокодила — трофеи удачных охот хозяина в Африке. Очевидно, оттуда же были живописные скульптуры божков на деревянных столбах, поверхность которых изрезана искусными узорами.

«Какая благодать», — подумала Элеонора. Она давно обратила внимание на то, как часто место преступления кажется неправдоподобно мирным, уютным, находящимся далеко в стороне от жизненных невзгод и перипетий бурного бытия.

— По-прежнему нечего? — прервал размышления миссис Уайтлоу любопытный и смешной в своем мешковатом и нелепом штатском костюме, истекающий потом Харт.

— По-прежнему. — Элеонора повернулась и почему-то посмотрела на запущенные руки Джоунса: в цыпках, ссадинах, с ужасными обгрызенными ногтями.

— Вот что, миссис Уайтлоу, — вполне приветливо и даже с отеческими нотками сказал начальник полиции, — зайдите как-нибудь на досуге в участок. Потолкуем. Расскажу о нашем Роктауне. Я здесь живу давно, меня охотно информируют как любители, так и профессионалы. Естественно, я знаю кое-что, чего вам не узнать, будь вы и семи пядей во лбу. Я не скрытный, в отличпе от вас. Если смогу помочь, буду только рад.

Элеонора была приятно удивлена: наверное, сказалась усталость, когда она решила, что в голосе Харта слышна издевка. Обыкновенная усталость — с утра на ногах. А он совсем даже ничего, этот Харт. Ну, потеет. Ну, толстый. Не очень опрятный. Ну и что? Она подошла к столу, налила воды в стакан, из которого пил Харт, придвинула капитану.

— Непременно зайду, мистер Харт. Немного разберусь в том, что здесь творится, и к вам с визитом, — она сделала неопределенный жест рукой.

Харт откланялся, у Джоунса в глотке что-то проклокота-ло вместо прощания, и полиция Роктауна, оставив половину содовой в бутылке и следы песка на безупречно чистом ковре коридора, удалилась.

— Ой! — вздохнула Лиззи. — Грязища! — И бросилась к пылесосу.

— Послушайте, Лиззи! Почему вы не сказали, что был звонок по телефону? Про выстрел сказали, а про звонок нет. Почему?

Девушка опустила глаза и сбивчиво заговорила:

— Видите ли… Я… то есть он… Я хочу сказать, я не хотела звать Марио^v к телефону. Я хотела, чтобы он побыл здесь подольше.

— А разве звонили ему?

— Я не знаю кому, но могли и ему.

— Ему звонят в этот дом? Звонят вашему дружку?

— Звонит миссис Лоу. Они, они… — девушка замялась.

— Миссис Лоу? Звонит вашему Марио? Они знакомы? У них какие-то дела?

— Нет у них дел. Тут все сложнее. В общем, не могу я вам этого объяснить. Но ужасная история с мистером Лоу здесь ни при чем, поверьте, совершенно ни при чем.

— Почему же вы пе сказали о телефонном звонке?

— Не хотела, чтобы Марио узнал. Скажи я вам о звонке — он бы понял, что я слышала звонок, а ему не сказала, не позвала его. А он очень обидчивый. Очень, понимаете? Он незаконный сын… одной богатой женщины… — К концу

запальчивой тирады силы, очевидно, оставили ее и, почти неслышно сказав: — А я, а я очень люблю его, — опа села на табуретку из неоструганного дерева и расплакалась.

«Параличи, выстрелы, крики, стареющие львицы, обидчивый Марио, слезы его возлюбленной! Пожалуй, нужна передышка», — с раздражением подумала Элеонора, а вслух сказала:

— Я пойду поброжу по городу, а вы успокойтесь. Вернусь — поговорим. Только прошу, ничего не скрывайте, ничего. Это прежде всего в ваших интересах: я имею в виду и вас, и вашего обидчпвого Марио. Я тоже обидчива, но… Главное в жизни — не лгать, а заврешься, пиши — пропало.

Лиззи подняла полные слез глаза и, доверчиво глядя на миссис Уайтлоу, прошептала:

— Так же всегда говорил и-мистер Дэвид. Он еще говорил: «Самыми страшными злодеями всегда выглядят честные люди, потому что они никогда не лгут. Для среднего же человека, — говорил он, — не погрязший во лжи ближний — зрелище анормальное, непонятное. А все непонятное — страшно». Так говорил мистер Лоу. И смеялся…

Элеонора посмотрела на свои туфли — предмет ее гордости уже более года, на чулки — чуть более темные, чем следовало бы, и, пеудовлетворенная результатами осмотра, направилась к дверям.

— Надеюсь, собачки не спущены?

— Если бы собачки были спущены, от мистера Харта не осталось бы даже платка.

— Почему только от Харта, а от Джоунса? — поинтересовалась Элеонора.

— На Джоунса даже собаки не польстились бы, — Лиззи уже пришла в себя, хотя слезы еще текли из озорных глаз.

Говоря «поброжу по городу», миссис Уайтлоу подразумевала неспешную поездку на своей «хонде» — несколько кургузой, по выносливой машинке, к которой она, что, в общем, типично для жителя большого современного города, относилась как к живому существу. Она, будто на собственном теле, болезненно переносила каждую царапину, появлявшуюся на блестящем серебристом покрытии автомобиля. А уж если, не дай бог, обнаруживала вмятинку, которой, при ее-то водительской осторожности, неоткуда было и взяться, страданий хватало не на один день.

Солнце пекло нещадно. Улицы Роктауна были пустынны, жалюзи на окнах многочисленных контор в центре городка

спущены, и лишь из глубины полутемных баров иногда доносилась тихая музыка или легкий перезвон бокалов. От ярко-желтой, с зеленой вывеской, чистенькой бензоколонки пахло бензином. Элеонора с детства полюбила этот запах, ни на что не похожий, волновавший возможностями поездки в далекие, неизведанные места, в которых живут незнакомые и наверняка счастливые люди. Потом, когда Элеонора стала старше, она поняла, что бензин, залитый в бак автомобиля, действительно может перенести в неизвестный город или даже в соседнюю страну, но найти там счастливых людей не проще, чем на соседней улице или даже в соседнем доме твоего родного города.

Все маленькие сонные городки похожи друг на друга, особенно в такую жару. Люди еще вносят некоторое разнообразие, когда, лениво передвигая ватные ноги, появляются на улице, а если их нет, то, кажется, одной рукой по единому проекту построены бесчисленные, похожие как близнецы городские центры с устремленными от них прямыми улицами. Они лежат в тысячах миль один от другого, но ни расстояния, ни изменения климата, ни бесплодные усилия энергичных индивидуумов не вносят в их облик ни малейшего разнообразия. Аккуратные садики, со вкусом выкрашенные дома, обилие цветов и сплошные седые головы — в окнах, в автомобилях, в барах — головы, которые неподвижны, и никогда точно нельзя сказать, увидишь ли ты этого человека завтра. Если бы сейчас чья-то огромная рука сняла крыши уютных коттеджей или архитектурно совершенных бунгало, то в них, как личинки в муравейнике, забившиеся по прохладным углам, стали бы видны темные фигурки, спасающиеся от дневной жары. Они все сделали в своей жизни, заработали все деньги, которые только могли заработать, и сейчас, сидя в своих маленьких крепостях, думают о том, что жизнь скоротечна, дети неблагодарны, а любовь преходяща и вообще нет ничего, стоящего бесконечных мук бцтвы за успех. С возрастом им не открылась какая-либо особая мудрость. Нет. С возрастом они смогли лишь увериться, что отмеренный им срок стал меньше, а утешало только то, что неизвестно точно, сколько именно от этого срока осталось.

Элеонора припарковала машину близ небольшого кафе. На противоположной стороне улицы она увидела вывеску местной полиции — вотчины Харта. Это было деревянное строение в стиле фахверк, казалось бы, перенесенное сюда из глубин бюргерской Германии. Положенные крест-накрест перекладины выкрашены в красный цвет, а сам дом обшит

гладко выструганными досками. В таком доме, скорее всего, можно было рассчитывать найти постоялый двор времен шиллеровских разбойников, а никак не полицию маленького богатого городка в Новом Свете.

Миссис Уайтлоу прошла в кафе. Обслужили быстро, и, когда она выходила из уютного тихого зала, в котором кроме нее сидело только двое седоголовых мужчин (из тех, что никогда не разговаривают между собой, а с другой стороны, считают не совсем приличным выпить стаканчик в одиночку), на улице как будто ничего не, изменилось, словно на экране застыл кадр фильма, состоящего из единственной сцены: улица, дом, серебристый автомобиль, покрытые пылью кроны деревьев, витрины провинциальных магазинчиков, что ломятся от никому не нужной чепухи, блестящей и завернутой в бумагу с самыми невероятными рисунками.

Однако изменения произошли. В дверях полиции невозмутимо стоял Джоунс и смотрел на миссис Уайтлоу так же, как он смотрел на Лиззи, — наверное, по-другому Джоунс просто не умел смотреть на женщин. Почему-то в этот момент Элеонора поняла, что он никакой не бабник, а несчастный, никому не нужный мужик, из тех, что умирают, так и не узнав настоящей привязанности. Он не имел ничего и никого, и единственная роскошь, которую он мог себе позволить, как раз и заключалась в этом откровенно изучающем, а вовсе не порочном взгляде, скорее призванном ответить на вечно мучивший Джоунса вопрос: могла бы быть счастлива со мной такая женщина?

На стекле автомобиля Элеоноры была приклеена какая-то бумажка. Миссис Уайтлоу подошла ближе, положила левую руку на капот, правой отодрала вырезанную из газеты заметку, внизу которой красовалось выведенное размашистым почерком: «С приветом! Харт». В заметке было написано: «Французский центр документации и информации по страхованию, использовав данные страховых компаний, министерства юстиции, жандармерии, травматологического госпиталя Гарше и специальной группы психологов, составил портрет-робот идеального водителя. Им оказалась женщина тридцати лет, замужняя, любящая домашнее хозяйство, имеющая стаж вождения машины не менее десяти лет, предпочитающая малолитражные автомобили».

Смешной этот Харт. Откуда ему знать, что она не замужем, а в остальном нарисовал точный психологический портрет коллеги, как он говорит, и нарисовал не распинаясь, не захлебываясь в потоке слов, а лишь приклеив малюсенький

клочок газеты. Снизу к заметке была подколота еще одна бумажка; миссис Уайтлоу отогнула ее и увидела квитанцию на уплату штрафа за стоянку в неположенном месте. Она подняла голову и прямо над машиной увидела знак «Стоянка запрещена». Первый раз за сегодняшний день Элеоноре стало легко. Капитан Харт — человек с чувством юмора: штрафует идеального водителя в двух шагах от полиции. Молодец. Даже если он подлец, то не безнадежный, раз способен оценить. смешное.

Элеонора взглянула на Джоунса, солнце падало прямо на его лошадиное лицо с вывернутыми губами. Он или улыбался, или закрывал глаза от слепящих лучей — понять было невозможно. Во всяком случае, настроение миссис Уайтлоу улучшилось, и она дала себе слово непременно посетить Харта в ближайшее время.

— Почему ты замолчал? — Наташа приподнялась на локтях.

— Устал. Есть хочу.

Есть я захотел в тот момент, когда моих ноздрей достиг запах вареной кукурузы. В двух шагах от нас остановилась женщина мафусаилова возраста. Она поставила на песок огромную корзину, сплетенную из бурых ивовых прутьев, сняла прикрывавшие ее тряпицы, и повалил пахучий пар.

— Почем початок, мамаша? — крикнул кто-то.

— Рубль, — с достоинством ответила кукурузная коммер-сантка и достала баночку с солью, как бы говоря: рубль — с солью, так что, посудите сами, соль вам достается практически бесплатно.

Наташа купила два початка и теперь, натирая их янтарные спины солью, заглядывала мне в глаза:

— Ну, еще давай! Рассказывай! Ну, пожалуйста! — Я молчал. Она принялась за кукурузу. — Ты больше ничего не придумал? — жуя и разыгрывая разочарование, шептала она. — Ничего не придумал. Ничего! Ничего! Кризис жанра, кризис жанра! — Она дурачилась и размахивала обгрызенным початком, как бутафорским мечом, потом ткнула меня в живот (я изобразил смертные муки) и тихонько пропела — «Ничего, ничего, ничего не осталось от жизни моей, ты измучила душу мою, погубила ты сердце любовью своей»… Пошли купаться! — крикнула она и побежала, высоко и чуть в стороны вскидывая ноги.

День оказался хоть и долгим, но не докучливым.

Проснулись мы рано, когда солнце отраженно заиграло на блещущем лаком полу нашей угловой комнаты.

— Быстро, быстро, быстро! — подгоняла меня Наташа. — Быстро зарядку, быстро купание, быстро-быстро завтрак. Сегодня возьмем лежаки — и рассказывать.

Утро пролетело в маршевом темпе, около десяти мы лежали на застеленных махровыми полотенцами лежаках.

— Придумал что-нибудь? — Она сильно сжала кисть моей руки.

— Я ничего не придумываю. Так было, я это знаю, и не спрашивай — откуда. Знаю, и все. Честное слово, обижусь, если еще раз спросишь: ну что, придумал дальше?

Джоунс в последний раз с тоской и вызовом посмотрел на Элеонору и скрылся в дверном проеме. И Харт поглядывал на нее из темноты кабинета, но думал о Лиджо. ⁴

Марио Лиджо. Не так-то просто рассказывать об этом итальянце. Дело в том, что он появился в Роктауне чуть более года назад. И только досужий аналитик, любящий' сопоставлять далекие друг от друга факты, мог обратить внимание на

то, что обосновался он в городке сразу после приезда Розалин Лоу из Европы, где она отдыхала на Лазурном берегу. Капитан Харт обратил на это внимание: и как было не обратить, когда он знал в лицо буквально всех в городке и, если даже чья-либо внучка заболевала, никогда не забывал справиться о ее здоровье, а частенько и передать сладостей. С военных лет Харт навсегда проникся верой в целительную силу плитки шоколада.

Харту нечего было гадать, кто такой Марио Лиджо. Ему было достаточно открыть досье и перелистать несколько страничек. Двадцать четыре года. Рост 192 см, сложение атлетическое, место рождения — калабрийская деревушка Реджо. Здесь были даже любезно пересланные французской полицией отпечатки всех десяти пальцев Марио, прикосновение которых, вскружило не одну женскую голову, вне зависимости от возраста, национальной принадлежности и вероисповедания их владелиц.

Начальник полиции лениво переворачивал страницы: специализируется на американках. Харт прекрасно представлял, что просто американки вряд ли интересуют па редкость красивого Марио Лиджо. Его могли интересовать только богатые американки, вольные распоряжаться своими деньгами, желательно вдовые и не утратившие женского инстинкта. Самой богатой, женщиной Роктауна, и к тому же вдовой, была мать Дэвида Лоу — Розалин. В материалах, пересланных французами, также говорилось: «Кличка «Казанова», обаятелен, умен, прекрасно играет в теннис, играет в любые карточные игры. Привлекался как фальшивомонетчик. Находился в поле зрения итальянской п французской полиции более восьми лет. Великолепный стрелок. Образование не более двух-трех классов, тем не менее владеет французским и немецким в пределах, необходимых для общения, английским владеет практически свободно».

В строке с грифом «Мотивы отъезда из Европы» было написано: «В момент переезда не преследовался. Предположительно, установил контакт с эмиссарами Нового Света и решил попробовать себя в более масштабных делах. Вероятно, будучи альфонсом-профессионалом, решил наконец сорвать крупный куш, в качестве объекта вымогательства избрав миссис Лоу». Возможно, что справедливы обе версии: начало более крупного дела и решающий шаг на пути достижения финансовой независимости (имеется в виду миссис Лоу и ее состояние).

Вот уже более года Марио Лиджо работал в похоронном

бюро. По сведениям людей Харта, ничем предосудительным не занимался и никаких контактов с преступным миром не имел. Инкриминировать ему можно было разве что одновременную связь и с Розалин Лоу, и с Лиззи Шо. Но поскольку Лиджо не был женат, а обе его избранницы не состояли в законных браках, то получалось, с точки зрения уголовной полиции, что поведение Марио Лиджо безупречно. Бог, разумеется, имел основания гневаться на Марио за некоторую беспорядочность связей, но у бога столько объектов для праведного гнева, что одному немудрено и затеряться среди других, и это удалось Марио Лиджо.

Всего этого Элеонора Уайтлоу не знала и смогла бы узнать, лишь нанеся визит начальнику полиции Роктауна. Однако она отогнала машину с места, на котором стоянка была запрещена, заглушила мотор и решила не торопясь обдумать ситуацию.

Если считать, что в доме не было посторонних, то можно было подозревать всех, кто там находился. А именно: Лиззи Шо, служанку, Марио Лиджо, ее дружка, и садовника. О садовнике она еще ничего не знала и только слышала от Лиззи, что именно он спускает с цепей догов мистера Лоу. Именно поэтому сейчас ее мысли были сосредоточены на садовнике. Если Лиззи она уже видела, о Марио Лиджо, по крайней мере, слышала из уст Лиззи, то садовник оставался почти бесплотной фигурой, без имени и лица. По вполне понятным причинам, в начале расследования ее всегда больше интересовали люди, о которых было меньше известно. Ничего странного, так и должно быть. Кажется, если о человеке ничего не известно, значит, он сам приложил к этому руку. А зачем? Не скрывает ли он чего-то? А если скрывает, то что?

Она включила мотор и медленно поехала вдоль тротуара, не обратив внимания на поглядывавшего на нее из окна Харта.

Таких роз Элеонора не видела никогда, так же как никогда не видела такого садовника. Почему-то она считала, что садовник — нечто среднее между добрым волшебником Санта-Клаусом и милым, добродушным, чуть чудаковатым старичкам, из тех, что всегда сидят на бульварах городов. Нет, садовник, который стоял перед ней, был совсем иным. На вид лет сорока пяти, аскет лицом и фигурой, а одет — как постоянный обитатель студенческого кампуса. И, что особенно привлекло Элеонору, он слегка прихрамывал, впрочем, заметнее, чем она. Поскольку они были товарищами по несчастью, она сразу и без обиняков спросила, почему он хромает/

Садовник сжимал огромные никелированные ножницы. Он обрезал несколько полуувядших роз, расправил стебли куста — и все это для того чтобы найти прекрасный бутон Элеоноре.

— Война, — глядя куда-то вдаль, ответил он. Потоги положил руку на огромную розу, еле касаясь ее сильными пальцами, как кладут руку на голову младенцу, и повторил: — Война…

Значит, ему по меньшей мере пятьдесят, и сейчас никто не смог бы убедить Элеонору, что этот человек готовил преступление;.ей казалось, что люди, после крови и окопов начавшие выращивать розы, сделали для себя какие-то чрезвычайно важные выводы.

— Я хотела бы поговорить с вами, — начала Элеонора.

— Понимаю. Мистера Лоу жалко, славный человек, несчастный, природа обрекла его хотеть гораздо больше, чем мочь.

— Скажите, Пит (так звали садовника), что произошло в тот вечер?

Они сели в маленькой ротонде, увитой плющом, он вытянул простреленную ногу, положил ножницы на столик с гнутыми ножками и медными шишками на углах и медленно заговорил:

— В тот вечер? В тот вечер не произошло ничего особенного. Вон два окна моей комнаты, — он показал на окна первого этажа, — из них я могу прекрасно видеть, кто приходит, кто уходит. В тот вечер, часов в семь или чуть позже, пришел ухажер нашей Лиззи. — От Элеоноры не укрылось пренебрежение, с которым садовник говорил о Марио Лиджо. — Часов около девяти или в самом начале десятого он ушел.

— Может быть, вы что-то перепутали, и это был не Ли-джо, или он ушел вовсе не в начале, десятого, а среди ночи?

Пит посмотрел на Элеонору — в его взгляде сквозили и симпатия, и предложение помощи — и тихо, так тихо, что шелест листьев в кронах деревьев сделал слова еле слышными, произнес:

— Я ничего не путаю. У меня сейчас такой период жизни, когда что-то путать было бы непозволительной роскошью.

Элеонора ничего не спросила про период — мало ли у кого какой период в жизни и почему, — но про себя раз и навсегда решила, что Пит принадлежит к породе так называемых надежных людей. Может, не бог весть как умен. Может. Может, не бог весть как хитер, удачлив, предприимчив. Может. Но всегда надежен, в любое время дня и ночи, в любую погоду. Природа выпускает таких людей в жизнь и в графе «предназначение» пишет: быть надежным.

— А что-нибудь еще? Может, все-таки было что-то необычное, не такое, как всегда?

Пит взял ножницы и стал аккуратно подстригать траву, зеленевшую в ротонде. Он случайно коснулся ноги Элеоноры и смущенно пробормотал: «Извините». Потом поднял голову, чуть подумал и, как бы делясь с ней своими предположениями, заметил:

— Машин в этот вечер было больше, чем всегда. Одна длинная два раза проезжала вдоль ограды. И в соседнем квартале, вот там, где к нашей территории примыкает дорога, тоже было больше машин.

— Что значит — больше?

— Не знаю, что значит. Просто у меня было такое ощущение, что машин больше, чем обычно.

— А выстрел вы слышали?

— Прекрасно: хозяйский «манлихер». Я вообще по звуку выстрела и калибр могу назвать. Не всегда, конечно, но часто не ошибаюсь. Например, когда Харт палит из своего армейского автоматического пистолета калибра одиннадцать, сорок три — я сразу узнаю его. Хотя, когда я воевал, таких пистолетов уже не было. — Он внезапно замолчал и многозначительно прибавил: — Но это еще далеко не все, что я слышал.

— Вы про выстрел?

— Да, про выстрел и еще про то, что после выстрела минут через десять, может чуть больше или чуть меньше, я услышал, как на малых оборотах, на самых малых, заработали двигатели двух автомобилей. Я выглянул в окно — ни на одной из примыкающих дорог не было видно ни света фар, ни габаритных огней, а двигатели работали, я даже слышал, как шуршали шины по гравию.

— Что вы хотите сказать? — Элеонора первый раз сегодня почувствовала легкое волнение, даже наклонилась к Питу, стараясь услышать его как можно лучше. Волосы скрыли ее лицо.

— Я хочу сказать, что через несколько минут после выстрела недалеко от нашего дома включили двигатели двух машин, а никаких огней видно не было. Значит, кто-то стре—

милея остаться незамеченным и совершенно неслышно улизнуть.

— Откуда?

— Откуда? Я не знаю — откуда, знаю только, что это было недалеко от нашего участка и почти сразу после выстрелов.

Элеонора откинула назад волосы.

— Нам это ничего не дает. Вы утверждаете, что на участок никто проникнуть не мог — собаки были спущены. Лиджо ушел из дома после девяти. Так? Так, — ответила она себе. — В три часа ночи, когда раздались выстрелы, в доме были только вы, Лиззи и сам Дэвид Лоу. Так? Так. Ну и что: какие-то две машины отъехали, не включая фар? Скорее всего, юнцы развлекались с подружками илп какой-нибудь подвыпивший водитель не хотел попасться на глаза ребятам Харта. Вот и все. Так?

— Не мне решать, так или не так. — Пит щелкнул ножницами. — Это ваша професспя, а моя — выращивать розы. — Он собрал в кучку срезанную траву, давая понять, что больше ему прибавить нечего.

День незаметно подошел к концу. В город вползал вечер. Элеоноре нужно было возвращаться домой, ее ждала маленькая Нэнси. „Они жили более чем в полутораста милях от Роктауна, в большом городе.

Когда она приступала к расследованию, в первый его день, особенно к концу, ее охватывала паника: полная неразбериха, абсолютная нелепость происходящего, отсутствие побудительных мотивов к совершению преступления у кого-либо из тех людей, кто так или иначе оказался причастным к событию.

Сначала надо разбить всех, кого она встретила сегодня, на приятных и неприятных. Конечно, такая классификация весьма спорна, но для себя она часто ею пользовалась в начале дела. С чего-то же надо начинать. К тому же бывший шеф, с сожалением отпуская ее с работы, говорил: «Женщина-сыщик встречается не часто, а раз так, вы должны научиться максимально использовать женскую интуицию в нашем деле, я подчеркиваю: именно женскую». Поэтому Элеонора делила всех, кого, она встретила сегодня, на плохих и хороших. Кроме того, в ее классификации существовали типы, которые в равной степени могли считаться как хорошими, так и плохими. К безусловно хорошим Элеонора отнесла садовника Пита, к безусловно плохим — миссис Розалин Лоу и Марио Лиджо, которого даже не видела. И наконец, к промежуточному типу она отнесла самого Харта и Лиззи Шо. Полицейский Джоунс вообще не был ею включен ни в какой тип, поскольку казался ей фигурой совершенно незначительной во всей этой истории.

Марио Лиджо сидел в бюро. Вдоль стен стояли крышки гробов, обитые изнутри самыми разными по цвету и. качеству материалами, точно отвечающими финансовым возможностям будущих покойников или их близких. Марио был расстроен, потому что ему с его делами никак не стоило оказываться вечером в доме, где ночью происходят, такие идиотские события. Конечно, его дурочка, как называл он про себя Лиззи Шо, скажет, что он ушел еще задолго до ночной пальбы. Но кто это подтвердит? А Лиззи никто не поверит, зная, в каких отношениях она с Марио. Толстый ублюдок Харт посадит его перед собой, раскроет бредни таких же легавых, как он — правда, с налетом гальской легкости, — и скажет: «Началось? Я предупреждал, Казанова, — это не Европа. Здесь тебя упекут в два счета, и никакие вздыхательницы не помогут. Нашему судье семьдесят два года, а когда он напяливает парик, то ему и все сто семьдесят можно дать. Самому младшему из присяжных окажется за шестьдесят, семья для них — святыня, так что на твою фигуру, вместе с твоими метр девяносто два, всем просто наплевать, а вот то, что ты, сукин сын, спишь с католичкой и морочишь ей голову — тебе зачтется. К тому же мистер Лоу — один из самых уважаемых людей Роктауна, в том смысле, что денег у него до черта. Теперь прикинь, если не удастся раскопать, кто же действительно приходил к Лоу в три часа ночи, то кого-то же надо будет наказать, и этим кем-т о будешь ты. И именно потому, что приперся в дом Лоу в злополучный вечер. Не сделай ты этого — виноватого, как всегда, стали бы искать цветом кожи потемнее, а так уж, извини, наш. гордый латинянин».

Лиджо встал, прислонил лежащую на полу крышку к стене. Теперь у шероховатой тусклой стены стоял арсенал из семи крышек, которыми можно было прикрыть грехи многогрешных жителей Роктауна, отправляющихся в последний путь.

Самое скверное, что в этом чертовом городишке у него не было друзей, к которым можно обратиться за помощью. Никто не стал бы запугивать кого-либо ради него, Лиджо, никто не стал бы брать деньги, которые в принципе здесь

берут, как и везде, но он, Марио, не знал, сколько, кому и как здесь следует давать. Недаром один из друзей говорил ему перед отъездом: «Не суйся туда! У них там свои правила, и нам их ни черта не понять до самой смерти. Клянусь девой Марией!»

Единственный человек, с кем можно быть откровенным и то в известных пределах, — Розалин Лоу. Они познакомились более года назад, когда Розалин отдыхала в Европе. К тому времени Лиджо сильно устал от приключений, а его обожательницы стали значительно прижимистее, особенно в заключительной фазе романа. Друзья объяснили это, с одной стороны, инфляцией — они с гордостью произносили звучное слово, не сходящее со страниц газет, с другой стороны, полчищами черноглазых мальчиков, оливковой кожей и фигурами никак не уступающих Лиджо, но обладающих явным преимуществом — им по семнадцать, в то время как Марио уже перевалило за двадцать четыре. Один из его ближайших друзей, тоже альфонс-профессионал, говорил: «В нашем деле еще сложнее, чем бабам. У тех хоть есть косметика, а нам что делать? Да еще пей и кури с этими курвами до одурения».

Поэтому, когда появилась Розалин Лоу, Лиджо решил сделать решающий шаг. Он удачно симулировал влюбленность: в конце концов, от естественности игры зависело его будущее. Миссис Лоу вначале отнеслась с должной осторожностью к обожанию Лиджо — ей было далеко не двадцать, и она далеко не в первый раз отдыхала на знойном Лазурном берегу. Но, по-видимому, каждой женщине свойственно ошибаться относительно тех чувств, которые она может вызвать у мужчины. Прекрасное заблуждение, иначе женщины были бы попросту невыносимы.

Миссис Лоу рассчитывала пробыть в Европе не более месяца, а пробыла более двух. В письмах к сыну, а общаться с ним на расстоянии было единственной обязанностью, которую она свято выполняла, она писала:

«Мой мальчик!

Если бы ты знал, как я волнуюсь, оставляя тебя одногона длительный срок. Думаю о тебе постоянно. Не слишком ли ты растрачиваешь себя? Поверь, мишура светской жизни, попойки и кутежи не стоят и минуты утренней прогулки, когда идешь по песчаным дорожкам, вверху шумят сосны», и время от времени слышен глухой стук шишки, падающей на сырую землю. Давно ли последний раз ты совершал такую прогулку? Прости, но мне кажется, давно. (Про шишки

и сосны миссис Лоу бессовестно списала из какой-то книжечки, которая попалась ей на глаза. Она никогда ле ленилась казаться лучше и тоньше, чем была па самом деле. Зато дальше шел текст, знакомство с которым не вызывает пи малейших сомнений в авторстве Розалин.) Как твои дела? Я говорила с моим адвокатом, и он сообщил, что акции, в которые мы вложили окрло ста восьмидесяти тысяч прошлым летом, стремительно пошли в гору. Это хорошо! Я просила бы тебя, чтобы Пит в один из дней, когда он не будет в отлучке, привел в порядок мои цветы, особенно оранжерейку с тигровыми орхидеями. Ты знаешь, как я их люблю и как расстроилась бы, случись с ними неприятность. К тому же, если ты помнишь, я заплатила за них кучу денег.

Твоя мама проводит целые дни в тщетных попытках поправить пошатнувшееся здоровье. Бесконечные процедуры измотали меня вконец. (Если допустить, что, когда миссис Лоу выводила фразу о процедурах, измотавших ее вконец, через плечо заглянул Марио Лиджо, вот уж посмеялся он, наверное.)

Если тебе попадутся на глаза такие же выгодные акции, как прошлым летом, пожалуйста, не забудь маму. Я была бы очень тебе признательна за, деньги — те, которые я взяла, кончаются, а лечение чрезвычайно подорожало.

Любишь ли ты меня по-прежнему?

Мама».

Дэвид Лоу не любил писать. Но почта регулярно пересылала в Европу его телеграммы примерно такого содержания: «Да, люблю»; или: «Деньги выслал»; или: «Не жалей ничего для лечения»; или: «Будь осторожна с солнцем и вообще», и так далее в том же духе — у него было свое, собственное, представление о сыновних обязанностях.

Дэвид выслал деньги, как просила мама, но и они кончились, вернее, кончались с неотвратимостью, и тогда Розалин предложила Лиджо поехать в Роктаун. «Устрою тебя на приличное место, я даже знаю, на какое, — сказала она, — а там посмотрим». Поскольку жизненным кредо Лиджо именно служили слова «а там посмотрим», он довольно благосклонно принял предложение миссис Лоу.

Вот почему сейчас он сидел в похоронном бюро и в который раз чертыхался из-за того, что оказался вчера вечером в проклятом особняке.

Он здорово запутался. Прошел уже год, а надежды на получение, денег были так же призрачны, как в начале путешествия в Роктаун. Единственно, чего он достиг, — полного, даже неправдоподобно полного контроля над миссис Лоу. Он мог заставить ее сделать все, что угодно, но выжать долгожданные деньги не удавалось: миссис Лоу была невероятно скупа, ее. траты в Роктауне не превышали содержания скромной вдовы, не только никогда не развлекавшейся на Лазурном берегу, но даже не подозревающей о его существовании. Хотя Розалин вовсе не устраивала роль скромницы, совсем наоборот. И тут-то начинались все сложности семьи Лоу.

Отношения Марио с Лиззи Шо тоже были довольно странными. Любил ли он ее? Ну, это уж точно: нет! Таи, неплохо относился, иногда даже более чем неплохо, но в такие моменты одергивал себя. Семейная идиллия никак не входила в его планы. Зато роман с Лиззи был выгоден для него с нескольких точек зрения. Во-первых, он мог наблюдать изнутри за отношениями матери и сына: он понял, даже скорее почувствовал, что его личное благополучие в немалой степени зависит от причудливой игры, в которой участвовала эта пара. Во-вторых, он мог информировать миссис Лоу о том, про происходит в доме сына. Сын не очень-то откровенничал с матерью. Она, напротив, сгорала от любопытства, и_г похоже, вовсе не праздного, но информировать её Лиджо предпочитал в тех случаях и так, чтобы информация, как будто бескорыстная, служила прежде всего его интересам. Он мог, например, сказать, безразлично глядя в потолок: «Любовница мистера Дэвида не вылезает из его дома, она все время торчит там. Мне кажется, мистер Лоу очень привязан к ней, они обмениваются такими взглядами, такими. л Марио умолкал и выжидательно смотрел на миссис Лоу, та кипела от негодования. Мало того что она всю жизнь вынуждена, просить подачки у сына, так теперь, на закате дней, появляется эта, эта, — она содрогалась, стараясь подобрать возможно более оскорбительное прозвище, — эта беспутная лахудра, эта грудастая бестия и прибирает все к рукам. А сын куда смотрит? Тряпка! Ну уж нет! Не будь она Розалин Лоу, если этой сучке достанется хоть один дайм!..

Как начались их встречи с Лиззи? Однажды Роз — так Марио называл стареющую, львицу, разыгрывая самые убедительные спектакли любви, — однажды Роз сказала: «Любовь моя! (Будучи женщиной черствой, безжалостной, но безусловно чувственной, она нередко впадала в патетику.) Если ты не заведешь себе подружку твоего возраста — это

станет подозрительным, город у нас маленький, и свинья Харт начнет совать нос куда не следует. (Харта она возненавидела сразу же как человека, знающего самые тайные подробности ее биографии. Тем более не хотелось, чтобы всюду влезающий Харт заинтересовался ее молодым любовником.) Поверь, любовь моя, мне не легко самой, толкать тебя в чьи-то объятия. Что делать? Ради тебя и твоего спокойствия я готова поступиться многим».

Говоря это, миссис Лоу думала совершенно о другом. Ей казалось, что появление молодой девушки у Марио Лиджо несколько ослабпт его натиск на бюджет Розалин. Он требовал, чтобы их отношения были как-то легализованы или, по крайней мере, ему были даны какие-то финансовые гарантии. К легализации миссис Лоу не стремилась — ее вполне устраивали существующие отношения, а что касается гарантий… Узнай Дэвид о запоздалой и роковой страсти мамаши, вряд ли он открыл бы ей доступ к деньгам, раз и раньше этого не делал. Последнее время Марио стал нестерпим, и ей пришлось признаться, что их благополучие зависит от Дэвида. Лиджо искренне возмутился, бегал по комнате, с экспансивностью чистокровного южанина размахивал руками. «Идиот, идиот!» — повторял он.

Конечно, миссис Лоу могла бы спросить: а как же наша любовь? К счастью, она была не настолько глупа, чтобы задавать такие нелепые вопросы, будучи на тридцать с лишним лет старше своего любовника.

В этот момент в участке Харт вертел в руках газету, на одной пз полос которой крупным, бьющим по глазам шрифтом было набрано: «Геронтофилия: что это такое?»

«Любовь к старикам — полнейшая глупость», — ответил себе Харт, швырнул газету в корзину, повернулся к Джоунсу и спросил: у

— Значит, она засмеялась, когда нашла мою записку и штраф? Это хорошо. Вообще симпатичная бабенка. Только не понимаю, зачем даме с милой рожицей ловить преступников? Я бы лично с такими волосами, как у нее, не вылезал из пеньюаров, — и он тронул на макушке место, где вообще не было никаких волос. — А ты как думаешь?

— Угу, — кивнул Джоунс. В чем в чем, а в многословии его обвинить было нельзя. Самыми длинными фразами, хоть когда-либо покидавшими уста Джоунса, были: «Пожалуй, вы правы, сэр», или: «Я так не думаю, сэр». С их помощью

Джоунс умудрялся поддерживать беседы любой сложности, даже с налетом аналитичности.

— Скверная история приключилась с мистером Лоу? — Капитан достал любимый пистолет калибра 11,43 мм и повертел в руках.

— Пожалуй, вы правы, сэр.

Харт два раза двинул затвором пистолета взад-вперед, чтобы проверить, не остался ли в патроннике патрон, потом загнал в рукоятку матово отсвечивающую обойму и протер пистолет платком, которым минуту назад вытирал шею.

— Прекрасная штука! А?

— Пожалуй, вы правы, сэр.

— Вот что, поди-ка организуй малые стрельбы — я отдохну чуть-чуть.

Когда Джоунс ставил восемь банок, представление называлось малые стрельбы, когда двенадцать — большие маневры. Все же есть свои прелести в маленьком городе: здесь можно делать вещи, о которых и думать нельзя в больших городах.

Джоунс ответил не сразу, он пошевелил губами и сказал:

— Пожалуй, вы правы, сэр.

Не следует делать вывод, что Джоунс был недалеким человеком, вовсе нет. Обратим внимание, на все вопросы Харта он ответил, и ответил по существу. С неглупым человеком можно плодотворно общаться, даже если он говорит только «да» или «нет». Вся штука заключается в том, чтобы точно знать, когда нужно говорить «да», а когда «нет».

Харт вернулся со двора, излучая довольство. Еще бы! Из восьми банок, поставленных во дворе Джоунсом, Харт продырявил все восемь. Странная вещь: в армии Харт не любил стрелять, а дома ни от чего другого не получал такого удовольствия. Капитан сел за стол и жестом предложил Джоунсу присесть.

— Кто мог сделать такую гадость с Лоу? — Харт замолчал, потом добавил: — Может быть, кто-нибудь из его близких?

— Я так не думаю, сэр. — Джоунс был невозмутим.

— Я тоже так не думаю, — согласился Харт, — но хоть для приличия мы же должны кого-то подозревать.

— Пожалуй, вы правы, сэр, — подтвердил соображения начальника Джоунс.

И Харт, и Джоунс прекрасно знали всех или почти всех, кто жил в Роктауне, а уж для уважаемых граждан начальник полиции и его помощник могли б стать официальными биографами, несмотря на то что ломать шапку им приходилось перед многими.

— Нарисую-ка я схему, и мы помозгуем, что к чему.

Джоунс кивнул, он знал, что его начальник любит, ана-лпзируя какпе-лпбо ситуации, пользоваться бумагой.

Харт достал большой альбом, вырвал упругий лист шероховатой бумаги, взял тонко отточенный карандаш и в центре листа нарисовал большой круг…

Элеонора вернулась домой ровно в восемь вечера. Нэнси, смешное конопатое создание шести лет, бросилось ей на шею. Чуть в отдалении стояла девушка-негритянка, которая неизменно состояла при девочке во время частых и длительных поездок Элеоноры: отводила в школу и забирала домой, кормила, купала, развлекала…

— Я свободна? — спросила она.

— Разумеется, — Элеонора дружелюбно кивнула и подумала: «Как хорошо делать в жизни нечто такое, чтобы можно было в один, прекрасный момент спросить: я свободна? И, получив утвердительный ответ, сразу выкинуть все из головы».

У нее — хорошо это или плоха — совершенно другая работа. Ее работа вовсе не кончилась, как только она захлопнула дверцу автомобиля, что привез ее из Роктауна домой, к дочке. Напротив — все впереди. Ее работа начнется ночью, когда она ляжет в постель, вытянет ноги, уставшие за день бесконечной беготни по изнывающему от жары городку. Ее работа не прекратится, даже когда она будет прислушиваться к мерному дыханию Нэнси, доносящемуся из соседней комнаты. Ее работа…

Все эти Лоу-, Харты, садовники, служанки и неотразимые ухажеры с неистребимым налетом провинции — все они соберутся вокруг нее. Соберутся ночью, гримасничая и хохоча. Они будут выкрикивать: «Ну, кто из нас? Кто? Догадайся! Ты же — Элеонора Уайтлоу, почти знаменитость. Так кто же? Не скажешь кто, не получишь денег! А если не получишь денег, на что жить тебе и твоей дочке? На что? Вот видишь, мы спрашиваем: кто? кто был в комнате Лоу? А получается: на что? на что ты будешь жить?»

— Мама! Ты мне что-нибудь купила? — спросила маленькая Нэнси.

Элеонора посмотрела на нее. Поразительное сходство с

отцом, особенно глаза: казалось, они попросту перепрыгнули с. его лица на лицо дочери… Лукавые, светлые, искрящиеся весельем и надеждой…

— Конечно. — Миссис Уайтлоу привлекла дочку к себе. — Купила, купила. Если я однажды чего-нибудь не куплю тебе, ты меня домой не пустишь: придется ночевать в скверике.

— Придется ночевать в скверике, — повторила Нэнси, закрыла глаза, послюнявила пальчик, дотронулась им до лица матери — таким у них был условный знак поцелуя — и, широко раскрыв глаза, выкрикнула: — Не придется тебе ночевать в скверике! Будешь спать дома! Я не разрешаю шататься по скверам ночью!

Элеонора слишком устала за сегодняшний день, ее хватило только на то, чтобы тихо спросить: почему?

— Потому что я тебя люблю, а по скверикам ходят всякие дядьки, которых ты ловишь, и убивают всех подряд.

Они поужинали. Элеонора постелила дочке, пожелала увидеть хороший сон, поцеловала в лобик и вышла, чуть прикрыв дверь. Только она успела лечь, как перед ней замаячил грузный Харт и, вытирая шею огромным платком, вкрадчиво сказал: «Обязательно завтра зайдите ко мне. Иначе вам многое не понять». Садовник Пит прихромал вслед за ним и сразу выпалил: «Много машин было. Понимаете? Много машин». Потом появилась Розалин Лоу, она была, как всегда, холодна и виртуозно владела бровями: «Я очень люблю своего сына, милочка. Очень! Вот в чем дело». Затем появился Джоунс и совершенно неожиданно предложил, кивнув на миссис Лоу: «Ее надо отправить в бровячий цирк», — и, заметив недоумение Элеоноры, пояснил, что бровячий цирк — это цирк, в котором двигают бровями. «Пока, ребята, я сплю», — лениво подумала Элеонора.

Солнце светит в комнату. Теплые пятна лежат на одеяле девочки, которое сбилось у ног, а рубашка, наоборот, задралась к самой шее. Миссис Уайтлоу, уже одетая, склонилась над кроваткой, она целует девочку и, выходя из квартиры, шепотом говорит девушке-няне:

— Пожалуйста, погуляйте сегодня подольше: по-моему, она бледненькая последнее время.

— Вы так считаете? — спрашивает девушка, впрочем не желая досадить Элеоноре, а просто искренне интересуясь мнением хозяйки.

Элеонора все понимает и, уже стоя в дверях, дружелюбно отвечает:

— К сожалению…

Дверь захлопывается, и ее маленькая дочка еще один день проведет одна, спрашивая через каждый час после школы, а иногда и чаще: когда же мама вернется наконец? «Бе-зо-бра-зие!» — добавляет она, мастерски копируя бабушку.

Когда показались окраины Роктауна, солнце палило вовсю, так же как вчера, а может, и еще сильнее. Элеонора остановила машину почти там же, где вчера ее оштрафовали, но уже вне пределов действия запрета. Осмотрела себя в зеркальце заднего вида, поправила волосы и направилась к белой распахнутой настежь двери полиции. В проеме, как и вчера, стоял Джоунс и, казалось, дымился от безделья, все так же беззастенчиво рассматривая Элеонору. Но поскольку она объяснила лричины повышенного внимания к женщинам тонкостью его натуры, вчерашней неприязни не осталось. Она дружелюбно спросила:

— Вас, кажется, зовут Джоунс?

Он тяжело задышал, стараясь побороть смущение, спрятал неухоженные руки за спину и неуклюже пробормотал:

— Пожалуй, вы правы, мисс.

— Не мисс, а миссис.

— Извините, я ничего такого не имел в виду, — еле слышно прошелестел Джоунс и еще больше покраснел.

— Я — миссис Уайтлоу. — Элеонора пребывала еще в том возрасте, когда явное смущение мужчин почему-то доставляет удовольствие, даже если эти мужчины вам совершенно не интересны. — Ваш шеф, мистер Харт, на месте?

К этому моменту Джоунс уже взял себя в руки и членораздельно ответил:

— Полагаю, на месте, миссис Уайтлоу.

Элеонора попросила проводить ее. Джоунс пропустил гостью перед собой, потом догадался, что, шествуя позади, ему не проводить Элеонору в полном смысле этого слова, продвинулся вперед, вжимаясь в стенку так, чтобы и на секунду не задеть плечом или локтем. Они прошли по неширокому коридору. В одной из раскрытых дверей были видны небольшие шкафчики-раздевалки, как в бассейне. В них висела одежда полицейских, которые приезжали на работу в штатском и только в этой комнате напяливали на себя форму и необходимые причиндалы. «Если не знать Джоунса в лицо, а видеть его спину, то он может даже понравиться, — миссис Уайтлоу, рассматривая широкие плечи и хорошо посаженную голову полицейского, поймала себя на этой мысли и усмехнулась. — Все мы любим подсматривать друг за другом, — только некоторые, как я, делают это исподтишка, а другие совершенно открыто. И неизвестно, что лучше».

Джоунс резко остановился, распахнул дверь, и Элеонора увидела Харта. Капитан сидел за массивным столом, заваленным пивными банками, какими-то бумажками-п конечно же платками самых различных расцветок и размеров. Платки были страстью Харта: один болтался на шее, другой торчал из кармана форменной рубашки, третий, пе тот, что вчера, но тоже огромный и пестрый, он сжимал в руке.

Харт встал, загромыхал вертящимся креслом, широко раскинул руки и вместо приветствия сказал:

— О! Кто к нам пожаловал! Злостная нарушительница! Так я говорю, Джоунс?

— Я так не думаю, сэр, — совершенно серьезно ответил полицейский, который теперь поменялся местами с Элеонорой и разглядывал ее так же истово, как и всегда и всех представительниц противоположного пола.

— Садитесь! Садитесь сюда. — Харт был само радушие. Элеонора присела на кончик видавшего виды стула, она надеялась, что именно здесь получит ответ на многие вопросы, которые еще вчера ставили ее в тупик. — Я рад, миссис Уайтлоу, что, несмотря на занятость и, как бы это сказать, некоторую популярность — не обижайтесь, здоровую популярность, — которая, как ни крути, так часто портит людей, вы нашли время навестить меня. Обычно полиция и частные детективы недолюбливают друг друга. — Он хитро прищурился. — А вы часто видели двух людей, зарабатывающих себе на хлеб одинаковым способом и еще умудряющихся быть в ладах? Разве что мы с Джоунсом? — Он подмигнул помощнику. — Да вот и с вами хотелось бы ладить. Не против?

— Я — за, — поддержала Элеонора. «Не прост Харт: гибок, умен, и никак нельзя сказать, что его преувеличенная любезность без тени корысти».

— Бедный мистер Лоу. Страшная неприятность. Но, — Харт с усмешкой погладил брюхо, — все мы стареем. Увы! — Он с сожалением осмотрел себя и привычным жестом дотронулся до макушки. — Для нас, я имею в виду для полиции, происшедшее интереса не представляет. Обычное дело. Паралич. Правда, мистер Лоу не стар. Чуть за сорок. Что поделаешь? Болезни молодеют, черт их дери. Да, молодеют, а мы стареем. — Он вытер шею, тоскливо посмотрел на банки из-под пива и, перехватив взгляд Элеоноры, заметил — Банки

пустые. Стрелял вчера. Видите? — Харт протянул миссис Уайтлоу ярко разрисованную банку с дыркой посередине. — Люблю пострелять. И мистер Лоу любил. Я лично к мистеру Лоу отношусь прохладно, как, впрочем, и он ко мне. — Капитан подбросил банку на ладони. — Я в параличах ничего по смыслю. Но почему человек, перед тем как его разбивает этот проклятый паралич, начинает палить из ружья, по могу попять. — Он замолчал и резким движением сбросил банки со стола. Пустые жестянки загрохотали. Элеонора вздрогнула. Джоунс не шелохнулся. — Извините! Не могу!

Осталось не совсем ясным, к чему относится извинение, — то ли к банкам, так яростно сброшенным со стола, то ли к человеку, который, перед тем как его разбивает паралич, начинает палить из ружья.

Джоунс наклонился, невозмутимо собрал банки в большой бумажный пакет и вышел из кабинета. Капитан кивнул вслед:

— Толковый парень! Хоть и не подумаешь с виду. Нюх как у лисы. Вчера спрашиваю: «Что ты думаешь про все про это с мистером Лоу? Может быть, ты чего заметил в тот день?» Отвечает: «Машин много было в тот вечер». (Элеонора подобралась.) «Каких машин?» — спрашиваю. «Не наших, не городских — городские я по звуку мотора все узнаю». — «А сколько машин?» — уточняю. «Во всяком случае, две не наши, не городские машины были в Роктауне». Что я хочу этим сказать? Значит, было именно две машины, не три и не сто сорок восемь, а именно две. Все, что он говорит, — верняк, хотя к истории с Лоу, думаю, отношения не имеет.

Элеонора, вспомнив, слова садовника Пита о машинах в вечер, предшествовавший трагедии с Лоу, могла и должна была думадъ иначе.

Харт встал, подошел к окну. Несмотря на возраст и тучность, в нем оставалось что-то мальчишеское. Просто лукавый мальчик с седыми висками, подчеревком и толстыми ляжками мощных ног. Еще минута — и он перевернет чернильницу на тетрадь соседа или вытащит дохлую крысу из ранца самой очаровательной девочки класса, именно потому, что она задается и слишком рано поняла, что хороша. Капитан никакой крысы не вытащил и, вместо чернил на тетрадь, вылил в себя бутылку воды, которую достал из холодильника, потом вернулся к столу, по-хозяйски уселся в кресло и, вытянув ноги, продолжил:

— Для нас дело Лоу интереса не представляет — я уже говорил. Во-первых, пет состава преступления. Во-вторых, нам никто, я имею в виду из близких, ничего не заявил. Так что для пас вроде как и не случилось ничего. Но вас же пригласили? Пригласили. Значит, тут что-то не чисто, во всяком случае, с точки зрения мамаши, уважаемой гражданки города миссис Лоу. В общем, я голову ломать не собираюсь — мне за это никто не заплатит. Платить будут вам. Не подумайте, что меня это задевает. Ничуть. Наоборот, я хочу вам помочь. Л чем? — спросил я себя. Только одним. Пока — во всяком случае. Рассказать о семейке Лоу и еще кое о чем. Вот и все. А там уж сами делайте выводы, фильтруйте, отбрасывайте, сопоставляйте и прочее и прочее. Думаю, дело, скорее всего, семейиое. т— Он сжал губы, еще раз обтер шею платком и сквозь зубы бросил: — Жарища проклятия — мозги плавятся! А вы как? Пить не хотите?

— Я? Прекрасно. Меня жара не волнует, — Элеонора села глубже, немного покрутилась в поисках наиболее удобной позы и приготовилась слушать.

Харт расстегнул еще одну пуговицу, кончики шелкового платка вылезли наружу. Он повел неравный бой, стараясь спрятать их под рубашку, но они упорно вылезали. Капитан махнул рукой, виновато улыбнулся и начал:

— Это было бог зпает когда. Для вас те времена — скучища, нудная история. А я все помню, как сейчас. Шок депрессии, голодные на дорогах, банкротства, самоубийства пачками, каждый день, биржа в агонии, развал! И вдруг… за океаном — сильная личность. В Германии воцаряется порядок, И мы здесь изголодались по порядку и крутому парню наверху. Дальше пошло-поехало: аншлюс, Мюнхен и… все вспыхнуло. М-да… Я-то поселился здесь в пятидесятых. А накануне войны не было никакой миссис Розалин Лоу, а была мисс Ламсдорф, которую все студенты и солдаты вокруг таскали куда угодно и когда угодно. Я ее когда узнал — невзлюбил: вздорная бабенка и к тому же красивая. Сами понимаете, сочетание убийственное. В нашем городе был особняк мистера Лоу-старшего. Он приезжал сюда отдыхать от суеты мирской. Ему было уже под шестьдесят. Когда мне историю его рассказывали, я еще хоть куда был, юнец, можно сказать, поэтому и думал о шестидесятилетних: они только небось и озабочены, что отпущением грехов и отпеванием по всей форме. Ничего подобного! Теперь-то я понимаю, что и под шестьдесят думаешь больше о грехах, чем об их замаливании. Так вот, мистер Лоу как-то увидел

Розалин, вызвал своего адвоката и сказал ему: «Хочу сделать ее своей женой». Тот пришел в ужас: «С ума сошли». Конечно, мой информатор не ручался, что дословно такой был разговор, но смысл был такой — надо же было знать мисс Ламсдорф и ее репутацию. А мистер Лоу: «Хочу сделать ее своей женой», — и ни в какую. Надо сказать, он овдовел за год или два до встречи с юной Розалин и детей не имел. «Я вам устрою сегодня вечером долларов за десять», — говорит адвокат. «Чудак, — отвечает мистер Лоу, — я сам себе ее устрою, и не к вечеру, а сейчас, и не за десять долларов, а за пять. Но дело-то в другом, совсем в другом, поймите меня». Адвокат насупился: «Я, кажется, всегда вас понимал, но сейчас — не могу». Мистер Лоу был человеком с юмором, он посмотрел на адвоката и говорит: «Старина! У меня столько денег, что даже если бы мне было не пятьдесят четыре, а сто восемь, и притом ни одного уха, ни одного глаза и ни единого волоса вообще нигде, то и тогда я, наверное, не испытывал бы сильного одиночества. Мне нужен ребенок! А на то, что его будущая мать такая тварь, мне, в общем-то, наплевать. Неужели вы думаете, я сделал столько денег в своей жизни и до сих пор свято верю в непорочное зачатие? Бросьте чепуху молоть. Она мне подходит. Фигура красивая, и кожа, и волосы, так почему бы ей не стать матерью моего ребенка? Не расстраивайтесь, старина. Она для меня вроде как колба, и ничего более». Адвокат тоже был тертый малый и возражает: «Я сколько раз слышал: колба, колба, а потом от этой колбы достойнейшие джентльмены начинают выть и просят господа поскорее призвать их к себе». — Капитан хохотнул. — В общем, поженились. Адвокат оказался прав. Мистер Лоу чах на глазах. Миссис Розалин Лоу расцветала тоже на глазах. И что интересно, те же ребята, которым она систематически демонстрировала нижние юбки на любом подходящем стожке на расстоянии не более двух-трех миль от города, почтительно с ней раскланивались. Вот так. Знаете — почему? Деньги и их магическая сила. Я иногда возьму такую бумажку с водяными знаками, смотрю на нее и думаю: боже мой, я не самый никчемный человек в Западном полушарии, воевал вроде бы за правое дело, здесь тоже стараюсь как могу. Штрафую нарушителей, расследую всякие делишки, у меня, между прочим, дырок тут и тут, — капитан ткнул пальцем в грудь и живот, — штук семь. Одна такая здоровенная, что кажется, я сам мог бы в нее провалиться. Ну, так вот. Я — человек. Как уверяют наши ученые мужи, венец природы. Одних нейронов миллиарды, всякие там синапсы,

все заверчено, закручено, даже вот то, что я сейчас болтаю с вамп вроде бы безо всякого напряжения, означает, что бог ого знает сколько всяких клеток, мембран и прочих штучек, которым даже названия до сих пор не придумали, замыкаются, размыкаются, гудят от работенки. И вдруг оказывается, что я, венец природы, со всей своей невероятно сложной начинкой, пи черта не стою по сравнению с этой дрянной бумажкой. Каково? Бред какой-то. — Он бросил на Элеонору острый взгляд. — Думаете: он, наверное, от жары рехнулся и понес совершенную околесицу. Нет. Просто хочу, чтобы вы поняли: любое заранее задуманное преступление начинается с денег. Вроде бы из ревности убийство, а копни глубже, и торчат денежки. Вроде бы месть, а ковырнешь, и опять денежки полезли. Вроде бы любовь, а на поверку те же бумажки кружатся. Они кружатся вокруг места преступления, как вороны вокруг падали. М-да. Не хотел говорить, ну да ладно. Лиджо тоже покупной мальчик, мальчик за деньги, так сказать расфасованная любовь в упаковке по фунту. Да и вообще, посмотрите, что за тип, — Харт протянул досье.

Элеонора несколько минут листала дело, вслушиваясь в то, что продолжал говорить Харт.

— Что-то я разболтался, — Харт наконец поднялся, подошел к холодильнику и, не найдя там воды, крикнул в коридор: — Джоунс! Если через минуту у меня не будет бутылки ледяной воды, ты лишишься начальника, а значит, и работы. Кто же в здравом рассудке будет тебя держать? Кроме меня, дураков нет.

Из коридора донеслось привычное: «Я так не думаю, сэр».

— Думаешь не думаешь, а воду тащи! — Начальник полиции сел, ошалело покрутил головой и выдохнул: «Меня хоть отжимай КЛЗидно, на солнышке никакого энергетического кризиса не наблюдается, если оно так шпарит. — Он сцепил пальцы, положил на них голову и продолжал: — Отвлеклись мы. Перейдем к денежкам. Когда Лоу-старший покидал наш бренный мир, ему хватило мозгов так состряпать завещание, что Розалин, кроме почета и уважения, доставался кукиш. Из этого шедевра юридического крючкотворства следовало, что Лоу-старший, несмотря на недолгую совместную жизнь, неплохо изучил свою молодую жену. Номинально Розалин Лоу была самой богатой женщиной Роктауна, но только номинально, — ее возможность черпать деньги, оставленные мужем, были существенно ограничены

интересами сына, о котором отец позаботился в первую очередь. То есть без соизволения сына миссис Лоу не могла получить ни-че-го. Она визжала от злости, когда узнала, как муженек ее обошел. Сам не слышал, но ничего бы не пожалел, чтобы хоть из-за двери послушать, как визжит миссис Лоу. — Говоря это, капитан выглядел довольно свирепым. — Сынок ее, Дэвид, тоже парень не простой. Гулял, конечно, миллпонерски. Выпить не дурак. Но парень крепкий: выпьет десяток коктейлей, а это вовсе не коктейли. Чистяк это — вот что. Возьмет свой «уитерби» и начинает палить на участке. По этому поводу у нас с ним возникали разногласия. Он мне обычно'говорит: «Вы же сами балуетесь во дворе, а мне почему-то нельзя». Как ему объяснишь, что, во-первых, у нас двор изолированный, ни одна шальная пуля никуда не денется, во-вторых, я все же не прикладываюсь перед пальбой, ну если пивца только хлебну, и, наконец, я-то при исполнении. Какой я, к черту, полицейский, если не укокошу любого ублюдка раньше, чем он успеет даже подумать о том, чтобы такое же сотворить со мной.

«Видно, мастер своего дела и гордится этим», — с удовольствием подумала Элеонора.

— В молодости Лоу таскал к себе вашего, извините, брата без разбора. Была, правда, какая-то история, когда он вроде бы взялся за ум и даже хотел жениться то ли на англичанке, то ли на француженке. Но что-то там не заладилось. Подробностей не _знаю, а сейчас уже все быльем поросло. Говорили, будто его невеста покончила с собой. Похоже, что треп. Всегда, если у человека денежки водятся, о нем бог знает что говорят. Тут все логично. Обычный человек не может понять, как совладать с такими деньгами, вот он и думает: эге, парень, не может быть, чтобы с кучей таких бумажек ты не вытворял чего-то такого… Спроси его, что он, обыкновенный человек, понимает под этим «чего-то такое», — никогда не скажет, а трепаться все равно будет. Я тут насмотрелся всяких богачей, большинство — скучающий народ, собранный, даже аскетический. Видно, главное для человека — знать, что он все может. А когда все можешь, желание-то попользоваться, скорее всего, пропадает. М-да. Иначе как объяснить, что многим богатым людям на все наплевать?.. Вообще этот Лоу — скрытный парень. Что там у него творилось в особняке, никто толком не знает. Бывали и гулянки, и из других городов гастролерши приезжали, но чтобы чего-то там по нашей части происходило: порошок, или мордобой, или чтобы кому кровь пустили — такого не бывало. Лоу родился в канун второй мировой войны. Видно, в воздухе тогда что-то носилось. Должно быть, впитал в себя — отнюдь не с молоком матери: откуда бы у Розалин такое совестливое молоко? — может, из недобрых взглядов вокруг, тревожных сообщений из Европы, шпиономании… чувство вины. За что? За миллионы жертв кризиса тридцать третьего года, за разгул фашизма, за бойню в Европе, за лагеря, расстрелы, крематории. Дети впечатлительны и замечают гораздо больше, чем подозревают взрослые… Я рассказываю сумбурно, а что поделаешь? Я же полицейский, а не мистер По, Эдгар Аллан. Что вам нужно усвоить? Первое — Розалин Лоу деньгами без ведома сына распоряжаться не может. Второе — он сам, Дэвид то есть, парень пе простой. Третье — у пего есть любовница, тоже наша, из Роктауна, — Нора Розенталь, а ее отец, Сол Розенталь, имел кое-какпе дела с Дэвидом. Говорят, Лоу сильно его прижал по финансовой части. Сами понимаете, иудеи не очень любят, когда их прижимают по финансовой части. Да и никто не любит.

Харт замолчал, прикрыл глаза, вспоминая что-то. В коридоре раздались шаги. Капитан открыл глаза и увидел Джоунса.

— Где моя бутылка? Что случилось?

Джоунс протянул запотевшую бутылку с оранжевым содержимым и, с опаской глядя на миссис Уайтлоу, сумрачно ответил:

— Случилось. Пожалуй, случилось, сэр.

Я истомлен жарой и умолкаю.

— А кто был в комнате Лоу? Скажи.

Хитрюга, впрямую не просит продолжения. Ну, что же? Очень по-человечески, очень. Но разве я могу ответить на ее вопрос? Нет, конечно же нет. Я просто не знаю, кто был в его комнате, и был ли кто-либо вообще. Знать это может только миссис Элеонора Уайтлоу. Но она всего лишь второй день ведет расследование, и было бы просто неприлично требовать от нее ответа на вопрос Наташи.

— Я не знаю, кто был в спальне Лоу в ту ночь.

— А кто знает? Кто? Харт? Уайтлоу? Сам Лоу? Его мамаша?

— Оставь меня. Хотя Лоу, может, и знает что-то. Но толку-то? Что толку, если он лежит в больнице — живой труп, ни слова, ни движения.

Наверное, у меня сейчас противная рожа провинциального резонера.

— Ну и что? Элеоноре надо ехать к нему. Пусть посмотрит на него сама. Я бы сгорела от любопытства: какой он? — Она прижимает, мою голову к полотенцу и впивается зубами в затылок.

— Хочешь, подскажу, на чем ты остановился? Харт спросил: «Где моя вода? Что-то случилось?» — а Джоунс ответил: «Случилось. Пожалуй, случилось, сэр».

Харт взял бутылку, начал жадно пить. Потом, видно, решил, что раз так долго и откровенно говорит с миссис Уайтлоу, то можно быть проще: например, вытереть губы не платком, а рукой. Джоунс молчал. Элеонора молчала. Гудел кондиционер, гудела огромная муха в тщетной попытке вылететь на улицу сквозь мутное желтое стекло.

— Так, значит, случилось? — Харт внимательно изучал Джоунса. — Дай, что ты там прячешь за спиной!

Джоунс сделал шаг вперед и протянул Харту табличку с синим шнурком, какие обычно вешают в общественных местах и на них бывает написано: «перерыв», «закрыто», «ремонт», «продается», «только для белых», «карантин»…

Харт повертел ее в руках, медленно прочитал написанное и протянул табличку Элеоноре, не выпуская из рук витой шнур, прикрепленный медными клепками. Слова складывались в фразу: «Дэвид Лоу — ты мертвец!»

Все трое инстинктивно придвинулись ближе друг к другу. Харт повел носом.

— Чудеса! От Джоунса пахнет одеколоном! — Он выразительно посмотрел на миссис Уайтлоу, в его взгляде можно было прочесть: вы волшебница, если даже Джоунс-впервые — учтите, впервые на моей памяти — воспользовался одеколоном.

Наконец мухе удалось вылететь на улицу. Харт тоскливо посмотрел ей вслед.

— Ее хлопоты уже закончены! А наши? — Он заглянул в глаза Элеоноры и поправился: — А ваши? Ваши только начинаются. Значит, табличка! Что это? Откуда? Когда? Я не спрашиваю, кто — по лицу вижу, что такой вопрос нам не по зубам. — Он накрутил шнурок на палец так, чтобы табличка оказалась накрепко притянутой к его кулаку, и поднес ее к лицу Джоунса. — И прошу без всяких там «пожалуй, сэр»…

Джоупс был немного не в себе, скорее, даже не из-за происшедших событий, а потому, что ему предлагалось рассказать нечто связное, да еще без слов «пожалуй, сэр». Элеоноре даже почудилось, как напряглись мышцы у пего под форменной рубашкой. Джоунс выдохнул, обвел глазами присутствующих, моля о помощи, но, поняв, что ждать ее не приходится, начал, еле разжимая толстые губы:

— Наши ехали на патрульной машине. Вот. На семерке…

Было видно, как ему тяжело говорить, и еще было видно, что если бы удалось напрямую, минуя речь, прочесть мысли Джоунса, то они оказались бы на удивление не банальными и четкими. Но напрямую мысли пока не читают, вернее, не все читают и не всегда. Джоунс продолжил:

— Наши на машине подъехали к особняку Лоу. Просто так подъехали. Безо всякого дела. Встали. Одип из ребят другому говорит, мол, вот в этом домике Лоу, значит, мистер Лоу вчера чуть дуба не дал. Тут видят, от двери особняка к забору бежит служанка. Ну та, что нас водила по комнатам, значит. Такая черненькая, хорошенькая, — сказал он и осекся, жалобно глядя на миссис Уайтлоу и как бы извиняясь: дескать, вы гораздо лучше, та просто хорошенькая, а вы — настоящая красавица. Он даже взмок, бедняга, и, наверное, здорово жалел, что у него нет такого огромного спасительного платка, как у Харта. — Служанка добежала до калитки. Открыла ее, чтобы выйти на улицу — чего-то купить шла, так она им потом объяснила, — и встала как вкопанная. Ребята видят, она что-то отцепила с ручки. Такая медная круглая ручка, вроде как старинная. И стоит. Эта Лиззи Шо стоит и губами шевелит. Один из ребят, который за рулем был, говорит напарнику: подъедем, что ли? Чего она там прилипла к дверной ручке? Подъехали. Она стоит и держит в руках вот это. — Джоунс дотронулся до таблички.

— И это все? — Харт начал улыбаться, губы его растягивались все шире и шире, он прикрыл глаза и захохотал. Его тело содрогалось от взрывов смеха, следующих один за другим.

Джоунс с недоумением смотрел на шефа. Элеонора сразу поняла причину веселья Харта.

— Дурачье! — закричал Харт. — Что-то случилось? Да, случилось! — передразнивая Джоунса, кривился Харт. — Дурачье! Какие-нибудь вшивые старшеклассники вывесили эту дребедень, и бдительная полиция уже наложила полные штаны. — Он повернулся к Элеоноре. — Вот оно, мое воинство! Вот! Ну и дураки, ну и дураки! — повторял он.

— Я так не думаю, — сэр, — глядя поверх Харта, произнес Джоунс и, что было чрезвычайной редкостью и лишь сви—

дотельствовало о ого волнении, повторил: — >1 так но думаю,) сэр.

— Отчего же? — ехидно, приподнявшись на локтях, переспросил Харт.

Джоунс посмотрел па миссис Уайтлоу, подвинул табличку, которая могла вот-вот свалиться со стола, и заметил:

— Дело в том, сэр, что сейчас каникулы и в городе нет ни одного старшеклассника. Я знаю их всех в лицо. От старшеклассников куча неприятностей. Хорошо, что у нас город стариков.

Харт подобрался. Прямо надо сказать, шеф полиции попал в деликатное положение, во всяком случае, в глазах миссис Уайтлоу, которой он выдал восторженную рекомендацию проницательности Джоунса всего несколько минут назад. Но Харт умел проигрывать с достоинством, позволяя себе лишь немножко спасительного юмора. Он сорвал платок с шеи п бросил его к ногам Джоунса:

— Можете принять мои поверженные знамена! Я проиграл!

Шутовство кончилось внезапно, Харт мгновенно превратился в собранного, опытного полицейского:

— Значит, надпись «Дэвид Лоу — ты мертвец!» — не шутка?

— Пожалуй, вы правы, сэр. — Джоунс смотрел на шефа с обычным почтением, нет, в его взгляде было больше, чем почтение, в нем светилась подлинная любовь, добиться которой сознательно, путем каких-либо ухищрений невозможно: она или есть, или нет, как и обычная любовь, если вообще можно употреблять слово «любовь» в сочетании с прилагательным «обычная».

В комнате воцарилось молчание. Харт сложил все платки в стопку. Элеонора встала, пальцем провела по табличке, и Харт поймал себя на том, что думает: «У меня никогда не было знакомых девушек с такими длинными и яркими ногтями. Зачем они нужны? Хотя в принципе красиво. В этом что-то есть, раз даже мне доставляет удовольствие смотреть на ее руки. Но если бы кто-нибудь спросил, какими должны быть руки у приличной, по моему представлению, женщины, то я наверняка описал бы что-нибудь попроще».

— Спасибо, мистер Харт, вы на многое открыли мне глаза, — прервала его размышления Элеонора.

Капитан поднялся и хотел изобразить нечто вроде полупоклона, принятого в офицерской среде времен войны Севера и Юга. Ничего дельного не получилось, он широко улыбнулся, взял миссис Уайтлоу за руку, сжал запястье и тихо проговорил:

Всегда можете рассчитывать на нас с Джоунсом, всегда. Сейчас я бы на вашем месте сходил к доктору Барнсу, который первым приезжал ночью к Лоу. А заодно и выяснил, когда можно будет переговорить с пациентом его больницы.

— Я так и сделаю.

Элеонора взяла чистый платок из стопки, положенной Хартом па невообразимых размеров сейфе, и повязала его капитану, тщательно спрятав концы под рубашку.

Миссис Уайтлоу покинула кабинет, как полководец поле выигранного сражения: преисполненная гордости за содеянное и сострадания к побежденным. Двое мужчин смотрели ей вслед. «Странно, — думала Элеонора, — когда повязываешь мужчинам платок, опп такие хорошие, а когда развязываешь собственными руками перед тем, как оказаться в их объятиях, — жди любой гадости. Наверное, так и должно быть, раз случается со всеми женщинами и случалось еще тысячи лет назад, когда и платков-то не было в помине».

Уже в машине Элеонора вспомнила, что не спросила у Харта, где живет доктор Барнс. Возвращаться не хотелось, вернее, не хотелось беспокоить Харта по пустякам. Поэтому она зашла в ближайшее кафе и спросила это у человека в безрукавке и с бабочкой, стоящего за стойкой. Тот внимательно посмотрел на миссис Уайтлоу, отвел взгляд и, ни к кому не обращаясь, произнес:

— Вообще-то он не нуждается в новых клиентах…

— Я не хочу у него лечиться, я так пробормотала

Элеонора, не найдя ничего лучшего.

— Ах, так, — понимающе поддержал человек за стойкой и оттянул бабочку на резинке, — тогда другое дело. Улица Независимости, дом три. Такой грубый домина, но в прекрасном состоянии, наверняка потянет несколько сотен тысяч, — зачем-то добавил он.

Элеонора поблагодарила, выпила стакан минеральной и поехала к Барнсу, который жил в домине стоимостью несколько сотен тысяч.

Варне был высоким, тощим человеком, с вытянутым носом и сине-сизыми склеротическими прожилками под водянистыми глазами. На левой щеке краснело родимое пятно но больше полудолларовой монеты. Он жил одни. Когда-то ему прочили карьеру замечательного хирурга. Даже сейчас, после бутылки какого-нибудь пойла, далеко не изысканного, руки у него не дрожали. Никогда не дрожали сильные руки с легкими длинными пальцами. Барнс утверждал, что лучше быть способным хоть на что-то пьяницей, чем бездарным трезвенником. В его устах эти слова были самым страшным ругательством: бездарныш трезвенник. Барнс пил давно. Никто точно не знал, когда он начал пить. Существовало несколько версий о том, почему он запил. Одна, самая примитивная, сообщала о слабости характера, вторая апеллировала к дурной наследственности; третья была наиболее романтичной: говорили, что Барнс в молодости делал операцию, причем пустяковую, своей возлюбленной и зарезал ее на операционном столе, с тех пор и начались его возлияния. Существовала, естественно, и комплексная версия, учитывающая и слабый характер, и наследственность, и разыгравшуюся много лет назад трагедию. Ею пользовались, как и полагается, наиболее умудренные той среднестатистической мудростью, что рождается на полпути между кухней и туалетом и всегда и везде претендуют на знание истины.

То, что Барнс пьет, знали все, но вот что удивительно — пьяным его никто и никогда не видел. Честно говоря, удивительного тут ничего нет: если человек живет один и у него водятся деньги, а природа наградила его ранними склерами и носом вовсе не аристократического оттенка, то окружающие (питательная среда для печально известной молвы) всегда пойдут по пути наименьшего сопротивления. Харт назвал это законом максимально легкого оболгания ближнего. При прочих равных предпочтение здесь отдается наиболее распространенному и не требующему никаких особых доказательств заключению: пьяница, развратник, лжец, гомосексуалист. Вурдалаков, вампиров уже значительно меньше — тут даже у самого доверчивого обывателя возникают сомнения. А чтобы о ком-то все до единого говорили: исключительно хороший человек, — такое и вообще встречается крайне редко. Поверить в пьяницу? С удовольствием. В растлителя малолетних? Куда ни шло. Но поверить в хорошего человека? Трудно, С чего бы вдруг ему быть таким?

Барнс дружил с Дэвидом Лоу. Вернее, они совсем не раздражали друг друга, что очень важно для полноценного общения. Они могли часами сидеть у камина, глядя на огонь, и молчать или обмениваться информацией примерно такого содержания: «Сегодня ваши розы еще лучше, чем всегда». — «Красивые облака». — «Какое необыкновенное море было вчера». — «Пламя прозрачное. Действительно кажется, в нем пляшут какие-то существа».

Между каждой из таких фраз могло пройти десять минут или пятнадцать, а иногда и целый час. Так что трудно сказать, были ли они дружны в подлинном смысле этого слова, но проводили вместе несколько часов в неделю. Все-таки, когда люди часто встречаются и проводят некоторое время бок о бок друг с другом, скорее всего, это означает, что их связывают какие-то, пусть невидимые постороннему глазу, узы. Напротив, если люди клянутся в вечной дружбе, а видятся меж тем не чаще раза, от силы — двух, в год, то можно усомниться в искренности их уверений.

Барнс-врач пользовал Лоу не один год: удобно прийти к человеку, который живет недалеко, не раздражает тебя, и, слушая необыкновенную музыку, ту, что произвела столь сильное впечатление на Элеонору, осведомиться, как чувствует себя ваш друг, или назовите его вашим пациентом, если вам так больше нравится.

В ту ночь Барнс слышал выстрелы, даже подумал, что звук их доносится со стороны особняка Лоу. Вернее, потом ему казалось, что он так думал. А через какое-то время позвонила Лиззи и взволнованно закричала в трубку: «Доктор! Умоляю вас! Приходите! Скорее приходите! С мистером Лоу случилось что-то ужасное». Барнс пытался выяснить, что же произошло, но Лиззи ничего не слушала, твердила только одно: «Приходите скорее! Случилось что-то ужасное!»

Когда Барнс переступил порог спальни Дэвида Лоу, он увидел картину, которую сейчас собирался описать внезапно появившейся Элеоноре Уайтлоу. Она позвонила у его дверей несколько минут назад и, когда он открыл, решительно произнесла:

— Мистер Барнс? Я хотела бы с вами поговорить. — Спохватилась и представилась: — Миссис Уайтлоу. Мне поручено расследование.

— Пожалуйста, — Барнс как будто ждал разговора долгие годы. — Я так и думал. Поговорим… Отчего бы нет?

На нем был длинный халат, домашние туфли и тонкие фланелевые брюки. По всему было видно, что визита он не ожидал, хотя и сказал «я так и думал». Барнс был выдержанным человеком: вид, в каком он предстал перед молодой красивой женщиной, не мог его не смущать, но признаков этого смущения не увидел бы никто. Барнс всегда рассуждал так: если случилось, чего изменить нельзя, то лучше всего

вести себя, будто ровным счетом ничего не произошло. 'Гак он и поступил сейчас: можно было подумать, что молодые женщины с мягкими длинными волосами заходят в его дом через каждые полчаса, а хозяин встречает их именно в домашних туфлях и халате, подвязанном толстым узорчатым поясом.

— С чего начнем? — любезно осведомился Барнс.

Элеонора посмотрела в выцветшие спокойные глаза и подумала: «Кем может оказаться такой человек? Союзником? Врагом? Нейтралом? Может, за спокойствием бушуют страсти? Может, оно просто маска?» Элеонора давно убедилась, что благожелательное спокойствие — одна из наиболее распространенных масок. По-видпмому удобная и не такая уж сложная в эксплуатации. Доступная всем маска…

— Так с чего же начнем? — без малейшего вызова повторил Барнс.

— Расскажите, что случилось с мистером Лоу. Это опасно?

Элеонора уселась поудобней и почему-то посетовала про себя, что Барнс, очевидно пользующийся — хотя бы из-за своего носа — репутацией пьяницы, даже не предлагает ей выпить. Сейчас это было бы как нельзя кстати. Ей хотелось расслабиться, к тому же она не сомневалась, что в состоянии приятной благости информация усваивается лучше, во всяком случае, так миссис Уайтлоу могла сказать о себе. Она отметила, что Барнс абсолютно трезв и ничто, кроме внешнего вида, не свидетельствует против него. Поскольку визит Элеоноры был для Барнса неожиданным, она не могла заподозрить его в желании мистифицировать ее. Впрочем, таким высокомерным — от чувства собственного достоинства — людям часто совершенно наплевать на то, что о них говорят. Скорее всего, так оно и есть.

— Сейчас, — начал Барнс, — впечатление такое, что это паралич, но не исключен и парез. Если так, можно надеяться на быстрое улучшение. Тогда он выкрутится, считайте, без потерь.

— Парез легче, чем паралич?

— Что значит — легче? Парез — это не полный паралич, не такой глубокий, возможна успешная реабилитация больного, если организм достаточно силен.

— Мистер Барнс, а когда бы я могла видеть мистера Лоу?

— Видеть? — Барнс туже затянул узел пояса. — Видеть вы его можете хоть сейчас, но какой смысл? Он ничем не сможет вам помочь, поддерживать с ним контакт практически невозможно.

В какой-то миг миссис Уайтлоу показалось, что в голосе Вариса, описывающего бедственное положение Лоу, зазвучали торжествующие нотки. Варис встал, подошел к степе и поправил небольшой эмалевый медальон с портретом молодой женщины. Перехватив взгляд Элеоноры, заметил:

— Моя мать.

Элеонора хотела сказать что-то вроде: красивая женщина пли породистое лицо, но поскольку каждое из этих утверждений было спорным, промолчала, слегка кивнув. Сейчас она решала, как уговорить Барыса дать разрешение посетить Лоу. Но ой нужно не посещение со смирением во взоре и молитвенно сложенными руками — в таком визите не много смысла. Элеонора хотела побеседовать с мистером Лоу. Сразу возникал вопрос: как? Как разговаривать с человеком, который не только не может произнести пи слова, но и лишен минимальной возможности двигаться? Ей хотелось бы задать хоть несколько вопросов, совсем коротких, конкретных, получив ответы на которые, она смогла бы составить, пускай самое, общее, представление о том, что же произошло в угловой комнате мистера Лоу в ночь на десятое июля.

Барнс молчал: он справедливо полагал, что если миссис Уайтлоу пришла к нему, а не он к ней, то следует отвечать на вопросы, а не задавать пх. Поддерживать же светскую беседу, ни jk чему не обязывающую ни одну из сторон, он не умел, вернее, умел когда-то давно, когда был молод и считал для себя необходимым придерживаться надуманных правил светского общения.

Миссис Уайтлоу молча соглашалась с хозяином дома — вопросы должна задавать, разумеется, она. Но какие вопросы? Убей бог, этого она не представляла. Мистер Лоу жив, но для нее, для частного детектива миссис Уайтлоу, он практически мертв, недосягаем, общение с ним невозможно. Она вспомнила странную надпись на табличке, которую принес немногословный Джоунс в кабинет Харта: «Дэвид Ло. у — ты мертвец!» Только сейчас Элеонора поняла всю двусмысленность надписи. То ли неизвестные преступники хотели сказать, что Лоу — мертвец, потому что разбит параличом и не может ни двигаться, ни говорить, то ли они предрекали его близкую кончину и неотвратимость наказания или мести.

Все же сейчас Лоу был жив: да, он не может пошевелить ни рукой, ни ногой, да, он не может не только говорить или

шептать, но даже издавать нечленораздельные звуки. Все это так. Но остались глаза: он же в состоянии их закрыть, говоря «да», или не закрывать, говоря «нет».

— Мистер Барнс… — Элеонора на мгновение умолкла. — Дэвид Лоу слышит?

Барнс, казалось, обдумывал, чем может грозить такой вопрос, вернее, к чему может обязать непродуманный ответ. Молчание становилось тягостным. Наконец Барнс неспешно начал:

— Видите ли, миссис Уйатлоу…

Элеонора поморщилась, она давно поняла, что если кто-то начинает со слов «видите ли», то вряд ли можно рассчитывать на откровенный ответ.

Барнс был неплохим психологом, от него не укрылось неудовольствие миссис Уайтлоу. Однако он оставался так же невозмутим, как и раньше. Могло даже показаться, что доктор специально испытывает терпение Элеоноры, потому что он повторил:

— Видите ли, миссис Уайтлоу…

Элеонора не выдержала и чуть резче, чем хотела, прервала Барнса:

— Мистер Барнс! Не могли бы вы ответить на мой вопрос кратко — да или нет.

Она спохватилась, что слишком грубо оборвала немолодого человека, и, желая исправить неловкость, прибавила неожиданно просительно:

— Пожалуйста! Я вас очень прошу.

Есть мужчины, которые теряются перед умоляющим «я вас очень прошу», особенно, если оно/исходит от таких женщин, как Элеонора Уайтлоу. Мистер Барнс или был таким мужчиной, или разделял чувства некоторых представителей сильного пола, потому что он без минуты промедления ответил:

— Мистер Лоу слышит.

Элеонора, облегченно, не скрывая радости, вздохнула. С трудом вырванное признание Барнса давало некоторый шанс. «Вопросы следует формулировать с таким расчетом, чтобы Лоу мог отвечать на них или утвердительно, или отрицательно», — подумала она.

От Барнса не укрылись надежды Элеоноры. Он поднялся. Барнс во весь рост кажется сидящей в низком кресле Элеоноре огромным, он нависает над ней, и с высоты доносится:

— Вы, кажется, хотите с ним поговорить?

— Да, — соглашается Элеонора, не понимая, почему бы скрывать это.

— Ну, ну, — обрушивает Барнс сверху странные свистящие звуки.

Совершенно невозможно попять, что кроется за этим «ну, ну»: злость, поощрение, желание помочь пли предостеречь, или полнейшее безразличие? Потом Барнс, не обращая внимания па Элеонору, рассуждает вслух:

— Слышать? Слышать он может, хотя и не очень хорошо: это требует от пего много сил, слишком много… Видит он безусловно лучше. Хотите с ним поговорить? Могу понять, по не думаю, что вам удастся узнать что-либо вразумительное — в таком состоянии он вряд ли будет удовлетворительным собеседником. Впрочем, как врач я не возражаю. Попробуйте. То, что удается женщинам, даже в голову не может прийти мужчинам. Не правда ли?

Барнс придвинулся к Элеоноре так близко, что ей стали видны тонкие волоски в ушных раковинах, бледные веснушки на щеках и красное пятно, неровные края которого напоминали границы какого-то государства. «То, что иногда удается женщинам, даже не приходит в голову мужчинам. Не правда ли?» Слова «не правда ли» были сказаны мягко, вкрадчиво, даже дружески, как будто Барнс предлагал Элеоноре стать участницей заговора, которой он сможет доверить самую сокровенную тайну. Барнс принадлежал к той редкой породе мужчин, которые, не обладая никакими видимыми до_стоинствамп, а может быть, именно поэтому, выработали в себе удивительное умение безраздельно владеть женским вниманием.

— Как врач я не возражаю. Другое дело, что мы были, как бы это сказать, не то чтобы дружны, а близки, скорее. Да, близки. Хотел бы вас предостеречь. Не скажу, что хорошо знал этого человека. Знать человека невозможно, он непознаваем, просто я мог с наибольшим успехом предположить, как он поведет себя в той или иной конкретной ситуации. Всего лишь предположить, подчеркиваю. Мистер Лоу — неразговорчив, не любит выворачивать себя наизнанку перед каждым встречным. Он, по-моему, не очень-то верит в такую человеческую черту как сострадание. «Удивительно, Барнс, — изредка говорил он тихими вечерами в особняке, — удивительно, сколько ничего не значащих слов придумали люди! Сострадание, участие, человеколюбие… Вы представляете себе нормального человека, о котором можно во всеуслышание заявить: вот он, — и показать па субъекта с крючковатым носом или тонкими губами, еле скрывающими редкие желтые зубы, — вот ои человеколюбив? По-моему, это чепуха». Однажды я имел неосторожность спросить Лоу, верит ли он во что-нибудь. Он долго смотрел на меня, потом ответил: «Знаете, Барнс, я отношусь к вам с симпатией и вам могу сказать, что ни один мало-мальски приличный человек не смог бы ответить на ваш вопрос. Но я сам, Барнс, отношусь с большим недоверием и подозрительностью к людям, которые способны, допивая мутный кофе или ковыряя в зубах изящной костяной зубочисткой, спросить: а вы верите вообще во что-нибудь?»

Барнс поднялся, подошел к старинному буфету, открыл тяжелые резные створки. Он стоял спиной к Элеоноре и, казалось, напряженно обдумывал, что сказать. На самом же деле Барнс повернулся и совершенно буднично заметил:

— Зачем я все это говорю вам? О человеколюбии в понимании мистера Лоу, о том, верит ли он во что-либо или нет… Л хочу, чтобы вы представили: Лоу весьма непростой человек, не такой, как его мамаша, состоящая из полутора с лишним сотен фунтов мятущейся в поисках наслаждений плоти и нескольких, не бог весть каких сложных, интриг. Дэвид Лоу совершенно не однозначен. Его «да-» может означать «нет». Его «нет» ' может быть восторженным «да», а самое* трудное, что он сам толком не представляет, что, почему и каким образом захватило его в данный момент.

— Может быть, он несколько психически неуравновешен? — предположила миссис Уайтлоу.

— Вы хотели спросить: вполне ли психически здоров Дэвид Лоу? — поправил Барнс. — Так вот, как врач, как человек, не один год имеющий возможность наблюдать Лоу, я, могу сказать: он совершенно здоров психически. Надеюсь, вы понимаете, что, если человека разрывают сотни, а может быть, и тысячи противоречивых, а иногда и взаимоисключающих желаний, то нет оснований говорить о его психическом нездоровье, скорее такое состояние — норма.

Он постучал ребром ладони по массивной деревянной подставке, на которой стояли десятки бутылок. Его жест как бы говорил: ну, хватит интеллектуальности, на сегодня, во всяком случае, не выпить ли нам? И чтобы не осталось сомнений, Барнс тоном гостеприимного хозяина предложил:

— Не хотите попробовать? Вина лучших марок. У меня тут есть кое-что достойное внимания. Хотите заняться «слепой» дегустацией?

Элеонора не скрыла недоумения. Барнс усмехнулся,

встал в позу терпеливого учителя младших классов и назидательно начал:

— Я предложу вам несколько бутылок без этикеток. Среди них будут самые дорогие французские вина, а будут и наши собственные, из винограда, созревшего в Новом Свете, а вы попробуете угадать, какое же вино лучше.

— Чем-то напоминает мою работу, — предположила Элеонора, — тоже вслепую и тоже надо угадать.

— Тем более, тем более, — скороговоркой выпалил Барнс. — Кое-что угадывать не нужно: это, это и вот это, — он поставил на столик рядом с дюжиной хрустальных бокалов несколько бутылок разной высоты с обилием золота на этикетках. — Две ближайшие, например, с виноградников Шато-Мутон-Ротшильд, а это белое бургундское из Шардоне, а это, — он мечтательно умолк, как будто вспомнил что-то из времен своей молодости, — а это — белый «Совиньон» из Бордо… Вам не скучно? — встревоженно спросил он, наполняя ее бокал.

Элеонора, слушая названия неизвестных ей вин, думала о том, что в мире одновременно в одну и ту же секунду существуют люди, которые пьют бургундское, глядя друг другу в глаза с выражением чувственного восторга, и люди, обреченные на вечное молчание, то ли от нищеты, то ли от болезней. И альфонс Марио Лиджо, и обманутая в своей надежде Лиззи Шо, и надежный Пит, и откровенный умница Харт, и косноязычный Джоунс — все они еще несколько дней назад ничего не значили для Элеоноры, а теперь даже в тихом доме, где все дышит покоем и благополучием, во всяком случае материальным, и где прекрасно воспитанный хозяин протягивает ей бокал какого-нибудь «шабли», она не может вырваться из плена этих людей. Потому, наверное, что все они сейчас решают для себя гораздо более важные проблемы, чем проблемы превосходства одного вина над другим.

— Мне не скучно. — Миссис Уайтлоу сделала глоток, приложила салфетку к губам.

Барнс посмотрел на хрустальный бокал тонкой огранки:

— Какой цвет! А? Чудо! Я не говорю уж о вкусовых качествах. А теперь попробуйте вот это… А теперь вот это…

И вдруг совершенно без перехода, бесцветным голосом поинтересовался:

— Когда бы вы хотели посетить мистера Лоу? Я должен договориться с лечащим врачом.

И сразу погасли яркие краски вин, и их названия пока—

залпсь неуместными и претенциозными, и «слепая» дегустация отменялась, так и не начавшись, и перед Элеонорой стоял сухой, непроницаемый человек, |и где-то в больничной палате лежал совершенно беспомощный мистер Лоу, не подозревая, что некая миссис Уайтлоу желает поговорить с ним потому, что то несчастье, которое с ним случилось, было не просто несчастьем, а преступлением, за которым стояли живые люди с настоящими именами и фамилиями, люди, которые болеют гриппом и мучаются камнями в желчном пузыре.

— Я хотела бы побывать в больнице завтра утром, часов в десять.

— Хорошо, — только и сказал Барнс.

Он проводил миссис Уайтлоу до машины, открыл дверцу и, наклонясь к опущенному стеклу, спросил:

— Вы хоть представляете, как будете говорить с ним?

— Представляю, — чуть пригнувшись к рулю, ответила Элеонора.

Она хотела захлопнуть дверцу, но пола халата Барнса попала в замок. Он поспешно выдернул ее, извинясь за неловкость, и пошел к дому, высокий, прямой, замкнутый человек, который в полном одиночестве, грустный и безмолвный, занимается «слепой» дегустацией вин, созданных для веселья.

Самые тяжелые часы, когда вы отдыхаете на юге, — где-то между тремя и пятью. Жара. На пляже ни души. Пустые корты. На выжженной траве лежит забытый мячик лимонно-желтого цвета. В биллиардной пансионата сиротливая шеренга длинных, отполированных тысячами рук палок, которые суэхаются к концу. Палки с несколько вызывающем названием. Шары замерли в лунках. На зеленом сукне биллиарда, выставив на всеобщее обозрение белый живот, лежит кошка. Жара.

Мы сидим в нашей угловой комнате-квартирке. Не спим, потому что спать с трех до пяти не рекомендуется — начинает болеть голова. По винограду, купленному утром на рынке, бегают малюсенькие мушки. Виноградины черные, с дымкой: если потереть, то проступает глянцевая поверхность. Мушки меня раздражают, они носятся по ягодам, кажется, жара им совершенно безразлична.

— Вымой виноград, — говорю я. — Противно!

— Что противно? — Паташа вопросительно смотрит на меня, ей тоже жарко.

— Противно смотреть, как эти проклятые мушки бегают по винограду.

По шее струится пот, надоело его вытирать, у меня нет такого множества платков, как у Харта, и пива тоже нет.

Она встает, выходит в кухоньку, слышу, как тугой струей льется вода. Вода ржавая и теплая, но я ее не вижу, поэтому предпочитаю думать, что вода ледяная и прозрачная. «Ледяная и прозрачная, прозрачная и ледяная», — повторяю про себя, и становится легче. Понимаю, что когда сказал «противно», то вложил в это слово нечто большее, чем неприязнь к мушкам. Наташа почувствовала раздражение. Вот и прекрасно. Я хотел, чтобы она поняла — мне противно, и не только от мушек, суетливо бегающих в месиве давленых ягод.

Она входит с блюдом, смотрит виновато, но мне-то прекрасно известно, что она ни в чем не виновата, и от этого я еще больше злюсь на нее, на себя, на эту чудовищную угловую комнату, в которой солнце как будто расположилось на послеобеденный сон. Здесь невозможно укрыться от расплавляющего жара.

— Съешь? — спрашивает она. Не потому, что ее действительно интересует, съем я или не съем, а просто чтобы сказать что-то. Неважный симптом.

Беру кисть винограда. Маленькая мушка падает мне на грудь и ползет по волосам. У меня много седых волос — это плохо. Знакомый врач, увидев седину на висках, сказал, хотя я не спрашивал: не волнуйся, седина в шевелюре — еще не старость, вот когда седые волосы появятся на груди — считай, неважный симптом. Мне скоро тридцать семь — возраст, до которого не дожили Пушкин и Маяковский. Конечно, я не поэт, но иногда, как видите, пытаюсь вдохнуть поэзию в документы, так сказать, живой жизни. Итак, три неважных симптома налицо: канун тридцатисемилетия, седина на груди и Наташа, которая ищет спасения от гнетущего молчания в односложном «съешь».

— Это «изабелла»? — Она наращивает усилия и от «съешь» переходит к целой фразе.

Но мне еще слишком жарко, чтобы оценить ее долготерпение, и я зло отвечаю:

— Это «черный пино» из Бургундии.

Она смотрит с обидой. Я не прав, но мне действительно противно, и я никогда не признаюсь в том, что не прав. Никогда. Потому что жарко, потому что в сандалиях на босу ногу она совсем не так хороша, как вечером в длинном платье и туфлях на высоченных каблуках, потому что это уже не первый день нашего совместного отдыха. Потому, в конце концов, что, если у меня уже седые волосы на груди, я могу себе позволить, хотя бы на отдыхе, никому не объяснять, почему не считаю необходимым каяться в своей неправоте.

Она садится. Вернее, оба полулежим в позах изнеможения. Вокруг нас солнце, солнце, солнце… Шторы бессильны. Мы не смотрим друг на друга. В открытое окно я вижу море, над ним сизое марево. Вода маслено блестит. Даже чайки не летают над водой. Пот со лба попадает в глаза, все расплывается: я вижу на горизонте как будто небольшие домики, вижу их все отчетливее. Я вижу далекий маленький город Роктаун, в котором произошли странные события в угловой комнате особняка мистера Лоу. Может быть, в угловых комнатах есть нечто такое, из-за чего в них всегда происходят трагедии? Может быть… Может быть?..

— Это и есть в моем представлении настоящий мужчина, — доносится до меня, я прислушиваюсь. — Некрасивый? Да, тысячу раз да! А на черта она, эта красота? Не понимаю.

Зато я начинаю понимать: к нам забежала подруга Наташи, или, скорее, пляжная знакомая, та самая Жанна. Мерзкая девица. Почему? Не знаю. Может быть, потому, что смотрит на мужчин так, как мужчины должны смотреть на женщин, я имею в виду мужчин без комплексов в окружении женщин без комплексов же.

— Я готова визжать, когда вижу его на экране. Все знаю о нем или почти все. Родился в 1919 году. Наплевать, что не молод. Терпеть не мог школу. Молодец! Был чемпионом Европы по борьбе в 1950 году. Нас еще не было тогда, а он уже был чемпионом. Потом сломал ногу, и пришлось бросить спорт. Любой бы сломался, но не он. Где такие мужчины? Где?

Она впадает в патетику. Я и так ее еле переношу, а уж в состоянии возбуждения — это выше моих сил. Открываю глаза.

Видно, я долго спал. Солнце уже покраснело и уютно у строилось в левом углу морского пейзажа, ограниченного рамками нашего окна. Жанна видит, что я проснулся. Я молча смотрю на нее. Действительно болит голова, действительно нельзя спать в промежутке от трех до пяти. Наверное, у меня кислая рожа и уж, во всяком случае, неприветливая. Жанна поднимается: она знает, что я ее не люблю, и я знаю, что она знает, и если отбросить все мерехлюндии этического характера, то моэ/сно считать, что как раз с ней у нас сложились вполне конструктивные отношения. Потому что ни я, ни она не обольщаемся насчет взаимных симпатий.

— Чао, — говорит она.

Ее бедра еле протискиваются в дверь, она делает ими какое-то странное вращательное движение и исчезает. Мне кажется, что завихрение, вызванное этим движением, начинает жить самостоятельной э!сизныо, крутясь, несется к окну и исчезает в уже прохладном воздухе.

— О ком это она распиналась? — спрашиваю, подозревая, что разговор идет об одном из тех удивительных мужчин на юге, которые, как, впрочем, и женщины, моментально перестают быть таковыми, стоит им оказаться на севере с авоськой картошки в руках или с пачкой белья, из дырки в углу которой торчит кусок простыни с фирменным клеймом удивительного человека, пришитым на скорую руку, например — 58974.

Наташа смотрит добрыми глазами, хотя я ничем этого не заслужил. Все равно приятно, хорошо оттого, что красивая женщина смотрит на меня и я ее интересую со всеми своими завихрениями, которые не исчезают в прохладном воздухе, как завихрения, оставленные поспешно ушедшей подругой. Я уже готов прощать все и всем, я уже совершенно уверен, что прощать прекрасно, я вспоминаю чье-то: «Только очень ограниченные люди не способны прощать», и так далее, — все розовеет внутри. Я поднимаюсь, подхожу к ней и целую: у нее теплая кожа, пахнет йодом, солнцем и солью, и я в полном недоумении вспоминаю, почему был так зол всего лишь часа полтора назад. Ах, жара, ну конечно жара, а я очень плохо переношу жару. Значит, нам с жарой надо, по возможности, избегать друг друга, и все будет в порядке.

— О ком распиналась твоя красавица? — И даже раздражающая меня красавица представляется не такой уж непереносимой. — О ком?

— О Лино Вентура.

— Брось, я серьезно.

— Ия серьезно: он действительно был чемпионом по борьбе и действительно не любил ходить в школу и даже занимался с женой продажей детского платья перед тем, как сняться в своем первом фильме… — Она морщит нос, кусает согнутый палец и с трудом вспоминает: — В фильме «Не трогайте гризби».

Она умолкает, потому что видит — я расстроен. Она уже

знает, что я всегда расстроен, когда узнаю нечто, чего не знал и что знают другие, тем более такие недостойные, на мой взгляд, как пляжная подруга. Она хочет помочь мне, бросая спасательный круг, а на самом деле топит:

— Что такое гризби?

Я не знаю, что означает гризби и означает ли что-то конкретное, но понимаю, что вел себя как свинья, еще раз целую прямо в пробор ее аккуратной головки и отвечаю:

— Черт его знает, что значит гризби, но ты для меня определенно значишь много.

— А мушки на винограде?

Поняв, что я начинаю отсту^гление по всему фронту, она начинает наступать. Так и должно быть, иначе как же мне удастся насладиться полноценным отступлением, если в этот момент никто не будет наступать. Молчание, которое она пыталась разрядить словом «съешь», сменяется другим молчанием, не враждебным, а, напротив, молчанием с явно позитивной окраской. Мы оба умиротворены, спокойствие восстановлено. До следующего раза, когда кому-нибудь из нас станет противно, то ли из-за мушек, то ли из-за того, что нам нравятся разные люди, то ли потому, что один не переносит жары, а другой холода.

Она вытягивает ноги, и я вижу в них те эхе неоспоримые достоинства, какие видел мухе Элеоноры Уайтлоу в ногах своей жены…

— А что, сегодня мы больше не отправимся в Роктаун? — Она устраивается поудобнее.

— Не можем не отправиться туда.

Я сразу становлюсь серьезным, я не хочу пока говорить Наташе, что события требуют немедленно обратиться к Элеоноре Уайтлоу, быть может еще не отошедшей от вин Барнса, но соображавшей уже достаточно хорошо.

i;

Вечер. Нэнси спит. Элеонора только что положила белье в стиральную машину. Минут десять назад позвонил муж. Джерри всегда звонит поздно и немножко навеселе. Привычка сохранилась от пяти лет совместной жизни. Когда Элеонора спрашивает себя, почему они разошлись, то не может ответить на такой пустяковый вопрос. Впрочем, и в ее работе, и в повседневной жизни часто безответными остаются именно пустяковые вопросы. Пустяки — вовсе не такие пустяки, как о них незаслуженно думают. Ей нравилось, когда еще в студенческие годы профессор Ларок нередко

изрекал: строение атома по сравнению с детской игрой — детская игра.

Джерри спросил, можно ли приехать. Элеонора почти никогда пе отказывала ему в таких просьбах, правда сегодня робко возразила: устала, очень хочется спать. Джерри заметил, что дело, из-за которого он хотел бы заехать, не потребует от нее большого напряжения. Ну, это как сказать, размышляла Элеонора, потребует или не потребует. Мужчины всегда думают, что от женщин ничего такого не требуется, а все требуется от мужчин. Может, они и правы, но Элеонора никак не могла сказать, что редкие визиты Джерри ни. к чему ее не обязывают, она эмоциональна и не утратила свежести чувственных ощущений. К тому же спустил чулок — разве не досадно, а принимать мужчину, пусть и бывшего мужа, в тапочках на босу ногу миссис Уайтлоу считала дурным тоном.

— Значит, я могу заехать? — истолковал по-своему ее нерешительность Джерри и не смог скрыть радость, переполнившую его, как ребенка.

— Значит, можешь, — устало подтвердила Элеонора.

Она всегда волновалась, когда ожидала его приезда, даже больше, чем если бы к ней направлялся малознакомый мужчина. Хотя все, что произойдет, до мельчайших деталей она могла представить себе заранее. Надо отдать должное Джерри, во время визитов он проявлял немалый такт: не претендовал на роль мужа, не рассыпал пригоршнями добрые и никому не нужные советы, не лез с расспросами, но умудрялся ненавязчиво показать, что как ни крути, а его статус выше, чем у обыкновенного любовника.

Элеонора любила обсуждать с ним вопросы воспитания Нэнси, полагая, что тем самым не допустит, чтобы он слишком отдалился от дочери, а с другой стороны, точно зная, что ничто не приносит большего удовлетворения ушедшим мужьям, как возможность давать «дельные рекомендации», особенно в части воспитания детей.

Элеонора включила приемник, сначала была музыка, потом женский голос с хрипотцой поделился с Элеонорой следующим:

«У англичанина Джона Грэя был терьер по кличке Боб. Они — хозяин и собака — привязались друг к другу: вместе ели, спали в одной комнате, долгими хмурыми вечерами гуляли по улицам неприветливого города. Джон Грэй тяжело заболел и умер. Во время похорон Боб, не шелохнувшись, смотрел, как забрасывают комьями влажной земли его единственного друга. Квадратная морда Боба повернулась к собравшимся, он оглядел всех еще и еще раз и убедился, что хозяина среди них нет. Это могло означать только одно: хозяин остался там, под слоем влажной земли. Люди медленно разошлись. Боб вытянул лапы и улегся на могиле. С тех пор он никогда не возвращался домой.

Шли недели, месяцы, годы. Маленькая собачка в непогоду и зной ежедневно, ежечасно, ежесекундно сторожила покой своего единственного друга Джона Грэя. Но Джон Грэй этого не знал. Зато отзывчивые люди носили еду самоотверженному псу, а один состоятельный горожанин даже заказал специальную медаль.

Весь отмеренный ему судьбой срок верный Боб провел на могиле хозяина, и через четырнадцать лет после смерти Грэя его терьера нашли на могиле мертвым. Это случилось давно, больше ста лет назад, но до сих пор памятник в Эдинбурге напоминает людям, какое огромное мужество может таиться в маленьком сердце…»

В этот момент раздался звонок, Элеонора выключила приемник и направилась к двери. Джерри был великолепен: букет цветов, шампанское «Дом Периньон» и чудесная белозубая улыбка. Эксжена помогла ему снять плащ, придирчиво осмотрела костюм, подчеркивающий достоинства высокой мускулистой фигуры, поправила узел галстука, провела в комнату и только тут вспомнила, что так и не успела снять порванный чулок. Она поджала ногу под себя и вдруг, сама не зная почему, спросила:

— Джерри, ты смог бы ходить ко мне на могилу четырнадцать лет подряд?

Джерри сначала не понял вопроса, потом рассмеялся, откупорил шампанское и, когда оно брызнуло в бокалы, сказал:

— Ты что? Ты еще всех нас переживешь!

Элеонора промолчала. Джерри не был ни в чем виноват, он же не мог предположить, чем вызван вопрос Элеоноры. Она посмотрела на него долгим пристальным взглядом, который Джерри конечно же истолковал по-своему и конечно же неправильно, и подумала, что, несмотря на то что Джерри большой, красивый мужчина, она предпочла бы сейчас видеть в комнате не его, а золотисто-коричневого терьера по кличке Боб.

— Что ты сейчас распутываешь? — поинтересовался Джерри, он снял пиджак и приготовился слушать.

Элеонора рассказала об истории с мистером Лоу. О его матери, о советах Харта, об итальянском альфонсе Лиджо, о наивной Лиззи Шо и холодном, чуть чопорном Барнсе.

— По-моему, ты теряешь время. Что тут криминального? Мужик упился до упора, и его хватил удар. — Джерри гладил ей шею.

— Ты не понял.

Элеонора хотела объяснить, чего именно он не понял, но вовремя почувствовала, что совсем не обязательно рассказывать о своих мало кому интересных делах в полночь.

Джерри уехал рано утром. Элеонора вытирала стол после завтрака, которым она кормила мужа, и вспоминала события вчерашнего дня.

После визита к Барнсу она решила продумать предстоящую встречу с Дэвидом Лоу в больнице. Если он совсем плох, останется только посмотреть на него глазами, полными протокольно-участливым состраданием; если же с ним удастся поддержать диалог, можно считать: большая удача посетила Элеонору. Еще вчера миссис Уайтлоу нашла в комнате дочери большие черные буквы, которые можно было приклеивать к плотным белым листам, составляя слова и фразы, — обычная детская игра. Элеонора долго решала, какие вопросы можно будет задать Дэвиду Лоу из расчета, что он сможет отвечать только «да» или «нет». «Предложу ему закрывать глаза, отвечая на мои вопросы утвердительно, и просто смотреть на меня в случае отрицательного ответа. Рассчитывать на оживленный диалог, конечно, не разумно, но… но если как следует продумать вопросы, то от беседы удалось бы получить немало».

Элеонора мудрила над блокнотом, что-то зачеркивала и снова писала, прежде чем стала выклеивать буквы на толстом лпсте бумаги.

Сначала она решила начинать вопросы со слов «Мистер Лоу, было ли то-то и то-то…» и т. п., потом поняла, что обращение явно лишнее, я так ясно, кто с кем разговаривает… Элеонора_ лишь старалась, чтобы буквы на листе выстраивались ровно, а между словами были вполне различимые интервалы. С особенным удовольствием она приклеивала жирный знак вопроса.

Покончив с вопросом номер десять, Элеонора остановилась. Во-лервых, не была уверена, выдержит ли Лоу такой штурм в его состоянии, во-вторых, не знала, разрешит ли врач так долго терзать больного, и, наконец, сомневалась,

получится ли из се затеи с вопросами вообще хоть что-нибудь. «В крайнем случае несколько вопросов я попробую состряпать там же, в больнице. Именно состряпать», — усмехнулась она, потому что надо было не только их придумать, но и быстро наклеить на лист бумаги под пристальным взором человека, на которого обрушилось страшное несчастье.

Было около шестп утра. На столе лежала забытая Джерри мягкая замшевая тряпочка, которой он протирал очки. Элеонора еще раз посмотрела на листы бумаги с выклеенными вопросами и осталась удовлетворенной. Она свернула листы в плотную трубку и перевязала ее шелковой лентой.

Разбирая вчера, после встречи с Барнсом, все, чем она располагала, мпссис Уайтлоу начала думать, что дело безнадежное, зацепиться не за что. Интуитивно она чувствовала, что Марио Лиджо, будучи профессиональным преступником, все же не причастен к событиям в особняке Лоу. Элеонора была ле настолько наивна, чтобы отвергать явно убедительные версии только по. тому, что они убедительны. И, поскольку участие. Лиджо в преступлении поначалу казалось. ей более чем вероятным, она не могла не огорчиться, поняв, что именно эта версия рушится на глазах.

К сожалению, у пее не было времени анализировать побудительные мотивы, которыми могли руководствоваться в своих поступках и Розалин Лоу, и Лиззи Шо, и, быть может, садовник Пит — его, как кандидата в преступники она тоже не сбрасывала со счетов, несмотря на личную симпатию. Что же касается любовницы Дэвида Лоу и его компаньона, то о них она имела слишком отрывочные сведения.

Разговор с Лоу сегодня в больнице, на который она возлагала большие надежды, хотя и понимала, что не следует рассчитывать на многое, помог бы ей с большим успехом разобраться в мотивах преступления. Если роктаунские события окажутся преступлением.

Появилась няня, тихо приоткрыла дверь, ведущую в комнату девочки, повернулась к Элеоноре, посмотрела на замшевую тряпочку и, как показалось миссис Уайтлоу, про себя осудила хозяйку: служанка была довольно наблюдательна, умела сопоставлять события и догадываться, откуда появляются те или иные предметы, которых до недавнего времени в доме не было.

— Половина седьмого. — Няня не сводила глаз с замши. Она была дурнушкой, и у нее, скорее всего, никто ничего не забывал, — Вы сегодня задержитесь?

— Нет, пет. Наоборот. Надо бежать — сегодня у меня тяжелый день.

Няня прошла по комнатам, взглянула на неубранную постель,! вернулась и ничего не сказала. Элеонора готова была побиться об заклад, что та подумала: «По-моему, если вам предстоит тяжелый день, то прежде всего надо как следует выспаться, а не куролесить полночи неизвестно с кем», или что-нибудь в этом же роде. Элеонора порадовалась крепости моральных устоев няни, которой доверила воспитание дочери, быстро оделась — сегодня на ней был любимый (потому что очень шел ей) мышино-серый костюм в редкую белую полосу — и спустилась к машине. Бросила на заднее сиденье перевязанную трубку с вопросами к Лоу, проверила, сколько бензина в баке, пристегнула ремень и поехала в Роктаун.

Без десяти десять, как и было договорено вчера, она просигналила у дома Барнса. Не прошло и минуты, как сумрачный Барнс с докторским саквояжем в руках вышел из угрюмого пустого дома. Он сел рядом и учтиво произнес:

— Рад вас видеть.

— Я тоже рада, — ответила Элеонора, чуть кивнув и не отрывая рук от руля.

В последующие минуты они не говорили. Только когда показалось белое здание больницы с застекленными синими светофильтрами окнами операционных на верхних этажах, Барнс нарушил молчание:

— Вот здесь. Въезжайте по этой дорожке, и там, — он махнул на козырек из нержавеющей стали над входом, — можно остановиться:

Элеонора хотела сказать, что она уже была здесь, встречалась с лечащим врачом, но раздумала.

Барнс раскланивался с какими-то людьми. Ему улыбались в ответ, ярко светило солнце, над золотым шаром неизвестного Элеоноре цветка, что рос у самого входа, гудел толстенный шмель, и ничто не свидетельствовало о скорби людской, разлитой за аккуратно облицованными стенами светлого и чистого здания.

Миновав несколько коридоров, устланных коврами, о цене которых Элеонора могла только догадываться, они поднялись на. лифте и оказались в уютном холле с огромным круглым аквариумом. Странная рыба, состоящая из одних сине-розовых выпученных глаз, прилепилась к стеклу и неотступно следила за Элеонорой.

— Какое чудище! — Миссис Уайтлоу поежилась.

Барнс вскользь взглянул на рыбу и что-то сказал по-латыни. «Он что, меня дурочкой считает», — вдруг разозлилась Элеонора и в довольно возбужденном состоянии пересекла порог палаты Дэвида Лоу.

Раньше она никогда не видела вместе такого количества неизвестных медицинских приборов и удивилась тому, что приборы существовали как будто отдельно от Лоу. Ей казалось, он должен лежать, опутанный проводами и хитросплетениями трубочек, еле видный меж капельницами и стеклянными чашами самых невероятных форм. Ничего подобного — Лоу лежал на белоснежной постели, рядом в старинной японской вазе стояли цветы. У Дэвида были румяные щеки и вполне осмысленный взгляд умных серых глаз. «Как там пишут в книгах опытные детективы? — вспоминала миссис Уайтлоу. — Характер человека нередко можно определить по цвету глаз. Голубоглазые выдержанны, но сентиментальны, однообразие их угнетает, они люди настроения, часто сердятся. Людп с серыми глазами решительны, но вместе с тем беспомощны перед задачами, не требующими умственного напряжения… Но нам-то как раз потребуется умственное напряжение, и тут дай бог мистеру Лоу не оплошать. Дай бог, дай бог!»

Элеонора услышала голос Барнса, который стоял, плотно сжав губы, и можно было^ъ подумать, что говорит не он, а один лз этих неправдоподобно сложных хромированных и неизвестных Элеоноре приборов.

— Дэвид! Это миссис Уайтлоу. Я говорил вам о ней. Она хотела побеседовать с вами.

По лицу Лоу пробежало нечто, явно означающее одобрение то ли самой миссис Уайтлоу, то ли того, что она хочет с ним говорить.

Только сейчас Элеонора поняла, что Лоу вовсе не похож на потрепанного неуемными страстями неврастеника, как можно было заключить из рассказов его матери и Харта, и даже привлекателен: у него были коротко стриженные волосы с проседью, хорошо очерченный квадратный, но не тяжелый подбородок, прямой нос, сухая обветренная кожа, покрытая не загаром беспечного отдыха, а красноватобурым налетом, свойственным альпинистам или яхтсменам. Барнс усадил Элеонору рядом с кроватью и шепнул:

— Прошу.

— Вы нас не оставите наедине? — еле слышно проговорила миссис Уайтлоу.

— Не. оставлю, Здесь больница, а не полиция, — неожиданно твердо ответил Барнс. — Он может разволноваться. Мало ли что может произойти. Я взял вас под свою ответственность, к тому же люблю этого человека.

Барнс отошел в сторону и встал у окна, скрестив руки на груди.

Элеонора чувствовала несвойственное ей возбуждение — может, пе прошло то, что было связано с репликой Барнса по поводу рыбы в аквариуме, или взволновала предстоящая беседа, а скорее всего она просто испытывала вполне понятную неловкость при виде человека, попавшего в беду, и пыталась компенсировать ее несколько наигранным оживлением.

— Надеюсь, мистер Лоу, я не сильно обременю вас? — В обычных обстоятельствах любой здравомыслящий мужчина сказал бы: «Ну что вы, что вы», и тогда бы Элеонора поощрительно улыбнулась, но то в обычных обстоятельствах. А сейчас? Сейчас фраза повисла в воздухе, Лоу выжидательно смотрел на гостью, а Барнс, показалось, даже передернул плечами от ее бестактности и неуместной игривости.

Элеонора развернула листы с вопросами, разгладила их, печально посмотрела на больного и голосом, лишенным каких бы то ни было интонаций, произнесла:

— Мистер Лоу; я сожалею, — тут она выдержала паузу, так что нельзя было понять, о чем именно сожалеет молодая привлекательная женщина, оказавшаяся перед кроватью человека, на которого обрушилось непоправимое несчастье. Сожаление могло относиться в равной степени и к этому несчастью, и к фразе, с какой Элеонора попыталась начать разговор: — Мистер Лоу, ваша мать просила меня заняться вашим делом, без вас я вряд ли что сумею предпринять. Вот о чем я прошу, — Элеонора расправила лист и поднесла к больному как можно ближе. — На этом листе вы видите вопросы, без ответов на которые любые мои усилия бессмысленны. Пожалуйста, если вы хотите сказать «да», закройте глаза, если «нет» — просто смотрите на меня. — Тут Элеонора могла поклясться, что в глазах собеседника мелькнула улыбка. — Вы поняли?

Лоу закрыл глаза, и Элеонора удивилась, какие у него длинные пушистые ресницы. Барнсу вопросы не были видны, и он сделал попытку изменить позу, смешно вытянул шею, но, поняв, в паком нелепом положении рискует оказаться, демонстративно отвернулся к окну.

Палец Элеоноры остановился у единицы и потом начал скользить вниз от цифры к цифре, останавливаясь поочередно у расположенных один под другим вопросов. Беседа протекала так:

В тот вечер вам звонили? — Да.

Вам угрожали? — Да.

Знаком ли был вам голос того или той, кто говорил по телефону? — Нет.

Вы предполагаете, от кого могли бы исходить эти угрозы? — Лоу отвел взгляд, что могло означать ни «да», ни «не т».

У вас есть явные враги? — Он попытался улыбнуться, и Элеонора поняла, что вопрос неудачен. Кто же ответит на такой вопрос вполне однозначно? Или высокомерный дурак, или непозволительно наивный человек. Лоу определенно не был ни тем, ни другим.

В комнате стало тихо, так тихо, что еле слышное постукивание Барнса подушечками пальцев по стеклу казалось адским грохотом.

Элеонора непроизвольно положила руку на одеяло и с этой минуты поняла, что стена, стоявшая между ней и Дэвидом Лоу, рухнула.

— А теперь, — продолжала она, — перейдем непосредственно к событиям той ночи.

Миссис Уайтлоу увидела свое отражение в зеркальной дверце больничного шкафа и осталась недовольна помадой — слишком яркая, недопустимо вызывающая. Ее палец снова заскользил по лесенке вопросов.

Вы можете утверждать, что кроме служанки Лиззи Шо и садовника Пита в доме никого не было? — Лоу закрыл глаза не сразу, но уверенно. Веки чуть подрагивали — это могло означать нечто вроде: пожалуй, да или ско-реевсего.

Вы видели кого-нибудь из них в своей спальне той ночью? — Нет.

Элеонора подобралась и даже — чего не переносила в других — облизнула кончиком языка пересохшие губы: сейчас она должна была задать самые сложные вопросы, от них зависело многое. Палец прижал цифру восемь, и малиновый ноготь впился в толстое круглое основание восьмерки.

В ту ночь в вашей спальне был кто-то или что-то? — Лоу напрягся, кровь отхлынула от лица, нижние и верхние веки сжались так плотно, как ни разу до этого: даже ресниц, его длинных ресниц, было почти не видно. Он напоминал зажмурившегося младенца. Это было похоже на троекратно повторенное «да». — Да, да, д а…

Из-за спины Элеонора услышала сдавленный голос Барнса:

— Может, хватит, в $амом деле? Он в тяжелом состоянии.

Элеонора пропустила его слова мимо ушей.

Кто-то или что-то? — Она внутренне ликовала, заранее предусмотрев этот вопрос. Лоу закрыл глаза, потом открыл, посмотрел на Элеонору и снова закрыл. Выдержал паузу и повторил все снова. Это могло означать только и д а, и нет.

В котором часу появилось это нечто или некто? В полночь, в час ночи, в половине второго, в два, в полтретьего, без четверти три? — Когда палец коснулся слов «без четверти три», Лоу закрыл глаза. — Да.

Элеонора была озадачена. На этом составленные заранее вопросы были исчерпаны. Она растерялась и, нервничая, стала сжимать и разжимать пальцы. Конечно, выклеивать вопросы, когда Барнс сверлил спину, не очень-то удобно и заняло бы массу времени. Она перехватила взгляд Лоу, указывающий на пюпитр у изголовья, который крепился к стене блестящим металлическим кронштейном. На пюпитре лежали карандаш и стопка бумаги. Элеонора схватила спасительный листок и большими печатными, по-детски скачущими буквами написала (цифры впопыхах она, естественно, не ставила):

Это живое существо? — Да.

Человек? — И д а, и нет.

Сначала появилось какое-то существо, а потом человек? — Лоу мгновенно закрыл глаза, как бы говоря: д а-д а, именно так это и было.

Вы начали кричать и поняли, что никто не успеет прийти к вам на помощь. Тогда вы начали стрелять, потому что угрозы по телефону заставили вас взять с собой ваше ружье? — Да. Лицо его исказила судорога.

— Хватит! — выкрикнул Барнс, и только тогда Элеонора заметила, что он давно отошел от окна и видел все вопросы и ответы, начиная с вопроса: в котором часу?..

Элеонора не могла предположить, что такой уравновешенный и выдержанный человек, как Барнс, способен проявлять столь бурный гнев. Она смотрела то на Барнса, то на Лоу и, увидев поддержку в глазах беспомощного больного, поспешно записала еще один вопрос:

Вы попали в того, в кого стреляли? — Она торопливо перечеркнула нескладный вопрос и написала: Вы попали в цель? — Д а, — не задумываясь, ответил Лоу.

Вы не могли ошибиться? — записала опа и умоляющей скороговоркой выпалила:

— Подумайте, вспомните, прошу вас — это очень важно, очень! Так вы не ошиблись?

Нет.

Элеонора почувствовала на плече сильную руку Барнса.

— Миссис Уайтлоу, — произнес скрипучий голос, — всему есть предел, никогда не нужно заглядывать за грань, отделяющую дозволенное от недозволенного!

Элеонора поднялась, стоя у кровати, сделала неловкий полупоклон. Но Дэвид Лоу смежил веки и уже не мог видеть подлинного участия, светившегося во взоре молодой женщины, склоненной над его ложем.

В холле перед палатой миссис Уайтлоу постаралась взять себя в руки, взглянула на Барнса — сама невозмутимость. Трудно представить, что всего минуту, нет, долю минуты назад клокотал от гнева. Интересно, его душил гнев возмущенного профессионала, гнев врача, стремящегося всеми силами оградить больного от посягательств бестактных визитеров, или в своих вопросах Элеонора слишком близко подошла к чему-то, что в значительной степени касалось и доктора Барнса?

Пучеглазое создание в аквариуме, казалось, ни на секунду не покидало своего поста, шароподобные глаза пристально изучали Элеонору, и в какой-то миг почудилось, что безобразная рыбина подмигнула. Барнс молчал, Элеонора искала повод начать ни к чему не обязывающий разговор, начать только для того, чтобы разрядить возникшее в палате напряжение.

— Скажите, доктор, — невинно произнесла она, — эти рыбы, с таким длинным латинским названием, способны подмигивать?

Возможно, у Барнса была масса недостатков, но отсутствие чувства юмора среди них не числилось. Он посмотрел на Элеонору и обезоруживающе улыбнулся.

— При взгляде на вас, миссис Уайтлоу, по-видимому, у всех живых существ возникает неосознанное желание кокетничать, особенно если это существа мужского пола. Готов поручиться, что наш герой, — Барнс кивнул на застывшее чудище, — мужчина, и совершенно естественно, что он вам подмигивает.

Из больницы они вышли как добрые друзья, поэтому нет ничего странного в том, что Элеонора приняла предложение Барнса заехать к нему.

— Я не случайно пригласил вас, — начал Барнс, как только они оказались в полутемной просторной гостиной. — Не случайно. Видите ли, я хорошо отношусь к вам и хотел бы кое о чем потолковать.

Элеонора давно обратила внимание, что при расследовании преступлений часто приходится иметь дело с людьми, использующими в своем лексиконе оборот «я к вам хорошо отношусь», нередко хорошее отношение бывает прямо пропорционально заинтересованности того или иного лица в ходе следствия. Но, будучи воспитанной женщиной, к тому же находящейся в гостях, она сказала:

— Спасибо. Ценю ваше хорошее отношение.

Барнс посмотрел на нее, в его взгляде она прочла: «Ваши соображения о людях, претендующих на хорошее отношение к следователю, я раскусил, хотя так, как вы думаете, бывает не всегда, вовсе не всегда». — «Согласна, не всегда, — мысленно ответила Элеонора, — но бывает же, и чаще, чем вы полагаете».

— Я хотел рассказать вам об африканском периоде жизни Дэвида Лоу, мало кто знает о нем. Кроме меня, может, только его… — он явно хотел сказать «любовница», но засомневался, не покажется ли Элеоноре это слово слишком фривольным. — Кроме меня, может быть, только его привязанность.

— Вы имеете в виду мисс Розенталь?

— О! Вы уже в курсе? Дэвид несколько лет жил в Африке и занимался, знаете ли, изучением колдунов, африканских колдунов, — он поднял палец вверх.

— Как интересно! — Ирония Элеоноры, к счастью, осталась незамеченной: юмор Барнса не был столь тонок, чтобы его обладатель спокойно переносил насмешки.

— Не только интересно, но и страшно. — Хозяин наполнил вином бокалы цветного венецианского стекла, широко распахнул окно.

Парило. Солнце скрылось за серыми ватными тучами с моря. В воздухе разлилась та странная тишина, какая обычно предшествует бурям. Потом где-то ухнуло, и порывистый ветер погнал по тротуарам редкие листья и пучки неизвестно откуда вырванной пожелтевшей травы. Слева доносилось заунывное завывание пароходной сирены. В такое время железные странники моря поспешно ищут укрытия в ближайших портах. На стене, гостиной висел медный барометр с множеством шкал, такой старый, что, несмотря на усилия прислуги, — которой Элеонора не видела, но

присутствие которой ощущалось, — в красноватые поры тускло блестевшего металла навсегда въелась прозелень неумолимого окисла.

— Не холодно? — спросил Барнс и посмотрел в окно.

Ветер был так силен, что толстые шторы, прикрепленные к массивным латунным кольцам, трепетали, как шелк. Доктор поежился, и миссис Уайтлоу увидела перед собой человека, чья жизнь прошла вовсе не легко, человека, знавшего поражения и переносившего удары судьбы терпеливо, не взывая к спасительной помощи домочадцев. Перед Элеонорой сидел одинокий игрок, которому не с кем было посоветоваться перед принятием того или иного жизненно важного решения: все ставки он делал сам, сам радовался выигрышу, сам отвечал за проигрыш.

О чем думают такие люди, ложась спать около полуночи в пустом доме? Когда еле заметный отсвет ночника падает на складки одеяла, подтянутого к подбородку, они лежат, открыв глаза, и смотрят в потолок, тщась различить на нем какие-то тайные знаки. Так же лег спать и Дэвид Лоу в ту ночь, когда к нему пришли. Кто? Как? Зачем?

— Знаете, Дэвид своеобразный человек.

Элеонора стряхнула оцепенение. Голос Барнса звучал глухо и монотонно. За окном становилось темнее, и даже морские птицы, встревоженные крики которых были слышны еще несколько минут назад, смолкли, будто притаились.

Лоу всегда грезил Африкой, даже не как охотник. Нет. Ему казалось, что африканский мистицизм каким-то образом может повлиять на его судьбу. Так бывает: человека всю жизнь преследует ощущение, что его место где-то за тысячи километров, в дали неизвестного. Часто это оказывается заблуждением.

Барнс замолчал, всматриваясь в вязкую мглу, сочившуюся из окна; со стороны могло показаться, что он вглядывается в далекую страну своих заблуждений, которой нет на картах, покрытых сеткой пересекающихся параллелей и меридианов. Эта обширная и неизвестная страна существовала в глубинах сознания Барнса, и не было ни одного путеводителя, в котором бы описывались дороги, ведущие в эту страну, и принятые в ней обычаи.

— Вы не чувствуете, хотя бы изредка, что кто-то вселяется в вас и направляет ваши действия или парализует волю? — Барнс смотрел на Элеонору добрым взглядом усталого пожилого человека.

— Признаться, нет.

Далеко-далеко над морем засверкали молнии, но расстояние до них было столь велико, что раскаты грома не слышались даже как отдаленное ворчание. Молнии беззвучно вспыхивали маленькими яркими стрелами и, рассекая угрюмую черноту, не падали сверху вниз, а как будто участвовали в хаотическом танце.

Элеонора почувствовала себя совсем маленькой, еще до истории с ногой, задолго до нее. Ей было, наверное, лет пять пли шесть, когда она оказалась в огромном поле вдвоем с отцом и началась страшная гроза. Они разделись и бежали, бежали под потоками дождя, низвергавшимися со всех сторон, и вдруг раздался ужасающий грохот. Маленькой Элеоноре почудилось, что в наступившей тишине запграли ангелы. Отец прижал ее к себе, и совсем близко от них разбрасывая красные искры, загорелась верхушка сосны, а кора ее, только что светло-кофейная, стала черной, как долго тлевшее в камине полено. Элеонора помнила, как она схватила отца за руку и принялась трясти его со словами: «Неужели мы никогда больше не увидим маму? Неужели никогда? Неужели никогда?»

Она так увлеклась воспоминаниями, что еле слышно про; шептала:

— Неужели никогда?

— Вы что-то спросили? — тут же откликнулся Барнс.

— Нет-нет, — миссис Уайтлоу смутилась и отхлебнула чудесного вина, название которого, минутой раньше сообщенное Барнсом, она уже успела забыть.

Барнс явно не знал, как приступить к разговору, ради которого пригласил ее. Немудрено: они не то что мало знакомы, а просто совершенно чужие, и, может быть, чуждые друг другу люди, волей случая вовлеченные в события, основной участник которых, Дэвид Лоу, заплатил столь дорогую цену… Но за что заплатил? Элеонора не знала. Не знал этого, если верить его словам, и Барнс.

— Знаете, что такое колдун? — Барнс наконец решился: вино или усилие воли сделали свое дело.

— Колдун? — хмыкнула Элеонора и вспомнила участок Дэвида Лоу: между клумбами с чудесными розовыми кустами стояли искусно вырезанные пз дерева двухметровые фигуры, облаченные в церемониальные костюмы. Причем, если бы Элеонору спросили, что изображено на этих костюмах, каков их узор, она попросту ответила бы: чертовщина какая-то.

— Надеюсь, вы не думаете: старый идиот, выжил из ума? — Барнс усмехнулся.

— Я вообще стараюсь избегать резких суждений. Резкие суждения, как чистые цвета, без полутонов. Только очень одаренные художники могут писать подлинно прекрасные полотна чистыми цветами, только очень одаренные люди могут быть резкими в суждениях и не впадать в кретинизм.

Барнс благодарно кивнул. По тротуару забарабанили редкие капли, те, что лишь прибивают пыль к земле.

— Дэвид Лоу много ездил по тропической Африке и кое-что порассказал мне. Там творятся удивительные вещи. Послушайте: баефе, зоазан, ндеува, гунион — это колдуны! А сколько их! У меня мурашки бегали по коже, я не верил, но он был так убедителен… Вам налить?

И, не дожидаясь ответа, он наполнил ее бокал.

— Все не так-то просто. Колдовство — не только система технических приемов, не только магия. Колдовство — состояние. Вдумайтесь, колдун — это психическое чудовище. Иногда они не сознают свою сверхъестественную власть над людьми. Африканцы утверждают: наиболее распространены колдуны — пожиратели душ. У них часто есть двойники, способные покинуть тело колдуна и напасть на жизненную силу других. Каких других? Главным образом членов его собственной семьи/

Тут Барнс замолчал, пауза была настолько нарочитой, что это не укрылось от миссис Уайтлоу, да и не могло укрыться. Значит, Барнс специально обратил ее внимание на отношения колдунов и членов их семей.

Элеонора решила, что сейчас, возможно, начинается самое главное: по существу, Барнс намекал, что кто-то из членов семьи Лоу — а кроме Розалин Лоу она ни о ком не слышала — мог напасть на его жизненную силу. В Африке, во всяком случае, это никого бы не удивило. Но мы-то не в Африке, зачем крутиться вокруг этой темы? Он хочет натолкнуть ее на что-то, опасаясь говорить в открытую? Но зачем? Барнс вовсе не так прост, чтобы заниматься пустопорожними разговорами.

Гроза уже бушевала вовсю. Створки ставен, прикрепленные к стенам мощными коваными крюками, дрожали от напряжения. В комнате стало темно, в углах залегли густые тени.

Барнс развел огонь в камине. Они сидели, глядя на пламя. Горела сама жизнь, потому что в камине лежали куски 108

угля, которые когда-то и были чьей-то жизнью, прежде чем превратиться в бесформенные, тускло блестящие черные глыбы.

— Дьявольские ресурсы колдунов неисчерпаемы.

Барнс сказал это, не поворачивая головы. В отсвете скачущих языков пламени, окрашивающих его лицо в зловещий красный цвет, в грохоте бури за окнами он сам походил на колдуна: неподвижен, длинные пальцы стиснули подлокотники кресла, глаза пристально смотрели в камин, силясь что-то различить в огне.

— Они, могут летать по воздуху и находиться одновременно в двух отдаленных друг от друга местах, могут превратиться в змею и нанести смертельный укус, могут надеть на себя шкуру животного и уничтожить охотника… Дэвид Лоу рассказал, что где-то в Нижней Гвинее он встретил однажды леопарда^. который притаился в густых ветвях одинокого дерева. Животное посмотрело на него свирепыми, совершенно осмысленными глазами, издало человеческий крик, нет, не крик — вопль! Вопль тоски и отчаяния. Его ни с чем не перепутаешь: так кричит затравленный, загнанный в угол человек, когда у него отнимают последний шанс из миллиона. Последний! Об этом точно знают и тот, кто отнимает, и тот, у кого отнимают.

— А леопард? Куда делся зверь? — Элеонора напряженно ждала ответа.

— Исчез. Спрыгнул с дерева и пропал, хотя кругом не было ничего — ни холмика, ни единого деревца, — только выжженная низкая трава на ровной, как стол, потрескавшейся земле. Да и выстрел был смертельным, по уверениям* Дэвида, а он знает в этом толк. Обычно после такого выстрела зверь падает вниз, издохнув, еще не коснувшись земли. Лоу сказал: «Видите ли, дорогой Барнс, с вами-то я могу быть откровенным — леопард просто исчез, растворился, перестал существовать». Вы думаете, так не бывает?

Элеонора, вопросительно глядя на Барнса, отодвинулась от стола, чтобы поудобней вытянуть ноги. Хозяин заметил ее изумление и, видимо, остался доволен произведенным впечатлением.

— Может, еще? — Барнс кивнул на бутылку.

Элеонора покачала головой: нет, не стоит. Ей еще возвращаться домой, готовить, стирать и решать, что же изменилось в ходе следствия после ее разговора с Дэвидом Лоу. Ей нужно будет разобраться в причинах странной направленности мыслей Барнса: колдуны, переселение душ, жертвы

из числа ближайших родственников, кричащие человеческим голосом леопарды, пожиратели жизненной силы…

Буря внезапно кончилась. Так бывает в южных широтах: небо мгновенно очистилось. Барнс сразу же превратился из зловещего проповедника мистического в милого, чудаковатого пожилого мужчину с прекрасными манерами. Когда солнце как ни в чем не бывало заиграло в каплях дождя на подоконнике, Элеонора поняла, что в какой-то миг ей стало не по себе, но теперь уже все прошло, и не верилось, что такое могло случиться.

— Фон совершенно изменился, — Элеонора обвела рукой залитую солнечным светом комнату. Светом настолько ярким, что даже пламя камина казалось убогим.

— Для меня фон не имеет значения. Надеюсь, вы не по- > дозреваете, что я столь состоятелен, что могу заказать бури специально для обрамления рассказов о колдунах?

Элеонора не любила слово «состоятельный». В нем было что-то конформистское, человек как будто бы соглашался с тем, что он богат, но хотел подчеркнуть, что еще не настолько, чтобы утратить всяческое представление о приличиях. Элеонора знала, что о ней вряд ли кому-либо и когда-либо придется говорить, что она женщина состоятельная, и от этого стало и грустно, и смешно. Грустно потому, что лишние деньги не мешают, а смешно потому, что ни от кого не веет такой смертной скукой, как от людей состоятельных. Не из-за того, что веселье — привилегия бедняков, вовсе нет, а скорее потому, что для людей с подлинными проблемами ничто не оказывается более ценным подспорьем в борьбе за жизнь, чем чувство юмора. Причем, чувство юмора высшей пробы, когда человек обретает способность смеяться не только над, другими, но и прежде всего над собой. А вместе с исчезновением проблем часто бесследно исчезает чувство юмора.

Барнс поднялся, прошелся по комнате. Элеонора посмотрела на ноги, вспомнила дырку на чулке, обнаруженную в самый неподходящий момент — в тот вечер, когда надумал прийти Джерри. Он, конечно, ничего не заметил, в нем есть что-то от молодого петушка, вроде кичливого фазана, любит покрасоваться: знает, что пользуется успехом у женщин. Впрочем, такт ему не изменяет, всегда учтив, но с небольшим нажимом, постепенно усиливающимся. А потом — внезапная потеря интереса к партнерше. Точь-в- точь, как сейчас это проделал Барнс. Вдруг утратил интерес к гостье. Тоже тактика, чтобы она растерялась, почувствовала себя неуютно. Недурно придумал Барнс, одно не учел: опа это уже проходила, — спасибо Джерри, он преподнес ей уроки мужского маневрирования.

На самом деле ее интересовал, вернее преследовал, одип вопрос: «Зачем про чертовщину? Что он хотел? Запугать? Вряд ли. Скорее, запутать, сбить с толку, воспользоваться присущей женщинам робостью, особенно когда дело доходит до сверхъестественного. А может, просто рассчитывал узнать ее поближе? А как узнаешь, если не понаблюдать реакцию человека в конкретном разговоре? Например, про колдунов. Чтобы заставить поддерживать беседу, как-то отозваться, показать свое отношение к окружающему миру, болтовня о колдунах ничуть не хуже любой другой».

Барнс же думал: «Черт подери, как трудно понять человека, особенно женщину, которая почти все время молчит или отделывается ничего не значащими репликами. Если судить о ней, исходя из того, что видишь, надо признать: хорошенькая, в меру наивная, не очень-то счастливая в личной жизни, из тех, что до гробовой доски мечтают спрятать головку на груди сильного и доброго мужчины, который всю жизнь только и ждал, как бы взять опеку над прелестным и неиспорченным созданием. Но… к тридцати годам создания женского пола должны учитывать: или им вряд ли удастся сохранить неиспорченность, или же сильные и добрые мужчины будут обходить их стороной, боясь неиспорченности, как дьявол крестного знамения».

— Значит, гвинейский леопард после выстрела Лоу исчез, растворился, — невинно заметила Элеонора.

Барйс медленно проследовал на середину комнаты, поднял с пола опавший лепесток розы, провел по кончику носа, кивнул:

— Совершенно верно. Исчез, как облачко за горизонтом.

«Облачко, горизонт, — усмехнулась про себя Элеонора, — но в глазах выражение, никак не вяжущееся с облаками, пропадающими за горизонтом».

— Колдуны, перевоплощаясь, губят, главным образом, членов семьи? Своей семьи? Я правильно поняла? — напирала Элеонора.

— Похоже, — неохотно согласился Барнс п, как бы в свое оправдание, добавил: — Так считают…

— События в комнате Лоу и колдуны, конечно, связаны — кажется, напрашивается такой вывод? — неожиданно уточнила миссис Уайтлоу. — Я должна учесть это неслучайное совпадение?

— Помилуй бог! — Барнс был явно раздосадован. — Помилуй бог! Вы ничего никому не должны. Просто я хотел отвлечь вас после посещения Лоу. Понимаю, вам тяжело. Хотел, чтобы вы поняли — в жизни не все так просто и легко объяснимо. Есть нечто иррациональное, ускользающее, необъяснимое…

— Простите! — перебила Элеонора. — Я догадывалась, что в жизни не все так просто. Возможно, есть нечто иррациональное. Не исключаю. Согласна, мы многого не знаем, но уверена: в случае с мистером Лоу ничего иррационального нет. Скорее, наоборот. Самые обыкновенные побудительные мотивы, вполне человеческие. Начальник вашей полиции мистер Харт ближе к истине. Ни грамма мистики — ив самую точку. Вот его слова: «Если есть преступление, каким бы оно ни казалось на первый взгляд, за редким исключением, ищите деньги! Поскребите как следует, и полезут деньги!» Мне очень понравилось про колдунов и про леопарда, но вариант с деньгами мне ближе и понятнее, если вы не против.

Барнс приуныл, он не смог скрыть разочарования и сразу превратился в пожилого, угасающего мужчину, которого подозревают в склонности к алкоголизму. Он сделал слабую попытку оправдаться, пробормотал нечто вроде: «Вы не так меня поняли.», — потом махнул рукой и энергичным жестом опрокинул в себя содержимое бокала.

Харт расставил пустые банки — всего десять штук. Придирчиво осмотрел шеренгу жестянок и добавил еще две. На деревянном столе разложил оружие. Джоунс стоял рядом, готовый выполнить любую просьбу шефа. За его спиной высился столб, в который были забиты крюки, а на них впселп специально заказанные Хартом шрифтовые плакаты. Харт считал, что бесполезных знаний не бывает. Время от времени он менял плакаты. Вот что было написано на них сейчас:

Если верить ученым, к 11948 году у человека полностью атрофируется мизинец. (На самом плакате Харт наппсал

карандашом: «Жаль, мы не доживем до этих времен».'Харт всегда уверял Джоунса, что, когда держишь рукоятку револьвера, самое важное знать, куда убрать мизинец.)

Один пенс, положенный в банк из расчета шесть процентов годовых в первый год от рождества Христова, стоил бы сегодня 25 и еще сорок шесть нулей долларов. (Рукой Харта было написано: «Как вы полагаете, Джоунс, Христос догадался положить один пенс на свое имя в первый год после своего рождения?»)

Одной парфюмерной фирме удалось создать и выпустить в продажу мужской одеколон с запахом новенького дорогого автомобиля. (Рукой Харта было написано всего одно слово: «Обалдели!»)

Было тихо, и Харт не без удовольствия представлял, как зачертыхаются святоши и загримасничают изъеденные молью моралисты, когда он начнет палить.

— Все заряжены? — Харт кивнул на стол.

— Полагаю, сэр.

Джоунс повел плечами и сдвинул один из плакатов. Как и его шеф, он не терпел беспорядка и тут же аккуратно поправил плакат, как раз тот, что намекал на финансовую нераспорядительность Христа.

— Оружие в нашем деле — штука не последняя. Возможно, оно и пригодится всего раз в жизни. Но это будет именно тот раз, когда ничто другое в мире не сможет вам помочь: ни связи, ни любовь, ни деньги, ни изощренный ум, ни красивая фигура, ни бешеный темперамент… — С этими словами Харт выложил в ряд по возрастающей три револьвера, смотрящие стволами в сторону бапок. — Вот этот, — он взял лежавший в середине, — с оружейных заводов Коннектикута, короткоствольный тридцать восьмого калибра, — прекрасный парень. Посмотрим, на что он способен.

Четыре выстрела раздались так быстро, что слились в один, и четыре банки, прижавшиеся к кирпичной стене, получили по дырке.

— Вот этот, — Харт положил руку на самый маленький, — бульдог тридцать второго калибра, специально для субботнего вечера, но лупит тоже дай боже.

Еще четыре банки были пробиты.

— А этот, — Харт любовно погладил здоровенный «маг-пум» сорок четвертого калибра, этот хорошо приберечь для ваших: заклятых врагов.

Загремели выстрелы. Харт стрелял, сжимая рукоятку

обеими руками. Когда двенадцатая банка получила причитающуюся ей дыру, Харт присел на маленький складной стульчик из парусины и удовлетворенно проговорил:

— Недурно. Двенадцать из двенадцати. Совсем недурно для не очень молодого, не очень грациозного и чуть-чуть лысоватого джентльмена.

Харт сидел спиной к двери, ведущей из внутренних помещений во двор, и не видел, как она тихо приоткрылась и показалась миссис Уайтлоу, которая слышала его последние слова. Элеонора улыбалась, глядя па Джоунса. Джоунс заулыбался, глядя на Элеонору. А так как видеть улыбающегося Джоунса Харту приходилось нечасто, он закричал:

— Улыбающийся Джоунс! Это что-то новенькое. Улыбающийся Джоунс, вроде как атрофированный мизинец, — вещь почти невероятная! — Но тут же он резко повернулся, так и не выпуская из рук «магнум», блестевший от смазки.

Элеонора ойкнула, прижав сумочку к груди, куда целил ствол. Свирепая физиономия Харта расплылась в широкой улыбке. Он отбросил револьвер, подбежал к миссис Уайтлоу, схватил ее за руки и потащил к единственному стулу.

— Наверное, думаете: полиция Роктауна совершенно сошла с ума? — верещал он. — Возможно, вы и правы, очень возможно. Джоунс, принеси нашей гостье чего-нибудь попить.

Как человек, испытывающий постоянную жажду, Харт был уверен, что желание пить преследует всех. Безмолвный Джоунс исчез, а Харт, присев на край стола, спросил:

— Как дела?

— Ничего, потихоньку, — в тон ему ответила Элеонора. — А ваши, я вижу, идут блестяще, — она показала на продырявленные жестянки.

Харт смутился. Ему было приятно услышать похвалу из уст такой женщины. Он поднялся, застегнул пуговицы на рубашке, снова сел, покрутил головой по сторонам и, желая побороть смущение, нарочито грубо крикнул:

— Куда запропастился этот чертов Джоунс? Он определенно хочет моей гибели!

Элеонора пропустила мимо ушей сетования Харта и поинтересовалась:

— Где вы научились так стрелять? — Она не могла не понять, что такой разговор будет приятен Харту.

— Где? — Он, склонив голову набок и чуть вперед, провел средним пальцем по голой макушке. — На войне. Я летал на бомбардировщике. Слышали, может, «В-семнадцать»? Огромная махина, четыре мотора, силища! Я начал сразу же после Пирл-Харбора. Японцы тогда нам здорово влупили, только перья летели. Потом меня перевели в восьмую воздушную армию. Утюжили в Европе. В первые годы страшно было. Мы, то есть бомбардировщики, летали бомбить одни, без прикрытия. Как вернешься — из четырех машин одной не хватает. Потом стало лучше: доперли все же нас прикрывать. Но, как ни крути, страшно. По земле все ходят, задрав нос и выпятив грудь, а там… — оп махнул куда-то вверх, — а там, когда пол проваливается и ты попал в крестик (так мы называли два прожектора, которыми тебя ведут с земли), то сбрасываешь бомбы где попало и только думаешь: господи, боже мой, неужели пора собираться на встречу с тобой… Л если еще истребители сядут на хвост, то считай, присутствуешь при собственном отпевании. М-да… А не хотелось, не хотелось… Тут вопьешься в пулемет, нажмешь на гашетку и сам заботишься, чтобы тебя не отпевали. Больше позаботиться некому. Вот и научился стрелять. Думаете, я здесь потею? Вы бы видели, каким я вылезал из люка, когда наш гроб приземлялся. Ну, точь-в-точь только из речки. К концу войны легче стало: установили радиолокационные прицелы. Хорошая штука. Можно было бомбить объекты даже без визуального контакта. Скажем, объект где-то за линией фронта, но не далеко: ты его не видишь, а бомбы кладешь, как шарики в лунку хорошей клюшкой. Сколько лет прошло, а я даже названия их помню, прицелов то есть: «модо» и «роттердам». Многие наши ребята сейчас еще небо коптят и не знают, что спасли их эти самые «модо». И по свечкам гуляли…

Элеонора вопросительно посмотрела на Харта. Он раскраснелся, то ли от жары, то ли от воспоминаний, то ли от присутствия красивой женщины.

— Что это такое? Например, летит маленький «москито», отыскивает цель, потом обозначает ее зажигалками, как свечками, и только тогда идут тяжелые бомбардировщики. По свечкам и кладут все бомбы одну за другой. — Он замолчал, подумал. — Дрезден бомбил. Не представляете, как это страшно. Многие ребята плакали, вернувшись с бомбежки. Началось все тринадцатого февраля, бомбили и на следующий день. Я в тех налетах не участвовал. Первый раз оказался над Дрезденом пятнадцатого. Сначала не видно было ни черта. Вдруг просвет в облаках, а внизу — сплошное море

огня. В это море и сбрасывали. Наверное, ни к чему уже было. Я не знаю, сколько самолетов летало на Дрезден в первые два дня, но пятнадцатого, когда я летал, ребята говорили, будто тысяча сто наших тяжелых машин опорожнились над городом.

Появился Джоунс с запотевшей бутылкой и единственным стаканом на дешевеньком подносе.

— А мне? Мне стакан? — строго спросил Харт, который, по-видимому, хотел досказать Элеоноре свою военную эпопею без Джоунса. Или потому, что Джоунс уже слышал всю историю не раз, или потому, что одно дело рассказывать про войну женщине и совсем другое — мужчине.

Джоунс удалился. Наверняка сообразил, что дело не в стакане. Джоунс знал: шеф ничто так не ценит в людях, и особенно в нем, как способность мгновенно соображать. Но все же появление сослуживца выбило Харта из колеи, закончил он скомканно и быстро.

— Совсем в конце войны снова попал на Тихий океан, откуда и начал. Высаживался на Окинаву. — Он вздохнул, зажмурился и на выдохе продолжил: — Тоже была история. Японцы вгрызлись в берега, и никакая сила не могла их оттуда вырвать. Их там было как морских блох — ткнешь в прибрежный песок, а они кишмя кишат. Знаешь, что люди, но не можешь отделаться от ощущения, что насекомые Пришлось выкуривать. Я опять на бомбардировщике. Семьсот наших тяжелых машин пропахали этот клочок вдоль и поперек. Не верилось, что такая кроха земной тверди — с воздуха, как палец в безбрежном море, — может быть убежищем десятков тысяч. Япошкам, конечно, досталось. Но вот что странно: немцев мне почему-то жалко было, а этих — совершенно не!. Почему? Не понимаю.

Элеонора подумала, что Харт еще не остыл от удачной стрельбы по банкам, поэтому позволила себе шутку:

— Может, вы расист?

И тут же пожалела. Харт быстро поднял глаза, в них мелькнуло пламя ненависти и сразу погасло. Он промолчал, и Элеонора поняла, что не на все вопросы можно получить ответы этого тучного, располагающего к себе стрелка по банкам. Но для нее кое-что прояснилось, хотел этого Харт или нет.

Для миссис Уайтлоу происшедшее было важно потому, что она давно знала: бывают хорошие люди с плохими взглядами, а бывают плохие люди с хорошими. И детективу совсем не дурно знать, кто же перед ним сидит.

Миссис Розалии Лоу металась по комнате. «Фурия», — думал сидевший в мягком кресле с высоченной спинкой Марио Лиджо. Вернее, он вполне мог бы так думать: Розалин бесила его с каждым днем все больше и больше. Она вызвала его сегодня с самого утра и начала психовать: жирная свинья Харт вроде затевает что-то.

— Ты не знаешь, —кричала она, — он ненавидит меня уже сто лет! Сволочь, завистник и кастрат!

Марио никогда еще не слышал таких сильных слов из уст своей престарелой любовницы.

— Он угробит меня. Как назло, эта шваль Уайтлоу стала шляться к нему каждый день, черт меня дернул обратиться к ней. Представляю, что он наговорил обо мне. Не могу допустить, чтобы марали честное имя. Имя, которое оставил мой безвременно ушедший муж. Необыкновенный человек, чистый и до самого конца не утративший детской способности удивляться.

Миссис Лоу занесло. Она подошла к зеркалу и стряхнула еле различимые частички пудры с подбородка.

«Интересно, зачем она это говорит? Тем более что ее волнуют только деньги мужа, а вовсе не его имя, которое она вдруг испугалась замарать на пятом десятке бесконечных вакханалий», — размышлял Марио.

— Совершенно недопустимая ситуация, совершенно, — брови миссис Лоу проделали традиционный стремительный бросок снизу вверх и обратно. Она спохватилась и уже спокойнее продолжала: — Конечно, ничего особенного они не найдут — нечего искать! Но… но кому приятно, когда всякие харты лезут тебе в душу? И больше всего я боюсь, что пострадают наши отношения. — Она бросила на него самый кроткий взгляд из своего богатого арсенала. — Ты понимаешь? Наши!

Она подошла к креслу, запустила пальцы в черные густые волосы Марио. Он увидел близко-близко руки, покрытые белесо-розоватыми пятнами псориаза, с которым Розалин Лоу с большим или меньшим успехом боролась всю жизнь. Затем перед глазами Лиджо оказались локти миссис Лоу, их сухая, омертвевшая кожа шелушилась, он помнил, как неприятно их прикосновение.

— Мне-то что делать? — грубо спросил Марио. — Может, сейчас самое время смотаться? Харт знает обо мне все. Из парижской штаб-квартиры ему все выдали. Если того, кто влез к твоему отпрыску, не найдут — Харт засадит меня. Не сомневаюсь ни минуты. Вчера я подпоил одного типа из 122

полиции. После третьего виски он мне на ушко сказал: «Слушай, парень! Ты здесь новичок и не знаешь, что в таких городках, как наш, если что-то случается с богатым человеком, — как мистер Лоу, например, — то преступник обязательно должен быть найден. Обязательно. Подлинный или какой другой, более или менее подходящий. Понимаешь, более или менее подходящий. Поломай над этим голову!» Я палил ему еще и спросил безо всякой крутни: «А я? Более или менее подходящий?» Он посмотрел на меня совершенно трезво и ляпнул: «Ты? Ты не более менее, ты самы й подходящий!»

Розалин Лоу прикидывала, на что ей выгоднее настроить Марио. Подтолкнуть к бегству? В этохМ варианте было немало привлекательного: во-первых, сразу же можно отказаться от услуг Элеоноры Уайтлоу, так как всем станет ясно, что преступник — Марио Лиджо. Во-вторых, Харт прекратит свою возню — ему только бы объявить: я нашел конкретного преступника! Харт может попытаться связать ее имя с именем Марио, но тогда Розалин обвинит его в клевете. Скорее всего, до этого дело не дойдет — Харт достаточно опытен и не полезет на рожон, не имея стопроцентных доказательств для обвинения уважаемой гражданки города в связи с подозрительным итальянцем. А таких доказательств нет и быть не может. Кто поверит, что лучшая прихожанка, богобоязненная Розалин Лоу, имеет любовника двадцати пяти лет? Может, кто-то и поверит, но никто не подтвердит. Никто. Что касается услуг миссис Уайтлоу, тут дело сложнее. В ночь на десятое июля миссис Розалин Лоу поняла — у ее сына есть могущественные враги. Уничтожить сына им не удалось на этот раз. По-видимому, сын знает, кто предпринял попытку убить его, и убийцы понимают, что сын осведомлен об их существовании. Значит, они заинтересованы довести дело до конца, чтобы сын не рассказал, кто за ним охотится. Что могло заставить убийц притихнуть? Начало расследования, которое будет поручено удачливому детективу. Поэтому утром десятого июля Розалин связалась с частным детективом Элеонорой Уайтлоу. Что убийцы могут, наоборот, под угрозой разоблачения поторопиться с завершением начатого, очевидно, не приходило миссис Лоу в голову. Конечно, нет: речь же идет о ее сыне.

Прошло несколько дней после событий той ночи, и миссис Розалин Лоу поняла, что, пожалуй, поспешила, поручив расследование очаровательной миссис Уайтлоу, поспешила хотя бы потому, что сын сейчас в больнице, и неизвестно, сколько он там пробудет. Повторное преступление в общественном месте менее вероятно, чем покушение в миогоком-натпом пустом особняке Дэвида Лоу. Бывало, что садовник отпрашивался на пару дней, а Лиззи не могла быть препятствием для убийц. В больнице же много народу, круглосуточное дежурство, к тому же старый идиот Барнс по собственной инициативе часами сидит у' постели сына. Обо всем этом не могут не думать преступники — значит, они будут ждать выхода Лоу из больницы. Л пока? Пока Харт так враждебно настроит детектива, что Розалин Лоу станет в ее глазах злодейкой Роктауна. Одним словом, оставлять Марио в городе было так же опасно, как убирать его из Роктауна. Особенно если учесть, что исчезновение Лиджо будет равносильно признанию его преступником. Зато убийцы решат: преступник найден — они вне опасности. Тогда у них могут отпасть побудительные мотивы стремиться к скорой повторной попытке.

— Не знаю, что делать, — искренность, столь редкая для миссис Лоу, прозвучала в ее голосе.

— Может, вообще ничего не нужно делать? — с надеждой спросил Марио Лиджо.

Он, как многие, в сложных ситуациях полагал, что если ничего не предпринимать, то можно оказаться в самом выгодном положении. «Конечно, с ним приятно в постели, — думала Розалин, — и все же поразительно глуп. Никогда не думала, что можно сходить с ума из-за мужчины, зная, что он непроходимый дурак. Но раз это случилось со мной — значит, такое возможно».

«Что-то крутит старушка, — размышлял Марио Лиджо. — Наверняка она еще и дураком меня считает. Плевать, конечно, что она там высчитывает в своей башке. Мне нужны деньги. Кажется, все же удалось внушить ей, что вряд ли найдется еще один идиот, который будет цацкаться с ней даже за доллары. Для меня же все происходящее до сих пор — любовь в кредит. Кой черт дернул уехать из Европы? Можно было бы догадаться, что такие высохшие от собственной подлости и похоти порочные старухи скорее расстанутся с жизнью, чем упустят денежки».

— О чем ты говорил Лиззи? — Розалин в упор смотрела на Лиджо.

«Так и есть. Она думает: этот кретин мог выболтать что угодно. Ах ты, моя курочка! — с ненавистью рассуждал Марио. — Почему все и почти всегда думают, глядя на другого: я-то, слава богу, поумнее, чем кажусь! Она решила, что

я дурак, а она бог весть как умна. Откуда что берется!» Вслух же он тихо ответил:

— Я? Только то, о чем мы договорились. Что я твой внебрачный сын, грех твоей молодости, и поэтому я денно и нощно бываю у тебя, моей неутешной матери. Самое удивительное, она верит.

— Верит? Думаешь, искренне?

— Она же не очень расстроилась, когда с твоим сыном случилось несчастье. Мы встретились на следующий день. Посокрушалась немного, для приличия. Даже слезу пустила. Потом сказала: «Наконец, наконец». Я сделал вид, что не понял. Ну, она и прояснила: «Если мистер Лоу умрет, твоя мать», то есть ты, — он ткнул пальцем в Розалин, — «отдаст тебе, любимому сыну, все деньги, и мы сможем быть вместе».

Брови Розалин поползли вверх:

— Смотри, как мудры католические святоши! Где был ее бог, когда она спала с тобой, не осененная святым благословением, одновременно обдумывая судьбу моего состояния? Как вам нравится? — По лицу Розалин пробежала странная усмешка. — Послушай, Марио, может, наша дурочка вовсе не так глупа, как хочет казаться? Не могло ли случиться, что, поверив, будто ты действительно мой внебрачный и любимый сын, она вслед за этим решила, что только Дэвид — препятствие на твоем пути к состоянию? И наша девочка вознамерилась поторопить судьбу, уничтожив Дэвида. А?

Марио Лиджо хотел сказать, что такая возможность кажется ему невероятной. Но он тут же себя поправил: что значит невероятной? Кто, когда и где может точно установить⁴; что вероятно, а что не очень? Он знал Лиззи Шо чуть более полугода. Что значит — знал? Он приходил к ней, они делили ложе, на кухне она рассказывала ему, что нарожает кучу детей, когда они поженятся. Что значит — знал? Он никогда не спрашивал, кто ее родители, как она попала в город, был ли у нее кто-нибудь до него. Его не интересовало, о чем она думает, когда калитка особняка захлопывается за ним. Его не интересовало, что она испытывает, когда он звонит по телефону и договаривается о встрече. Его не интересовало, что творится в ее маленькой головке, когда он разжимает объятия и откидывается на подушку рядом с ней. Его ничего не интересовало, кроме одной-единственной проблемы: как получить деньги.

Еще там, в Европе, когда ему стукнуло только шестнадцать и женщины стали преследовать его неотступными

взглядами, один из приятелей взял его в Милан. Он но показывал Марио знаменитого собора, театра и недавно выстроенного стадиона, он провез его по самым фешенебельным ресторанам, казино, познакомил с домами самых дорогих куртизанок, напоил винами из старинных погребов, и на вопросы: как называется ресторан? какое это вино? как зовут эту женщину? кто владелец этого игорного дома? — короче, па все вопросы, так и сыпавшиеся из уст Марио Лиджо, приятель отвечал только одно: деньги. Как называется этот ресторан? Деньги! Какое это вино? Деньги! Как зовут эту женщину? Деньги! Может быть, урок, который преподал приятель, был примитивным, но не проявлявший никогда особенного рвения к учебе Марио именно этот урок усвоил на всю жизнь.

Поэтому, когда Лиззи, уютно положив ему голову на грудь, шептала: «О чем ты думаешь сейчас? Ну скажи, о чем?» — он молчал. Не мог же он ответить: о деньгах, — а лгать ему не хотелось. Не лгать — максимально возможное из того, что он мог сделать для Лиззи. Вот почему он ничего не отвечал. И лишний раз благодарил приятеля, одним-единственным словом разрешившего все вопросы, терзавшие душу маленького Марио Лиджо.

— Так ты не думаешь, что наша девочка решила поторопить судьбу? — повторила Розалин. — Она же любит тебя. Дурочка! А любящие дурочки такое могут натворить… при поддержке, пусть пассивной, предмета их обожания, а уж при активной…

— Не думаю, что она дурочка. — Марио игнорировал последний намек.

— А может, ты остался у Лиззи? Я ждала тебя в тот вечер допоздна. Мне даже плохо стало от беспокойства. Приезжал врач.

— Мне приходится иногда заниматься неурочной работой. Смерть, знаешь ли, чаще приходит без твердого расписания. — Он, конечно, имел в виду опостылевшие ему похоронные дела, но в данном случае фраза прозвучала двусмысленно.

«Неужели он не ушел до девяти часов из дома Дэвида?» — подумала Розалин с каким-то восторженным ужасом.

В это время Марио поднялся. Подошел к окну, раскинул руки и оперся на створки распахнутой настежь рамы. Он специально стоял спиной к Розалин, чтобы она видела его широкие плечи, узкий таз и длинные прямые ноги. Марио знал, что Розалин сходит с ума, когда он стоит к ней спиной,

может, еще и потому, что не видит его глаз, в которых нередко мелькало нечто, свидетельствующее о слабости их обладателя, слабости перед лицом жизни. Марио хотел, чтобы старуха помучилась, думая, как Лиззи Шо обнимает его, красавца Марио. Ему хотелось сделать какую-нибудь пакость старой ведьме, притащившей его сюда только потому, что у него не было денег, а у нее были. Притащившей его только потому, что сходила с ума, глядя на него, как будто он — вещь, антикварная безделушка. Так пускай бесится, пускай. Тварь! Я — дурачок. Лиззи — дурочка. Харт — свинья. Миссис Уайтлоу — невесть что возомнившая о себе выскочка. А ей, Розалин Лоу, покрытой струпьями псориаза, высохшей, скользкой и вечно желающей любить, дано, по ее мнению, свысока взирать на людишек, смиренно копошащихся у ее ног и живущих-то только потому, что опа, Розалин Лоу, милостиво разрешила им существовать.

Он продолжал стоять лицом к окну. Сзади раздалось частое свистящее дыхание. Темп его все убыстрялся. Когда Марио повернулся, миссис Лоу смотрела на него безумными от возбуждения, бегающими глазами и дышала шумно и прерывисто.

Лиджо сделал шаг ей навстречу, и так убежденно, что сам поверил в подлинность своих слов, произнес:

— Люблю, когда ты такая!

— Какая! — вцепившись в подлокотники кресла, сдавленно прохрипела Розалин и поняла, что именно в это мгновение отдала бы ему все деньги мира, но только в это мгно венпе: ни минутой раньше и ни минутами позже.

Выйдя из полицейского участка, Элеонора Уайтлоу почему-то подумала: ее окружают одинокие люди. Их стало очень много. Харт одинок, Джоунс одинок, Лоу жил практически в одиночестве, Барнс — убежденный холостяк, Розалин Лоу — вдова уже много лет, Лиджо — одинокий аферист, и даже сама Элеонора — мать-одиночка, пользующаяся услугами приходящих няни и мужа, тоже одиноких. Она жила в мире одиноких людей. В этом мире одинокие любили одиноких, одинокие бросали одиноких, одинокие убивали одиноких…

Миссис Уайтлоу вошла в кабину уличного телефона-автомата, притворила стеклянную дверь, раскрыла телефонный справочник на букве Р. Палец Элеоноры заскользил вниз и остановился у строки с фамилией Розенталь. Ро—

зепталь Пора. Элеонора попробовала представить любовницу Дэвида Лоу. Почему-то ей виделась иудейская красавица с волоокими глазами, подернутыми пеленой многовековой печали.

Однако голос Норы прозвучал явным несоответствием представленному образу. Он был истеричен, с хрипотцой и казался неожиданно низким для женщины.

Когда Элеонора набирала номер, она никак не могла решить, какое слово должно быть первым: беспечное дружеское «хелло», или консервативное «добрый вечер», или… Но когда прозвучало «алло», низкое и резкое, Элеонора растерялась и начала так:

— Простите! Вы меня не знаете. Я — Элеонора Уайтлоу. Мне поручено' расследование дела мистера Лоу. Я хотела бы поговорить с вами. (В трубке молчали.) Если можно… — тихо прибавила она.

— Можно, — прозвучало в трубке односложно и не дружелюбно. — Кларк-стрит, шесть. Приезжайте быстрее — у меня мало времени. Я пока еще сама' зарабатываю на жизнь.

Последняя фраза могла быть ключевой: если любовница богатого человека в первом же разговоре, да еще телефонном, заявляет, что сама зарабатывает на жизнь, это свидетельствует, во-первых, о скверном характере, а во-вторых, о том, что отношения с богатым любовником складываются далеко не безоблачно, хотя и есть надежда. Иначе отчего пока еще?

Через несколько минут Элеонора остановилась у маленького чистенького домика, из недорогих, но вполне приличных. Настолько приличного, что напрашивался вывод: любовник если не щедр, то и не скуп.

На звонок вышла женщина лет тридцати пяти. Высокая, с развевающимися огненно-рыжими волосами.

В облике мисс Розенталь поражала бьющая через край энергия. Даже когда мисс Розенталь стояла, казалось, она бежит. Может, оттого, что лицо ее было нервным и ежеминутно меняло выражения — от скорбного до восторженного. Нора Розенталь бросила на миссис Уайтлоу взгляд, каким обычно одна красивая женщина удостаивает другую. В нем и признание достоинств, и нежелание признать эти достоинства, и приглашение быть равной, и недвусмысленное предупреждение, что равенство будет кажущимся.

— Если не возражаете, побеседуем в саду?

— Конечно, — согласилась миссис Уайтлоу, хотя и пожа-128

лела, что не сможет увидеть жилище Норы Розенталь: дом человека — сам человек, это и паспорт, и биография, и портрет, который не напишет самый наблюдательным художник.

Нора принадлежала к породе людей, любящих брать быка за рога:

— Как вы знаете, я многолетняя подруга Дэвида Лоу. Мы стали близки восемь лет назад, одиннадцатого мая.

«Наверное, ранимая натура. Чаще всего именно легко ранимые, впечатлительные люди хранят в памяти такие даты», — подумала Элеонора.

— Все восемь лет наши отношения можно было назвать относительно ровными. Разумеется, в этом только его заслуга — достаточно посмотреть на меня.

«Довольно самокритично», — с удовольствием отмстила Элеонора.

— Он нелегкий человек. Любила ли я его? Да. Он достоин этого. Он — личность, что бы ни говорили о нем те, кто его нс любит или не понимает. Я выгляжу старше своих лет. Мне тридцать два. Тридцать два минус восемь — двадцать четыре. Я никогда не была замужем. Теперь, наверное, уже не буду. Как вы понимаете, сделать это в тридцать два ровно| на восемь лет труднее, чем в двадцать четыре. Я решила уити от него еще до того, как все это случилось. Быть подругой в течение восьми лет — большое мужество. Поверьте, я — сильный человек, но и у сильных есть предел. Я никогда не жалела о прожитых с ним годах, хотя, признаться, когда я так говорю, то сама не уверена, вру пли нет. Скорее, вру. Стараюсь говорить так для того, чтобы предвосхитить возможные вопросы. Насколько я в курсе, у него не было врагов. Заранее хочу сказать — он человек скрытный. Знаю, что не имела ни малейшего представления о многом, чем он занимался. Он часто уезжал, пропадал — я никогда не спрашивала куда. Хотелось ли спросить? Да. Хотелось. Но я молчала — таковы были правила пашей иг ры. Он знал, что я бываю неверна ему. Он тоже молчал и пи о чем не спрашивал — таковы были правила игры. Я и изменяла-то лишь для того, чтобы он спросил. А он не спрашивал, только улыбался. У него чудесная улыбка, детская, беззащитная. Он говорил: «Нора, обижать мужчин грешно. Мужчины всего лишь большие дети, а детей обижать — непростительный грех, смертный». Здорово распинался? А сам детей — ни в коем случае. «Я слишком люблю своих несуществующих детей, чтобы ввергнуть их в пучину человеческого бытия», — говорил он. — В глазах Норы что-то сверкнуло. — Сначала я хотела семью, потом — только ребенка от него, потом уже ничего* не хотела.

«Горькие, недобрые слова», — подумала Элеонора.

— Я сожалею о том, что с ним случилось. Но ему не в чем будет меня упрекнуть, я сказала «ухожу» еще месяц назад. Л потом, что значит «ухожу»? Быть вместо мы можем по-прежнему. Просто я хотела, чтобы он не рассчитывал на меня в долговременной перспективе. Вы можете подумать, что я злая и вздорная баба_ч Если честно, то мне не так уж важно, что вы подумаете. Надеюсь, вы в состоянии оцепить мою откровенность как проявление симпатии. Могу ли я представить, как с ним случилась такая беда? Нет. Совершенно не представляю, кто и как мог бы это сделать. По городу ползут какие-то странные слухи о прямо-таки невероятных обстоятельствах, в которых с Дэвидом случилось несчастье. Это правда?

— Правда, — подтвердила миссис Уайтлоу и еще раз восхитилась темпераментом мисс Розенталь.

— Если меня не остановить, могу говорить без конца, — спохватилась та. — Мой отец считает: бог дал мне многое, ио не дал тормозов. Черт его знает, может, он и прав? Что вас еще интересует?

— Не вспомните, где вы были вечером девятого?

Если бы миссис Уайтлоу кто-нибудь спросил, что она j делала несколько вечеров назад, она испытала бы некоторые затруднения; пришлось бы кое-что вспомнить, восстановить цепь ничего не значащих событий, одним словом — предпринять некоторые усилия. Спроси любого из нас, что он делал три-четыре вечера назад, и далеко не все смогут ответить быстро и точно: такое удается немногим.

Нора Розенталь ответила, не раздумывая ни секунды.

— Вечером девятого, — выпалила она, — я была у подруги Флоранс Картье. Засиделись допоздна. Домой попала в начале четвертого. Отвозил меня судья Кларк.

Элеоноре стоило немалого труда, чтобы не улыбнуться. Если уж сам судья берется засвидетельствовать алиби мисс Розенталь, то Элеоноре остается только развести руками от восхищения.

— Вы часто ходите в гости? — безразлично поинтересо-. валась она. — 7

Нора Розенталь немного подумала, стараясь понять, есть ли в вопросе подвох, и, решив, что нет, посетовала:

— Очень редко. Проклятые дела! Беготня с утра до ночи, и все впустую. >

I

Элеонора могла бы спросить: пе правда ли, странно, если в гости ходят редко, а в вечер преступления оказываются именно в гостях? Но поскольку в жизни вообще немало странного, миссис Уайтлоу от вопроса воздержалась.

Она помнила, что отец Норы был компаньоном Дэвида Лоу, а также то, что Лоу погубил компаньона, погубил в финансовом смысле, и поэтому, а еще из-за того, что Лоу испортил жизнь его дочери, Сол Розенталь не мог испытывать горячей любви к нему. Элеонора с самой располагающей улыбкой, на которую была способна в жаркий, душный день во второй его половине, спросила:

— Что произошло у вашего отца с мистером Лоу?

В этот момент Элеонора никак не могла бы согласиться с тем, что у Норы Розенталь нет тормозов. Она внимательно посмотрела на детектива, оценив ее информированность, и просто, без малейшей аффектации, ответила:

— Ничего не произошло, кроме того, что может произойти между людьми, вкладывающими деньги в кое-какие дела. С той лишь разницей, что один может себе позволить роскошь гореть, а другой нет.

— Хотите сказать, что ваш отец прогорел?

— Если человек имеет всего тысяч пятьдесят, а теряет больше ста, то, по-моему, иначе это не назовешь. — И сразу же без перехода Нора спросила: — Какое чудесное кольцо! Старинное?

— Старинное, подарок мужа, кольцо его матери.

— Вы замужем?

Элеонора понимала, ответь она сейчас: замужем, — и Нора испытает разочарование. Миссис Уайтлоу не хотелось огорчать женщину, которой и так живется несладко, поэтому она сказала правду:

— Сейчас уже нет.

— Простите. — В сочувствии Норы Розенталь было и искреннее сожаление, и плохо скрытое злорадство, а больше всего желания убедить себя в том, что, если бы и она была замужем, все равно рано или поздно это окончилось бы плохо. Она поднялась, как бы давая понять, что ее время истекло. Элеонора тоже поднялась и вскользь, будто советуя не придавать значения ее просьбе, сказала:

— Вы не могли бы дать адрес вашего отца? Хочется задать ему два-три вопроса.

Ей показалось, что впервые за все время их беседы Нора испытала нечто, отдаленно напоминающее смущение или растерянность. В этот момент мисс Розенталь уже ничем не

походила на суетливую и бурлящую от напора внутренней энергии особу: напротив, опа скорее производила впечатление весьма расчетливой и собранной женщины. Возможно, как и доктор Барнс, искавший спасение под маской невозмутимости, Нора обрела таковое под маской неуравновешенного человека, постоянно деятельного и, как это сейчас принято называть, моторного.

— Фата-моргана, одиннадцать, — деловито произнесла она наконец загадочную фразу.

Конечно, миссис Уайтлоу не поняла, к чему относится цифровое обозначение миража: к самому Солу Розенталю или возможности встречи с ним, и вопросительно посмотрела на Нору.

— Фата-моргана — название улицы. У нас есть улица Гаруна аль-Рашида, Карлика Носа и даже площадь Багдадского вора, — любезно и холодно пояснила мисс Розенталь.

Было видно, что она при этом лихорадочна соображает. Явно не без труда подавив в себе сомнения, она негромко и подчеркнуто безразлично заметила:

— Не думаю, что есть смысл говорить с отцом. Кроме «да» и «нет», и то сквозь зубы, ничего не удастся услышать в лучшем случае. В худшем — он просто не пустит вас на порог.

«Веселая перспектива», — подумала Элеонора, а вслух сказала:

— Не страшно. Я ко всему привыкла. Родиться в большом городе, в большой стране в середине двадцатого века — ко всему привыкнешь.

Если бы в этот момент Элеонору спросили, шутит она или говорит серьезно, ей трудно было бы дать вразумительный ответ. Случается же, что мы начинаем говорить шутя и, еще не закончив фразу, вдруг понимаем, что ничего смешного в сказанном нет. Если и есть что-то — то, скорее, страшное.

Миссис Уайтлоу записала адрес, кивнула и медленно, так, чтобы Нора могла хорошо ее разглядеть, пошла к машине. В том, что Нора внимательно смотрит ей вслед, она не сомневалась. Для этого не требовалось ни наблюдательности, ни знания жизни. Для этого достаточно было только установить, что ее собеседница — тоже красивая женщина.

Улица Фата-моргана была такой же, как многие другие улицы Роктауна: чистой, ухоженной, со множеством цветов, выглядывающих с небольших участков. Но, несмотря на

сходство с другими, эта улица имела одно явное и весьма красноречивое отличие — эта улица была небогатая. Да — чистота. Да — цветы. Да — ухоженность. Но чистота бедная, цветы чахлые, с трудом дающаяся ухоженность… Может быть, и название улицы должно было символизировать, как призрачны надежды на успех: желать успеха так естественно, но почему-то желание потрогать мираж почти всем, кто жаждет успеха, покажется глупым, хотя мираж и успех — примерно одно и то же, а может, и вовсе одно и то же.

Миссис Уайтлоу остановила машину у одиннадцатого номера. Перед входом в дом на геометрически круглых клумбах росли тюльпаны. Элеонора не любила эти цветы, они всегда вызывали у нее ощущение, среднее между торжествами на неудачной свадьбе и похоронами. Элеонора любила цветы попроще, поестественнее. Она и сама в душе была человеком простым и естественным. Цветы-аристократы — как людй-аристократы: и в тех, и в других слишком много наносного. У калитки висел настоящий медный корабельный колокол — правда, небольшой, — неизвестно с какого моря занесенный сюда. К языку колокола был привязан шнур, весьма живописный, скрученный из нескольких знававших и лучшие года кашемировых платков. Элеонора потянула шнур и в этот момент плечом ощутила чье-то прикосновение, чье-то или к чему-то. Она резко обернулась и увидела безобразное существо: маленькое, совершенно лысое, с огромными розоватыми бородавками, разбросанными по широкому серому лицу, в центре которого громоздился чудовищных размеров нос.

— Вы кто мне? — спросило существо басом, мягко глядя на Элеонору.

— Я ищу мистера Сола Розенталя, — пролепетала от неожиданности женщина.

— Не ищите его. — Незнакомец выдержал паузу, взял Элеонору за руку и легонько потянул за собой. — Не ищите его. Вы его уже нашли.

Элеонора никогда бы не поверила, что у такого отца может родиться такая дочь, как Нора.

В доме Сола Розенталя было темно и прохладно. Он усадил Элеонору на мягкий скрипучий диван, сам сел на стул, подогнув под него короткие кривые ножки. Если дочь сама начала разговор о Дэвиде Лоу, то отец молчал и, когда молчание стало тягостным, провел пальцем по столу, покрытому толстым слоем пыли. Сол Розенталь посмотрел на

подушечку пальца со слоем серой мохнатой пыли и проговорил, виновато вытирая палец о брюки:

— Живу один. Жена умерла много лет назад. Вот она. — Он взглянул на большую цветную фотографию на стене. Миссис Уайтлоу увидела молодую женщину, ее иссиня-черные волосы были гладко зачесаны и открывали красивый чистый лоб. Это был портрет трагический и чарующий одновременно. Глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что овдоветь Солу Розенталю пришлось очень давно. Становилось также понятным, почему Нора Розенталь — дочь невероятно уродливого отца — так хороша.

— Мистер Розенталь, — начала Элеонора, — я даже не представилась…

— А зачем? Я и так знаю, кто вы. Миссис Элеонора Уайтлоу. Частный детектив. Много нашумевших дел в по следние годы. Вас пригласила Розалин Лоу. Вы уже несколько дней в нашем городе. Он маленький, наш город, здесь все и всем становится известно быстро. Я ждал вас. Как только вы ушли от дочери, она позвонила мне. Просила шугануть вас — это я умею. Но зачем мне, приличному человеку, грубить приличной женщине? Зачем? Достаточно, что мы с дочерью не можем обменяться и двумя фразами, как начинается ядерыый взрыв. Она не любит меня. Ей неприятно, когда кто-то видит меня. — Он замолчал и подтянул брюки, открыв обзору носки, приспустившиеся с тоненьких, молочно-белых ножек, усыпанных густыми жесткими волосками.

— Мистер Розенталь, вы не могли бы рассказать о ваших отношениях с Дэвидом Лоу?

— О моих отношениях? Пожалуйста. Мы вложили деньги в одно дело и проиграли. У него был запас прочности, а у меня нет. Поэтому он остался в своем особняке, — то ли с горечью, то ли со сдержанной яростью проговорил хозяин, — а я переехал сюда. В конце концов, какая разница, где жить, где готовиться к естественному финалу. Главное — мир в душе. — Нет, он, конечно, смиренно горевал. — Вот я говорю с вами, у меня есть тюльпаны, которые доставляют мне удовольствие, я молюсь, я покупаю привозные луковицы на последние деньги, ругаюсь с дочерью — живу, одним словом. А Дэвид? Теперь его положение хуже, чем мое. Намного хуже. И главное — я еще, быть может, смогу подняться, а он никогда.

То, что Сол Розенталь предвидел время, когда еще сможет подняться, мало вязалось с разговорами о мире в

душе, о луковицах тюльпанов и прочей умильной болтовне. Пожалуй, все-таки на ярости был замешен его монолог. Если от матери Нора унаследовала горделивую осанку, бархатистость кожи и огромные глаза, то отец передал ей частичку своей энергии, всего частичку, а и она была весьма внушительной.

— Вы дружили с Лоу? — уточнила Элеонора.

— Что значит дружили? Общались. Часто общались. За делами нередко говорили о жизни. Говоря о жизни, решали кое-какие дела. Уважали друг друга. Если в человеке что-то есть, вовсе не обязательно принимать это что-то. Это мо жет не нравиться. Ваше личное дело! Но всегда надо признавать, что сидящий перед вами человек чего-то стоит. Если, конечно, он стоит чего-то.

Элеонора не могла не согласиться с мистером Розенталем. Например, сейчас она понимала, что перед ней личность. Но смысл работы Элеоноры заключался не в познании личности как таковой, а в решении сложной задачи: способна ли эта личность на преступление? Интеллектуально Сол Розенталь, безусловно, был способен на преступление — он мог разработать изощренный план, продумать массу деталей, и у него хватило бы напора довести свой план до конца. Другое дело, был ли он способен на преступление этически, не защелкивался ли некий нравственный замок, как только Розенталь решался пойти на такое. Тем более что речь шла о лишении человека жизни.

Розенталь положил ногу на ногу, со стороны могло показаться, что он завязал свои малюсенькие ноги в узелок.

— Давайте начистоту. Зачем нам ходить вокруг да около? Вы сейчас решаете, смог бы я пойти на преступление? (Элеонора промолчала, понимая, что такой собеседник любой ее ответ истолкует как положительный.) Я сам думаю: смог бы или нет? Дэвид принес мне немало огорчений. Впрочем, каких там огорчений? Неприятностей! Просто горя! Я никогда точно не узнаю, сознательно он пошел на подлость или это случайность. Трудно оценить здесь роль моей дочери. Но я хочу, чтобы вы поняли: погуби он меня, тайно ли злорадствуя или сам того не желая, я никогда не опустился бы до мести. Тем более такой, чтобы покушаться на его жизнь. А плюнуть ему в лицо я имел полное право, что и сделал, и это многие видели. Я совершенно не жалею об этом, хотя из-за ночной стрельбы, которую Дэвид затеял, моя репутация в опасности. Что делать? Но, когда мне плохо, я с удовольствием вспоминаю, как он

стоит, а по его лицу, красивому и надменному, стекает моя слюна. Он мог бы убить меня одной левой, просто придавить, как клопа, или, по крайней мере, набить морду. Но он не сделал этого. Даже не вытер лицо платком, а так и вышел на улицу. Вот поэтому я и считаю, что он — личность. Он понял, что для меня плюнуть ему в лицо на глазах ничтожных людишек нашего паршивого, лопающегося от сплетен города, то же самое, что разрядить в упор пистолетную обойму.

Розенталь говорил убедительно, в располагающей манере, с другой стороны, наивно было думать, что он допустил бы, пусть бессознательно, даже намек на соучастие в преступлении. Сол был умен, опытен, разбирался в людях и ситуациях.

— Где вы были в ночь на десятое июля? — подчеркнуто дружелюбно спросила Элеонора, надеясь хотя бы интонацией компенсировать откровенное недоверие, таившееся в вопросе.

Мистер Розенталь — человек, не лишенный чувства юмора. Он провел пятерней по столу, покрытому пылью — сначала пять горизонтальных полос, потом пять пересекающих их вертикальных, — получилось нечто, напоминающее тюремную решетку.

— По-моему, вам не терпится увидеть меня там, — он ткнул пальцем в полосы, — за решеткой. Послушайте, я и так не красавец. Если расчертить мою физиономию квадратами, то я рискую навсегда остаться без женской привязанности. Вам не кажется, что это жестоко по отношению к вдовцу с многолетним стажем? — Он с трудом скрыл иронию, сохраняя невозмутимость и кажущуюся серьезность.

Только сейчас Элеонора обратила внимание на то, что обладатель чудовищной внешности совсем не стар. Ему лет пятьдесят пять, не больше. Можно поэтому предположить, что он еще не утратил интерес к женским прелестям. Нельзя сказать, чтобы любитель тюльпанов смотрел на Элеонору вызывающе или преднамеренно откровенно, но точно так же нельзя было не увидеть явной мужской заинтересованности.

— Отвечаю на ваш вопрос, — продолжал Розенталь, — в девяноста девяти случаях из ста я должен был бы спать в своей кровати в ту скверную ночь. Но промысел божий уберег. У меня было небольшое дельце в Лейк-сити, милях в ста двадцати отсюда. Я немножко завозился там и освобо—

дился к девяти вечера. Ехать домой не хотелось — поздно, да и вообще, — и я заночевал там. Проверить это легче легкого. У меня даже осталась какая-то бумажка. — Он хотел было полезть в карман своего кургузого, нелепого пиджака в клетку, но передумал. — Впрочем, если понадобится, вы убедитесь в этом без моей помощи.

«Ничего. Опять ничего. Стена какая-то. Я говорила с Лиззи Шо, с садовником, с доктором Барнсом, с перезрелой соблазнительницей Розалин Лоу, неоднократно с Хартом, с самим Лоу, кое-что узнала о красавчике Лиджо. И ничего, ровным счетом ничего. Или какая-то чушь про колдунов, или обычные бытовые недоразумения, или вообще ничего. Как сейчас».

Элеонора расстроилась. Впервые за несколько дней следствия ее охватило отчаяние. Она даже радовалась этому. Так обычно и бывало. Вначале полное разочарование. Абсолютная неспособность найти в паутине событий нужную нить. Отчаяние, наверное, стимулировало мозг — у мис сис Уайтлоу было именно так. Но поскольку отчаяние еще только родилось и не успело стимулировать мозг в необходимой степени, Элеонора задала наивный и беспомощный вопрос, прозвучавший как мольба:

— Скажите, мистер Розенталь, у вас нет никаких предположений в связи с происшедшими событиями? Может, известно хоть что-то? Что могло произойти в доме вашего компаньона? — Она поправилась: — Вашего бывшего компаньона?

Сол Розенталь нагнулся, уперся локтями в колени и, постукивая костяшками сжатых кулаков, сказал:

— Уважаемая миссис Уайтлоу! Я не занимаюсь предположениями. Я — человек действия. Не знаю, что и почему произошло с моим бывшим компаньоном. Но, если интересно мое мнение, оставьте это дело. Уверен — это обычный инсульт, и вы потеряете время зря, раскрывая преступление, которого не было. Знаю, знаю — крик, выстрел! Ну и что? Дэвид — человек не без странностей. Мало ли что могло быть.

— Но я говорила с ним, и он подтвердил, что кто-то приходил к нему в ту ночь.

Сол Розенталь поднялся и, завершая беседу, тихо проговорил:

— Я же сказал: если интересно мое мнение… Значит, мое мнение вам не интересно. Я не обижен. Нормальный ход. Все мы обожаем советоваться и делать вид, что для нас

ценно чье-то мнение, но на самом-то деле для нас существует только одно мнение в мире — наше собственное.

Он проводил Элеонору до калитки, у которой висел медный колокол. Канатик, привязанный к его литому ушку, был усеян множеством узелков. Миссис Уайтлоу машинально взялась за верхний, и пальцы ее, ощупывая узел за узлом, заскользили вниз.

— Моя коллекция узлов, — удовлетворенно заметил хозяин, — вот это — беседочный, это — восьмерка, это — кошачьи лапки, это рыбацкий штык…

— А вы специалист по завязыванию узлов? — улыбнулась Элеонора.

— Совершенно верно. Если есть специалисты по распутыванию… — он выразительно посмотрел на миссис Уайтлоу, — то должны быть и специалисты по завязыванию.

Элеонора пошла к машине. Она знала, что отец Норы* Розенталь так же, как и дочь, внимательно смотрит ей вслед. Конечно, мотивы у них были, скорее всего, разные, но все равно такая общность привычек напоминала чуть лш не милую семейную слабость. Элеоноре показалось, что все в городе говорят ей колкости, норовят задеть. Отыграться захотелось именно на маленьком Розентале, она повернулась и крикнула:

— Если вы специалист по завязыванию узлов, то как же случилось, что вы собственными руками затянули петлю у себя на шее, когда погорели в деле с Дэвидом Лоу?

— Злая девочка, — весело пробасил Розенталь вслед. — Это хорошо. Хорошо хотя бы потому, что чаще всего злые девочки устраиваются в жизни гораздо лучше добрых. Желаю успеха!

Последних слов Элеонора могла уже не слышать, так как заработал мотор ее «хонды».

Вечером дома Элеонора постирала бельишко Нэнси и мелочь для себя. Она гладила на кухне, когда затрещал телефон. Джерри — неизменно добрый и внимательный — осведомился, как у них идут дела и не нужно ли чего. В конце, уже собираясь прощаться, спросил: нельзя ли заехать взять замшу для очков, которую он забыл в прошлый раз.

— Послушай, — с досадой сказала Элеонора, — чертовски обидно, что я имею дело с мужчиной, к тому же бывшим мужем, который, для того чтобы приехать по вполне понятным причинам, начинает нести околесицу' про кусок какой-то замши. Купи себе новую — я оплачу. В принципе можешь приезжать когда захочешь. Только предварительно позвони: я не всегда свободна. А так милости прошу, но не сегодня. Сегодня я устала, у меня скверное настроение.

Элеонора прекрасно понимала, что, сказав: «Я не всегда свободна», — она заставила Джерри пережить несколько неприятных мгновений. Что делать? Не всегда удается сдержать себя. И сам Джерри сделал немало, чтобы Элеонора пережила достаточно неприятного, и это были не мгновения, а недели, месяцы и даже годы.

Элеонора включила телевизор. На экране появилась златокудрая девица с густо намазанным помадой ртом. Рот беззвучно открывался, губы шевелились. Элеонора медленно повернула регулятор громкости. Девица сначала зашептала, потом заговорила громче и, наконец, перешла чуть ли не на истерический крик: «Мистер Дон Мюдок решил разбогатеть. Причем не совсем обычным способом. Он создал небольшую фирму, которая по заказу может отомстить обидчику клиента. За тридцать пять долларов сотрудник фирмы берется бросить в лицо человека, указанного клиентом, несколько кусков торта. За месть «пострашнее» взимается большая плата. У фирмы мистера Мюдока уже тысячи заказов. Производители тортов опасаются, что их продукции не хватит на всех обидчиков…»

Элеонора щелкнула клавишей, и девица пропала с экрана.

— Мама! — Нэнси потянула Элеонору за рукав. — Ну, мама, мама, я хочу торт. Большой, сладкий, с кучей крема, чтобы залепить им одному мальчишке!

— Как его зовут?

— Ты не знаешь. Он сказал, что я — гадюка, и еще он сказал, что к тебе приезжают чужие дядьки.

Элеонора прижала дочку, поцеловала в мягкие золотистые волосы.

— Иди спать. Не обращай внимания. Чепуха!

— А что не чепуха? — Выражение лица Нэнси было серьезным и не допускало шуток.

— Не чепуха? Не чепуха, когда одни дяди решают, что они могут лишать жизни других.

— Не понимаю, — пробурчала Нэнси.

— Иди, иди. — Элеонора чуть шлепнула дочку по попке. — Поймешь, когда вырастешь.

— «Когда вырастешь, когда вырастешь…» А когда я

вырасту, меня возьмут и лишат жизни какие-нибудь дядьки, — Девочка обиженно надула губы и, нарочито косолапя пошла в детскую.

За прошедшие дни Элеонора узнала, на первый взгляд, немного. Но так могло показаться лишь со стороны. Нельзя сказать, что она теряла время впустую, вовсе нет. Каждая услышанная ею фраза содержит в себе гораздо больше сведений, чем мы себе представляем. Тут важно все: кто говорит, как говорит, где происходит беседа, паузы, интонации, жесты, размышления над очередным словом, настроения, отзвуки которых видны в глазах собеседника…

Каждый, кто видел миссис Уайтлоу, непременно отдал дань восхищения ее облику, манере держаться просто и достойно. Однако только ли внешние данные Элеоноры заслуживали внимания? Нет и тысячу раз нет.

У миссис Уайтлоу — хорошая голова. Все-таки жаль, что сейчас рядом нет Джерри — он бы подтвердил: не было случая, чтобы жена не находила выхода из самого, казалось бы, глухого тупика. В особенно запутанных ситуациях, которых в жизни пруд пруди, он ставил ей указательный палец на темя и умолял: «Пожалуйста! Очень прошу! Включи поскорее свой компьютер!» И Элеонора включала. Попроси он спасти их разрушающийся брак, и тогда она что-нибудь придумала бы, наверняка. Увы! Не попросил. А использовать свой компьютер для решения судьбы двоих при условии, что один из них об этом не просит, Элеонора не хотела, и, наверное, была права.

Сейчас она полулежала в кресле, устало раскинув руки и прикрыв глаза. Утром в Роктаун не поедет — хотелось отоспаться.

Нэнси вскрикнула во сне. Раздался вой сирены с улицы. В комнату пробивался красноватый свет рекламы. Он падал на лицо Элеоноры, окрашивая его — она знала — в зловещие тона, и Джерри мог бы, в который раз, — пошутить, что она уже покончила счеты с жизнью. Ей и на самом деле было покойно.

Иногда пронзительно, как сверчок, попискивала электропроводка. Через равные промежутки времени из кухни слышалось мерное урчание холодильника, который отключался автоматом. Редкие звуки только подчеркивали тишину, разлитую по небольшой квартире. Правда, работал еще один прибор, но его не было слышно. Он был включен на полную мощность. Если бы для его работы нужно было электричество, цифры счетчика электроэнергии прыгали бы как беше—

ные. Но прибор был бесшумным, не требующим ни электроэнергии, ни ремонта, ни ухода — до поры до времени. Работал компьютер миссис Уайтлоу, спрятанный под копной пушистых волос. Если бы к нему можно было присоединить буквопечатающее устройство вроде телетайпа, то на ленте мы прочли бы следующее:

«Странная картина. Создается впечатление, что все из окружения Лоу, с кем я говорила, заинтересованы в его смерти».

Марио Лиджо. Профессиональный преступник? Это еще ни о чем не говорит. Важнее другое: он совершенно определенно заинтересован в убийстве Лоу. Почему? Очень просто. Он любовник его матери — Розалин Лоу. Имеет на нее неограниченное влияние. Как рассказал Харт, по завещанию Лоу-старшего Розалин не вправе распоряжаться большими суммами без ведома сына. Все зависит от него. Если сын как препятствие на пути к наследству устраняется, то полный финансовый контроль переходит в руки Розалин Лоу, и тут-то Марио Лиджо надеется продиктовать свою волю. Следует узнать, чем все же дышит этот красивый мальчик. Он — первый на завтрашних свиданиях.

Розалин Лоу. Сын для нее — живое воплощение злой воли Лоу-старшего. Тот лишил ее права единолично распоряжаться огромным состоянием. Зачем же, спрашивается, она в свои восемнадцать спала с ним, в его под шестьдесят? Розалин — раба Марио Лиджо настолько, насколько может быть ею одержимая страстью к молодому порочному существу стареющая женщина. Она полагает, что деньги помогут ей удержать Марио Лиджо. Сомнительно! Розалин не так глупа, чтобы не понимать истинные намерения этого субъекта. Уж она-то знает ему цену. Главное для нее — контроль над наследством. Она надеется, что, став полноправной обладательницей состояния, сможет держать Лиджо на коротком поводке, подбрасывая ему время от времени подачки. Стимулирующие суммы, назовем их так. Розалин Лоу выгодно было толкнуть Марио Лиджо на преступление. Во-первых, он открыл бы ей путь к деньгам, во-вторых, оказался полностью в ее руках. Кое-кто — во всяком случае Харт, а этого достаточно — знает о его преступном прошлом. Раз так, соверши Лиджо преступление, и его песенка спета. Только Розалин и ее деньги смогут спасти его. Она становится его неограниченной властительницей.

Нора Розенталь. Как она назвала себя? Не любовница, а — подруга. Не случайно подчеркнула это обстоятельство. Разве в этом дело: подруга, любовница? Видно, что Нора озлоблена годами бесплодного ожидания. «Сначала я хотела семью, потом только ребенка, потом уже ничего не хотела». В этих словах — скрытая угроза. Слишком долго их отношения не принимали законного характера. Слишком много времени — лучшие годы — опа потратила па Лоу. Теперь все выгорело. Теперь опа желает лишь одного — поправить финансовые дела с его помощью. Как? Объяснение довольно простое. Ждать помощи от отца ей не приходится — он сам на нуле. Тем не менее она ждет помощи. Безусловно, ждет. Иначе почему опа сказала по телефону: «Я пока еще (обратите внимание — п о к а еще) зарабатываю на жизнь сама». От кого может прийти эта помощь? Только от Дэвида Лоу. Он очень богат, он личность, даже Сол Ро зенталь признал это. Все, что известно о Лоу, начиная со слов Лиззи Шо и кончая историей с плевком, свидетельствует: такие люди не бросают возлюбленных подыхать с голоду. Скорее всего, Лоу выделил Норе Розенталь приличную сумму в завещании, и она это знает. Нора может рассуждать так: сначала я полжизни ждала самого Лоу, теперь полжизни буду ждать его денег. Когда же жить? Она может получить деньги, только если Лоу умрет. Значит, смерть Лоу выгодна Норе Розенталь, не говоря уже о вполне возможном желании мстить. История с гостями, у которых веселилась Нора в ночь преступления, как из бетона вылита: мгновенная реакция при ответе, подруга не кто-нибудь, а Флоранс Картье. (Элеонора уже знала кое-что о жителях Роктауна, и, в частности, знала, что Картье — одно из самых богатых и уважаемых семейств города.) Наконец, подвез Нору судья собственной персоной. Не подкопаешься! Глухая стена объективных обстоятельств — нож не просунешь.

Сол Розенталь. Не глуп и весьма нехорош собой. Что бы ни делали такие люди, в чем бы они нас ни уверяли, какими бы добрыми ни хотели казаться, вряд ли они действительно добры, живется им нелегко. Тот, кто не был уродлив от рождения, никогда не сможет понять, что это значит. Розенталь перенес немало ударов судьбы: потерял любимую жену, потерял деньги, стал свидетелем крушения личной жизни единственной дочери, отношения с которой у Сола скверные. Если его жену прибрал бог, то в остальном — в неудавшейся судьбе дочери и постоянном призраке нищеты — он может винить только одного человека: Дэвида Лоу. Сол утверждает, что не способен на месть, во всяком случае на физическую расправу. Но мог ли он говорить дру-гос частному детективу? Нет, не мог. Он хитер. У него даже оказалось алиби. Он же не знал, что алиби излишне, потому что сам Лоу подтвердил, что в особняке, кроме садовника Пита и Лиззи Шо, никого не было. Но Лоу мог о ком-то и не знать — особняк велик. Вечером был еще и Марио Лиджо, но он, по свидетельству Пита, ушел задолго до ночных событий. Правда, нужно считаться с возможностью лжи со стороны Пита. Кто засвидетельствует, что свидетели нс лгут? Есть ли смысл Розенталю желать смерти Лоу? Есть. Если у очень некрасивых отцов рождаются очень красивые дочери, они, отцы, всегда, несмотря на отношения, которые сложатся с дочерьми, испытывают перед ними благоговение. Особенно, когда дочери становятся все взрослее и прекраснее, а отцы — все безобразнее и слабее. О финансовой стороне взаимоотношений Лоу и Розенталя можно только догадываться. Ясно одно: если один человек теряет все свои деньги из-за другого — это никак не способствует укреплению их симпатий… Минутку! Неожиданная мысль: не значит ли, если Сол — кстати, как и Нора! — позаботился об алиби, он что-то знал? Наверняка! Он же сам непродуманно сказал: девяносто девять из ста, что я должен был спать в собственной кровати в ту ночь. Не очень-то стоит верить событию, вероятность которого — один против девяноста девяти. Вернее, не стоит верить, что такое событие происходит случайно. Во всяком случае, трудно предположить, что Сол посыпал бы голову пеплом, узнай он о смерти Дэвида Лоу.

Лиззи III о. Даже этой серой мышке имело смысл желать смерти Лоу. Почему? Она безумно любит Марио Лиджо. Если не считать, что он аферист, а она ограниченная девчонка с наклонностями хищницы, то они без пяти минут Ромео и Джульетта. Красивые ребята. Такие, пока не открывают рта, производят весьма благоприятное впечатление. Им бы в Верону, целоваться на мосту Скалигеров, а еще лучше венчаться в церкви Сан-Дзено-Маджоре. А они, бедняги, оказались в Роктауне, к тому же влипли в скверную историю. Так почему же Лиз?и тоже небезразлична судьба Дэвида Лоу? Вероятно, Марио Лиджо сумел внушить своей Джульетте, что он — внебрачный сын Розалин Лоу. Молодец Марио, иначе как бы он смог оправдать бесконечные визиты к Розалин. Лиззи, очевидно, и поощряет Лиджо в проявлении сыновней любви. Она может рассуждать так: если Лоу погибнет, деньги достанутся внебрачному сыну, и тогда… и тогда предстоит роскошная свадьба. В Роктауне

появится еще одна богатая благополучная семья, за обеденным столом которой по праву старшинства будет восседать обожающая своих крошек миссис Розалин Лоу в белом чепце с доброй улыбкой на устах. Улыбка? На ее устах вообще штука редчайшая, тем более добрая улыбка. А такая ли Лиззи дурочка? Да-да… С явными умниками гораздо проще, чем со скрытыми.

Попробуем подвести итог. Получается, что все пятеро — Розалин Лоу, Марио и Лиззи, оба Розентали — по тем или иным причинам заинтересованы в смерти Лоу. Ну и фокус! Причем у всех алиби. Розенталь уезжал из города — проверить это проще простого. Его дочь была в гостях. Марио Лиджо, если верить показаниям Лиззи и садовника, ушел из особняка Лоу задолго до полуночи. Наконец, сама Розалин Лоу в эту проклятую ночь вызывала врача, именно в три часа ей неожиданно стало плохо. Можно поговорить с врачом, который приезжал к миссис Лоу. Но стоит ли? Вызов был. Розалин не стала бы рисковать, говоря о вызове, которого не было. Другое дело, как чувствовала себя в этот момент миссис Лоу. Нет, все же надо поговорить с врачом. Хорошо, если это не Барнс. Хотя не мог же Барнс раздвоиться и быть одновременно и у сына, и у занемогшей матери. Такое по силам только любезным Барнсу колдунам, да и то когда они выступают на своем поле, где-нибудь в Африке.

Выводы? Скорее, алиби подлинные. Удивительно другое, что они есть у всех. Почему? Почему такое обилие алиби? Хоть бы у кого-нибудь дрожали руки и выступал пот при беседах с детективом, или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного! Что означают алиби, которые есть у всех? Одноединственное — они знали, что ожидает Дэвида Лоу в ночь с девятого на десятое.

Элеонора поднялась. Подошла к телефону. Открыла справочник. Набрала номер:

— Простите, мисс! Не могли бы вы соединить меня с пунктом неотложной медицинской помощи Роктауна. При больнице? Все равно давайте. Подожду. Если можно, скорее! Спасибо.

Она сжимает и разжимает мягкий оранжевый шнур телефонного аппарата. В трубке трещит, Элеонора отшвыривает шнур.

— Нет, нет! Мне не плохо. Хотела бы узнать, кто дежурил в ночь с девятого на десятое июля. Доктор Хоуп? Дежурит и сейчас? Пожалуйста, попросите его.

Элеонора снова теребит шнур, она нервничает, даже йога разнылась.

— Простите, доктор. Говорит некто Уайтлоу. Я веду расследование дела мистера Лоу… Наслышаны? Доктор Хоуп, скажите, пожалуйста, вы были у миссис Лоу в ту ночь? Угу, угу. Ей действительно было так плохо?.. Что значит «так»? Ну, понимаете… Ничего подобного? Бредни стареющей симулянтки? Спасибо… И все же спасибо!.. Непременно… Спокойной ночи!

Все правильно, они знали. Им могли позвонить по телефону, незнакомый голос — бесстрастно сообщил бы: «Мистер — или миссис, без разницы — такой-то или такая-то, сегодня одному нашему знакомому позвонили, что с ним ночью что-то случится. Вам не кажется, что вы можете подпасть под подозрение? Поскольку у вас есть причины желать ему несчастья».

Элеонора легла за полночь. Она давно не спала так крепко и проснулась в прекрасном расположении духа. Солнце светило в окно. По комнате летал белый пух. Пели птицы, вовсе не хаотично, а скорее, высвистывали современную разноголосую симфонию. «Хорошо, что я живу не в центре. Можно послушать птиц…» Ее размышления прервал звонок. Говорил Харт, скорее, кричал:

— Миссис Уайтлоу? Харт! Тут такое творится! Такое! Приезжайте!

— Какое такое? Что случилось?

Элеонора огорчилась: прервали пение птиц, испортили утро, не дали позавтракать с дочерью…

Шел дождь. Мы сидели в своей угловой комнате. Андрей только что замолчал. Что за привычка обрывать рассказ на полуслове! Тем более что дождь и не думает кончаться. Стена воды. Носа никуда не высунешь. Так и будем сидеть как сычи, молча уставившись друг на друга?

Боюсь я этого враждебного молчания. Неужели он прав, когда говорит, что мы из разных поколений, что пропасть лет — самая непреодолимая? Не верю. Он нарочно так говорит, чтобы я всегда была готова: все закончится.

Он хитрющий. Иногда скажет что-то совершенно незначительное. Я пропускаю мимо ушей, а потом оказывается, что за этим крылся какой-то намек. Невероятно тонкий. Ужас. По-моему, он меня ревнует, хотя не хочет показать вида. Я все вижу. Чем больше он скрывает, тем очевиднее. Почему он молчит так долго?

Может, я к нему несправедлива? Он же рассказывает мне каждый день о событиях в Роктауне. Он даже показал некоторые документы на английском языке. Подлинные, как он сказал, и несколько копий, снятых с писем, которые Элеонора Уайтлоу посылала мужу. Откуда он их взял? Не говорит. Отвечает, чтр для событий в Роктауне неважно откуда. Жалко, бросила курсы английского, так хотелось бы прочесть письма Элеоноры.

Она мне нравится. Нравятся — самостоятельные женщины, которые умеют улыбаться в тот момент, когда больше всего на свете хочется плакать. Когда Андрюша рассказал, что миссис Уайтлоу стирает белье, захотелось увидеть ее. Она же совершенно обыкновенная женщина, и у нее множество обычных женских проблем: любовь, неуверенность в партнере, страх увядания, высокомерие с оттенком беспомощности и растерянности. Стирка, еда, надежды, крушения… Интересно, о чем думает Элеонора, когда стирает белье? Например, я очень часто размышляю за стиркой — руки заняты, а голова свободна, — вдыхая запах растворенного в воде стирального порошка, хотя кто-то сказал, что это вредно.

Мне хорошо с Андреем, с ним интересно. У меня есть подруга. Не близкая. Жизнь у нее сложилась не сказать чтобы удачно. Ей уже за тридцать, и, судя по тому, как она ведет себя, она на все махнула рукой — как будет, так и будет. Она много чего видела в жизни, поэтому рискует давать советы. Я очень благодарно слушаю и никогда не перебиваю. Мама говорит: если бог и дал мне хоть какой-то талант, то это — талант слушать. По-моему, вовсе не мало. Правда, не нужно забывать, что когда мы слушаем других, то слышим только себя: все, что нам не подходит из слов говорящего — раздражает, вызывает протест, — просто стирается тут же, стирается не памятью, не временем, как иногда говорят, а не отходя от кассы, мгновенно уничтожается. Каждый старается помнить только то, что не наносит ущерба его психическому равновесию.

Подруга говорит: «Знаешь, за что любят мужчин?» Я, конечно, развешиваю уши. «Некоторых мужчин любят за то, что они умные, некоторых за то, что они красивые, некоторых за то, что они настоящие мужчины — ну, ты понимаешь, что имеется в виду, — некоторых за то, что у них много денег (я знаю, так говорить и думать плохо, но что делать, если это так на самом деле), а некоторых, — говорит подруга и поднимает палец, как моя учительница в первом классе Анастасия Калинична, — за то, что с ними интересно.

Ты понимаешь? Интересно! Тут все: и умный, и красивый, для тебя конечно, и все-все другие достоинства. Вот что значит интересно. С человеком интересно».

Мне интересно с Андрюшей. Вчера мы стояли на мостках, которые выдаются далеко в море. Одни. Солнце только что село. В такое время дня как редчайшее явление природы рождается зеленый луч. Что-то происходит в атмосфере — отражается, преломляется, — и вдруг вспыхивает ослепительный зеленый луч. Ничего подобного с нами не произошло. Хорошо хоть, могло произойти. Стояли вдвоем. Было тихо и красиво: Внезапно потемнело, с моря подул холодный ветер, и лодка, рыбаков, которая до этого казалась украшением такого мирного маринистского полотна, стала утлой, беззащитной перед стихией, как будто молящей о помощи. Ещ, е несколько минут — и стало совсем темно. Побежали валы.

— Когда мне не было двадцати, такие вот штуки, как на волнах, — он показал на пеняициеся загнутые гребни, — назывались коками. Мужчины носили коки.

Я хотела спросить, какие мужчины: умные, красивые или те, с которыми интересно? Вовремя промолчала. Он нервничает, по-моему, если я интересуюсь другими мужчинами, если задаю самые невинные вопросы. Сказала дурашливо:

— Мелкими подскоками бегут волны с коками… Страшно! Темно!

И правда страшно. Стоишь лицом к морю и думаешь: а вдруг тонкого настила за спиной, что ведет к спасительному берегу, уже нет? И сразу почва начинает уходить из-под ног. Я видела людей, у которых начинала уходить почва из-под ног не потому, что так было в действительности, а потому, что в какое-то мгновение им начинало казаться, что у них уходит почва из-под ног.

— Страшно? — повторяет мой Лихов, так я называю его про себя или с близкими подругами. — Страшно? Я тебе не рассказывал о сочинениях Корнелия Агриппы, Парацельса, Альберта Великого?

Мне становится смешно. У меня был знакомый Альберт. Такой вертлявый парень, весь на шарнирах. Жуткий тип. Страшный дурак. Альберт Великий. Ну и ну! Он бы охотно представлялся: Альберт Великий — и не улыбнулся бы ни капельки! Дурак. Я не всегда понимаю, что передо мной умный человек, но дурака вижу сразу. Я как-то сказала Андрюше об этом. Он меня отругал: «Эти, которые дураки, как ты их называешь, такое вытворяют в жизни, что умным и не снится. Осторожнее с дураками!»

Прижимаюсь к нему. Накатывает большая волна. Она разбивается о сваи мостков и обдает мелкой, прохладной пылью, солоноватой и пахнущей чем-то первозданным.

Чернокнижники! Альберт, Агриппа… До самого ужина он рассказывает о них. Никогда в жизни мне это не пригодится. Ну и что? Интересно. Чуть не забыла, в какой панике позвонил Харт рано утром, разрушив планы Элеоноры. Ее жалко: стирка, беготня, муж — изматывают. Не понимаю, на что она сейчас живет. — Надо спросить у Андрюши. Розалин Лоу дала ей хоть чуть-чуть денег? Или Элеонора ишачит пока на общественных началах?

А перед сном мы поругались, первый раз серьезно. Идиотский скандал. Без начала и без конца, без причин, но, к сожалению, не без последствий. Он молчал. Лучше бы орал. Потом я сделала первый шаг к примирению. Он тут же пошел на мировую. Мне вовсе не досадно, что первый шаг сделала я. Почему бы нет? Мы всё считаемся: кто должен сделать первый шаг, кто прав, кто виноват. Все считаемся. Пока считаемся, и жизнь пройдет. Тогда уж неважно будет, кто прав, кто виноват. По-моем. у, делать первый шаг навстречу — высшая форма интеллигентности. Я сама это придумала, мне нравится — замечательная мысль. Может, я и не права. Но, если я не сделаю первого шага и он не сделает, то что же будет? Ничего! Глупее не придумаешь.

Примирение было бурным, отчаянно целовались. Опять прибежали на мостки. Было около полуночи. Бушевал шторм баллов семь, не меньше. Самые крупные валы перекатывали через поручни мостков. Мы совершенно промокли, а я в тонюсеньком платье, все прилипло. Не представляете? Ну, вообразите съемочную площадку какого-нибудь датского фильма. Вот оттуда я и была.

Мокрые волосы. Мокрое платье. Море ревет. Редкие огни в стеклянной башне пансионата кажутся далекими и призрачными. Наш дом и вовсе потонул в ночи. Только рука Андрюши соединяет с реальным миром, сухая ладонь и сильные пальцы. Удивительно теплая и сухая ладонь. Непонятно, как можно было не намочить руку? Только не разжимая пальцы на всей нашей пробежке до мостков. Он высвобождает руку, театральным жестом обводит горизонт, и я слышу сквозь гул моря и жалобное завывание ветра, сквозь дребезжание ржавых креплений толстых, но дрожащих от напряжения свайных столбов:

— Трагедия Эсхила! Никак не меньше. Никак!

Дома лежим, насухо растеревшись полотенцами. Ножа красная и теплая. Чуть-чуть покалывает, будто из парной бросалась в бассейн с ледяной водой. Лежим, тесно прижавшись друг к другу, и кажется, что я ощущаю его покалывания. Он держит мою руку. Задевает ухом мое и, не поворачивая, головы, шепчет:

— Быть добрым труднее, чем быть великим.

— А как им стать?

— Пробовать. Даже если просто крикнуть: «Не стрелять!» — уже будет польза.

— Почему? Никто же не услышит?

— Так кажется. Слова нигде и никогда не пропадают. Никогда! Они лишь становятся еле слышны, а потом ухо совсем их не воспринимает. Ухо — только прибор, и его чувствительность ограничена, но слова не исчезают.

— Никогда?

— Никогда. Слова «не стрелять!» спрячутся до поры до времени под мостками, в подъездах, в туннелях метро и в гаражах, в пустых складских бункерах и в трюмах огромных кораблей…. И непременно будут услышаны, когда придет время. Не стрелять — это и не оскорблять, и не делать больно, и не предавать; не стрелять — расширительное понятие. Не стрелять значит отказаться от использования оружия, а оружие — все то, что уничтожает человека, не только его тело, но и душу. Не стрелять! Слышите, мистер Харт. Не стреляйте по банкам. Это вовсе не банки. Вы из двенадцати выбиваете двенадцать… Самое страшное — отчуждение. Все беды из-за него. Отчуждение. Рвутся традиционные узы. Родители со страхом замечают равнодушие к судьбам детей. Дети легко соглашаются с полным безразличием к жизни родителей. Братья и сестры, э'сены и мужья становятся чужими. Остроконечники яйцеголовые — таким термином, усредненным между остроконечниками Дефо и бранным словом, «яйцеголовые» в устах профессиональных политиканов, именуют ученых, — так вот они называют все это фрустрацией. Не дай бог фрустрировать! Ни нам с тобой, ни вообще!

— Не хочу фрустрировать! Не хочу, — слышу я свой шепот и засыпаю, он и не знает, что засыпаю, и сквозь сон еще успеваю услышать обрывки фраз: «…жалеть не стыдно!.. Вовсе не унижает сострадание…» И вдруг: «Купаться!»

Купаться! Купаться! — В проеме двери, ведущей в ванную, вижу Андрюшу, он уже в плавках, с полотенцем на плече.

Через несколько минут мы у моря. Невозможно представить, что это вчерашнее море. Оно прозрачно и не дышит. Ни души. Вхожу по грудь в воду. У ног снуют маленькие рыбки, где-то высоко-высоко гудит самолет. Впереди пенный след — Андрюша плывет к облупленным, выкрашенным оранжевой краской буйкам. На них надпись: «Дальше не заплывать! Опасно!»

Я плохо вижу, белые буквы начинают скакать перед глазами и складываются в слова: «Не стрелять! Больше не стрелять! Опасно! Очень опасно!» Откуда взялись такие слова на буях? Ничего не понимаю. Ныряю с головой, и прохладная вода ласково струится вдоль просыпающегося тела.

Когда я вылезаю из моря, Андрюша лежит лицом вниз, под ним нагретая галька. Я ложусь рядом.

— Начали? — Он бросает мне на спину небольшой круглый камешек, я беру его — гладкий и кроваво-красный, — сжимаю в правой руке и отвечаю:,

— Начали!

Харт мечется по кабинету. От стены к стене, от окна к О1ромному несгораемому шкафу. Трудно было представить, что он окажется таким подвижным. Джоунс стоит, прислонясь к подоконнику. Он невозмутим. Джоунс плохо выглядит сегодня: лицо серое и прыщей больше, чем обычно. На рубашке — пятнышко.

• Все это миссис Уайтлоу отмечает, входя в кабинет. И то, что Харт почти небрежно кивает ей — обычно он излишне церемонен, — скупым жестом, без прибауток, предлагая сесть. Он как актер, который прекрасно движется по сцене, свободно и непринужденно меняя позы. У Элеоноры вдруг возникает ощущение, что перед ней разыгрывается отрепетированный спектакль, спектакль одного актера.

Харт — хороший актер. Умный. Он понимает, что может быть перебор в драматизации ситуации. Тем более что миссис Уайтлоу неизвестно пока, что произошло. Такая неизвестность в сочетании с затянувшимися метаниями на сцене может вызвать раздражение приглашенного зрителя. Харт все понимает и учитывает. Садится в крутящееся канцелярское кресло, вытирает лоб платком. Для Харта потеть — дело самое привычное/ но если бы он был взволнован как следует, вернее — как должно бы следовать из его метаний и неожиданного звонка Элеоноре, то можно было и не вытирать лоб.

— Сбежал ваш клиент! — Элеонора недоуменно молчит. — Сбежа сукин сын! Марио Лиджо сбежал! Все начинают его защищать, а со мной никто не считается. Я говорю — он преступник. Вот дерьмо! Едва не обобрал старушку Розалин. Угробил ее сына! В довершение сбежал. Вам-то хорошо. — Он внимательно смотрит на Элеонору. — Вам-то хорошо. Для вас теперь кончится вся эта морока. Чего теперь искать? Ясно, кто угробил Лоу! Мне и так было ясно с самого начала. Ищи теперь ветра в поле. Тю-тю. Знаю я таких. Его всюду прикроют…

— Так уж всюду? — прерывает Элеонора.

Она уже поняла, что генеральная линия спектакля, устроенного Хартом, совпадает с идеей спектакля, поставленного чуть ранее доктором Барнсом. Идея такова: откажитесь от следствия. То же советовал и Сол Розенталь. Какое единодушие!

Все-таки Харт не такой уж блестящий актер. Слишком большой заинтересованности он позволил прозвучать в словах, адресованных Элеоноре: «Вам-то хорошо! Для вас теперь кончится вся эта морока». Харт напирает:

— Прикроют, прикроют. Найти его теперь невероятно трудно.

Харт смотрит на миссис Уайтлоу. Если он неблестящий актер, то психолог все же неплохой. Он переиграл. И понял, что это не укрылось от Элеоноры.

Мгновенное переключение — Харт меняется. Он спокоен, даже расслаблен, смешлив, от его озабоченности не остается и следа. Молчание сейчас не в его пользу. Благо есть спасительный Джоунс.

— Эге! — крикнул Харт. — Бьюсь об заклад, что миссис Уайтлоу голодна! Мой звонок не дал ей поесть. Голодная женщина — ничуть не добрее голодного мужчины, что бы ни думали по этому поводу сами женщины. Принеси-ка нам чего-нибудь, — обращается он к Джоунсу. — Пожуем. И побольше попить. Мой движок вот-вот перегреется. — Харт шлепает ладонью по животу.

Джоунс выходит.

Элеонора видит на столе длинную черную дубинку, которую раньше не видела в кабинете Харта. Он перехватывает взгляд.

— Штуковина Джоунса, — он смотрит на увесистую резиновую палку. Понимает, что Элеонору интересует, не чья, а зачем она здесь. Припоминает, как внимательно всматривалась она, войдя в кабинет, в маленькое бурое пятнышко на рубашке Джоунса. Элеонора — одно слово: женщина — не могла не заметить, что рубашки у Джоунса всегда необычайной чистоты, в отличие от рук. Наверное, это предмет его гордости, тем более ей непонятно, почему сегодня рубашка Джоунса небезупречна. К тому же пятнышко. Нехорошее пятнышко. «Скорее всего, прошедшую ночь Джоунс провел не дома и не смог переодеть рубашку, — думает, наверное, она. — Где мог провести ночь такой человек, как Джоунс? Подруг у него, судя по взглядам, которыми он награждает женщин, нет. В известных заведениях не ночует. Где он был ночью?»

— При каких обстоятельствах бежал Лиджо? — Элеонора видит, что Харт прекрасно понял: она что-то подозревает.

Ока знает, что сейчас он изобразит недоумение. Так и есть.

— Вы о чем? — Харт как будто всецело погружен в размышления о предстоящей трапезе. — Ах, об этом типе! — Перед началом рассказа обер-полицейский Роктауна глубоко

вздыхает. — У дома, в котором он снимал квартирку, я поставил сержанта. Люди, черт их дери, — всегда люди. Сержант уснул в патрульной машине. Продрал глаза — телегн Лиджо нет. У него был задрипанный кабриолет шестидесятого года. Сержант наверх: еще потерял несколько минут, дергая дверь. Вместо того, чтобы сообщить тут же нам. Спустился вниз, поехал, у первой дежурной группы, попавшейся на глаза, спросил, был ли на дороге кабриолет с таким-то номерным знаком. Ответ отрицательный. Наконец этот пентюх понял, что о преследовании не может быть и речи. Нет, чтобы сразу подумать. Кретин! И только после этого сообщил сюда, — Харт грохнул кулаком по столу, — на пульт. Мгновенно перезвонили мне. Подняли всех на ноги. Но время-то уже упущено. Черт его знает, сколько он там продрых, недреманное око! Может — полчаса, а может — два? Будем считать, что час. За час из ближайших аэропортов вылетело три самолета, через городки поблизости прошли два пассажирских поезда. Он мог, скажем, проехать на пассажирском до ближайшего крупного железнодорожного узла и сделать там пересадку, мог сесть на автобус. Сколько их тут раскатывает! Мог на попутку: и на легковую, и на трейлер, там водители иногда от скуки хоть черта посадят, если шофер не трусоват. Времена-то — о-го-го! Чего там распространяться? Ушел с концами, с концами.

Харт нажал кнопку на селекторе и отрывисто спросил: — Что новенького? — Дождался: «Ничего». И зло бросил: — С концами. Я же говорил! — Он скрестил руки на столе и положил на них голову.

Вошел Джоунс. Он нес поднос с сэндвичами и соком. Пятна на рубашке уже не было, но место, где оно недавно красовалось, было влажным от еще не успевшей высохнуть воды или какой-то специальной жидкости.

Харт поднял голову и посмотрел на рубашку Джоунса. Миссис Уайтлоу тоже не спускала с нее глаз. Джоунс виновато улыбнулся и ладонью потер влажную ткань.

— С ума сойти можно, — заорал Харт и резким движением сбросил на пол резиновую дубинку, лежавшую на столе. — Какого черта на моем столе лежит это бревно? Какого черта, я спрашиваю?

Джоунс поставил поднос на стол, нагнулся, поднял дубинку и прикрепил ее к поясу.

— Вы всегда носите дубинку? — поинтересовалась Элеонора.

Джоунс помолчал, вопросительно, как бы желая услышать ответ Харта, посмотрел на него и, поняв, что помощи ждать неоткуда, промямлил:

— Пожалуй, что нет, миссис Уайтлоу.

— Мне тоже показалось, что нет, — согласилась Элеонора. — Сегодня что, какой-то особый день?

— Почему? — удивился Джоунс.

— Как почему? — Элеонора в упор посмотрела на Харта. — Обычно вы не носите дубинку, сегодня она при вас. Значит, день особый?

Джоунс так бурно начал краснеть, что его не спасла даже землисто-серая, нечистая кожа. Харт невозмутимо налил сок и ответил:

— Я велел взять. Предупредил сегодня утром. Все-таки бежал преступник. Мало ли что. Может пригодиться.

В спектакле, разыгранном Хартом, разговор о дубинке был наихудшей сценой. Харт не смотрел в глаза Элеоноре, в голосе его чувствовалась внутренняя дрожь. Он говорил неуверенно, с трудом подбирая слова. Капитан нервничал.

Элеонора не дала ему опомниться и сразу нанесла удар:

— Я-то думала, что, когда бегут преступники, преследователи берут пистолеты, а не дубинки. Я много не смыслю в работе профессиональных полицейских, но всегда думала, что дубинки нужны для избиения беззащитных людей, а вовсе не для ловли бежавших уголовников.

— Вы так думаете? — Харт опрокинул стакан и вытер губы одним из бесчисленных платков.

— Думаю. — Она встала и, лишь оказавшись у двери, спросила: — Машину нашли?

— Нашли, — кивнул Хаит.

— Где?

— У аэропорта Лафайет-2с на развилке семнадцатой й основной.

— Машина на месте?

Харт встал, посмотрел на миссис Уайтлоу и ровным, бесстрастным голосом ответил:

— Машину ‘ отогнали. Сейчас ее осматривают эксперты. Так что вам туда ехать незачем.

— Спасибо.

Миссис Уайтлоу покинула кабинет начальника полиции Роктауна, будучи твердо уверенной, по крайней мере, в трех обстоятельствах: первое — Джоунс прошлой ночью дома не ночевал и 'имел какое-то отношение к исчезновению Марио Лиджо, второе — Харт знает намного больше, чем говорит, и третье — сейчас она поедет в аэропорт.

Элеонора притормозила на развилке, о которой сказал Харт. Рядом с указателем «Аэропорт Лафайет-2с» были видны следы протекторов пикапа, к которому, очевидно, подцепили машину Лиджо. Элеонора подумала: зачем было гнать пикап? Любой полицейский мог бы сесть за руль и доставить машину безо всяких хлопот.

В здании аэровокзала было шумно. Бегали люди в униформе и пассажиры, катили тележки, поднимались и опускались ленты эскалаторов. Здание было небольшим, новым, построенным по последнему слову техники.

Элеонора подошла к окну справочной. За стеклом в зелени какого-то вьющегося растения сидела молоденькая девушка. Через минуту Элеонора знала, что ночью в два тридцать вылетел самолет. Пассажиров село немного: четверо мужчин и одна женщина. Дежурил сержант, который жил в местечке неподалеку от аэропорта.

— Когда он будет дежурить в следующий раз? — спросила миссис Уайтлоу.

— Сейчас позвоню к ним. Узнаю.

Девушка, пабрала номер на клавиатуре, бессознательно придала лицу максимально обаятельное выражение и выпалила в трубку:

— Привет, Джек. Как всегда. Не могу — у меня клиент. Когда будет дежурить Майкл? Завтра с утра? Спасибо. Попьем, попьем. Через часок в кафетерии. Бай.

Она приветливо улыбнулась Элеоноре и проворковала голосом, который обычно предназначался невидимому Джеку:

— Майкл Вебстер. Будет завтра с утра. С восьми. Если он вам нужен позарез, могу дать адрес. Славный парень, — заезжайте к нему. Это недалеко. Дорога красивая.

Элеонора искренне позавидовала девушке: для нее еще все парни были славными, все расстояния близкими, дороги красивыми, а главное — она еще не утратила ту полноту ощущения жизни, что свойственна только молодости и потом бесследно пропадает, даже не предупредив заранее о своем исчезновении.

Девушка не обманула. Майкл Вебстер действительно оказался симпатичным, разговорчивым парнем не многим старше двадцати. Да, он дежурил ночью. Было пятеро пассажиров. Четверо мужчин и женщина. Ее провожал мужчина средних лет. Из четверых трое были пожилыми джентльменами, никак не моложе пятидесяти пяти. Они прибыли заранее, так же как и женщина. А вот четвертый — молодой

красивый парень — появился всего за несколько минут до вылета. Он нес маленький чемоданчик и был возбужден.

— Я сразу обратил на него внимание. — Вебстер был одет по-домашнему и никак не походил на блюстителя порядка. — Почему? Да потому, что у него шла кровь носом, и он никак не мог ее остановить. Я спросил даже: «Ничего не । случилось, сэр?» — «Нет, нет, — ответил он поспешно, — это со мной бывает. Тонкие сосуды»… Не знаю, какие уж там у него сосуды, но, даю вам слово, что он был избит. Такие характерные ссадины на лице, сбитый на сторону галстук, пересохшие губы. Я попросил его предъявить документы. Он сначала возмутился, скорее для вида, потом протянул бумаги. Все было в порядке. «Служащий похоронного бюро Роктауна»… Ничего себе вид для профессионального могильщика, подумал я. Задерживать не стал — в аэропорту и не такого насмотришься. На всякий случай вышел на улицу. На стоянке перед зданием, довольно далеко от входа, в темноте стояла машина. По-моему, полицейская. Я еще удивился: почему здесь? Потом решил, что, скорее, это «плимут» кого-то из пассажиров или провожающих. Кругом туман, ничего не видно.

— В машине кто-нибудь был? — спросила Элеонора, скорее из вежливости, прекрасно понимая, что ответить иа ее вопрос не просто.

Майкл Вебстер виновато улыбнулся, прищурил глаза и как маленький мальчик, оправдываясь перед мамой за очередную провинность, произнес:

— Вообще-то у меня близорукость… Не сильная, но есть. Сидел ли кто в машине или нет, с уверенностью сказать не могу. Может — да, может —'нет. Поленился подойти к машине. Мне казалось, ничего страшного нет. А что-то произошло?

— Нет, нет! Ничего. — Элеонора с симпатией смотрела на близорукого Вебстера. — У меня просьба. Никому не говорите, что я была у вас. Ни Джеку (Вебстер улыбнулся), ни девушке в справочной, которая пьет с вами кофе, ни начальству. Никому-никому. Я могла к вам и не поехать. Будем считать, что и не поехала. Тут любовная история. Понимаете? Ревность, измена… Кому приятно, когда копаются в его грязном белье?

— Никому, — согласился Вебстер с готовностью, столь присущей молодым людям, к мнению которых совсем недавно стали прислушиваться взрослые. Особенно, если

мнение это касается отношений между мужчиной и женщиной.

Они попрощались, и Элеонора поехала в Роктаун.

Вебстер не врал, она уверена. Лиджо улетел, потому что его заставили. Кто заставил? Ответить на вопрос проще простого. Слишком много случайностей: заснувший сержант, побег, приезд точно к вылету самолета. Так не бывает. Скорее, было иначе. К Лиджо заехали. Предложили убраться. Он стал возражать. Ему пригрозили. Не подействовало. Он наивно, да-да, именно наивно, как часто бывает с бандитами, верил, что его спасет могущественная Розалии Лоу. А она была у себя дома и не могла знать о происходящем с Лиджо. И даже если бы могла? Его начали бить, весьма профессионально. Марио Лиджо тоже знает, что такое хороший удар кулаком, но, видно, знакомая ему европейская школа не шла ни в какое сравнение с тем, что на сей раз было предложено.

Избитого, его отвезли в аэропорт к рейсу, о котором справились заранее. Кто-то на его машине доехал до указателя, оставил ее там, чтобы утром ее подцепил тягач и отбуксировал в город.

Кто мог сделать это? Кто мог успешно шантажировать Лиджо? Знать о нем всю подноготную, и вдобавок, в случае несогласия — а так и получилось, — найти физические аргументы, которым Лиджо, гангстер-профессионал, ничего не смог противопоставить? Кто? Таким человеком мог быть только Харт и его люди! «По-моему, так, — решила Элеонора, — впрочем, я могу и ошибаться».

Утренняя сцена в полиции: пятно, дубинка, наигранность поведения Харта, странная растерянность Джоунса — все вызывало тягостное ощущение. Если за отъездом Лиджо стоят люди Харта — Элеонора не допускала, что сам Харт может быть непосредственным участником расправы, — так вот, если считать, что люди Харта причастны к побегу Лиджо, то зададим вопрос: зачем им это понадобилось?

Предположим, что Харт и Лиджо и раньше были в каких-то отношениях и Харт желает спасти его от неминуемого разоблачения. Но не лучше ли было это сделать сразу же после покушения? Далее: Харт показал миссис Уайтлоу досье Лиджо, которое было любезно переслано коллегами из международной организации криминальной полиции. Элеонора помнила, как Харт пощелкал пальцем по досье и с явной завистью проговорил:

— Красота, а не работа! Сидишь себе в Париже, крутишь

амуры с парижанками и время от времени рассылаешь коллегам по всему свету душещипательные жизнеописания всяких подонков, вроде этого. Я не претендую на пост президента или одного из трех вице-президентов Интерпола, по уж одним из девяти делегатов его исполкома я вполне мох’ бы стать. А? Чем я хуже? G моим-то опытом! В крайнем случае согласен на место советника коллегии.

Тогда еще отношения между Хартом и миссис Уайтлоу были совершенно безоблачными, и Харт позволял себе такие пассажи — нечто среднее между шуткой и бравадой стареющего бонвивана.

Неприязнь Харта к Лиджо была слишком очевидной, спасать его он бы не стал. Напротив, он охотно упрятал бы его за решетку, будь у него стопроцентные доказательства вины Марио Лиджо. Но их, как видно, не было. А хотелось иметь! Как? Только одним способом — заставить человека бежать. Что может быть более красноречивым признанием своей вины, чем побег в момент следствия. Какого следствия? Насколько могла понять Элеонора, Харт и его люди следствия в полном смысле слова не вели. Они, скорее, наблюдали ситуацию, курировали ее. Следствие вела она, миссис Элеонора Уайтлоу. И вот 'в ходе следствия человек с преступным прошлым, Марио Лиджо, совершает необъяснимый поступок. Он, чье неучастие в преступлении засвидетельствовал не только садовник Пит, но и сам пострадавший, он, доказательств вины которого нет и не предвидится, бежит. Что должно прийти в голову миссис Уайтлоу? Преступник — Марио Лиджо! Далее она слагает полномочия, возложенные на нее матерью пострадавшего Дэвида Лоу, и кто-то (вот только бы знать. — кто) может быть спокоен: ни одна живая душа не полезет в его дела.

Элеонора подрулила к зданию полиции. Джоунс стоял при входе, как всегда скрестив руки на груди и беззастенчиво рассматривая Элеонору. Ему, видно, никто и никогда в жизни не говорил о том, что это неприлично.

Обстановка самая обычная. И все же Джоунс выдал себя, заговорив, когда она подошла, первым; чего раньше себе не позволял:

— Как дела, миссис Уайтлоу? Ездили к развилке или в аэропорт?

— Зачем? Ваш шеф и вы дали исчерпывающее объяснение. Тратить время по пустякам я не привыкла.

Она пристально посмотрела на Джоунса и спросила,

приблизившись к нему настолько, что у бедняги, наверное, закружилась голова:

— Успели побывать дома и переодеть рубашку?

— Какую рубашку? — Если Харт мог претендовать хоть на какой-то артистизм, то у Джоунса он отсутствовал начисто.

— Свежую, Джоунс, свежую! Утром на вас была другая. Ведь так? С каким-то пятном. — Она, привстав на поски, шептала в самое ухо ошеломленному полицейскому. Со стороны могло показаться, что Элеонора вот-вот поцелует Джоунса.

— Пожалуй, вы правы, миссис Уайтлоу. С пятном. Именно с пятном. У меня анемия. Врачи говорят, в начальной стадии. Велят пить гранатовый сок. Вот я и пью. По утрам. Сегодня заляпал рубашку. Случайно. Вот.

— Заляпали? — Элеонора отодвинулась, с интересом изучая Джоунса.

— Заляпал.

— Могу рекомендовать чудесное средство от пятен.

Элеонора еле сдерживала себя, чтобы не крикнуть: «Вот вам рецепт: не размахивайте дубинкой — не появится кровь на рубашке, никому не нужный пикап и полицейская машина в аэропорту. А вы заладили: гранатовый сок, гранатовый сок! Нет ничего хуже, Джоунс, чем считать окружающих глупее себя».

Но ничего этого миссис Уайтлоу не сказала, а только морщила лоб:

— Сейчас вспомню, сейчас. Как же называлось это проклятое средство? Только что вертелось на языке и вылетело…

— Можно и в следующий раз, — великодушно разрешил Джоунс.

— В следующий раз уже не поможет. Сок сильно въедается в ткань. Будет поздно.

— В крайнем случае, — доверительно сообщил Джоунс, — я ее просто выброшу, рубашку то есть, и дело с концом.

— Это идея, — поддержала Элеонора.

— Еще какая, — согласился Джоунс и снова начал детально изучать фигуру миссис Уайтлоу.

Элеонора попрощалась. Она собиралась заехать к Солу Розенталю. И у нее родилась идея — не такая замечательная, как посетившая Джоунса идея выбросить рубашку, — но все же вполне приличная, особенно если бы она подтвердилась.

Логично было предположить, что если разные, на первый

взгляд совершенно разные люди, рекомендуют одно и то же, то их может что-то связывать… Миссис Уайтлоу рассуждала так. И Харт, и Барнс, и Розенталь, каждый по-своему, рекомендовали ей отказаться от следствия. Это раз. И Харт, и Барнс, и Розенталь были примерно одного возраста, от пятидесяти пяти до пятидесяти восьми. Эта мысль пришла ей в голову, когда сержант Вебстер сообщил, что помимо Марио Лиджо улетели еще три джентльмена лет пятидесяти пяти. Конечно, джентльмены к событиям, интересовавшим Элеонору, отношения могли не иметь. Она просто представила их, людей одного возраста, одних взглядов, мирно и доверительно беседующих друг с другом. Так обычно беседуют между собой люди, имеющие общее прошлое. Вот в чем была суть идеи миссис Уайтлоу. Общее прошлое! Нет ли общего прошлого у Харта, Барнса и Розенталя? И это было два.

Если мужчина на четверть века старше собеседницы, а собеседница хороша и не глупа, то можно предположить, что она сумеет с толком использовать эту разницу. Особенно, если вспомнит, что мужское тщеславие отнюдь не уступает женскому.

Через несколько минут Элеонора дергала цветистый кашемировый шнур, привязанный к языку пиратского колокола. Она почему-то решила, что такой колокол был непременной принадлежностью корабля флибустьеров. Однако на треножный звук откликнулся человек совсем мирной наружности, смешной и уродливый, — Сол Розенталь. Единственно, что могло роднить его с верными слугами Веселого Роджера, так это вынужденное безделье и постоянное безденежье.

Маленькие ножки прошаркали по выложенной каменными плитками дорожке, звякнул замок, и хозяин наградил миссис Уайтлоу самой ослепительной улыбкой, на которую был способен:

— О! Миссис Уайтлоу! Искренне рад. Сегодня вы пришли как раз вовремя — есть чем угостить вас.

Элеонора поблагодарила смешного человечка, напоминавшего простака из «Белоснежки», с той лишь разницей, что простаком он никогда в жизни не был.

Через несколько мгновений они снова сидели в сумеречной комнате, со стен которой, с портретов и фотографий, укоризненно взирала безвременно ушедшая жена хозяина. На этот раз пыли не было, на окнах висели новые жалюзи,

а па столе стоял большой хрустальный стакан, утопленный в изящном серебряном литье.

Пиво пьете?

Элеонора пожала плечами. Как раз пиво она не любила. После одного стакана сразу хотелось спать или лежать в теплой ванне, ни о чем не думая, изгнав мысль о деньгах, которые достаются с таким трудом; о муже, которому она отдала лучшие годы жизни и который ушел так корректно, дружелюбно, можно даже сказать, обворожительно, что не оказалось сил порвать с ним; о преступниках, которые таинственно проникли в особняк Лоу, не оставив никаких следов своего пребывания.

— Так как? — повторил Розенталь.

Согласиться и не пить было гораздо проще, чем объяснять нежелание принять предложение хозяина.

— Пожалуй, немного можно. Полстакана, не больше.

Розенталь засиял и извлек из глубин громоздкого буфета второй хрустальный стакан.

— Прекрасное пиво, хотя Барнс утверждает, что пиво — враг номер один мочеполовых путей. Чудак. Ну и чудак.

На такую редкую удачу Элеонора и не смела рассчитывать — разговор только начинался, а имя Барнса уже прозвучало и без малейших на то усилий со стороны миссис Уайтлоу.

— Вы дружны? — безразлично спросила Элеонора.

Розенталь, видимо, сообразил, что его несколько занесло, потом, решив, что, в сущности, городок маленький⁷ и все знают всех, ответил:

— Не то чтобы дружны, нет. Скорее, давно живем бок о бок. Оба поселились в городе после войны.

— Барнс, конечно, воевал? — поинтересовалась Элеонора.

— Почему — конечно? — не скрывая досады, обиделся Розенталь. — Я тоже воевал, даже… — тут Розенталь спохватился и замолчал.

— Я имела в виду, что, поскольку Барнс врач, его призвали в первую очередь.

— Ну да, ну да, — поспешно согласился хозяин.

Дальше они потягивали пиво и молчали. Элеонора думала, что Розенталь, видимо, хотел сказать: я тоже воевал, даже вместе с Барнсом. Но потом решил промолчать об этом. Банки пива, которые Сол достал из холодильника, были точно такими же, как те, по каким палил Харт во дворе полиции.

— Как вы думаете, мистер Розенталь, сколько существует сортов пива? — Элеонора поднесла стакан к губам и смочила их горьковатой холодной жидкостью.

— Пива? В мире? Ну, не знаю. Тысячи, наверное. Настоящий любитель пива знает толк в нескольких десятках сортов, оценит достоинства «Хорсес пек» — имбирного пива, ячменного, но любит по-настоящему один-два сорта всю жизнь. Привязанность к пиву, как привязанность к женщине. Не смейтесь! Тут нет ничего странного. Конечно, вы можете пить разные сорта и марки, но по-настоящему привержены только одному-единственному.

— Вот уж не думала об общности судеб женщин и пива, — миссис Уайтлоу покачала головой и сделала еще один символический глоток.

— Я пью это пиво более тридцати лет и не променяю его ни на какое другое. На мой взгляд, лучшего пива нет. Как попробовал его в конце войны, так и полюбил навсегда.

Элеонора могла бы сказать, что знает, по крайней мере, еще одного человека, в холодильнике которого всегда можно найти такое пиво. И даже пустые банки он использует весьма изобретательно.

— Вы хотели о чем-то спросить? — Луч солнца упал на лысый череп Розенталя, осветив крупные матово-коричневые веснушки.

— Как назывался отель, где вы остановились в ночь с девятого на десятое? — спросила она первое, что пришло в голову.

Розенталь осушил стакан, выдохнул, приложил ладони к губам и шепнул:

— Отель назывался «У Гарри», номер тридцать пять.

— Спасибо. Все сходится. — Элеонора деловито кивнула, хотя никогда в жизни не слышала о таком отеле. — «У Гарри», номер тридцать пять. Я проверила. — И, уже совсем перед тем, как попрощаться, спросила: — Вы были моряком на войне?

— Почему вы так решили? — Розенталь захмелел от пива и говорил чуть гнусавя.

— Я подумала, раз у вас корабельный колокол и вы любите вязать морские узлы, то служили на флоте.

— Вот и нет. Наблюдательность вас подвела. Я служил не на флоте, а в авиации, на Тихом океане, высаживался на Окинаву, лупил японцев.

«Вот оно что, — Элеонора даже допила пиво, которое решила не пить, — значит, Розенталь служил вместе с Хартом, и пиво они любят одно и то же, и японцев одинаково не любят, и Харт, так много и так любезно говоривший обо всех в городе, не сказал, что он знает Розенталя еще с войны. Может, просто не придал этому значения? Теперь остается убедиться, служил ли на Тихом океане Барнс. Но спрашивать Розенталя было бы слишком рискованно».

— Действительно, чудесное пиво, — одобрила Элеонора.

— Жаль, у вас мало времени и вы на машине — могли бы посидеть еще.

— Следующий раз побуду дольше. Боюсь: начну ездить к вам и сопьюсь. А женский алкоголизм — дело безнадежное. Станете потом рассказывать друзьям, любителям пива: «Вот знавал одну даму, вроде ничего собой и все такое, — спилась, бедняга! А начинала так невинно, с пива. Поди ж ты, как в жизни бывает!»

Розенталь рассмеялся громко и недобро. Они попрощались.

Элеонора медленно покатила к больнице: сначала она хотела заехать туда и, если Барнса не окажется, направиться к нему домой.

Барнса она нашла в холле на первом этаже. Он сидел, вытянув длинные тощие ноги. Поздоровались, и врач рассказал о сложной операции, которую ему пришлось сделать сегодня утром.

— Поеду домой. — Он тяжело вздохнул. — Устал. На сегодня хватит.

Элеоноре хотелось сделать так, чтобы вопрос о военном прошлом Барнса не показался ему подозрительным. Ничего особенно хорошего в голову не приходило, и она заметила:

— Сложная операция? Я думала, с вашим опытом сложных операций не бывает, О ваших руках ходят легенды.

Барнс внимательно посмотрел на жилистые кисти, повертел ими несколько раз перед глазами, будто видел впервые. Как ни старался скрыть, похвала была ему приятна.

— Легенды? Сейчас — уже финиш. Лет тридцать пять назад делал виртуозные операции. И в каких условиях! ~

— В каких? — не выдержала Элеонора.

Барнс посмотрел как-то странно, и миссис Уайтлоу испугалась, что ее разгадали. Но нет, взгляд Барнса, казалось направленный на собеседницу, был обращен в прошлое. Он вспоминал давно ушедшие времена. Ему были совершенно безразличны намерения молодой женщины, которая в смиренной позе сидела перед ним.

— Ничего страшнее, чем Соломоновы острова, не припоминаю в жизни, — начал Барнс. — Чудовищная влажность, жара и непрекращающийся обстрел, и… операции. Невероятные. По десятку в день. Помню, один молодой хирург… — Он замолчал, стараясь что-то сообразить. — Почему я говорю — молодой? Сам был тогда почти мальчишкой, считался восходящей звездой: профессиональные достоинства делали меня на десяток лет старше сверстников. Один молодой хирург — он помогал мне — сделал разрез, вскрыл полость брюшины и упал лицом вперед в кровавое месиво. От усталости. Уснул прямо у операционного стола, на ногах. Невозможно поверить. Ему обтерли лицо_; Вата стала красной. Отвели в палатку. Он, по-моему, так и не проснулся. На следующий день, когда ему рассказали о случившемся, страшно разозлился и кричал, что идиотские шутки — первый признак духовного кризиса нации. Боже, как давно это было.

Элеонора не дышала, она боялась прервать столь многообещающие откровения Барнса. Вторая такая возможность могла и не представиться. Она со страхом думала: вдруг Барнс, сейчас сомкнет губы, и рассказ, начавшийся Соломоновыми островами, ими же и закончится.

Доктор встал/ обошел кресло, на котором сидел, взялся за высокую спинку и продолжил:

— Многие думают, что хирурги относятся к изуродованному человеку как к механизму, в котором что-то сломалось, и надо сделать ремонт. Удалось починить — прекрасно! Не удалось — что поделаешь? Я каждый раз нервничаю перед операцией. Каждый раз. За столом на меня снисходит некое спокойствие. Возникает отстраненность. Иногда кажется, что руки не мои и голова не моя: я слышу, как чей-то голос отдает команды, чьим-то рукам. Время от времени замечаю, что руки действуют удивительно ловко. Чаще не нравятся ни команды, ни действия рук. Тогда я смотрю на человека, который лежит на, столе. Мужчина, женщина или подросток, вверившие мне свою жизнь. Но я не бог! Я не могу сделать больше того, что могу. Увы! Я помню всех до единого, кто из операционной пошел туда, — Барнс показал пальцем под ноги. — Всех до единого! Особенно много их было на войне. Чепуха, что на войне привыкают к смерти. К ней привыкнуть невозможно. К любви тоже невозможно. Каждая смерть, как каждая любовь, неповторимы. Когда видишь, что человека послал на смерть ты, собственными руками,—

это тяжело. Если же между вами и вашими жертвами — нередко десятками тысяч жертв — пролегают метры, а еще лучше километры или сотни километров, то люди погибают анонимно для вас. Вы знаете, что кто-то погиб, но вы не видели лиц этих людей, выражения их глаз, последнего движения губ, не слышали, что они говорили в миг кончины: молились или чертыхались, орали или кусали губы, чтобы не были слышны стоны. Когда смерть теряет индивидуальность, она становится приемлемой. Приемлемой для тех, кто принимает решение о чьей-то смерти…

— Я вас не понимаю, — попыталась вставить'слово Элеонора.

Барнс посмотрел c удивлением, как будто только сейчас заметил ее присутствие.

— Разве я настаиваю на том, чтобы вы меня поняли?

Элеонора испытала чувство неловкости и сжалась в комочек, как сжималась Нэнси, разбив очередную чашку из любимого Элеонорой японского чайного сервиза.

Барнс сразу же утратил интерес к разговору:

— Все болтовня!.Просто усталость. Соломоновы острова. Окинава. Конец войны. Роктаун. Бессмысленное течение лет. Жизнь, одним словом.

Элеонора готова была расцеловать Барнса за эти, слова, вернее, всего лишь за одно слово. «Окинава! Окинава! Все трое были на Окинаве в конце, войны: Харт, Розенталь и Барнс. Но никто из них не говорил о том, что они дружат или знают друг друга давно».

— Жарко., — сказала Элеонора, — с удовольствием выпила бы пива. Ледяного.

— Любите пиво?

Барнс с едва приметной, снисходительностью посмотрел на миссис Уайтлоу. Он привык видеть женщин, понимающих толк в дорогих винах, а не в пиве.

— А вы?

— Я? Не люблю. Но если, пью, то только…

Барнс назвал марку, которую расхваливал Розенталь. Они еще поговорили о каких-то пустяках, и уже в конце миссис Уайтлоу спохватилась:

— Работающая женщина — катаклизм! Я даже забыла спросить о мистере Лоу. Как его дела? Не лучше?

— Ему здорово повезло! — Непонятно, чего было больше в этих словах, — радости или разочарования. Барнс повторил: — Здорово повезло. Всего лишь парез, как я и надеялся. Дэвид уже говорит, хотя мало и с трудом. Это йое-что.

Прогноз хороший. Невропатолог доволен. Если дело пойдет на лад такими темпами, то через недельку его можно будет вернуть домой. Он любит свой дом, свою музыку, свои. вещи. В его состоянии привычное окружение — существенный лечебный фактор.

Барнс был важен и напоминал университетского профессора на лекции.

— Вы за. то, чтобы его вернули домой как можно быстрее? — с невинным видом поинтересовалась миссис Уайтлоу.

— Я — сторонник домашнего режима, — жестко подтвердил Барнс. — Вас это удивляет?

— Удивляет другое. Вы, человек, как будто симпатизирующий мистеру Лоу, настаиваете, чтобы его вернули в дом, где с ним снова попытаются расправиться. Разве мы сможем его оградить? Согласитесь, у нас нет ни малейших представлений о том, как это делается, и о том, что же произошло в спальне Лоу.

Барнс замкнулся. Он смотрел на Элеонору, сжав губы, и его седые коротко стриженные усы топорщились.

— Может, продержать его в больнице всю жизнь? Или согнать всю полицию штата вокруг его особняка? Милочка, — такого мерзкого слова в устах интеллигентного Барнса миссис Уайтлоу не ожидала услышать. Она лишний раз убеждалась, что интеллигентность многих — всего лишь хорошее расположение духа и отсутствие подлинных жизненных неприятностей. Как только ситуация становится опасной, лоск слетает, как пышный наряд одуванчика от легкого дуновения ветра. — Милочка, — продолжил Барнс, — в конце концов, если мы до сих пор не знаем, кто и как пытался расправиться с Дэвидом, — это ваша вина! Замечательные газетные заголовки потрясли стареющих дур нашего города. «Миссис Уайтлоу — женщина нового типа», «Миссис Уайтлоу наносит ответный удар», «Мы предвидели все! Мы не предвидели только одного, что следствие будет поручено миссис Уайтлоу, — говорит гангстер Бэрри Мур. — Миссис Уайтлоу сжимает кольцо». Почему бы, милочка, — его усы снова ощетинились, — вам не сжать кольцо сейчас вокруг людей, которые расправились с мистером Лоу? Такое впечатление, что я в чем-то виноват, — Барнс передернул плечами, — а вы — над схваткой, как господь бог. Если хотите знать, мне вообще на все наплевать. На все.

Элеонора разозлилась и, не сдерживая себя, процедила сквозь зубы:

Утром у изголовья кровати Наташа налила букет хризантем с запиской: ((Хризантемы с запахом хризантем.

За неимением лучшего!»

Этот день принес странные, приятные ощущения: им было хорошо и чуть грустно…

По аллее шел тот самый человек, удивительно похожий на Харта. Кроме того, что он был плотный и с голой макушкой, он — это показалось Наташе уж совсем необъяснимым — держал в руке огромный клетчатый платок. Наташа как притянутая магнитом пошла за потеющим гражданином.

Человек подошел к беседке. Там за шахматным столиком сидел бесцветный, тощий мужчина с крупными, выдающимися вперед зубами. Он был до смешного похож на деревянного шахматного коня, которого рассеянно крутил в руке. Такая же вытянутая книзу физиономия, вывернутые ноздри.

— Сыграем? — спросил похожий на Харта.

— Пожалуй, — ответил похожий на лошадь субъект. — Чего еще делать?

— Давно ждете?

«Харт», как назвала его Наташи, сел. Он был явно чем-то озабочен. Сделал ход, потом еще ддин, не думая. И еще, и еще… Откинулся назад и устало произнес:

— Начнем новую. Эта уже не в мою пользу.

— Не думало, — ответил партнер. — А если попробовать коня на аш пять? — Он взял грубо вырезанную фигуру длинными пальцами с неаккуратными ногтям, и, раздумывая, подержал ее над доской и заключил: — Пожалуй, вы правы. Ничего не выйдет. Сыграем еще?

«Пожалуй, вы правы…» «Это же Джоунс!» — мелькнуло у Наташи.

«Харт» взялся за фигуру, потом осторожно, чтобы не раздавить, снял божью коровку с плеча, бросил ее в кусты и неожиданно изменил свое решение:

— Больше не хочу. От меня ушла жена. Вот письмо. — Он, потрогал нагрудный карман рубашки.

— Тогда не будем, — кивнул партнер, — ничего.

Он сгреб фигуры в кучу. Коней поставил отдельно, очевидно сознавая сходство с собой и потому выделяя их, встал и, уже уходя, обронил:

— Ничего. Образуется. От этого еще никто не умирал. Даже наоборот.

— Что — наоборот? — не понял «Харт».

— Ничего, я так. Появляются другие варианты. На земле четыре с половиной миллиарда людей, половина из них — женщины. Вычитаем старух и девочек, чтобы все в рамках закона. По-моему, вам вполне должно хватить того, что останется. — Он развел в стороны руки. В спортивном костюме и кроссовках на босу ногу, с раскинутыми руками, мечтательно жмурясь на раскаленный докрасна диск, олимпийски спокойно садящийся в море, «Джоунс», наверное, видел себя по меньшей мере на вершине Кавказа. — Мы все здесь в одной связке, — добавил он. — Никуда нам друг от друга не уйти.

— В одной связке, — тихо повторил «Харт».

Длинный подтвердил:

— Именно так. Мы все повязаны.

Потом зашелестели шаги, он ушел.

Быстро стемнело. «Харт» неподвижно сидел в пустой беседке. Плескалось близкое море. Наташа ждала Андрея. После обеда он засел в библиотеке, а потом опять, наверное, натащил домой книг и забыл обо всем. Когда показался Лихов, фигуру «Харта» различить уже было невозможно: беседка казалась сплошной черной глыбой. Андрей подошел, молча сел и обнял Наташу за плечи.

— Холодно?

— Нет, — еле слышно ответила она и прижалась щекой к его плечу.

Но этого ей сделать не удалось. Наверное, кончился срок путевок партнеров по шахматам, и их увез на вокзал огромный

пансионатский автобус, на одном боку которого было написано: «Грузия — страна курортов», а на другом: «Мы за мир».

Впервые увидев расписанный кузов, Лихов вспомнил, как весенним вечером его оторвал от рисования деликатный звонок в дверь. На пороге стояли тоненькая девочка лет десяти и розовощекий бутуз — ему пришлось тянуться к звонку, но он не позволил заниматься мужским делом даме, которой, при ее росте, это было сподручней, и сопел как паровоз. Лихов сразу зауважал малолетнего кавалера: этот в обиду не даст. Девочка протянула разграфленный лист. «Мы за мир», — прочитал Лихов надпись сверху. Сказал: «Святое дело», — и расписался под номером пять имевшейся при листе шариковой ручкой.

шестом

Спустя несколько дней визит школьников повторился. Две упитанные девчушки протянули ему — одна лист, другая ручку. Он было возразил: «Ко мне уже приходили…» — но заметил надпись на листе: «Мы — против расизма» — и взял ручку. — «Это, наверное, были ребята из другого класса», — решила развеять его сомнения одна из девчушек. Глаза ее светились насмешливым ог—

I

нем убежденности в правоте дела, ради которого она затеяла диспут. Лихов не донес ручку до листа. «Но раз по кварти- ? рам могут ходить с таким же листом другие ребята, жильцы поставят свои подписи дважды», — сказал он. «Разве мы толкаем бас на обман? — тем же тоном превосходства задала вопрос бойкая девчушка. — Если не согласны, можете не подписывать». Она не хотела или не могла его понять: педагог он никакой. Лист он, конечно, подписал. Потому что тот отличался от первого адресом волеизъявления. Девчушка ушла, наверняка уверенная, что сломила косность пожилого жильца.

Когда пожилой жилец был в ее возрасте, он часто читал слова, о мире, выложенные мелкими камешками на зеленой траве насыпи, тянувшейся вдоль полотна железной дороги. В те годы под ними стояла еще и подпись. И Андрюшка готов был рядом поставить свою, потому что связывал как-то с этими словами слезы матери по отцу, которого никогда не видел. Сейчас ему хотелось бы стереть надпись про страну курортов и вывести: «Мы все повязаны», — но его могли не понять, поэтому он решил, что лучше оставить все как было. Вообще есть что-то привлекательное в том, чтобы все оставлять как было. На этом мы так часто попадаемся и проигрываем, так часто, и…

— По-крупному, — сказала Наташа.

Андрей изумился, потому что в сочетании с его мыслями реплика Наташи прозвучала неожиданно уместно. Но Наташа продолжила:

— Десять копеек вист! — и показала на четверых мужчин, играющих в преферанс.

— Откуда ты знаешь? — Андрей рассеянно смотрел на игроков, для которых мир вне стола не существовал!. Для них не было ни моря, ни неба, ни цветов, никаких человеческих проблем. Их интересовал только лист бумаги, расчерченный и испещренный цифрами и непонятными значками. В середине листа, в углу, образованном двумя пересекающимися диагоналями прямоугольника, была обозначена ставка: 10 коп. — вист! «Высмотрела, глазастая…»

День был пасмурным. На пляже нечего делать. А без пляжа отдыхающие совершенно беспомогцны. Они неприкаянно бродят по дорожкам и влажным тропинкам вдоль берега и меж стволов безразличных ко всему кипарисов. На лице мужчин и женщин растерянность. Они вырваны из круга привычных обязанностей: не нужно захватывать лежаки, купаться, выстаивать очереди за прохладительными напитками, сокрушаться, что нет катера для катания на водных лыжах (если его нет), нервничать, что придется судорожно сжимать мокрый скользкий фал, рискуя каждое мгновение уйти под воду (если катер есть), не надо натужно беседовать или смеяться, выслушав очередной античный (по древности, но не по изяществу) анекдот.

— В центр поедем? — предложил Лихов.

Наташа мотнула вверх-вниз головой и побежала переодеваться. Появилась она быстро в просторной лиловой кофте и темно-синих узких вельветовых брюках, голова повязана белым шелковым платком. Она почти никогда не пользовалась косметикой в солнечные дни. Но в серые и дождливые, когда лица становятся тусклыми и бескровными, позволяла себе тронуть губы неяркой помадой.

Центр городка был мушиной липучкой для неприкаянных. Они лениво входили и выходили из дверей магазина, в котором можно было купить все — от буханки хлеба до цветного телевизора: бесцельно слонялись между столиками кафе, где маленькие дети и взрослые дяди, роковые тети и седоголовые бабушки с сосредоточенной медлительностью поглощали зеленое мороженое, таившее в своих недрах плоды фейхоа, превращенные в варенье.

В старых романах о такой погоде писали: барометр стремительно падал. Барометра на улице не было, его заменила Наташа:

— Кажется, дождь пойдет с минуты на минуту, а на самом деле его может и не быть.

Она посмотрела вверх и удивилась, какое обилие оттенков серого цвета существует в мире — от молочно-серого, почти белого, до черного, будто припорошенного серебристой пылью.

— Серебристая пыль. Тебе это о чем-нибудь говорит?

Лихов только что отсчитал деньги за два горячих хачапури. Наташа взяла мягкий, вкусно пахнущий желтый кругляк теста с масленым пятном посередине и откусила. Зубы у нее ровные, белые и без единого пятнышка.

— Говорит. Серебристая пыль — цвет машины Элеоноры Уайтлоу, если тебе не изменила память.

— Мне-то память не изменила.

Лихов покосился на нее: в ответе торчали уши не очень лестного подтекста. Но Наташа была целиком поглощена хачапури Если хотела поддеть, то наверняка хотя бы краем глаза подглядывала.

«Нет, просто показалось. Скверная погода. Вот и все», — решил он, оглянулся и застыл: куда ни смотри, все было окрашено в холодные тона — серое небо, молочно-голубые столики кафе, металлические вазочки с зеленым мороженым, белый платок и блеклая лиловая кофта его спутницы, и нигде, нигде ничего красного, ничего яркого. Когда по улице проехал оранжевый автомобиль, показалось, что он. из другого мира.

— Кстати, насчет чеховской душечки, — вдруг сказала Наташа. — Один великий артист увидел в этом образе олицетворение жертвенности. Жить интересами близкого человека — разве это смешно?

Они уже сидели за столиком. Молоденькая девушка, почти девочка, как раз принесла две вазочки зеленого мороженого, подняла глаза к небу и спросила:

— Что-нибудь выпьете?

Наташа вопросительно посмотрела на Лихова. Она считала, что решение вопроса — пить или не пить — прерогатива мужчины. Он же то ли полагал, что теперь наступили времена, когда все решения целиком зависят от женщины, то ли раздумывал над предыдущей репликой. Оба молчали, и девушка, которой руководили вечные законы коммерции, решительно вмешалась:

— Вино очень хорошее. — Почувствовав, что это еще не аргумент, она пошла с козырного туза: — Такого вина никогда не бывает!

У бийственный довод! Против него бессильны общества всех трезвенников мира. Ликуя', что решение родилось без малейшего его участия, Лихов сразу же согласился.

Вино действительно оказалось чудесным. Настолько хорошим, что ограничиться одной бутылкой не удалось. А может, они просто пережидали короткий дождь?

Когда через час или чуть больше они покинули кафе, на выщербленном тротуаре еще блестели лужи. День уже не казался безнадежно пропащим, хотя по-прежнему висели серые тучи. Но теперь оба были уверены — вот-вот появится солнце. Возможно, существует какой-то неизвестный пока закон, по которому события развиваются так, как очень хочется, чтобы они развивались. Наверное. Очень может быть. Все зависит лишь от того, насколько хочешь. Если хочешь вполсилы — надеяться особенно не на что. Если хочешь сосредоточенно, зло, до скрежета зубовного, до остервенения — шансы стремительно возрастают.

В разрыве облаков показалось солнце.

Наташ, у чуть пошатывало. Нет, опа не была пьяна. Попробуйте надеть туфли на высоких каблуках, узкие брюки и пойдите гулять по асфальту, покрытому толстым слоем мокрого песка. Закачаешься, как говорят любители сленга. Лихов взял ее под руку. Она прижалась к нему и, вздохнув, сказала:

— Л все же жаль, что ты не видел «Харта» с «Джоунсом». В той беседке…

— Откуда им здесь взяться? Ты же умница у меня. — Про умницу, заменившую чеховскую душечку, он сказал так искренно и проникновенно, что поразился запасам тепла, скрытого в каждом из нас. — Они там! — он махнул в сторону заката. — Так далеко, что даже представить невозможно. Знаю, что они сейчас делают. Ты мне веришь?

— Верю, — ответила она.

Ответила так покорно, так бесхитростно, что он подумал: иногда ответственность за единственного человека и за всех-всех на земле — совершенно одно и то же.

— Продолжим наши игры, — с грустью предложила Наташа. — Мы уже где-то в середине рассказа?

— Где-то в середине или на подходе к ней, — согласился Лихов.

Гурвиц лежал на животе в высокой зеленой траве. Рядом раскинулись Байден и Уиллер. Поросшее высокой густой травой поле примыкало к взлетной полосе аэродрома.

Трое капитанов только что закончили очередную летную тренировку. Начало августа выдалось жарким. Они отдыхали. Какая-то птичка сидела на крыле самолета-разведчика. Она смешно покрутила головой и запрыгала по кругу как раз в том месте, где обычно старательно рисуют опознавательные знаки.

— Интересная штука жизни, — сказал Байден, он запрокинул голову и смотрел в синее небо, откуда только что прилетела их птичка без опознавательных знаков. — Интересная!

— Да ну? — с притворным удивлением спросил Гурвиц. Это было самое любимое его выражение. Гурвиц понимал, что собеседнику, любому, приятно услышать искреннее «Да ну?» после тирады, которой он только что разразился.

Капитан Уиллер вытянул длинные ноги, прикрыл глаза и, казалось, не принимал никакого участия в беседе.

— Точно тебе говорю, интересная, — заглотнул крючок Байден. — Почему я так сказал? Ассоциации! Поверишь, лежу сейчас: и трава, и запахи, и небо точь-в-точь такие же, как у нас дома. Если протянешь руку вправо, то наткнешься не на твою лысину, а знаешь на что?

— Знаю. — Гурвиц перевернулся. — Знаю. Наткнешься на бабу, верхняя пуговица блузки которой расстегнута, а ветер — наш парень — так поработал, что юбка…

— Болван, — беззлобно сказал Байден и привстал на локтях.

Он был уверен, что Гурвиц далеко не болван, и именно поэтому спокойно произносил это слово, понимая, что тот не обидится.

— Как думаешь, выберемся отсюда? Иногда мне кажется — да, иногда — нет.

— Умник, — глаза Гурвица смеялись. — Сам спросил, сам ответил. Так и держи дальше: сам спросил — сам ответил, сам вляпался в историю — сам ответил, сам оказался без монет — сам ответил, сам бросил бабу, которая тебя любит, — сам ответил, сам наплевал в душу старым родителям — сам ответил…

Байден ослабил шнуровку ботинок и тихо проговорил:

— Думаешь, придется отвечать за это? — он кивнул в сторону самолета.

Гурвиц молчал. Уиллер открыл глаза и зло бросил:

— Говорите лучше про баб! Когда начинают обсуждать проблемы морали, меня тошнит.

— Если тошнит, — миролюбиво предложил Гурвиц, — отойди в сторону и делай свои дела — поле большое.

Уиллер резко поднялся и пошел к самолету. Даже в военной форме он был удивительно городским человеком и в поле выглядел нелепо, как будто сию минуту всевластная рука швырнула его сюда, вырвав из потока людей, несущегося в Нью-Йорке по сорок второй улице.

— Странный парень, — сказал Байден.

— Не странный, а честный.

— Мы тоже честные, — обиделся Байден.

Гурвиц схватился обеими руками за голый череп, сжал его, как бы выдавливая из головы то, что он сейчас скажет.

— Мы? Мы — честные. Но мы из тех честных, что всегда находят себе оправдание. А он, — Гурвиц кивнул в сторону

Уиллера, который бродил в отдалении, — не находит. Даже не ищет. И вся разница. Знаешь, сколько мерзостей сделано честными руками? Может, думаешь, все злодеи человечества мерзавцы? Ничего подобного! Из ста процентов злодеев девяносто девять искренне уверены, что творят добро. Чистый мерзавец — явление! Я бы даже сказал, высокоморальное явление. Почти ангел, богоподобное существо. Чистый мерзавец честен в главном — он ни от кого не скрывает, что он мерзавец. Честные мерзавцы — вот кто страшен. Понимаешь? Честные мерзавцы.

— Хочешь сказать, что мы честные мерзавцы? — Байден взмок еще больше, чем обычно.

— Пошел к чертям, — устало сказал Гурвиц. Он посмотрел на сжавшегося друга. — Как бы тебе объяснить? Людям с капитанскими погонами, в принципе, противопоказано решать, кто мерзавцы, а кто — нет. Такая роскошь даже полковникам не по зубам…

— Значит, только генералам? — Байден промокнул лоб платком.

— Нет, не генералам, малыш, а тем, кто решает судьбы генералов. Решает вот так, — с этими словами он сорвал пучок травы, вытер подошвы ботинок, отшвырнул комок в сторону и уточнил на тот случай, если бы Байден его не понял: — Считай, что каждая травинка в этом пучке — генерал! Усек, о ком я говорю?

— Наверное, я так ни черта ни в чем п не разберусь, — сокрушенно выдавил Байден.

— Да ну? — Глаза Гурвица снова смеялись. — Честность. Нечестность. Все зависит от точки отсчета, от системы координат. В антимире позитрон — частица со знаком минус. Тут ничего не поделаешь.

— А универсальной системы координат не существует? — безнадежно спросил Байден.

— Я что-то не слышал пока, а если и услышу такое, то считай, на земле появились мерзавцы экстра-класса.

Подошел Уиллер. В руках он держал букетик неизвестных полевых цветов. Этот человек обладал мрачным чувством юмора. Он протянул букетик Байдену:

— От благодарного человечества — мистеру Байдену, столь своевременно решившему наболевшие нравственные проблемы нашего планетарного муравейника. Леди и джентльмены, — Уиллер сделал театральный жест, — прошу любить и жаловать мистера Байдена! Он — прекрасный человек! Прекрасный стрелок-радист! Самое замечательное

его качество заключается в том, что он никогда не задает лишних вопросов начальству. Утром мистер Байден чуть-чуть потренировался, пострелял по баночкам с краской в море, причем пострелял неплохо, а на досуге он хочет узнать, где же пролегает грань, отделяющая добро от зла.

«Хорошие ребята, — думал Гурвиц. — Сделать, конечно, ничего не могут, но каждый петушится по-своему. Хочет быть лучше, чем есть. Что может быть естественнее? Всего лишь нормально — стремиться к лучшему. Жаль, что они не понимают одной мелочи: решаем не мы, а если бы решали и мы, ничего бы не изменилось. Ничего. Каждый обладает неотчуждаемым от рождения правом быть свободным и стремиться к счастью. Прекрасные слова. Мир лопается от прекрасных слов и от грязных дел. Слова и дела эти идут рука об руку. Такое впечатление, что, когда взрывается бомба и оставляет воронку, мы заделываем ее словами, сыплем их вместо щебенки, заливаем, будто асфальтом, елеем пустой благонамеренности — и нет воронки. Нет, как не бывало. Гладь. Снова бомби и снова заделывай. Снова и снова».

— Хочешь? — Байден протянул шоколад.

Гурвиц отломил кусочек и положил в рот.

— Резко сбрасываешь высоту, — проговорил Уиллер, — большие перегрузки…

— Большие перегрузки полезны человеку, он должен быть под напряжением. — Гурвиц невозмутимо дожевал шоколад.

— С точки зрения медицины… — попробовал возразить Уиллер, но Гурвиц перервал его:

— Я имею в виду социальную медицину. В медицину я не лезу. Медицина — твое дело. Пилотирование — мое. Стрельба, — он толкнул Байдена в спину, — дело нашего друга. У каждого свое дело. Запомни, Уиллер: одно из наибольших достижений человека — умение не совать нос не в свое дело.

Байден вытер рот платком, стряхнул крошки и с букетом в одной руке и шоколадом в другой пошел к самолету.

— Ты куда? — крикнул Гурвиц. Он снова лежал на животе, болтая согнутыми в коленях маленькими кривыми ногами в непропорционально больших ботинках.

— Послушаю, чего творится. Может, война кончилась, а мы философствуем курам на смех.

Он подошел к самолету, залез в кабину, положил букетик на колени и согнулся над блоками радиоаппаратуры.

— Ты что-то сегодня не в духе! — не поднимая головы и чуть тронув за плечо Уиллера, спросил маленький лысый капитан.

«Хорошо, если бы Уиллер не ответил. Говорить не хочется. Спросил просто так. Вырвалось случайно. Молчит. Умный мужик. Тонкий, страдает. Лабильная психика. Очень эмоционален, но держится блестяще. Переживает из-за того, что нам предстоит. А зачем? ЗачехМ переживать? Не мы — так другие, не другие — так третьи. Была бы воля, чья-то сильная воля, а исполнители всегда найдутся. К тому же па войне, как на войне. Людовик Четырнадцатый не только баб тискал в альковах, но и велел написать на жерлах пушек: «Последний довод королей». Французы такие вроде мирные ребята, а Наполеон говаривал: «Большие батальоны всегда правы». А разве не правы? Большие батальоны? Большие полки? Большие корабли? Большие бомбы? Большие люди? Большие всегда правы, Уиллер, и ничего тут не поделаешь, хоть тресни».

Байден что-то кричал из кабины и размахивал руками. Гурвиц вскочил, толкнул Уиллера в бок и, указывая на самолет, сказал:

— Пойдем послушаем!

Уиллер выругался. Он лежал, широко раскинув руки, и так и не шелохнулся.

Гурвиц, смешпо перебирая ножками, устремился к самолету, протиснулся в кабину, сел в кресло пилота. Приемник надрывался. Когда Гурвиц подбегал к самолету, Байден еще поддал мощности.

Приемник громыхал: «Английский флот осуществил блестящую операцию. Сверхмалая подводная лодка «ХЕ-3» с плавбазы «Бонавепчер» потопила японский крейсер «Такао». Сообщаем подробности операции. Из бухты Бруней две сверхмалые подводные лодки были доставлены на буксирах подводными лодками типа «S» в район, находящийся примерно в сорока милях от якорной стоянки тяжелых крейсеров. В шесть часов утра 30 июля «ХЕ-3» начала самостоятельный переход к объекту атаки по известному фарватеру в минном поле. Лодка шла в надводном положении со скоростью пять узлов. При обнаружении судов противника погружалась. Пройдя охраняемые ворота бомбового заграждения в подводном положении под перископом, в двенадцать часов «ХЕ-3» обнаружила крейсер «Такао». Около двух часов пополудни лодка, маневрируя, легла под корпус крейсера. Через шлюз боевой пловец вышел из лодки и прикрепил магнитные мины к днищу корабля. Дополнительно был сброшен двухтонный заряд аннатола. Заряды и мины были взорваны. 31 июля после того, как лодка «ХЕ-3» оказалась вне пределов досягаемости противника. Крейсер «Такао» получил серьезнейшие повреждения и вышел из строя».

— Ишь, англичане, — рассмеялся Байден, — начали со слов «потопили», а кончили скромно — «вышел из строя».

— Ничего, ничего. Приврать все любят. Тут только давай. Так или иначе, а крейсер ухлопали, никуда не денешься. Что хорошо, то хорошо. Эти клопы «ХЕ», вообще работают дай бог. Перерубили «джапсам» все кабели связи в море. Хочешь не хочешь, а выходи в эфир. Тут и наши не дремлют: все перехватывают. Если знаешь намерения противника, пусть не все, но многие, — ты сверху. — Взгляд Гурвица упал на букет. — Выброси их к дьяволу. — Он схватил поникшие цветы и вышвырнул из кабины.

Байден не то чтобы рассердился, а пережил несколько неприятных мгновений. Он не любил цветы, но и не мог понять резкости Гурвица.

— В кабине не должно быть ничего лишнего, — миролюбиво разъяснил пилот. — Абсолютно ничего. Мой принцип, старина. Против цветов я ничего не имею. Даже рассчитываю ими любоваться впоследствии, когда кончится эта кутерьма.

В приемнике засвистели помехи, потом диктор продолжил: «У него двое детей и маленький домик в графстве Сассекс. Вот что он сказал вашему корреспонденту…»

— Это про парня, который прикрепил мину. Держу пари. Они это обожают. — Гурвиц протер приборы и внимательно посмотрел на жгут красных проводов, стянутых металлической скобой. — Выключай. Сейчас начнут травить. Кой черт нам слушать про его детей. Вот если бы они рассказали про его жену, а лучше — про то, что она там поделывает, пока он прикрепляет мины, а так… — он махнул рукой.

Байден послушно повернул черную ручку. Раздался мягкий щелчок: откровения отца двоих детей из графства Сассекс так и остались навсегда не известными капитанам Гурвицу и Байдену.

Медленно подошел Уиллер. От расположенного вдалеке гофрированного алюминиевого ангара к самолету устремилась открытая машина. Она была выкрашена буро-желтой краской, положенной пятнами, и, когда тронулась от стены кустов, показалось, поехал один из них, на удивление редкий по форме.

— А вторую что, потопили? — спросил Байден.

— Какую вторую? — Гурвиц явно не понимал, о чем речь. А он не любил не понимать кого-либо или чего-либо. Считал: скверная фигура — да, лысина — да, тупость — нет, ни в коем случае. Быть тупым уродцем — катастрофа. Быть умным и не очень привлекательным — пикантно. — Ты о чем? — уточнил он.

— Они же сказали, что отбуксировали две маленькие подлодки, а потом про вторую ни слова. — Байден щелкал блестящими тумблерами: проверял работу вечно перегревающегося блока питания.

— А-а! — с облегчением улыбнулся пилот. — Там же два крейсера стояли в проливе Джохор. Два. Этот «Такао» и еще «Наси». Видно, англичане хотели уговорить оба. Послали две «малышки». Со вторым ничего не вышло. Они о второй «малышке» — ни слова. Логично. Сообщение должно иметь товарный вид. Зачем своими руками в свою же бочку опускать ложку дегтя? По-моему, незачем.

— Я ничего не слышал про второй крейсер, — откровенно признался Байден.

— Газеты надо читать, — с явным превосходством заметил Гурвиц. — Если господь бог придумал газеты, то, надо полагать, для того, чтобы их читали.

Уиллер стоял у крыла и внимательно прислушивался. Потом поморщился, потрогал пятно на щеке и выпалил:

— Чушь!

— Что чушь? — повернулся к нему пилот.

— Все чушь! В особенности чушь, что надо читать газеты. Читать надо книги судеб, и чем скорее, тем лучше.

— Читай на здоровье, — пожал плечами Гурвиц. — Я вообще за чтение. Лишь бы человек читал. Неважно что: хочешь — газеты, хочешь — книгу судеб, хочешь — подписи в порнографических журналах. Лишь бы читал, а не нажимал вот сюда, — и он показал на блестевший от смазки пулемет Байдена.

Байден часто думал, что Гурвиц — знает он это или нет — профессиональный миротворец. Поссориться с ним без его на то соизволения было совершенно невозможно. Гибкий малый, ничего не скажешь. Хорошая голова. Лысая, но хорошая. Подумав об этом, Байден улыбнулся.

Гурвиц тут же улыбнулся в ответ:

— Рад, господа, что у всех прекрасное настроение. Ничто так не важно для успешного исхода операции, как хорошее настроение ее участников.

— А я думал, хороший стул важнее, — мрачно заметил Уиллер.

Не могу не согласиться, доктор. Я чуть было не упустил из виду важную составную часть хорошего настроения.

— Черт с вами! — Уиллер взмахом руки надвинул пилотку на глаза и наконец улыбнулся.

К самолету подъехала машина. Все трое перелезли через низкие бортики. Шофер дал газу, машина понеслась ио прямой.

Самолетом кто-нибудь займется? — обратился к шоферу Гурвиц,

— Да, сэр, — ответил водитель. — Сейчас подъедут ребята из технической службы. Опи задержались из-за машины. Забарахлил мотор.

— Ничего собе техническая служба! — процедил Уиллер. — Если у них барахлит мотор машины, что же ожидает двигатель самолета?

— Ничего страшного, сэр. В смысле самолета пе опасайтесь. Все будет о’кей. Машина — обиход, а самолет — работа. Сами понимаете, одно дело — предмет обихода, другое — ваша работа.

— С удовольствием выпил бы сегодня, — мечтательно произнес Байден.

— После десятого августа можно будет плавать в выпивке, а пока надо потерпеть, — Гурви. ц расстегнул клапан и вынул из него смятую бумажку.

— Откуда знаешь, что после десятого? — усомнился Байден.

— Как-никак я старший, — Гурвиц разгладил бумажку на коленях и начал читать, всем видом показывая, что больше разговаривать нс наморен.

В тысячах километров от несущегося по летному полю автомобиля, па Окинаве, в маленьком домике с бамбуковыми карнизами молодой полковник, чей малыш пил из ручья в Нью-Мексико, дожевывал очередной кусок ананаса. Рядом сидел переводчик.

— Все же зря «джапсы» отказались от капитуляции, — заметил полковник.

— Ну, как сказать. — Капитан Марден блаженствовал: отношения с полковником стали почти родственными.—

Как сказать, сэр. Неприлично, чтобы сам микадо открыл величественные врата Японии¹.

— Думаю, врата в Японию скоро взломают. — Полковник встал, с удовольствием втянул запах огромного букета, поставленного незаменимым сержантом. — Наш президент мужественный человек: он не побоится сказать «да».

Машйна с тремя офицерами остановилась у ангара. Двое — Байден и Уиллер — пошли в одну сторону, Гурвиц — в другую: его вызвало начальство.

Вечером троица отдыхала в глубоких брезентовых креслах. Жара спала. Воздух стал прохладным. Прохлада несла успокоение. На коленях у Гурвица была разложена подробная карта. Он появился с ней после обеда. Уиллер потягивал сок из высокого стакана, в котором плавали кусочки льда. Байден свой стакан уже опорожнил и сейчас с удовольствием слушал, как его дружок из соседней части делился воспоминаниями о любовных похождениях. Дружок часто взвизгивал от хохота, и тогда раздавалось: «И тут я ей сказал…» Что же он сказал, никому, кроме Байдена, не посчастливилось узнать, потому что дружок сразу же после этих слов переходил на приглушенное квохтанье.

«Скоро начнется, — размышлял Уиллер. — Знать бы — что. Гурвиц на удивление серьезен. Сегодня впервые вспомнил, что он — старший экипажа. Что он так тщательно изучает? Даже шепчет от напряжения».

Губы Гурвица шевелились. Уиллер прислушался. До него долетали обрывки фраз и какие-то странные названия.

— Бухта. Гора Инасаяма, — шептал Гурвиц, — река Ураками, католическая церковь Ураками тэнсюдо. Дополнительные ориентиры на правом берегу бухты: при подлете с востока — католический собор Оура тэнсюдо, конфуцианский мавзолей Косибе, в самой глубине бухты в месте впадения реки — городской рыбный рынок Гёси…

— Что бормочешь? — Уиллер тронул пилота за плечо.

Гурвиц вздрогнул, посмотрел на врача и проговорил: — Подходим к финишу.

— Где финишная лента? Кто ее натянет?

Уиллер придвинулся ближе, ему показалось, что Гурвица бьет легкая дрожь.

— Наша финишная лента в Нагасаки. Натянем мы.

Игра слов, титул микадо буквально переводится с японского как «величественные врата».

Сами. Спрашивать ни о чем не надо. Пока все. Завтра дадут окончательные инструкции.

Байден покатывался от хохота: аховые похождения! Гурвиц уткнулся в карту. Уиллер был профессиональным врачом. У него уже развился нюх на смерть. Он чувствовал ее неистребимый' запах. Он не знал, что ожидает их через несколько дней. Но можно смело предположить: их усилия обойдутся кому-то дорого.

Утром следующего дня, после очередного посещения начальства, Гурвиц собрал экипаж. Пилот был подтянут п подозрительно немногословен.

— Будут бомбить японские города. Целей несколько. Еще в мае было выбрано четыре города. Среди них Нагасаки. Все решит метеорология. Для бомбометания нужна прямая видимость.

Байден смотрел прямо перед собой. Сама серьезность: он легко переходил от благодушия к сосредоточенности. Ему все было безразлично. Он столько раз бомбил цветные квадратики, раскинувшиеся далеко-далеко внизу, что сообщение Гурвица не могло его ни насторожить, ни тем более потрясти. «Хуже, чем в Дрездене, не будет. Нет, не будет. Невозможно, чтобы было хуже. У нас самолет-разведчик, значит, роль всего лишь вспомогательная. Кто, чем, кого будет бомбить, меня интересует мало».

Уиллер прикоснулся к родимому пятну. Он делал это всегда, когда нервничал;

— Там скопления войск или важные военные объекты?

— Естественно, — пожал плечами Гурвиц. — Иначе кто бы и зачем затеял эту бомбардировку?

Он держал в руках ту же карту, что и вчера вечером. Она была свернута в маленькую тонкую трубочку.

— Дай посмотреть, — попросил Уиллер.

Гурвиц неохотно протянул карту. Бумага была шероховатой, крупнозернистой и теплой, наверное, оттого, что руки пилота давно сжимали ее. Врач развернул трубочку: подробный план Нагасаки. В самом центре городской застройки красовался заштрихованный кружок, к нему тянулись две пунктирные линии.

— Что означает пунктир? — Врач еле заметно улыбался.

— Курсы, с которых можно заходить на цель. — Гурвиц смотрел под ноги.

«Кружок в центре города и есть цель?» — хотел спросить Уиллер, но не спросил — и так очевидно.

Через плечо врача заглянул Байден и, дурачась, пропел:

— Насколько я понимаю, перед нами центр дивного города?

Тут Уиллер нс выдержал — кривлянье Байдена докопало его — и, словно Гурвиц обидел его лично, с вызовом бросил:

— Хочешь сказать: здесь большие скопления войск? — Уиллер ткнул пальцем в красный кружок.

— Не умничай! Понял? — Гурвиц сорвался. Он выхватил карту из рук врача и пошел к самолету.

Через несколько минут начинался очередной тренировочный полет.

«Редкое явление! — подумал Байден. — Гурвиц выпустил пар!»

С тех пор они больше не говорили о предстоящей операции. Они совершали по два вылета в день, отрабатывая заходы с востока и с запада. Уиллер свирепел, выслушивая бесконечное бормотание Гурвица: «Остров Накадори. Промахнулись! Нужно было заходить восточнее». Илп: «Видишь, палец торчит — полуостров Нагасаки. Вышли божественно. Тютелька в тютельку. Теперь вверх по пальцу километров шестьдесят, и город под нами. Хоп-ля».

Байден ловил музыку. Он любил джаз. Особенно Гленна Миллера. Его гнали десятки радиостанций. «Какой композитор! Летчик. Какая музыка!» — с восторгом говорил Байден и смотрел на фотографию Миллера, прикрепленную к приемнику. Милое, интеллигентное лицо в очках без оправы. Миллер был близорук. Впрочем, для самого Миллера это обстоятельство не имело уже ровным счетом никакого значения. Его самолет поднялся где-то над Ла-Маншем, чтобы больше никогда не приземлиться. Музыка осталась. Вселяющая радость, часто веселая, пногда тапнетвенная, иногда беспечная.

Рано утром шестого августа бомбили Хиросиму. Погода стояла великолепная, начинался жаркий день. В восемь часов пятнадцать минут утра над городом взорвалось ЭТО.

Утром седьмого августа центральное помещение храма Кодайдзи в Нагасаки пересек сухонький старичок. Он обогнул семиметровую статую Будды, посмотрел на божество и, не оглядываясь, вышел. В нескольких сотнях метров от храма продавались газеты. Он купил одну. Вернулся к храму, остановился у гробницы Такасима Сюхан, первого в Японии специалиста по западному вооружению. Такасима Сюхан познакомил соотечественников с войной по-христпапски. Странное совпадение: у гробницы знатока западных армий

старичок раскрыл газету. В ней сообщалось: «На Хиросиму сброшена новая бомба. Имеются большие разрушения». Вместо слов зажигательная бомба, которые часто появлялись в сводках новостей, стояло: новая бомба.

Вечером восьмого августа члены экипажа ГУБ (Гурвиц, Уиллер, Байден — находка Гурвица; душеГУБы — корректировка Уиллера) почти не разговаривали друг с другом. Гурвиц углубился в книгу. Уиллер колдовал над какими-то шприцами и пузырьками. Байден листал журнал. Он уставился на фотографию ослепительной блондинки. Долго вертел глянцевый разворот перед собой и, ни к кому не обращаясь, выдавил: «Ух!»

Гурвиц отложил книгу в сторону, посмотрел на блондинку. Уиллер только что закончил возню с медицинским саквояжем. Он посмотрел на пилота и понял, что тому тоже паршиво. Уиллер подумал: «Я несправедлив к коротышке. Бедняга не может сделать того, чего сделать не может, мы не властны осуществлять выбор».

— Что читаем? — дружелюбно спросил врач.

— Восстание на Кюсю. 1637 год. Восстание под христианскими лозунгами. Еще, триста лет назад они рассчитывали, что христиане им помогут. Почему-то про христиан всегда думают, что они обязательно помогут. Про иудеев так никто не думает. — Гурвиц улыбнулся. — В Нагасаки были массовые казни. На площадях были установлены плахи с головами казненных. Вдоль дорог, ведущих от побережья в глубь острова, стояли деревянные кресты с распятыми на них японцами-христианами. Вокруг Нагасаки много скал с расщелинами. Из них бьют минеральные источники. Кипящие источники. — Гурвиц на мгновение замолчал и продолжил: — Людей варили заживо. Варили в облаках сернистых испарений. Расщелины называли Большой и Малый ад.

Никто никогда не ожидал, что Байден, тем более склонившийся над фотографией роскошной блондинки, способен на замечание типа:

— Завтра Большой, Малый и еще черт знает какой ад повторятся.

И тем не менее Байден сделал такое замечание. Все умолкли.

Вечером восьмого трое еще раз осмотрели самолет. В кабине стояли два металлических контейнера, которых раньше не было.

— Что это? — Байден пнул ногой один из них.

— Посмотри, — устало кивнул Гурвиц.

Байден открыл контейнер и увидел аккуратно уложенные пачки разноцветных листовок. Он взял одну из них, нежнорозовую, как постельное белье.

— Что это? Что здесь написано? — Байден ткнул в иероглифы, отпечатанные на листовке, и вопросительно посмотрел на Гурвица.

Тот протянул руку, взял листовку, повертел и безразлично швырнул в контейнер.

— Что написано? Ничего особенного, всего два слова: ЧАС ПРОБИЛ. — Он плюнул в темноту. Снизу донеслось нечленораздельное ворчание, что-то зазвенело. — Кажется, я попал в темя технику.

Ночь пролетела незаметно. Так думал каждый из членов экипажа о напарниках, на самом деле это была самая долгая ночь для всех троих.

В одиннадцать часов утра девятого августа над Нагасаки раздалось мерное гудение бомбардировщика. А еще через две минуты в небе вспыхнуло ЭТО. Вся равнинная часть города вдоль русла реки Ураками была сметена ураганом огня. Превратились в пыль 2652 дома, 5441 — был разрушен…

По свидетельству очевидцев — их показания подтверждены и внесены в документы — за час до бомбардировки над городом пролетел самолет-разведчик и сбросил тысячи разноцветных листовок. Они весело кружились над городом, как большие тропические бабочки. Бумажные прямоугольники медленно опускались на землю. Когда первый из них достиг ее поверхности, стали видны слова: ЧАС ПРОБИЛ.

С земли невозможно разглядеть экипаж самолета, даже если самолет летит не очень высоко. Никто не знал в лицо тех, кто сбросил на город разноцветные листовки.

— Хорошо, что «джапсам» наподдали. — Полковник дотронулся носком ботинка до водостока из бамбука. — Это мадаке, капитан, или нет?

Капитан Марден после первого неудачного разговора с полковником о бамбуке стал осторожнее и ответил примерно так:

— Черт его знает.

Полковник удовлетворенно улыбнулся: капитан, как видно, нашел самую удачную форму ответа.

Вечером полковнику позвонили и просили откомандировать капитана Мардена. Полковник для порядка упирался, скорее по инерции, чем из-за того, что Марден был ему ну—

жсп. Без переводчика он мог обойтись, без собеседника — нет, вот в чем дело.

В середине августа Марден покинул Окинаву и отбыл в распоряжение генерала Макартура.

Над токийским заливом кружили чайки, задевая гладь моря белоснежными крыльями. С высоты птичьего полета линкор «Миссури» казался игрушечным корабликом с орудийными стволами не толще спички. На палубе корабля суетились какие-то люди. По ковровой дорожке к столу шли небольшие фигурки в черных цилиндрах и черных фраках. Все сгрудились. Люди в белых мундирах напоминали белых чаек на привязи.

Марден вообще не любил толчеи, особенно когда тебя оттирают в сторону нахальные ребята с блицами и кинокамерами в руках. Поэтому он стоял в стороне. Капитан прислонился к ограждению палубы и мечтательно смотрел в покрытую дымкой даль. Рядом остановился человек в строгом сером костюме, с проседью на висках. Он затянулся тонкой голландской сигарой, стряхнул длинный столбик пепла и неловким движением задел капитана.

— Простите, капитан, — сказал он медленно, как говорят людям, которых когда-то встречали, облик которых стремятся вспомнить и никак не могут. Капитану тоже показалось, что он где-то видел этого человека.

— Сэр Генри! — крикнул молодой офицер, пробегавший мимо. — Поздравляю вас, сэр Генри. Скоро домой! Вы, как никто другой, много сделали для сегодняшней церемонии.

Мужчина с сигарой устало усмехнулся.

В этот момент человек небольшого роста, с желтоватой кожей и глубоко посаженными глазами, прикоснулся к полям черного цилиндра, поспешно отдернул руку и поставил подпись под актом безоговорочной капитуляции. Война на Тихом океане закончилась.

Громада линкора чуть подрагивала. Было второе сентября 1945 года. Закончилась вторая мировая война.

Чайка пронеслась совсем близко от Мардена, и он подумал: летают чайки, далеко на Окинаве полковник жует ананас, скоро многие начнут возвращаться домой, и все пойдет своим чередом. Капитан стоял, крепко сжав поручни, и пристально всматривался в горизонт. Совершенно случайно оказалось, что капитан Марден смотрел именно в сторону Нагасаки, но увидеть он ничего не мог. Даже по прямой расстояние между Токийским заливом и бухтой Нагасаки никак не меньше тысячи километров.

Погода окончательно испортилась. Подруга Жанна, пользуясь метеообстановкой, стала приходить чаще. Андрей поймал себя на банальной мысли, что человек ко всему привыкает. Если нет другого выхода и раздражитель неизбежен, надо постараться, чтобы последний перестал быть таковым. Когда Наташа крутила носом и скептически оценивала покрой его брюк, он напоминал ей: если вам не досталось то, что нравится, надо сделать так, чтобы вам нравилось то, что досталось. Бернард Шоу! А почему Лихов полагал, что только ей нужно это помнить? Вот и нет. И ему это вовсе не помешает. Наоборот. Он смотрел на подругу Жанну и уговаривал себя, что ничего особенно отталкивающего в ней нет. Ну, не умна! Подумаешь. Кто вообще знает, что такое умный человек? Ну, вульгарна. А может, и нет? Может быть, просто он — воинствующий ханжа. Ханжа в личине человека с широкими взглядами. Жуткая разновидность… Он поежился. А что? Вовсе не исключено. Вовсе.

Больше всего раздражало, как быстро Жанна сходится с людьми, самыми разными. Ему это давалось лишь усилием воли, когда требовали обстоятельства. И бывало обидно, с какой поспешностью окружающие принимают на веру роль простака, которую он на себя в таких случаях брал. Правда, так он думал вне работы: сослуживцы за глаза называли его «кремень». Лихов недоум, евал: почему?

Сегодня днем у них с Наташей возникла перепалка, абсолютно пустопорожняя, беспредметная. Перепалка бытового оттенка. Кто-то что-то положил не туда, или взял не оттуда, или рассыпал, пролил, не учел, не предположил, не подумал о другом… Вот-вот, кажется, именно таким был подтекст — не подумал о другом. Кто о ком не подумал, вспомнить уже трудно, но резкие слова и неизвестно откуда берущаяся обоюдная свирепость поразили и того и другого.

Они сидели молча. Молчание такого типа может вылиться в бурное примирение или в окончательный разрыв. За минуту до того как отчаяние ли, или смелость и безрассудство заставят кого-то из них произнести первые слова, совершенно невозможно предположить, что же произойдет.

Каждый думал о том, что сейчас лучше всего нейтральное начало. Ничего не значащая фраза. Максимально бесцветная, не имеющая отношения ни к одному из них. Ему казалось, что он зачеркивает телетайпно всплывающие в голове варианты: нет, не то, и снова не то, не подходит, опасно — она может неверно меня понять… и тогда срыв, ожесточение, гибель отношений.

У нее меньше терпения или требования не настолько жесткие, как у него. Она садится вполоборота. Понятно почему. Вот-вот могут брызнуть слезы. Не хочет, чтобы он видел ее плачущей. Не только потому, что в слезах она растерянна и беспомощна, но и потому, что краснеют глаза и исчезает привлекательность. Потом, когда все так или иначе образуется, он забудет ее беспомощность и растерянность, но красные глаза забыть непросто, непросто забыть неожиданно проглянувшее несовершенство лица.

— Гурвиц, Байден, Уиллер, экипаж самолета, и Розенталь, Харт, доктор Барнс — одни и те же люди? — У нее подрагивают губы, руки теребят конец махрового пояса.

— Одни и те же.

— Почему они изменили фамилии?

— Обстоятельства заставили. — Он рад, что разговор начался именно так. Нехудший вариант. Еще несколько фраз — и опасность останется позади. Оба понимают, что с каждой фразой общего разговора призрак разрыва тускнеет. Он, как злой джинн из доброй сказки, втягивается в бутылку. Каждый из них хочет, чтобы это произошло поскорее.

И когда над дьявольским сосудом будет куриться лишь легкий дымок, кто-то из них схватит пробку и заткнет выход джинну. Посиди-ка там до следующего раза, дружочек!

— Какие обстоятельства?

— Серьезные. Очень серьезные.

— Значит, Элеонора докопается, чем связаны в прошлом эти трое? — Она поворачивается и смотрит ему прямо в глаза. Она уже не боится расплакаться. Еще чуть-чуть, и пора хвататься за пробку. Андрей думает: «Из-за чего я завелся? Она не хочет мне зла. Нет. Она хочет, чтобы у нас все было хорошо».

— Помнишь, как она прикидывала, отчего это такие разные люди любят одну и ту же марку пива. Все трое воевали на Тихом океане, все трое неохотно говорят об этом. Она цепкая, Элеонора. Если она поняла, что у троих — Харта, Розенталя и Барнса — общее прошлое, то она узнает и все остальное.

— При чем здесь Дэвид Лоу? При чем здесь покушение, происшедшее через тридцать пять лет после окончания войны. Почему так много людей вовлечено в историю с Дэвидом Лоу?

— Помнишь, ты говорила, что «Харту» (не тому, что в Роктауне, а Харту нашего разлива) сказали в беседке: мы все повязаны. Это правда. Мы все связаны. Часто кажется: в каких-то событиях мало участников, а в других много. Неверно. Все участвуют во всех событиях. Не всегда можно поверить в такое: каждый из нас — нитка огромного полотна человеческого бытия. Выдергивать нити из него безнаказанно никому не удается. Иногда наше участие очевидно, иногда скрыто. Всегда можно соединить цепью смерть маленького мальчика в штате Нью-Мексико, маленького мальчика, который пил радиоактивную воду, и скандал в Роктауне. И эта цепь не будет искусственной. Другое дело — в ней много звеньев. Но каждое из них крепко спаяно с другим, спаяно навсегда.

Выглянуло солнце. Ненадолго. Оно согрело комнату. Хоть немного, но согрело. Пусть на тысячную долю градуса, но температура стала другой.

— Он навсегда останется прикованным к постели?

Себя она уже не жалеет. Понятно. У нас, как ей кажется, все налаживается. Она тут же начинает жалеть разбитого параличом Лоу.

— Какое несчастье. От чего происходят все несчастья?

 Андрей поднимается. Снова выглядывает солнце. Они идут навстречу друг другу: он и солнце, которое радо возможности заявить о своем существовании.

— Все несчастия происходят от непонимания сторон. Сторонами могут быть кто угодно и что угодно. Он и она, две научные школы, племена, нации, страны, народы, живое и неживое, вчерашнее и сегодняшнее.

— А президент что, один решал: бросать или не бросать бомбу?

— В мемуарах он писал: именно его «да» решило спор. А генерал, контролировавший тогда научные работы над секретным оружием, заметил: «Президент не так уж много сделал, сказав «да». В те времена потребовалось бы огромное мужество, чтобы сказать «нет».

— Почему?

— На разработку атомной бомбы угрохали почти два миллиарда. Если бы война закончилась без ее применения, трата денег могла показаться бессмысленной. А от насмешки до осуждения — один шаг.

— Опять деньги, — вздохнула Наташа.

— Не просто деньги — денежные мешки. Готовые на всё, чтобы продемонстрировать миру свою власть.

— Я скучаю. — Первая улыбка. — Скучаю без продолжения. Нельзя надолго оставлять Элеонору.

— Нельзя, — соглашается он.

«Надоело все. Даже перестала замечать окружающее. Может быть, остановить машину? Искупаться? Нет купальника. А кто увидит? Да и не думаю, что зрелище такое уж отвратительное».

«Хонда» затормозила и съехала на песчаную обочину. Элеонора переключила передачу и остановилась почти у самого края пустынного пляжа. Вышла. Песок оказался неожиданно глубоким — она увязла по щиколотку. Сбросила туфли, а через минуту уже стояла только в легкой рубашке, которую развевал ветер. Песок был прохладным. Она подошла к воде, провела ногой по влажной полосе. Из образовавшейся в песке лунки выскочил маленький краб. Он застыл в нерешительности: Набежала волна и смыла скромного краба.

Элеонора вернулась к машине, быстро скинула рубашку и стремглав бросилась в воду. Она проплыла метров пятьдесят и перевернулась па спину. Солнце висело прямо над головой. Тишина. Берег был пустынным, и серебристая машина напоминала космический корабль на поверхности желтой песчаной планеты.

Медуза скользнула вдоль спины и ушла в глубину. Вода была как расплавленный аквамарин. Элеонора закрыла глаза: казалось, опустились кроваво-красные шторки. Не успевала волна смочить лицо, как солнце высушивало воду до капли. Элеонора открыла глаза. «Не может быть!» Урчал автомобильный мотор. Приподняла голову и увидела «форд» цвета золота ацтеков — ее любимый цвет. Чей-то автомобиль остановился в десятке метров от ее стоянки. Из машины вышел мужчина в синей фуражке с длинным козырьком. Фуражку украшал герб, ослепительно блестевший на солнце.

«Так, — с досадой подумала она, — теперь мне сидеть здесь до скончания века. Современный мужик! Ха-ха. Черта с два он уйдет, пока я не вылезу». Элеонора разозлилась. Надо же было остановиться ему именно здесь, именно тогда, когда она раз в столетие решила искупаться. Пляж тянется на уйму миль. Так нет же, угораздило. Откуда он взялся? На дороге — ни души. Даже встречные машины не попадались. Зной разогнал всех по углам. Мужчина стоял, опершись о капот, и смотрел на море. Видел он Элеонору или нет? Трудно сказать. Он сделал несколько шагов вперед и остановился напротив открытой дверцы «хонды».

«Сейчас увидит горку предметов моего туалета», — неприятно кольнуло Элеонору, но мужчина тут же пошел вперед и уселся у самой воды. Наиболее яростные из штилевых валов доходили до носков его ботинок.

Прошло пять минут, десять, потом Элеонора потеряла счет времени. Подплыла к берегу метрах в трех-четырех от мужчины. Козырек фуражки навис так низко, что различить черт его лица она не могла.

«Что-то неуловимо знакомое? Нет, откуда же? Вообще все это неприятно. Придется просить этого дурака отвернуться, если сам не догадается убраться отсюда».

— Послушайте. — Голос Элеоноры был таким жалобным, что даже Казанова покинул бы пляж без дальнейших увещеваний. — Послушайте! Дайте мне выйти. Я раздета.

— А разве я не даю? — ответил мужчина, глядя себе под ноги.

«Вот дерьмо! Так и знала: будто никогда в жизни не видел голой бабы. Ну, увидит! Какое сокровище! Ну, пробежит в его паршивых мозгах какой-нибудь сигнал, импульс, раздражение, черт его знает, что там у них бегает. Неужели взрослому человеку нечем больше заняться…»

Ее размышления прервал голос:

— Вы что, не понимаете? Я ничего не вижу. Посмотрите, какой козырек. — Он постукал пальцем по невообразимых размеров козырьку и демонстративно натянул фуражку еще глубже — виден был только подбородок.

«Действительно, ничего не видит. — Она почти поднялась и снова юркнула в воду. — Только выйду, он конечно же снимет фуражку и…»

— Вы обалдели?! — Элеонору стегнул хохот. — Не буду я снимать фуражку. Не буду. Вы решили, я сгораю от желания увидеть вас? Мания величия! Может, наоборот. Может, вы сгораете от желания увидеть меня и сейчас начнете срывать с меня одежду? Я же так не думаю.

Элеонора решительно поднялась. Мужчина сидел неподвижно. Когда она проходила мимо, он сказал, не поднимая головы:,

— Когда оденетесь — вернитесь. Надо поговорить.

Она поспешно набросила на себя одежду, а туфли не надела: ходить по песку. приятно босиком. О чем хочет говорить с ней этот человек? Чувство опасности, возникшее при его появлении, покинуло миссис Уайтлоу. У субъекта в синей фуражке было явное позиционное превосходство, когда она выходила из воды. Он не, воспользовался им. Наверное, разговор более чем безобидный? Вряд ли. Зачем ехать в такую даль, в конце знойного дня, по пустынной дороге? Нет, такие путешествия не предпринимаются для развлечений. Он должен был предположить, что, оказавшись у машины, Элеонора попробует улизнуть — она могла хотя бы попытаться это сделать, — значит, доверяет, вернее, хочет убедить в том, что доверяет.

Миссис Уайтлоу не отчаянно бесшабашная, бездумная особа. У нее нюх на опасность, на подлинную опасность, а не призрачную. Поэтому она застегнула пуговицы на рубашке и не спеша пошла обратно к воде. Села рядом с мужчиной. Какие у него длинные ноги, намного длиннее, чем у нее, а она не маленькая.

— Ну как? — спросил он,

— Что как? — Элеонора утопила ступни в песке.

Он сбросил фуражку. На солнце блеснули коротко стриженные волосы с проседью. Она узнала его сразу, особенно глаза, светящиеся иронией, с лапками морщин в уголках.

Вот откуда было ощущение чего-то знакомого. Конечно, она знала этого человека. Перед ней сидел Дэвид Лоу собственной персоной.

— Вы? — только и вымолвила Элеонора.

Она ожидала увидеть кого угодно рядом с собой, но мистера Лоу? Нет! Никогда. Ни за что.

— Мне стало лучше. Когда мне становится лучше, советы г. рачей перестают существовать. Я всю жизнь делал толь-ко то, что хотел. Глупо менять привычки, прожив половину жизни. — Он широко улыбнулся: понимал, что в сорок один, после всего, что случилось, говорить о половине жизни более чем оптимистично, если не откровенно самонадеянно. — Взял и удрал,

Миссис Уайтлоу подумала: начиная с купания, если вычесть несколько неприятных минут после появления Лоу, уже давным-давно ей не было так хорошо.

— Как вода?

— Отличная. Надеюсь, купаться вы не полезете?

— Полезу. Зачем бы я спрашивал?

Лоу говорил как будто грубо, но располагающе. Элеоноре всегда нравилась такая манера у мужчин. С удивлением отметила, что ей вообще все нравится в облике нежданного соседа: глубокие складки, начинающиеся в углах губ и устремляющиеся вниз, мощная шея, густые, красиво изогнутые брови… Больше всего ее прельщало* лукавство собеседника, не явное, а еле уловимое, то в подтексте, то в усмешке, которая чуть трогала его тонкие губы. Над верхней тянулась полоска колючих усов, почти черных, с двумя-тремя седыми волосками.

— Хорошо в воде? — Щеточка усов поползла вверх.

— Об этом вы и хотели поговорить?

Ей передалось его настроение. Такое настроение часто возникает в отдаленных, безлюдных и непременно живописных уголках, когда человек и природа остаются наедине и оба удивляются, как же им хорошо вдвоем. Во всяком случае, человек удивляется.

— Я вас совершенно не знаю. — Лоу откинулся на локти. — Сначала поговорим просто так: вы поймете, кто такой я, или подумаете, что поймете, я попробую понятё вас. Нельзя же сразу обрушиваться на незнакомого человека с ужасающе важными проблемами. — Из его слов становилось совершенно ясно, что понятие проблемы для него смешное, даже неприличное, и он не любит людей, набитых ужасающе важными проблемами, как трубка табаком. — Вода теплая?

— Очень, — с готовностью откликнулась Элеонора.

— Плохо. Не люблю теплую воду — раздражает, липкая п много медуз.

Он повернулся к ней лицом, испещренным мельчайшими морщинками, и, улыбаясь, уточнил:

— Вы замужем, конечно?

Миссис Уайтлоу была уверена — он знает о ней все. Если вдруг она спросит: «А разве вы не знаете?» — он ответит: «Знаю, но важно посмотреть, как женщина отвечает на этот вопрос». Ее вопрос: «Почему важно?» — «Чтобы знать, как себя вести с ней», — парирует он. «Можете себя вести как угодно, но только прилично. Почему прозвучало слово «конечно»?» — «Потому что если женщина не живет с мужем, то на вопрос: вы замужем, конечно? — она, скорее всего, ответит: конечно, нет. А это важно для собеседника. Важно знать, живет женщина с мужем или нет». Она уточнит: «Для чего важно?» Он растянет цепочку усов, складки, рассекающие щеки, станут еще резче, и ответит, например, так: «Для тактики обольщения, вот для чего это важно». И обоим станет ясно, что именно об этом он и не думает.

Элеонора запрокинула голову, так что волосы коснулись песка, и заметила:

— Уже нет, не замужем то-есть.

Он промолчал, давая понять: ответ единственно верный. Выпрямился, обхватил колени и бесцветно произнес:

— Страшно.

Было совершенно неясно, вопрос ли это, или ответ на собственные мысли, или просто случайно вырвавшееся слово, которому и значения придавать не стоит. Элеонора глубоко вздохнула. Он посмотрел на высокую, вздымающуюся грудь и повторил:

— Страшно.

— Не понимаю. О чем вы?

Он ответил быстро, с несвойственной грустью, впервые без тени иронии:

— Страшно за вас.

— Разговор начался?

Элеонора смотрела на тучу. Она появилась над горизонтом и разрасталась так быстро, как это бывает только на море. Подул прохладный ветер. Гребни волн сразу вздыбились, и одна из них залила матовые мужские туфли.

— Ах ты, черт подери, — Лоу отдернул ноги. — Ну вот. — Он с детской растерянностью развел руками и посмотрел на нее.

Опа рассмеялась, поболтала босыми потами и, как пастор с амвона, нараспев и с подчеркнутым уважением к пастве, заметила:

— Босые всегда выигрывают. Видите. Вам страшно за меня? Почему? Обычно во всякие истории попадают как раз те, кому страшно за других. Мне, например, за вас не страшно. Вы — сильный человек. У вас были неприятности. Ну и что же? Нормально. У всех неприятности, они всюду и всегда, как воздух. Неприятности — как острая приправа к пресному благополучию. Мне за вас не страшно, поэтому ничего плохого не случится ни с вами, ни со мной.

— А что-нибудь хорошее случится? С вами и со мной… — с обычной иронией поинтересовался Лоу, делая упор на последних словах.

— Посмотрим, — она уперлась подбородком в колени и, склонив голову набок, заглянула в глаза Лоу.

«Милое существо. Обыкновенная женщина безо всяких выкрутасов. Красивая. Не очень счастливая. Способная на поступок. На добрый поступок. Женщина в ожидании. Она понимает*, что-то должно быть. Но когда? Кто это будет? Надоело ждать. Надоело приходить в пустую квартиру. Бросать белье в машину, сто раз за вечер открывать холодильник, иногда искоса взглядывать на безмолвный телефон, прикреплять рулон туалетной бумаги, каждый раз роняя палочку-зажим. Надоело вворачивать лампочки и маленькой электрической дрелью делать дырки неизвестно для чего. Она все это может. Это совсем не сложно, в сущности. Но надоело. Надоело болеть и, лежа в кровати, не слышать из кухни: «Чего тебе принести, дорогая?.. Может быть, выключить телевизор, ты уснешь?.. Деточка, не кричи, у мамы головка болит! Тебе не дует? Надень свитер! Не надо, не надо, ни в коем случае не вставай — я сам принесу…»

Туча заволокла полнеба, но солнце еще борется с ней, лучи вспарывают серые облака, и океан начинает сверкать.

«Она получит деньги, узнав, кто хотел со мной расправиться. Она узнает. Такие, с ясными глазами, раскалывают самые гиблые дела. Такие не боятся выйти из воды, когда кругом на десятки миль ни души, а на берегу сидит подозрительный субъект. Такие добиваются всего. Но какой ценой?»

Опа только переступила порог больничной палаты, а он решил: встану во что бы то ни стало. Если бы не она, может быть, и не встал бы. По крайней мере, так быстро. Зачем покидать больницу? Слушать музыку? Стрелять? Сидеть у

тлеющих углей камина с Барнсом, обмениваясь тремя словами за вечер? Обсуждать с матерью лучшие способы вложения денег? Зачем? Только потому, что пет ничего иного, лучшего, человеческого. Ни деньги, ни картины, ни старинные статуи, ни роскошь обстановки, ни чудесные розы Пита не могут заменить всего лишь единственного человека, если этого человека нет рядом, а тебе нужно его видеть ежеминутно, ежесекундно, всегда…

Уже в полутьме ветер поднимает песок. Он скрипит на зубах, попадает под рубашку, прячется в волосах.

— Искупаюсь. — Он поднимается.

— Вы сошли с ума! Я люблю шутки, но хорошие. — Тут она идет на уловку. — Если сейчас что-нибудь случится, без вас мне расследование не вытянуть.

Расследование здесь совершенно ни при чем. Ей не хочется, чтобы ему стало хуже. С него хватит, только что еле выкарабкался. Не так уж много ему осталось. Она краснеет от такой бестактной мысли. Хорошо, что он не смотрит на нее. Все считают, что только высказывания бывают бестактными. Ничего подобного: и мысли тоже. Подозрение о бестактных мыслях может родиться только у нравственных людей. Она считает себя нравственной женщиной. Конечно, ее опыт не ограничивается мужем. Но при чем здесь нравственность? У каждого она своя,' и именно она решает, в конце концов, все. Каждый вправе распорядиться своей жизнью по своему усмотрению. Смешно говорить о безнравственности тех, кто пьет, или тех, кто переедает, или даже тех, кто пристрастился к наркотикам. Безнравственны в подлинном смысле слова для нее только те, кто распоряжается жизнями других. Жизнями! Что толку, если офицер, отдавший приказ о жестокой бомбардировке, ни разу не изменил жене. Чудовище! Может, потому и отдал такой приказ, что не изменил. Изменить тоже можно по-разному: можно изменить, желая спасти человека; можно изменить, не желая потерять себя, да мало ли вариантов… Но при этом все живы — и правые, и виноватые. Нравственность. Не может же нормальный человек в разгар белого дня на центральной улице большого города медленно раздеться на глазах у всех и преспокойно дефилировать вдоль тротуара. Вернее, может только психически больная или извращенная личность. Нормальному человеку и в голову не придет такое. Почему же вполне добропорядочный, уважаемый человек можрт отдать распоряжение убить одного, или тысячу, или сотни тысяч. Где-то что-то подпишет или скажет, вернее, прикажет кому-то. Потом

человек, отдавший приказ, вернется домой и ляжет в постель с женой. Заметьте, она никогда в жизни ему по изменяла, ни-ни, да и он ей тоже: чудесная, высоконравственная пара спокойно отойдет ко сну, натянув одеяло до подбородков.

— Может, все-таки не стоит купаться? После всего, что было? Вы хорошо плаваете?

Лоу снимает рубашку, обнажая широкую грудь, поросшую густыми волосами. «Интересно, Дэвид может (о, уже называем его по имени!) выстирать белье в машине, или сделать чай с вареньем, или сказать: не волнуйся, все будет хорошо, — и сказать, чтобы не усомнилась — так и будет?» Миссис Уайтлоу могла думать подобным образом, но думала ли, никто не знает.

Накрапывал дождь. Лоу вылез из воды. Он в плавках, у него в машине под задним стеклом лежало полотенце: знал, что будет купаться. Странно, что не предложил ей полотенце. Чего же странного? Когда она вылезла из воды, они еще были мало знакомы. Нельзя же предлагать полотенце малознакомой женщине только на том основании, что у нее полотенца нет и она купается голой.

Он растерся, натянул брюки, набросил на плечи рубашку.

— Видите, — сказал он, показывая на босые ноги, — вы сказали, что босые всегда в выигрыше, и я поверил, и не только поверил, но и последовал вашему совету. Когда вы говорили о босых, вы имели в виду разутых людей или нечто большее: вроде голых и босых?

— Я имела в виду нечто большее. — Она подвинулась, освобождая место рядом с собой. — Где вы видели женщину, которая, говоря что-то, не имела в виду нечто большее?

Он посмотрел на нее: в глазах Лоу была признательность, усталость и, как это ни удивительно, неизвестно откуда взявшаяся материнская грусть.

— Можно погладить ваши волосы? — спросил он.

— Можно, — кивнула Элеонора.

Он протянул руку, еле коснулся теплых струящихся прядей и… в этот момент хлынул ливень.

Они спрятались в его машине. По стеклам текли потоки воды. Он сидел за рулем. Она — на заднем сиденье, забравшись на него с ногами.

— Хотите страшную историю? — Лоу рассеянно вертел рулевое колесо.

— Самое время.

Элеонора забилась в угол, загрохотал гром, и потоки воды обрушились на машину с удвоенной силой.

Лоу включил щетки. В образовавшемся просвете показалось кипящее море. Он остановил щетки, и снова они отрезаны от внешнего мира.

— Так как насчет истории?

Элеонора укутала ноги пледом: ей было покойно и хорошо. Он не повернулся, был виден седой затылок и красная задубевшая кожа шеи.

— Любите страсбургский паштет?

— Люблю, — смело заявила Элеонора, понятия не имея о прелестях означенного блюда. — История будет кулинарной?

— История будет жестокой, — Лоу достал сигареты, увидел в зеркале протестующий жест Элеоноры и, опередив ее, проговорил: — Плевать. Почему страсбургский паштет? История произошла в Страсбурге. Не в европейском Страсбурге, у нас в Вирджинии.

— В Западной? — поддержала разговор Элеонора.

— Просто в Вирджинии, которая западнее, чем Западная Вирджиния.

— Неужели?

Он повернулся, привстал, поправил плед и ответил:

— Если мы сидим здесь и мирно беседуем: я почти с того света, вы, расследование которой многих не устраивает; если мы купаемся, болтаем, рассказываем друг другу страшные истории, — то почему бы обыкновенной Вирджинии не быть западнее Западной?

Элеонора подумала, что она молода, хороша, может нравиться, и решила: жизнь устроена не так уж плохо, как иногда кажется. Лоу продолжил:

— В Стасбурге, маленьком городке в долине Шенандоа — я когда-то проезжал там, — появился человек. Мужчина. Мужчина в маске, который врывался в дома обычно после того, как хозяин уходил на работу. Он изнасиловал уже восемь женщин. Только одной удалось отвертеться. И то благодаря овчарке Типпи. Надо же, имя женщины вылетело из головы, а кличку собаки запомнил. Пес вцепился в насильника. Негодяй еле унес ноги. Через несколько дней после нападения хозяйке, назовем ее Джоан, позвонил неизвестный. Он спросил, боится ли она. Джоан спросила: «Кто это?» Он ответил: «Ты меня знаешь. Меня все знают. Я тебя на днях навестил. Я скоро увижусь с тобой. Учти, теперь никакая собака меня не остановит». Я рассказал моей гор—

личной Лиззи эту историю. Она ничуть пе удивилась и только сказала: «Если бы меня изнасиловали, я бы никому не призналась. Наш город небольшой, и сплетен потом не оберешься. Уж если случится такое, то лучше молчать. Сначала, может, и пожалеют, потом будут презирать. Для жалости у людей времени в обрез, а для злобы сколько угодно».

— Веселая история. — Элеонора переменила позу. — Зачем вы ее рассказали?

Лоу удивился:

— Разве рассказывают только в каких-то целях? Просто рассказал. Чтобы вы слушали меня, а не шум дождя. Любите шум дождя?

— Люблю, — она кивнула.

В устах другого человека этот вопрос показался бы пошлым, а у него получилось. Вот Джерри за их совместную жизнь ни разу не спрашивал, любит ли она шум дождя. Хотя не бог весть какой вопрос, но оказалось, что ей приятно ответить. Или, может быть, так произошло из-за того, кто спрашивал, а вовсе не из-за самого вопроса? «Не знаю, не знаю, — нро себя повторила она, — но Джерри никогда не спрашивал о дожде, и вообще редко спрашивал про что-нибудь, не связанное с деньгами, сексом и едой. Хотя вовсе не глуп и часто поражает неожиданно тонкими рассуждениями». Почему их жизнь развалилась? Своду земному достаточно трех Атлантов или трех китов, а для человеческих отношений этого маловато — денег, секса и еды. Она загнула три пальца и вслух произнесла:

— Раз, два, три.

— Вы о чем? — Лоу нажал прикуриватель и теперь ждал, когда он выскочит.

— Считалку вспоминаю, — ответила Элеонора, натянула плед выше и закончила, — а вспомнить не могу.

Хорошо сидеть в машине, по крыше которой барабанит дождь. Хорошо сидеть вдвоем и молчать. В одиночку пересидеть дождь в машине тоскливо: кажется, ты один, а мир вокруг. Вдвоем — другое дело. Кажется, что в машине весь мир, пусть маленький, сжавшийся до метров и сантиметров. А вокруг? Бог знает, что вокруг, но для вас это уже неважно.

— Так что же все-таки вы хотели мне сказать?

Лоу повернулся. В нем что-то было. Что-то, столь высоко ценимое женщинами. Конечно, красавцем его никак нельзя было назвать: широкие скулы, низкий лоб, довольно большие уши, прилегающие не так плотно, как хотелось бы Элеоноре. Все это мелочи и чепуха. Такие люди привлекают не

тем, что не боятся смерти, хотя и это — редкое достоинство, а, скорее, тем, что не боятся жизни. В нем пока еще оставалось мужское начало, не размытое стремительным потоком эмансипации женщин. «От нашей эмансипации, — подумала Элеонора, — больше всего пострадали мужчины, наверное, потому они так и сопротивлялись ей, интуитивно понимая, что с началом эмансипации придет конец их мужеству».

Оп способен сделать то, что ей хотелось. Например, мог бы, не говоря ни слова, откинуть спинку переднего сиденья и перейти к ней, не обращая ни малейшего внимания на робкое и, как он сразу бы догадался, неискреннее сопротивление. Да и зачем сопротивляться тому, что вовсе не требует сопротивления, а требует совсем другого — смелости сделать то, что ты хочешь сделать.

У него были красивые зеленовато-серые глаза, белые белки без единой красной прожилочки, такие чистые, как у маленьких детей. У нее закружилась голова, то ли от дыма, который плавал в салоне, то ли… нет, скорее всего от дыма, она же не маленькая девочка, слава богу. Головокружение не проходило. Он смотрел на нее и читал все, о чем она думала. Если бы это было не так, то почему бы тогда он откинул спинку сиденья и обнял ее?

Дождь забарабанил по крыше с такой силой, что казалось, она вот-вот проломится. Потом пошел тише, но не прекратился. Из неистового он стал унылым, привычным и бесконечным.

После исчезновения Марио Лиджо ей было скверно. Про таких, как она, обычно говорят — стерва, никаких переживаний, нервы как канаты. «Канаты! Где эти канаты?» — думала Розалин Лоу. Она-то знает, сколько ей лет, она-то знает, что пожила в свое удовольствие, а это не добавляет здоровья. И теперь, в конце ее женской карьеры, когда она нашла Марио, пусть недалекого, малообразованного, никчемного парня, — он исчез. Мало того — на него падает подозрение в покушении на убийство сына. Для окружающих — Марио посторонний человек. Незаметный работник похоронного бюро. Человек, который встречался со служанкой ее сына. Для более просвещенных — он преступник. К тому же итальянец.

В их городе не любят католиков, не любят латинян, не любят вообще не таких, как большинство. Говорят что угодно: все люди — братья! какая чудесная смугляночка! прекрасные курчавые волосы у этого паренька! Но где говорят? На улицах, пишут в газетах, трещат с телевизионных экранов. Нет, нет, не то. Совсем не то. Важно, что говорят в ванных, лежа по грудь в пушистой пене. Важно, что говорят на кухне, опираясь спиной о стену, противоположную электрической плите. И самое важное, что говорят в спальне, глядя в потолок. Что говорят в спальне за минуту, за секунду до того, как выключить ночник. Важно, что говорят перед тем, как заняться привычной любовью. Раз любовь привычная, значит, и все привычное: прелюдия любви, разговоры, ей предшествующие, жесты. Важно, что говорят после привычной любви. Это и есть то, что думает человек на самом деле. И тут уж вряд ли услышишь: какая чудесная смугляночка, какие прекрасные влажные глаза, как маслины, только больше, нс правда ли?

«Марио Лиджо… Разве объяснишь, что означает, когда тебя, в твои почти шестьдесят обнимает пусть безмозглое, но живое существо в двадцать пять. Разве объяснишь? И в шестьдесят хочется, чтобы кто-нибудь сказал: «Как мне хорошо с тобой!» Вранье? Ну и что! Ложь? Пускай! Подумаешь, шарахаться от лжи на пороге шестого десятка. Ложь. Но мне хорошо от этой лжи, и какое дело до этого борцам за правду? Можно подумать, что в сорок не лгут или в двадцать. Разве у них, у тех, кто моложе, все не ложь? Не надо, не надо рассказывать мне сказки, я с детства их терпеть не могла. Я пожила. Я знаю: когда произносятся слова любви, какими бы они ни были, лживыми или правдивыми, никто не скажет, что не хочет их слышать. Никто!»

Миссис Розалин Лоу с раздражением отошла от трюмо. Единственное, что радовало, — великолепные серьги в ушах: огромные колумбийские изумруды изумительного оттенка в обрамлении двенадцати бриллиантов, карата по полтора каждый. Красивые серьги, хотя и вызывающе дорогие. Миссис Лоу давно полюбила изумруды. Когда-то один из бесчисленных любовников сказал: «Ничто так не гармонирует с твоими необыкновенными глазами, как изумруды». Правда, дальше рекомендаций он не пошел, на столь идущие ей драгоценности у него не хватило пороху. Слава богу, она сама была в состоянии делать себе дорогие подарки.

Итак, Марио исчез, ничего не сказав. Ничто не предвещало такого странного поворота событий. За день до исчезновения он жаловался на головную боль. Вы представляете? Не она ему, а он ей! У него, видите ли, дистонические приливы. Он бросился на кровать, не раздеваясь, скорчил одну

из самых скорбных мин и промямлил нечто вроде: «Кошмар, не знаю, что со мной творится в последнее время. Сплю плохо. Устаю быстро. Тело влажное. Дрожат руки».

Миссис Лоу прекрасно понимала причину бесчисленных жалоб. Она давно заметила: чем ближе они подходили к спальне, тем интенсивнее становились стенания ее возлюбленного. «Дурачок! Я тебя насквозь вижу, — хотелось сказать ей. — Дрожат руки? Быстро устаешь? Потеешь? Может, забеременел? От этой ирландской тихони Лиззи? А что? От мужчин сейчас всего можно ожидать. Кроме, пожалуй, того, чтобы они были мужчинами».

Она снова вернулась к зеркалу. Придирчиво осмотрела себя. «Еще ничего. Была бы совсем ничего, если бы Дэвид не контролировал мои деньги. Вздыхатели тоже начинают замечать в женщине массу ранее не увиденных достоинств, как только узнают, что ее кошелек туг. Если бы дражайший муженек— чтоб его! — не сыграл такую злую шутку, составляя завещание… Тогда еще лет десять спальня не пустовала бы, а на большее и рассчитывать грех. Вот! Мысль о грехе еще изредка приходит в голову, значит, с точки зрения морали, не такая уж я стерва, как говорят об этом окружающие. Разве настоящей стерве приходят в голову мысли о грехе? Конечно, когда у стареющих женщин и мужчин ресурс любви исчерпан, а рядом живет соседка ничуть не моложе, а даже старше, и к тому же у нее молодой любовник— неважно, как она его заполучила, — смешно рассчитывать на отсутствие зависти среди дряхлых ровесников».

Миссис Лоу вышла на участок, с удовольствием посмотрела на цветы. И не потому, что они были удивительно красивы, а потому, что вчера узнала — из буклета, брошенного в почтовый ящик, — в Алсмере, в пятнадцати километрах от Амстердама, на крупнейшем в Голландии, а может быть и в мире, аукционе такие цветы, как у нее на участке, шли по двести долларов за штуку. Там же было сказано: в 1979 году в Алсмере было продано два миллиарда срезанных цветов и сто пятьдесят горшечных растений. Алсмер — законодатель в области цен для цветочных рынков всей Европы. Гигантское, без окон, здание аукциона с пятью залами вытянулось почти на километр и занимает площадь в двадцать четыре гектара. Его обслуживают четыре тысячи восемьсот человек. И цветочки Розалин там очень высоко котируются.

Конечно, то, что Марио исчез, скверно, то, что цветы, которыми она обладала, так дороги, прекрасно, а все вместе — и есть жизнь, скверная и прекрасная одновременно.

Харта миссис Лоу терпеть не могла. Он платил той же монетой. Розалин относилась к нему с пренебрежением, с каким сильные мира сего всегда относятся к тем, кто вынужден зарабатывать на кусок хлеба, ежедневно приходя на работу, а тем более охраняя власть имущих от возможных неприятностей. Но кто другой мог пролить свет на исчезновение Марио? Длинноногая миссис Уайтлоу? Вряд ли! «Не знаю, какой она там сыщик, но то, что она без мужа, без денег и с девочкой на руках, никак не свидетельствует о могучем интеллекте и умении устраиваться в жизни». Если женщина, и к тому же красивая — Элеонору миссис Лоу считала красивой, как это ни было ей досадно, — не смогла обтяпать как полагается свои дела, эта женщина дура. Тут миссис Лоу не признавала полутонов. Надо, называть вещи своими именами.

Она рассуждала так: красота — товар. Товар, который всегда в цене. Обладать хорошим товаром и не суметь его продать, разве не признак глупости, что там ни говори? Может, она и распутывает хитросплетения уголовных гениев. Ну и что? У миссис Лоу когда-то был роман с шахматистом. Специалисты говорили, что играл он как бог. Но, по мнению Розалин, был набитым дураком, с общежитейской точки зрения. Причем так считала не только она, но и все, с кем был знаком шахматист. Следующий, кто пришел ему на смену, говорил: «Видишь ли, дорогая, умение, играть в шахматы — весьма специализированное дарование, вроде как умение перемножать черт знает сколькозначные числа в уме». — «И извлекать корни», — подсказала миссис Лоу. «Ты совершенно права, и извлекать корни», — согласился наследник шахматиста.

На специализированные дарования детектива Элеоноры Уайтлоу Розалин не рассчитывала. Поэтому она отправилась в вотчину Харта.

«Большие маневры» в участке сегодня были не совсем обычны. Началось с невинного замечания Харта, которому надоело взирать, как помощник подбрасывает вечно раззявленную кобуру, грозя лишить ее содержимого:

— Потеряешь пушку.

— Не думаю, сэр. Если только не без помощи со стороны, — с достоинством ответил тот, и от выстрела неизвестно как очутившегося в его руке револьвера банка в дальнем углу дворика взвизгнула, описала дугу и упала на землю.

Начальник даже не удивился редкой в устах подчиненного связной фразе. Взял банку:

— Небось балуешься в одиночку где-нибудь в Длинном логе?

— Мрачное место, сэр, — сказал Джоунс неопределенно.

— Мра-а-чное, — Харт скроил нечто вроде улыбки. — Расставляй, потарахтим.

Джоунс смутился, выставил шеренгу банок. И по тому, как бережно он поворачивал шесть правых, Харт понял, какие уготованы ему. «Вроде футболиста: перед тем как пробить пенальти, на глазах публики крутит мяч, выбирая бок, удар по которому будет смертельным для ворот».

Джоунс отошел от стола. Вынул револьвер. Харт мотнул головой: стреляй. Все шесть правых банок получили по дырке.

Харт уперся ногами и опорожнил обойму, чуть поводя «магнум» двумя руками. Однако последнюю банку лишь задел по касательной. Джоунс тут же исчез. «Расстроился: умыл старого хрена. А я мазнул. Досадно. Неужели пошел в разнос? Те, кому неохота иметь дело с полицией, не стоят услужливо, как банки: мол, попади в меня. Постарел ты, брат…»

Первое, что услышала Розалин, подъезжая к участку, были выстрелы. «Совсем ополоумели. Поднять пальбу среди бела дня, в центре города. Вот наша полиция. Вот наш закон. Почему этому Харту все сходит с рук? Жены нет, детей нет, близких нет, денег не должно быть. Откуда только берутся такие наглые люди?»

Пока она размышляла, на пороге появился Джоунс и начал в упор расстреливать миссис Лоу бронебойным взором. У нее тут же брови полезли вверх. «Ну знаете! И тут наглость! Какая наглость!» — Розалин вскипела она же не девочка по вызовам для неудачников средней руки! набрала полную грудь воздуха и холодно процедила.

— Хотите проводить меня к мистеру Харту, любезный?

Джоунс помолчал, внимательно осмотрел грудь миссис Лоу, причем она могла поклясться, что остался доволен результатами осмотра, и безмятежно ответил.

— Пожалуй, вы правы, мэм. Провожу.

Розалин шла и чуть не лопалась от злости. Однако учрежденческие коридоры обладают особенностью навевать такую тоску, что злость быстро и незаметно проходит, и Розалин поймала себя па приятной мысли о взгляде, которым одарил се мерзкий Джоунс. Впрочем, почему мерзкий? Мужчина как мужчина. Не всем же быть красавчиками Марио. Зато такой, как Джоунс, наверняка не стал бы канючить про дистонию. Нет, не стал бы. Она живо представила, что бы произошло в ее девичьей, как со смехом называла она про себя свой альков, окажись там Джоунс. Настроение ее стремительно улучшилось, и она вошла во дворик почти с улыбкой па устах.

В предвкушении корриды судьбе угодно было распорядиться следующим образом: бык умиротворен, а тореадор, наоборот, на взводе. Харт мгновенно оценил ситуацию и решил изменить ее в пользу тореадора.

— Прошу, — сказал он миролюбиво.

Это была и дань Джоунсу, который мог бы возомнить себя причиной плохого настроения шефа, если бы оно сейчас проявилось. Теперь следовало несколькими пассами разъярить быка.

— Чем обязан?

Харт придвинул к Розалин складной матерчатый стульчик, весь в подозрительных пятнах и подтеках. Немудрено, что гостье показалось, будто стульчик не чистый. Она скорчила брезгливую мину, и Харт еле удержался, чтобы не высказаться: «Вот тварь!» — или что-нибудь в этом роде. Однако сделал жест, приглашающий в кабинет.

— Дорогой Харт, — преувеличенно любезно начала Розалин, усевшись на придирчиво осмотренный стул, и Харт подумал: «Лицемерию человеческому нет предела. Положительно, нет. Паскуда! А ведь тоже может забыть про чванство и высокомерие, когда ей это нужно. Надо же: дорогой Харт!» — Дорогой Харт! — повторила Розалин. — Наконец и я вынуждена обратиться к вашим услугам.

«Люблю свежие новости, достопочтенная подстилка», — Харт расплылся в широкой улыбке, и, в свою очередь, Розалин, наливаясь яростью, поняла: «Вот сволочь. Жирная свинья. Наверняка подумал про меня какую-то гадость».

Джоунс как всегда застыл в немом почтении, в который раз пытаясь заучить наизусть эпитафию на могиле Аль Капоне.

— В нашем городе пропадают люди, — Розалин сознательно не называла имени, полагая, что Харт должен сам проявить интерес к разговору.

Предположения Розалин не оправдались. Харт лениво смотрел по сторонам, потом поманил пальцем Джоунса:

— Может, принести пива миссис Лоу?

— Пожалуй, вы правы, сэр. — Джоунс смешно дернулся в порыве служебного рвения и исчез из кабинета.

— Думаете, я пью пиво? — Розалин еще не решила, оскорбительно для нее предложение капитана или нот.

— Поскольку шампанского или «шабли» предложить не могу, предлагаю то, что есть. Холодное пиво — чудная штука. Особенно когда жарко. — Харт отхлебнул из банки, стоящей рядом, вытер губы платком и фыркнул от удовольствия. — Вот я и говорю. Чудная штука.

— Будем говорить о пиве? — раздраженно прервала миссис Лоу.

— А почему бы нет? Тема не хуже других. С красивой женщиной я могу говорить о чем угодно. О пиве, о любви, о летающих тарелках, об искусственном осеменении, о позиции католической церкви по вопросу абортов, о…

Розалин Лоу с ненавистью посмотрела на Харта и заметила:

— Я, как вы догадываетесь, с наибольшим удовольствием поговорила бы об искусственном осеменении. Но пропал Марио Лиджо! («Не «но», а именно потому что…» — чуть не ввернул Харт.) Он был принят в моем доме. Я не могу отнестись к этому безразлично.

— Был принят? У вас? Похвальное человеколюбие. В духе христианских прописей. А вот и Джоунс! — Харт сбросил порожние жестянки со стола на пол.

Розалин вздрогнула. Джоунс поставил на их. место поднос с запотевшими банками. Среди них красовался единственный стакан. Харт заметил недоуменный взгляд миссис Лоу и пояснил:

— Мы с Джоунсом обычно пьем прямо из банок, а для дам держим стакан.

— Для дам?

Миссис Лоу само изумление. «Какие в полиции дамы? Откуда?» — читал Харт в ее глазах.

— Очень просто, миссис Лоу, иногда ребята привозят шлюх после облав, или подбирают в скверах, или еще что… Вот мы и даем им промочить глотку. Девочки — вас это, быть может, удивит — ничего против пива не имеют. Славные девчушки. Им просто не повезло в жизни.

— Они пьют… из этого стакана? — гримаса исказила лицо миссис Лоу.

— Из этого. Конечно, из этого. Он же мытый. Стакан мытый? — Харт посмотрел на Джоунса.

— Я так не думаю, сэр, — Джоунс был немногословен и честен.

— Что? — взвизгнул Харт, еле сдерживая смех. — Подать нашей почетной гостье стакан, из которого пьют обыкновенные шлюхи? — Харт сделал ударение на предпоследнем слове. — Почетной гостье — немытый стакан? Да вы что? Соображаете! Вот с кем я работаю, миссис Лоу. Неудивительно, что люди пропадают, исчезают среди бела дня. Я только удивляюсь, что еще никто не украл наш проклятый город, целиком, вместе с церквями, борделями, воскресными школами, клубами для гольфа и похоронным бюро.

Джоунс вернулся со сверкающим стаканом. Харт налил в пего пенящейся жидкости. Миссис Лоу поежилась. Она представила губы, вымазанные жирной помадой, которые только вчера тянули пиво из кубка для падших, представила так явственно, что к горлу подступила тошнота.

— Отхлебните, не пожалеете. — Харт придвинул стакан.

Джоунс застыл у стены.

«Ничего не поделаешь, я у них в гостях, а не они у меня. Если я разругаюсь с этим толстым подонком, вообще ничего не удастся добиться. Ничего». Она протянула руку, вздохнула — холод чистого стекла подействовал благотворно — и уж совсем решительно сделала глоток. «Какая гадость, единственное спасение, что холодная гадость».

— Ну и как?

— Что как? — не поняла Розалин.

— Пиво как? — уточнил Харт и одним глотком опорожнил банку.

— Хорошее, — вяло подтвердила Розалин.

«Опять врет. По роже вижу — пива терпеть не может. Но соображает: лучше похвалить пиво, чем уйти с носом. Крошка не знает: пей она хоть жидкость для полировки мебели — помогать ей не буду».

— Значит, пропал Марио Лиджо? — Харт посмотрел на Джоунса, как бы приглашая его принять участие в поисках пропавшего в магазине маленького мальчика. — Я считаю так, уважаемая миссис Лоу: будем говорить начистоту.

— Конечно! — великодушно кивнула Розалин. — Я люблю откровенных людей.

«Это уж точно», — Харт ухмыльнулся.

— Так вот, несмотря на то что этот самый Лиджо был принят в вашем доме, он, как бы это выразиться поделикатнее, профессиональный негодяй.

Розалин поняла: нужно молчать, молчать как ни в чем не бывало. На ее высокомерие Харту наплевать, а деньги, ее огромные деньги, при одном упоминании о которых у Харта должно было щипать в носу, ей не принадлежат, и уж кто-кто, а Харт это прекрасно знает. Она сделала еще глоток и про себя отметила, что не такая уж это гадость. «Гадость или не гадость — дело привычки, остальное — интеллигентские бредни». В ее устах это было самым жестоким оскорблением. Денег у интеллигентов никогда не бывает в приличных количествах. Так, прикрыть кое-что. Выпить кое-где с не очень дорогой обожательницей. Все. На большее интеллигентов не хватает. А почему? Да потому, что они, во-первых, не любят работать, а во-вторых, обожают трепаться. Розалин всю жизнь предпочитала молчаливых денежных мужчин.

Харт смаковал ситуацию. Он так увлекся, что даже перестал вытирать пот со лба. Только когда тонкая струйка попала в глаз, он всплеснул руками и схватил платок.

— Так вот, — тщательно осушив физиономию, не без удовольствия повторил Харт. — Марио Лиджо — проходимец! Уж извините, а куда денешься? Если проходимцев не называть проходимцами, меньше их не станет. Не станет? — обратился он к дремлющему Джоунсу.

Тот встрепенулся. Сразу понял что к чему. Какое счастье быть человеком, у которого на любой вопрос всегда готов ответ'

— Пожалуй, вы правы, сэр.

— Видите, — обратился Харт к миссис Лоу. Она безучастно слушала. — Видите, мой коллега, один из лучших служащих полиции — не смотрите, что он подает немытые стаканы, с кем не бывает, — подтверждает: Лиджо — проходимец! Что отсюда следует? Много чего. Поступки проходимцев непредсказуемы. Вот, кстати, почему их, как правило, ненавидят так называемые приличные люди. Увы! Приличные люди часто ленятся шевелить мозгами. А сейчас это — непозволительная роскошь. Такая жизнь: не будешь шевелить мозгами, — Харт брезгливо хлопнул ладонью о ладонь, будто сбросил мокрицу, — тебя размажут по стене. Чем хороши проходимцы? Они никогда не ленятся шевелить мозгами. Они вообще не ленивые люди, хотя принято считать как раз наоборот. Ваш-то был живчик, поди?

Розалин с удовольствием запустила бы стаканом в эту опять блестящую потом рожу. Но ее обладатель точно знал, что собеседница этого не сделает никогда, знала и сама Розалин. Поэтому крепче сжала стакан и, превозмогая отвращение, отпила из него.

— Кажется, входите во вкус? — Харт прищурил глаза. — Всегда так с вашим братом. Сначала ни-ни, йотом за уши Не оторвешь. Сложные вы ребята. Я имею в виду женщин. Очень сложные. Сначала входите во вкус, потом влипаете в историю.

Явного издевательства Розалин стерпеть не могла. Она вскочила так резко, что стул отлетел в сторону.

— Послушайте, вы! — Миссис Лоу широко открыла рот, и Харт не удивился, если бы из него сейчас хлынула раскаленная лава. — Вы забываетесь. При чем здесь история? Я не из тех, кого привозят ваши захребетники. Не из тех! Я могу обратиться к тем, кто вас назначает. Предел есть всему! Понимаете? Всему!

Харт кивнул Джоунсу, тот поставил стул на прежнее место и отошел к степе.

— Напрасно вы так, миссис Лоу. Совершенно напрасно. Разве я сказал, что вы из тех? Побойтесь бога. Я прекрасно к вам отношусь. Считаю вас женщиной разумной, даже необыкновенной в некотором роде. Стакан у нас действительно один. Может, зря я сказал вам, кто из него пьет? Виноват. Я как-то не придал этому значения. — Его голос стал жестким. Розалин смекнула: игра кончилась, и снова села. — Что касается ваших угроз обратиться к тем, кто меня назначает, то вот что я вам скажу: в радиусе пятисот миль нет ни одного человека, который мог бы решить мою судьбу, хотя нас назначают и избирают, конечно, по воле местных налогоплательщиков. Зарубите себе на носу. Есть вещи, куда лезть не стоит. Вам остается масса интересного: любовники, вечеринки, пикники, легкий разврат, в рамках христианской морали, разумеется. Согрешил — помолись, два раза согрешил — два раза помолись, и так далее, чтобы был полный баланс грехов и добродетелей. Вы не хуже меня все знаете. Теперь о вашем любовнике — к чему нам всякие недомолвки? — я считаю: он покушался на жизнь вашего сына. Ничего не вышло. У него сдали нервы. И он дал деру. Советую подыскать другого! Наладчика, настройщика, кавалера — назовите как вам угодно. Вашего дружка на территории Штатов нет. Да и смешно было бы!

— Его можно найти в Европе. — Розалин была смущена, тем более смущена, что никогда не поверила бы, что способна испытывать такое чувство.

— Давайте сразу договоримся: хотите, чтобы нашли че

ловека, который пытался убить вашего сына, или чтобы нашли вашего любовника?

А какая разница? Разве это не один и тот же человек?

Впервые в глазах Харта мелькнуло нечто похожее на уважение или, во всяком случае, на любопытство.

— Считайте, что я хотела бы найти преступника, — веско добавила миссис Лоу. Она уже успела взять себя в руки.

— Совсем другое дело. Конкретное предложение — конкретный ответ. Вы, — Харт снова отхлебнул из банки и указал ею на миссис Лоу, — поручили искать человека, покушавшегося на убийство вашего сына, частному детективу, миссис Уайтлоу. Почему бы и не обратиться к ней? Зачем тревожить беспомощную полицию? Вы же так думаете о нас? Так. Не надо скромничать. — Розалин молчала. Харт продолжил: — Дело в том, что вам гораздо важнее найти любовника, чем преступника. Тут возникает один тонкий момент. Вы же не хотите, чтобы вашего голубя засадили годков на тридцать — тридцать пять? Не хотите! Значит, вы уверены: он не виноват. Откуда берется такая уверенность, вот о чем я хотел бы вас спросить?

— Вот и все, — сказал Дэвид Лоу. Он снова сидел, облокотившись па руль. Элеонора — на заднем сиденье, как и час назад.

— Что — все?

Она заглянула в зеркальце заднего вида. Волосы растрепались, и помада, конечно, была размазана. Вечно забываешь стереть эту дьявольскую помаду. Но невозможно же помнить еще и об этом. _х

— Дождь кончился.

— А! — Она опустила ноги и, не глядя вниз, хотела нащупать туфли.

. — Туфли в твоей машине, — тихо проговорил Лоу.

— А, верно.

Она поправила волосы и поняла, что говорить не о чем. Лоу молчал и, вполне вероятно, думал то же самое: говорить не о чем.

«Что я должна делать? Сидеть и молчать, или выйти, не прощаясь, сесть в свою машину и уехать, или затеять ни к чему не обязывающее щебетание, или томно дышать, стараясь перехватить его взгляд, или…»

— Холодно? Включить обогрев?

— Не-а, — Элеонора нажала на ручку. Дверь открылась. В машину ворвалась влажная пыль. — Я поеду?

Он повернулся, сжал ее запястье и еле слышно проговорил:

— Я бы сказал что-нибудь хорошее. Просто не умею. Л лишь бы говорить — по-моему, ни к чему…

— Угу, — она кивнула и пошла по песку, ноги зарывались по щиколотку.

Ходить по мокрому песку вовсе не такое уж удовольствие. Дождь был сильным и долгим: даже на глубине в несколько сантиметров песок оставался влажным. Она села па переднее сиденье своей малютки и тщательно отряхнула ступни. Над морем летала какая-то большая птица, издававшая заунывные, протяжные звуки.

Элеонора убрала с заднего сиденья тряпки, сунула ноги в туфли, включила зажигание. Мотор работал еле слышно. Несколько минут она грела двигатель, хотя обычно этого не делала. Не хотелось уезжать отсюда. Когда еще можно будет так сидеть, пи о чем не думая, смотреть на море и слушать странные крики неизвестной птицы. Из оцепенения ее вывел голос Дэвида:

— Послушай! Я не сказал главного.

Она замерла. Еле слышное тарахтение мотора казалось адским грохотом. Лоу просунул голову в кабину — стекло было опущено.

— Я не сказал главного, ради чего приехал сюда. Все раздумывал, говорить иди нет. Когда ехал сюда, хотел предостеречь тебя, как малознакомого человека. Теперь… — он умолк, как будто что-то взвешивая. — Одним словом, не нужно заниматься моим делом.

— Видишь ли… — Элеонора дотронулась рукой до его щеки: кожа была теплой и сухой. — То, что произошло, — это одно. Моя работа — совсем другое. И не нужно путать такие разные вещи — третье.

Он молчал. Появилось солнце. Птица исчезла. Море искрилось множеством красок.

Элеонора поцеловала Дэвида Лоу. Поцелуем долгим, таким долгим, что, когда она откинулась на подголовник, снова стали слышны крики чертовой птицы.

— Что ты намерена делать?

— Жить.

— Я имею в виду не вообще. Что намерена делать дальше? По моим делам?

Непонятно, почему практически чужой человек задает

такие вопросы. Еще непонятнее: он ей нравится. Она ответила, непременно ответила бы, знать бы что. Он спрашивает из притворного любопытства, или как вежливый человек, или ему на самом деле не безразлично, что с ней может произойти? Он ехал, чтобы предостеречь ее. От чего? Почему? Хотелось бы спросить. Вряд ли будет выглядеть красиво, если она задаст кучу непродуманных вопросов, да еще в спешке. Час назад ее вопросы звучали бы вопросами профессионала. Сейчас они будут для него вопросами женщины. Сомнительно, чтобы мужчины приходили в восторг от женщин, которые засыпают их вопросами, к тому же дурацкими.

— Нужно попасть в архив вооруженных сил. У меня там кое-какие связи. Документы тихоокеанской кампании, скорее всего, уже рассекречены. Меня интересуют военные биографии трех человек.

Лоу обеими руками сжал голову Элеоноры и прошептал: — Прошу тебя, будь осторожна.

— Жаль, нет кинокамеры. — Она смотрела снизу вверх. — А то можно было отснять самые душещипательные кадры на моей памяти.

Лоу выпрямился. Наверное, заболела спина — он стоял в неудобной позе, — расправил плечи, пальцами помассировал затылок.

— Умная женщина, а говоришь такую ерунду.

— Чем умнее женщина, тем больше ерунды должна говорить, а то с ней быстро станет скучно. Разве непонятно? Не хочу, чтобы тебе стало скучно со мной.

— Понимаю, почему ты хороший детектив. Мастерски запутываешь всех: и противников, и союзников. Даже меня запутала.

— Уже?

— Похоже.

С моря потянуло холодом. Ветер усилился. Клетчатая ткань пузырилась и вздувалась, фигура Дэвида становилась комичной, как у циркового клоуна.

— Холодно. — Элеонора дотронулась до матерчатого пузыря. — Иди.

— Прогоняешь?

— Забочусь.

Он поцеловал ее и, уже вернувшись к своей машине, крикнул:

— Кстати, ты молодчина! — он поднял вверх большой палец и озорно, по-мальчишески улыбнулся.

Элеонора что-то ответила, слова потонули в шуме мотора. Машина тронулась и тяжело поползла к шоссе.

— Говорите, обратиться к миссис Уайтлоу? — Розалин допила пиво и протянула руку к полной банке.

— Я налью, — Харт опередил миссис Лоу и налил стакан до краев.

— Черт знает, где она сейчас. — Розалин сделала большой глоток. — Она же мне не докладывает. Спросить у нее? Что толку? Уверена: она ничего не знает. Сядет, вытянет ноги и будет откровенно любоваться ими. Или рассматривать руки. Удивляюсь, какие женщины пошли. Ничего не боятся. На редкость беззастенчивые особы.

— На редкость, — поддержал Харт, — не то, что в наше время.

Он так посмотрел на Розалин, что она поежилась. Такое случалось с ней не часто. Брови поползли вверх. Джоунс с удовольствием начал следить за их движением. Для него это было отдушиной: каждый квадратный дюйм тела миссис Розалин Лоу он изучил с таким тщанием, что еще минута — и делать было бы нечего. А теперь вот бегающие брови — опять развлечение.

— Нельзя ли без педагогических мудрствований, миссис Лоу?

Розалин присосалась к стакану и, оторвавшись от него, довольно развязно понесла. В этот момент между Хартом и Джоунсом состоялся примерно такой немой диалог: «По-моему, наша престарелая блудница готова?» — спросил Харт. «Пожалуй, вы правы, сэр», — незамедлительно ответил Джоунс. Оба остались довольны состоявшейся беседой.

— Помогите мне. — Розалин действительно захмелела. — Помогите. Я умею быть благодарной. — Сказав эти слова, она посмотрела на Харта, будто ей было не больше двадцати, но, поскольку зеркало давало изображение чуть не втрое старше, у того мурашки побежали по коже.

— Чего вы добиваетесь? — спросил Харт и подумал: «Откуда у женщин берется эта уверенность, что мы только и ждем, как бы получить соответствующие благодарности где-то между полуночью и часом после хорошего ресторанного застолья?»

— Найдите его в Европе, в Италии, где угодно. Вы же можете связаться с вашими агентами, или как вы их там называете. Направьте кого-нибудь за границу. Мне нужен Лиджо. Я за все заплачу. За все. — Розалин порозовела.

Харт встал, всем видом показывая, что коррида идет к завершению. Он посмотрел на могильный камень Аль Капоне, как бы призывая великого бандита в свидетели, и начал:

— Я-обязан строго придерживаться служебных предписаний. А в них сказано: расследование за границей подлежит передаче в руки Интерпола. По той причине, что полицейское расследование является суверенным актом государственной власти каждой страны в отдельности.

Глаза Джоунса излучали восхищение: «Шеф — человек! Когда захочет…»

— Никто не может туда приехать и на собственный страх и риск учинить расследование.

То ли от выпитого, то ли от знакомого слова «учинить» у Розалин заблестели глаза. Харт ничего не знал про изумруды, которые, после очередной оргии, рекомендовал носить миссис Лоу давно забытый вздыхатель, но про себя отметил, что глаза у нее действительно зеленые и яркие для ее возраста.

— Если учинить расследование в чужой стране, это будет квалифицировано как вмешательство во внутренние дела и вызовет политический скандал. Надеюсь, вы понимаете, что политический скандал слишком дорогая цена за то, чтобы ваша спальня не пустовала.

Миссис Лоу сидела неподвижно, смиренно положив руки на колени, лишь брови сновали вверх-вниз, вверх-вниз. Джоунс блаженствовал.

— Предположим, мы телеграфируем в Париж. Они все там как сонные мухи. Па-риж! — нараспев произнес Харт. — Па-риж! До работы ли им? Они предпочитают толкать машины… — Брови миссис Лоу застыли в вопросе. — А! Вы не знаете, что значит толкать машину? Поясняю. Один мой знакомый был в Париже. Идет по улице. Видит, машина с двумя очаровательными девушками. Одна из них кричит: «Эй, не можете ли толкнуть машину?» Он снимает пиджак и начинает толкать. Бедолага. А оказывается? Оказывается, машина в полном порядке. А просьба девиц потолкать означает совсем другое. Понимаете? Совсем другое! Какие выводы? Выводы такие: в любом деле нужно знать правила, иначе будешь потеть, вцепившись в задний бампер, вместо того чтобы расстегивать брюки.

Харт был в ударе и махал 4<мулетой» уже без устали.

— Предположим, я пойду вам навстречу. — «Хотя с какой стати мне это делать?» — просквозило в его усмешке. — Мы телеграфируем в Париж. Париж обработает нашу телеграм—

му, перефразирует текст, внеся максимальное количество глупостей и ошибок, и телеграфирует в Интерпол в Рим. Там запрос формулируется по-новому и отсылается… Куда? В Милан? В Турин? В Болонью? В Палермо? Куда? Этого никто не знает. Ну ничего. Запрос, перевранный от души (в нем что-нибудь вроде: «Мэри Лиджо, голубоглазая девушка шестнадцати лет, разыскивает пуделя, в ошейнике которого спрятано завещание па предъявителя, оставленное ее дядюшкой-миллионером»), попадает во все перечисленные города. В городских полициях этих городов запрос подшивают, предварительно опросив всех владельцев овчарок, на этом розыск кончается. Все. Баста. Баста кози.

Харт потер руки. Он был переполнен собой. Джоунс пожирал шефа глазами. Розалин была подавлена. Тореадор здорово вспотел. Он забыл про платок, отер лоб ладонью и, устало глядя на кресло первого ряда, потребовал «Браво» пли «Долой»:

— Как?

Миссис Лоу — она же зритель, она же бык — покинула партер, то бишь арену, и молча направилась к двери, покачивая ясно видными Харту бандерильями на загривке.

— По-моему, миссис Лоу чем-то расстроена? — обратился он к Джоунсу, опережая хлопок двери.

Выступление Харта произвело, видно, сильнейшее впечатление на молчаливого труженика галерки, потому что вместо привычных «Пожалуй, вы правы, сэр» и «Я так не думаю, сэр» Джоунс выпалил:

— Отчего бы ей расстраиваться, сэр?

Тут уж опешил Харт. Он с удивлением посмотрел на Джоунса и выдавил:

— Ну и денек. — Подумал и добавил: — Ив самом деле, отчего?

И тут зазвонил телефон.

— Вы с ума сошли?! — Если бы кто-нибудь видел сейчас доктора Барнса, то не поверил, что перед ним обычно невозмутимый хирург лучшей больницы города. — Как ушел? Куда? Где взял машину?

Доктор Барнс не мог знать, что за день до побега Дэвида Лоу посетил садовник Пит. Никто не мог подумать, что у садовника и его хозяина были особые отношения, скажем, как у Штатов и Англии. Дэвид Лоу сказал Питу, что ему лучше, просил принести какую-нибудь одежду и подогнать

ко входу в больницу машину с полным баком. Садовник Пит был из той породы людей, каким не надо два раза повторять одно и то же.

Барнс швырнул трубку на рычаг и опустился к кресло. «Невероятно. Еще два-три дня назад одной ногой в могиле, а сегодня — удрал из больницы. Невероятно. В этом весь Лоу. Неуправляемый человек. Человек, которого никогда нельзя было понять».

Барнс симпатизировал Дэвиду. Может быть, поэтому он наотрез отказался выполнить поручение, вернее, приказ Харта. Барнс понимал, что приказ исходил не от Харта. Что Харт? Они оба, как и Розенталь, в западне. Что делать? Максимально, что мог гарантировать Барнс, — молчание, хотя и оно давалось ему с трудом. Харт не сказал, почему началась охота на Лоу. Вернее, сказал, но это был детский лепет. Барнс был достаточно наблюдателен, чтобы связать воедино миллионы Дэвида Лоу, его симпатии левым организациям и появление в доме Лоу садовника Пита. Харт высказался о Пите примерно так: «Есть люди, созданные пить; есть люди, созданные любить; есть люди, созданные ловить преступников, а есть люди, созданные быть недовольными. Этот парень из последних. Где бы он ни жил, он всегда будет недоволен. От недовольного человека можно ожидать любых неприятностей. Недовольные — часто отчаянные ребята. Они ничего не боятся. Довольный человек уже наполовину трус, если не больше. Довольного легко запугать. Пит — недовольный парень. Недовольный из худшей разновидности. Недовольный дура!| — всего лишь досадная помеха. Недовольный человек с мозгами — головная боль для властей».

Барнс подошел к окну. На одинокой клумбе росли цветы, подаренные матерью Дэвида в порыве бескорыстия, который, сдается, и ее поставил в тупик. Она как-то назвала их, но доктор забыл, как именно. Красивые цветы. Зловещие. Или ему сейчас все видится в таком свете? Всего пять, нет, шесть распустившихся бутонов, а такое ощущение, что роща реликтовых секвой — мощных, надменных и умирающих. Как Розалин сподобилась подарить ему эти цветы? Барнс удивился бы еще больше, узнай он, сколько стоит каждый цветок на аукционе в Алсмере.

То, что Лоу удрал из больницы, было неприятно с двух точек зрения. Про себя Барнс называл подобные ситуации так: двойная золотая неприятность, или дубль-хлопоты. Во-первых, хотя Барнс не принимал непосредственного участия в истории с Лоу, он знал ее подоплеку, но скрыл, и это может оказаться наказуемым. Во-вторых, нигде нельзя было найти миссис Уайтлоу, а его положение вряд ли улучшится, если она и Лоу окажутся рядом и поделятся друг с другом кое-какими мыслями. То, что для Дэвида, в его состоянии, подобные путешествия могут обернуться кагостро-фой, Барнса, очевидно, не волновало. Ну да, для этого есть лечащий врач, наконец — администрация больницы.

Машина Элеоноры удалялась. Лоу смотрел, как автомобиль превращается в маленькую серую точку на дороге. По его расчетам, точка должна была исчезнуть, а она не только не скрылась за плавным поворотом дороги, но стала увеличиваться. Дэвид понял — машина возвращается.

Через минуту-другую Элеонора притормозила на шоссе напротив места их стоянки, открыла дверь и быстрым шагом направилась к нему. «Очень хороша. Притягательное сочетание красоты и силы. Неужели я мог понравиться такой женщине? Или это просто прихоть? Или она знает о моих деньгах?» До чего же противно стало от такой мысли. Нет, не так: до чего противным он показался себе от такой мысли.

• — Случилось что-нибудь? — крикнул он.

— Скучно простились. Разве не понятно? — Она подошла. Прижалась к нему. Обхватила шею прохладными руками. — Наверное, женщинам нельзя заниматься расследованием дел некоторых мужчин.

— Почему?

— Почему? — Элеонора почувствовала сквозь тонкую ткань платья влагу на крыле машины. — Потому что мы увлекаемся. Забываем все на свете. На время. Спохватываемся — поздно. Сегодня, к счастью, я спохватилась вовремя. Я не спросила, что же было в комнате в ту ночь?

Лоу шагнул назад. Правой рукой ощупал подбородок жестом боксера, желающего узнать, осталось ли там что-нибудь после пропущенного удара. Медленно, как в нокдауне, заговорил:

— Сначала на стене появился безобразный мохнатый паук. Огромный паук. Никогда таких не видел. Нигде. Ни в одном из путешествий. И представить не мог, что такие существуют. Не меньше метра. Не могу понять: он полз по — потолку или парил в воздухе. Я перепугался. Честно. И не заметил, как в комнате появился человек. Страшный? Нет. Жуткий, наверное: на лице — женский чулок, деформиро—

ванная, безобразная рожа, в руке — пистолет, в единственной руке.;. Он направился ко мне. Если бы не выстрелил я, выстрелил бы он. Потом я уже ничего не помнил. Очнулся в больнице. Меня поражает: в спальне ничего не нашли. Перед тем как ехать сюда, я был дома, видел, что наделали выстрелы — оказывается, я успел выстрелить не один раз, и ничего, никаких следов, ни паука, ни человека. Про собак ты знаешь — мимо них мышь не пробежит. Все. Поэтому я хочу, чтобы ты отказалась от этого делд. Только поэтому. Если еще раз увижу такое — мне конец. Я не трус. Но и выдержке есть предел. Меня преследует страх. У моей нрова-ти в больнице дежурили круглосуточно. Когда сиделка начинала дремать, я дергал ее за специальный шнур, привязанный к руке. Она сидела в двух шагах от изголовья. Были моменты, когда казалось: мы не одни, в палате кто-то есть. Я дергал шнур, заставлял ее включать свет. Пока я не мог дергать шнур, свет горел круглосуточно. Я в панике. Со стороны это неприятно. Поверь, если бы кто-нибудь увидел то, что видел я, шелуха бодрячества мгновенно слетела бы с него.

— Но… — Элеонора замолкла на полуслове: к ним на бешеной скорости приближался огромный автомобиль. Такой автомобиль был только один во всем Роктауне.

Вечером опять приходила подруга Жанна. Она-рассказа- ла про вурдалаков. С каждым разом убеждаюсь — познания ее безграничны.

— Представляете? — Оживленная жестикуляция. — Нет, вы не представляете! Их столько, этих вурдалаков. Столько! У одной моей знакомой начальник — настоящий вурдалак.

— Настоящий? Это как? Дипломированный в вурдала-чьем университете?

Жанна негодует.

— Нет, вы только посмотрите на этого невежду! Весь мир взбудоражен вурдалаками, шуточное ли дело? А он смеется, — Жанну заносит: — Между прочим, смех без причины — признак…

Она умолкает: назвать меня, да еще в присутствии Наташи, дурачиной даже ей кажется перебором. Интуитивно кажется, потому что есть люди, которые и не представляют, что может быть перебор.

— Смех без причины — признак мертвечины! — У меня хорошее настроение сегодня. По-моему, получилось вполне приличная вурдалачья строка, из серии черного юмора. — Простите! Что же там с вурдалаками?

Смиренно склоняю голову, всем видом показываю — каюсь,

Жанна великодушна, как все люди с речевым недержанием, она снесет обиду, лишь бы не лишать себя удовольствия высказаться. У нее неукротимый инстинкт беседы. В конце концов, лучше пользоваться мощным инстинктом, чем слабым интеллектом.

— Они ездят в метро, в троллейбусах, где угодно. Совершенно не отличаются от обыкновенных людей. Они пожирают прану. Жизненную энергию других. Есть два способа добывать прану… — Глаза у Жанны горят.

Горе вурдалаку, который посмеет что-нибудь отнять у такой женщины без ее на то согласия. Если вурдалак умыкнет у Жанны 'хоть капельку злополучной праны, Жанна просто спустит с него шкуру. Не взирая на чины и звания. Интересно, какие звания у вурдалаков? Почему-то мне понравились бы такие: младший магистр, старший и ведущий магистр, и, конечно, здорово бы звучало — действительный тайный советник по отбору праны и дальнейшему развитию праностроения.

— Два основных способа, — развивает Жанна мысль. — Первый — заряжаться праной от солнца, напрямую. Второй — отбирать ее у живых людей.

Когда Жанна сказала про живых людей, мне стало тоскливо. Бедные живые люди, чем они только не занимаются, кроме того, чем следовало бы. Хорошо хоть, сейчас с мумиё поутихло, а тоже было время. Или помню, в четвертом классе: посылаешь один рубль такому-то, он еъце кому-то — невероятно хитроумная система, — в конце концов ты должен за рубль получить чуть ли не миллион. Я раз пять за два месяца ввязывался в эту игру, а в четвертом классе пять рублей — деньги. Так и не получил ни копейки. Когда хотел сыграть в шестой раз, мама устало сказала: «Горбатого могила исправит!» — и денег не дала. Узнал дядя (он был мне вместо отца), дал бумажку в двадцать пять рублей и сказал: «Это в пять раз больше, чем ты выпросил у мамы. Делай с ними что хочешь, только не играй в эту идиотскую игру. Понял? Что хочешь». Сейчас я думаю, дядя хотел сказать: хоть пропей, — так безнадежно он махнул рукой, отдавая мне деньги.

— Конечно, — Жанна эффектно оперлась о решетку балкона. Когда-то у нее была неплохая фигура, но сейчас

только очень наметанный глаз сможет увидеть то, что было, в том, что стало. — Конечно, солнце не всегда есть, чтобы заряжаться праной, особенно у нас, на севере. Тучи, облака, вообще зима. Все это мешает. Так что приходится отбирать у нашего брата, — она хлопает себя по оплывшему животу. — Его же не видно, вурдалака. Ты едешь себе по эскалатору, а он чирк по тебе глазами — и обобрал до нитки, как липку. Ломай потом голову, почему плохое самочувствие. Авитаминоз? Анемия? Нервное переутомление? Или наши дела сезонные? — Она толкает Наташу локтем. — Ничего подобного! Он все отобрал, а нам оставил кукиш. Один знакомый говорит: «Встаю утром в прекрасном настроении, пару раз руками махну, помоюсь, побреюсь, то да се. Все прекрасно. Ничто не предвещает. — То есть: нет намека на плохое. Жаннин знакомый вместе с праной, очевидно, утерял и некоторые слова из лексикона. — Одеваюсь. Влезаю в автобус. Как влезаю — это особый разговор. Но вот уже влез. Стою. Жмут. Дышат в ухо. Жмут, куда жать вовсе и не следовало бы. Терпение — это профессия распространенная, иногда высокооплачиваемая. Еду минут десять или двадцать. Обычно время в автобусе по утрам останавливается вместе с дыханием. Для меня, во всяком случае. Приехал. Выхожу! Вот оно! Чувствую, отобрали прану. Всю отобрали, до копейки. Иду совершенно пустой, как выжатый лимон. Да нет, не то: выжатый лимон еще о-го-го, его и еще раз выжать можно, а меня нет. Все. Предел». Поняли? — Жанна торжествует. Еще бы не торжествовать. Жуткая история.

— Можно вурдалаков как-нибудь отличить от других людей? — робко спрашивает Наташа.

— Как же! Отличишь ты их! В том-то и дело, что нет. Стоит перед тобой чудесный человек. С пробором, например, или значком на лацкане. Может — кандидат, может — и доктор даже. Это все не гарантия.

— Уж если доктор не гарантия? — Я сжимаю виски. — Уж если доктор не гарантия! Ума не приложу, что делать.

Жанна не удостаивает меня внимания. Она на коне. Триумфатор. В конце концов, все темы века приносит в нашу угловую комнату именно она, а мы только сидим развесив уши и поражаемся, как много на свете всего, о чем мы даже не подозреваем. «Много, друг Горацио, вещей на свете…» — и так далее, и так далее, — в которых мы ну ни черта не смыслим.

— У них даже между собой бывают схватки, между вурдалаками. Естественное дело. Один сильнее, другой слабее. Все как у людей. Сильный слабого к ногтю, чтобы жизнь не показалась малиной, да и вообще — для тренировки. Сильным надо очень много тренироваться. Чуть потерял форму, и тю-тю. Вчера был сильным, а сегодня тебя обдерут, и гуляй без праны вдоль по Питерской. А много ли без нее нагуляешь?

Сложное положение — гулять без праны. Что она есть такое? Я не знаю, Жанна на это обстоятельство свет не пролила, так что быть мне в неведении. Подруга уходит. Остаются запах дорогих духов и мы — недоумевающая пара, которая ничего не понимает в жизненно важных вещах. Как можно жить, не зная о пране? Как? Только как сырье для вурдалаков или как песчинки благодарной аудитории, такой, как наша, внемлющей Жанне и не понимающей, что же делать, узнав о пране: печалиться или радоваться, посыпать голову пеплом или откупоривать бутылку шампанского с числом медалей, которое сделало бы честь самому тщеславному военачальнику.

Наташа выходит на балкон, тянется к солнцу. Она и раньше любила подставлять лицо его лучам — говорила: кожа очищается, — даже когда о пране и слыхом не слыхивала.

— Это серьезно — насчет праны? — Наташа поворачивается.

— Во всяком случае, факт лишения ее в гортранспорте звучит правдоподобно.

Я пытаюсь отшутиться, потому что мне досадно: она совсем неглупая женщина, а задает такой вопрос. Ответить: «Абсолютно несерьезно»? Но так кажется мне. И как знать, не совершу ли я ошибку, очередную из серии блистательных ошибок, которые уже наделал.

— Ты веришь в это? Так может быть? Как страшно. Необъяснимо!

Тут я с ней совершенно не согласен: страшно только одно — насилие! Почему-то о нем я думаю часто. Многое не доставляет человеку удовольствия: непонимание близких, профессиональные неудачи, дряхлеющее тело, умирающая любовь… Но насилие — король человеческих несчастий. Насилие — самое страшное из людских испытаний. Можно сетовать, что, гуляя по лесу, мы, сами того не желая, давим муравьев или каких-то других букашек. Что делать? Все~же, по-моему, надо сначала, чтобы не стреляли белых лебедей, а потом уже не давили букашек. Надо сначала уничтожить насилие, а потом стремиться к тому, чтобы любовь была вечной, и слово «неверность» (ну, скажем, супружеская неверность) ушло из словарей за ненадобностью. Л не страшно будет оказаться без неверности? Какая бесконечность отношений погибнет под обломками уже никому не нужного «вечного треугольника».

Это из-за Жанны на меня нахлынуло. После нее всегда хочется думать о чем-то духовном. Искус очищения. Вполне понятное желание быть лучше, чем ты есть на самом деле.

— Они полюбят друг друга? — Наташа возвращает меня к какой-то конкретности в теме вечной любви.

— Кто они?

— Как — кто? Те двое, в машине, на пляже, под доэх-дем…

— Видишь ли, они сами не знают, полюбят ли друг друга. А ты хочешь, чтобы я знал. Откуда? Почему? За какие такие достоинства?

— Но ведь ты же…

Она умолкает. Хорошо, что поняла: я гнаю о них не больше, чем она. Вернее, больше, но не настолько, чтобы утверждать: да, полюбят. Странно: ей интереснее, полюбят ли они, чем обстоятельства преступления.

В двадцати шести из пятидесяти штатов погода летом 1980 года была признана необычной. Харт и понятия не имел об этом. Но платки так и мелькали в его руках, и он ждал: обязательно что-нибудь произойдет. Думал, безотчетное волнение — предвестник беды, а все оказалось проще, объяснимее: тепловая волна возникла в середине июня и катилась по стране, к средине июля термометры посходили с ума. Началась засуха. Фермеры жаловались: нечем поливать поля — ирригационные сооружения и системы пришли в негодность.

О диком лете Харт узнал, когда в полицию доставили несколько бедняг, скончавшихся на дорогах, среди них маленький мальчик. Он встревожился, запросил мэрию: что делать? Там помолчали; к концу бешеной недели ответили: «Ничего не сделаешь. Смертность от жары в семь раа превышает обычную».

Как они это ловко — «обычную»! Харт сам ездил по дорогам графства. Жалкое зрелище! Асфальт плавился и вспучивался, машины застревали, кто-то бросил старенький грузовик в луже пахнущего нефтью расплава. Дорожные эксперты замеряли температуру полотна: временами стрелки приборов вырывались за цифру семьдесят. Не хватало электроэнергии — всюду ревели, дрожали, жужжали кондиционеры.

Фермеры вывозили вповалку коров с раздутыми животами, забивали тысячами домашнюю птицу; во дворах курился запах нагретой неистовым солнцем крови. И это возвращало к мысли о неминуемой беде. -

У Сола Розенталя кто-то оборвал шнур на колоколе. Под корень. Чудесные кашемировые платки, сплетенные в канатик. Пу, кому это могло понадобиться? Мальчишки, хулиганье… Сол стоял в двух шагах от колокола, у небольшого деревянного столика. На его краю сидела маленькая, довольно нахального вида птичка. Она расправила крылья и медленно спланировала на красный округлый камень.

«Как самолет, — подумал Сол, — как самолет, который выходит на цель. Даже когда такая пичуга с мизерной высоты устремляется вниз, и то смотреть неуютно». Конечно, он профессиональный пилот и видит в этом что-то свое. Ни один нормальный человек не посчитал бы птичку самолетом, а камешек — целью. Ни один не посчитал бы, а он посчитал. Для него важно, что считает он, а не так называемые нормальные люди. Смешная формулировка: нормальный человек. Может, для психиатров и понятно, о чем идет речь. Но в обиходе нормальный человек — удивительное создание. Чего только не происходит в мире. И всё творят нормальные люди. Вот что странно. К власти психически ненормальные приходят редко, как надеялся Сол Розенталь. Значит, все, что ни есть на Земле, дело рук нормальных людей.

«Ну, шнур оборвали! Черт с ним. Однако какая расширительная штука — норма. Любить и ненавидеть — норма. Красть и дарить — норма. Убивать и спасать — норма. Лгать и умирать за правду — норма. Чего там еще?» — размышлял Розенталь, когда к дому подъехал черно-белый полицейский «плимут» с красной и синей мигалками на крыше. Из него вылез Харт. Он тяжело дышал.

— Сол, думаешь о небесных кренделях? — Харт хлопнул дверцей и направился к выложенной камнем тропинке.

«Харт всю жизнь казался таким простаком, а ведь вовсе не прост. Двумя словами дал почувствовать, что имеет в виду конкретные кренделя в конкретных небесах: наши кренделя в японском небе. Думать, что рядом с тобой простачок, — непростительная глупость. Считать надо так: рядом человек, который знает, понимает и может все, что можешь ты, и к тому же еще может прикидываться простаком, чего ты-то как раз и не умеешь».

Вы будете стоять?

— Я? Буду.

— Скажите, пожалуйста, что я за вами.

Малюсенький старичок буравит Наташу взглядом недобрых блеклых глаз. Буквально расстреливает из-под густых бровей. Он как бы говорит: «Ну куда это годится? Я — пожилой человек, а вот стою. А всякие там финтифлюшки постоять не могут. Почему?» Всем и всегда недовольный старик. Скверный тип. Вполне может заговорить о том, что воевал, о фронте. Это неприятно: те, кто воевал на самом деле, никогда об этом говорить не станут. Тем более в очереди за билетами. Обратными билетами.

Сегодня состоялся неприятный разговор с Андрюшей. Она сказала:

— Можно я спрошу просто так, без всяких намеков?

— Можно. — Он даже не повернулся, великодушно разрешил потревожить себя.

Андрюша лежал и читал очерк на морально-этические темы, как он сказал, толково сработанный. Автор апеллировал к Вольтеру, Руссо, благородным девицам, доктору Споку, кукушечьим семьям. Он призывал загрузить бабушек, не загружая; развязать руки молодым, не развязывая; создать новый морально-этический климат в семье, оставив все по-старому… Андрей спохватился и обиженно, как будто его оторвали от чего-то чрезвычайно важного, заметил:

— Что ты молчишь? Я жду.

— Андрюша! Ты бы хотел детей?

— Просто так спрашиваешь?

— Просто-просто.

Ей стало неловко. Отчего неловко? Ничего дурного она же не говорила. Он привстал:

— Я и отвечу просто: не хочу. Только обойдемся без «почему»! Пожалуйста. Это может завести нас далеко. Посмотри: море, солнце, горы — красота! Разве этого мало? — Он говорил и не верил. Может, шутил? Непохоже. Неужели он способен на такое? Говорил он. Значит, способен.

Вот, Наталья. Дались тебе эти дети. Испортила настроение. У него было отличное южное настроение. Дети еще когда будут, если будут. А настроение, оно вот, его потрогать можно. Настроение — это сейчас. О сейчас надо больше думать. Что-то уж очень много начали думать о потом.

— Ты чего? Обиделась? Ну, не надо. Я же тебя обожаю. Понимаешь, о-бо-жаю!

— Не нужно меня обожать. — Она подсела к нему, взяла за руку.

«Неужели слезы? Как хорошо отдыхать одному. Сколько раз говорил себе. Сколько раз! Хочешь — спи. Хочешь — пей. Хочешь — купайся. Хочешь — кури. Хочешь — вообще ничего можешь не хотеть. Хорошая? Да. Красивая? Да. Неглупая? Да. (Умная — скорее, недостаток.) Преданная? В рамках отведенного времени — похоже, что да. Ну, чего еще надо? Чего? В самом деле, чего?» — попробовал представить он, и так и не придумал ничего путного.

— Не нужно меня обожать. Обожают фокстерьеров, пуделей, сиамских котов, Демиса Русоса, сливки в шоколаде, грибы в сметане, крабов под майонезом… Относись ко мне хорошо. Я же не говорю: люби меня безумно…

— Тем более что безнадежно уже не получится, — ввернул Лихов.

Наташа шлепнула его по спине. Обняла, поцеловала. Губы у нее были влажные и горячие, как у маленьких детей с температурой под сорок.

День пошел суматошно. Хлопоты с билетами. Потом сорвалась пансионатская экскурсия, на которую они тоже записались. Стихийно возник митинг. Оставшиеся без мероприятия путевочники клеймили культурника позором. Особенно отличился тот маленький седенький, со злющими глазами — из очереди за билетами. Культурник стоял белый как полотно. Когда старичок обвинил его чуть ли не в пособничестве мировому империализму, культурник опустился на стул, облизнул губы и тихо-тихо проговорил:

— Ну знаете, такого я от вас не ожидал. Я двадцать пять лет вожу товарищей отдыхающих в пещеры, и еще никто ни разу меня не заподозрил в этом самом. То есть в том, что вы говорите.

На стуле висел его пиджак с очень широкими лацканами, которые скрывали несколько орденских планок, оставляя лишь разноцветные концы.

Потом Лихов играл на биллиарде. Играл плохо. Его. раздражало, как партнер деловито тер кий перед каждым ударом и фальцетом приговаривал: «Сейчас мы уговорим голубчика. Уговорим, будьте покойны». И действительно уговаривал. Шары сыпались в лузы, как горох.

Оставляя поле брани, Лихов даже не взглянул на результат сражения. Восемь — два! На что же смотреть! Наташа всю игру простояла рядом со столом. «Наверное, жалеет меня?» — размышлял Лихов. Ему было приятно и неприятно одновременно.

На скамеечках, мимо которых они шли к себе из пансионатской биллиардной, сидели двое мужчин: один лысый с птичьим носом в синем тренировочном костюме с эмблемой «Динамо», у другого глаза навыкате, огромный кадык и пожелтевшие от табака усы.

— Что в мире творится, Мих Михалыч! Что творится! Кто сжигает себя, кто голодает до смерти, кто самолеты угоняет. Жуть, — сказал лысый в тренировочном.

Мих Михалыч покрутил ус, вынул свернутую газету из-за пояса, постучал ею по колену и ответил:

— Жуть! И то сказать. Чистейшей воды жуть. Вот, прочел вчера. Газета пишет, а газета врать не будет.

Мих Михалыч сделал такое лицо, что Лихов невольно остановился.

— Что делают, сукины дети! Что делают! Дима, ты посмотри, — он ткнул лысого в бок.

— Кто делает? — спросил Дима, не заслуживший даже отчества.

— Я ж сказал — сукины дети! Придумали новый способ убийства, Дима. Называется чалеко.

— Что чалеко?

Подходила Димина очередь играть, и он уже весь по уши в свояках, дуплетах, мазаных…

— Чалеко! Способ убийства. Сначала человеку отрубают кисти рук. Потом руки, обе руки до плеч. Потом и голову отрубают мачете — огромным тесаком. Наносят два удара буквой V, слева и справа от шеи. Все, Дима!

Наташа тянет Лихова за рукав. Они выходят. За дверью Наташа тихо спрашивает:

— Это правда? Правду говорил пучеглазый?

Лихов смотрит на нее внимательно, как будто впервые. Ему казалось, такие вещи ей не интересны. Вот кончики воротничков, каблуки, супружеские отношения Лино Вентура — сколько угодно.

— Тебе интересно? С каких пор?

Он видит перед собой не красивую молодую женщину, а серьезного, озабоченного, чем-то обескураженного собеседника. Наташа спокойна и искренна, так кажется Лихову.

— С тех пор как ты начал рассказывать про события в Р октауне, про Элеонору, про тех, кого загоняют в угол…

— Почему? Какая связь? — Он недоволен собой: устроил экзамен. ' ''

«Чего его разбирает? С какой стати? До чего противны иногда мужчины. Особенно, когда уверены, что нравятся».

— Ты же сам сказал: все связаны, всюду, все и все. Я правильно поняла?

^J — Правильно, — соглашается он.

В этот момент ему становится ясно: у них уже общее прошлое, общие взгляды, они на многое смотрят одинаково. Приглашая ее поехать, он не рассчитывал, что так случится. Даже опасался такого исхода. Как, впрочем, и отчуждения. То есть любого мыслимого завершения их романа — и положительного, и отрицательного.

Зато после биллиарда он выиграл. В пинг-понг! (По дороге обнаружился свободный столик, а Андрей жаждал реванша.) Лихов не любил, когда пинг-понг его студенческих лет называли теннисом, застенчиво опуская якобы принижающее его слово «настольный». С ним играла совсем молоденькая девушка, длинноногая, с неразвитой грудью и густо намазанными глазами, которые не только не делали ее взрослее, а, наоборот, не оставляли ни малейших сомнений в том, что она очень юна. Она смотрела на Лихова с нескрываемым восторгом. Еще бы? Седые виски, руки с вспухшими венами, которые, как дельта мощной реки, ветвились на кистях. Морщинки — следы былых разочарований, чуть опущенные в иронической усмешке уголки губ, и, главное, неотступно следующая за ним по пятам красивая женщина. Женщина так преданно смотрела на Лихова, что молоденькое создание пропускало даже те мячи, парировать которые не составило бы никакого труда.

Лихов выиграл два раза, положил ракетку на стол, поклонился и сказал:

— Спасибо за доставленное удовольствие. Вы — прекрасный партнер.

— Неужели? — вырвалось у нее. Она, вспыхнула и растерянно добавила: — Большое спасибо!

После победы, хотя и нетрудной, Андрей предложил пройтись. Они гуляли по аллее, густо усыпанной сухими сосновыми иголками. Справа тянулся пляж, слева кусты туи. Прошло полчаса: игра в пинг-понг казалась далеким прошлым. Вдруг Наташа со странной интонацией заметила:

— Видишь! Тебе еще большое спасибо говорят. Молоденькие девочки…

— Вижу…

Лихов шел и думал: «Что ни говори, а чертовски приятно, когда тебя ревнуют. Казалось бы, проявление низменных страстей и как там еще все это называют. А вот ведь как получается. Беда с этими низменными страстями».

На аллею выскочил лохматый фокстерьер с квадратной мордой и тремя медалями — двумя золотыми и одной серебряной— на ошейнике. Лихов остановился, посмотрел на собачонку.

— Таких фоксов, по-твоему, обожают?

— Таких тоже…

Странные вещи происходят с собаками. Один приятель рассказал Лихову: завел себе пуделя и пробил ему медаль — то ли по блату, то ли за деньги, сейчас это неважно, — одним словом, пудель этот стал чрезвычайно уважаемой личностью среди пуделиного народа. «И вот, — огорчался приятель, — представляешь, моему пуделю, если он кого-нибудь покроет, платят сорок пять рублей. А мне?.. И трояка никто не даст. А я, между прочим, доктор наук. Вот и пойми, что к чему на этом свете».

Наташа присела, взяла морду фокса в ладони и указательным пальцем дотронулась до влажного холодного носа.

— Осторожнее! Он у нас серьезный парень. Может и тяпнуть!

На аллею вышел дородный мужчина в темных очках, с лицом, побитым оспой, живот у него начинался прямо от шеи. Наташа поднялась, виновато улыбнулась хозяину собаки. Фокс стал тереться о ее ноги. Лихов не останавливался

и оказался на несколько метров впереди. Мужчина в темных очках воровато посмотрел в его сторону, потом на собаку в ногах у Наташи и тихо-тихо сказал:

— Как бы я хотел оказаться на месте моего пса!

«Это нетрудно устроить», — с холодной яростью рассудил Лихов: слух у него был тонким. Он круто развернулся на месте. Наташа уже бежала к нему. «Скажет или нет? — думал он. — Наверное, нет. Мораль служанки Лиззи Шо. Та чистосердечно призналась: если бы кто-то ее изнасиловал, никогда и никому бы не сказала. Но Лиззи окружают вздорные, совсем чужие и недоброжелательные люди. Я-то Наталье свой человек, близкий. Почему бы не сказать?» Он не выдержал:

— Синька! Ты мне доверяешь?

Он называл ее Синькой по фамилии Синельникова, называл, когда злился или когда она вызывала у него чувство всепоглощающей, даже чуть сентиментальной симпатии.

— С чего вдруг сомнения?

— Да так, — Лихов поддал ногой мягкую продолговатую шишку, — да так…

Приближалась сосна. Одинокая, с облупленным стволом и малюсенькой чахлой кроной, вознесенной на самую верхушку. Обычно они доходили до этого места и поворачивали назад. Сосна была выше всех и стояла на отшибе, выделяясь среди других и не боясь выделяться.

Лихов остановился и прочел какое-то четверостишие по-немецки.

— Знаешь, что это? — Он оперся о ствол, привлек спутницу к себе.

— Не-а. — Она смотрела ему в глаза. Шумели сосны, ветер гонял по пляжу какие-то бумажки, в воздухе пахло солнцем…

— Знаменитое стихотворение Гейне «Сосна и пальма». Смысл его в том, понимаешь, что отчуждение двоих…

Он оборвал фразу на полуслове. Ну кто же объясняет смысл стиха?

— Андрюш! Андрюш! Помнишь, Элеонора включила радио, передавали про собаку англичанина Джона Грея, которая четырнадцать лет ходила к нему на могилу? Помнишь?

Лихов кивнул.

— Тоже был терьер?

— Тоже. — Он внимательно слушал.

— Неужели собака вот этого, с рябым лицом, ходила бы на его могилу четырнадцать лет?

За время их отдыха Лихов еще никогда не испытывал к ней, такой признательности.

— Не ходила бы. Точно знаю!

— Совершенно точно?

Совершенно.

Наташа запрокинула голову. Высоко в небе плыли маленькие рваные облака, искрилось море, жаркое полуденное марево дрожало меж стволов.

— Мне никогда еще не было так хорошо. Мой первый настоящий взрослый отдых, моя первая… — Она опустила голову, ткнула его указательным пальцем в живот и продолжила, вернее, закончила по-другому: — Моя первая поездка на собственные деньги.

Но все, что она хотела сказать, было сказано, и оба это сознавали.

Они возвращались, перебрасываясь ничего не значащими словами: песок в туфле, скоро обед, жарко, кажется, лопнула бретелька, першит в горле, не сохнут полотенца, что делать вечером…

Перед стеклянной дверью пансионата на скамье — красивом деревянном сооружении с искусной резьбой и листами красноватого металла, пригнанного к тщательно обструганным плоскостям клепками, — сидела Жанна и с тоской смотрела им вслед. Жанна, в сущности, несчастная женщина. Хотела забыться в пране, маниловских мечтах, в треске сплетен и слухов… Жанна отдала бы все на свете, чтобы с кем-то вдвоем молча гулять по аллее, усыпанной иголками, доходить до одинокой сосны и поворачивать назад. Чего для этого не хватало? Аллея была, была одинокая сосна и сосновые иголки, не с кем было только идти. Не с кем! Для Жанны самое страшное представало не в виде болезни или старости, не отсутствием денег или невозможностью получить квартиру, не как служебные неприятности… Для Жанны «самое страшное» и «не с кем» были синонимами.

Они поднялись в свою угловую комнату-квартирку, и тут Дихав сказал такое, чего Наташа от него никак не ожидала:

— Возьмем Жанну вечером в бар? Пусть посидит с нами. Мне она не мешает. Совсем не мешает.

Барнс ехал домой и ни о чем не думал. Голова была пуста. Ощущение такое, как после неосторожной выпивки на следующий день, во второй его половине: жестокие симптомы похмелья прошли, ничего не болит; кажется, что и тело, и голова тебе не принадлежат; усталость в каждой клеточке, она проникает в самые потаенные уголки, струится по капиллярам вместе с кровью, по лимфатическим протокам вместе с лимфой, заползает в мозг, покрывая его ряской; вялые мысли, едва родившись, но не оформившись, тут же гибнут, вязнут в болоте усталости, иногда предпринимают попытку вырваться из плена и, потерпев поражение, исчезают в глубине, оставляя на поверхности лишь пузыри, пустые пузыри, от которых бесполезно чего-либо ждать.

Раздался вой сирены. Барнс посмотрел в зеркальце заднего вида. Вспарывая ночь четырьмя мощными фарами, к нему на огромной скорости приближалась полицейская машина. Она объехала Барнса слева, резко затормозила, преграждая путь, и остановилась. Из нее вышли двое. «Так быстро? — мелькнуло у Барнса. — Так быстро! Даже не верится». Он вцепился в руль ж с досадой подумал: «Встреть как полагается!» Как же. Поздно».

Высокий мужчина в голубой форменной рубашке с короткими рукавами подошел, нагнулся и, не выпуская изо рта сигареты, произнес:

— У вас не горят задние поворотные огни!

Барнс тупо слушал. «Какие огни? О чем это он? Или такое невинное начало? Перед тем как… Понятно: чтобы я не дергался зря. Усыпляют бдительность обычной дорожной болтовней…»

— Вы слышите меня? У вас не включены задние огни.

’ — Слышу, — ответил Барнс и не узнал своего голоса.

— Обязательно исправьте!

— Хорошо. — Барнс разжал руки, сжимающие баранку. — Это все?

— Что все? — не понял полицейский.

— Это все, что вы хотели сказать?

Полицейский странно посмотрел на доктора Барнса и ничего не ответил. Он повернулся и пошел к товарищу, что стоял в отдалении.

— Пьян, свинья, в дым. — Полицейский кивнул в сторону машины Барнса. — Но держится — не подкопаешься. Не хочется возиться. Черт с ним. Доедет.

Оба стрельнули дверьми, и их черно-белая машица умчалась вперед, расчерчивая клубившийся впереди мрак красным пунктиром габаритных огней.

Барнс ехал домой не быстрее, чем на почтовом дилижансе: медленно-медленно. Еще подъезжая, он заметил в одном

из окон своего дома свет. «Вот оно! От этого уже никуда не денешься». Он хотел было развернуть машину, как вдруг вспомнил: он сам не выключил свет впопыхах, когда поехал по вечернему вызову Лиззи Шо. «Никогда не считал себя трусом. Что со мной творится? Надо взять себя в руки. Харт не мог ошибиться. Это так. Но, может, они передумали, может, Харт не учел чего-либо, может…»

Он оставил машину на участке, проверил, заперты ли дверцы. Потом вдруг решил отвести машину в гараж. Обычно он бросал ее перед домом или на участке. Когда машины не видно, со стороны могут решить, что хозяина Нет дома. Это давало преимущества. Первое: подумав так, они отложат дело до следующего раза. Второе: решив, что хозяина нет дома, они захотят проникнуть в дом, не рассчитывая на сопротивление, — тут он и встретит их как полагается. Уже сев в любимое кресло у камина, Барнс подумал: «Идиот! Машину надо было поставить у заднего выезда с участка. В случае чего, может быть, удалось бы воспользоваться ею». Участок большой, темный. Он быстрее своих преследователей сможет добежать до машины.

Он нехотя поднялся, вышел в халате во двор. Долго возился с замком, наконец открыл гараж. Отогнал машину. Барнс возвращался домой по совершенно темному участку. Трава была мягкой и влажной. Что-то зашуршало в кустах, и маленькая черная тень мелькнула в призрачном свете на мгновение проглянувшей из облаков луны. Снова стало темно. Весь в испарине, он вошел в дом, плотно затворил входную дверь и пожалел, что не купил какой-то сверхсовершенный замок, который предложил ему несколько недель назад разбитной рыжеусый коммивояжер. «Что-то меня развезло! — решил Барнс. — Разве поможет замок? Чушь! Ничто не поможет. Если только сам себе не помогу. Да и то, скорее, утешительная помощь, чем подлинная».

Последние годы — последними он считал все после сорока — Барнс спал плохо. Подолгу ворочался в постели, и даже когда не имел ни малейших оснований для волнений, и тогда по ночам в голову лезли скверные мысли. Он, например, считал, что прожил жизнь совершенно бессмысленно, и завидовал людям, которые оставили после себя какой-нибудь след: несколько полотен, симфонию, книгу или фундаментальное открытие… Что оставит он? Окровавленные тампоны, зажимы, никелированные крючки… А люди, которых он спас? Их могли спасти и другие, так же, как и Барнс. А вот симфония была бы только его. Пусть не самая лучшая.

но неповторимая — только его! Пройдут десятки лет. Кто-нибудь возьмет испещренные нотными знаками листы, сядет к роялю, и польется музыка. Его музыка. На играющего нахлынут воспоминания о несвершившемся. Легкая дрожь пробежит по телу, когда, взяв последний аккорд, он откинется назад, свободно опустив руки. Он перевернет несколько страниц партитуры и на титульном листе прочтет: «Третья симфония Барнса» — и чуть ниже: «Посвящается тем, кто ушел со мной на войну и не вернулся».. Третья симфония Барнса! Прекрасно звучит, перечеркивает бессмысленность жизни. Третья симфония Барнса! Интересно, каким он был, этот Барнс, человек, в голове которого роились необыкновенные звуки. Кого он любил? Кто любил его? Страдал ли он? Он творил потому, что страдал? Почему женщина, которой он был так предан, отвернулась от него? Она не любила музыку? Или не любила Барнса? Или вообще неспособна была любить? Бог с ней, но Барнс жил и писал чудесную музыку. Он до конца дней не мог. понять, почему на бессмысленной войне бессмысленно гибли люди, которые могли бы писать музыку и слушать музыку, любить и быть любимыми, бросать и становиться отверженными.

Так часто размышлял Барнс по ночам. «Неужели меня не станет? — спрашивал он себя и с горькой усмешкой отвечал: — Профессиональному ли врачу этого не знать. Не станет! И не потому, что подошел к естественному пределу. Нет. По другой причине: мое существование ломает планы людей, которые живут, десятилетиями пребывая в твердой уверенности, что их планы никто ломать не должен. Ни за что! Ни при каких обстоятельствах! А коли это так, когда над их планами нависает угроза, ее устраняют, не испытывая ни малейших колебаний. Так делал я сам, вырезая опухоль. Я же не думал, что опухоль — тоже живые клетки, обрекаемые на умирание моим скальпелем».

Барнс еще долго ворочался, потом поднялся, нащупал тапочки. В спальной стоял старинный секретер с инкрустациями деревом. Дворянский пикник: дамы в кринолинах, мужчины в расшитых камзолах. Оленья охота: егеря с трубами, своры псов, сиятельные стрелки. Королевский выезд: карета на высоких рессорах с лилиями на дверцах, запряженные цугом лошади с плюмажами, кучер в высоких сапогах с колесиками шпор…

На одном из ящичков секретера была изображена дуэль, ее завершающая сцена. Выставив вперед правое колено, в стремительном выпаде человек с орлиным носом пронзает

шпагой противника. Несчастный уже преклонил колени, но еще не упал. Он еще не умер, но уже не жив. «Как я, точно так же, как я». Барнс повернул маленький ключик и потянул ящик на себя. В этом ящике он хранил личное оружие — два пистолета, один из которых достался еще от отца: маленький двуствольный «деррингер», напоминавший скорее игрушку, чем орудие смерти. Он вряд ли помог бы спасению Барнса. Доктор просунул руку в глубь ящика и вытащил нечто, в сравнении с чем «деррингер» казался не просто игрушкой, а, скорее, забавой из марципанов. Это был «SIC» двести десять, калибра девять миллиметров. Пистолет-чудовище.

Ближе к утру пошел дождь. Когда стало светать, Барнс поднялся. Он стоял с пистолетом в руке, всматриваясь в сплошную серую пелену. В ямках на участке бурлила вода. Стволы деревьев рядом с окном и листва блестели, как свежевымытый автомобиль. Дождь внезапно прекратился. От земли повалил пар. На цветах, подаренных Розалин Лоу, сверкали россыпи дождевых капель. Показалось солнце. Его огненный шар стремительно поднимался от земли, пронзая лучами хаос ветвей — засохших сучьев и молодых побегов.

«Красиво. Как красиво». Барнс отложил пистолет в сторону.

Неправильно он прожил жизнь. Надо было каждый день вставать в пять утра, подходить к окну, а еще лучше вылезать из сумрачного дома и смотреть, смотреть на красоту, вбирая ее, как воздух. Красота природы. А красота человеческих отношений? Тоже чего-то стоит. Харт! Старина Харт предупредил его, предупредил с немалым риском для себя. Правда, предупреждение это ничего не дает. Неважно. Он думал, нервничал, искал выход, хотел непременно облегчить участь Барнса, Барнса, который никогда не принимал Харта всерьез, считал малообразованным, дурно воспитанным, эгоистичным, ограниченным в своих желаниях человеком.

Они попали в ужасный переплет с самого начала их взро — лой жизни. Все поломала война. Если бы не она! Как сложились бы их судьбы? О чем говорили они, лежа на траве аэродрома, еще не зная, что первая А-бомба уже взорвалась на испытательном полигоне в штате Нью-Мексико? Кстати, операция называлась «Троица» — Экие богобоязненные свиньи! — и их тоже было трое. Черт возьми, ведь это случилось шестнадцатого июля, ровно тридцать пять лет назад. Может быть, справедливо, что он уйдет из жизни в том же месяце? Кто-то должен отвечать. Почему бы не он? Погибнуть в юбилей свинства. В юбилей трагедии. Символично. Трагедии не для него одного…

Харт хотел семью, кучу детей, и чтобы все девочки, и все блондинки. Харт прожил всю жизнь один. Куда он дел тепло, с которым начал жизнь, на кого излил? О чем он думает по вечерам, уставившись в мерцающий экран, после стрельбы и пинты ледяного пива? Может быть, Харт тоже хотел бы смотреть на утренние деревья в пелене дождя? Может быть.

Сол хотел денег ж не скрывал этого. «Без денег ничего не выйдет, ребята, я слишком люблю своего несуществующего малыша, я слишком люблю свою еще не найденную жену, чтобы представить: моя семья будет без денег». Что теперь? Жена, которую нашел и любил Сол, давно потеряна. Он так хотел малыша — получилась малышка. Дочь! Что дочь? Песчинка со склона горы под названием Неудавшиеся женские жизни. Деньги? Их нет. Есть старость, болезни, смутно различимый впереди финиш.

Барнс хотел стать настоящим ученым. Не вышло. Вместо этого кромсал тела: делал резекции желудков, удалял аппендиксы и желчные пузыри, откачивал кровь из плевры, иногда брался и за косметические операции, старательно обходя лицевой нерв и потом накладывая шов Донатти.

Ничего не вышло. Ни у кого из них. Еще неизвестно, кому больше не повезло: Барнсу, который скоро приведет в порядок все свои дела, или его друзьям — Харту и Розенталю.

Утреннее время летело быстро. В восемь зазвонил телефон. Незнакомый женский голос был слышен как будто из соседней комнаты:

— Вы еще помните меня, доктор Барнс?

«Неужели у них такие идиотские методы? — изумился Барнс. — Шуточки распущенных старшеклассниц…»

— Не узнаете, — объяснил его заминку голос. — Миссис Уайтлоу, помните такую?

— О! Миссис Уайтлоу! — Барнс искренне обрадовался.

Эта женщина была из жизни до записки со словами «Час пробил». Теперь уже, в отличие от прежнего, Барнс делилсвою жизнь на два периода: до записки и после.

— Конечно, заезжайте! Что мне делать особенного? Нет, обычные дела. Для вас всегда найду время.

«Зачем она приедет? Что-нибудь спросить. Я не испытываю никакого зла к ней. Странно! Мои несчастья начались с ее расследования. Глупости, при чем здесь она? Мои несчастья начались, когда ее еще и в мыслях у родителей не было. Пускай спрашивает, если надо. Какая разница. Буду просто смотреть на нее и получать удовольствие, как от деревьев и цветов в каплях дождя. — Барнс усмехнулся. — Совсем забыл: я мужчина. Пока еще. Наслаждаться, как цветами? Почему? Разве я не могу заинтересовать ее? Конечно, я не молод. Часто трудно понять, почему женщина отдает предпочтение одному, не удостаивая ни малейшим вниманием другого. Я нравлюсь интеллигентным женщинам. Они видят во мне нечто, чего я сам не вижу. Бог с ними. Если они видят, я могу только радоваться за них. Может быть, налить вина и сказать: «Вы не поверите, миссис Уайтлоу, — а тем не менее, я абсолютно искренен, — жить мне осталось не более двух-трех дней. Понимаю, мое предложение прозвучит необычно, но согласитесь, и я оказался в необычных обстоятельствах. Мне нечего терять, осталось так мало времени, что я могу предложить вам руку и сердце. Именно так. Я никогда бы не позволил себе домогаться вас. Ни в коем случае. Я не беден, я одинок. Кому все достанется? Почему бы не жене? Законной жене! Первая брачная ночь будет, вполне вероятно, последней моей ночью. Ну, что? Принимаете предложение?*

Барнс даже взмок от внезапно возникшей решимости. Он расставил кресла, посмотрел, есть ли в холодильнике что-нибудь подходящее к изысканным винам, и, удовлетворенный результатами осмотра, пошел в ванную, встал под душ—

Он растерся жестким полотенцем, взглянул в зеркало на красное пятно, потом опустил взгляд на точно такое же пятно на бедре. В который раз подумал: «Лучше бы оба пятна были на бедре». Всю жизнь ему портил кровь этот незначительный дефект. Какая чушь! Только теперь стало ясно, какая чушь.

Барнс облачился в привезенный из Италии костюм, повязал галстук, стоя напротив зеркала, потрогал пятно и все это время размышлял: «Насчет предложения миссис Уайтлоу — шутка? Или сделать на самом деле? Неужели сейчас, за считанные часы до… до решения всех моих проблем, я способен испытывать чувство стеснения? Способен. Вот что удивительно. Условности. Кажется иногда: жизнь человека кончится, а условности, которым он придавал такое большое значение, продолжат существование сами по себе, невзирая на кончину владельца.

Элеонору он истрепал у входа. Она была бледнее обычного, и поэтому помада па губах казалась несколько ярче, — Боже! — рассмеялась опа, — Вы так элегантны сегодня. Уж не собираетесь ли вы сделать предложение какой-нибудь счастливице?

Элеонора знала, что Барнс холост, знала, что такие люди никогда но женятся. Но она по подозревала, сколь убийственен для хозяина ео обычный светский комплимент. Пет, Барнс по считал обязательным для миссис Уайтлоу быть оригинальной в выражении каждой мысли, пришедшей ей в голову. Однако банальная фраза, которой гостья откликнулась па его тщательную подготовку к тому, что должно было, как он надеялся, кратковременно связать их, показалось ему оружием, выставленным против него в качестве самозащиты.

Сердце Барнса дрогнуло. Он быстро взял себя в руки и мысленно утешил: «Все равно никакого предложения я бы не сделал. Буду смотреть па пее, слушать, что-то отвечать и думать: как хорошо, что опа появилась. Спасибо, господи. Этого же могло нс случиться. И лица, которые мне пришлось бы увидеть в последний день, были бы всего лишь рожами наемных убийц. Как много останется после моего ухода: деревья, Харт, миссис Уайтлоу, цветы, море, Дэвид Лоу (если немного переживет меня, хотя вряд ли), всегда изнывающая от желаний старушка Розалии. Вот кому надо было сделать предложение».

Интересно, знал ли Дэвид о его романе с матерью? Нет. Не знал. Не мог же он держать в голове чудовищное количество фактов, так или иначе связанных с бурной жизнью мамаши. Как много останется после него: море и птицы, полицейские па тихих улицах и шепот пересудов, похоронное бюро, в котором уже не видно возмутительно смазливой физиономии Марио Лиджо… Да мало ли о чем можно сейчас вспомнить. Зачем? Его не будет! Значит, останется не его море, не его цветы, не его Харт. Какое-то, пусть отдаленное, отношение к нему будет иметь только похоронное бюро. Хорошо, что Лиджо сбежал. Хорошо, что не он будет впихивать гроб с Барнсом в катафалк. Ему неприятно думать о руках Марио Лиджо, державших в объятиях Розалии, которую когда-то сжимали руки Барнса. Руки хирурга из красивой легенды: его пальцы как будто видят. «Какие руки», — говорила Розалин тысячу лет назад и тяжело вздыхала.

— Что-то случилось? Вы странный сегодня.

Барнс обнял Элеонору за талию, подвел к окну и сказал: — Посмотрите, какая красота. Мы часто не замечаем

этого. Непозволительно часто. Прошу вас, как можно чаще смотрите вокруг себя, иначе когда-нибудь пожалеете.

— Я недавно была на морс и удивлялась — неземная благодать.

«Странно он ведет себя. Маскарад со строгим костюмом а ля ривьора рано утром в собственном доме. Проявилась неведомая — или незамеченная раньше? — одухотворенность. Лицо осунулось, заострилось, еще подчеркнув благородство черт». Барнс молчал. Он смотрел на цветы и деревья так пристально, будто видел впервые или подозревал, что они могут внезапно исчезнуть навсегда.

«Опа постареет и умрет. Как цветок, один их тех, что подарила Розалин. Чудовищная несправедливость. Сначала создать такую прекрасную женщину, потом уничтожить ее, предварительно обезобразив, высушив кожу, испещрив тело и лицо тысячами морщин».

— Я, собственно, заехала задать всего один вопрос, — .нарушила молчание миссис Уайтлоу.

— Всего один? Жаль! — Барнс удивился, что не утратил еще способности шутить. «Впрочем, ничего удивительного. Даже самые краткие миги жизни бесценны».

Один ученый рассказывал ему па отдыхе: «Видите ли, меня заинтересовало, что люди, обреченные на смерть, па казнь, за редким исключением, не оказывают сопротивления мучителям. Они идут к виселице, к плахе, к стенке и спокойно принимают смерть. Они же могли попробовать хоть что-то предпринять: выбить оружие из рук конвоиров, ударить их, попытаться бежать. Нет, они идут, как будто согласившись с приговором. Потом я объездил весь мир и разговаривал со многими людьми, приговоренными к смертной казни и, по той или иной причине, избежавшими ее в последние секунды. Я задавал всего один вопрос (вот почему Барнс вспомнил об этом, Элеонора тоже хочет задать всего один вопрос): «Почему вы не оказали никакого сопротивления? Терять вам было печего! А шансы спасти себя, пусть и невелики, все же какие-то были, хоть самые незначительные!» В один голос, не сговариваясь, в разных странах и на разных континентах мне отвечали: «Поймите, когда вас ведут на эшафот, когда остались считанные минуты вашей жизни, стремительно изменяется масштаб времени. И вам становится так же важно прожить двадцать секунд, как двадцать лет; вам становится так же важно сделать двадцать шагов, как познать самую прекрасную женщину мира; вам становится

так же важпо сделать двадцать глотков воздуха, как выпить море человеческих наслаждений». Теперь вы понимаете, Варис, почему так мало людей идет на риск потерять последние секунды жизни?»

— Так можно? — повторила Элеонора. — Всего одни вопрос.

— Конечно, — кивнул Барнс и подумал, каким же будет последний вопрос, который задаст ему женщина в этой жизни.

— Прошу только об одном, дайте слово — вы скажете правду.

Барнс подумал: в его положении он не стал бы лгать, даже не проси она об этом, а теперь ответит на любой вопрос, ответит только правду, как на страшном суде. Он кивнул и приготовился слушать.

— Мистер Барнс, — она смотрела прямо в глаза, — у вас была когда-то другая фамилия?

— Уиллер.

Он ответил сразу, не раздумывая. Миссис Уайтлоу подошла к нему, привстала на цыпочки — Барнс был высок — о поцеловала. Он быстро отвернулся к окну: то ли опять захотел посмотреть на цветы, то ли…

Конечно, миссис Уайтлоу могла бы сказать что-либо вроде: «Всего хорошего, я так вам признательна»; или: «Я никогда не забуду вашей доброты»… Она была достаточно умна, чтобы понять: есть ситуации, в которых лучшие слова — молчание.

Когда Барнс отвернулся от окна, миссис Уайтлоу в комнате уже не было.

«Конечно, мать узнает обо всем в последнюю очередь. Кому она нужна, мать? Не сынишке же с сединой на висках! Сбежал из больницы! Мальчик?! Где-то пропадал до вечера, потом исчез на сутки. Теперь, по прошествии бог знает скольких дней, звонит, чтобы я приехала! Я приеду. Конечно, приеду, потому что мое положение не менее ужасно, чем его: брошена на растерзание одиночеству, брошена не только любовниками (которые были совсем недешевы) — от них и ждать ничего иного не приходится, — но и собственным сыном. Ему, видите ли, не нравится, как я живу. Мне тоже не нравятся его увлечения — и женщинами, и охотой, и тем, на что тратится состояние. Виданное ли дело, чтобы миллионер принимал у себя в доме людей, каждая вторая фраза в устах которых начинается со слова «справедливость»? Легко быть либералом, когда у тебя столько денег на счету, что ты и сам не знаешь, сколько их. Но это же я постаралась, чтобы у тебя было столько денег, а не эти твои дружки из всяких комитетов, которые, наверное, окуривают тебя фимиамом благодарности: «Мистер Лоу, такие, как вы, гордость нации, вы — человек будущего!» И черт его знает, какие еще придумывают слова, когда надо урвать денег для своих делишек!»

Розалин Лоу находилась в точке квартиры, которая удостаивалась ее посещения чаще других. Она стояла в метре от огромного зеркала-псише. В зеркале отражалась немолодая женщина со следами былой привлекательности и без следов явного увядания. «Меня никто не любит. Почему? Потому, что я всю жизнь жила для себя? Какая чепуха! Хотела бы я хоть раз в жизни взглянуть на того, кто живет для других. Кто же в это поверит в здравом рассудке? Кто? Только дурочки со школьной скамьи, у которых в голове мешанина из обрывков античных поэм, псалмов, рассчитанных на выжимание слез, и любовных эпизодов из готических романов для слабоумных. Не помню, чтобы мужчины обхаживали меня из-за того, что я на каждом углу кричала: обожаю ближних, не тронь слабого, пощади поверженного, пойми отринутого… Ничего подобного. Они сходили с ума, потому что видели: я могу переступить через условности, пренебречь моралью и общепринятыми нормами поведения. Они понимали: для меня важнее всего мои желания, а не то, что скажет мистер Смит своей придурковатой жене, когда они увидят меня в течение недели с пятым обожателем».

Розалин Лоу опустила вуаль шляпки на лицо. Она знала, вуаль делает ее лицо скорбным, но не скрывает морщины на шее. И то, и другое никак не могло повредить при встрече с сыном.

Ехала Розалин Лоу быстро. Машина была новая. Дорога в прекрасном состоянии. Жил Дэвид Лоу не более чем в двух милях от матери. На звук машины миссис Лоу вышла Лиззи Шо. Розалин сухо поздоровалась.

«Ну что, мышка, овдовели мы с тобой? Тебе в двадцать легче решить свои проблемы, чем мне… скажем, в сорок йять. А уж если бы ты догадывалась, сколько мне на самом деле, голова пошла бы кругом. Плохо ты меня знаешь, если думаешь, что я их не решу. Интересно, когда он шел к твоей кровати, он тоже сообщал о своем скверном самочувствии или начинал срывать предметы твоего скромного туалета

молча и пыхтя, как паровозы моей молодости? — Она в нерешительности остановилась перед дверью, — Сыночек мог бы выйти встретить мать. Ах, простите, он неважно себя чувствует. Шляться целыми сутками не так обременительно для здоровья, как встретить мать. Разве это по-человечески? Во-первых, я мать, давшая тебе жизнь. Во-вторых, женщина, которая позаботилась, чтобы ты не родился нищим. Наконец, в-третьих, я никогда не лезла в твою частную жизнь. Верхом моего вмешательства была рекомендация одеваться теплее. Эта рекомендация, сформулированная, когда тебе было десять лет, так и не претерпела существенных изменений за прошедшие тридцать лет. Так можно было меня встретить или нет?»

Розалин поднялась по лестнице, указательным пальцем проверила, хорошо ли вытерта пыль на перилах. Ни пылинки. Миссис Лоу скорчила недовольную гримасу и неприязненно посмотрела на Лиззи Шо:

— Пыль надо вытирать, милочка, ежедневно! Если нужно — ежечасно. Вы тут зарастете скоро с моим сыном.

— Простите, миссис Лоу, — пролепетела Лиззи и бросилась на кухню.

Розалин осталась перед дверью, ведущей в комнаты Дэвида. Она проверила, сможет ли заплакать в случае необходимости-глаза ее сразу увлажнились, — и осталась довольна результатами проверки: то ли железы были расположены как-то необычно, то ли благодаря долголетней тренировке, но Розалин могла, как высокопрофессиональная актриса, расплакаться в любой момент. Расплакаться так искренне, что потом не понимала, играла ли она или не смогла, при всем желании, сдержать рыданий. Миссис Лоу потянула ручку на себя…

— Мама!

Дэвид шел навстречу. Он наклонился и сухими губами коснулся шеи чуть ниже уха.

— Ты как будто и не был там, — она махнула рукой в сторону, где, по ее мнению, должна была находиться больница, и почувствовала, как из глаз побежали слезы.

— Не надо, мама, — Лоу сжал кисть ее руки, — не надо, все утряслось.

Розалин опустилась в кресло, потом передвинулась на самый краешек, как бедная родственница, обиженная и всеми забытая. Лоу сел напротив. «Мама необыкновенная женщина. Сколько бы лет ни прошло, не меняется. Та же скорбь, та же преувеличенная материнская тревога, те же ресницы, с трудом выдерживающие груз краски, те же драгоценности, тот же запах… Смешанный запах утонченного салона и портового притона. Мама… напрасно ты думаешь, что я к тебе безразличен, вовсе нет. Просто всегда растерян от бессилия хоть что-нибудь изменить в тебе и в твоей жизни».

— Как себя чувствуешь? — «Неужели настолько плохо, что нельзя было спуститься встретить мать?» — хотела бы уточнить она, но благоразумие победило.

— Хорошо. — Он потянулся. — Знаешь, неожиданно хорошо. Барнс считает — я выскочил без потерь. Редкая удача.

— Ты молод. — Розалин раздраженно пожала плечами. — При чем здесь удача?

Она не любила упования на удачу и упоминания имени Барнса. Барнс был одним из немногих мужчин, который ушел от нее, а не наоборот. К тому же Барнс когда-то сказал ей в глаза: «Ты самая обыкновенная дура! Только жадная дура, вот и вся разница». Она недавно вспомнила об этом и подарила ему очень дорогие цветы. Очень! Потом спохватилась. Поняла, что этим подарком, быть может, отметала обвинение в жадности, зато подтверждала дурость. Роман кончился более десяти лет назад. Кончился ожесточением сторон. Какие уж тут цветы? Какие знаки внимания? С тех пор Барнс стал свидетелем многих ее приключений, а появление Марио Лиджо, безусловно, лишило Розалин Лоу остатков симпатии со стороны доктора. Розалин ненавидела Барнса не только потому, что он оставил ее, а скорее потому, что он открыто сказал ей то, о чем другие, как она надеялась, не смели даже подумать. Не хотела она простить Барнсу и того, что слова «жадная дура» все чаще и чаще всплывали в ее памяти, особенно когда она оставалась одна. В такие моменты ее охватывало страшное подозрение: а не прав ли он?

— Считаешь, я еще молод?

Дэвид щелкнул тумблером. Полилась тихая мелодия.

— Поскольку я молода, и это не вызывает сомнений, ты не можешь быть старым.

Розалин шутила. Она вытерла слезы платком и улыбнулась почти так же профессионально, как и плакала.

«Мамина фальшь столь высокой пробы, что кажется естественнее, чем естество». Дэвид поднялся, подошел к небольшому секретеру. Щелкнул замок.

— У меня сюрприз! — он протянул старинный итальянский веер. — Слоновая кость в серебре. Очень старая вещь, авторская. Видишь, — он ткнул пальцем куда-то вниз.

Розалин с интересом повертела веер, потом раскрыла его, зашелестели костяные пластинки, тонкие, пожелтевшие, кое-где выщербленные. По всему полукружью веера шла латинская надпись: Nil gratins protervo libro¹.

— Что там написано? — спросила Розалин.

— Дорогой маме от любящего сына.

Дэвид сложил веер, опустил в футляр и спрятал в сумку матери.

— Не успокоюсь, пока миссис Уайтлоу не найдет тех, тех… — волнение душило Розалин, — тех, кто хотел тебя убить.

— Убить?

— А разве нет?

Розалин даже привстала от напряжения.

Лоу повернул какую-то ручку, и музыка залила всю комнату, вырвалась в окно и понеслась по саду.

— Что думаешь делать дальше?

— Я?

Дэвид выключил музыку, посмотрел на клумбы за окном и проговорил:

— Пит прекрасный садовник. Таких цветов у меня не было никогда.

— 3 Таких неприятностей тоже, — отчеканила Розалин.

В ней боролись чувство материнства, не погребенное под обломками десятилетий беспутной жизни, и жадность. Простая человеческая жадность. Как раз та, о которой говорил когда-то Барнс. С Дэвидом они будут встречаться, как и раньше, не чаще раза в месяц на полчаса. Она будет жаловаться на безденежье, он будет кисло улыбаться или делать ей подарки. Какие? Как сегодняшний веер. Подарки за несколько сотен долларов. «Так много говорят о материнстве, — размышляла она. — Не знаю, может, когда он родился, у меня и были какие-то чувства. А потом?..»

Потом, чем старше он становился, тем прохладнее делались их отношения. Почему? Деньги! Только они. Можно вспомнить массу других поводов для раздоров, мелких и существенных, досадных, смехотворных… Была бы причина — повод всегда найдется. Это утверждение — немногое, что вынесла Розалин из короткого романа с профессором, имя которого уже не помнила. Слова казались ей чрезвычайно мудрыми, и не исключено, что и были таковыми на самом деле. Неужели нельзя понять ее? Десятилетиями зависеть от сына. Хотелось роскоши и независимости — они постоянно ускользали из рук. Не было денег. Хотелось подавить своим богатством — в глазах недруга она видела только смех и сожаление. Не было денег, и тот, кого она хотела унизить, прекрасно это знал. Сейчас финансовая свобода казалась желаннее, чем когда-либо раньше. Раньше она была молода, в ней тлела искра божья, теперь ее загасили, она еще иногда вспыхивает в зеленоватых глазах, скорее от гнева, чем в предвкушении радостей земных. Ее часы пошли слишком быстро. Их циферблат — мелкие морщинки, которые каждый день появляются на шее и под глазами. Ей кажется что щеки скоро отвиснут, как у мерзких бульдогов, она ненавидела их всю жизнь, считая псов этой породы карикатурой на нее в старости. Кто знает, какой срок отмерен ей в книге судеб? Год, пять, неделя?

— Мама, может, мне жениться?

Вопрос прозвучал в ушах Розалин Лоу как гром небесный. Она поднялась, поправила юбку и сказала:

— Я всегда мечтала о внуках. В конце концов, дети — лучшее, что есть на свете. Поверь.

— Верю, мама.

Дэвид взял ее за локоть и проводил до машины. По дороге Розалин заметила:

— Лиззи не вытирает пыль.

— Я прослежу за этим, мама.

От открыл дверцу машины, поцеловал Розалин еще эфемернее, чем в начале их встречи, и спросил:

— Тебе нужны деньги?

— Зачем? Все в порядке. Я приехала узнать, что с тобой. У меня никого нет в жизни. Никого, кроме тебя.

— У меня тоже.

Он захлопнул дверцу, и каждый из них подумал: «Бог не карает за ложь, ему совершенно на это наплевать, иначе от меня сейчас не осталось бы и горстки пепла».

Розалин высунулась из машины и, с трудом сдерживая ярость, прошелестела:

— Учти, в нашей семье принято жениться раз и навсегда.

После обеда приглашение Жанне было передано. Вечером она пришла одетой на удивление скромно. Вела себя сдержанно, была незаметной, как мышка, и это при ее-то габаритах.

В баре Жанна пила шампанское и курила. Бездумно смотрела на расстилающуюся впереди гладь моря — бар был на верхнем этаже двенадцатиэтажной башни, — на огоньки далеких кораблей, которые везли неведомых людей в неведомые города. Через час Жанна сказала:

— Пожалуй, пойду. У стала что-то.

Лихов пригласил ее танцевать. Танцевала Жанна легко и хорошо. Когда он подвел ее к столу, она не села, обняла Наташу за плечи и таинственно прошептала:

— Пойду. Старая стала. Совсем старая. Глаза на мокром месте.

Она шла между столиками — высокая, сильная, — и большой белый платок на ее плечах, конусом опускавшийся вниз напомнил Лихову треугольную похоронку, ту, что лежала в его городской квартире, в отдельном ящике на шелковой подушкё. Подушку сделала мама. Там же последняя фотография, где отец и мама были вместе. Любительская, декабрь сорок четвертого. Отец моложе Лихова на семь лет.

— Баб и так нет! Еще одна ушла! — сокрушенно произнес пьяный голос за соседним столом.

Лихов посмотрел в сторону говорящего и увидел Диму с птичьим носом. Без тренировочного костюма, с ярким галстуком он мог в равной степени оказаться главным режиссером театра или ответственным работником плодоовощной базы, специализирующимся, скажем, исключительно на яблоках «джонатан».

Они вышли из бара часов в одиннадцать. Похолодало. Гулять не хотелось. И в угловой комнате разлилась сырость. Дно ванны наискосок пересекала омерзительная мокрица. Она взобралась вверх по мочалке из люфы. Перебирая ножками-волосками, проследовала по нераспечатанной пачке мыла, прямо по лицу улыбающейся рекламной красотки, и скрылась за сколом кафеля.

Они быстро разд елись, и легли. Сон не шел. Какое-то странное возбуждение охватило обоих, то ли от выпитого, то ли от кофе, то ли от внезапно изменившейся погоды… Наташа сложила ладони лодочкой, подложила под ухо: ее голова покоилась на плече Лихова.

— Андрюш, спишь?

— Нет.

— Думаешь?

— Думаю.

— О чем?

Он уткнулся в ее волосы, нашел губами мочку, прикусил. И прямо в ухо сообщил:

— Хоть простыни подсохли: хорошо. Влажные простыни невероятно противная штука, — Он вздохнул, — Спать не хочется, совсем не хочется.

— Мне тоже. — Она прижалась к нему.

Гулко стучало сердце. «Это мое или ее? — никак не мог решить Лихов. — Никогда бы не поверил, что нельзя понять, чье сердце стучит».

— Барнс погибнет? — Наташа приподнялась и выключила ночник.

— Погибнет.

— И никаких шансов?

— Никаких. Ему некуда бежать, и, главное, он не уверен, что следует бежать.

— Может, он просто не верит, что ему угрожает настоящая опасность?

— Верит. Дело в том, что в глубине души, даже сам не отдавая в том отчета, Барнс чувствует страшную усталость. Нет, он не хочет умирать, но и цепляться за жизнь судорожно, до исступления у него нет причин. Будь что будет, рассуждает он. Один из самых распространенных девизов бытия. Часто оказывается вовсе не худшим. К тому же не всегда очевидно, что человек живет под таким девизом. Кажется, он преследует какие-то цели, что-то прикидывает, выкраивает, предполагает, отвергает с негодованием… Такое впечатление возникает со стороны, но лишь со стороны. На самом деле человек давным-давно утратил интерес к жизни, и если и думает, что с ним произойдет дальше, то только словами: будь что будет.

Ветер за окном усиливается с каждой минутой. Чем мощнее его порывы, тем будто темнее в комнйте. Раздается звон стекла — и кромешная тьма: ветер разбил уличный фонарь, висящий недалеко от окна. Сразу словно приблизились огни пансионата.

Наташа вскакивает:

— Сниму полотенца!

Она открывает балконную дверь. Холодный воздух врывается в комнату, окутывает кровать, пощипывает кожу. Балконная дверь закрывается, и тут же становится тихо.

Наташа ложится под одеяло, ее ноги еще хранят холод ночной непогоды.

— Спишь?

— Нет. — Он лежит на спине с открытыми глазами.

— Тогда рассказывай.

Когда Элеонора ушла, Барнс долго не отходил от окна. Ни о чем не думал. Совершенно ни о чем. Взгляд его блуждал от кроны дерева к гаражу, от гаража к маленькой лягушке, прыгавшей на посыпанной гравием дорожке, от лягушки к повороту дороги, за которым начиналась одна из магистралей Роктауиа. Он очнулся, услышав колокольный звон собора. Хотя в их местах жили преимущественно протестанты, в городе был католический собор. Как раз неподалеку от дома Барнса. Барнс плохо разбирался в церковных праздниках, но грустный, протяжный звон возвращал его к далеким временам детства, когда он по воскресеньям ходил на утренние молитвы. Он сидел под сумеречными сводами и вертел головой в надежде увидеть молодую женщину, у которой задралась юбка. Однажды мать застукала его за этим неблаговидным занятием и, больно ущипнув, прошипела в ухо: «Боюсь, ты плохо кончишь!» Барнс устало усмехнулся; похоже, слова матери начали сбываться.

После дождя в воздухе летала паутина, и казалось, именно она издает мерный мелодичный звон, а вовсе не колокола собора.

Барнс посмотрел на часы — нужно ехать в больницу. «Переодеваться не буду, пистолет тоже брать не буду — до вечера не понадобится. Днем, на людях, не посмеют». Сейчас он проклинал себя за то, что вчера вечером отогнал машину так далеко, придется идти через весь участок, то и дело обходя лужи. Светило солнце. Он прекрасно себя чувствовал. На какой-то миг чуть было не забыл о вчерашнем визите к Лиззи Шо и записке Харта. Не верилось, что приезжал к ней и собственными глазами читал корявые буквы, в спешке начертанные рукой его друга.

Может быть, Харт преувеличил, чего-то не учел? Сгустил краски? Зачем им нужен Барнс? Ну, не доверяют ему, и правильно делают. Он ответил на вопрос Элеоноры, назвал подлинную фамилию вовсе не потому, что его дни сочтены. Нет. Даже если бы ничего не случилось, он бы рассказал все. Самое смешное: его убьют, а это ничего не даст. Информация пошла! Но если нельзя обезопасить цепь изъятием одного звена — Барнса, — придется уничтожить всю цепь, все звенья, в том числе и миссис Уайтлоу. Какая непростительная глупость — Барнс был смущен и подавлен, — ничего не рассказал ей в подробностях. Он не предупредил ее, с кем и с чем она может столкнуться. Он видел в ней только красивую женщину, а не человека, которому угрожает смертельная опасность, хотя бы потому, что она пересекла порог его

дома. ‘ Порог жилья человека, который ие сегодня завтра подвергнется чистке. Куда она могла поехать? К кому? К Лоу? К его матери? К Харту? Город невелик, просто песчинка, когда с экрана телевизора изо дня в день говорят о таких гигантах, как Мехико, Сан-Пауло, Шанхай, Токио. Но если вам понадобится найти человека, всего лишь одного, в таком городе, как Роктаун, это окажется делом совсем непростым.

Доктор запер дом, добрел до машины. Как всегда с сожалением, он посмотрел на кучи прелого листа, которые лежали с прошлого года и которые он так и не удосужился сжечь. Как всегда медленно, он повернул на магистраль, и, как всегда, приподнял шляпу маленький черноглазый парень с бензоколонки, на фуражке которого стояли две буквы — ВР. Все было как всегда.

Обычно Барнс въезжал на территорию больницы через небольшие боковые ворота, которые в любое время дня и ночи были открытыми. Он удивился: сегодня решетка из вертикальных металлических прутьев преграждала путь. Что-то не понравилось Барнсу в этом, скорее всего то, что у решетки стояли два неизвестных автомобиля. Машины врачей и сотрудников больницы он знал хорошо, а пациенты и те, кто к ним приезжал, ставили машины не здесь, а у центрального въезда. Барнс притормозил. Он искал глазами кого-нибудь из обслуживающего персонала, кто откроет ворота. Дверь соседней машины внезапно распахнулась, он увидел широкое плоское лицо человека. Тот схватил его за волосы и прижал к лицу комок влажной, резко пахнущей ваты.

В небольших городах даже днем, когда, казалось бы, нужно решать бесконечные человеческие проблемы — от добывания денег до приобретения выпивки — бывают периоды по десять, а то и больше минут, когда на улице нет ни души. Барнсу не повезло: никто не видел происшедшего с ним, исчезла и его машина. Правда, ее нашли вечером на участке его дома, когда в больнице поняли: ждать обычно пунктуального Барнса больше смысла нет.

Вечером приехал Джерри. Одет безукоризненно, вымыт и вычищен. Ни одна пылинка не нашла пристанища на тщательно отутюженных лацканах спортивного пиджака. Великан легко порхал по комнатам и все время рассказывал о каких-то удивительных инженерных идеях.

«Славный парень. Но совершенно чужой. Удивительно.

Что-то говорит. По просто первое, что придет в голову. Есть какая-то тактика. Прикидывает, какое производит впечатление. Да никакого. Как пудель. Хочется потрепать по шее. Дернуть за веревочку. Дать кусок колбасы. Все выгорело. Время идет. Хорошо, что так устроено. Какой смысл вечно убиваться? Вечно убиваться можно бы в охотку, если бы и жизнь была вечной. А так? Как хорошо все устроено».

Опи поужинали. Выпили немного. В винах Джерри понимал толк. «Вот бы свести их с Барнсом», — размышляла Элеонора. Время тянулось медленно. Оба молчали.

— Можно остаться? — спросил Джерри. Он поднялся и направился к спальной.

— Поезжай домой.

Она встала — жалко, а что делать, не насиловать же себя, — погладила его по голове, развернула за широкие плечи и легонько подтолкнула к двери.

— У тебя кто-то появился?

— Появился.

— Тебе хорошо с ним?

— Обычно. — Опа поправила цветы в вазе. — Если тебя так больше устраивает, то хорошо. Теперь иди. Иди.

— Мне можно иногда приезжать?

— Конечно. — Элеонора обняла его. — Конечно! Ты же отец моего, нет — нашего ребенка!

— И все?

— Разве этого мало?

Дверь захлопнулась за Джерри. Надсадно зазвонил телефон. Элеонора подняла трубку. Голос был незнаком…

Лuxoe проснулся от устремленного на него взгляда. И не рассердился. И сразу начал рассказывать.

О СОБЫТИЯХ 19–20 ИЮЛЯ 1980 ГОДА

Харт прибыл к дому Барнса в семь вечера — только десять минут назад в полицию поступил вызов из больницы. Он тупо смотрел на кучи прелого листа. Их было шесть, и под каждой мог найти последнее пристанище доктор Барнс. Его машина стояла неподалеку, передние дверцы распахнуты. Наверное, проветривали кабину.

«Ни крови, ни следов борьбы, — Харт вытер шею платком, — значит, не сумел встретить их как следует». Всю жизнь Барнс руководствовался неверными, надуманными представлениями о добре и зле. Он, как был уверен Харт, считал, что зло творят по ночам, когда не светит солнце и в воздухе не летает звенящая шелковая паутина.

Полиция осмотрела дом. Результаты неутешительные. Как видно, в доме Барнса никто не был.

«Хоть бы инсценировали ограбление, — с грустью подумал Харт. Он нашел «SIG» и «деррпнгер», с которыми Барнс собирался встретить нежданных визитеров. — Ничего не

вышло, док. Как следует встретить профессионалов могут только профессионалы».

К Харту подошел вертлявый тип из прокуратуры. Харт вечно забывал его имя.

— Совершено опасное преступление. Доктор Барнс был одним из самых уважаемых граждан города. Мы надеемся…

«Кто это мы? Кого так называет сморчок с ублюдочными чертами?» — недоумевал Харт.

— …на проведение тщательного расследования.

— Конечно, — кивнул Харт. — Сделаем все, что в наших силах.

«Вот бы удивился сморчок, узнай он, что те, кто убил Барнса, специально предупредили главного полицейского Роктауна, что необходимо провести самое настоящее расследование, которое, естественно, зайдет в тупик, но внешне будет чрезвычайно убедительным».

— Джоунс, — крикнул Харт, — примите самые серьезные меры, вплоть до биометодов. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Пожалуй, сэр. Вы, как всегда, правы, сэр. Я поехал?

— Угу, — кивнул Харт и добавил: — Закажите их на завтра. Прямо с утра. Предварительно узнайте прогноз погоды. Еслп ночью пообещают дождь, мы нс сможем ждать до завтра.

Харт говорил нарочно громко, и тип из прокуратуры не мог его не слышать. Тут же околачивались двое журналистов: с радиостанции и из газеты. Первый вообще не задавал, никаких вопросов никогда. Харт давно обратил на. это внимание и удивлялся: как же он готовит свои материалы? Второй был симпатичным парнем — Харт знал его не один год. Тот-только спросил:

— Когда можно будет, вы расскажете подробнее, что произошло?

— Разумеется, — пообещал Харт, — как только что-нибудь прояснится, дам знать.

Насчет «дам знать» он, конечно, перегибал, но если спустя денька два парень о чем-нибудь спросит, Харт охотно расскажет. Как был организован поиск, как он ничего не дал, как мало денег отпускают полиции для ведения подлинно эффективных расследований и так далее, минут на десять неспешной толковой беседы.

Подскочил тип из прокуратуры, он явно упивался принадлежностью к влиятельному государственному учреждению:

— Как вы полагаете, результаты будут скоро?

— Понятия не имею, — пожал плечами Харт.

— А кто имеет? — напирал тип.

— Английский парламент, — буркнул Харт.

— Парламент может все, он бессилен лишь превратить мужчину в женщину, — обнажил красные десны сморчок, поражая Харта давно не имевшими применения университетскими познаниями. — Так же, как он бессилен знать, что творится в Роктауне.

Харт отвернулся и с досадой подумал: «Чему их только учат в этих проклятых университетах? В голове так и кишит от скабрезностей, обрывков сомнительной мудрости и всякой чепухи, а поставь я перед ним дюжину пустых банок, ни в одну не попадет, сукин сын, или, еще хуже, наложит от страха при первом же выстреле».

Когда они с Джоунсом возвращались, было темно. Розовато-коричневый свет уличных фонарей окутывал пышные кроны деревьев, летящих вдоль улицы. Из многочисленных баров и клубов неслись звуки музыки. Сплошное стекло первых этажей на центральных улицах отражало вакханалию цветного света и тени.

— Как ты думаешь, его закопали где-то на участке?

Харт ослабил привязной ремень на животе, а потом и вовсе отстегнул его.

— Не думаю, сэр.

Джоунс держал руль одной рукой, даже как будто всего двумя пальцами, но Харт был абсолютно спокоен: Джоунс прекрасно водил — машину.

«Удивительный парень, — подумал Харт, — глядя на него, разве можно предположить, что он все делает великолепно и даже любовница у него очаровательная». Харт доверял Джоунсу, но все же узнал на всякий случай, от кого поступил вызов Барнсу, узнал и удивился: вот тебе и тихцня Лиззи. Впрочем, что же тут удивительного, тихони как раз и…

В этот момент Джоунс резко затормозил, п Харта бросило к лобовому стеклу. Он увидел лишь красные огни быстро удаляющегося автомобиля, который пересек перекресток на высокой скорости, и так внезапно, что даже Джоунса застал врасплох.

— Подонки, — бросил Харт, — совершенно распоясались!

— Пожалуй вы правы, сэр.

Джоунс довез Харта до дома. Остановил машину и спросил:

— Насчет дождя сегодня ночью вы для прокуратуры высказались?.

— Конечно. Какая нам разница, будет дождь или не будет, все равно мы ни черта не найдем на его участке.

— Почему? — Джоунс поправил трубку радиотелефона.

Только сейчас Харт сообразил: он же не говорил Джоунсу, кто именно занят чисткой, да и не мог говорить об этом. Есть вещи, о которых не стоит трезвонить ближним при любом доверии. Джоунс знал содержание записки. Он знал, что Харт почему-то нервничал, отсылая ее, и добивался макси₇ мальной скрытности. Все это так, но Джоунс мог думать, в конце концов, что предупреждение Харта не имеет отношения к жизни Барнса. Мало ли что имел в виду Харт? Может, он предостерегал Барнса от вложения денег в какое-то гиблое дело? Может, намекал на опасность какой-то любовной связи? Может… Да, боже мой, таких «может» — легион. То, что Барнс исчез вскоре после записки, которую Джоунс переправил Лиззи Шо, в представлении Джоунса всего лишь случайность.

Так хотелось думать Харту о ходе мыслей своего подчиненного. Но Джоунс мог думать по этому поводу все что угодно, невзирая на любовь к Харту и хорошее отношение шефа.

— Почему не найдем? — повторил Джоунс.

— Так мне кажется, — нехотя ответил Харт.

— За вами заехать завтра?

— Нет. Приеду на своей.

Харт дотронулся до колена Джоунса — это был жест прощания, причем раньше таких жестов Харт себе никогда не позволял. Джоунс в который раз отметил, что после покушения па Дэвида Лоу с шефом творится что-то необычное. Достаточно сказать, что уже четыре дня он не стрелял по банкам.

Утром следующего дня корреспонденты местного вещания и газетные репортеры могли быть в восторге, предвкушая сенсационную информацию. По участку доктора Барнса ходили какие-то таинственные люди. Они держали в руках странной формы проволочные корзины, откуда исходило ровное низкое гудение. Людей с корзинами в руках сменили молодые ребята, которые вели на поводках маленьких рыжих собачонок с остренькими мордами. Собачонки крутили пушистыми хвостами и дюйм за дюймом обнюхивали участок… —

Харт сидел развалясь в зализанном «порше». Машина была местной достопримечательностью и гордостью полиции города, за нее уплатили сумасшедшие деньги, и она того стоила: самая совершенная радиоаппаратура, противоугонные устройства, устройства отрыва от погони и устройства, наоборот, помогающие любую погоню завершить в кратчайшие сроки. Харту часто казалось, что машина способна стирать белье, поджаривать хлеб и укачивать детей, просто неизвестно, на какой тумблер для этого надо нажать.

К машине подошел газетчик, Которому Харт вчера обещал кое-что порассказать. Смешной парень! Чем-то напоминает цаплю и, хотя идет не подпрыгивая, кажется, что с каждым шагом дюйма на два отрывается от земли. В руках «цапля» держал маленький фотоаппарат.

— Мистер Харт, я тут поснимал людей на участке, хотел с ними поговорить — молчат, ни слова, смотрят как сквозь стекло. Может, кое-что объясните?

Харт посмотрел на парня. Кого-нибудь другого он наверняка отшил бы, а вот этого нет. Почему один человек вызывает раздражение, необъяснимое и явное, а другой симпатию, такую же необъяснимую и такую же явную? Даже этого люди понять не в состоянии, а только и разговоров что о прогрессе человечества…

— Садись, — кивнул Харт и раскрыл заднюю дверцу машины.

Парень сел на сиденье боком и свесил ноги наружу.

— Чего тебе рассказать?

— Что за штуки в руках полицейских, которые обследуют участок? И потом, я никогда не видел таких собачек. Симпатяги, но породу, хоть убей, не признаю.

Харт, несмотря на толщину, был человеком подвижным. Он забрался на переднее сиденье коленями, как дети в вагоне метро, когда они всматриваются в проносящуюся темень, немного пожевал губами и начал:

— Знаешь, что у них в проволочных корзинах? Нет! И если я тебе не скажу, в жизни не догадаешься. В этих корзинах сидят трупные мухи. Они работают. Вот мы сейчас треплемся, а они работают. Когда они чуют или слышат — или как там у мух это происходит, не знаю, — одним словом, когда они чувствуют, что труп рядом, они от радости, как ты понимаешь, в предвкушении прекрасных денечков начинают гудеть. Да как! Что «дугласы» сорок лет назад. Где гудят сильнее всего, там и копай. Понял? (Парень согласно кивнул.) А собачки — вовсе не собачки! Это дрессированные лисы. Они пожирают падаль и очень чувствительны к трупному запаху. Опи скорее всего навели бы нас па труп доктора Барнса.

Он помолчал и добавил:

— Если тело доктора не увезли отсюда.

— Вы все-таки надеетесь найти его здесь?

— Видишь ли… — начал Харт.

Он вдруг вспомнил далекие годы, Окинаву и маленького, худенького китайца, которого война неизвестно как забросила на японский островок, где он убирал мусор на аэродроме. Сейчас Харт видел его тонкие губы, произносящие слова, смысл которых Харт тогда не понимал, и лишь по прошествии многих лет и жизненных перипетий догадался об их глубине.

— Видишь ли, самое трудное ночью, в темной комнате, поймать черную кошку, особенно если ее там нет.

— Последние слова не для печати?

— Совершенно верно! Последние слова не для печати, — ответил Харт, спуская ноги под руль и давая понять, что аудиенция окончена.

Парень обиженно взглянул на полицейского. Харт отер лоб. Ему стало неудобно, что так грубо оборвал разговор, и, пытаясь сгладить резкость, спросил.:

— Слушай, а в газете тяжело работать?

Газетчик смешно подпрыгнул, поправил ремешок аппарата на шее и, широко улыбаясь, ответил:

— Смотря, что делать. Если редактировать объявления типа: «Светлая шатенка с хорошими манерами и приличным образованием ежедневно ждет вашего визита с четырнадцати до двадцати четырех…» — то несложно. А если ловить черную кошку там, где ее нет, — приходится попотеть.

Они дружелюбно распрощались, и парень поскакал к своей машине.

«Усек с полуслова, о чем речь. — Харт смотрел ему вслед. — Главное, что розыск получит прессу: «Полиция использовала самые совершенные методы. Расследованием лично руководил начальник полиции Харт. Приняты меры… в дальнейшем планируется… все возможное… есть основания надеяться… продуманное руководство… завидная оперативность…» И пошло-поехало — эдак на полполосы. Что и требовалось доказать».

Харт удовлетворенно потер руки и открыл холодильник в машине: пиво было ледяным. Недаром же Харт столь высоко ценил достоинства этого необычного автомобиля.

— Ничего, сэр! — услышал он голос Джоунса за спиной и, не выпуская банку из рук, повернулся к помощнику. — Ничего нет, сэр! Спецы говорят: если бы труп был здесь, на участке, его давно бы обнаружили.

Харт посмотрел на часы — за полдень. «Конечно, обнаружили бы! Они здесь с восьми, уже больше четырех часов, и участок Барнса по размерам уступает пустыне Мохаве, хотя солнце жарит здесь никак не меньше».

— Поеду, — сказал он Джоунсу, — проследи, чтобы все было в порядке. Дом опечатать. Ты узнал, у доктора были родственники? — спросил Харт, прекрасно зная, что никаких родственников у Барнса нет.

— Он был одинок, сэр. — Джоунс преданно смотрел на шефа.

— Жаль, — пробормотал Харт, — очень жаль.

Внизу, под нашим балкончиком, выставив вперед живот, шел человек с ракеткой. Он был белым с головы до пят: белые шортики, белая рубашка, белые туфли и белая шапочка. Он, наверное, страдал из-за того, что лицо у него было красным и нарушало торжество безупречной белизны. Мужчина подошел к скамейке. Она стояла вплотную к железной сетке, опоясывающей корт. Белый брезгливо, двумя пальцами взял котенка, гревшегося на солнце, и швырнул в траву. Котенок жалобно запищал. Лицо человека стало еще краснее.

— Что это? — спросила Наташа, как бы не веря глазам.

— Насилие. Невысокой степени. Скажем так: насилие двадцатой степени жестокости.

Человек вынул из чехла ракетку, удовлетворенно проверил натяжение струн. На руке — массивные дорогие часы. Он поднес их к глазам, явно ожидая кого-то, и в этот момент на корте появилась девушка лет двадцати, может, чуть больше, но никак не старше Наташи. Толстяк подобрался, его улыбка засверкала так, что померк блеск невероятных часов. Он что-то выкрикнул и сделал полупоклон такого изящества, какого и в Севилье дамы не видывали, наверное, уже лет триста.

— Вот это кавалер! Тайфун лоска. — Наташа перегнулась через решетку.

Мне понятна ее ирония, и все же ей видится в этом лоск. Жаль. Сам по себе лоск не плох, в нем нет ничего предосудительного. Но нельзя быть по-хорошему вылощенным и швырять котят в надежде, что этого никто не видит. Тайфун лоска? Нет, вовсе нет. Это камуфляж насилия — вот что это такое. Меня охватила злость:

— Пошел он к черту вместе со своим лоском!

— Видишь, он вежливый, а ты — грубиян.

Она поцеловала меня, давая понять, что думает как раз наоборот, и все же что-то в ее словах меня задело. Если бы знать что? Вероятно, показалось. Хотелось не доверять. Ах, как иногда хочется подозревать весь мир в плохом, к тебе отношении! Но это слишком большая роскошь. Если весь мир относится к тебе плохо, на этом можно даже блистательную карьеру построить.

— Я тебе надоела? — неожиданно спрашивает Наташа.

— Что ты! Конечно — нет! '

Ответ слишком поспешный, чтобы быть убедительным. Я знаю: хорошего не жди, раз начинают задавать такие вопросы. С другой стороны, каждый понимает: «да» на них отвечают редко. Во-первых, невежливо. Во-вторых, уж очень здорово должен насолить человек, чтобы так прямо ему сказать: надоел хуже горькой редьки. А редька здесь при чем?

Сегодня такой день, что не знаешь, идти на пляж или нет. Бывают такие дни — не знаешь, что делать. Звонить или не звонить. Пригласить или не приглашать. Совершить поступок или не совершать. И, что бы ты ни сделал, удача может тебя обойти.

Как часто в жизни думают: ах, я попал в переделку, потому что пошел по неверно избранному пути. Вот если бы я сделал правильный выбор, все сложилось бы по-другому. В том-то и фокус, что поступи вы прямо противоположным образом, ничего не изменится! Жизнь только играет в иллюзию свободного выбора, но выбирает своих любимцев сама. Хотя предпочитает она людей с характером, а оправдывает — лишь совестливых.

Подъезжая к зданию полиции, Харт увидел «хонду» миссис Уайтлоу. Хозяйка сидела на траве рядом и перелистывала газету. Не успел Харт поздороваться, как из-за поворота показалась тарахтящая колымага Сола Розенталя. Ужасающий автомобиль. С одной стороны, он неопровержимо свидетельствовал о бедственном финансовом положении владельца, с другой же, — любой музей истории техники отвалил бы за него круглую сумму, конечно в разумных пределах. '

— Миссис Уайтлоу, — развел руками Харт, с беспокойством косясь на пыхтящее чудовище Сола, и, пожалуй, впервые Элеонора почувствовала столь явную растерянность всегда напористого начальника полиции.

Колеса машины Розенталя чиркнули по бровке тротуара. Сол выкатился из кабины, недоуменно посмотрел на Харта и Элеонору и выдавил невнятное:

— Вот проезжал. Случайно. Надо же: вижу, вы стоите. Взял остановился. Как дела?

Непонятно, чьи дела интересовали его, то ли Харта, то ли миссис Уайтлоу. Скорее всего, Сол сказал первое, что пришло в голову. В его глазах Харт читал: «Как некстати эта бабенка объявилась. Как некстати! Хотел поговорить с тобой». А поговорить он, конечно, хотел так: «Что случилось с Барнсом? Ты не можешь не знать. Это — катастрофа! Я очень боюсь. Неужели пришла пора платить по счетам? Я не хочу. Что делать? Ты должен сказать, что делать. Я всегда слушал тебя и беспрекословно выполнял твои поручения. На этом я очень много потерял. Я окончательно запутался и не знаю, что предпринять. Конечно, я всегда старался держаться и не подавать вида. Но то, что случилось с Барнсом, кого хочешь выведет из себя. Может, мне пора сматывать удочки? Пойми, я не хочу следовать за ним. Мне не двадцать, это правда, но я еще не утратил вкуса к жизни, хочу попробовать подняться, и поднимусь, если не вычистят. К тому же у меня дочь. Дура! Совершенно не приспособлена к жизни. Она уверена: если кто-то гладит ее по волосам и шепчет романтическую чепуху, то этому человеку можно доверять. В ее возрасте пора научиться видеть мужчин насквозь, а она развешивает уши и через полчаса болтовни признается мне: «Этот совсем не такой, как все. Совсем не такой. Впервые. У него так много достоинств, которых не было у других». Через месяц она, конечно, орет, что он мразь и такого негодяя она не встречала никогда в жизни. Я помалкивал насчет ее выкрутасов помимо Лоу. Да и кто бы меня стал слушать. Для него они тоже не были секретом. А после она еще удивлялась, почему он не женится на ней. Кому же охота знать, что достоинства твоей будущей жены оживленно обсуждаются во всех шалманах в радиусе ста миль от города? Сколько раз я ей говорил: нельзя устраивать семейную жизнь, не отказываясь от привычек бурной молодости. Воистину дура! Вполне может ляпнуть: «Я создана для любви. Когда я вижу, как загораются его глаза, я не могу…» Прости, меня занесло. Тебе наплевать на мою дочь, и я тебя не осуждаю. Будь у тебя дочь, мне тоже было бы наплевать,

с кем опа спит и по каким причинам. Оставим ее. Что делать мне? Что? Умоляю, помоги! Ты же можешь. Я но хочу, чтобы меня разыскивали дрессированные лисы и трупные мухи. Не хо-чу!» Вот что сообщил бы Сол Харту. Но Харт не знал, что бы он ответил другу.

— Может, пройдем? — неуверенно предложил он обоим.

Элеонора поднялась. Розенталь в смущении провел по лысому черепу, как будто только сейчас обнаружил, что на нем не осталось ни единого волоса, — и промямлил:

— Да нет, заеду как-нибудь. При случае. Ничего такого спешного. Так, проезжал мимо…

Миссис Уайтлоу свернула газету в трубочку и совершенно безучастным голосом спросила:

— Господа, вам ни о чем не говорит фамилия Уиллер?

Розенталь побледнел так, что веснушки проступили на местах, где их, казалось, не было совсем. Ни слова не говоря, он бросился к машине и рванул с места, обдав их гарью выхлопа и пылью с обочины. Харт застыл, сжал губы и выдавил:

— Фу, черт! Такую пылищу развел!

Миссис Уайтлоу вопроса не повторила и в дальнейшем вела себя так, как будто и не спрашивала ни о чем. Они прошли в кабинет Харта. Сели. На фотографии памятника Аль Капоне распутничали мухи, как раз на черточке, разделяющей годы его рождения и смерти.

— Вот такие у нас дела, — Харт смотрел на памятник великому бандиту, и нельзя было понять, о чем он говорит: об убийстве Барнса, о непредвиденном появлении, Сола Розенталя или о бесстыдстве мух.

— Нелепая гибель, — Элеонора вертела в руках пробочник, который валялся на столе, — нелепая. Бедный Барнс. Я была у него вчера утром. Он призывал любоваться природой и казался на редкость одухотворенным, как некоторые перед смертью. Он как будто что-то знал. Как думаете, мог он что-то знать?

— Трудно сказать, — Харт сцепил пальцы, — трудно сказать. Мог знать, мог не знать. Теперь не докопаться.

— Мне что, — Элеонора посмотрела в окно, где подъехавший Джоунс с тряпкой в руках колдовал у лобового стекла «порша», — мне что, мое дело расследовать покушение на Лоу. Поскольку Барнс бывал в его доме, они дружили в некотором роде, я подумала: может, есть какая-то связь…

— Никакой связи нет, — прервал Харт, — нет и быть не может.

— Почему? — Элеоноре показалась слишком тенденциозной и поспешной безапелляционность собеседника, да и сам он не мог этого не заметить. И попытался сгладить впечатление:

— Конечно, у меня нет улик ни за, ни против такой связи. Только опыт. Но и опыт не последнее дело в нашей работе, да и вообще в любой работе. Вы продвинулись в расследовании? — он спросил об этом скорее из вежливости, чем из любопытства.

— Не очень. Разрозненные соображения. Какие-то отрывочные сведения. Никак не могу соединить их вместе.

Харт посмотрел на миссис Уайтлоу. Странно, с ее появлением у него начались неприятности, да еще какие. Но он испытывал к ней не неприязнь, а, скорее, симпатию, увеличивающуюся раз от разу. Она какая-то незащищенная, открытая. Простая. С хорошими манерами. Ему всегда нравились такие. Как важно, когда появляется желание помочь человеку, и не потому, что он просит об этом. Боже упаси! А просто из-за самого человека. Ничто так не выводило Харта из себя, как проситель. Сегодня Сол приехал как проситель, в его глазах стояли и мольба, и немой вопрос. А что просить у Харта? Что? Не может же Харт признаться, что согласился пожертвовать Барнсом ради того, чтобы в покое оставили Сола с его неудачливой дочерью, безденежьем и смутными надеждами на лучшее будущее. Все запуталось, и, как выкрутиться, он не представляет. Вернее, есть верный путь, идеальный, единственно спасительный, — убрать миссис Уайтлоу.

Пот мгновенно высох на нем, как от сильного жара, он с ужасом взглянул на Элеонору и, не отдавая отчета, движимый внезапным порывом, положил руку ей на плечо:

— Все образуется. Сами знаете, иногда хоть в петлю лезь. Проходит неделя, месяц, год, потом сидишь на стульчике, любуешься закатным солнцем и думаешь: «Какого черта я тогда себе нервы трепал, все такая чепуха». Это как с любовью, когда она только-только погибла. На следующий день после окончательного разрыва вы мечетесь, как загнанный зверь. Проходит неделя, вы мечетесь по-прежнему, но в глазах уже появляется нечто осмысленное. Еще неделя, и шерсть на загривке ложится. Еще недельки две, и вспоминаете, что давно не звонили прелестному старому другу, всегда веселому и предупредительному. Дальше не рассказываю, дальше и так предельно ясно.

Элеонора улыбнулась. Неожиданно у нее заныла нога.

Ночыо разыгралась буря, бушевала, до раннего утра, и с рассветом прекратилась так же внезапно, как началась. На берегу

лежали горы водорослей, выброшенных морем. Они бурым хребтом тянулись на километры по обе стороны пансионатского пляжа. Пахло йодом. Море, тихое и мутное, с пузырями и желтой пеной на поверхности, плескалось в лучах восходящего солнца. Казалось, силы природы иссякли после ночного буйства. И ветер, и пенные валы, и молнии — отдыхали. Все замерло. Лишь на влажном песке далеко от воды билась в предсмертных судорогах рыба, пытаясь вернуться в спасительную сти-х: ию—

десятый день отдыха

Жильцы угловой комнаты сегодня встали еще раньше, чем всегда. Они шли по пляжу, оба с длинными палками, и ворошили ими водоросли. Изредка попадались необыкновенные находки: разбитые раковины причудливых форм, крабы и их пустые панцири, обрывки канатов, куски материи, деревянные обломки, обточенные тысячами волн овальные кирпичи, бутылки… Рядом с рыбой, которая пыталась вернуться в воду, лежала неизвестно как попавшая сюда огромная плетеная корзина. Рыба натыкалась на тугую ручку из ивовых прутьев и откатывалась назад.

— Смотри, — Наташа дотронулась концом палки до серебристого бока.

Рыба, замерла. Глаз в красном ободке смотрел сквозь Наташу, сквозь Лихова, в нем была первобытная ископаемая безысходность и мудрость живой материи, которая не хочет умирать до последнего, даже зная, что шансов на спасение нет. Наташа бережно подняла рыбу и понесла к морю. Рыба, лежала на ее ладонях не шевелясь, как будто тепло человеческих рук убеждало ее: самое страшное позади, осталось только чуть-чуть потерпеть.

Наташа вытянула руки, рыба изогнулась в кольцо и легко соскользнула в воду.

— Один шанс из миллиона, — Лихов носком матерчатой туфли отшвырнул ржавую банку, — что кто-то будет гулять в половине шестого утра, когда море грязное, вода холодная и беспомощные рыбы бьются на берегу. Рыбе повезло.

В этот момент суковатая длинная палка уперлась во что-то твердое. Андрей разгреб сплетение водорослей и увидел большую, красивой фюрмы бутылку. На темно-зеленом стекле сохранилась чудом не отклеившаяся этикетка с замечательным чайным клиппером «Катти Сарк», его острые обводы рассекали волны, и ветер дул в белоснежные паруса. На дне бутылки что-то лежало. Записка? Лихов отвернул белую пробку с гербом, из узкого горлышка выскользнула отсыревшая бумажная трубочка. Он развернул ее и прочел: «Вася-\- Маша=дураки!» Лихов отшвырнул бутылку, она покатилась к воде. Набежал неизвестно откуда взявшийся вал и с негодованием вынес бутылку в вязкую грязную жижу, застоявшуюся и издающую дурной запах.

В конце пляжа громоздилась «скамейка»: старая дверь, положенная поверх бетонной плиты. Плита была толстой и короткой. Они сели. Наташа провела рукой по шероховатой поверхности бетона и сказала:

— Как цементный гроб, в котором нашли Барнса, да?

Море. Влажный песок. Безлюдье. Правда, волнорез был не из старых покрышек и не летел желто-зеленый воздушный шар, а в остальном похоже. Наташа думала, что не очень бы удивилась, подойди к ней человек со словами: «Я из береговой охраны. У нас тут нефть разлилась. Но дело не в этом. Хочу предупредить вас. Не купайтесь! Очень много акул. Вообще-то они никого не трогают, больше болтовни, но сегодня они не в себе».

— Акулы сегодня не в себе, — вырвалось у Наташи.

Лихов посмотрел на нее и ничуть не удивился. Он думал

примерно о том же: «Акулы. От них жди чего угодно».

— Недавно на Кубе, — сказал он, — в бухте Вита, на северо-восточном побережье, поймали невиданных размеров акулу: десять метров в длину и весом в шесть тонн. Ее вытаскивали на берег два трактора и грузовик.

Он вспомнил записку из бутылки с белоснежным парусом и пожалел, что на ней не были написаны такие слова: «Акулы-\-Мерзавцы-\-Те, кому на всех наплеватъ-\-Озлоб-ленные тупицы=Дураки!» Потом он решил, что акулы, в сущности, ни. при чем. Они такие, как есть, такими их создала природа. Акулы эхе не кричат на каждом шагу, что они самые добрые, самые свободомыслящие, самые гуманные и ничего не желают так сильно, как счастья своим блиэхним. Акулы не хотят казаться лучше, чем они есть, а кое-кто хочет.

— Блок полый внутри? — Наташа постучала пяткой по бетону.

— Не знаю. Во всяком случае, в нем никого нет. Мы, слава богу, живем далеко от тех мест…

«Привязалась к нему — жуть! Не думала, не хотела, боролась. Ничего не выходит. И пускай. Не отказываться же от чего-то хорошего только потому, что когда-нибудь хорошее превратится в плохое. А если не превратится? Не превратится назло всему: здравому смыслу, эхитейской практике, советам посторонних…»

— Наши отношения на подъеме? — она прижалась к нему.

— Скорее да, чем нет.

— Мы не будем их гробить? Сами?

— Не будем. Гробить не будем, а там — как повезет.

«Харт что-то знает, но говорить не хочет». Элеонора напряженно всматривалась в дорогу. Внезапно стемнело, а галогеновые фары ее машины — удобные штуковины, — как назло, разбили вчера мальчишки. Горели только подфарники.

«Уиллер — это нечто. След. Конкретная информация. Снова пойду в архив. Теперь есть за что зацепиться. И еще. Надо сделать то, о чем договорились с Дэвидом. Сделать непременно, не откладывая в долгий ящик. Сразу же после приезда из архива. Настоящая фамилия — сокровище. Подарок судьбы».

Но они — те, кто послал ночного визитера в мотель, — знают о ее первой поездке в архив. Появись она там, могут возникнуть непредвиденные осложнения. Она под постоянным наблюдением. Надо послать кого-то вместо себя. Кого? Это должен быть неглупый, владеющий собой в сложных ситуациях человек, которому можно доверять.

Странно: если вам понадобилось найти в вашем окружении неглупого человека, которому вы доверяете, выбор окажется столь скудным, что вы удивитесь. Провести вечер, говорить ни о чем, обсуждать безобразное поведение той или того — для таких славных дел у каждого из нас масса партнеров. Но когда вам нужен неглупый, сдержанный и приличный человек для серьезного дела, выясняется — это необыкновенная редкость. Кто? Кто может быть таким человеком?

Джерри! Конечно, Джерри. Максимально, что он может потребовать взамен, да и то в наиделикатнейшей форме, — возможности заехать, случайно задержаться, ну и остаться со всеми вытекающими последствиями. Ничего страшного. Бывший муж. Неплохой парень, даже хороший. Не получилось совместной жизни. Ну и что? Каждый из нас, взятый порознь, совсем не плох. Совсем. К тому же выбора нет. Больше довериться некому. Есть пара приятелей из других сыскных агентств, но обратиться к ним — значит ввести их в курс дела, возможно, втянуть в серьезные неприятности, да и с оплатой может возникнуть неразбериха. Как бы хорошо они ко мне ни относились, не будут же они тратить свое время просто так. У них тоже своя жизнь. Свои хлопоты, свои проблемы. Дети, которым надо казаться любящими отцами. Жены, которым надо казаться преданными мужьями. Любовницы, которым надо казаться или беззаботными жуирами, или несчастными, непонятыми мужьями, или чем-то средним, но непременно обаятельными, щедрыми и умирающими от любви.

Итак, Джерри. Он вполне сойдет за какого-нибудь университетского профессора, которому понадобились документы кампании на Тихом океане. Университетскому профессору может понадобиться^ все что угодно: сведения о причастности Луны к биоритмам человека; данные о том, что Улан-Батор передвигается на юг на два-три дюйма ежегодно; координаты гибели «Титаника» 15 апреля 1912 года в четырнадцать часов двадцать минут — и все это никого не удивит. Джерри затребует документы, имеющие отношение к авиачастям на Окинаве в конце войны. Не так уж сложно. Посидит над списками личного состава. Узнает, где и когда служил офицер по фамилии Уиллер, тем более что он не строевой офицер, не технический специалист, а врач. Не так уж много их было. Непременно выпишет несколько фамилий тех, кто сталкивался с ним. Чем больше будет таких фамилий, тем лучше. Хорошо, если удастся раздобыть в архиве сведения об их местожительстве. Если это сложно, Элеонора, конечно, достанет другим путем адреса интересующих ее людей. Потом придется встретиться с теми из них, кто чем-то подаст надежду на большую информацию. Такова первая фаза плана. Вторая фаза должна начаться вслед за первой. И тут не обойтись без мистера Лоу. Идея ее. Услуги, от которых невозможно отказаться, — его.

Миссис Уайтлоу покинула машину, обошла ее, проверяя, хорошо ли заперты дверцы, и направилась к дому.

Дочка бросилась ей навстречу, прижалась горячими губами к щеке. Несколько слов няне, и девушка удалилась.

Элеонора приготовила ужин. Делала она все быстро. Развернула прозрачный целлофан, вынула из плоского полистиролового контейнера две отбивные котлеты, и через несколько минут они, пышные и вкусно пахнущие, лежали на расписанных пастельными тонами тарелках: купцы в старинной гавани сходят с трапов старинных кораблей. Ей, конечно, пришлось внимательно следить за тем, как Нэнси управляется с ножом и вилкой, отвечать на какие-то ее вопросы, но из головы не выходил Барнс.

Барнс. За что его?.. Почему он сменил фамилию? А может быть, Харт и Розенталь — тоже? Она сделала такую крупную ставку на судьбу этих троих в деле Лоу, что даже выпустила из виду обстоятельства покушения на него. Прямо скажем, необычные обстоятельства. Следов так и не было, если не считать куски штукатурки, отбитые от потолка в том месте, где смертельно напуганный хозяин стрелял по чудовищному пауку и убийце в маске. Когда Элеонора заезжала к Дэвиду в последний раз, они и обговорили некий вариант, на который миссис Уайтлоу возлагала большие надежды.

— Мам, — Нэнси забралась ей на колени, — мам, ты меня любишь?

— Очень. — Элеонора прикусила мочку маленького розового уха. — Очень. Ты — все дйя меня. Ты — кусочек меня. Ты — это я.

— А дядя, который стал звонить каждый вечер, он не кусочек тебя?

Элеонора включила телевизор. Как ни игнорировала она дьявольски шумный ящик, надо признать — бывали ситуации, когда он ее здорово выручал. И сейчас на экране кто-то кого-то хватал, куда-то тащил, вопил, стрелял, все это сопровождалось душераздирающей какофонией и моментально отвлекло внимание девочки. Потом закрутили мультфильм из серии «Зайчик Багс», о пришельцах с Марса, и, даже не будь у пришельцев их мощных щупалец, из которых нельзя было вырваться, никто не смог бы оторвать Нэнси от экрана.

Элеонора взяла телефон, в нескольких местах подхватила длинный эластичный шнур и ушла к себе в комнату, тщательно прикрыв дверь.

— Джерри, добрый вечер, это я. Нам надо встретиться. Обязательно. Лучше завтра с утра. Ты сможешь исчезнуть с работы дня на два?.. Зачем? Я хочу предложить тебе кратковременный совместный отдых… Нет, нет, это не шаг к реставрации, не бойся. Просто почему бы нам не отдохнуть вдвоем? — Про отдых Элеонора говорила потому, что телефон могли прослушивать. — Ну ладно, откроюсь. Не трусь! Никуда мы не поедем, просто хочу просить о небольшом одолжении. С чем связано? Наверное, с тем, что если по-хорошему расстаешься с женой, надо быть готовым изредка оказывать ей небольшие услуги. Это скромная плата за удовольствие сказать в кругу близких друзей: «А у меня с бывшей женой великолепные отношения, как ни смешно, много лучше, чем когда мы были в браке». До завтра. Встретимся там, где ты сделал первый решительный шаг. Помнишь?.. Не надо, не надо произносить — вдруг назовешь не то, и я обижусь. Привет.

Джерри был, как всегда, пунктуален и уже сидел в баре.

Странно, размышляла Элеонора, глядя от дверей на его спину, в какие-то моменты он становился ей совершенно безразличен, в другие — она с трудом подавляла гнев и клокочущую ревность, представляя похождения Джерри, а нередко испытывала к нему удивительную нежность — нечто среднее между материнским обожанием и любовным романом первоклассников. С утра ее посетила именно нежность, поэтому она оделась согласно предписаниям последней моды: широкие плечи, пояс на талии, узкая прямая юбка. Подходящей случаю показалась элегантная конусообразная шляпка из гофрированного атласа. Она шла к ее волосам и светлым глазам.

Бар скрывался в зелени парка, примыкающего к терри

тории ипподрома. Когда Джерри ухаживал за ней, опи частенько сиживали на шумных трибунах, поедая кукурузные хлопья и дуя в пищалки, издающие пронзительные звуки. Потом они шли в глубь парка, находили самый необжитой уголок и часами целовались на скамейке, целовались до одури, невзирая ни на позднее время, ни на погоду.

Она положила руку ему на плечо, Джерри вздрогнул, соскочил с высокого табурета. Элеонора подставила губы, он коснулся их, и ее обдало волной терпкого горьковатого одеколона, запахом дорогого трубочного табака и конечно же воспоминаниями.

— Пить будешь? — Джерри кивнул в сторону стойки.

— Не-а. У меня сегодня тяжелый день.

— У тебя всегда тяжелые дни, когда я предлагаю вы пить.

— Что поделаешь? У одинокой женщины не может не быть тяжелых дней, причем постоянно. Кручусь. Выгляжу хорошо?

Джерри посмотрел сияющими от восторга глазами и выпалил:

— Как никогда!

— Знаешь почему? Потому что мне тяжело.

Элеонора круче сдвинула набок шляпку и, наклонившись к Джерри, прошептала:

— Пойдем на нашу скамеечку.

— На ту? — удивился Джерри. В этом парке у них были просто скамеечки и та скамеечка.

— На ту! На ту! — Элеонора потянула его за собой.

Они шли по тропинкам, обсаженным лиловыми гладиолусами. Густые кроны деревьев не пропускали лучей солнца, и внизу было сумеречно, влажная земля чернела и дышала испарениями. В центре большой круглой площадки из пасти фантастического существа била струя воды. Они остановились у фонтана. Искрящаяся водяная пыль висела в воздухе. В выложенном мраморными плитами бассейне под тугими струями плескались дети.

— Какие толстенные деревья. — Джерми смотрел на уходящую вдаль аллею платанов. — Старый парк. За годы, что мы расстались, я поездил. Появились необыкновенные парки. Сказочные.

«Надо бы сказать: «За годы, прошедшие с тех пор, как я ушел», — было бы вернее. Не такая уж большая разница: мы расстались или я ушел, — и все же это не одно и то же. Совсем не одно и то же», — думала Элеонора. Поскольку они

пе расставались, а он просто ушел, у нее как-никак мемьше оснований для различного рода угрызений.

Л Джерри, оказывается, продолжал говорить:

— Не представляешь, как интересны тематические парки. Все абсолютно как в жизни…

— Не представляю, — тихо проговорила Элеонора, и Джерри стало неловко. «Надо же, несу такую ахинею, когда она минуту назад призналась, что, кроме тяжелых дней, у нее пе бывает других. Потому что волнуюсь, всегда волнуюсь, когда вижу ее».

— Извини, — буркнул Джерри, и опа подумала: «Все как и раньше. Он же пе прав, и он же недоволен — непостижимая логика».

И, как и раньше, когда острые углы сглаживала именно опа, Элеонора позаботилась о примирении:

— Что ты надулся, дурачок. Все в порядке. Что бы ни было, я хочу, чтобы прошлое не разъединяло нас, а делало близкими людьми. Мало ли чего не бывает в жизни? Бывший муж — звучит ужасно, как и бывшая жена. Но согласись, бывший муж не то же самое, что несуществующий муж. Мне не хочется потерять тебя. Совсем. То, что у нас было, зачеркнуть никто не может.

— Нцкто не может, кроме нас самих, — вздохнул Джерри.

— Мы же не умалишенные, чтобы это делать? Правда? Правда!

Джерри улыбнулся, и снова она потянула его в густую тень деревьев дальше от фонтана, к их скамейке, на которой много лет назад они перечувствовали то, что всегда остается у каждого как самое дорогое воспоминание, — молодость.

Наверное, потому, что до этого уголка парка почти никто и никогда не добирался, их скамейка прекрасно сохранилась.

— На ней, по-моему, никто так и не сидел после нас, — проговорил Джерри.

— Н сомневаюсь, — согласилась Элеонора. — Для этого надо быть совершенно бессовестным человеком.

— Вот только как можно было догадаться, что это скамейка паша? — Джерри опустился на край из крепко сбитых некрашеных брусьев.

— Проще простого! Тонкий человек обязательно должен был попять: на такой замечательной скамейке не могла когда-то не жить любовь, и неприлично селить сюда другую. В конце концов, мест для любви в мире гораздо больше, чем самой любви. Увы! — Она помолчала. — Я встрети—

Пекло нещадно. Казалось даже, море дымилосъ. Блондинки, из тех, что ведут неравный бой с солнцем по шесть — восемь часов в сутки, скрылись в тень. Если играющий в шахматы брал ферзя, его пальцы ощущали жар нагретого дерева. Особенно пекли ладьи, чьи плоские тупые головы задерживали больше тепла. С округлых голов пешек солнце соскальзывало, пешки оставались самыми прохладными и сохраняли трезвость суждений, которую уже утратили титулованные фигуры.

— Так, так и так. Сюда нельзя, сюда нельзя и назад нельзя! Мат!

Партнер Лихова откинулся на спину. Он был хорошо воспитан и как мог демонстрировал полное безразличие к победе. Его привела Жанна. Сказала: новый сосед по столу, обещающий режиссер. Как выяснилось, он не поставил еще ни одного фильма — впрочем, иначе он и не был бы обещающим, — однако это не нанесло видимого ущерба его самочувствию. В шахматы он играл неплохо, носил белые шорты и любил вводить всех в свое кинематографическое видение мира.

— Помните, у Антониони? Холодильник летит вверх тормашками, и из него сыплется всякая снедь. Особенно поражают бананы. Почему? Потому что я их люблю. В его фильмах много чистых цветов, резкие тени. Фильм цветной, а как будто черно-белый. Конечно, у него возможности. Все решает сценарий. Я возьмусь делать фильм только по сценарию, от которого по телу побегут мурашки. Деньги меня не интересуют. Чуть больше, чуть меньше, все одно — голытьба. Я должен видеть фильм, читая сценарий. А где их взять — мурашки? У меня они бегут, когда я слушаю пионерские песни моего детства: «Взвейтесь кострами, синие ночи», «Капитан, капитан, подтянитесь», «Делай так, делай так и вот так». Жаль, песню нельзя экранизировать. Хотя, — поправлял он себя, — сейчас можно экранизировать что угодно.

Режиссер обладал звонким, чуть металлическим тенором, и время от времени, по его повелительному призыву, посреди знойного пляжа костром взвивался отважный капитан и, даже глазом не моргнув, делал так и вот так. Память у режиссера была старческой, он пересказывал наизусть фильмы своего детства. Особенно «Подвиг разведчика».

— Да, — говорил он, — Микки Блейман. А? «Как разведчик разведчику скажу: вы — болван, Штюбинг, и не вздумайте шутить. Кто завалил прекрасно налаженную довоенную агентуру Кройзе, Шахматова? Фон Руммелъсбург не прощает предателей! Итак, у кинотеатра «Арс», и не вздумайте шутить, Штюбинг».

Он входил в раж и громко кричал:

— «Наш корабль не вышел из Триеста из-за английской подробной лодки». — «Почему же вы сразу не сказали об этом?» — «Вы бы мне все равно не поверили». — «Да, не поверил бы!»

— Почему дядя кричит? — спрашивал маленький мальчик. Он бегал по пляжу без трусиков и давал пищу для бесконечных дискуссий о том, правы ли его родители, позволяя отпрыску с младых ногтей игнорировать общественное мнение. . -

— Дядя больной! — отвечала мама и плавными движениями втирала в себя крем для загара, а может, и от за, гара.

Мама была не права. Преданный кино певун-шахматист был, скорее, восторженным и не очень удачливым во всем, что не касалось игр на пляже. Сейчас он лежал на животе, его лопатки остро торчали, вызывая желание приступить к съемке фильма о детском приюте времен Диккенса.

— Как вы думаете, Эндрю, скоро ли все полетит к чертовой матери? — Он перевернулся, открывая впалую грудь без признаков растительности.

— Вы о чем?

— Мы же на пороховой бочке, Эндрю! Если пересчитать ядерные арсеналы только двух гигантов на обычную, но самую сильную взрывчатку — тринитротолуол, то на каждого из более чем четырех миллиардов жителей Земли, начиная от грудных младенцев и кончая глубокими старцами, запасено по пятнадцать тонн. Вот она натирается кремом и не знает, что причитающиеся пятнадцать тонн числятся за ней с неотвратимостью рока. Не знает!

Он ткнул пальцем в мамашу голого карапуза.

— Дядя больной, — шепнула мамаша карапузу, — поди к папе, скажи, чтобы сбегал за пепси, отнеси ему рублик. Быстрее.

Мальчик убежал. Режиссер снова уткнулся в песок, и тут же послышалось:

Если в море мы будем купаться и акулы на нас нападут, мы не будем дрожать и пугаться, перебьем мы акул в пять минут. Мы кинжалы подымем вот так! Мы канаты накинем вот так!

Веселее, моряк! Веселее, моряк! Делай так, делай так и вот так!

Потом он умолк на час, около двенадцати резко поднялся и, как будто продолжая только что прерванный разговор, выдал:

— Беранже. Вот это песни! Снять бы фильм про Беранже: «Беранже — человек без дна и певец бездны».

Наверное, он не простил длинноногой мамаше оскорбление, наверное, он все слышал. Он подскочил к ней, присел на корточки и прокричал: «Мы только куклы, стар и мал. И в этой оперетке господь одну лишь нитку дал любой марионетке».

Женщина брезгливо посмотрела на него и повертела пальцем у виска.

Вечером, на втором часу молчаливой прогулки с мужем взад и вперед по аллее вдоль моря, она изречет: «Ты совершенно безразличен ко мне, а между прочим, сегодня на пляже, когда ты мотался за водой, ко мне один приставал. Очень даже ничего…»

Но это вечером. Днем же, отпив из принесенной мужем запотевшей бутылки, она, не глядя на него, заметила:

— Теплая гадость. Что за нитки торчат из твоих пла—

вок? Не сопи и отодвинь от меня живот — и так жара невозможная. Где Коленька? Пойди посмотри.

— Я устал, — ответил муж.

— Ну конечно! Он устал. Телячьи нежности.

Наташа плавала в прозрачной воде и смотрела на пляж, стараясь отыскать среди множества тел и голов Лихова. Она увидела его, только когда режиссер поднялся, тощей фигурой обозначив место их лежки.

Неплохой парень этот режиссер. Фат немножко. И большой родинкой на щеке напоминает доктора Барнса. Странно, такие разные люди, а чем-то похожи.

Наташа нырнула, раскрыв глаза и увидела стайку рыбешек. Стайка бросилась направо, потом резко свернула налево, снова направо и замерла-в нерешительности. «Куда ж нам плыть…» — вспомнилось пушкинское. Рыбки определенно этого не знали. «А я? Я знаю? К Лихову? Ой, ли-шеньки-лихо, что со мной будет? Влюбилась, дурища…»

Она вынырнула и, не торопясь, то и дело подставляя лицо солнцу, поплыла к берегу. У самого края воды замерла. Лежала, перебирая ногами, и маленькие прохладные волны набегали на спину. Когда она подняла голову, над ней, заслоняя солнце и подпирая плечами небо, стоял великан.

— Полежи со мной, — Наташа похлопала по воде ладошкой.

Великан развернул в улыбке губы и плюхнулся рядом, сразу превратившись в обыкновенного человека с облупленным носом и выгоревшими на солнце ресницами.

— Скоро домой, — пробурчал разжалованный из великанов Андрей.

Она вцепилась в берег, как бы стараясь предотвратить неизбежное. «Я не хочу терять!»

— Андрюш, а полковник Макбрайд вправду сошел с ума?

Лихов пожал плечами, взял маленький обточенный камешек и постучал по раздувшемуся от самодовольства булыжнику.

По телевизору шло шоу Джонни Карсона. Харт нажал на кнопку сенсорного переключателя.

«Глупость смотреть телевизор. А что делать? Ни Барнсу,

ни Солу помочь уже нельзя». Ему принесли извинения за ошибку с Розенталем. Они понимают: он вне себя, так же как понимают; он проглотит все их оплошности — и те, что были, и те, что будут, и вообще все, все, все.

На экране появилось постное лицо Джерри Фолуэлла. «Вот устроился в жизни, — подумал Харт, — ничего не боится, уверен, что во всем прав и, главное, полагает, что всего добился сам. Мы добились за тебя! И нам плохо. Своим «плохо» мы проложили путь для твоего «хорошо». Интересно, приходят ему в голову такие мысли, не перед экраном, конечно. А где-нибудь в ванной или в туалете… Бедный Сол! — Он взглянул на экран. — Мне только не хватало «Евангелистского часа». Слово божье! Где же он был, бог, со своим проникновенным словом, когда допустил такое свинство? Совсем не евангелическое свинство. Скотское».

Фолуэлл нараспев вспоминал: «В один из первых дней июня 1979 года ко мне явился бог и сказал, что избирает меня своим глашатаем…»

Ха! Ни больше и ни меньше. Каково? Конечно, Харт лгал в жизни, и не раз. Но так не завирался никогда.

Зазвонил телефон. Харт выключил телевизор. Розалин Лоу: нет ли каких новостей по делу ее сына? Не объявился ли где-нибудь Марио Лиджо?

— Вы же считаете, что покушался он? — елейным голосом осведомилась Розалин.

— Считаем, считаем, — буркнул Харт, — мало ли что мы считаем.

Харт услышал, как Розалин вздохнула, он представил мучнистое от пудры лицо с нарисованной родинкой и омерзительно тонкими бровями. Почему он так ее ненавидит? Харт не-смог бы дать вразумительного ответа и зло крикнул в трубку:

— У меня нет времени слушать ваши вздохи, миссис Лоу, если вас что-то интересует, спрашивайте без крутни.

— Мистер Харт, впечатление, что грядет конец света. Вокруг происходят странные и страшные вещи. Сначала погиб Барнс, и вы никого не поймали, потом Розенталь, и результаты расследованйя нулевые, дело моего сына по-прежнему на мертвой точке…

— Начнем с того, — перебил ее Харт, — что дело вашего сына существует только в вашем воображении, поэтому вы напрасно мучаете частных детективов. Или вы уверены, что красотка Уайтлоу, — Харт хотел ответно уязвить Розалин

как можно больнее, — приведет за руку Марио Лиджо в вашу спальню?

Вошел Джоунс. Вчера он постригся, и большие оттопыренные уши смешно торчали в разные стороны. На подбритых местах белели тонкие полоски незагоревшей кожи. Харт ждал доклада о ходе следствия по делу Розенталя, поэтому просил приехать помощника к нему домой. Только сейчас звонок Розалин предстал перед ним своей оскорбительной стороной. Нахалка морочит ему голову на его собственной территории, как будто они близкие друзья или, по крайней мере, симпатизирующие друг другу люди!

— Так в чем дело? — нетерпеливо взвизгнул Харт в трубку.

Розалин как ни в чем не бывало проворковала:

— Пропала миссис Уайтлоу, раньше она звонила мне каж-дыйдень. Вот уже три дня, как о ней ни слуху ни духу.

«Плохо дело, — сообразил Харт, — значит, Элеонора где-то что-то разгребает, значит, жди серьезных неприятностей и с ней. Дура, черт ее дери! Сто раз предупреждал: не лезь в это дело».

Харт не понимал, что так злит его в поведении Элеоноры: безрассудство и какая-то мальчишеская лихость или роман с Дэвидом Лоу.

— Мне она не отчитывается, будьте здоровы, — отрубил Харт и швырнул трубку.

Хорошо, хоть с Джоунсом ни о чем говорить не нужно. И так очевидно: поиски зашли в тупик. И не могло быть иначе. Если отбросить эмоции, ситуация такова: здоровые Барнс и Сол мертвы, нежилец Дэвид Лоу, напротив, здравствует и, как сообщили люди сэра Генри, снова перевел крупные суммы на счета нескольких организаций, осуждающих военные программы правительства. Положение Харта, с точки зрения жителей Роктауна, ужасающее: полиция демонстрирует полную беспомощность — покушение и два убийства, одно за другим, а результатов никаких. Подумаешь, два убийства, а восемнадцать, за две недели, как в Атланте, не хотите? Восемнадцать задушенных детей, которые через месяц могут превратиться в тридцать два или сорок четыре. С недовольством его деятельностью здесь, в городе, справиться несложно: одно дело недовольные люди, и совсем другое — люди, которые решают. Его бездеятельность вызвана тем, что он прикрывает людей, которые решают.

Возникает одно «но»: в какой степени он может быть

уверен в собственной безопасности? Он знает много, слишком много, но никогда на давал ни малейшего повода подозревать себя. О его симпатиях к миссис Уайтлоу никто не догадывается. Люди сэра Генри продемонстрировали решимость, убрав его коллег. Коллег? Нет. Друзей? Нет, во, всяком случае, с Барнсом он не дружил. Товарищей по несчастью? Вот, пожалуй, самое верное.

Бессмысленны ли жертвы? Почему Молох сожрал этих двоих, таких разных? Расплата за трусость приходит всегда. Неотвратимо. Хоть через тридцать пять лет, хоть через сто. Он знал, всегда знал: от возмездия не отгородишься годами.

Да_х ему нет ни малейшего смысла вступать в конфликт с Тейри, если не считать таких странных состояний души, как раскаяние, неудовлетворенность собой, стыд за содеянное. Конечно, его жизнь не безупречна, он знает подлинную цену многому из того, что совершил. Ну и что? Жизнь — уникальна сама по себе, и он не собирается отказываться от нее только потому, что ему не удалось стать праведником. Даже нормально, что есть грешники, иначе как в мире сплошных праведников можно было бы провести черту между добром и злом. Грешники — всего лишь высветляющий фон для праведников: если бы их не было, их стоило бы придумать. Подлецы, мерзавцы, негодяи, люди, упавшие так низко, как только возможно в жизни, — нечто вроде фактора эволюционного совершенствования для социального орга-? низма. Общество без пороков обречено на смерть. Такому обществу не нужно было бы преодолевать себя. Если человек не преодолевает себя, если общество не преодолевает себя, они обречены на умирание.

Харт наконец обратил внимание на сумрачного Джоунса.

— Джоунс, ты преодолеваешь себя?

— В каком смысле, сэр?

— В смысле делания того, чего тебе делать не хочется.

— Пожалуй, сэр. Преодолеваю. Делаю зарядку по утрам, когда ночую один.

— Джоунс, я бы мог спросить, как часто ты ночуешь в одиночестве, но как человек тактичный я спрошу, как часто ты делаешь зарядку.

— В среднем раз в неделю, сэр, — обескураженно ответил Джоунс.

— О! — присвистнул Харт. «Узнавая о таких замечательных достижениях, начинаешь думать: все разговоры о вырождении человечества, в частности его мужской половины, скорее всего, брехня».

Харт кивнул на стул, и Джоунс сел. Оба понимали, что события последних дней вот-вот внесут новое в их годами складывавшиеся отношения. Они привыкли друг к другу. Харт считал, что сделал из Джоунса настоящего полицейского. Джоунс считал, что дал пережить Харту ощущение обожания, которое удается познать далеко не каждому, тем более если чувство это не замешано на столь презираемых Хартом деньгах или каких-то мелких страстишках.

Взаимопониманию их мог позавидовать любой: молчание в течение часа не воспринималось ни тем, ни другим как нечто тягостное в отношениях. Джоунс видел: положение начальника осложняется с каждым днем, он знал, что в городе присутствуют люди, которые могли бы быть приняты за гангстеров, но, как однажды намекнул ему Харт, таковыми не являются. Тогда Джоунс догадался, что в городе ведется какая-то крупная игра. Особенно после внезапной гибели двух респектабельных граждан. Помощник дал бы голову на отсечение: спроси он шефа, что творится здесь, Харт выложил бы все. Но Джоунс не привык задавать вопросы, ответы на которые могли поставить шефа в затруднительное положение. Он не сомневался: шеф не скрывает что-то от него, а всего лишь не хочет втравить в неприятную историю с непредсказуемыми последствиями.

Однако бог, видно, послал его на эту землю, чтобы проверять искушениями.

— Что у нас происходит, сэр? — вдруг спросил он неожиданно для самого себя.

Харт уставил в него тяжелый взгляд, лицо его медленно багровело, бульдожий подбородок задергался.

— Щенок! — с силой выплюнул он, и это так отличалось от самого страшного его спокойствия, а тем более от рева: «Какого черта, Джоунс! Где наше пиво?» — что помощник, внутренне содрогнувшись, пожалел, что еще в детстве не откусил свой язык.

Харт поводил перед его носом толстым пальцем и сказал только одну фразу:

— Те, кто здесь пострадал недавно, знали больше, чем им было нужно для спокойной жизни в нашей благословенной стране.

Собственно, это подтверждало первоначальные рассуждения Джоунса, и, вместо того чтобы обидеться, он проникся еще большей благодарностью к Харту. А тот помрачнел.

— Паршиво! — Харт включил телевизор, несколько секунд смотрел на пустой экран и, когда опять появился пастеризованный Фолуэлл, с ожесточением ткнул кнопку.

— Джоунс, завтра утром ты собирался делать зарядку?

— Собирался, сэр, — простодушно ответил Джоунс, не понимая, к чему клонит шеф.

— Тогда ночуй-ка у меня. Не хочется быть одному. Неважно себя чувствую, — приврал Харт, но если приврал, то чуть-чуть: какая-то странная, еле уловимая боль появилась в предреберье, смещалась под мышку и дальше — к лопатке.

Он попросил Джоунса вовсе не потому, что боялся оказаться один в доме, который в любой момент мог превратиться в западню. Нет. Просто после гибели Барнса и Розенталя он понял, что совершенно один на целом свете. Если бы он сейчас исчез, ни одна живая душа не скорбела бы о нем. Смешно: единственно, кто растерялся бы, так это люди сэра Генри. Они бы перевернули все вверх дном, пытаясь понять, куда исчез Харт. Убедившись, что его исчезновение им ничем не грозит, они бы с облегчением вздохнули и забыли его навсегда.

— Пожалуй, вы правы, сэр. Останусь. — И, очевидно, не желая, чтобы его согласие воспринималось одолжением, Джоунс добавил: — Если честно, сэр, мне давно хотелось побыть с вами допоздна и потом заночевать.

У Джоунса никогда не было отца, то есть он был, так сказать, номинально, но не более того. Джоунс совершенно не Иредставлял, что значит отношения между отцом и сыном. Этого же не мог себе представить и Харт. Вполне понятно, почему после джентльменского соглашения скоротать вместе ночь несостоявшийся отец и ничейный сын подумали об одном и том же. А Джоунс еще подумал, что сидящий перед ним человек — единственный, из-за которого он мог бы распрощаться с жизнью.

Они вместе поужинали, немного выпили, посидели на скамейке у дома. Оказалось, что Джоунс знал названия едва видимых созвездий и даже знал, откуда есть смысл ждать сигнала разумных существ, а откуда — нет. Он попытался объяснить, почему связь, скорее всего, будет осуществлена на волне излучения свободного кислорода. Запутался, смущенно пробормотал извинения на попытку Харта прийти ему на помощь в наведении мостов с другими цивилизациями и, наконец, спросил разрешения отлучиться на минутку.

Он скрылся в темноте деревьев, а когда вернулся, рука его лежала на всегда расстегнутой кобуре. Ему было явно не по себе.

— В чем дело? — Харт поднялся и придирчиво осмотрел помощника.

— Там кто-то ходит, сэр, — Джоунс кивнул в сторону темных очертаний стволов.

Небо поражало чистотой, напоминая внутреннюю витрину роскошного ювелирного магазина, в которой на синем бархате лежат россыпи драгоценных камней. Закричала какая-то ночная птица. В маленький пруд, обложенный кусками битого полированного камня, плюхнулась лягушка: показалось, будто в воду столкнули пушечное ядро, — такая была тишина. Джоунс стоял, не шелохнувшись..

— Кто там может ходить? — пожал плечами Харт и двинулся к дому.

Джоунс оглянулся, пристально посмотрел в густую черноту деревьев и покорно поплелся за Хартом.

Харт объяснил, где взять чистое белье, и ушел в спальню, плотно притворив дверь. Хорошо, что он не один сегодня ночью. Никто, конечно, не ходит по участку, но даже у Джоунса начинают сдавать нервы, такая напряженная атмосфера в городе после двух убийств. И все началось с этого Лоу. Убрать маленького человечка — пара пустяков. Как говорят: вынуть камень из ботинка. Убийство богатого человека — сложная задача. Сэр Генри и его команда и те испытывают затруднение, решая ее., '

Харт лежал на спине, широко раскинув ноги, едва прикрытые простыней. Не мог уснуть. Так же как в ту ночь, с которой начались их злоключения.

Он слышал, как Барнс, тогда еще Уиллер, выходил курить, уничтожая по нескольку сигарет за раз. Их огонек плавал в темноте, и скрипели тяжелые армейские ботинки.

Они уже знали, что им предстоит. Знали время вылета, подходы к цели, знали, что их проклянут.

Встали с первыми лучами солнца. Утро было необыкновенно красивым. Их самолет стоял отдельно от других, его плоскости блестели как старинное столовое серебро в свете гигантской люстры. Под крыльями суетились техники. Ветер пригибал траву к земле, и травяные волны бежали вал за валом, как морские. Обыкновенное утро. Обыкновенные люди. Обыкновенная трава. Только необыкновенный самолет готовился к необыкновенному вылету.

Утреннюю тишину нарушали обрывки разговоров: «Ключ… Не тот, шестерку…», «Длиннющие ноги, я-то понимаю в этом толк, а он ей…», «Сорвал резьбу…», «Брось, не дури…», «Он говорит: чем ты лучше других…»

— Привет, — сказал Гурвиц, еще не Розенталь.

Уиллер лениво кивнул, под глазами у него были мешки, пятно на щеке горело, как никогда, пальцы шафранножелтые — высадил не одну пачку сигарет. Все трое стояли у хрупкого белого домика.

— Ну, мы им дадим… — в голосе Гурвица вместо обычной уверенности слышалась растерянность.

Уиллер посмотрел на него так, что Гурвиц тут же заткнулся, но через минуту вспомнил, что он командир, и, рискуя дать петуха, выкрикнул:

— Ну, мы им дадим!

Уиллер приблизился к Байдену — Харту. Они молча смотрели на техников и на самолет.

— У тебя ботинки скрипучие, — сказал Байден.

— Скрипучие, — Уиллер посмотрел под ноги, как бы желая разобраться, отчего скрипят эти дьявольские ботинки. — Ты из-за этого не спал?

— Ага. — Байден сплюнул.

Оли встали раньше обычного, их еще никто не искал. Прошло минут десять. От штабного барака в их сторону, поднимая пыль, двинулась машина. Джип, резко сбавив скорость, остановился в полуметре от экипажа самолета, как конь под рукой умелого всадника. Сержант-японец взял висевшую на руле пилотку и вытер лоб. Сзади выскочил незнакомый полковник — на оловянном петушке погон играли блики стремительно восходящего солнца.

Вместо приветствия он сказал:

— Взлет в оговоренное время, связь с землей постоянная, в эфир не выходите, частоты прежние, запасные посадочные полосы известны. Остальное знаете. Желаю успеха!

Он так же лихо вскочил обратно в машину, как выскочил минуту назад, и умчался. «Надо же было ехать к нам в такую рань, чтобы сказать то, что и без него прекрасно известно, — пронеслось у Байдена, — дурачье».

«Первый раз вижу на аэродроме сержанта-японца, хотя

ничего удивительного нет, не многие служат в нашей армии», — подумал доктор Уиллер.

Гурвиц направился к самолету первым. Он шел, утопая в высокой траве, маленькая фигурка казалась на удивление нелепой, а ярко отсвечивающую лысину можно было принять за второе солнце, круглое и горячее, внезапно спустившееся на поле аэродрома. Пилот несколько раз обошел самолет, забрался в кабину, что-то кричал техникам, они кивали, перебрасывались словами, чего-то снова подкручивали.

В назначенное время взлетели. Самолет резко набирал высоту. Внизу блестела вода, — лакированно-серая, она, слепила глаза, как миллионы и миллионы оловянных петушков с полковничьих погон, расплавленных тонкой пленкой на поверхности океана. Гудели моторы, самолет вздрагивал, в кабине плавал теплый воздух.

Несколько раз в запросах с земли осведомлялись, как идут дела. Потом все затихло. С высоты примерно трех тысяч футов доктор Уиллер наблюдал за маленьким суденышком, неизвестно как попавшим в пустынные воды в разгар войны. Нигде не было ни клочка суши. Уиллер подумал: «Суденышко следует курсом ниоткуда в никуда». Самый подходящий курс с учетом задания, на выполнение которого они летели. Самолет поднялся выше. Суденышко исчезло. «Было ли оно?» — размышлял доктор. Он дотронулся до плеча Гурвица:

— Ты не видел суденышко там, внизу?

— Какое, к черту, суденышко? — процедил Гурвищ, и только сейчас Уиллер обратил внимание на лицо пилота, как будто скрытое отталкивающей маской сверхчеловеческого напряжения и страха.

Байден ковырялся с радиоаппаратурой: вынимал фишки каких-то разъемов, внимательно разглядывал лепестки контактов, иногда дул на них и вставлял шланги в диэлектрической оплетке на место. Справа от приемника лежала щетка с длинной ручкой. Байден время от времени брал ее и мягкой белой бородкой смахивал пыль, хотя ни на одном блоке не было ни пылинки.

Уиллер сознательно не смотрел на часы, чтобы не знать, сколько времени еще лететь до цели. Он изучал ладони: взгляд скользил по линиям жизни, любви и богатства. Линия жизни внезапно обрывалась, теряясь в еле заметном рисунке шероховатой кожи, линия любви — короткая и неглубокая — нигде не начиналась и нигде не кончалась, как курс суденышка, которое Уиллер видел внизу.

Гурвиц двинул рукоятку штурвала, и самолет начал терять высоту. Впереди, далеко внизу, в белесой дымке показалась земля. Они зарылись в короткое пушистое облако, и земля исчезла. Когда самолет вынырнул из ватного покрывала, гористая цепь впереди растянулась на полгоризонта. Пожалуй, еще ни разу за все время тренировочных полетов самолет не выходил на цель так точно. В этот момент в наушниках что-то зашуршало, самолет качнуло, позывные и первые фразы потонули в свисте, и все трое услышали…

— …задание отменяется. Посадка на ваше усмотрение. Повторяю: задание отменяется. Посадка на ваше усмотрение.

Гурвиц сорвал наушники. Уиллер уставился в ладони. Байден повернулся вполоборота и бросил:

— Они ополоумели!

Было без трех минут десять девятого августа сорок пятого года. Гурвиц заложил крутой вираж, город мелькнул под правым крылом и стал удаляться.

— Может, запросить подтверждение? — Байден рассеянно вертел щетку.

— Нам нельзя выходить в эфир, — не поворачиваясь, бросил Гурвиц. — Да и к чему? И так все ясно.

— Ты, кажется, недоволен? — Уиллер был невозмутим.

— Пошел ты со своими проповедями!

Какая бы грубость ни сорвалась с языка капитана Гурвица сейчас, она была не в состоянии скрыть распирающую его радость.

— Смотри, какой-то самолет, — привстал Уиллер.

Гурвиц ничего не ответил, он давно видел его. Он мог поклясться: точно такой же, как и их, самолет-разведчик летел к городу, который они только что покинули.

«Естественно, — подумал Гурвиц, — готовили несколько экипажей. Командир каждого был уверен — выполнять задание будет он. Сейчас по каким-то, вечно возникающим у начальства, соображениям нас заменили. И слава богу. Уж я-то никак не буду переживать. Из-за чего? Что мне не достанутся первые в истории человечества лавры мясника-специалиста по сверхмассовым экзекуциям? Сволочи! Без конца крутят чего-то, крутят. «Такого тумана напустили. Неужели нельзя было отменить задание еще на земле? Так нет, подняли самолет, он долетел до цели — идеально долетел, черт их дери! — и только теперь дают отбой. Разве могут быть мозги у таких людей?»

Харт ворочался в кровати. Он вспомнил все так живо, что сон отлетел от него. Даже вспомнил, что на ручке щетки, которой обмахивал аппаратуру, было выжжено: «Бог любит сильные и верные сердца».

Он не знает точно, что подумал Сол в тот момент, когда они повернули. Это он, Харт, подумал за Сола, спросив: «Разве могут быть мозги у таких людей?» Оказалось, могут, и еще какце. Эти люди смотрели на годы вперед, они учли все, чтобы обеспечить свои интересы. За полет экипаж капитана Гурвица наградили, война кончилась. Они точно знали, что произошло с Хиросимой и Нагасаки. Харт никогда не мог понять, почему чаще говорят о Хиросиме. А Нагасаки? В оценке трагедий история так же несправедлива, как в оценке людей. Что, в том несчастном городе было легче? Нет, там ужасная топография, город зажат с обеих сторон, и сумасшедшая энергия взрыва металась, как в клетке дикий зверь, сметая все на своем пути. Черное как смола небо, от земли поднимались столбы едкого густого дыма — горели тысячи домов в долине, пагоды, храмы, дворцы. Все горело! Нет, не те слова. Горела сама земля, она изрыгала языки пламени. На берегу маленькой речки лежали полуголые обгоревшие люди. Эти люди работали на полях, где выращивали рис и сладкий картофель. Когда на город сбросили разноцветные листовки, объявили воздушную тревогу. Но бомбардировщиков все не было и не было. Прозвучал о^бой, и люди вернулись к работе. Вдруг раздалось надсадное гудение авиационных моторов, в воздухе показался всего один самолет. Всего один. Услышав его рев, они выпустили из рук ярко-зеленые стебли риса и подняли головы, чтобы увидеть самолет. Они не знали, что «толстяк» ринулся к земле, их лица и тела остались незащищенными от вспышки… ^;

Харт вышел на кухню, открыл холодильник: яркая лампочка освещала мирный продуктовый мирок. Харт дотронулся до банки пива, отдернул руку. Ему, видите ли, ждрко. Он прикусил губу. В Нагасаки тоже было жарко, с той лишь разницей, что ему от жары хочется пить, а им от жары не хотелось жить. Они страдали бесконечно длинный месяц, пока сильнейший тайфун не обрушился на город и не смыл радиоактивные осадки — песок смерти — в море.

Харт побродил по темному дому, вошел в комнату, где спал Джоунс. «Забавный малый. Верный». А разве Гурвиц и Уиллер не были отличными парнями? Были. Если бы не дали отбой, они выполнили бы задание. Отличные парни? Похоже, что да. Как это происходит, когда хорошие люди, зная, что нехорошие люди отдают им нехорошие приказы, выполняют их. Потом душными ночами думают, как скверно все вышло. Потом возвращаются к таким воспоминаниям все реже и реже и в конце концов утешаются: если бы не мы, это сделали бы другие, какая разница? Страх заставляет, обычный животный страх, примитивный, которого все стесняются, которого как будто уже давно нет, а он есть и становится все сильнее. Страх перед наказанием, перед болью, страх за свою жизнь, которая для окружающих ничего не значит, а для самого тебя — все. Больше, чем все.

За окном что-то зашуршало, хрустнула ветка, раздался чавкающий звук. Харт замер у окна. Никого. Нервы шалят. Джоунс мерно дышал, он лежал ничком, обняв подушку, его широкая спина белела в призрачном ночном свете, рубашка валялась на стуле.

«Как миссис Уайтлоу прицепилась к рубашке Джоунса на следующий день после того, как выпроводили Марио Лиджо из города. Если Элеонору не удастся остановить — жди больших неприятностей. Прошло не так много времени, а уже ни Сола, ни Барнса нет в живых, и все запуталось еще больше, чем раньше. Почему она не поверила в виновность Марио Лиджо? Удивительные люди женщины. Какая кандидатура может быть лучше? Профессиональный преступник Лиджо, аморальный тип, развратник, альфонс. Так нет, он ее не устроил. Кто от этого выиграл? Она, во всяком случае, нет. Она думает, с ней и дальше будут возиться. Напрасно. Если они не моргнув глазом отправили на тот свет двоих из экипажа капитана Гурвица, то, надо думать, не очень-то посчитаются с миссис Уайтлоу. Очаровательных женщин в жизни пруд пруди. Неприятностей — тоже. И если очаровательные женщины, вместо того чтобы скрашивать суровое мужское существование, будут упрямо продолжать портить кровь уважаемым джентльменам, те пойдут на все, лишь бы избежать неприятностей.

Его существования не скрасила ни одна женщина. Он одинок. Именно поэтому оставил парня на ночь. Хотелось побыть в шкуре отца. Черт возьми: в шкуре своего отца или почувствовать себя отцом? Он уперся взглядом в подвесную полку, куда сунул сегодня конверты. Надо внятно объяснить негритянке, что с ними делать, если…

Вряд ли кто помнил уже, что отец Харта жив. Негосте—

приимный отчий дом с вечной руганью и рукоприкладством сын покинул задолго до войны. Ушел, чтобы никогда не вернуться. Что произошло? Почему родные люди стали чужими? Никто не знал, и сейчас, по прошествии стольких лет, это и значения не имело. В глубине души Харт допускал, что не прав, но идти на попятный было не в его правилах.

Служба в полиции примирила с мыслью, что гибель подстережет без предупреждения, в нежданный час, и не будет возможности утрясать дела, поэтому загодя, как-то в давний унылый зимний вечер Харт составил завещание. А сегодня приложил к нему еще кое-что. Когда писал записку отцу, представлял, как тот читает ее, сидя на заднем дворе сельского домишки, в стоптанных башмаках, на подошвы которых налип навоз и перья забитой птицы, с трудом разбирая слова слепнущими глазами:

«Отец!

Так уж получилось. Извини. Лет сорок не писал? Срок. Я тут оставил тебе кой-какую рухлядь. На старости лет и мелочь в утешение. Мы что-то не поделили давным-давно. И не помню что. Время быстро пробежало, а вроде только что казалось: вся жизнь впереди…

Если ходишь на охоту, ни в коем случае не продавай ружье. Еще послужит тебе и внуку, моему племяннику. Жаль, никогда его не видел.

Тебе, наверное, интересно, как я прожил жизнь? Нормально. Как все. Не хуже, не лучше. Всякое бывало. Ты считаешь, что я свинья? Может, и верно. Не обижаюсь. Честно.

Если решишь продавать мой дом, не продешеви. А хочешь, живи в нем сам. Охота у нас не хуже вашей. На участке есть родник, говорят — целебный. Я пил каждый день и, как видишь, не болел.

Больше писать не о чем. Зла на тебя не таю и не таил уже много лет, но уверен: бывает, людям лучше не видеть друг друга всю жизнь, а в конце попрощаться по-человечески и все простить. Так и делаю.

Твой сын».

Харт снова лег, несколько минут ворочался, потом из маленького пузырька, что стоял на столике в изголовье, вытряхнул белую таблетку. Разломил ее пополам и, не запивая, проглотил. Может, хоть так удастся заснуть? Его преследовали видения солнечного утра, травяного поля и маленького кораблика на искрящейся морской глади, оловянной глади враждебного моря, безропотно принявшего радиоактивные осадки и пепел ядерного взрыва.

Потом в комнату вбежал Джоунс и непривычно витиевато начал:

— Сэр! Я поймал убийц Барнса и Розенталя. Их трое, они связаны в коридоре. Я отобрал у них оружие, закупленное в Атлантиде.

— В Атланте, дурачок, — поправил его Харт, — именно она еще не провалилась в тартарары. Чем ты их связал? — спросил он почему-то. Наверное, чтобы компенсировать «дурачка»: все-таки Джоунс выказал себя мастером заплечных дел. А мастер — это мастер.

— Канатом из джута, сэр.

Это резало слух, как если бы про пеньковую веревку сказали: веревка из пеньки, — и Харт предпочел услышать: канат из жути. «А что, — подумал он, — мы можем. Полиция все может».

Он приподнялся на кровати, стыдливо натянул одеяло на белые волосатые ноги. Харт знал, какое неприятное впечатление на детей и на женщин производят тонкие, кривоватые ноги здоровенного мужика, да к тому же белые, с цыплячьими голубыми прожилками.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил Харт. — Чтобы я снял показания? Тащи их сюда, не всех сразу, конечно.

Джоунс задумался.

— Связаны одним узлом, сэр. — Он почесал затылок. — Где взять столько материала, чтобы хватило на отдельные веревки для всех убийц?

— Это верно, — согласился Харт. — Тогда всех вместе.

Он бросил взгляд па ноги — не хотелось, чтобы своей белизной они подрывали авторитет полиции в глазах преступников.

В комнату вошли трое парней. Харт мгновенно составил себе представление о каждом. Первый, белобрысый, — глупый, упрямый. Второй, высокий, черный, по лицу блуждает презрительная ухмылка, — наверняка считает себя выше любого, кто встретится ему на пути, скорее всего, заводила. Третий, лисья мордочка, глазки бегают, — такие чаще всего рассказывают в школьных сортирах о своих невероятных амурных похождениях, обычно их мнением становится мнение последнего собеседника, с которым они разговаривали.

Харт с брезгливостью смотрел на них. Обыкновенные люди. Чего-то там прикидывали в своей жизни, утвержда—

лись в чьих-то глазах, чувствовали себя героями, когда какая-нибудь хорошенькая и недалекая женщина обмирала ври звуке их шагов. Они пыжились в постели, глядя на свою избранницу чуть презрительным, холодным взглядом, чтобы у нее останавливалось сердце и она в ужасе думала: «И этот уйдет, да, уйдет, что-то во мне, наверное, не так — от меня все уходят…»

— Джоунс! — крикнул Харт, — Подтяни канат, как бы этот рыжий хлюст не выскочил, уж очень он тощий, он бы, наверное, вылез и из запертого сундука, как вылезал этот, как его… забыл, черт!

— Гарри Гудини, — подсказал лысья мордочка.

— Не умничай, — оборвал Харт, — я вас всех перещелкаю, как пивные банки!

— Шериф, ты или псих, или убийца! — разлепил губы главарь.

— Что? Убийца? Я… — Харт обмяк, помолчал и совершенно спокойно спросил: — Откуда ты знаешь?

— Чего тут знать, — пожал плечами черный, — в кого ни ткни — убийца, каждый только и делает всю жизнь, что убивает: или самих людей, или веру в людей. Может, я не прав?

— Ты прав, — сказал Харт устало. — Поэтому я вас и шлепну. — Он протянул руку к пистолету, торчащему из, кобуры Джоунса.

— Вряд ли, — мрачно процедил черный. — За что? Мы — освободители!

Харт оторопел и, видно, поэтому излишне засуетился:

— Освободители? Какие? Кого? Откуда?

— Обыкновенные. Их Христианской ассоциации освободителей свободы, — с неудачно маскируемой гордостью сказал черный. — ХАОС.

«Хаос. Вот в чем дело!» — пронзило Харта, и он спросил, как утвердил:

— Значит, вы — враги общества?!

— Не думаю, — веско бросил главарь. — Может быть, наши методы и антиобщественны…

— Нет! — не согласился белобрысый.

— Никогда! — подхватил лисья мордочка.

— …Даже наверняка антиобщественны, раз преследуются законом… — продолжил черный, будто не заметил дискуссии.

— Безусловно! — вклинился лисья мордочка, в восторге,

что опередил белобрысого оппозиционера и оказался в одном лагере с главарем.

— …Но освобождаем-то мы именно свободу общества, — упрямо гнул свое черный, — от тех, кто хочет надеть на нее узду.

— Не выйдет! — Белобрысый дрожал от гнева.

— Ни за что! — успокаивая его, хихикнул лисья мордочка.

— Чего ты их приволок? — бросил Харт Джоунсу. Джоунс, потупившись, молчал. — Люди играют в хаос, чего тут не понять?

Ему все вдруг стало безразлично, настолько безразлично, что он отбросил одеяло, и ноги, тщательно скрываемые, предстали перед тремя негодяями во всем великолепии. Как и ожидал Харт, они впились в них глазами.

— Ну и ноги, — сказал белобрысый, и Харт почувствовал, что краснеет.

— И на жгутике! Кашемировом! — высмотрели острые лисьи глазки.

— Подсадная утка, — презрительно резюмировал черный.

Харт с ужасом увидел, что от его щиколотки действительно тянется сплетенный из кашемировых платков узловатый шнур. Сердце прыгнуло, а в сознание ворвалось слово «уайтлоу». Белый закон. Закон белых…

Он открыл глаза, над ним стоял Джоунс и тихо тряс за плечо:

— Надо вставать, сэр. Звонил Кемпбелл; В вашем кабинете сидит миссис Уайтлоу. Случилось что-то ужасное, она рыдает, сказал Кемпбелл.

— Здесь я должен вернуться к некоторым событиям предыдущего дня, которые упустил в рассказе, — Андрей улыбнулся то ли смущенно, то ли лукаво.

— Нарочно забыл?

В глазах Наташи, обращенных к нему, читалось не осуждение литературных условностей, а какая-то глубокая самопогруженность. Чего в ней было больше? Тревоги за героиню, загнанную всемогущими обстоятельствами на край бездны? Или… или неожиданной для Лихова внутренней твердости? Подобной той, которую человек, оказавшийся в критической ситуации, противопоставляет подлому страху, соглашательству, сделкам с самим собой, собирая к отпору все нравственные силы. «Все же она очень впечатлительна. А я, дурень, бормотал что-то насчет этической глухоты».

Ему стало стыдно и своих мыслей вокруг «Моста Ватерлоо». Они оборачивались для него Ватерлоо иного пошиба.

Наташа стремительно поднялась, прикрыла его своей тенью и протянула руку. Перед ним стоял человек, способный на решительный поступок, настоящий по самым суровым меркам, без скидок на слабость пола или метания молодости.

…Когда они выходили из воды, море выплеснуло на поверхность отчаянные обрывки очередной пионерской песни и крик млеющей Жанны: «Утоплю как котенка!»

— По-моему, она влюбилась, — тихо сказала Наташа.

— А он? — проглотил удивление Лихов. Чтобы удивиться еще больше.

— А он не умеет. Но это неважно. Он — как луна.

— Которая отражает?

— Ага. Светит, когда освещена солнцем. У Жанны хватит сил на двоих. — Наташа осторожно опустилась на полотенце. — Ну давай, родной, я уже успокоилась. И вообще я ничего не боюсь. Уже. Ни-че-го.

— Ксанаду, Ксанаду, — повторяет еле слышно седой джентльмен, в котором полковник Макбрайд, несмотря на прошедшие годы, без труда узнал бы человека в штатском. Он сидит в непринужденной позе, подставив обветренное лицо с красноватой задубевшей кожей альпиниста или горнолыжника под струи прохладного воздуха, который гонит кондиционер.

— Вы что-то сказали, сэр? — Молодой человек учтив и подтянут.

— Ксанаду, мой друг. Ксанаду — легендарное место, где Кубла Хан построил храм удовольствий. Я все забываю, как вы молоды. Мои сверстники упивались много лет назад фильмом «Гражданин Кейн». Теперь я сам, как Кейн, старый, мудрый, в меру разочарованный, только у меня нет Ксанаду во Флориде. Знаете, мой мальчик, вся жизнь это поиски своего Ксанаду, поиски места, где вам было бы хорошо, где вы получали бы удовольствия. Он мечтательно прищурил глаза. — Розовый бутон…

Молодой человек с недоумением смотрит на пожилого собеседника. Тот упивается его неведением.

— Видите ли, умирая, мистер Кейн прошептал: «Розовый бутон», и потом все пытались понять, что же он имел в виду.

— И что же?

— Да ничего. Эти слова были написаны на санках, на обыкновенных детских санках. У Кейна в детстве были сапки, он отлупил ими какого-то чопорного зануду, я уже не помшо, за что и при каких обстоятельствах. Дело не в этом, дело в том, что как бы долго не прожил человек, ничего особенно мудрого он не узнает: в конце пути испытываешь такую же растерянность, как и в начале, поверьте. Единственно, в чем я уверен: если у вас есть враг, надо знать его намерения; если у вас есть друг, которому по тем или иным причинам вы не доверяете, надо точно узнать, друг ли он вам, и если нет, то, увы, его надо уничтожить, иначе он уничтожит вас. И тогда вы не доберетесь до своего Ксанаду никогда.

— Сэр, вы хотите, чтобы я проверил Харта?

Сэр Генри приветливо улыбается. Он думает: «Мальчик не глуп. Мальчик думает, что я стар и вовсе не так уж хитер, как об этом говорят. И он прав. Что особенного в этом старике? Действительно, ничего. Особенных людей нет, их создают, для того чтобы массы цепенели в сознании собственного ничтожества. Все зависит от условий, в которые поставят человека. Поставь самого заурядного, наиобыкновеннейшего человека в необыкновенные условия, и он станет необыкновенным. Надели его властью, и он станет необыкновенным. Пускай он один наделает столько глупостей, сколько и не снится нормальному человеку с улицы, его оправдают: глупости назовут исторической миссией или, в крайнем случае, неизбежными историческими ошибками. Когда-нибудь и ты, мой мальчик, окажешься на моем месте и так же будешь читать мысли младшего по званию коллеги. Разве удивительно, что в глубине души ты меня не любишь? Нет, нормально. За что ты должен любить меня? За то, что я проделываю кое-какие хитроумные операции? Ты будешь делать то же самое. За то, что я делал ошибок меньше, чем другие? Чепуха, делал столько же, сколько другие, но другим их не прощали, мои же не замечали по тем или иным причинам. Все так просто, и в пределах своей компании мы остаемся такими же людьми, что и все остальные. Не любим друг друга, втайне радуемся неприятностям ближних, как бы компенсируя себя за то, что и они втайне радовались, когда нам было плохо. Но у нас корпоративные интересы, и, если мы не сможем подняться над нашими личными антипатиями, нам никогда не прийти в свой Ксанаду. Все в нашей компании понимают это — и глупые, и умные, и хитрые,

и открытые. Корпоративность — одно из величайших открытий человека. Корпорацией может быть все что угодно: религия, партия, фирма, правительство. Все зависит только от четкого осознания каждым, что верность корпорации в миллион раз важнее, чем то, ради чего она создана. Император Калигула назначил свою лошадь консулом. Молодец Калигула! Он прекрасно понимал, что означает власть: его лошадь была бы ничуть не худшим консулом, упаси бог, скорее, наоборот. В смысле корпоративности, лошадь па десять голов выше любого приближенного Калигулы, потому что те могли бы, более или менее успешно, бороться с искушением предательства, в то время как консул-лошадь и не подозревала о предательстве как таковом. Самое ценное в корпоративности — верность неведения».

Сэр Герни широко улыбается, раскачиваясь взад-вперед.

— Вы что-то сказали, Маллиген? Извините, не та реакция, что раньше.

— Вы хотите, чтобы я проверил Харта?

— Нет, при чем здесь «хочу». — Сэр Генри закидывает ногу на ногу. — «Хочу» — подходящее слово, знаете ли, у вас, молодых, в определенных обстоятельствах: хочу — не хочу, нечто эмоциональное, хотя, безусловно, приятное. Харта проверить необходимо — у нас просто нет иного выхода. Его ошибки страшны не для меня, не для вас — хотя и нам они не безразличны, — они страшны для нашей компании: компания и наша жизнь одно и то же, без нее мы погибнем или будем влачить жалкое существование.

Оба молчат. Жужжит кондиционер. Маллиген перебирает какие-то бумажки, с которыми он полчаса назад пришел в кабинет к шефу.

— Я надеюсь на вас, Маллиген, — говорит сэр Генри. — Ваша задача — только проверить. Решения по результатам проверки примут другие. Даже не я. Не думайте, что меня потянуло на откровенность, свойственную старикам. Вы мне нравитесь, и я хочу, чтобы у вас было подлинное представление о делах нашей компании. Думаете, я на вершине пирамиды?

Сэр Генри смотрит в окно на извивающуюся реку, на тоненькие мосты, по которым бегут железнодорожные составы, на еле различимые с поднебесных этажей улицы города. У него рождается сосущее ощущение высоты.

— Нет, мой мальчик. Даже у меня кружится голова когда я хочу увидеть вершину пирамиды, и не надо стараться рассмотреть ее. Зачем? Как восхитительны, должно быть, чувства муравья, который забрался на верхушку муравей ника и думает, что покорил Эверест. Каждый должен штурмовать вершины по себе, большинство жизненных траге-дш1 — в неправильном выборе пика для штурма. Вершины, о которых мы не знаем, для нас не существуют. Зачем нам знать о вершинах, на Которые мы никогда не попадем? От этого только ухудшается пищеварение, может возникнуть язва или горсть совсем не драгоценных камней в вашем желчном пузыре.

— Да, сэр, — кивает Маллиген.

— У вас есть девушка? — спрашивает сэр Генри

— Да сэр.

— Чудесно! — Сэр Генри поднимается, подходит к окну. — Она вас волнует?

— Очень, сэр.

— Чудесно! Она знает, чем вы занимаетесь?

— Нет, сэр.

— Чудесно! Если вы женитесь, вам следует ей рассказать об этом, наши жены должны знать о делах компании, иначе им трудно будет всю жизнь разделять ваши тревоги, ваши мысли. А если это только увлечение, мне остается лишь завидовать вам, и знать ей ничего не нужно. Вы мне нравитесь, Маллиген, поэтому я расскажу вам одну смешную штуку для общего развития и чтоб вы были в курсе того, что вас ожидает впереди. — Он многозначительно умолкает, гул кондиционера мечется из конца в конец комнаты Многие думают, что пожилые люди начисто лишены сексуальности. Вздор. Пожилым и так мало чего остается, жестоко лишать их и этого небольшого удовольствия. А? Вы когда-нибудь думали об этом?

Маллиген улыбается. Тень на полу от сэра Генри, длинная и костлявая, бежит по ковру, взбирается на стол и бесформенным кругом от головы накрывает документы.

— Жарко, — говорит сэр Генри, — не хотите промочить горло?

Компания в основном ориентируется на два метода руководства: дружеское и циничное. Сэр Генри сторон ник дружеского руководства, особенно с теми, кто обещает стать хорошими агентами. Такие чаще получаются из мальчиков, которые благодаря чудовищной путанице в голове слепо уверены в правоте дела компании.

Они выходят в коридор, спускаются в бар, где слепые продавцы дадут им чего-нибудь прохладительного и по бутерброду. Неплохо придумано: обиженные жизнью люди имеют работу, а компания может без опасений впускать их в свои здания, так как они не способны читать секретные документы.

Старший и младший выпивают по стакану холодного сока п возвращаются в кабинет.

— Назовите эту операцию хотя бы «Розовый бутон». Подберите криптоним, сделайте все, как полагается. — Сэр Генри сидит в той же позе, как будто и не покидал кресла. — Правда, красиво? Розовый бутон! А вашими усилиями превратится в какую-то абракадабру типа КУБАРК или КУРОДС.

Маллиген обижается: уж не такие это и напрасные усилия. Когда он только начинал работать на компанию, ему все казалось странным. Все имена и фамилии шифруются криптонимами. У Маллигена до сих пор стоит в ушах нудный, писклявый голос инструктора:⁴ «Криптонимы состоят из двух букв, которые определяют категорию или место, затем следуют буквы, образующие сами по себе или совместно с двумя первыми буквами то или иное слово, в принципе не существующее». Когда читаешь документ, нужно постоянно отрываться от текста с криптонимами, чтобы найти номер в справочнике, а затем по номеру криптонима из другого справочника получить подлинное название операции или имя агента. Поначалу вся эта беготня утомляет, потом привыкаешь, что криптонимы и справочники с подлинными названиями и именами никогда не хранятся в одном сейфе и в одном месте.

Сэр Генри проработал здесь десятки лет, уж он-то прекрасно знает, как розовые бутоны превращаются в бессмыслицу, а на их шипах проступают капельки крови. Чьей? Это совершенно неважно. Скажем, людей, вредивших компании, не хотевших понять ее интересов, о таких людях уместнее всего сообщать, — используя слово «identity» — личность, — а о том, что это за личность, доводить до сведения по другим каналам, не сообщая ничего, кроме одного имени. Например, послать агенту письмо только из единственного слова ХАРТ, и агент, получивший до этого подробные наставления, что надо делать, все поймет.

— Понимаете, Маллиген, он немало сделал для нас, но мы не можем позволить себе благодушествовать: иногда маленькие — даже не просчеты — задержки приводят к большим неприятностям. Подготовьте на завтра всю документацию, вопросник, утром обсудим детали. Не думаю, что

в случае с Хартом нам придется прибегать к чистке, хотелось бы избежать этого.

Сэр Генри замирает в кресле, обратив взор в далекое прошлое.

— Ах, какая это была операция! Всех троих вербовали горячим методом, в начале пятидесятых. Корея, Маккарти… Сенатор травил неугодных, как крыс. Дай бог времечко! Предложили в открытую, а деваться некуда. Вы понимаете? Особенно крутил носом Уиллер, интеллигент, — таким всегда тяжелее всего — образованный человек, напичканный рождественским набором понятий, мораль, нравственность, сочувствие, сострадание… Что там еще?

— Совесть, справедливость, — подсказывает Маллиген.

— Вот именно! Одним словом, деваться было некуда. Мы сразу выложили карты: только сотрудничество с нами спасет вас, иначе… — сэр Генри разводит руками. — Они и не подозревали ни о чем. Учтите, после войны их не трогали лет пять, до десанта в Чемульпо. Считали, опи у нас в резерве. Пробил их час: для тотального очищения общества компании потребовались кадры, кадры, кадры… Сначала я позвонил Байдену — Харту. Он и тогда был самым стоящим из них, как будущий агент. Я понимал: если он согласится, дело в шляпе, если нет — и тех не уговорить. Встретились. «Понимаете, старина, — начал я, — у вас могут быть большие неприятности. Вы знаете, сколько японцев в нашей стране?» Байден буркнул: «Не имею представления». — «Напрасно, — сказал я. — Более полумиллиона. А полмиллиона японцев — это колоссальные возможности: финансовые, политические, какие угодно». И пустил первый шар: «Нам, говорю, стало известно, Байден, что существует группа молодых японцев, которые поклялись отомстить тем, кто погубил их города, но не всем отомстить, а изби рательно. Знаете, на кого пал их выбор?» — «Не имею представления», — опять ответил Байден. Он вообще не был многословен, этот парень, во всяком случае, в те годы. «Их выбор пал на тех, — сказал я ему, — кто сбросил на Нагасаки листовки со словами ЧАС ПРОБИЛ, они сочли это кощунством, чудовищным издевательством». — «Чепуха, — рассмеялся Байден, — нам-то чего бояться? Вы же знаете, задание отменили, в самый последний момент, но отменили». — «В том-то и дело, что в самый последний момент. Но по всем документам проходит ваш экипаж, экипаж капитана Гурвица. Вы не помните: полковника, который отдавал вам приказ на вылет, подвез сержант-японец?» Тут Байден побледнел. «Понимаете? — веду я дальше. — И по документам, и по свидетельским показаниям именно вы были в самолете, который сбросил листовки над городом. Очень многие знают, что вы поднялись в воздух, есть запись радиопереговоров, и только последние фразы с отменой приказа случайно по недосмотру техников — стерлись». Он готов был убить меня. Потом, как бы хватаясь за соломинку, неуверенно спросил: «По им же надо отце найти пас троих в огромной стране?» Мы все предусмотрели: в кармане у меня лежала газета, заметьте, по фальшивка, а настоящая популярная газета, в которой наш журналист напечатал нечто такое, сэр Генри задумывается, — прошло много времени, не помню дословно, но смысл такой: «Пепел невинных вопиет об отмщении. Группа молодых японцев поклялась убить трех военнослужащих, которые сбросили оскорбительные листовки над бухтой Нагасаки за час до бомбардировки города. Их имена, как сообщил вашему корреспонденту молодой японец, просивший не называть его фамилию, известны: Гурвиц, Уиллер, Байден». Блефовал я от души: политическая атмосфера благоприятствовала. I ope-шутники из интеллигентов назвали то времечко «охотой па ведьм» — недурно, правда? — а до ассоциаций участников атомной бомбардировки Японии было еще далеко. «Это ловушка», — выдавил Байден, уже обезумевший от страха. «Называйте, — говорю, — как угодно, вас ничто не спасет, разве что примете наше предложение». Он согласил-сй, затем и двое других — Гурвиц и Уиллер — дали согласие. Мы поменяли им документы, сказали, что с их головы не упадет ни один волос. Мы успешно справились с их опекой, тем более если учесть — в действительности им ничто не угрожало.

— Зачем так сложно? — спрашивает Маллиген. — Всегда же можно найти добровольцев. Людей, преданных идее.

— Конечно, — соглашается сэр Генри. — И это — лучшие, надежнейшие кадры. Но есть ситуации, когда удобнее иметь дело с абсолютно управляемыми людьми, а такими, как правило, бывают только очень напуганные люди. Через несколько лет, когда они уже по уши влезли в наши дела правда, по мелочам: Розенталь — в бизнесе, Харт — мерами пресечения и изоляции вредных элементов, а Барпс, самый упорный, был завязан с ними «темным» прошлым и поэтому помалкивал… но, в общем-то, это те мелочи, которые, однако, оставляют у человека ощущение, согласное с посло—

вицей «коготок увяз, всей птичке пропасть», — вот тогда мы сообщили им, что люди, их искавшие, нами пойманы и обезврежены. Им было уже все равно: обратный ход исключался. Камнем преткновения для них стал Лоу. Начиная с этого момента, вы все уже знаете. Появилась очаровательная миссис Элеонора с явным желанием докопаться до сути. Боюсь, что наши с пей желания нс совпадают. Мы допустили ошибку, не уничтожив некоторые документы из военных архивов, но только дилетанты уверены, что мы можем все. Ничего подобного, вы-то знаете, как бывает сложно договориться с армейским руководством и па какое предубеждение мы иногда наталкиваемся. И пожалуйста: второе посещение архива уже мистером Уайтлоу, ее бывшим мужем, и все тот же интерес к тихоокеанской кампании. Далее — Марден. Пустой номер для сыщицы. Однако говорит о ее настойчивых поисках в определенном направлении…

Сэр Генри обошел кабинет, присел па край стола.

— Ну, хватит о делах! Обычно непосвященные думают, что серьезные люди, от которых многое зависит, только и заняты что серьезными делами. А? Маллиген? — Сэр Генри подмигнул. — Русский император Николай Второй фотографировал, играл сам с собой па биллиарде и обожал юмористические рассказы. Людовик Четырнадцатый вытачивал табакерки. Но самым несерьезным и, па мой взгляд, отчаянным парнем оказался английский король Эдуард, восьмой Эдуард. Надо же было отречься от престола, чтобы жениться на нашей соотечественнице, да к тому же дважды разведенной. После отречения ему дали титул герцог Виндзорский, наверное, как намек па милые проказы его невесты. Как видите, Маллиген, любовь и голод правят миром. Значит, ваша девушка волнует вас? Чудесно! Чудесно, когда человека хоть что-то волнует.

Сэр Генри встал и, не прощаясь, стремительно вышел из комнаты.

Он был сторонником дружеского стиля руководства, однако соблюдение дистанции — он был уверен — один из наиболее ценимых в руководителе талантов, поэтому прощался он от случая к случаю.

Маллиген перешел в свою, смежную с кабинетом, комнатушку, достал из сейфа несколько кодификаторов, сел за стол и зло передразнил: «Значит, ваша девушка вас волнует? Чудесно!»

В этот момент в комнату заглянул парень из другого

отдела и, не увидев никого рядом с разговаривающим Маллигеном, спросил:

— Спятил?

— А почему бы и нет? — рявкнул Маллиген.

— Я ничего не могла сделать. Они били меня. Я кричала. Меня ударили. Когда они потащили ее, я вырвалась и вцепилась в чье-то жирное плечо. Меня ударили по голове, швырнули на пол. — Няня дотрагивается до взлохмаченной копны волос.

Миссис Уайтлоу, очевидно, не в состоянии понять, что говорит служанка, нет, не в состоянии: такое никому не понятно вначале. Она еще будет реветь, рыдать, может, даже биться в истерике, но сейчас… Сейчас до нее не доходит смысл того, что говорит няня.

Элеонора спокойно кладет сумку, смотрит на покрытые пылью туфли.

— Что теперь будет? Что теперь будет? Не может быть! Они же люди. — Няня так хочет верить в это. И снова: — Я ничего не могла сделать. Они сильные. Они били меня.

— Хватит, — вяло говорит Элеонора и берет одну из детских книжек дочери. — Вы звонили в полицию?

— Не успела. Я как-то… нет, не подумала… Я….

— Хорошо, что не звонили, — отрешенно прерывает миссис Уайтлоу. — Бесполезно. Хорошо, что вы этого не сделали. — Она гладит девушку по жестким вьющимся волосам. — Полежите? Или отвезти вас домой?

Няня плачет. По комнате раскиданы детские вещи. В пепельнице — смятый окурок. Беспорядок. Стул лежит на ковре вверх ножками. На одной из них серый катышек свалявшейся пыли.

— Неужели они посмеют?.. — Няня вовремя проглатывает неподходящие слова. — Неужели они посмеют что-нибудь сделать с такой крохой? Может быть, им нужны деньги, и все? — В ее голосе надежда.

’ _ Деньги? Мои деньги? Мои деньги им не нужны.

Элеонора садится в кресло, сбрасывает туфли, рассеянно массирует икры, откидывается назад.

— Идите, я подумаю. Отдохну. Можете не приходить завтра.

— Почему?

Нелепый вопрос. Девочки больше нет — вот почему. Вряд

Они лежали тихо-тихо. Каждый знал, что другой не спит, и боялся спугнуть очарование последнего утра на отдыхе, в тысяче километров от их родного города.

Белая простыня на ее груди мерно вздымалась, и Андрей краем глаза видел, как натягивалось и опадало тонкое, невесомое полотно. Утро было розовым и прозрачным. Запахи цветов не вечерние — щемящие и навевающие тоску, а утренние, легкие и пахнущие надеждой, струились над их головами.

Вдруг утро взорвалось грохотом, и к цветочным ароматам примешался посторонний машинный запах, напоминающий о большом забытом городе.

— Надо же! — Наташа вздохнула. — Такое утро — и стричь траву.

Ворвался резкий запах, запершило в горле.

— Будем вставать?

— Будем, — ответила она неуверенно и неохотно.

«Опять не прав», — сознался он себе. Не надо было вставать, надо было найти подходящие слова и ласку, чтобы последнее утро оказалось именно таким, каким она его представляла. А в том, что она точно знает, каким должно быть последнее утро, он не сомневался.

Последнее утро. Море. Оловянное море. Самолет. Сумасшедший Полковник. Элеонора. Харт. Сэр Генри. Компания.

  И снова резкий запах обезглавленных сочных стеблей, зеленоватая пена на местах среза. Трава плачет. «Да что это я?» — одергивает он себя.

Она тянется к нему смешно, как маленькая девочка: у нее растрепанные волосы и припухшие веки заспанных глаз, она здорово загорела, а ладони так и остались белыми, губы приоткрыты, и с них вот-вот сорвутся слова…

Знаешь, какое у меня предложение? — смущенно говорит она.

Лихов запахивает простыню, она прячет голову у него на груди и что-то шепчет…

«Люди везде люди, как и трава везде трава, как воздух, как море, как ожидание, дети, смерть… Люди оставались одинаковыми тысячелетиями и только последнюю сотню лет стали разными. Почему? Они по-разному зарабатывают на жизнь? Читают не одно и то же? Видят разные сны или молятся разным богам? Они разные в миллионах проявлений, но одинаковы в одном: они хотят и должны жить. Смешной парень этот режиссер: мы — на пороховой бочке. Тринитротолуол! По пятнадцать тонн на брата! Песенки Беранже. Какую песенку написал бы рано облысевший бард, узнай он, до чего дошли люди, вместо того чтобы проводить время в объятиях Лизетт».

— Ты что?

«Какие у нее большие глаза, с тайной бездонного зрачка, манящего в глубину… Всего двенадцать дней вместе, а такое ощущение…»

— Натуля, Натуля, — Лихов гладит лоб, пальцем касается уха, очерчивает мочку, янтарную от солнца, бьющего в окно, и повторяет: — Натуля…

В дверь стучат яростно, настойчиво. Может, перепутав дни, нагрянула хозяйка? Они прижимаются друг к другу. Кто-то сопит, раздается голос Жанны:

— Последнее утро! Вы что? Совесть есть?! Вставать! Не море — сказка!

Лихов вздыхает.

— Венского леса? — бесполезно сопротивляется он.

— Именно! Венского! — ухает за дверью.

— Тогда придется вставать, — отзывается наконец Наташа весело.

Через минуту Жанна врывается в комнату, и воздух^ ущемленный в правах объемами этой женщины, кубометрами еътлывает через балконную дверь.

Жанна в прекрасном расположении духа:

— Последний день — учиться лень! Пора, не пора, иду со двора, кто за мной стоит, тому три кона водить.

Она тискает Наташу и даже, как кажется Лихову, может пойти на то, чтобы ущипнуть его. Впрочем, вряд ли. Жанна соблюдает дистанцию: помнит, как неважно сложились их отношения в начальный период. Неужели последний день? Впереди северная осень, высокомерное, негреющее солнце, в восемь утра — метро, в половине шестого или позже — метро, а иногда трамвай, последний, вымороженный, гулкий. И так каждый день, в гололед, в пургу и стужу. Если не прервется вдруг командировкой — в зной, сушь или влажную ростепель.

Они идут к морю. Их догоняет режиссер. Он подхватывает обеих женщин под руки и тащит вперед — к теплу, песку, к прохладе с моря, к беззаботности коротких дней отдыха. У него голубая рубашка, узкий таз и хорошо развитая мускулатура рук.

«Вылитый Джоунс внешне, — думает Лихов, — но речевые возможности, конечно, другие. И еще: есть что-то неискреннее в нем, какая-то фальшь в безалаберности, трескотне и взрывах шумного веселья».

Те же лежаки, те же маркизы, те же лодки, те же безымянные спины — и все другое, все приобретает значительность благодаря таинству последнего дня. Последний день — день итогов, день, когда жирная черта прочерчивается под двенадцатью сутками отдыха, неповторимого, потому что в следующем году вам будет уже на год больше, и все будет так, да не так. «Нельзя войти в одну и ту же реку дважды, воистину нельзя, а жаль».

Лихов рассеянно побрякивает в кармане мелочью и вдруг сворачивает к междугородному автомату. Набирает Москву. Начальство, как всегда, на месте, в трубке рокочет привычный бас:

— Приезжай, заждались. Без тебя пусто — смущенный хохоток, — вместе тесно, а врозь… сам понимаешь. Стол твой скучный, голый… Знаешь, у Крымова дочь родилась… Ну да. Он-то рассчитывал на сына. Переживает! Говорит: будь что будет, еще раз попробую. Как только вернешься — я махну… Угу, путевки уже в кармане. Супружница все-та- ки укатала. Вроде и осточертело, а самому выпрыгнуть из беличьего колеса трудно.

Лихову знакомо это чувство причастности к делу — единственное, что укрощает тупую усталость. И еще дает возможность ранним летним утром идти сквозь лучи только

родившегося солнца, идти быстро по тропинке, мелькающей меж сосен, и понимать, что жить — здорово и лучше ничего нет. Если бы его спросили: как ты относишься к работе? — промолчал бы. Разве стоит отвечать на вопрос: как относишься к воздуху? Впрочем, таких вопросов нормальные люди не задают…

Монеты кончились. Разговор прервался.

На пляже его отсутствие будто и не заметили. Вокруг режиссера — обычная суета и гомон. Наташа озорно смеется, режиссер с восторгом смотрит на нее, она замечает восторг в его глазах, нельзя сказать, что он ей неприятен. Кто он — восторг или режиссер? Какая разница! Прелестное утро последнего дня улетучилось и не вернется больше никогда, оно выпорхнуло из их комнаты, как бабочка-инкрустация, в тот момент, когда Жанна постучала в дверь.

Все идут купаться. Наташа в каскадах брызг, Жанна величава, как на проходе по проспекту, плывет к буйку и обратно: тут она целиком за дисциплину — если нельзя заплывать, значит, нельзя. И по габаритам и вообще она вполне может претендовать на титул богини ОС — ВОДа.

«Жанна — странна!» — рождается у Лихова. Да, не вызывает симпатий поначалу. Громогласна, суматошна Настороженна — привыкла сносить удары судьбы. А если приглядеться, что скрыто за мишурностью поведения? Детская восторженность, вера в победу добра, желание раствориться в других. Сколько таких жанн делают тысячи и тысячи дел, будто незначительных, не требующих, на первый взгляд, каких-то особенных способностей, делают,⁴ не жалуясь, изо дня в день, из года в год. Изыми жанн из общества, и оно замрет. Жанны, как муравьи-солдаты, выполняют черновую работу, без мужества им не обойтись. Почему? Да потому, что остаются в тени. А человек создан для света. Жанны жертвуют сейчас собой, чтобы навсегда изгнать тень из жизни будущих поколений. Они не говорят вслух, но всей сутью своей, всем существом, внутренним поведением требуют: пусть свет будет для всех! Надо же — влюбилась в режиссера… И, конечно, укрепит его своей любовью, поможет избавиться от инфантильности, стать взрослее, вообще стать. Кем-то.

Лихов дожидается, пока очередной невысокий, но сильный вал, обнаружив желание Жанны выйти на берег, увлекает ее обратно в море. Протянул руку, вызволил из круговерти. Она тихо сказала: «Спасибо». Всего одно слово, но теперь Лихов не сомневается: они поняли друг друга.

Жанна скрывается в кустах. Несмотря на то что есть комфортабельные раздевалки, некоторые никак не могут отделаться от привычек времен разрухи и переодеваются только в кустах. Может быть, так они чувствуют себя ближе к природе? Впрочем, эти мысли уже вдогонку — о бывшей Жанне.

Режиссер с маху падает на песок и разражается: «Капитан, капитан, подтянитесь…»

Ну и что? Все люди — разные. Трудно находящие путь друг к другу, живущие сложной жизнью, с неприятностями, часто нервирующими, но преодолимыми, не уничтожающими дух человека, а лишь закаляющими его. И главное — никто не может уничтожить. самого человека. Просто так. Потому что это кому-то выгодно.

Лихов ловит себя на том, что жаль расставаться с теми, кого узнал, с морем, солнцем, вершинами далеких гор, подернутыми дымкой, со шквальным ветром и беззаботностью… Да-да, и беззаботностью, хотя работа не отпускала его целиком все эти двенадцать дней. Пора сбросить — как ни трудно, даже невозможно — одежки отдыха на мирном берегу и приготовиться к работе на берегах дальних, к нелегкому пути успехов и неудач, которые вместе и называются в подлунном мире — нормальная жизнь нормального человека.

Наташа ложится рядом и говорит шепотом:

— Пойдем к нам, ладно?

В угловой комнате, куда они уходят, не говоря никому ни слова, Наташа дотрагивается до него кончиками пальцев, чуть-чуть, будто перекатывается пушинка. Ему кажется…. Нет, он думает… Нет. Не будем говорить, что происходит с ним, все равно мы не знаем этого точно.

Потом они лежат, будто только пробудившись от сна. Тихо. Ветер еле касается занавесей. Случилось чудо — к ним вернулось утро последнего дня, то самое утро, которое уже однажды прошло. А гремел ли стук в дверь? Вбегала ли Жанна? Был ли режиссер? Море? Спины на пляже — чуткие и жалкие, властные и растерянные, обманутые и не потерявшие надежду, — были ли они?

— Что же дальше?

— Не знаю, — Лихов смотрит в прекрасное лицо — глаза закрыты, сомкнуты длинные ресницы, улыбка блуждает на губах, — он понимает, что в эту самую минуту обманывает ее: он знает, как следовало бы ответить на такой вопрос, и не отвечает только из-за того, что утро последнего дня еще не кончилось. Зачем говорить, что ничего не будет? Что все растворится в осенней слякоти, растворится в полумраке вечерних улиц, где фонари ведут неравный бой с густыми хлопьями снега, который валит и валит. Растворится в работе. Без которой вообще ничего нет…

Может быть, ей тяжело? Скорее всего. Но она сильная и понимает — надо жить. И грустить во время, отведенное для грусти, и радоваться во время, отведенное для радости. И делать все так, как до нее делали тысячи, сотни тысяч обыкновенных людей, с которыми расставались и снова знакомились, и будут делать всегда, если только этому никто не помешает.

Она снова беззаботна, отринула сомнения и беспричинную Тоску. Да и зачем они, когда утро последнего дня продолжается.

— Утро последнего дня. Значит, у них там все должно решиться сегодня? — она делает неопределенный жест.

— Должно решиться. Сегодня. Но как — не знаю. — Он же смалодушничал, сведя два «не знаю» воедино, придав им один смысл.

Она просовывает его руку под себя, как делала не раз, слушая вечерами рассказ о событиях в маленьком городе, где множество седых людей подводят итог прожитому. Как они сегодня подводят итог… Чему? Отдыху? Отношениям? Потерям? Приобретениям?

Снова Маллиген показывает пропуска, снова лифты и коридоры, снова приветливо улыбающийся сэр Генри.

— Вот и все, — глядя на вошедших широко раскрытыми глазами, радостно говорит он, — результаты будут чуть позже, но мне они не нужны, я и так ни в чем не сомневаюсь.

— Можно идти, сэр?

— Конечно, мы поболтаем с мистером Хартом по-стариковски, у нас есть что вспомнить.

Маллиген удаляется, прямой и преисполненный величия. _ . •

— Дурак, — сообщает сэр Генри, — хорош на подхвате, но как генератор идей ничего не стоит. Классический исполнитель! Без озарений, сомнений, комплексов. Главное — здоров как бык. Не промах выпить, но утром как стеклышко, не придерешься. Благоприятная наследственность. Позавидуешь! Лучезарная серость — мечта начальства: смотрит в рот, и вы чувствуете себя Цезарем.

«Ощупывает цель, обволакивающий разговор ни о чем, потом в момент расслабления партнера резкий выпад — прямой короткий вопрос, требующий прямого короткого ответа». Харт само внимание.

Сэр Генри щебечет:

— Не знаю, не знаю. Раньше я верил во многое, а теперь… Наверное, пора уходить? Сидеть на стульчике: вокруг клумбы, прикрыть длинным козырьком глаза и слушать, как гудят пчелы. Вам не одиноко там, у себя? (Харт пожимает плечами.) От чрева матери, где мы начинаем нашу жизнь в одиночестве, до могилы, где мы ее заканчиваем в одиночестве, мы всегда одни. Жены, дети, друзья — иллюзия. Приятные, а иногда неприятные. Вы всегда один? Я имею в виду, живете один? (Харт подбирается: сейчас начнется.) Вы не были женаты? Наверное, так и нужно. Вы когда-нибудь думали о семье?

— Как все, иногда, — Харт знает, каким будет следующий вопрос, и не ошибается.

— Вам нравится миссис Уайтлоу? — Безразличие,¹ с которым задан вопрос, выдает сэра Генри с головой.

Харт широко улыбается:

— Приятная женщина, — и уже вертит головой, ищет телефонный аппарат. — Позвоню, кстати, — он почти подмигивает, — с вашего разрешения? Знакомой…

_ Сэр Генри одобрительно улыбается. Харт набирает произвольное сочетание цифр, стараясь все же запомнить его на всякий случай, ждет, опускает трубку. По всему видно, что в мыслях Харта нет места миссис Уайтлоу.

— Никто не подходит. Досадно.

— Бывает, — сэр Генри делает характерное движение головой. — У вас никогда не ломит затылок? — И не дожидаясь ответа: — Отложение солей, как будто стальная труба в спине, противно. Думаю, вы можете ехать домой. Данные теста попадут ко мне. — Он вздыхает. — Даже если что-то будет неблагополучно, никто не узнает. Когда на одной чаше весов каракули какой-то железяки, а на другой — мой опыт работы с человеком в течение десятилетий, я предпочитаю верить себе.

— Спасибо, — Харт поднимается.

В средние века после таких великодушных слов надо было падать на колени и трепетно подносить к губам кончик платья могущественного властелина. С тех пор все упростилось. Они вежливо прощаются.

Маллиген провожает Харта до столики, где припаркована взятая на прокат машина.

Всего доброго, — Маллиген успел пропустить немножко, у пего несколько туманный взор и слишком отчетливая речь.

— Всего доброго, — Харт садится в машину, резко жмет на акселератор, шипы поднимают облачко пыли.

Через несколько минут Маллиген перед шефом. Оба молчат. 1 удит кондиционер. Маллиген замечает па стуле платок Харта, брезгливо поднимает двумя пальцами.

— Забыл? Потный боров.

— Выбирайте выражения! — резко замечает сэр Генри. У него ломит затылок, и посему он не склонен к обычно дружескому стилю руководства.

Маллиген подходит к окну и разжимает пальцы, платок, как ярко-красный в клетку лист какой-нибудь австралийской араукарии — Маллиген ее пе видел, но название обещает ему именно такую расцветку, — медленно опускается вниз плавными кругами и, наконец, исчезает из виду.

— Скоро будут результаты, — Маллиген старается загладить неловкость.

Сэр Генри смотрит на него с сожалением, снова поводит головой.'

— Неужели вы думаете, выводы о серьезных вещах делаются на основании бредней компьютерных мозгов? Особенно если с ними в схватку вступает человек волевой, умеющий сосредоточиться на одной мысли, неважно какой, но закрывающей выход для других. Мне и без того ясно: Харт может треснуть в любой момент. Неблагоприятные факторы для нас — убийство его напарников, одиночество, внутренняя уверенность, что какие-то принципы у него остались, тщательно скрываемая симпатия к мадам сыщице; он тут при мне отвлекающе звонил приятельнице, к сожалению, по номеру зимней воинской казармы. Я проверил Благоприятные факторы — страх, страх и страх. Как и лет тридцать назад, при вербовке. Этого мало. Усилить наблюдение за ним, за ней, усилить оперативное внимание. Все.

Маллиген выходит к себе, тщательно притворив дверь кабинета. Но она почти тотчас распахивается.

— И еще, — говорит сэр Генри, застыв в проеме, — с завтрашнего дия прослушивать ее телефон круглосуточно.

На столе лежала зачитанная до дыр книга с багровым вампиром и его обескровленной до посинения жертвой па обложке.

— Ваша? — кивнул сэр Генри.

Маллиген потупился и робко ответил:

— Иногда почитываю в свободное от работы время, сэр.

— Ничего, ничего, — неожиданно подбодрил сэр Геири: шею только что отпустило, — развивает воображение. Одного не могу попять, нужно оно в нашей работе или только вредит?

Звонок Марио Лиджо раздался ночью, до того, как было выполнено распоряжение сэра Генри о круглосуточном прослушивании. Спасло неумение Марио о чем-либо лишнем задумываться. Он, конечно, знал о разнице во времени между Европой и Новым Светом, но ему просто не пришло в голову, что его вечерний звонок застанет Элеонору в кровати среди ночи. Он предложил ей вылететь завтра в Милан и. встретиться с ним, допустим, в Болонье, куда он приедет из Рима. Даже посоветовал гостиницу — «одну из самых приличных». Что бы ни говорил Дэвид, Элеонора собралась лететь. Она заказала на вечер билет, прикинула, что ей понадобится в путешествии, решила заехать в Роктаун осведомиться у Харта, нет ли сведений о ее девочке. Он тоже не должен о ней забывать.

Харт только что вернулся с севера, был зол, растерян и слабо представлял, что делать дальше. Встретил ее у дверей, улыбнулся жалкой, заискивающей улыбкой и сообщил:

— Ничего нового. Крепитесь.

Элеонора ответила примерно такой же улыбкой. Они сидели в кабинете и перебрасывались ничего не значащими замечаниями.

— Я скоро уеду. — Миссис Уайтлоу села глубже. Куда?

— В Италию. Где море без нефти.

— Отдыхать?

— Что вы! Откуда такие деньги? Я еду одна, а не с группой.

— Зачем?

Элеонора решила сыграть ва-банк. Харт оставался достаточно осторожным, невзирая на похищение девочки. Да, он был возмущен. От Элеоноры не укрылся его гнев, когда она сообщила об исчезновении дочери. И только. Откровеннее Харт не стал. Нет, нет, лишь Марио Лиджо, подтвердив предположение о том, что именно Харт выдворил его из города, поможет надавить на шефа полиции Роктауна. В мозаике не было всего одного-двух элементов. Лоу переводил огромные суммы на счета антивоенных организаций. Такая щедрость не устраивала людей, стоящих за троицей Харт-Барнс-Розенталь. Кто они? Об этом может сказать только Харт, если она, в свою очередь, предъявит свидетель ства превышения им власти и четкие показания Марио Лиджо.

— Зачем лечу? Для встречи в Болонье с Лиджо. Помните такого, он исчез из города при необъяснимых обстоятельствах? — Она взглянула на Джоунса, который внес свежие цветы.

Харт пожевал губами, вынул из ящика один из пистолетов, рассеянно повертел в руках, положил на место и сказал"

— Колоссальный риск! И потом, как же девочка?

— У «еня есть основания надеяться, — проговорила Элеонора.

— Вот как? — Харт посмотрел на нее долгим взглядом, как бы стараясь запомнить навсеищ. — Жалко, если с вами что-нибудь случится. Вы сумасшедшая, никого не слу шаете!

«Может, я и в самом деле не в себе? — подумала Элеонора. — Но я должна докопаться»

В это же время Маллиген делился с сэром Генри своими соображениями.

— Раз похитили девочку — значит, кто-то еще вступил в игру Нам надо найти их, сэр?

— Полагаете? — Сегодня шея у старого джентльмена не болела. — Нет, дружище, нам никого не нужно искать. Миссис Уайтлоу хитра как бестия. Мы похищали ребенка? Нет. Правда, хотели в крайнем случае пойти на этот шаг. Кому он нужен еще? Никому. Случайность? Отвергаю. Только одному человеку это выгодно — ей самой. Зачем? Да чтобы мы стали искать, кто же еще вступил в игру, и вы дали себя с головой. Вот так, мой мальчик. А. вы говорите, искать. Никого мы искать не будем. С нее не спускайте глаз. Если честно, она мне изрядно надоела. Вы знаете, я не

кровожаден, но она лезет на рожон. — Сэр Генри потрогал безукоризненный пробор. — И заметьте, к нам ведет цепоч ка всего из двух звеньев: неугомонная миссис и Харт. В сущности, достаточно изъятия любого звена, и мы вне пределов досягаемости. Есть для нас разница, какое звено изъять, как вы думаете?

— Никакой, сэр.

— Совершенно справедливо, Маллиген. Пошли-ка к нашим гомерам в буфет, я даже пропустил бы рюмочку сегодня.

Маллиген не смог скрыть удивления и в стремительном броске распахнул дверь.

В тот момент, когда Маллиген зажмурился, осушив стаканчик неразбавленного виски, Элеонора продолжала беседу с Хартом:

— У меня, нет другого выхода. В конце концов речь идет о моей профессиональной добросовестности. Миссис Розалин Лоу понесла немалые расходы, а расследование так и не сдвинулось с места.

— Подумаешь, добросовестность! Что же мне говорить? В городе орудует банда убийц, весьма' изобретательных и даже индустриально оснащенных, а у меня в руках нет версии, похожей хотя бы на вашу, то есть липовой.

Харт сделал последнюю попытку принизить происшедшее в особняке Лоу. Он стер со стола неизвестно как оказавшиеся на нем катышки от ластика и продолжил:

— Стопроцентной раскрываемости не бывает нигде в мире, разве что на острове Бигон — там живут только два человека, так что, есди один будет убит, ничего не останется, как подозревать другого. — Он вздохнул. — Если бы вы знали, как мне все надоело. Вот! — Он провел ребром ладони по выпирающему кадыку. — Делайте что хотите. Жаль, вы не прошли школу полиции. У нас масса финтов. Например, прежде чем назначать по телефону конкретное время встречи с каким-то человеком, лучше найти способ поставить его в известность, что на самом деле встреча произойдет часа на три раньше или позже, и чтобы никто об этом не знал Очень помогает в некоторых деликатных ситуациях. — Харт вспомнил прошедшие годы и подумал, что такое, в общем-то несложное правило могло бы спасти жизнь многим Когда вылетаете?

— Завтра.

— Где остановитесь?

Она назвала отель. Харт посмотрел на Джоунса, который методично подрезал цветы.

— Чудо малый, — сказал он Элеоноре, — может все на свете. Меня хоть четвертуй, я бы ни за что не стал ковыряться с цветами.

Элеонора раскрыла сумку — хотела найти помаду, — заглянула в зеркало и увидела, что Харт сделал Джоунсу знак удалиться. Помощник мгновенно исчез. Харт вел себя необычно: обошел стол, наверное, впервые в жизни дотронулся до цветов в своем кабинете, закатил глаза, наконец приблизился к Элеоноре.

— Когда я был маленьким, мать научила меня поцелую, который при прощании с человеком, уезжающим куда-то далеко, гарантирует его от неприятностей. Разрешите?

Элеонора кивнула и подставила щеку. Харт взял ее голову в ладони, они оказались неожиданно сухими и прохладными. На несколько мгновений глаза их встретились, потом Харт прикоснулся губами поочередно к левой и правой брови Элеоноры, звучно поцеловал в лоб и резко отошел в сторону, тут же став грубоватым и насмешливым Хартом:

— Фирма гарантирует. Теперь вас может уничтожить только прямое попадание атомной бомбы не менее чем в сто килотонн.

«Как бы я ее ни целовал, скоро она допрыгается», — думал Харт, глядя из окна, как Элеонора идет к машине, усаживается, запускает мотор. Тем более что никакого волшебного поцелуя, которому его научила мать, не было. Ему в какой-то миг нестерпимо захотелось поцеловать миссис Уайтлоу, и он придумал такую вот невинную шутку. Конечно, и она поняла это, но… все же ей легче. На прощальный жест Элеоноры капитан не ответил.

Харт был обязан сообщить о состоявшемся разговоре людям сэра Генри, но он этого не сделал. Напротив, решил: если миссис Уайтлоу будет угрожать опасность, он приложит все силы, чтобы отвести ее.

Через несколько часов Элеонора была дома… Чемодан ее всегда раздражал. Она решила взять вместительную дорожную сумку, тем более что не собиралась задерживаться в Италии надолго.

Вечером позвонил Лиджо. Разговор был кратким.

— Вылетаете?

— Завтра буду в Милане.

— Оттуда лучше всего на поезде. Гостиница рядом с вокзалом. Я заказал номер на имя миссис Келли. Позвоню утром.

Спустя час сэр Генри прослушал запись разговора.

— По-моему, приближается последний акт драмы «Розовый бутон», — весело обратился он к Маллигену. — Сам господь не помог бы нам так, как умудрилась миссис сыщица, собравшись в Италию. Здесь она связана с делом Лоу и потому пользуется правом почти неприкосновенности. Как конгрессмен. Риск для нас слишком велик. Здесь! Но в логове мафии, но нежно пожимая, руку гангстеру — заметьте, подозреваемому в покушении на ее подзащитного! — что это, как не попытка частного детектива получить мзду за укрывательство преступника. — Сэр Генри поднял палец и, как дирижер, задающий ритм оркестру, замахал им, скандируя: — Они — должны — лежать — рядом! Оба. И никаких концов. — И уже деловито: — Свяжитесь с нашими в Италии. Узнайте агентурную обстановку, так сказать, с учетом оперативной атмосферы. Проинструктируйте их в том ключе, что мы с вами говорили. Потом доложите мне. Все.

«Последний шанс! Если и после признаний Лиджо Харт ничего не скажет, умываю руки. Лоу жив пока, и, может быть, теперь — после неудачной попытки расправы — его оставят в покое. Ну что же? Не вышло, не раскопала, кто они. И блестящие специалисты терпят неудачи. Будем считать, что в деле Лоу против меня расположение звезд. Со звездами не поборешься, им наши уловки очевидны и смешны. Надо признать провал, отдохнуть и взяться за обычное дело: ограбление, вымогательство, убийство…»

Самолет летел через Атлантику. Элеонора бездумно смотрела на иллюминатор — вверх-вниз, влево-вправо: противосолнечная шторка была опущена — солнце било прямо в борт, и вода под самолетом ослепительно блестела. Полет проходил на значительной высоте. На коленях Элеоноры стоял маленький подносик, стоял уже несколько минут, она рассеянно стучала длинным ногтем по краю разложенного столика. Подошла стюардесса:

— Есть будете?

— Не-а, — Элеонора помотала головой и добавила: — Пожалуйста, дайте чего-нибудь крепенького, чуть-чуть, и воды. И кофе я оставлю, хороню?

— Конечно. — Стюардесса забрала подносик с едой и быстро прошла по узкому проходу, успев одарить улыбкой всех, кто жаждал этого.

«На три часа раньше, на три часа позже! Забавный человек Харт. Поцеловал. Приятно, когда ты кому-то нравишься. Особенно если человек старше тебя, не глуп, много видел, умеет говорить, ничего толком не рассказывая, выбивает двенадцать банок из двенадцати и время от времени с такой отцовской нежностью посматривает на помощника, что начинает щипать в носу».

Теперь о деле. Опа обязана предполагать, что обо всех ее передвижениях известно тем, кто столько раз настаивал: прекратите следствие! Они знают — Элеонора вылетела в Италию. Они знают о звонках Лиджо. Ей как-то нужно связаться с красавчиком и предупредить его: встреча, о которой они договорятся, на самом деле произойдет позже или раньше. Как это сделать? Он'позвонит ей в гостиницу, она прервет его на полуслове, сославшись па какую-то причину, и скажет, что перезвонит позже. За это время она должна предупредить его о коррекции времени встречи. Как именно? Решит на месте.

— Вы просили, — услышала она голос стюардессы. Девушка протянула поднос с бокалом и запотевшим стаканом. — Больше ничего не нужно?

— Благодарю вас, — Элеонора поднесла бокал к губам и почувствовала обжигающую жидкость.

Несмотря на вентиляцию, было довольно душно или, может быть, сказалось действие выпитого. Она недолго боролась с дремотой и провалилась.

Элеонора проснулась, только когда колеса самолета, подпрыгивая, понесли его по бетону полосы. В иллюминаторе мелькнуло здание миланского аэропорта.

Через час она склонилась у кассы автомата на железнодорожном вокзале и получила билет в Болонью. Комфортабельный поезд почти не останавливался. Сидеть было удобнее, чем в самолете, но, несмотря на беспробудную спячку в воздухе, миссис Уайтлоу устала, ее раздражал шум колес, слишком темпераментный разговор, вспышки громкого смеха.

В гостиницу она ввалилась без ног, приняла ванну и

опять бы без стеснения заснула, но решила немного пройтись. Неплохо чуть-чуть обжиться в незнакомой обстановке.

Элеонора свернула в ближайший переулок, потом еще и еще и оказалась перед старинной церковью. У массивных дверей стояла группа туристов, безусловно прилетевших из-за океана, и молоденькая девушка-гид бойко тараторила:

— Средневековой формой увековечения памяти умерших является стенная гробница в церкви. Она не столько памятник умершему, сколько созданное архитекторами, скульпторами и живописцами место последнего упокоения. Большинство стенных гробниц с течением времени исчезло. С тринадцатого столетия в нашем городе сохранились лишь гробницы при церквах святого Франциска и святого Доминика.

Девушка вошла в церковь, за ней потянулись седоголовые леди и джентльмены, увешанные гроздьями фотоаппаратов и кинокамер. Элеонора вошла одной из последних.

— Мистер Кроун, мистер Кроун! Не отставайте, — крикнула девушка, — вы все прозеваете!

С улицы влетел сияющий мистер Кроун, он прикладывал сложенные лодочкой руки к груди и молитвенно кланялся, принося извинения. Однако Элеоноре показалось, что ей он подмигнул: дескать, не принимайте все всерьез, я дурачусь. «Наваждение какое-то, — подумала она. — Мне осмеливаются подмигивать не только рыбы в аквариуме? Ну держись, мистер Клоун!» Но, видно, весельчак Кроун был любимцем группы, все, в том числе и гид, смотрели на него с симпатией. «Бог с ним, — простила дерзкого шута Элеонора, — он гримасничал без умысла».’

— Посмотрите на гробницу, — гид протянула руку, — форма строго архитектонична: покоящийся на колоннах саркофаг, остроконечный балдахин также на колоннах и довольно длинная надпись — хвалебный титр… Мистер Кроун, вы меня слушаете?

— Разумеется! Я никого и никогда не слушал так внимательно! И с таким удовольствием! — с энтузиазмом отозвался мистер Кроун и заискрился от счастья.

— Что же вы скажете завтра, когда мы побываем на прелестной Пьяцца дель Неттуно? Не забудьте — в полдень.

«Спать, спать», — решила Элеонора и вышла из церкви.

Утром, когда она уже позавтракала, раздался звонок: — Миссис Келли? Лиджо. Я хотел…

— Мистер Лиджо, — перебила Элеонора, — простите, я… занята, простите, я сама позвоню вам через час. Ради бога, такие обстоятельства. В какой гостинице вы остановились? Угу, угу, поняла, непременно. Я ничего не записываю, все запоминаю с первого раза. Еще раз простите!

Однако, положив трубку, она все же что-то записала на листке из книжки и выскочила на улицу. Несмотря на вчерашний короткий променад, ее окружал чужой город, со множеством средневековых зданий и площадей, по которым можно было проследить историю европейской архитектуры от расцвета готики до упадка ренессанса и барокко. Можно проследить, но только не сейчас, нет, не сейчас….

Элеонора остановилась, чтобы отдышаться, зашла в какой-то скверик, осмотрелась. В пяти-шести метрах на другую скамейку опустился мужчина лет двадцати семи, в рубашке с короткими рукавами и галстуком в косую полоску, у него были густые бутафорские усы, у ног он поставил вызывающе новый, несколько более толстый, чем обычно, чемоданчик с цифровым замком. Мужчина внимательно смотрел на Элеонору, в нем было что-то от полицейского: лицо его выражало то подчеркнутое безразличие, то явную заинтересованность. Элеонора не удивилась бы, окажись в его чемоданчике самый современный набор для защиты от террористов: детектор для обнаружения бомб, мощная лампа, ослепляющая злоумышленника на четырнадцать часов, и милая семейка баллонов газа «мейс», от малюсенького, так сказать, альковного варианта до баллона, дающего возможность уложить целую банду. С неменьшей вероятностью таким набором мог пользоваться и террорист, так что мужчина, сидевший напротив, мог с равным успехом претендовать как на роль охотника, так и на роль жертвы, если террориста можно назвать жертвой.

Элеонора посидела несколько минут, поправила прическу и не спеша, с интересом оглядывая людей и витрины, пошла к центру. Мужчина остался в скверике.

— Прогуливается, как и вчера. Ее ведет Луиджи. Говорит, направляется в нашу сторону. Ножки у нее, мадонна миа… Понял.

Из машины, стоящей на площади, которая примыкала к пути следования миссис Уайтлоу, о ее передвижении сообщал по миниатюрному передатчику молодой рыжеватый крепыш в сетчатой тенниске. Поскольку микрофона со стороны не было видно, могло показаться, что он всецело занят жвачкой. После того как ему намекнули, что ножки объекта никого не интересуют, он примолк, но вскоре вновь темпераментно затараторил:

— Появилась в поле зрения. Смотрит на часы. Оглядывает площадь. Скользнула взглядом по мне. Взгляд, мадонна миа… Понял. Кафе ее не заинтересовало. Смотрит вдоль улицы. Опять на часы. Выходит на проезжую часть. Такси, ей нужно такси… Мадонна миа! На нее налетает велосипед! Мальчишка, сукин сынГВиноват, мальчишка сам оказался на мостовой: слишком круто рванул руль, чтобы не сбить красотку, и шлепнулся… Она? Как родная мать, бросилась к нему. Гладит по головке. Парень поднимается. Она участливо ощупывает его. Меня бы так… Понял… О, конечно, компенсация — из сумочки появляется бумажка в десять тысяч лир… Прекрасно вижу, свернута вдвое. Парень принимает американскую миссис за ангела. Нет, мальчишка наш. Черноглазенький, черномазенький. Ни бельмеса по-английски, но руками итальянец объяснит что угодно. Прощальная панихида. Мадонна миа — целует парня! Он уезжает как ни в чем не бывало, ошеломленный поцелуем… Понял… Она? Шеф, она же женщина. Схватилась за виски. Нет, уже никуда не едет… Да, да, уже на тротуаре. Идет к кафе. Ясно, подмазаться, прийти в себя. Прихрамывает. Что за черт? Чего она захромала? Может, у нее искусственная нога… Понял… Села за крайний столик. Конечно, зеркало, пудра, помада… волосы. Официант… да, что-то заказывает. Сейчас увидим… Несут два стакана прохладительного. И оба ей. Расплачивается сразу же. Все-таки долго сидеть не будет. Ну да, ее же где-то ждут. Но это буду не я… Понял… Один стакан уже пуст… нет, ко второму не притрагивалась… Вряд ли здесь встреча. Как-то все уж очень случайно. Поглаживает себя по коленке… Молчу. Вот взяла второй стакан. Ручки — мадонна миа!.. Понял. Потягивает, облизывается. Язычок… Понял. Постараюсь, шеф, но вы меня знаете. Я ихнего брата видеть не могу… спокойно… Понял. Допила. Встает. Прическа на месте. Кофточка на месте. Уходит ко мне спиной. Мадон… Понял. А тут этот сукин сын, мальчишка, опять катит. Здоровехонек, и на колесе ни намека на восьмерку… Нет, на нее даже не взглянул. Он руль отпустил, майку сзади поправляет. Пижон! Нарвется на какую-нибудь подслеповатую старушенцию — там запахнет уже не десятью тысячами, но в обратную сторону… Нет, красотка идет не в обратную сторону, а куда и шла. Ловит такси. Еду за ней, шеф.

Сидя в открытом кафе в двух шагах от места несостояв-шегося столкновения, Элеонора с помощью зеркальца внимательно огляделась. На маленькой площади стояло несколько машин: в трех из них сидело по одному человеку, а в четвертой двое. Возможно, одна из этих четырех машин была «ее машиной». Таксисту она назвала первое, что пришло в голову: Пьяцца дель Неттуно. Посмотрела в зеркало заднего вида. С площади, возле которой она только что сидела, вырулила машина. Так и есть: она на привязи.

Через несколько кварталов такси выехало на улицу Ин-депенденца — название хорошо читалось из машины. Начиналось время перерывов, на тротуары выбегали распаренные чиновники, стайки девушек с шумом входили и выходили из малюсеньких магазинчиков и кафе.

Внезапно улица оборвалась; и перед миссис Уайтлоу предстала уютная площадь с великолепным фонтаном. Элеонора подняла голову и прочла на табличке — Пьяцца дель Неттуно. Расплатилась с таксистом.

Она подошла к фонтану. Казалось, многопудовое литье вот-вот воспарит над площадью, сделает несколько прощальных кругов и устремится ввысь, в аквамариновое небо над головой. Она несколько минут любовалась фонтаном, пересекла площадь наискосок. Вдруг показалось: мелькнула седая голова мистера Кроуна из группы, которую Элеонора уже встречала. И вот уже сам сияющий мистер Кроун подошел к ней как к старой приятельнице и предложил вместе изучать историю города. Пришлось познакомиться. Оказалось, они и жили в одном отеле. Пока они нагоняли группу, Кроун занимался легкой болтовней:

— Давно прилетели?

— Вчера.

— Как там у нас?

— Прекрасно. У нас все прекрасно.

Миссис Уайтлоу взглянула на серебристую седину Кроуна и вспомнила особняк в маленьком городе, где в комнате, полной старинных музыкальных инструментов, сидел растерянный мужчина средних лет. «Дэвиду надо отказаться от пожертвований, ему не по силам бороться с ними, да и вообще никому не по силам».

— …Очистка городов производилась редко и была затруднена отсутствием мостовых. — Девушка-гид с интересом посмотрела на спутницу Кроуна. — Главные улицы и площади Флоренции, Болоньи, Вероны, Пизы были замощены лишь в середине тринадцатого века.

— Мы заасфальтировали нашу страну хоть и позже, зато сплошняком, — громко шепнул Кроун.

— …В средневековых городах Италии возводили множество башен, каждая принадлежала тому или иному патрицианскому роду и служила своеобразной крепостью.

— Что-то я не вижу башен; — Элеонора наклонилась к Кроуну.

— Они сохранились в небольшом городке Сан-Джиминьяно. — Кроун усмехнулся. — Патрицианских родов становится все меньше и меньше, нет патрициев, — он театрально всплеснул руками, — я имею в виду не только Италию. Везде кризис с патрициями, век плебса, дорогая миссис Келли. Нет патрициев — нет и башен!

Гид, продолжая рассказ, очевидно, прислушивалась к шепоту Кроуна, у нее был прекрасный слух и чувство юмора, потому что она заметила:

— Как справедливо указал мистер Кроун, башни сохранились только в Сан-Джиминьяно, но он не сказал о самой высокой пятидесятиметровой башне палаццо Коммунале в том же городке, я уверена, он просто забыл об этом.

Гид замолчала, но и так можно было догадаться, что она хотела сказать: забыл об этом потому, что рядом очаровательная собеседница. Все засмеялись, а мистер Кроун громче всех. Группа двинулась вперед.

— Приехали отдохнуть? — поинтересовался Кроун.

— Увы, работать.

— Кем?

— Угадайте.

Мистер Кроун наморщил лоб и выстрелил обоймой предположений:

— Хотите что-нибудь продать или купить? Или археолог, или модельер!

Элеонора качала головой.

— Ну, тогда художник? Журналист? Писатель?

Кроун развел руками, поправил ремешок фотоаппарата и насупился.

— Я — сыщик, — прошептала Элеонора, — но итальянцам об этом ни гугу. — Она приложила палец к губам.

— Шутите? — Кроун тоже перешел на шепот.

— Ничуть!

— Ну и ну. — Кроун надул щеки.

— Мне пора, — тихо проговорила Элеонора, — чудная беседа, спасибо, иначе я так бы ничего и не узнала про башни в Сан-Джиминьяно.

— Бросьте, — подмигнул Кроун, — на черта вам эти башни?

— Ну, знаете, все может пригодиться в жизни, — многозначительно сказала миссис Уайтлоу, будто не заметив заигрывания собеседника, и взмахом руки остановила проезжающее мимо такси. — Я в отель! — крикнула она удаляющемуся Кроуну.

Тот, просияв, послал ей воздушный поцелуй. Спустя минусу сыщица с удовлетворением отметила, что хвоста пет. «Остались пасти бедного Кроуна. Конечно, не успела приехать, уже две встречи». Однако это означало, что за ней наблюдают не только из той машины. «Эх, многоопытный мистер Харт, вас бы сюда с вашими трюками».

Вскоре она входила с улицы в кафе своего отеля — там почти никого не было, — пробежала глазами меню и сделала заказ. Элеонора' не заметила, когда перед ней оказалось блюдо с дымящейся пиццей; острый запах печеных помидоров, приправленных специями, защекотал ноздри. Элеонора ткнула вилкой в мягкую, пышущую жаром массу…

Из глубины зала к ней подошел мужчина в белом пиджаке:

— Вы, случайно, не миссис Келли?

Элеонора кивнула.

— Вас к телефону, вон там, — он повел рукой в сторону стойки.

Звонил Лиджо, он спросил, пообедала ли гостья, уточнил, каковы ее планы.

— Как хорошо, что вы сами позвонили! — как бы извинилась еще раз Элеонора. — Я так увлеклась городом, что чуть не попала под велосипед. Могли бы и не увидеться.

— Отдохните денек — наше дело не горит, — сказал Лиджо, явно снисходя к женским слабостям гостьи. — Встретимся завтра. Где? Давайте на вокзале. Думаю, время устроит и вас, и меня.

Он назвал время — два часа дня, и Элеонора подумала: «Вот сейчас преследователи удовлетворенно переглянулись— дело в шляпе».

Потом они поболтали о Роктауне и его обитателях.

После обеда Элеонора бесцельно бродила по прямым улицам, с восторгом и любопытством истинной туристки разглядывая витрины. Теперь она могла проследить все, что угодно, хоть историю архитектуры: встреча назначена, изменить что-нибудь трудно. Да, наверное, и не надо. Будь что будет.

На завтра, на первый же ночной самолет из Милана, она заказала обратный билет и такси в местный аэропорт.

«Где я дала промашку?» — задала себе последний перед сном вопрос частный детектив, достоинства чьих ножек сегодня заинтересованно обсуждались на коротких волнах весьма компетентными людьми.

— Итак, завтра. В четырнадцать часов. И сразу же она собирается выехать в местный аэропорт. Следовательно, рассчитывает на благополучный исход. ‘ Боюсь только, что наиболее удобным, ночным рейсом, на который нацелилась прелестная миссис, двое наших ребят из смежного отдела привезут полковника Ла Бруна, а не ее.

С утра шел дождь, дышалось легко, и сэр Генри подумал, что старость заключается, помимо всего прочего, и в том, что трудно дышать в жару.

— Так вот, они встретятся на вокзале. Ваши олухи обрадовались, узнав место и время встречи. Но какое это место? Вокзал. Представляете, что такое вокзал? Где именно они встретятся? На вокзале сотни мест, где два человека могут незаметно подойти друг к другу, поговорить или чем-нибудь обменяться. Я вижу, Маллиген, у вас есть предложение. Мой вам совет на будущее: никогда не торопитесь огорчить начальство бескрылостью замысла. Ведь у вас на кончике языка вопрос: не проще ли убрать и его, и ее отдельно? Так? — Маллиген простодушно кивнул. Сэр Генри отечески улыбнулся. — Ну, во-первых, это не всегда проще, о чем вы как профессионал знаете. Лишь в чтиве, которым вы увлекаетесь, супермены в масках злоупотребляют самым примитивным способом. Но не в жизни. Конечно, и мы не пренебрегаем им, когда позволяют, или, лучше сказать, диктуют, высшие соображения. Это — во-вторых и главное. В данной ситуации высшие соображения диктуют нам более трудный путь, я бы даже сказал, дают крылья нашей фантазии. Они — должны — лежать — рядом, — напомнил сэр Генри свою фразу почти с первоначальной интонацией, помогая себе перстом. — А что это значит? Это значит, что наших людей там быть не должно. Все произойдет без них. Я кое с кем из экстремистов — и с плюсом, и с минусом — уже связался, чтобы нам помогли. Жаль, итальянцы арестовали Моретти. Прекрасный парень, который здорово помог бы нам сейчас. Человек дела: сказал — выполнил, а не треп об идеалах и прочей белиберде.

На Внуковском аэродроме шумно. Самолеты садятся и взлетают. Шумно и в зале прибытия. Минут через двадцать после посадки Лихов вылавливает чемоданы с кольцеобразного бесконечного конвейера.

Они берут машину и едут в Москву. Август, а, будто осень, по обе стороны дороги стоят деревья в желтых листьях, кое-где на обочинах уже жгут костры и пахнет гарью уходящего лета.

— Жара все спалила, — недружелюбно бросает шофер.

Машина приближается к развилке, остается справа гостиница «Салют».

— Поедем ко мне?

Наташа кивает. Таксист хмуро уточняет маршрут, которым добраться быстрее всего.

— Можно полистать газету? — Андрей смотрит на впалую щеку неприветливого человека за рулем.

Водитель, не отрывая взгляда от дороги, протягивает свернутую в трубку газету, до того приткнувшуюся на горбе карданного вала между сиденьями.

Шуршат газетные страницы. Лихов наклоняется к Наташе показывает на небольшое сообщение, заверстанное на полосе так, что не заметить его пара пустяков, негромко читает:

«Ни на шаг не продвинулось следствие по делу взрыва железнодорожного вокзала 2 августа 1980 года в Болонье. Более того, следственные органы неожиданно пошли на попятную, приняв решение «за недостаточностью улик» выпустить на свободу террориста Роберто Фурлотти. До недавнего времени он считался главным действующим лицом преступления, унесшего восемьдесят ^пять жизней. Теперь все нужно начинать с нуля».

Машина останавливается у подъезда с некрашеной деревянной дверью. Лихов роется в бумажнике, водитель резким движением сбрасывает счетчик.

Лифт, поскрипывая, поднимается на четвертый этаж. В квартире все покрыто пылью. Наташа растерянно останавливается на пороге, Лихов легонько подталкивает ее.

До позднего вечера они говорят. О чем угодно и ни о чем. В половине двенадцатого она роняет:

— Я пойду.

— Оставайся.

— До завтра? — невольно вырывается у нее.

— Оставайся, пока не надоест. Хочешь навсегда?..

Его пугает что-то в ее вскинутых глазах, и он продолжает сбивчиво:

— Позовем друзей. Я давно их не собирал. Давно мы не устраивали тризны по жертвам Нагасаки — девятого мой день рождения…

Но Наташа, очевидно, услышала только первые слова. Иначе трудно объяснить, почему она шепчет:

— Как я люблю смелых мужиков. — Ее губы еле заметно шевелятся.

А может быть, ему кажется — открыто окно и просто ветер сорвал горсть сухих, умерших листьев и развеял по влажному асфальту. Он улыбается.

Она начинает плакать и плачет все сильнее, истово, как голосили в старых деревнях. Она плачет по тем, на чьи головы высыпались разноцветные листовки со словами «Час пробил»; она плачет по тем, кто пришел на вокзал в Болонье и так никуда и не уехал; она плачет о нем, появившемся на свет в страшный для Нагасаки час; она плачет потому, что ей повезло больше, чем многим в их единственной и до обидного короткой жизни.

Ее душат слезы прощанья с ушедшими навсегда, слезы радости и надежды на хрупкое человеческое счастье, слезы, искупающие все зло земное…

Москва,

2 августа 1980— 9 августа 1981

Заметки

[

←1

]

Статья «4-Ф» в годы войны — не годен к строевой службе.

[

←2

]

Ничего подозрительного найдено не было (лат).

[

←3

]

Нет ничего приятнее бесстыдной книги.