92 год до н.э.
Гордиану только что исполнилось восемнадцать, и он собирается отправиться в обширное путешествие, чтобы увидеть Семь чудес света. Гордиана еще не называют "Искателем", но в каждом из Семи Чудес молодой римлянин с широко раскрытыми глазами сталкивается с тайной, бросающей вызов дедуктивным способностям.
Гордиана в путешествиях сопровождает его наставник, Антипатр Сидонский, самый знаменитый поэт в мире. Но во внешне безобидном старом поэте есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Прежде чем покинуть дом, Антипатр инсценирует собственную смерть и путешествует под вымышленным именем. На заднем плане маячат первые признаки политического переворота, который потрясет весь римский мир.
Учитель и ученик отправляются в странствие по легендарным городам Греции и Малой Азии, а затем в Вавилон и Египет. Они посещают Олимпийские игры, принимают участие в экзотических фестивалях и восхищаются самыми впечатляющими сооружениями, когда-либо созданными человечеством. По пути они сталкиваются с убийствами, колдовством и привидениями. Впервые путешествуя по миру, Гордиан обнаруживает, что любовные искания идут рука об руку с раскрытием преступлений. Тайны любви - настоящие чудеса света, и в конце путешествия в Александрии его ждет Восьмое чудо Света. Ее зовут Бетесда
1.0 — создание файла
При попутном ветре Аполлоний и его ученик Дамис прибыли на Родос. Когда они приблизились к Колоссу, Дамис воскликнул: “Учитель, может ли что-либо быть более великим, чем это?” На что Аполлоний ответил: “Да, человек, который обладает мудростью, здравым умом и крепким духом”.
Филострат
Жизнь Аполлония Тианского, 5:21
Эпиграф
Карта: Мир семи чудес света
I. Прелюдия в Риме: Мертвец, которого не было
II. Кое-что связанное с Дианой (Храм Артемиды в Эфесе)
III. Вдовы Галикарнаса (Мавзолей)
IV. O Tempora! О нравы! Олимпиада! (Статуя Зевса в Олимпии)
V. Интерлюдия в Коринфе: Проклятие ведьмы
VI. Монументальная Галлия (Колосс Родосский)
VI. (Дополнительная глава) Недоразумение в Тире
VII. Стикс и камни (Стены и Висячие сады Вавилона)
VIII. Возвращение мумии (Великая пирамида Египта)
IX. Они делают это с помощью зеркал (Маяк Фароса)
X. Эпилог в Александрии: Восьмое чудо
Хронология
Примечание автора: В поисках семи чудес света
Об авторе
— Теперь, когда ты мертв, Антипатр, что ты собираешься делать?
Отец рассмеялся собственной шутке. Он прекрасно знал, что задумал Антипатр, но не удержался от парадоксального оборота речи. Головоломки были страстью моего отца, а их решение — его профессией. Он называл себя Искателем, потому что люди нанимали его, чтобы выяснить правду.
Неудивительно, что старый Антипатр ответил стихотворением, сочиненным тут же; ибо да, Антипатр, о котором я говорю, был Антипатром Сидонским — одним из самых прославленных поэтов в мире, прославившимся не только изяществом своих стихов, но и почти волшебным способом, которым он мог сочинять их экспромтом, словно взятыми из эфира. Его стихотворение было, конечно, на греческом языке:
"Я умер в свой рожденья день,
Поэтому я покидаю Рим.
Сейчас у сына твоего такой же день рожденья
И не пора ли нам покинуть вместе этот дом?"
Вопрос Антипатра, как и вопрос моего отца, тоже был чисто риторическим. В течение нескольких дней мы со старым поэтом готовились вместе покинуть Рим в этот день. Он улыбнулся мне: — Кажется несправедливым, мой мальчик, что твой день рождения будет омрачен моими похоронами.
Я подавил желание поправить его. Несмотря на его застарелую привычку обращаться ко мне как к мальчику, на самом деле я уже был мужчиной, и стал таковым ровно год назад, с тех пор, как надел свою мужественную тогу, когда мне исполнилось семнадцать: — Как еще можно лучше, учитель, отпраздновать мой день рождения, чем отправиться в путешествие, о котором большинство людей могут только мечтать?
— Хорошо сказано! — Антипатр сжал мое плечо. — Не каждый молодой человек может рассчитывать увидеть своими глазами величайшие памятники, когда-либо воздвигнутые человечеством, и в компании величайшего поэта мира. — Антипатр никогда не отличался скромностью. Теперь, когда он умер, я полагаю, у него не было причин быть мертвым.
-- И не всякий человек удостаивается чести увидеть собственную погребальную стелу, -- сказал мой отец, указывая взмахом руки на предмет, о котором говорил.
Мы втроем стояли в саду дома моего отца на Эсквилинском холме. Небо было безоблачным, а воздух был теплым для мартовского месяца. Перед нами, только что доставленная из мастерской скульптора, стояла мраморная загадка. Это была погребальная стела для человека, который был жив. Прямоугольная табличка была изящно вырезана и ярко раскрашена, а ее высота составляла всего около фута. Позже его поместят на гробницу, предназначенную для праха покойного, но сейчас она стояла на ящике, в котором была доставлен.
Антипатр задумчиво кивнул: — И не у каждого человека есть возможность спроектировать собственный памятник, как у меня. Тебе не кажется, что это слишком непочтительно, Искатель? Я имею в виду, мы не хотим, чтобы кто-нибудь посмотрел на эту стелу и понял, что это розыгрыш. А если кто-нибудь заподозрит, что я инсценировал собственную смерть…?
— Перестань волноваться, старый друг. Все идет так, как мы запланировали. Пять дней назад я записал твою смерть в реестр храма Либитины. Благодаря богатым матронам, посылавшим рабыню для проверки списков несколько раз в день, весть о твоей кончине распространилась по Риму за считанные часы. Люди предположили, что твой старый друг и покровитель Квинт Лутаций Катул, должно быть, станет владельцем твоих останков и будет отвечать за организацию похорон. Когда выяснилось, что такой скромный гражданин, как я, был назначен душеприказчиком по твоему завещанию, и что твои останки должны быть выставлены в вестибюле моего дома, люди просто не поверили. Но так оно и было. Я вызвал гробовщиков, чтобы они омыли и надушили тело, купил цветы, веточки кипариса, благовония, и очень изящные носилки — твои пожелания предусмотрели все необходимые расходы, — а потом я выставил твой труп на обозрение в вестибюле. А какую явку мы получили! Все поэты и половина политиков Рима пришли засвидетельствовать свое почтение.
Антипатр криво усмехнулся: — Моя кончина позволила тебе познакомиться с самыми знатными людьми Рима, Искатель, как раз из тех, которых всегда пытаются затащить в суд за убийства друг друга. Осмелюсь предположить, что это может оказаться для тебя неожиданной удачей - встретить так много новых потенциальных клиентов!
Мой отец кивнул: — Кажется, все приходили, кроме Катула. Как ты думаешь, твой патрон дуется, потому что в завещание ты не назвал его душеприказчиком?
— Скорее всего, он откладывал, ожидая до сегодняшнего дня, желая засвидетельствовать свое почтение в день похорон, чтобы его визит был как можно более заметным. У Катула возможно душа поэта, но у него манеры политика…
Антипатр замолчал, услышав стук в парадную дверь.
— Вон, еще кто-то стучит. Я немедленно исчезаю. — Антипатр поспешил к серытной двери, ведущей в узкую комнату рядом с внутренним двориком, где крошечная трещина в стене служила глазком и позволяла ему наблюдать за всем происходящим.
Мгновением позже в саду появился привратник моего отца — единственный раб, который у него был в то время.
— К вам посетитель, хозяин, — прохрипел Деймон. Постоянный поток стучащих довел беднягу до отчаяния. Он откашлялся, и я увидел, как он сосредоточился, решив правильно произнести имя: — Линт Квитаций Катул, бывший консул Республики, прибыл засвидетельствовать свое почтение покойному.
-- Думаю, ты имеешь в виду Квинта Лутация Катула, -- снисходительно сказал мой отец. — Пойдем, сынок, поприветствуем консула.
Мужчине во внутреннем дворике было около шестидесяти лет. Как мой отец и я, он был одет в черную тогу, но на ней была вышита пурпурная лента, подчеркивающая его статус сенатора. Десять лет назад Катул служил консулом и командующим легионами; именно его армия уничтожила кимвров в битве на Раудинской равнине. Но Катул был также культурным и образованным человеком, и, как говорили, имел восприимчивый характер. Он стоял прямо перед погребальным ложем, скрестив перед собой руки.
Отец представился, и я тоже, но Катул, казалось, меня почти не заметил.
— Ваше выдающееся присутствие украшает мой дом, консул, хотя я сожалею о печальном событии. Вы пришли одни?
Катул поднял бровь: — Конечно нет. Я оставил свою свиту снаружи, чтобы провести минутку наедине со своим старым другом, так сказать, лицом к лицу. Но, увы, его лицо закрыто. — Катул указал на восковую маску, закрывавшую лицо трупа. — Правда ли, что его черты были сильно повреждены при падении?
— Боюсь, что да, — сказал отец. — Гробовщики сделали все, что могли, чтобы привести его в презентабельный вид, но повреждения были таковы, что я решил, что предпочтительнее скрыть травмы. Обычно посмертная маска делается по прямому отпечатку лица в состоянии покоя. Но в данном случае я нанял скульптора для создания подобия. Маска будет использоваться в похоронной процессии, как обычно, но до тех пор я поместил ее на его лицо. Я думаю, что гример проделал очень хорошую работу, не так ли? Это действительно похоже на Антипатра, лежащего с закрытыми глазами, как будто он спит. И все же, если вы хотите взглянуть на его лицо...
Катул мрачно кивнул? — Я военный человек, Искатель. Я видел самые ужасные вещи, которые только можно сделать с человеческой плотью. Покажи мне его.
Отец подошел к носилкам и поднял посмертную маску.
Резкий девичий крик степенного консула, прижатый кулаком ко рту, был так нелеп, что я чуть не расхохотался. За стеной я услышал шум, похожий на падающую штукатурку, и представил, как Антипатр трясется от смеха.
Катул взглянул на стену. Отец пожал плечами, выглядел смущенным, словно извиняясь за присутствие крыс.
— Но как простое падение могло привести к таким ужасным увечьям? — Катул все еще держал кулак у рта. Он выглядел слегка побледневшим.
— Это было неудачное падение, — объяснил мой отец, — с самого верхнего этажа квартиры в Субуре, с пятого этажа. Он упал головой вниз. Как я уже сказал, гробовщики сделали все, что могли…
— Да, я понимаю. Пусть маска пока лежит на нем.
— Конечно, консул.
Не в первый раз я задавался вопросом о подлинной личности трупа на носилках. Мой отец отказался рассказать мне, следуя своей давней практике держать в тайне любой аспект своей работы, который он считал для меня излишним. Когда мне исполнилось семнадцать, я подумал, что мой отец сочтет нужным поделиться со мной всеми своими секретами, но, если уж на, то пошло, за последний год он стал более осторожным, чем когда-либо. Я знал, что в Риме, должно быть, происходит что-то очень опасное, раз Антипатр инсценировал собственную смерть, а мой отец помогал ему в таком диком замысле, но что касается подробностей, то меня держали в неведении.
Пожилое тело, лежавшее на носилках, по-видимому, идеально подходило Антипатру; ни один из многочисленных посетителей не выразил ни малейшего сомнения. Конечно, единственными частями трупа, которые были видны, были длинные белые волосы и борода и морщинистые, покрытые возрастными пятнами руки, скрещенные на груди, остальное было прикрыто одной из любимых одежд Антипатра и маской. Человек действительно умер от падения в Сабуре, как и описал мой отец, сломав себе череп и раздробив лицо. Был ли он рабом, тайно приобретенным у его хозяина? Или какой-нибудь подлый преступник, на которого никто не хотел претендовать? Или просто какой-то древний гражданин Сабуры, у которого не было ни семьи, ни друзей, которые бы его оплакивали? Кем бы он ни был, он умер в нужное время и таким образом, что его можно было смело выдать за Антипатра. В каком-то смысле мой отец оказал бедняге услугу;
— Как печально, — сказал Катул, — что Антипатр умер в свой день рождения — единственный день в году, когда он позволил себе напиться до беспамятства. «Моя ежегодная лихорадка дня рождения», — называл он это — как будто такая болезнь существовала на самом деле! — и не хотел видеть рядом с собой никого из друзей, притворяясь, что весь день прикован к постели из-за болезни. Я предполагаю, что это пьянство привело его к такой смерти?
-- Похоже, Антипатр действительно был сильно пьян, -- сказал мой отец. — Тело все еще источает запах вина. Если вы уткнетесь носом в его плоть…
— В этом нет необходимости, — отрезал Катул, все еще слегка бледный. — Правда ли, что он был в гостях у проститутки?
— Это кажется вполне возможным. Комната, из которой он выпал, как известно, использовалась для таких свиданий.
— В его возрасте! — Катул покачал головой, но слабо улыбнулся. — Но не было никаких признаков преступления?
— Ничего из того, что я смог найти, — сказал отец.
— А находить гадости - твоя профессия, как я понимаю. Мужчина или женщина?
— Прошу прощения, консул?
— Проститутка, у которой Антипатр была в гостях — мужчина или женщина?
Никто больше не задавал этот конкретный вопрос, и я увидел, что мой отец старался придумать ответ на месте. Катул, насколько я помню, был известен благосклонностью к молодым людям и даже сочинял стихи на греческом языке, чтобы польстить своим любовницам, что было довольно смело для римского аристократа старшего поколения.
Отец поджал губы: — Компаньон Антипатра, очевидно, сбежал после несчастного случая со смертельным исходом, ничего не оставив после себя, но я полагаю, что посетитель в таверне внизу видел ранее тем вечером красивого молодого человека в компании Антипатра. — Мой отец умел бессовестно лгать, но это умение он так и не смог передать мне. Внутри стены я услышал, как снова падает штукатурка. То ли Антипатр снова затрясся от смеха, то ли в негодовании пнул стену?
— Ах! — Катул понимающе кивнул. — Антипатр был осторожен в своих любовных делах — настолько молчалив в таких вещах, что я решил, что старик уже прошел через все это, освободившись от цепей Эроса, как сумасшедший Софокл в старости. Но я всегда подозревал, что у него была способность оценить красивого юношу. Как же еще он мог бы сочинить такую прекрасную эпитафию Анакреону?
Консул приложил руку к сердцу и продекламировал:
Вот здесь покоится Анакреон-поэт, певец, игравший нам на лире.
Услышьте песню вы его о пламени любви
Анакреона к прекрасному танцору Батиллеусу,
Кому он задавал вопросы эти, отчаянно ища ответа…
Катул вздохнул и вытер слезу с глаза. До этого момента он почти не замечал моего присутствия, но теперь его взгляд упал на меня.
— Значит, этот мальчик — твой тезка, а, Искатель? Молодой Гордиан.
— Да. Но, как видно по его мужской тоге, мой сын уже не мальчик. На самом деле сегодня исполняется его восемнадцатый день рождения.
— Это правда? — Катул вопросительно поднял бровь. — Что ж, я должен посоветовать тебе не следовать примеру Антипатра, когда дело доходит до празднования твоего дня рождения, а во всем остальном тебе не мешало бы подражать ему. Ты был его учеником, не так ли?
— Я был горд назвать его Учителем, — сказал я.
— Так и должно быть. Он очень избирательно относился к тому, кого брать в ученики. Должно быть, он увидел в тебе что-то особенное, молодой человек, — сказал Катул.
Я пожал плечами, немного обескураженный пристальным взглядом консула. В самом деле, с моей стороны было несколько самонадеянно представлять себя учеником великого Антипатра Сидонского; мой отец никогда бы не позволил себе нанять такого выдающегося поэта в качестве моего наставника. Наши отношения учителя и ученика всегда были неформальными; тем не менее, во время своих регулярных визитов в дом моего отца на протяжении многих лет, Антипатр никогда не уходил без того, чтобы не вдолбить мне в голову несколько строчек греческой поэзии, или имена полководцев Александра, или какую-нибудь другую крупицу знаний. От отца я научился взламывать любые замки, десяткам способам узнать, лжет ли женщина, и как незаметно проследить за кем-нибудь; но всему, что я знал о литературе, истории, математике и особенно языке греков, научил меня Антипатр.
— Может быть, вы хотели бы увидеть погребальную стелу? предложил мой отец.
— Ее уже вырезали? — спросил Катул.
— Ее доставили меньше часа назад. Поскольку Антипатр очень гордился своим греческим происхождением, я подумал, что было бы уместно следовать греческим обычаям. Согласно древнему правилу, установленному Солоном Афинским, ни один памятник не должен быть настолько экстравагантным, чтобы его не могла вырезать мастерская из десяти человек за три дня. Сегодня утром доставили мраморную табличку; краска едва высохла. Следуйте за мной, консул.
Отец повел нас в залитый солнцем сад. Я услышал слабый шорох от стены, где прятался Антипатр; ему придется остаться там, не имея возможности наблюдать за тем, что происходит в саду.
— Как видите, консул, памятник выполнен в модном нынче среди ученых греков стиле. Табличка скромных размеров предназначена для размещения на простой каменной гробнице, в которую поместится его прах. Дизайн — это то, что на латыни мы называем ребусом; изображения рассказывают историю, но только тем, кто может разгадать их значение.
— Ах, да, — сказал Катул, — Антипатр сам написал ряд стихов о таких надгробиях. Как уместно, что его собственные должны быть представлены в этом загадочном стиле. Посмотрим, смогу ли я это разгадать.
Искусно украшенный фронтон с колоннами по обеим сторонам - эта часть таблички была готовой - служил обрамлением для изображений, которые были вырезаны неглубоким рельефом в память об Антипатре. Катул нахмурил брови, изучая картинку-головоломку.
— Петух! — воскликнул он. — Почему петух? Чтобы быть уверенным, петух точно вырезан. Глаза довольно свирепые, клюв широко открыт, чтобы кричать, а расправленные крылья окрашены в яркий оттенок красного. Итак, что же это за предметы, которые он сжимает в своих когтях? Скипетр в одной лапе — символ царской власти, а в другой — пальмовая ветвь, знак победы, какой мог быть присужден спортсмену. — Катул задумчиво хмыкнул. — А это что, балансирует на самом краю базы, как будто вот-вот упадет? Кубик из тех, что наши предки использовали для игры в кости. При бросании такой кости выпадает одна из четырех граней. Я не игрок, но даже я знаю, что именно этот бросок проигрышный. Как его называют греки? Ах да, хиоссский бросок, названный в честь острова Хиос.
Катул отступил назад и принял задумчивую позу, прижав правую руку ко рту, а левой обхватив правый локоть.
— Скипетр — но Антипатр не был царской крови. Пальмовая ветвь, но Антипатр никогда не славился атлетическими способностями, даже в юности. Почему петух? И почему проигрышный бросок кости?
Он задумался еще ненадолго, потом улыбнулся. — Да, пальма — это знак победы, но это также и символ города Тира, и, несмотря на то, что Антипатр провозгласил Сидон своим родным городом, на самом деле он родился в Тире, в нескольких милях от сирийского побережья. Антипатр открыл этот факт очень немногим; Я вижу, что ты был среди них, Искатель. Как умно с твоей стороны включить эту деталь, ведь понять ее смогут только самые близкие к Антипатру люди.
Мой отец скромно пожал плечами — или, я полагаю, сделал наоборот, поскольку этим жестом он признал заслугу дизайна, созданного Антипатром.
— Петух — это указывает на человека, который заставил услышать себя повсюду, как Антипатр своими стихами. И как король поэтов, скипетр принадлежит ему по праву. Но костяшка и хиоссский бросок…
Катул еще немного задумался, потом хлопнул в ладоши. — Клянусь Гераклом, это самый умный ход из всех! Вам удалось символизировать не только начало жизни Антипатра — его рождение в Тире, — но и его конец, и точный способ его смерти. «Хиос» плохой бросок для падения кости, но остров Хиос также славится прекрасным вином. Выпив слишком много вина, Антипатр попал в ужасное падение, упав от настоящего хиоссского броска. Ты создал каламбур в камне, Искатель. Это не просто умно; это просто блестяще!
Отец даже покраснел и опустил глаза, как будто был слишком скромен, чтобы принять такой комплимент.
Катул выпрямился и собрал складки тоги. — Искатель, я должен извиниться перед тобой. Когда я услышал, что дела моего дорогого друга Антипатра были поручены — ну, человеку не из нашего круга, — я подумал, что Антипатр, должно быть, сошел с ума, прежде чем составить завещание. Но теперь я вижу, как вы должны были быть очень близки, и особое внимание, которое он уделял вашему сыну, и, более всего, вашу чрезвычайную хитрость, которую мог полностью оценить только человек с таким умом, как Антипатр. Вы заставили старика гордиться этим надгробием. Я сам не смог бы создать лучше.
И тут консул залился слезами и заплакал, как женщина.
— Антипатр, это безумие! Отец покачал головой. — Ты не можешь изменить наши планы в последний момент. Ты не должен участвовать в собственных похоронах!
Придя в себя, консул Катул присоединился к своей свите на улице перед нашим домом, где начала собираться похоронная процессия. Я слышал, как музыканты разогреваются, наигрывая пронзительные ноты на своих дудках и стуча в бубны. Профессиональные плакальщицы развязывали глотки, издавая громкие улюлюкающие рыдания. Через мгновение придут носильщики, чтобы вынести носилки из нашего вестибюля на улицу, и процессия начнется.
Антипатр изучал свое отражение в полированном серебряном зеркале, поглаживая только что выбритый подбородок. Сколько я его знал, у него была длинная белая борода. Но перед отъездом из Рима он позволил Деймону подстричь ему бороду и побрить щеки. Это была не совсем маскировка, но он действительно выглядел совсем по-другому и значительно моложе.
План был таков: как только похоронная процессия исчезнет на улице, мы с Антипатром выскользнем через парадную дверь; не было лучшего времени, чтобы уйти незамеченным, поскольку любой, кто мог бы узнать Антипатра, должен был присутствовать на его похоронах. Мы прокрадывались через город к докам вдоль Тибра и садились на лодку, направлявшуюся вниз по реке в Остию. Такие лодки ходили днем и даже ночью, так что проблем с поиском не возникло.
Но теперь, в самый последний момент, когда мы уже должны были собираться в путь, Антипатр предложил изменить план. Да, мы с ним уедем в Остию, а потом в Эфес, но только после похорон. Он хотел увидеть кремацию и послушать речи, и он придумал, как это сделать.
— Когда придет архимим, Искатель, ты скажешь ему, что в конце концов не нуждаешься в его услугах, и отправишь его домой. И я займу его место!
Обязанностью архимима — обученного профессионала — было пройти перед носилками в посмертной маске покойного. Некоторые архимимы делали из себя настоящее искусство, копируя в точности походку и жесты покойника, разыгрывая немые импровизированные пародии, чтобы напомнить всем, кто знал покойного, о каком-то знакомом поведении.
— Но я нанял лучшего архимима в Риме, — пожаловался отец, — как и велено твоей волей. Он самый дорогой игрок во всей процессии.
— Ничего, — сказал Антипатр. — Кто лучше меня сыграет, чем я? Я уже подобающим образом одет; ты хотел, чтобы я сегодня была в черном, чтобы, если кто-нибудь увидит меня, я не выглядела неуместной. А молодой Гордиан все еще носит свою черную тогу. Он тоже сможет принять участие в похоронах. Антипатр поднял восковую маску, прикрепленную к шесту, и поднес ее к своему лицу.
— Безумие! — Мой отец снова заявил, но потом замолк, так как консул Катул, идущий со стороны вестибюля, внезапно присоединился к нам в саду.
— Искатель, пора начинать, — сказал Катул тоном человека, привыкшего брать на себя ответственность. — Носильщики прибыли — я взял на себя смелость проводить их в вестибюль. А вот и архимим! Он уставился на Антипатра. — Как ты вошел в дом, а я тебя не увидел?
Спрятав лицо за маской, Антипатр изящно пожал плечами и грациозно вытянул одну руку, делая росчерк пальцами.
Катул нахмурился. — Это совсем не Антипатр! Но маска очень похожа, так что, полагаю, он подойдет. Искатель, начнем?
Отец вздохнул и последовал за Катулом в вестибюль, где вокруг носилок собрались носильщики. Вместо посмертной маски на изуродованное лицо умершего положили ветку кипариса. Я вздрогнул, увидев архимима, рыжеволосого со слабой челюстью, стоявшего в дверном проеме; видимо, он только что приехал. Я потянул за тогу отца и указал. Он быстро двинулся, чтобы вытащить актера обратно на улицу. Катул никогда не знал о его присутствии.
Носильщики подняли гроб. Антипатр с поднятой маской шел впереди них, пока они несли тело через порог на улицу. При виде усопшего наемные провожающие разразились плачем.
Я посмотрел на улицу и был поражен размером толпы, собравшейся на похороны Антипатра. Думаю, мне не следовало удивляться; в конце концов, он был одним из самых известных поэтов в мире.
Музыканты начали жалобную панихиду. Процессия медленно продвигалась вверх по узким улочкам Эсквилинского холма, пока мы не прошли через ворота в городской стене и не прибыли в некрополь, город мертвых. Гроб поставили на кучу дров. Было произнесено множество речей, превозносящих достоинства покойного, в том числе памятная речь Катула. Стихи Антипатра читались очень долго. Потом, наконец, зажгли костер.
Останки обратились в пепел, а пепел собрали в урну. Урна была помещена в простую каменную гробницу, а на гробницу была помещена мраморная табличка с изображением петуха, сжимающего пальмовую ветвь и скипетр, с ненадежно уравновешенным на краю основания суставом.
На протяжении всего процесса, наблюдая за всеми и под наблюдением всех, архимим носил посмертную маску и демонстрировал сверхъестественную имитацию того, как Антипатр, как известно, ходил, стоял или наклонял голову именно так.
Как гласит старая этрусская поговорка, каждый мужчина приходит на свои собственные похороны, но Антипатр был первым человеком, которого я знал, который ушел со своих похорон.
* * *
— Вы слышали, как меня назвал Катул? — Величайшим поэтом своего поколения! — Антипатр усмехнулся. — Но он неверно процитировал мою эпитафию Гомеру. — Вестник героев, представитель богов, слава муз, — сказал он, но на самом деле я написал — свет муз. Тем не менее, было лестно слышать, что мои собственные скромные усилия сравниваются с усилиями Гомера…
— Я почти не слышал ни слова, — сказал мой отец. — Все это время я все время ждал, что кто-то поймет твой обман и разоблачит розыгрыш. Я был бы разорен. Меня бы больше не называли Искателем, а прозвали бы Мошенником!
— Но никто ничего не заподозрил. Все прошло блестяще! Хотя, должен сказать, немного нервирует смотреть на то, как тебя пожирает пламя, а потом как собирают пепел, и вместе с кучкй пыли и гравия, и высыпают в урну. Антипатр сделал большой глоток вина. Наступила ночь, и мы вернулись в дом на Эсквилин, чтобы разделить наспех собранный обед из того что оставалось в кладовой. В доме было немного еды; мой отец ожидал, что мы должны были уже уйти.
— Честно говоря, Антипатр, это заставляет меня усомниться в твоем суждении, — сказал он. — Теперь я сомневаюсь, стоит ли доверить моего сына твоей заботе в таком долгом путешествии. Кто знает, на какой безумный риск ты, вероятно, пойдешь, судя по сегодняшнему примеру?
— Почему ты считаешь, что мальчик будет в большей безопасности, если останется здесь с тобой? Одна из причин, по которой я беру его с собой, заключалась в том, чтобы вывезти его из Рима, пока…
— Я не мальчик, — заметил я. Лучше бы я подержал рот на замке и выслушал остальное, что хотел сказать Антипатр. Как же я был молод и в каком блаженном неведении обо всем, что происходило в окружающем меня мире! Я зависел во всем от своего отца; он был моим щитом от ветров войны и потрясений. По закону я уже назывался мужчиной, но на самом деле я оставался тем, кем только что назвал меня Антипатр, мальчиком.
Почему Антипатр покидал Рим, да еще так тайно? Я смутно осознавал, что терпимость к греческим интеллектуалам, таким как Антипатр, в городе была на весьма низком уровне. Некоторые представители римской элиты, такие как Катул, восхищались греческим искусством, греческой литературой и ученостью, даже греческими философиями о том, как жить и любить. Но другие по-прежнему относились к грекам с подозрением, считая их не более чем побежденным народом, чьи низшие, чужеземные обычаи могли развратить римскую молодежь. То, что Рим был хозяином Греции, никто не оспаривал; все греческое сопротивление прекратилось за поколение до моего рождения, когда римский полководец Луций Муммий уничтожил город Коринф, ужасный пример, который заставил все другие греческие города подчиниться. Но подобно тому, как хитрые греки проникли в Трою благодаря уловке гигантского коня, так и в Риме нашлись те, кто считал греческих поэтов и учителей чем-то вроде троянского коня, коварно подрывающего римский образ жизни. У Антипатра были горячие сторонники в городе, такие как Катул, но у него были и враги, и в данный момент они были на подъеме.
Наблюдались и другие перемены. Давно тлевшее недовольство подданных Рима на завоеванных им территориях, жителям которых была дарована лишь часть наших прав и привилегий, быстро достигало точки кипения. Если бы вспыхнуло открытое восстание, могло бы произойти насилие в масштабах, которых на итальянском полуострове не было уже очень давно. Еще больше неприятностей назревало за границей, где имперские амбиции Рима вот-вот должны были столкнуться с амбициями понтийского царя Митридата, который воображал, что он, а не римляне, должен господствовать над богатыми городами-государствами, провинциями и мелкими царствами Востока.
Все эти заботы казались мне очень далекими. У меня было лишь смутное ощущение, что что-то опасное нависло над Антипатром и моим отцом, а значит, и надо мной. Любые опасения по этому поводу были отодвинуты на задний план моего разума. На переднем плане было то немедленное огорчение, которое я испытал, когда отец грозился не отправлять меня с Антипатром.
— Я не мальчик, — повторил я. — Теперь я мужчина и сам должен решить, поеду ли я с Антипатром или нет.
Отец вздохнул: — Я не буду вас останавливать. Я только чувствую потребность выразить свое неудовольствие безответственным поведением, которое он проявил сегодня. Я надеюсь, что это больше не повторится, при каких-то обстоятельствах, от которых вы оба можете потерять голову!
— Искатель, ты слишком беспокоишься, — сказал Антипатр. — Мы с юным Гордианом будем гостить у моих друзей во многих городах, которые мы посетим, а когда мы переберемся в новые места, у нас появятся новые друзья.
Мой отец покачал головой, затем смиренно пожал плечами. — Ты, наконец, определилился с именем, которое будешь использовать во время путешествия инкогнито?
— Да, — сказал Антипатр. — Оно пришло ко мне, как вспышка вдохновения, когда я смотрел, как сгораю на погребальном костре. Позвольте мне представиться. — Он откашлялся, взмахнул рукой и низко поклонился, отчего его суставы скрипнули. — Я Зотик из Зевгмы, скромный наставник и попутчик юного Гордиана, гражданина Рима.
Мой отец рассмеялся. Я напряг свой прыщавый греческий и уловил шутку.
— Зотик, — сказал я, — по-гречески — полный жизни.
— Что может быть лучше для человека, предположительно мертвого? — сказал Антипатр с улыбкой.
— Вообще-то я смеялся над выбором Зевгмы, — сказал отец. — Богатый человек может прийти из Александрии, мудрый человек из Афин, но никто не приходит из Зевгмы, что, я полагаю, делает его идеальным выбором.
— На самом деле мы можем пройти через Зевгму по пути в Вавилон, в зависимости от того, какую дорогу мы выберем, — сказал Антипатр. — Возможно, у нас еще будет возможность посетить Иссус, который находится не так уж далеко от Зевгмы.
— На мысе Исса у дикого берега Киликийского,
Лежат кости многих персов, убитых в былые дни
Александром.
Так гласит предание поэта.
Отец продолжал нервничать: — Но не слишком ли ты известен, Антипатр, чтобы путешествовать инкогнито? Ты видел, сколько людей сегодня пришло на твои похороны. Имя Антипатра Сидонского знакомо всякому, кто хоть немного знает греческий…
— Имя известное, именно так, — сказал Антипатр. — И мне хотелось бы думать, что некоторые из моих наиболее известных стихов тоже известны. Но ни мое лицо не известно, ни звук моего голоса. Люди читают Антипатра; люди слышали об Антипатре; но они понятия не имеют, как он выглядит. Как только новость о моей смерти распространится, никто даже и не подумает, что сможет увидеть меня в каком-нибудь городе далеко от Рима. С моим чисто выбритым лицом даже редкий знакомый, который мог меня узнать, не бросит на меня повторный взгляд. Никто даже и мысленно не свяжет покойного оплакиваемого Антипатра Сидонского со скромным наставником Зззз отиком из Зззз евгмы (Zzzz oticus из Zzzz eugma).
Антипатр, казалось, с большим удовольствием вытягивал жужжание начальных букв. Позднее я понял еще одну причину, по которой ему так нравился «Зотик из Зевгмы»: никакое имя не могло быть более греческим или менее римским, поскольку ни одно из этих слов нельзя было даже правильно перевести на латынь, поскольку буква Z была изъята из нашего алфавита два века назад. назад Аппием Клавдием Цеком, который жаловался, что он производит отвратительный звук, и физический акт его произнесения делает человека похожим на ухмыляющийся череп. Этот лакомый кусочек знаний я почерпнул, конечно, от Антипатра.
* * *
Той ночью, в час, когда все уважаемые горожане, которые могли узнать Антипатра, по-видимому, спали дома, мы прокрались через город — молодой римлянин, одетый подобающе для путешествия, его отец, его седовласый попутчик и старый раб, который тащил за ним нашу багажную тележку. Бедный Деймон! Как только мы с Антипатром наконец уедем, он отдохнет.
На пристани мой отец взял на себя роль римского отца семейства, то есть он изо всех сил старался не выказывать никаких эмоций, хотя его старый друг отправлялся в путешествие, из которого в возрасте Антипатра он мог никогда бы не вернется, а его сын, который находился рядом с ним с самого рождения, вот-вот должен был расстаться с ним, в первый раз в жизни и никто из нас не мог предвидеть что случится дальше.
Что я чувствовал, обнимая отца и глядя ему в глаза? Думаю, я был слишком взволнован перспективой, наконец-то, осознать серьезность момента. В конце концов, мне было всего восемнадцать, и я очень мало чего знал о мире.
— У тебя ее глаза, — прошептал отец, и я поняла, что он имеет в виду мою мать, которая умерла так давно, что я едва ее помнил. Он почти никогда ничего не рассказывал о ней. То, что он произнес вспомнил о ней сейчас, заставило меня покраснеть и опустить глаза.
Деймон тоже обнял меня, и я был поражен, когда он расплакался. Я подумал, что он, должно быть, сегодня устал от тяжелой работы. Я не понимал, что раб, живущий на заднем плане моего мира, может к кому то привязываться и переживать муки разлуки так же остро, как и любой другой.
* * *
Как оказалось, мы с Антипатром были единственными пассажирами в лодке. Пока мы скользили по Тибру под звездным небом, устроившись среди нашего багажа, я был слишком взволнован, чтобы заснуть. Антипатр тоже казался бодрствующим. Я решил спросить его о том, что меня озадачило.
— Учитель, мы спустимся по Тибру сегодня ночью в Остию, верно?
— Да.
— А в Остии мы забронируем место на корабле, который доставит нас к первому пункту назначения: городу Эфесу на побережье Азии.
— Так я и планировал.
— Эфес, потому что у вас там есть надежный друг, у которого мы можем остановиться, но также и потому, что в Эфесе находится величайший храм Артемиды, одно из семи чудес света.
— Совершенно верно.
— Потому что вы намерены, за наше путешествие посетить все семь чудес.
— Да! — Даже при свете звезд я увидел, что он улыбался, а его глаза блестели.
— Учитель, я думал о том, что я подслушал, как вы сказали моему отцу сегодня утром. Вы сказали ему: «Люди всегда говорят: — Прежде чем я умру, я хочу увидеть Семь чудес. Что ж, теперь, когда я умер, у меня наконец будет время увидеть их все!»
— И что из этого?
Я прочистил горло: — Учитель, не вы ли сочинили вот эти стихи?
«Я видел стены Вавилона, такие высокие и такие широкие,
И Сады того города, что цветут в небесах.
Я видел Зевса из слоновой кости, гордость великой Олимпии,
И возвышающийся мавзолей, где покоится муж Артемизии.
Я видел огромного Колосса, который поднимает голову к небу,
А выше всех, Пирамиды, секреты которых никто не может раскрыть.
Но дом Артемиды в Эфесе, из всех семи чудес,
Должно быть самое величественное место, где по праву может обитать богиня».
Я сделал паузу на мгновение. Тибр, отражая свет звезд, скользил мимо нас. На берегу реки квакали лягушки. — Итак, в поэме вы называете храм Артемиды величайшим. Но если вы на не видели все Чудеса своими глазами, то как вы могли такое сказать…
— Во-первых, меня зовут Зотик, и я никогда не писал этого стихотворения; это сделал знаменитый малый по имени Антипатр. — Антипатр говорил тихим голосом, и даже при свете звезд я увидел, что он нахмурился. — Во-вторых, у тебя ужасный акцент. Мне жаль этого Антипатра, что кто так декламирует его стихи. Ты убиваешь его музыку! Мы должны ежедневно обучать тебя тонкостям греческого произношения до нашего прибытия в Эфес, иначе ты будешь вызывать смех каждый раз, когда будешь открывать рот.
— Учитель… Зотик-пожалуйста, простите меня. Я только подумал…
— В-третьих, молодой римлянин никогда не просит прощения у своего наставника-грека, по крайней мере, там, где кто-нибудь может подслушать. И, наконец, разве ты никогда не слышал о поэтическом вдохновении? — Антипатр вздохнул. — Как много путешествовавший грек, я, конечно, видел большинство чудес — по крайней мере, те, что в греческой части мира.
— Но если вы никогда не были в Вавилоне и Египте…
— Что ж, теперь я исправлю это упущение, и ты пойдешь со мной, и вместе мы увидим все семь чудес, и ты сможешь сам решить, какое из них величественнее.
Я кивнул: — А что, если я найду Великую пирамиду более впечатляющей, чем храм Артемиды?
— Тогда ты можешь написать свою собственную поэму, молодой человек, — если ты думаешь, что уже хорошо выучил греческий язык!
И на этом дискуссия закончилась. Может быть, еще час я слушал кваканье проносящихся мимо лягушек, но, в конце концов, должно быть, заснул, потому что, когда я открыл глаза, мир снова стал светлым. Я почувствовал запах морской соли. Мы прибыли в Остию.
* * *
Среди кораблей, готовившихся к отплытию, мы пытались найти тот, который доставит нас в Эфес. Антипатр, теперь Зотик, торговался о цене, делая вид, что делает это от моего имени, и еще до полудня мы остановились на корабле, который вез гарум высшего качества из Рима в Эфес.
Когда корабль отчалил, Антипатр и я стояли на корме и смотрели назад на доки Остии, где несколько женщин, некоторые, возможно, жены, а какие-то определенно шлюхи, стояли и прощались с уходящими матросами.
Антипатр глубоко вдохнул морской воздух, широко раскинул руки и громко продекламировал одно из своих стихотворений.
«Время настало мужчинам, отправиться в путь, пробираясь сквозь волны.
Бог Посейдон больше море не вспенит, Борей не задует
Ласточки гнезда свои обустроить стремятся, а девушки в танце покинут свой ткацкий станок.
Матросы, подняв якоря и канаты смотав, распрямляют свой парус!
Точно так как велит им Приап, покровитель их гавани».
Когда Антипатр опустил руки, капитан, грек, подошел к нему боком: — Антипатр Сидонский, не так ли? — спросил он.
Антипатр вздрогнул, но потом понял, что капитан опознал стихотворение, а не поэта.
— Так оно и есть, — сказал он.
— Жаль, что старик умер. Я узнал об этом только вчера.
Антипатр кивнул. — Действительно жаль. И все же, мне кажется, лучшие его творения продолжают жить...
— Ах да, его стихи — Капитан улыбнулся. — Особенно те, которые мне всегда нравились, про мореплавателей. Они немного наводят на размышления, ты не считаешь? Все эти разговоры о ласточках, уютных гнездышках и танцующих девицах. А Приап - бог сладострастия, а не гаваней. Поводом может быть послужило возвращение морского сезона весной, но я думаю, что, возможно, поэт намекал также на похотливость моряков весной, когда они оставляют своих зимних возлюбленных, чтобы побороздить по волнам, пытаясь бросить якорь в незнакомой гавани.
Антипатр одно мгновение выглядел ошеломленным, настолько он был доволен проницательностью капитана, но потом взял себя в руки и ухитрился сделать вид, что просто впечатлен. — Капитан, вы человек весьма проницательный.
— Всего лишь грек, а какого грека не волнует красота его родного языка? Он дружески хлопнул Антипатра по спине. — Тебе придется почитать побольше стихов, старина, чтобы развлечь нас во время путешествия. Знаешь ли ты что-нибудь еще из произведений Антипатра?
-- Осмелюсь предположить, что могу пересказать почти все его сочинения, -- с улыбкой сказал мой попутчик Зотик.
— Ах, Эфес! — воскликнул Антипатр. Самый космополитичный из всех греческих городов — гордость Азии, жемчужина Востока! — Он стоял на носу корабля и смотрел блестящими глазами на город перед нами.
Как только корабль, выйдя из открытого моря, вошел в устье реки Кейстер, Антипатр своими острыми локтями пробился через небольшую группу пассажиров, а я последовал за ним. Мы впервые увидели Эфес, когда свернули за поворот п перед нами открылась нечеткая масса зданий, сгрудившихся на фоне невысокой горы. Мы приближались с каждым мгновением, пока перед нами не замаячил город.
Гавань была пронизана длинным пирсом, уходящим далеко в море. Рядом пришвартовалось столько кораблей, что оказалось невозможным для нас найти место, тем более, что другие корабли стояли впереди нас с поднятыми парусами и развевающимися на ветру разноцветными вымпелами. По римскому календарю это был Априлис, но в Эфесе это был священный месяц Артемисион, отмеченный одним праздником за другим в честь богини-покровительницы города Артемиды. Антипатр сказал мне, что на празднование съедутся десятки тысяч гостей со всего грекоязычного мира, и, похоже, он не преувеличил.
Начальник порта на маленькой лодке отплыл, чтобы сообщить капитану, что нашему кораблю негде пришвартоваться к пристани. Так что, нам придется бросить якорь и ждать парома, который доставит пассажиров на берег. Перевозчикам, конечно, придется заплатить, и Антипатр ворчал на дополнительные расходы, но я был рад возможности задержаться на некоторое время в гавани и полюбоваться видом.
За переполненными пристанями возвышались знаменитые пятимильные стены Эфеса. Там, где пирс встречался с берегом, эти стены были пронизаны воротами, украшенными орнаментом, с башнями по бокам. Высокие ворота ворот были широко распахнуты, приветствуя весь мир в городе Артемиды — за определенную плату, объяснил Антипатр, поскольку он предвидел, что нам придется заплатить особую плату за вход в город во время праздника. За стенами я увидел крыши храмов и высокие многоквартирные дома. Дальше, на склоне горы Пион, стояло множество строений. Некоторые были похожи на дворцы с богато украшенными террасами и садами на склонах холмов.
Самым заметным зданием, которое можно было увидеть, был огромный театр, построенный на склоне холма. Полукруглые ряды сидений, обращенные к гавани, были заполнены тысячами зрителей, видимо, смотревших в это время комедию; время от времени я слышал взрывы отдаленного смеха. Десятки высоких ярко раскрашенных статуй стояли вдоль самого верхнего края театра; эти изображения богов и героев, казалось, смотрели не на сцену под ними, а через крыши города, прямо на меня.
— Я вижу знаменитый театр, — сказал я, прикрывая глаза от утреннего солнца над горой Пион, — но где великий храм Артемиды?
Антипатр фыркнул: — Гордиан! Ты забыл географию, которой я тебя учил? Твоя голова как решето.
Я улыбнулась, когда вспомнил урок: — Я вспомнил. Храм Артемиды был построен за пределами города, примерно в миле от берега, на низменной болотистой местности. Он должен быть… где-то там. — Я указал на место за крутым северным склоном горы Пион.
Антипатр поднял густую бровь: — Отлично. И почему строители выбрали это место для храма?
— Потому что они решили, что строительство на болотистой почве смягчит воздействие землетрясений на такое массивное сооружение.
— Правильный. Для дополнительной стабилизации грунта перед закладкой краеугольного камня насыпали глубокий слой толченого древесного угля. И что потом?
— Поверх древесного угля они положили много слоев шерсти с овец, принесенных в жертву в честь богини.
— В конце концов, ты способный ученик, — сказал Антипатр.
Когда прибыл паром, солнце было прямо над нашими головами. Антипатр снова протиснулся вперед, а я последовал за ним, так что нас одними из первых переправили на берег. Как только мы сошли на пирс, нас окружила группа мальчишек. Антипатр выбрал двоих, которые показались ему наиболее честными, и бросил каждому из них по монете. Они забрали наши сумки и последовали за нами.
Мы прогулялись по пирсу, который сам по себе казался маленьким городком; переполненные корабли были похожи на жилища, стоящие вдоль широкой улицы. Я повсюду видел людей, слышал детский плач и заметил, что многие мачты были завешены бельем. Многие посетители Эфеса, не имевшие возможности найти жилье в городе, очевидно, проживали на борту кораблей.
— Где мы остановимся в Эфесе? — Я попросил я.
— Много лет назад, когда я некоторое время здесь жил, у меня был ученик по имени Евтропий, — сказал Антипатр. — С тех пор я его не видел, но мы переписывались на протяжении многих лет. Евтропий уже взрослый вдовец с собственным ребенком. Он унаследовал отцовский дом, примерно на полпути вверх по холму, недалеко от театра. Евтропий неплохо живет, так что я уверен, что наше жилье будет вполне удобным.
Мы дошли до конца пирса и подошли к открытым воротам, где люди стояли в длинных очередях, чтобы попасть в город. Я соображал, в какую очередь нам следует встать, пока один из привратников не закричал на латыни: — Римские граждане и их сопровождающие в эту очередь! Римские граждане, ваша очередь здесь!
Когда мы встали в очередь, я заметил, что некоторые люди в толпе бросили на нас неодобрительные взгляды. Очередь была короче остальных и двигалась быстрее. Вскоре мы предстали перед человеком в нелепо высокой шляпе, немного похожей на перепелиное гнездо, такие носят только чиновники, который взглянул на мое железное кольцо гражданина Рима, когда я вручил ему проездные документы, которые отец приготовил для меня перед отъездом.
Говоря по-латыни, чиновник прочитал вслух: — Гордиан, гражданин Рима, родился в консульство Спурия Постумия Альбина и Марка Минуция Руфа, что определяет восемнадцать лет, среднего роста, с темными волосами и правильными чертами лица, Никаких особых примет, говорит по-латыни и немного по-гречески … и, держу пари, с ужасным акцентом. Мужчина посмотрел на меня с едва скрываемым презрением.
— У него довольно неплохой греческий акцент, — сказал Антипатр. — И, уж, конечно, лучше, чем твой латинский.
— А ты кто такой?
— Я попутчик юноши, бывший его наставник — Зотик из Зевгмы. И вы бы не разговаривали с нами так, если бы мой друг был постарше и носил тогу, а за ним следовала свита рабов. Но Гордиан не меньший гражданин, чем любой другой римлянин, и вы будете относиться к нему с уважением, иначе я доложу о вас губернатору провинции.
Чиновник долго смотрел на Антипатра, скорчив кислое лицо, но вернул мне мои документы и махнул рукой.
— Вы определенно поставили этого парня на место! — сказал я со смехом.
— Да, но я боюсь, Гордиан, что здесь, в Эфесе, ты еще столкнешься с подобными вещами.
— Что вы имеете в виду?
— Антиримские настроения проникли глубоко во всю Азию, во все грекоязычные провинции, если уж на то пошло, но особенно сюда, в Эфес.
— Но почему?
— Римский правитель, обосновавшийся в Пергаме, безжалостно облагает народ налогами. А римлян в городе великое множество, их тысячи, и все они претендуют на особые привилегии, занимают лучшие места в театре, награждают друг друга почетными призами на празднествах, высасывают прибыли от импортной и экспортной торговли, даже засовывают свои пальцы в сокровищницу храма Артемиды, которая является величайшим кладезем денег для всей Азии и жизненной силой Эфеса. За сорок лет с тех пор, как римляне установили здесь свою власть, возникало много недовольства. Если даже мелкий проверяющий у ворот чувствует, что может так с нами разговаривать, боюсь представить, как поведут себя другие. Я думаю, было бы лучше, Гордиан, если бы мы перестали говорить по-латыни, пока находимся здесь, в Эфесе, даже между собой. Зеваки могут подслушать и сделать выводы.
Где-то в середине этой фразы он перешел с латыни на греческий, и мне понадобилось время, чтобы наверстать упущенное.
— Это может быть… вызовом, — сказал я наконец, задумавшись о подходящем греческом слове.
Антипатр вздохнул: — Твои слова могут быть греческими, но твой акцент явно римский.
— Вы сказали чиновнику у ворот, что у меня хороший акцент!
— Но все равно, на людях тебе следует говорить, как можно меньше.
Мы последовали за толпой и оказались на рыночной площади, заполненной паломниками и туристами, где продавцы продавали всевозможные продукты и множество талисманов. Там были миниатюрные копии храма Артемиды, а также изображения самой богини. Эти изображения были разных размеров и были изготовлены из различных материалов, от грубо сделанных терракотовых или деревянных безделушек до статуэток, демонстрирующих высочайшие стандарты мастерства, некоторые из которых представлялись, как отлитые из чистого золота.
Я остановился, чтобы полюбоваться статуэткой богини в ее эфесском обличье, которое кажется римлянам таким экзотическим. Наша Артемида — мы называем ее Дианой — девственница-охотница; она носит лук и короткую простую тунику, удобную для погони. Но это воплощение богини, предположительно более древнее, стояло прямо, согнув локти, прижав их к телу, вытянув предплечья и раскрыв ладони. На ней была красивая корона, а ее голову очерчивал нимб, украшенный крылатыми быками. Быки вместе с другими животными кроме того украшали жесткую одежду, покрывавшую нижнюю часть ее тела, почти как кожух мумии. С ее шеи свисало ожерелье из желудей, а под ним я увидел самую поразительную черту Артемиды Эфесской — массу висячих, похожих на тыкву выступов, которые гроздьями свисали с верхней части ее тела. Я мог бы принять это за несколько грудей, если бы Антипатр не объяснил мне, что эти выступы были бычьими яичками. Во время праздника богине-девственнице приносили в жертву множество быков.
Я взял изображение, чтобы рассмотреть его поближе. Золото было довольно тяжелым.
— Не трогайте, если не собираетесь покупать! — рявкнул продавец, худощавый мужчина с длинной бородой. Он выхватил маленькую статуэтку из моей руки.
— Извините, — сказал я на латыни. Продавец бросил на меня злобный взгляд.
Мы пошли дальше.
— Как вы думаете, это изображение действительно было сделано из чистого золота? — спросил я Антипатра.
— Да, и поэтому нам не по средствам.
— Неужели люди покупают такие дорогие вещи на память?
— Не на память, а для подношений. Паломники покупают любые изображения, которые могут себе позволить, а затем жертвуют их храму Артемиды в честь богини.
— Но у жрецов тогда должно собраться тысячи таких дорогих талисманов.
— Мегабизы, жрецы Артемиды называются мегабизами, — пояснил он. — И да, они собирают много таких талисманов во время фестивалей.
— Что мегабизы делают со всеми этими подношениями?
— Конечно, они добавляются к богатствам храмовой сокровищницы.
Я посмотрел на огромное количество людей вокруг нас. Рынок под открытым небом, казалось, тянулся бесконечно. — Таким образом, продавцы получают неплохую прибыль, продавая такого рода сувениры, а храм получает солидный доход от всех этих подношений.
Антипатр улыбнулся: — Не забывайте, что получают паломники — участие в одном из самых великих религиозных праздников в мире, пир под открытым небом и благосклонность богини, в том числе ее покровительство на пути домой. Но пожертвование этих безделушек составляет лишь крошечную часть дохода храма. Богатые люди из многих городов и даже иностранные цари хранят свои состояния в хранилищах храма и платят солидную плату за это. Такой огромный кладезь богатства позволяет мегабизам давать ссуды под солидные проценты. Артемиде Эфесской принадлежат виноградники и каменоломни, пастбища и солончаки, рыбные промыслы и священные стада оленей. Храм Артемиды — одно из величайших сокровищниц мира, и каждый римский правитель тратит свое время на то, чтобы найти способ заполучить его.
Мы купили у торговца козий сыр на прутике и медленно пробрались сквозь толпу. Она уменьшилась, когда мы, наконец, поднялись по извилистой улице, приведшей нас к дому находившемся на полпути к горе Пион.
— Он больше, чем я его помню, — сказал Антипатр, глядя на безукоризненно ухоженный фасад. — Я думаю, что он разбогател с тех пор, как я был здесь в последний раз.
Раб, открывший дверь, отпустил наших носильщиков и приказал нескольким слугам отнести наши вещи в гостевые помещения. Нам показали сад в центре дома, где наш хозяин полулежал на диване, очевидно, только что очнувшись от дремоты. Евтропию было около сорока лет, он был крепкого телосложения со слегка седеющими золотистым волосам. На нем была красиво сшитая мантия из грубого шелка, окрашенного в насыщенный шафрановый цвет.
Он вскочил и подошел к Антипатру с распростертыми объятиями. — Учитель! — воскликнул он. — Вы ничуть не постарели.
— Не говори так! — Антипатр указал на свои седые волосы, но улыбнулся, довольный комплиментом. Затем он познакомил меня с нашим хозяином.
Я услышал приглушенный рев, когда воздух над нашими головами наполнился смехом множества людей.
— Это из театра, — объяснил Евтропий.
— Апочему ты не пошел туда? — спросил Антипатр.
— Ну уж нет! Мне надоели пьесы — все эти актеры, играющие ужасные каламбуры и ведущие себя как идиоты. Вы научили меня любить поэзию, Учитель, но, боюсь, вам так и не удалось привить мне любовь к комедии.
— Сама Артемида наслаждается представлением, — сказал Антипатр.
-- Так говорят, когда актеры такие же деревянные, как и она, -- сказал Евтропий. Антипатр захихикал, но я не понял шутку.
Антипатр резко вздохнул. — Но кто это?
— Антея! — Евтропий подошел, чтобы обнять только что вошедшую в сад девушку. Она была на несколько лет моложе меня и златовласая, как и ее отец. На ней была пурпурная туника до колен, перетянутая серебряной цепочкой под грудью, только начинающей распускаться. Одежда свободно ниспадала ей на плечи, обнажая руки, которые были на удивление рыжевато-коричневого цвета. (У римской девушки того же социального положения были бы кремово-белые конечности, и она никогда не показала бы их незнакомцу.) На ней было ожерелье из позолоченных желудей и накидка из оленьей кожи. А на ее плече висел колчан с ярко раскрашенными миниатюрными стрелами. В одной руке она держала изящный маленький лук, явно церемониальное оружие, а в другой, столь же изящный дротик.
— Я вижу саму Артемиду? — мечтательно прошептал Антипатр. Я подумал о том же. Экзотическая эфесская Артемида с талисманов была мне чужда, но перед нами стояла знакомая мне Диана, девственная богиня охоты.
Евтропий с гордостью смотрел на свою дочь: — Антее исполнилось четырнадцать только в прошлом месяце. Это ее первый год участия в церемониальном шествии.
— Никто в толпе не будит смотреть ни на кого другого, — заявил Антипатр, на что девушка опустила глаза и покраснела.
Какой бы прекрасной ни была Антея, мое внимание внезапно привлекла рабыня, которая последовала за ней в сад. Она была старше своей госпожи, может быть, моего возраста, с блестящими черными волосами, темными глазами и длинным прямым носом. На ней была темно-синяя туника с рукавами до локтей, стянутая тонким кожаным ремешком. Ее фигура была более женственной, чем у Антеи, а поведение менее девичьим. Она улыбнулась, видимо, довольная суетой, которую мы подняли из-за ее госпожи, и когда увидела, что я смотрю на нее, то посмотрела на меня в ответ и подняла бровь. Мои щеки вспыхнули, и я отвел взгляд.
— Посмотри на себя, как ты покраснел, глядя на Антею! — прошептал Антипатр, неправильно поняв причину моей реакции.
Над нами раздался очередной взрыв смеха, за которым последовали продолжительные аплодисменты.
-- Думаю, это означает, что пьеса окончена, -- сказал Евтропий. — Учитель, если вы с Гордианом хотите немного умыться и переодеться до начала процессии, вам лучше сделать это побыстрее.
Я посмотрел на небо, которое начало смеркаться по мере приближения сумерек. — Шествие? Но скоро стемнеет.
— Вот именно, — сказал Антипатр. — Шествие Артемиды происходит после захода солнца.
— Римские праздники обычно проводятся днем, — пробормотал я, перейдя на свой родной язык.
-- Что ж, теперь ты не в Риме, -- сказал Антипатр. — Так что перестань говорить на латыни!
— Я позову носильщика, чтобы он провел вас в ваши покои, — сказал Евтропий. Но прежде чем он успел хлопнуть в ладоши, рабыня шагнула вперед.
— Я сама их провожу, хозяин, — сказала она. Она стояла прямо передо мной и смотрела на меня. Я с некоторым дискомфортом понял, что, чтобы встретиться с ней взглядом, мне нужно немного поднять глаза. Она была немного выше меня.
— Очень хорошо, Аместрис, — неопределенно махнул рукой Евтропий.
Мы последовали за Аместрис по короткому коридору и поднялись по лестнице. Ее стройные бедра покачивались, когда она поднималась по ступенькам впереди нас.
Она провела Антипатра в его комнату, а меня повела в соседнюю. Она был небольшой, но богато обставленной. С балкона открывается вид на гавань. На столике я увидела тазик с водой и губку.
— Тебе помочь помыться? — спросила Аместрис, стоя в дверях.
Я долго смотрел на нее: — Нет, — наконец, мне удалось сказать это по-латыни, ибо в тот момент даже самый простой греческий язык покинул меня. Аместрис изящно поклонилась, от чего ее груди на мгновение сладострастно высунулись, а затем отступила назад.
— Аместрис — это персидское имя, не так ли? — выпалил я, наконец, придумав, что сказать.
В ответ она просто кивнула, а затем удалилась. Я мог бы поклясться, что услышал ее тихий смех.
Подкрепившись и переодевшись в наши самые красочные туники, мы с Антипатром вернулись в сад. К Евтропию пришел еще один человек примерно его возраста и того же сословия, судя по дорого выглядевшей одежде новоприбывшего. К Антее тоже присоединилась подруга, девушка, одетая точно так же, как и она, в образе охотницы Артемиды, но с распущенными рыжими волосами и более простыми чертами лица.
— Это мой друг и деловой партнер Мнасон, — сказал Евтропий, — а это его дочь Хлоя, которая тоже впервые примет участие в шествии. Про себя он добавил Антипатру: — К сожалению, мы оба вдовцы, поэтому довольно часто принимаем участие в празднествах и гражданских торжествах вместе с нашими дочерями.
Вшестером мы отправились в путь. Аместрис также пришла, чтобы убедиться, что все одежды идеально подходят Антее и Хлое для участия в процессии. Я старался не смотреть на нее, решив насладиться видами и звуками праздничного города.
Короткая прогулка привела нас к главному входу в театр. На площади было очень много людей, и толпа все еще выходила. Все выглядели довольными, а для тех, кому нужно было взбодриться, торговцы предлагали вино. Некоторые люди принесли свои кубки, но продавцы продавали также декоративные кубки из меди, серебра или даже золота, украшенные камнями. Подобно талисманам, продаваемым на рынке, этим драгоценным предметам суждено было осесть в казне Артемиды в конце празднества.
С наступлением темноты по всей площади зажглись фонари, отбрасывая мерцающий оранжевый свет на море улыбающихся лиц. Толпа внезапно замолчала. Перед входом в театр был расчищен проход. Я предположил, что какой-то сановник, возможно, римский наместник, собирался выйти оттуда. Вместо этого появилась статуя Артемиды, которую несла небольшая группа жрецов в ярко-желтых одеждах и высоких желтых головных уборах.
Антипатр сказал мне на ухо. — Это мегабизы, а эта статуя Артемида Эфесская, образец для всех копий, которые мы видели на рынке.
Статуя была изваяна не из камня или бронзы, а из дерева, вероятно, из черного дерева, если судить по тем немногим участкам, которые не были раскрашены яркой краской. Ее лицо и руки были позолочены. Ее тело было покрыто искусно вышитым платьем с широкими рукавами, а лицо закрывала вуаль. Подъехала повозка, убранная венками и бусами, запряженная быками, украшенными лентами и гирляндами. Мегабизы осторожно поставили статую вертикально в повозку.
Внезапно я понял суть каламбура Евтропия о деревянной статуе, наблюдающей за деревянными актерами. Сама Артемида, привезенная из храма и специально наряженная по этому случаю, была почетной гостьей на спектакле.
Тележка с Артемидой покатилась впереди процессии, остальные заняли свои места там, где они должны были идти. Появились музыканты с флейтами, рожками, лирами и бубнами. Евтропий поцеловал свою дочь в лоб, и Мнасон сделал то же самое, затем Антея с Хлоей побежали, чтобы присоединиться к группе одинаково одетых девушек, собравшихся позади музыкантов. Девушки стали исполнять любопытный танец, подпрыгивая в воздух, а затем приседая, оглядываясь по сторонам, имитируя движения птиц. Затем те, кто изображал птиц стали охотницами, и девочки одновременно подняли свои маленькие луки, вынули миниатюрные стрелы и выстрелили ими в воздух. Женщины в толпе засмеялись и бросились вперед, пытаясь поймать эти падающие безобидные стрелы.
— Стрелы, это знаки удачных родов, — объяснил Антипатр. — Женщины, которые ловят их, надеются насладиться быстрым зачатием и легкими родами.
— Но как получилось, что богиня-девственница является также и богиней плодородия? — спросил я.
Вздох Антипатра заставил меня почувствовать себя невежественным римлянином. — Так было всегда. Поскольку сама она не беременеет, Артемида оказывает помощь тем, кто хочет забеременеть.
Танцоры снова накинули луки на плечи, вытащили из-за пояса маленькие дротики и начали новый танец, образуя круг и ритмично постукивая дротиками о землю сперва внутри круга, а затем снаружи. Даже среди стольких молодых и красивых девушек особенно выделялась Антея. Из толпы я слышал много отзывов о ее красоте, и многие шедшие в процессии рядом с нами поддержали замечание Антипатра о том, что она, по-видимому, олицетворяет собой саму богиню.
Повозка с Артемидой скрылась из виду за углом. За ними последовали музыканты и танцовщицы. Сразу за девочками шла большая группа мальчиков и юношей в ярких нарядах; это были атлеты, которые в ближайшие дни примут участие в различных соревнованиях. Крупный рогатый скот, овцы, козы и быки, предназначенные для жертвоприношения, были загнаны в процессию представителями различных торговых гильдий и других организаций, которые несли свои символы и инструменты. Антипатр объяснил мне, какую лепту внесли все эти разные группы в длинную и легендарную историю города, но большая часть того, что он сказал, влетело ко мне в одно ухо и вылетело из другого. Меня отвлекло присутствие Аместрис, которая следовала за нашей группой, держась на почтительном расстоянии. Время от времени мы встречались взглядами, но неизменно первым отводил его я.
В самом конце помпезной процессии шли мегабизы, их было очень много, все в ярко-желтых одеждах и головных уборах. Некоторые несли священные предметы, в том числе ножи и топоры для жертвоприношения, а другие размахивали горящими пучками благовоний. Дым окутал огромную толпу эфесцев и паломников, которые двигались вперед, следуя за процессией.
— Разве мегабизы не евнухи? — спросил я, вспоминая кое-что, что когда-то слышал, и пытаясь получше разглядеть священников поверх голов толпы.
Евтропий и Мнасон засмеялись, а Антипатр снисходительно мне улыбнулся: — Когда-то это действительно было так, — сказал он. — Но твоя информация устарела на несколько веков, Гордиан. Ритуальная кастрация жрецов Артемиды закончилась много поколений назад. Несмотря на это, богиня по-прежнему требует, чтобы те, кто служит ей, и мужчины, и женщины, были сексуально чисты. Хотя его мужественность остается неизменной, каждый Мегабиз дает обет оставаться холостым и хранить целомудрие до тех пор, пока он служит жрецом Артемиды.
— Это кажется весьма практичным, — заметил я.
— Что ты имеешь в виду?
— При всем богатстве, которое течет в казну храма, наверное, хорошо, что священники не женаты. В противном случае у них может возникнуть соблазн поставить интересы своих детей выше своего священного служения.
— Гордиан мудр для своих лет, — произнес Евтропий. — Какой отец не сделает для своего ребенка все, что сможет? Целомудрие мегабизов должно, по идее, сделать их менее жадными. Но иногда я думаю, что это только делает их сварливее. И это, конечно, не мешает им вмешиваться в политику.
Мнасон поднял бровь, взглянул на меня, затем жестом попросил своего друга замолчать. Чувствовал ли он необходимость осторожничать, потому что я римлянин?
Антипатр проигнорировал их: — Как я могу тебе это объяснить, Гордиан? Подумай о римской богине Весте и о том, как важно для благополучия Рима, чтобы весталки сохраняли свою девственность. Так и с Артемидой Эфесской. Целомудрие абсолютно необходимо для тех, кто служит ей, а не только для ее священников или женщин, служащих в храме, называемых иеродулами. Все девушки, танцующие сегодня в процессии, должны быть девственницами. Ни одна свободнорожденная женщина, кроме девственницы, не может даже ступить в храм Артемиды под страхом смерти.
Мы последовали за процессией с площади и пошли по широкой мощеной улице, называемой Священным Путем, освещенной по всей ее длине факелами. После того, как мы прошли через широкие ворота в северной стене города, эти факелы были расставлены подальше друг от друга, и в промежуточных пятнах глубокой тени я мог видеть звездное небо над нашими головами.
Священный Путь постепенно вел нас вниз. В долине впереди, в конце извилистого ряда факелов, я увидел пункт назначения — великий Храм Артемиды. Огромная толпа паломников, многие из которых держали свои факелы, уже собралась у храма, чтобы приветствовать процессию. Сооружение имело захватывающий вид огромного прямоугольного леса светящихся колонн, плавающих в бассейне света. Хотя до него оставалось еще почти миля, храм уже казался огромным. Антипатр сказал мне, что это был самый большой храм, когда-либо построенный греками, в четыре раза больше знаменитого Парфенона на вершине Акрополя в Афинах.
Храм становился все больше с каждым нашим шагом. Я был поражен совершенной красотой этого места. Блестящие мраморные ступени вели к широкому крыльцу. Массивные стены святилища были окружены двойным рядом колонн не менее шестидесяти футов высотой. Преобладал белый мрамор, но многие скульптурные детали были выделены красной, синей или желтой краской, а также штрихами блестящего золота.
Даже на мой неискушенный и наивный взгляд изящество колонн захватывало дух. Основания были украшены искусной резьбой, а каждая из капителей оканчивалась изящным спиральным завитком с обеих сторон.
— Именно здесь возник стиль колонн, именуемый ионическим, — сказал Антипатр, проследив за моим взглядом. — Архитекторы намеренно наделили колонны женскими атрибутами. Таким образом, мы видим, что, уложенные друг на друга, мраморные барабаны восходят не к простой, неукрашенной капители, а к тем изящным завиткам по обеим сторонам, которые имитируют женские локоны. Каждая колонна по всей длине каннелирована неглубокими желобками, имитирующими складки женского платья. Соотношение высоты к окружности и то, как каждая колонна плавно сужается, также призваны придать им женственность.
Мои глаза проследовали за колоннами к фронтону высоко над крыльцом, где я увидел то, что не привык видеть в храмах, — высокое открытое окно с искусно отделанной рамой вокруг него. Я предполагал, что оно предназначено для того, чтобы пропускать свет в дневное время, но, как я затем обнаружил, у этого окна было гораздо более важное назначение.
Перед храмом, в некотором отдалении от ступеней, невысокая стена окружала изящно вырезанный алтарь для принесения в жертву животных. Когда процессия подошла к храму, некоторые из мегабизов в желтых одеждах отделились от большей группы и заняли места у этого алтаря, достав церемониальные кинжалы, веревки для удержания животных, ножи, топоры и другие орудия для разделки жертв жертвоприношения. Другие мегабизы занялись разводить костры, на которых будут жарить нарезанное на вертелах мясо. Четверо жрецов сгрузили статую Артемиды с тележки и понесли ее наверх по ступеням в храм. Еще одна группа священников отвязала украшенных гирляндами быков, которые тянули повозку, и повела их к алтарю. Многие другие животные, в том числе овцы, козы и волы, уже ожидали своей участи в загонах вольера.
Первого из быков подвели по короткому пандусу немного в стороне от алтаря и надежно связали. Один мегабиз возносил молитвы Артемиде и шел посреди толпы, неся чаши с дымящимися благовониями. Другой священник, судя по особому шитью на его ризе и высоте головного убора, который был, по-видимому, у них главным, взошел на помост у алтаря, откуда его могла видеть всея толп. Он поднял руки вверх.
— Это Феотим, — шепнул Евтропий Антипатру, — главный жрец мегабизов. В его голосе прозвучала неприязнь, и он нахмурился, глядя на священника. Так же поступил и Мнасон.
Музыканты перестали играть. Девочки прекратили танцевать. Толпа замолчала.
— Люди Эфеса, — воскликнул Феотим, — и все присутствующие, кто собрался здесь для любви и поклонения богине, сейчас мы начнем наши жертвоприношения. Если наши ритуалы в твою честь в радость тебе, великая Артемида - защитница дев, верховная охотница, покровительница диких мест, благодетельница и заступница благодарного города Эфеса, - мы умоляем тебя, Артемида, выйти к нам и стать свидетелем наших умилостивлений и поклонений тебе.
Выжидающая толпа перевела взоры со священника на высоко расположенное в храме окно. Изнутри вспыхнул всполох света, а затем в окне появилась богиня, с распростертыми, в жесте принятия, руками. Видение было настолько фантастическим, что мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что я вижу ту же самую статую, которую привезли из театра в повозке. Если только сама Артемида не соизволила подойти к окну, жрецам каким-то образом удалось довести ее статую до этого места. Ее вуаль была с нее снята, и ее позолоченное лицо ярко сияло, отражая свет факелов и пылающих костров вокруг алтаря.
Когда толпа взорвалась аплодисментами, Феотим подошел к алтарю, поднял кинжал и перерезал быку горло. Связанное животное брыкнулось и дернулось, а затем обмякло. Одним ловким движением мегабиз отрезал яички быка и поднял их вверх. Толпа снова взорвалась аплодисментами.
— Да здравствует Артемида! — закричал Феотим, и толпа подхватила клич: — За Артемиду!
Евтропий увидел ошарашенное выражение моего лица. Я привык видеть жертвоприношения животных, но никогда не был свидетелем послесмертной кастрации. — Священные яички предназначены для богини-девственницы; остальное отдадут нам, — как ни в чем не бывало сказал мой учитель. — Я довольно неравнодушен к мясу, особенно если оно хорошо прожарено на костре.
Каждое животное убивали одно за другим, а Артемида смотрела из своего высокого окна, на процесс разделки и приготовления мяса. Толпа постепенно разбивалась на группы, продвигаясь вперед, чтобы получить свою порцию по правилам ранга и старшинства, установленным мегабизом, который перемещался среди толпы, следя за порядком, особенно среди тех, кто выпил много вина. Клубы дыма окутали толпу, и запах жареного мяса смешался со сладким ароматом ладана.
— Если только вы оба не голодны, Учитель, самое время вашему юному римскому другу заглянуть внутрь храма, — предложил Евтропий. — Антея, Хлоя и другие девственницы сейчас будут там танцевать снова.
Антипатр назвал это великолепной идеей, и мы вслед за хозяином и Мнасоном поднялись по широким мраморным ступеням на крыльцо.
Аместрис пошла с нами. Значило ли это, что она была девственницей? Тут я вспомнил слова Антипатра о том, что ни одна свободнорожденная женщина не может войти в храм, если она не девственница. А распространялось ли это правило на рабов…?
Я покачал головой и отбросил ход этой мысли. Какое мне дело до того, девственница Аместрис или нет?
Шагая между возвышающимися колоннами, мы вошли в самое величественное пространство, которое я когда-либо видел. Святилище было освещено множеством светильников и украшено множеством статуй, но было так велико, что ни одна его часть не казалась загроможденной. Пол был из мерцающего мрамора с головокружительным разнообразием узоров и цветов. Высоко над нашими головами был потолок из массивных кедровых балок, попеременно окрашенных в красный, желтый и синий цвета, отделанных золотом и украшенных золотым орнаментом. Мраморные стены украшали картины захватывающей дух красоты. Наверняка каждая история, когда-либо рассказанная об Артемиде, была проиллюстрирована где-то на этих огромных стенах вместе с изображениями многих других богов и героев.
Антипатр обратил мое внимание на самую известную картину храма — гигантский портрет Александра Македонского работы Апеллеса. Каким-то трюком с цветом и перспективой рука победителя и молния, которую он держал, словно выходили из стены и парили в пространстве над нашими головами. Эффект был поразительный.
Акустика помещения тоже была необыкновенной, усиливая и как-то окрашивая мелодию, которую играли музыканты, участвовавшие в шествии. Они стояли в стороне. В центре огромного пространства, на глазах у толпы, девушки исполняли еще один танец.
— Они разыгрывают историю Актеона, — прошептал Евтропий, подведя нас поближе. Я увидел, что одна из девушек надела фригийский колпак и завернулась в плащ, чтобы сыграть роль юной охотницы; по ее рыжим волосам я понял, что это Хлоя. Другие девушки с собачьими шкурами на головах и плечах играли роль гончих Актеона. Другие, державшие ветки с листьями, представляли деревья. Актеон, жаждущий и стремящийся добраться до пруда, скрытого деревьями, отталкивал покрытые листвой ветки — от его прикосновения танцоры, кружась, расступались и отступали прочь — пока вдруг не открылась богиня Артемида, купающаяся в воображаемом бассейне.
Сидевший рядом со мной Антипатр восторженно вздохнул. Я подавил вздох и взглянул на Евтропия, который гордо улыбнулся. Испуганную богиню играла Антея, и в ее наготе не было ничего зазорного. Молочно-белое совершенство ее маленькой груди и бледных сосков, казалось, светилось в мягком свете, излучая почти сверхъестественную красоту.
Музыка поднялась до пронзительного крещендо. Охотник выглядел пораженным. Богиня тоже. Артемида потянулась к своей тунике, чтобы прикрыться, и Актеон отвел глаза, но было слишком поздно. Антея подбросила свою тунику в воздух и подняла руки; одежда, казалось, сползла вниз и покрыла ее наготу сама собой. Она закружилась, дико размахивая руками и изображая ярость. Внезапно ее кружения прекратились, и она застыла в обвиняющей позе, указывая на Актеона, который в ужасе отпрянул.
Пока Хлоя металась туда-сюда, лес сомкнулся вокруг нее, скрыв ее о всех. Музыка резко остановилась, затем возобновилась в новом, угрожающем темпе. Танцоры, изображавшие деревья, отступили, открывая Актеона, превратившегося в оленя. На Хлое теперь была шкура оленя, а голову полностью закрывала маска молодого оленя с маленькими рогами.
Танцоры, изображавшие лес, разошлись, а играющие гончих, сошлись в круг. Под какофонию визжащих труб и взволнованного лая гончие погнались за прыгающим оленем, пока не окружили его. Они кружились и бегали, преследуя оленя, которого когда-то считали своим другом. Хлоя была полностью скрыта от глаз, если не считать маски в виде головы оленя с рогами, которая кружилась вместе с гончими.
Бешеная музыка сменилась. Гончие отступили. Голова оленя упала на пол недалеко от того места, где стоял я, оставив возле себя кроваво-красные ленты. Актеона, растерзанного по сюжету, больше не было видно.
Среди вихря танцующих гончих Хлоя, должно быть, сняла голову оленя, натянула собачью шкуру поверх своего костюма и растворилась среди гончих. Это был простой трюк, но эффект был сверхъестественным. Казалось, гончие буквально сожрали свою добычу.
Рядом Антея наблюдала за происходящим с достаточно строгим выражением лица. Артемида жестоко отомстила смертному, который осмелился, пусть и непреднамеренно, взглянуть на ее наготу.
Внезапно одна из танцовщиц закричала. Другие девушки закричали тоже. Они начали разбегаться.
Музыка затихла и умолкла. Посреди храма на полу корчилась одна из танцовщиц. По ее рыжим волосам я понял, что это Хлоя.
Мнасон бросился к дочери. Евтропий поспешил за ним. Я пошел было за ними, но Антипатр удержал меня.
— Не будем вмешиваться, Гордиан. Вероятно, бедняжка просто упала в обморок, может быть, от волнения... — В его словах не было уверенности. Антипатр так же ясно, как и я, мог видеть, что в том, как лежала Хлоя, с вывернутыми конечностями и запрокинутой головой, было что-то неестественное. Мнасон подошел к ней и на мгновение присел над неподвижным телом, затем запрокинул голову и испустил крик боли.
— Она мертва! — крикнул кто-то. — Хлоя мертва!
Раздались крики испуга, за которыми последовал ропот и шепот.
— Мертва? — кто-то спросил?
— Конечно, нет!
— Но видишь, как плачет ее отец?
— Что случилось? Кто-нибудь что-нибудь видел?
— Смотрите! Кто-то, должно быть, позвал его! Мегабиз Феотим идет
В святилище, голова мегабиза проплыла прямо мимо меня. От него пахло горелым мясом, а его желтые одежды были забрызганы кровью.
— Что тут происходит? — Его громкий голос эхом разнесся по храму, заставив замолчать толпу, расступившуюся перед ним. Даже Мнасон отпрянул. Мегабиз подошел к телу девушки и встал рядом с ним на колени.
Среди шума и суматохи я заметил, что маска головы оленя все еще валяется на полу. Хлоя заняла все внимание; никого не интересовала маска. Я подошел к ней, опустился на колени и поднял его. Что за инстинкт подтолкнул меня к этому? Позже Антипатр скажет, что меня вела рука Артемиды, но я думаю, что действовал в соответствии с тем, чему научил меня мой отец: когда все остальные смотрят на определенную вещь, обрати свое внимание на то, на что они не смотрят… и тогда ты сможешь увидеть то, что никто другой не увидит.
Маска была прекрасно изготовлена, из оленьей шкуры и настоящих рогов. Глаза были из какого-то мерцающего зеленого камня; блестящий черный нос был сделан из обсидиана. На маске были признаки износа; вероятно, оно передавалось из поколения в поколение, год за годом используясь в одном и том же танце, которую многие девственницы надевали на многих праздниках. Я осмотрел его внутри и снаружи — и заметил любопытную вещь…
— Положи ее на место! — закричал мегабиз.
Я сразу же отбросил маску.
Феотим перестал осматривать Хлою, встал и зашагал ко мне. От взгляда на его лицо у меня по спине побежали мурашки. Бывают такие люди, как Феотим, которые стремятся во что бы то ни стало встать во главе любого дела, которому они служат. Все в этом человеке было устрашающим: его высокий рост и властная манера поведения, его широкие плечи и его громкий голос, а больше всего, призвания его сверкающие глаза, которые, казалось, смотрели прямо ко мне внутрь.
— Кто ты такой, чтобы прикасаться к предмету, священному для поклонения Артемиде?
Я открыл было рот, но ничего не мог произнести. Латынь и греческий язык меня покинули.
Мне на помощь пришел Антипатр: — Мальчик простой поломник, мегабиз. Он совершил невинную ошибку.
— Поломник?
— Из Рима, — выпалил я.
— Из Рима? — Феотим поднял бровь.
Антипатр застонал: разве он не предупредил меня, чтобы я был осторожен в отношении своего происхождения, но, бросив на меня последний тяжелый взгляд, мегабиз схватил маску оленя и, казалось, потерял ко мне интерес. Он повернулся к толпе, собравшейся вокруг трупа.
— Девушка мертва, — объявил он. Раздались крики и стоны зрителей.
— Но мегабиз, что с ней случилось? — крикнул кто-то.
— На теле девушки нет следов насилия. Кажется, она умерла внезапно. Поскольку ее смерть произошла здесь, в храме, мы должны предположить, что сама Артемида сыграла в этом свою роль.
— Нет! — воскликнул Мнасон. — Хлоя была так же предана Артемиде, как и все остальные девы.
— Я не обвиняю вашу дочь в нечистоте, Мнасон. Но если Артемида сразила ее, мы должны заключить, что богиня была крайне недовольна каким-то аспектом священного ритуала. Он взглянул на маску в своих руках. — Насколько я понимаю, в ней исполнялся танец Актеона. Кто танцевал партию Артемиды?
Танцовщицы стояли в сторонке, где они сгрудились вместе, утешая друг друга. Из их среды выступила Антея.
Мегабиз подошел к ней. Евтропий хотел присоединиться к дочери, но священник поднял руку, приказывая ему вернуться на место.
Феотим возвышался над девушкой, глядя на нее сверху вниз. Антея вздрогнула под его взглядом, закусила губу и заплакала.
Мегабизус повернулся к зрителям: — Девушка нечиста, — объявил он.
— Нет! — закричал Евтропий. — Это ложь!
Толпа вздрогнула.
— Ты смеешь обвинять главу мегабизов во лжи? — сказал Феотим. — Здесь, в святилище Артемиды?
Евтропий был сбит с толку. Он сжал кулаки. Его лицо стало ярко-красным. — Нет, мегабиз, конечно нет, — наконец, пробормотал он. — Но моя дочь невиновна, говорю вам. Она девственница. Должен быть тест…
— Конечно, будет проведено испытание, — сказал Феотим, — как и повелевает Артемида в таких ужасных случаях, как этот. Эй, мегабизы, немедленно уведите эту девушку из храма, пока ее присутствие не осквернило его еще больше.
Жрецы двинулись вперед, чтобы схватить Антею, которая дрожала и звала своего отца. Евтропий последовал за ними с пепельным лицом. Еще несколько мегабизов подобрали тело Хлои и унесли его, а вслед за ними последовал ее обезумевший отец. Танцовщицы разошлись в поисках своих родственников. Музыканты ошеломленно уставились друг на друга.
Я повернулся к Антипатру и увидел слезы в его глазах. Он покачал головой. — Как я ждал этого дня, когда снова смогу с наслаждением постоять в храме Артемиды. И с каким нетерпением я ждал возможности показать его тебе, Гордиан. Но получилось не так. Какой ужасный день! Какая катастрофа!
Я почувствовал на себе чей-то взгляд и, повернувшись, увидел на некотором расстоянии, среди редеющей, ошеломленной толпы, оставшейся в святилище, рабыню Аместрис. Взгляд ее был так напряжен, что мне казалось, что она, должно быть, хочет что-то у меня спросить или мне сказать… Но впервые за этот день именно она отвела взгляд первой, развернулась и поспешно вышла из храма.
* * *
Атмосфера в доме Евтропия в ту ночь была мрачной. Я полагаю, что во всех других домах Эфеса настроение было не на много лучше, потому что смерть в храме и обвинение Анфеи положили конец пиршеству и празднованию. Мегабиз велел людям вернуться в свои дома и молиться о заступничестве Артемиды.
В саду Аместрис накормила Евтропия, Мнасона, Антипатра и меня скромной едой, хотя я был единственным, у кого, казалось, был хоть какой-то аппетит.
— Юноша в твоем возрасте станет есть в любой ситуации, — вздохнул Антипатр. Он передал мне свою нетронутую миску с просом и чечевицей.
— Никто никогда не убедит меня, что смерть Хлои была волей Артемиды, — пробормотал Мнасон, глядя в пространство с пустым выражением лица. — За этим стоят наши враги, Евтропий. Ты знаешь, кого я имею в виду.
Евтропий посмотрел не на друга, а на меня. Я чувствовал себя кем-то лишним.
— Если остальные не возражают, я закончу есть это в своей комнате, — сказал я, поднимая миску.
— Я пойду с тобой, — сказал Антипатр.
— Нет, Учитель, оставайтесь. Нам может пригодиться ваш совет, — сказал Евтропий. Эта просьба относилась не ко мне, и он избегал встречаться со мной взглядом. Я ушел.
Как только чаша опустела, я обнаружил, что не могу просто так в одиночку сидеть на кровати. Я некоторое время походил взад-вперед, затем снял туфли и тихо прошел по коридору к вершине лестницы. Разговор из сада вполне был слышен с этого места. Я стоял и слушал.
— Всем известно, что Феотим полностью находится во власти римского наместника, — говорил Мнасон. — Он полон решимости свергнуть всех, кто противостоит ему, тех из нас, кто считает, что Эфес нужно освободить от римлян.
— Но ты ведь не утверждаешь, что мегабизы как-то связаны со смертью Хлои, — сказал Антипатр.
— Именно так я и считаю! — воскликнул Мнасон со всхлипом в голосе.
После долгого молчания заговорил Евтропий: — Мне кажется, что его обвинение против Антеи было слишком своевременным, чтобы быть спонтанным. Как бы немыслимо это ни звучало, я должен задаться вопросом, не сыграл ли Феотим какую-то роль в смерти твоей дочери, а затем использовал это как предлог, чтобы выдвинуть свое гнусное обвинение против Антеи, обвинение, которое уничтожит и меня, если испытание сфальсифицируют.
— Что это заиспытание… я слышал о нем, но никогда его не видел, — сказал Антипатр.
— Оно редко используется, Учитель. Я могу пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда такое происходило в моей жизни.
— Кажется, я припоминаю, что речь идет о пещере в священной роще Ортигии, — сказал Антипатр.
— Да. До тех пор, пока не состоится испытание, обвиняемую девушку держат иеродулы, женщины-аколиты, служащие под началом мегабизов. В день испытания они провожают девушку в древнюю рощу, полную священных мест, в том числе и в пещеру у ручья, где Лето родила Артемиду и ее брата-близнеца Аполлона. В этой пещере с потолка на цепи свисают несколько трубок свирели Пана; существует история, которая объясняет, как они там оказались, но я не буду ее сейчас пересказывать. Когда-то давным-давно на вход в пещеру была поставлена железная дверь, и ключ имеется только у мегабизов. Процесс испытания заключается в том, что, если девушку обвиняют в потере девственности, истину можно установить, заперев ее одну в этой пещере. Если она действительно девственница, то свирели Пана издадут мелодию, независимо от того, заиграет ли на ней сам Пан,
— А если девушка не девственница?
— Тогда трубки свирели не издадут ни звука и девушку больше никто не увидит.
— Она умрет в пещере? — вздохнул Антипатр.
— Обычно на следующий день дверь открывается, и туда заходят мегабизы, но тел, обычно, так и не находят. Как я уже сказал, девушку просто… больше никогда не увидят. — Сказал Евтропий дрожащим голосом.
— Значит, священная пещера находится исключительно в ведении мегабизов? — спросил Антипатр.
— Конечно, как и все священные места Артемиды.
— Но если ты подозреваешь Феотима в убийстве, вернее, в осквернении таким преступлением самого храма Артемиды, то не мог ли он ухитриться как-то сфальсифицировать и испытание девственниц? Ты должен опротестовать это, Евтропий. Ты должен заявить о своих подозрениях.
— Без доказательств? Без каких-либо доказательств, кроме неприязни Феотима к Мнасону и ко мне из-за того, что мы ненавидим римлян? Римский наместник уж точно не поможет нам, а если мы осмелимся оспорить справедливость девственного испытания, то и народ восстанет против нас. Нас обвинят в святотатстве, и мы сами предстанем перед судом.
— И подвергнемся какому-то другому надуманному испытанию, в равной степени, без сомнения, под контролем Феотима,. Антипатр вздохнул. — Вы попали в ужасную ситуацию.
— Это римляне настроили жрецов против своего народа, — пробормотал Мнасон. — Мегабизои должны быть защитниками людей, а не их врагами.
— Справедливости ради, — сказал Евтропий, — среди мегабизов есть разногласия. Большинство из них так же верны Эфесу и нашему образу жизни, как ты и я, Мнасон. Исключением является Феотим, но он является верховным жрецом. Он всегда принимает сторону римлян и делает все возможное, чтобы заставить замолчать тех из нас, кто выступает против них. Такое плачевное положение вещей изменится, когда придет царь Митридат.
Митридат! Неудивительно, что они не смели открыто говорить об этом передо мной, римлянином. В течение многих лет царь Понта позиционировал себя как соперник Рима. Все в Риме говорили, что полномасштабная война с Митридатом неизбежна. Было ясно, на чьей стороне будут Евтропий и Мнасон. Судя по тому, как они разговаривали, возможно, они даже были агентами царя.
— Митридат действительно когда-нибудь изгонит римлян из Эфеса, — тихо сказал Антипатр, — но сейчас не об этом вечь. Что мы можем сделать, чтобы спасти Антею?
— Мы должны молиться, чтобы Артемида была сильнее продажного жреца, говорящего от ее имени, — тихо сказал Евтропий. — Мы должны молиться, чтобы девственное испытание дало верный ответ, и чтобы Антея была оправдана.
В саду последовало долгое молчание. Внезапно я почувствовал, что за мной наблюдают, и повернулся, чтобы увидеть позади себя Аместрис.
— Вам что-то нужно, римлянин? — спросила она.
— Как долго ты здесь стоишь?
— Примерно столько же, сколько и вы. — Она криво усмехнулась.
Я тяжело сглотнул: — Значит, ты слышала все, что и я.
— Да.
— Эта роща под названием Ортигия, где она?
— Недалеко от города. Вы выбираете Священный Путь, но идете в противоположном направлении от Храма Артемиды, на юг. За городскими стенами дорога поворачивает на запад и идет вверх по крутому холму, где скала возвышается над гаванью. Пройдите еще немного, и окажетесь в священной роще.
— А эта пещера, о которой они говорили?
— Священный Путь ведет прямо к ней.
— Я понял.
— Почему вы спрашиваете, римлянин?
Я пожал плечами: — Антипатр говорит, что я должен изучить географию всех мест, которые мы посетим.
— Скоро вы увидите, где находится пещера. Завтра весь город пойдет туда, чтобы посмотреть, как будет проведено испытание. — В ее голосе был какой-то подвох. Она опустила глаза. — Бедная Антея!
— Ты не веришь, что она девственница?
— Я знаю, что кое-что есть. У нас с любовницей нет секретов друг от друга. Но я все равно боюсь испытания.
— Да, и я тоже, — тихо сказал я. Из сада снова донеслись голоса,но слишком низкие, чтобы разобрать слова, и шорох , встававших со стульев, людей. — Мне пора вохвращаться в свою комнату.
— И я должна посмотреть, не нужно ли моему хозяину чего-нибудь еще.
Я посмотрел, как она спускается по лестнице, а затем вернулся в свою комнату. Чуть позже я услышал, как Антипатр вошел в комнату рядом со мной. Старик, должно быть, совсем вымотался, потому что через несколько мгновений я услышал через стену, как он захрапел.
Я встал с кровати, надел туфли и накинул поверх туники легкий плащ. Входную дверь будет заперта, а рядом с ней будет спать раб. Можно ли спрыгнуть с балкона моей спальни? При ярком лунном свете я увидел хорошее место для приземления. Я понятия не имел, смогу ли снова взобраться наверх, но решил об этом не беспокоиться.
Прыжок и приземление оказались легче, чем я ожидал. Я нашел дорогу к передней части дома, а оттуда повторил маршрут, который мы выбрали, к театру, где я без труда нашел Священный Путь. Все факелы, освещавшие улицу ранее, погасли. По словам Аместрис, моя цель лежала в обратном направлении от храма, поэтому я развернулся и направился на юг.
Залитый лунным светом незнакомый участок казался одновременно красивым и жутким. Я прошел мимо элегантных фасадов величественных домов, гимназий, храмов и торговых портиков, но не увидел ни одного человека. Богиня была сильно оскорблена в свой праздничный день, и жители Эфеса старались не выходить из своих домов.
Я боялся, что ворота в городской стене будут заперты, но высокие двери были широко распахнуты, а в сторожке группа чиновников, в том числе несколько мегабизов, обсуждали подготовку к испытанию, которое состоится на следующий день, когда через эти ворота пройдут тысячи людей.
Я прокрался мимо них, держась в тени, и пошел Священным Путем через район могил, а затем поднялся на холм, где дорога стала более извилистой и узкой, а мостовая, более неровной. Время от времени за скалами и деревьями справа от меня я мельком видел гавань. Лес стал гуще; надо мной возвышались кипарисы, и прохладный ночной воздух благоухал запахом кедров. Я услышал плеск ручья неподалеку и пришел в восторг от мысли, что, возможно, стою на том самом месте, где родились Артемида и Аполлон.
Наконец, я подошел к расщелине в лесу. Через залитый лунным светом луг, в центре скального выступа, я увидел железную дверь пещеры, блестевшую в лунном свете.
Я обогнул лужайку, держась в тени, пока не дошел до двери. Из туники я вынул маленькую сумочку, которую дал мне отец перед тем, как отправить в путешествие. В ней были некоторые инструменты, которыми он научил меня пользоваться. Некоторые были довольно старыми, другие он изготовил сам. В то время как остальные отцы учили своих сыновей торговать на рынке, строить стены или выступать на форуме, мой отец научил меня всему, что знал о вскрытие замков.
Я был приятно удивлен, обнаружив, что у двери не было выставлено никакой стражи; луг и роща кругом казались пустынными. Возможно, это место считалось слишком священным для любого смертного, за исключением ритуальных моментов.
Тем не менее я не осмелился зажечь факел, и поэтому мне пришлось ковыряться с замком при лунном свете. Замок был такой конструкции, о которой я никогда раньше не сталкивался. Я пробовал то один способ, то другой. Наконец я нашел отмычку, которая, казалось, подходила к замочной скважине, и все же я не мог заставить замок поддаться, как бы я ни крутил ее, пока вдруг не услышал, как он щелкнул, и дверь поддалась.
То, что я совершаю преступление против богини, заставило меня задуматься. Я был готов войти в пещеру, но выйду ли я когда-нибудь из нее обратно? Я проникся тем, что сказал мне отец: «Смертные часто прибегают к угрозе божественного наказания ради своих личных интересов. Ты всегда должен оценивать такие моменты своим собственным разумом. Я сам всю жизнь часто нарушал так называемые божественные законы, и стою сейчас перед тобой, живой и здоровый, и боги ко мне равнодушны».
Я вошел в пещеру, оставив за собой дверь открытой, пока мои глаза привыкали к темноте. Пещера была не совсем темной; кое-где из узких щелей над моей головой тьму пронзали лучи лунного света. Я начал различать общие детали комнаты вокруг себя и увидел, что она переходит в более крупное помещение за ней. Оно было освещено еще более яркими лучами лунного света. Свисая с каменной крыши в три-четыре раза выше человеческого роста, подвешенные на серебряной цепи, я увидел трубки свирели Пана. Они висели в самом центре зала, и я не видел никакой возможности добраться до них.
Третья комнатка находилась немного дальше. Она была самой маленькой и самой темной. Только наощупь идя вдоль стены, я обнаружил маленькую дверь, но достаточную для того, чтобы, согнувшись, войти в нее. Я попытался открыть замок, но выронил отмычки и в темноте отчаялся их достать. Пока я шарил вокруг, мои руки случайно наткнулись на несколько предметов, в том числе на нож и топор из тех, которыми мегабизы приносили в жертву животных, и на мешок из какого-то прочного материала, достаточно большой, чтобы вместить туда небольшое тело.
Затем я коснулся чего-то костяного и острого, похожего на рог, который, казалось, был прикреплен к шкуре животного.
Я вскрикнул и отпрянул, ударившись головой о выступ камня. В тусклом свете я увидел блестящие глаза какого-то зверя, смотревшего на меня снизу. Мое сердце заколотилось. Что это было за существо? Почему оно не подняло шум? Был ли это страж пещеры, какое-то рогатое чудовище, посланное сюда Артемидой, чтобы пронзить рогами нечестивого нарушителя вроде меня?
Постепенно до меня дошло, что за существо смотрело на меня снизу-вверх. Это была маска с головой оленя, которая была на Хлое исполнявшей танец Актеона.
Я поднял ее и отнес в большую комнату, где получше смог рассмотреть при лучшем свете.
Внезапно я понял, что забыл закрыть дверь, через которую вошел. Я вернулся в прихожую захлопнул дверь и услышал, как задвижка встала на место.
Не торопясь, я поднял свои отмычки, которые уронил, и в конце концов мне удалось открыть дверь в третьей комнате. Свежий воздух ударил мне в лицо. Я сделал несколько шагов наружу и очутился в каменистом ущелье, поросшем зарослями. Очевидно, это был секретный задний вход в пещеру.
Я вернулся обратно и запер за собой маленькую дверь. Затем зашел в большую комнату и попытался найти удобное место. Я не беспокоился, что засну; Мне все время казалось, что маска головы оленя смотрит на меня. Кроме того, время от времени мне чудилось, что я слышу еще кого-то еще в пещере, кто тихо дышит и издает легкие звуки. Я вспомнил еще один из уроков отца: «Собственное воображение - твой самый страшный враг», и убедил себя, что я совершенно один и мне бояться нечего.
* * *
В конце концов я, должно быть, задремал, потому что внезапно очнулся от приглушенных женских рыданий и нестройной музыки трещоток и бубнов из-за железной двери.
У входа в пещеру началась церемония. Слова были слишком невнятны, чтобы я мог их разобрать, но я узнал строгий голос Феотима, главы мегабизов.
Наконец я услышал, как железная дверь открылась, а затем захлопнулась.
Музыка снаружи смолкла. Толпа затихла.
По пещере эхом разнеслись всхлипы девушки. Рыдания в конце концов стихли, затем приблизились, а затем закончились вздохом, когда Антея, одетая в простую белую тунику, вошла в большую комнату и увидела, что там стою и я.
В тусклом свете она не узнала меня и в страхе отшатнулась.
— Антея! — прошептал я. — Ты меня узнаешь. Мы встретились вчера в доме твоего отца. Я Гордиан, римлянин, путешествующий с Антипатром.
Ее паника сменилась растерянностью: — Что ты здесь делаешь? Как ты здесь оказался?
— Неважно, — сказал я. — Вопрос в том, как заставить эти трубки заиграть? — Я указал на музыкальные трубки свирели Пана, свисающие над нашими головами.
— Ты смотри, они действительно существуют, — пробормотала Антея. — Когда иеродулы объяснили мне сущность испытания, я не поняла, как такое может быть — дудочки, которые сами по себе заиграли бы мелодию, если бы я оказалась девственницей. Но вот они! А я девственница — это факт, и сама богиня наверняка знает это. Так что эти трубки свирели заиграют сами. Они должны заиграть!
Вместе мы смотрели на трубки Пана. В пещере не мог задуть никакой божественный ветер — не было никакого ветра. Трубки висели неподвижно и вряд ли смогли бы произвести какую-либо музыку.
— Возможно, проблема в тебе, — сказала Антея, обвиняюще, глядя на меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Говорят, дудочки отказываются играть в присутствии того, кто не девственник.
— Так?
— Ты девственник, римлянин Гордиан?
Мое лицо стало горячим: — Я вообще не уверен, что термин «девственник» применим к мужчинам, — уклончиво ответил я.
— Бред какой-то! Ты сексуально чист или нет? Ты уже познал женщину?
— Это к делу не относится, — сказал я. — Я здесь для того, чтобы спасти тебя, если смогу.
— И как ты это сделаешь, римлянин?
— Поиграю на этих дудочках.
— Ты хоть знаешь, как на них играть?
— Надо попробовать …
— И как же ты собираешься до них добраться?
— Возможно, ты могла бы сыграть на них сама, Антея, если бы встала мне на плечи…
— Я танцовщица. У меня нет музыкального мастерства, а даже если бы и было, стоя на твоих плечах, я вряд ли дотянулась бы до этих трубочек.
— Мы могли бы попытаться.
И мы не стали терять времени. У Антеи было прекрасное чувство равновесия, что неудивительно для танцовщицы, и она уверенно взобралась на мои плечи.
— Попробуй схватиться за трубки свирели и притянуть их к себе, — сказал я, кряхтя под ее весом. Она была тяжелее, чем выглядела.
Она застонала от разочарования: — Это невозможно! Я не могу до них добраться. Даже если бы я смогла, цепь, удерживающая их, довольно прочная.
Из темноты тени донесся голос: — Возможно, я смогу до них добраться.
Узнав голос, Антея вскрикнула от радости и спрыгнула на землю. Из тени с вышла Аместрис, чтобы обнять свою госпожу, и обе расплакались от волнения.
Я понял, что Аместрис, должно быть, последовала за мной в пещеру, проскользнула внутрь, пока дверь была еще открыта, а затем спряталась в тени. Это ее дыхание я слышал в темноте.
Аместрис произнесла: — Госпожа, если бы вы встали на плечи римлянина, а я встала бы на ваши…
— Я не уверен, что смогу удержать вас обоих, — сказал я.
— Конечно, сможете, римлянин, вы такой крепкий мужчина! — сказал Аместрис. Ее слова заставили меня покраснеть, но они также придали мне уверенности. — И я умею играть на таких свирелях, — добавила она. -- Вы сами сказали, госпожа, что я играю, как певчая птица.
Снаружи, после долгого молчания, постепенно возобновились причитания. Женщины стонали и вопили. Не услышав музыки из пещеры, толпа начала предполагать худшее.
Антея уперлась руками в бедра и посмотрела на трубки свирели, словно давая им последний шанс заиграть самим по себе. — Я полагаю, стоит попробовать, — наконец сказала она.
Наконец, Антея взобралась мне на плечи. Пока я крепко держал ее за лодыжки, она протянула руки, чтобы удержаться за каменную стену. Аместрис взобралась за ней. Я думал, что мои плечи не выдержат и я обязательно рухну, но, стиснув зубы, я ничего не сказал. Я закатил глаза, но не мог поднять голову настолько, чтобы увидеть, что происходит надо мной.
Внезапно я услышал длинную низкую ноту из свирели Пана, за которой последовала более высокая нота. Наступила пауза, а затем, заполнив пещеру эхом от стен, раздалась одна из самых навязчивых мелодий, которые я когда-либо слышал.
Вопли извне прекратились, сменившись криками удивления, и мне показалось, что, я услышал голос Феотима, издавший вопль смятения и недоверия?
Странная, красивая мелодия подошла к концу — и как раз вовремя, потому что я не мог бы устоять на ногах ни на минуту дольше. Аместрис спустилась вниз, и Антея спрыгнула на землю. Я прислонился к стене и стал потирать ноющие плечи.
— Что теперь? — прошептала Антея.
— Предполагается, что дверь должна открыться сама по себе, — сказал я.
— Если нет, то ключ только у мегабизов, — сказал Аместрис. — Возможно, они откроют ее.
Я покачал головой: — Я бы не стал радоваться раньше времени, ожидая, когда это произойдет. Но я не удивлюсь, если Феотим вскоре сам появится здесь...
— Что ты имеешь в виду, Гордиан? — спросила Антея.
Я торопливо объяснил, что в задней комнате есть секретный выход, и объяснил им, что я хочу, чтобы они сделали.
Через несколько мгновений раздались звук из задней комнаты и вспышка света, когда дверь открылась, а затем снова закрылась. Я услышал сдавленное сквернословие и восклицание: — Клянусь Аидом, топор, нож, маска… где все это? — и Феотим шагнул в большую комнату. В одной руке он держал головной убор священника, который, должно быть, снял, чтобы пройти через низкую дверь. Он резко остановился, увидев Антею и Аместрис, стоящих бок о бок, затем посмотрел на болтающиеся трубки свирели Пана.
— Как ты сюда попала, рабыня? — сказал он рычащим шепотом. — И как, фурии тебя забери, ты умудрилась сыграть на этих дудочках?
Меня он пока не видел. Я стоял позади него, прижавшись спиной к стене, укрывшись в тени. У моих ног лежали нож и топор — смертоносные орудия, которыми он намеревался убить Антею.
Я намеренно передвинул их, чтобы он не смог взять их в руки, когда войдет, а также чтобы я мог воспользоваться ими сам, если возникнет необходимость. Феотим был крупным, сильным мужчиной, с телосложением мясника, и, если бы мы схватились, мне потребовались бы все преимущества, которые я мог собрать. Но прежде чем прибегать к оружию, я сначала хотел попробовать другое средство. В руках у меня была маска головы оленя.
Пока вид двух девушек продолжал отвлекать мегабиза, я подкрался к нему сзади, высоко потянулся и надел маску ему на голову. Его голова была больше, чем у Хлои, и плотно прилегла к ней. Я изо всех сил толкнул его и через ладонь почувствовал удар короткого, острого, как игла, шипа, закрепленного внутри верхней части маски, когда он вонзился в его череп.
Я заметил этот шип накануне, в храме, когда заглянул внутрь маски. Если моя догадка верна, он был пропитан ядом, который стал причиной смерти Хлои; ее движения паники и смятения были не игрой и не танцем, а предсмертной агонией, когда яд проник в ее череп и причинил ей муки. После того, как маска была снята, след от укола и любые следы крови среди ее блестящих рыжих волос никому не были бы видны, если бы только они внимательно не осмотрели ее кожу головы, но на то не было ни времени, ни причин до прибытия Феотима, который взял управление ситуацией на себя. Неудивительно, что мегабиз встревожился и так быстро вырвал у меня маску после того, как я ее подобрал, а потом унес ее в это укрытие.
Несомненно, он намеревался дождаться, пока скорбящая толпа рассеется, а затем, на досуге, вернуться в пещеру, пройти через потайной вход и разобраться с Антеей. Прежде чем убить ее, какие еще зверства он планировал совершить над ее девственным телом? Человек, совершивший убийство одной из дев Артемиды в храме богини, конечно же, не остановится перед совершением какого-нибудь ужасного святотатства в священной пещере Ортигии.
Феотим был чудовищем. Казалось уместным, что против него должно быть использовано его собственное орудие убийства.
Но достаточно ли яда осталось на шипе, чтобы подействовать на Феотима? Прокол определенно причинил ему боль; он издал крик и отчаянно потянулся, чтобы сорвать маску. Схватившись за рога, он зашатался из стороны в сторону, напоминая танцовщицу, играющую роль Актеона. Он вслепую побежал к одной стене, ударившись о нее рогами, а затем о другую. Содрогнувшись, он упал на землю, взбрыкнул ногами и замер.
Мы втроем долго смотрели на его безжизненное тело. Я едва мог поверить в то, что только что произошло. Никогда прежде я не покушался на жизнь ни на одного человека. Сейчас же, я сделал это преднамеренно и без угрызений совести — по крайней мере, так я подумал. Тем не менее меня охватила череда сбивающих с толку эмоций. Я еще больше смутился, когда Антея схватила меня за плечи и поцеловала в губы.
— Ты, мой герой! воскликнула она. — Мой спаситель!
За ней я увидел, как Аместрис смотрит на меня. Как ни странно, ее улыбка значила для меня даже больше, чем поцелуй Антеи.
— Подожди, Антея, — сказал я, отстраняясь от ее объятий, — у тебя нет причин оставаться ни на минуту дольше в этом ужасном месте. Я могу открыть железную дверь изнутри, используя свои отмычки. Дверь откроется, ты выйдешь на дневной свет, и я закрою за тобой дверь.. Испытание закончится так, как и должно.
— А как насчет тебя и Аместрис? И насчет него? Она посмотрела на труп Феотима.
— Аместрис и я выйдем через потайную дверь. А потом, надо будет поговорить с твоим отцом, и подумать, что делать с Феотимом.
Так и случилось. Оставаясь вне поля зрения, я открыл железную дверь для Антеи, а затем закрыл ее за ней. Через дверь я услышал громкий радостный крик Евтропия и ликующие возгласы толпы.
Иы с Аместрис направились к задней части пещеры. Под трубками свирели Пана она схватила меня и прижалась своим ртом к моему. Ее поцелуй сильно отличался от того, что подарила мне Антея.
Хатем она со смехом прервала поцелуй: — Гордиан, вы выглядите так, как будто никогда раньше вас так не целовали.
— Ну, я…
Она посмотрела на трубки свирели и нахмурилась: — Как вы считаете? Заиграли бы трубки свирели, если бы не я?
— Что ты имеешь в виду?
— Разве присутствие не девственницы не помешало бы игре на свирели? Я забеспокоилась, когда решила пойти за вами внутрь. Но голос в моей голове мне сказал: «Иди за ним!» Я так и сделала. И, конечно же, я правильно поступила, потому что, только действуя совместно втроем, мы смогли спасти мою госпожу.
— Я уверен, что мы оба поступили правильно, Аместрис. Но ты говоришь, что ты не…
Она наклонила голову, затем улыбнулась. — Конечно, нет! Не больше, чем вы, я уверена. — Она рассмеялась, а потом, увидев мое лицо, ее улыбка померкла. — Гордиан, только не говорите мне, что вы никогда…
Я опустил глаза; — Я не знаю, как это принято в Эфесе, но римский гражданин нередко выжидает год после того, как наденет свою мужскую тогу, прежде чем… испытает удовольствия Венеры.
— Венера? Ах, да, это имя, которым вы, римляне, называете Афродиту. А когда вы надели свою мужскую тогу?
— Год назад, когда мне исполнилось семнадцать.
— Понятно. Тогда, я полагаю, что вы со дня на день должны испытать удовольствия Венеры.
Я не знал, что ответить. Смеялась ли она надо мной?
Внезапно почувствовав неловкость, я провел ее к потайной двери, и мы незаметно вышли из пещеры.
* * *
В ту ночь, после того как первоначальная радость от спасения дочери немного улеглась, Евтропий провел совещание с Антипатром, Мнасоном и со мной. Все вначале были потрясены моим нечестивым поведением, когда я отомкнул вход в пещеру Ортигии. «Безумный римлянин!» — пробормотал Мнасон себе под нос, но Антипатр предположил, что, возможно, сама Артемида, вынужденная пойти на крайние меры, чтобы избавить свой храм от такого злого жреца, привела меня и Аместрис к пещере, чтобы спасти Антею.
— Боги часто достигают своих целей средствами, которые кажутся нам, смертным, таинственными и даже противоречивыми, — сказал Антипатр. — Да, в этом вопросе я вижу карающую руку Артемиды. Кому еще, как не Гордиану, « сумасшедшему римлянину», как вы его назвали, пришла бы в голову мысль войти в пещеру раньше Антеи и спрятаться там? Феотим рассчитывал на то, что наша боязнь кары богов погубит девушку, зная, что мы ничего не сделаем, чтобы остановить процесс испытания, или повлиять на него. Да, я считаю, что Гордиан и рабыня были не более и не менее чем посланцами Артемиды, — заявил он, и это, казалось, решило вопрос.
Что же касается тела Феотима, то Антипатр сказал, что мы ничего не должны с ним делать, а просто оставить его на месте. Возможно, его не найдут в течение очень долгого времени, если только кто-нибудь из мегабизов не был в союзе с Феотимом, и только в этом случае они смогут или не смогут понять причину его смерти, но в любом случае не станут привлекать к ответственности Антею или кого-либо еще, и почти наверняка скроют факт его смерти. Казалось, что глава мегабизов, выдвинув гнусное и ложное обвинение против Антеи, исчезла с лица земли. Жители Эфеса сделали бы свои собственные выводы.
— Все знают, что Феотим был марионеткой римлян, — сказал Мнасон. — Люди увидят в его падение и исчезновение божью кару и знак того, что правлению римлян и поддерживающих их предателей приходит конец. Возможно… возможно, смерть моей дорогой и любимой Хлои послужит для еще большей цели, если она приблизит ее любимый город к свободе.
Антипатр успокаивающе положил руку на плечо мужчины: — Я думаю, ты говоришь мудро, Мнасон. Твоя дочь была верной служанкой Артемиды и умерла не напрасно. Он повернулся к Евтропию. — Я надеялся задержаться в Эфесе подольше, старый друг, но меня беспокоит здешняя ситуация. Учитывая все, что произошло, я боюсь, что антиримские настроения, скорее всего, перерастут в насилие. Фракция, поддерживающая Митридата, взбодрится, римский наместник почувствует себя обязанным отреагировать — и кто знает, что может случиться? Я думаю, ради моего молодого римского спутника мы должны двинуться дальше, и как можно раньше.
Евтропий кивнул: — Я тоже надеялся на более длительный визит. Завтра давайте все отправимся в храм Артемиды, чтобы принести особое жертвоприношение благодарения и еще одно жертвоприношение, чтобы попросить богиню благословить ваше путешествие, а затем я позабочусь о том, чтобы отправить вас с Гордианом на попутном корабле к следующему пункту назначения.
* * *
На ночь мы ы все разошлись по своим комнатам.
Я не мог уснуть. В комнате было слишком светло. Я задернул тяжелые портьеры, чтобы закрыться от лунного света, и вернулся в постель. Я бросился на кровать, лег на спину и уставился в потолок. Я зарылся лицом в подушку и попыталась думать, о чем угодно, кроме Аместрис.
Я услышал, как дверь тихо открылась, а затем щелкнула защелка. Мягкие шаги пронеслись по комнате.
Я оторвался от подушки. Все было темно, пока она не отдернула шторы, и я не увидел ее обнаженный силуэт в обрамлении лунного света. Прежде чем я успел произнести ее имя, она оказалась рядом со мной в постели.
Я провел руками по ее обнаженному телу и прижал к себе. — Благословенная Артемида! — прошептал я.
— Артемида не имеет к этому никакого отношения, — сказала Аместрис с тихим смехом и прикоснувшись ко мне, что вызвало во мне дрожь предвкушения. — Сегодня вечером мы будем поклоняться Венере.
* * *
Итак, в городе, наиболее славящемся девственной богиней охоты, я стал мужчиной и познакомился со своей первой женщиной.
На следующее утро после посещения храма мы с Антипатром отправились в плавание. Аместрис стояла вместе с остальными на пристани. Мы помахали друг другу рукой на прощание. Глядя на ее красоту, вспоминая ее прикосновения, я почувствовал укол тоски и задался вопросом, увижу ли я ее когда-нибудь снова.
Глядя, как город отступает, я дал молчаливую клятву, никогда в своих путешествиях не проходить мимо храмов Артемиды, не зайдя внутрь, чтобы зажечь благовония и произнести молитву, прося богиню благословить Аместрис.
— Гордиан, что это за странную мелодию ты напеваешь? — спросил Антипатр.
— Разве вы не знаете ее? Это мелодия, которую Аместрис играла на свирели Пана.
Она преследует меня до сих пор.
Изрезанное побережье Азии представляет собой нагромождение мысов, бухт и разбросанных островов. Некоторые из островов, просто каменные пальцы, едва возвышающиеся над волнами; другие подобны горам, вырывающимся из моря. Вдоль горизонта вырисовываются новые горы, зеленые и золотистые под полуденным солнцем, туманные и лиловые в сумерках. В месяц Апрель цвет воды меняется от мгновения к мгновению, в зависимости от солнечного света, от резкого синего лазурита до переливающегося зеленого цвета крыльев бабочки. Иногда, на рассвете или в сумерках, спокойное море приобретает металлический блеск, как идеально отчеканенный лист бронзы.
Среди этого изобилия природного великолепия, спрятанного за скрытыми островами и полуостровами, лежит город Галикарнас. Гавань, выходящая на юг, защищена как от штормов, так и от глаз. Находясь на борту корабля, можно никогда не узнать, что там находится город, пока корабль не проплывет мимо скалистого утеса, и вдруг вдали откроется обнесенный стенами город с гаванью, заполненной кораблями, опоясанной полукруглой чашей земли, плавно спускающейся к морю. полно кораблей. Невероятно высоко над горизонтом Галикарнаса возвышается величественный мавзолей, настолько огромный, что кажется нереальным.
Я никогда не видел такого высокого здания. До этого момента я не представлял себе, что здание может быть таким высоким. Как могло что-то сооруженной из камня подняться так высоко в воздух, не рухнув под собственным весом? Как простые смертные могли соорудить такое? Мавзолей был повсеместно признан одним из семи чудес света, и теперь я понял, почему.
Представьте себе солидный прямоугольный подиум из ослепительно белого мрамора, возвышающийся над фронтоном большинства храмов и украшенный по всему своему верхнему краю огромными статуями, словно огромная толпа великанов, стоящих сплошным рядом по всем четырем сторонам. На этом основании, слегка отодвинутом назад, возвышается еще один каменный подиум, увенчанный большим количеством статуй, а затем еще один, но такой высокий, как два предыдущих вместе взятых, с декоративным фризом, опоясывающим вершину, ярко окрашенным в оттенки ярко-красного, желтого и синего. На этих трех массивных пластах представьте себе храм шириной с Парфенон с колоннадой вокруг и колоссальными статуями, расположенными между колоннами. Поверх этой храмообразной конструкции вместо крыши поместите ступенчатую пирамиду почти такой же высоты, где гигантские львы, кажется, рыщут взад и вперед создавая особую иллюзию, так как эти львы были сделаны из мрамора. И, наконец, на вершине ступенчатой пирамиды представьте себе колоссальную четырехконную колесницу, покрытую золотом, находящуюся так высоко в воздухе и такую ослепительно яркую, что ее можно было бы принять за колесницу самого Гелиоса, изливающего свет на мир внизу, а не просто отражающего этот свет.
Конечно, на первый взгляд необъятность и сложность Мавзолея воспринимается гораздо быстрее, чем можно описать этот памятник. Первое впечатление подсказывало, что это здание богов, поставленное в городе людей, кусочек Олимпа, спустившийся на землю. Словно сознавая свою особую природу, здание держалось на расстоянии от меньших построек города; со всех сторон его окружал обширный двор, священная территория, украшенная алтарями, фонтанами и садами. Памятник полностью господствовал над городом, но в то же время казался ему чуждым и обособленным, выходцем из божественного царства. Такое, без сомнения, было намерение скорбящей царицы, которая построила его как гробницу для своего мужа 260 лет назад. Я взглянул на морщинистое лицо Антипатра и увидел, что мой наставник и попутчик почти так же
— Вы уже видели Мавзолей раньше, учитель, не так ли? — спросил я.
Мои слова, казалось, вывели Антипатра из транса. Он закрыл открытый было рот. — Конечно, Гордиан. Как я уже говорил, у меня здесь родственники. Мы остановимся у дочери моего кузена Битто. А, почему ты спрашиваешь?
Я только улыбнулся и устремил взгляд на береговую линию, с изумлением наблюдая, как Мавзолей вырисовывается перед нами и становится все больше и больше.
Когда корабль сманеврировав вокруг волнорезов, вошел в гавань, Антипатр указал на другие особенности города. Его окружали внушительные стены со сторожевыми башнями, патрулируемые вооруженными солдатами. В то время как большая часть Азии была поглощена Римом, Галикарнас, хотя и был тесно связан с Римом, оставался независимым. Многое из того, на что я смотрел, включая стены, было построено великим царем Мавзолеем, останки которого дали Мавзолею его название. Именно Мавсол сделал Галикарнас столицей царства Кария и впоследствии не пожалел средств, чтобы сделать его одним из самых богатых городов мира. На склоне холма за Мавзолеем был построен прекрасный театр. Вершину холма, который был самой высокой точкой города, возвышался храм Ареса, в котором, со слов Антипатра, находилась колоссальная статуя. лучшее изображение бога в мире. Справа от нас, на другом склоне холма, располагался беспорядочный дворец, построенный Мавсолом. Слева от нас был еще один впечатляющий храм, который, как объяснил Антипатр, был посвящен Афродите и Гермесу.
— Обоим божествам? — спросил я.
— Да. Рядом с этим храмом, прямо внутри городской стены, находится грот и священный источник Салмакиды. Ты знаешь историю нимфы Салмакиды и ее любви к сыну Афродиты и Гермеса? — Когда я пожал плечами, Антипатр вздохнул и покачал головой. — Ах вы, римляне! Намерены завоевать весь мир, о котором так мало знаете!
— Вы же понимаете, что я очень хочу учиться, учитель.
— Тогда мы должны обязательно посетить источник, пока мы здесь, и я могу рассказать тебе историю о Салмакисе. Ты даже можешь искупаться в ее бассейне, если осмелишься! — И он рассмеялся над какой-то скрытой шуткой.
Я собрался было продолжить разговор, но капитан, заметив причал, резко развернул корабль, так что Мавзолей снова предстал прямо перед нами, большим, чем когда-либо. Теперь я мог различить детали расписного фриза на вершине верхнего подиума, на котором была изображена ожесточенная битва между амазонками и греческими воинами. Выше я смог увидеть лица колоссальных статуй, расположенных между парящими колоннами.
— Видишь в центре две статуи бородатого царя и его царицы? — сказал Антипатр. — Они изображают царя Мавсола и царицу Артемизию, вечно смотрящих в море, приветствующих каждого посетителя, прибывающего в гавань Галикарнаса.
— Необычайное великолепие! — прошептал я.
— Когда у нас будет возможность более внимательно осмотреть Мавзолей и на досуге обойти здание, ты увидишь, что все четыре стороны немного отличаются. Артемизия наняла четырех величайших скульпторов своего времени и поручила каждому разработать и вылепить украшения для одной из четырех сторон памятника. Она устроила конкурс. Она также оплачивала соревнования между драматургами, поэтами и атлетами и вручала щедрые призы в честь своего умершего мужа.
— Должно быть, она была очень привязана к нему, — сказал я.
— Так предана, что в конце концов не выдержала разлуки с ним. Когда пришло время похоронить его останки в гробнице Мавзолея, Артемизия настояла на том, чтобы оставить часть праха себе. Она смешала их с вином и выпила, надеясь унять боль своего горя. Но горе ее только усиливалось. Артемизия умерла до завершения строительства Мавзолея.
— Разбила себе сердца? — сказал я.
— Так гласит легенда. Ее собственный прах был помещен рядом с прахом Мавсола в гробницу, а затем огромным камнем заткнули вход в основание Мавзолея, навсегда запечатав их гробницу.
— Умереть из-за любви! — произнес я. — Но ведь это безумие.
— Любовь — это всегда какое-то безумие, иногда легкое, иногда суровое. Даже если это не смертельно, его последствия могут быть серьезными. Вспомни историю, о которой мы только что говорили, о нимфе Салмакис и ее страсти к…
Но снова, будто озорной дух хотел помешать ему рассказать о Салмакиде, Антипатра прервал капитан, который крикнул нам, чтобы мы ушли с дороги, и не мешали его людям заниматься канатами и парусами.
* * *
— Битто, младшая дочь моего покойного двоюродного брата Тео, — объяснил Антипатр, пока мы ехали по городу в повозке, запряженной мулами, которую он нанял на набережной для перевозки нашего багажа. Обычно я предпочел бы идти пешком, но широкие, хорошо вымощенные улицы Галикарнаса позволяли нам ехать на повозке без толчков. Мы миновали общественную площадь и рынки, а затем череду жилых кварталов, один лучше другого, и начали подниматься в гору к царскому дворцу. Сидя в задней части повозки, я наблюдал, как Мавзолей неуклонно отдалялся, но его величественная необъятность никогда не переставала доминировать над видом города.
— Я не видел Битто уже много лет, — продолжал Антипатр. — Ее две дочери уже выросли и вышли замуж, а муж умер пару лет назад. Сейчас ей должно быть под сорок — тяжелый возраст для вдовы. Как говорится, — слишком молода, чтобы умереть, и слишком стара, чтобы выйти замуж. Если конечно вдова не унаследует состояние, но с Битто такого не произошло. Ее муж был преуспевающим торговцем, но под конец ему не везло. По крайней мере, ей удалось сохранить дом. Когда я написал ей и спросил, может ли она нас разместить, Битто сразу же ответила и сказала, что будет очень нам рада. — Он вытянул шею и посмотрел вперед. — Ах, но вот и ее дом. По крайней мере, мне так кажется. Он стал намного ярче, чем я помню. Может покрашен свежей краской? А входную дверь со всеми этими бронзовыми фурнитурами и украшениями… не припомню, чтобы она была так богато украшенной. Может это не ее дом?
Пока извозчик выгружал наш багаж, Антипатр подошел к порогу и потянулся к бронзовому молоточку у двери, но отдернул руку, когда понял, что молоточек имеет форму фаллоса. Он приподнял бровь, затем осторожно взял молоточек и тихонько стукнул. Тяжелый металл с глухим звуком ударил о дерево.
Через несколько мгновений красивый молодой раб открыл дверь. Он уже собирался заговорить, когда рука, украшенная множеством колец, опустилась ему на плечо и оттолкнула в сторону. Место раба заняла его госпожа, высокая женщина, одетая в длинное красное платье с поясом в нескольких местах, чтобы подчеркнуть широкие изгибы ее груди и бедер. Несколько ожерелий соответствовали кольцам на ее пальцах, демонстрируя камни лазурита и сердолика в оправе из серебра и золота. Ее темные волосы имели малиновый блеск, словно вымытые хной; сложная укладка кудрей и прядей удерживалась на месте гребнями из черного дерева и серебряными шпильками. Черты ее лица могли бы походить на женщину средних лет, но мое первое впечатление от Битто было - сверкающие зеленые глаза, ярко-алые губы и ослепительная улыбка.
— Двоюродный братец моего отца! — воскликнула она, шагнув вперед с широко раскрытыми руками. Антипатр, казалось, был ошеломлен ее энтузиазмом, но подчинился объятиям и в конце концов ответил взаимностью. — Заметь, дядюшка, — сказала она тихо, — что я воздерживаюсь от того, чтобы выкрикивать твое имя на всю улицу. Я прочитала твое письмо и поняла тебя. Но тебе придется напомнить мне свое новое имя. Насколько я помню, что-то довольно глупое… о да, я вспомнила. — Она повысила голос. — Добро пожаловать в мой дом, Зотик из Зевгмы!
Битто отступила назад и окинула меня оценивающим взглядом. — А это, должно быть, молодой римлянин. Ну, Гордиан, что ты скажешь о Галикарнасе?
— Я… это…
— А, ты косноязычен? — Она понимающе кивнула и положила руку на свою объемистую грудь. — Немного подавляюще, не так ли? — Она засмеялась. — Мавзолей, я имею в виду. Ты плывешь в гавань, и вот он, прямо перед тобой, так сказать. К этому, конечно, потом привыкаешь, как к восходу солнца, чуду каждого утра, но в конце концов затем принимаешь это как должное. И все-таки когда я, то и дело прихожу в город, то вдруг как будто впервые вижу эту божественную красоту, и, прямо дух захватывает, как иногда замечаешь восход солнца и думаешь: «Как это все удивительно!» Но чего это я так разболталась. Входите!
Она взяла нас под руки и провела через вестибюль, через красиво обставленную комнату с яркими изображениями, нарисованными на стенах, и, наконец, в сад в центре дома, где статуя Афродиты возвышалась над журчащим фонтаном. Полуобнаженная Афродита стояла в классической позе, положив одну руку на обнаженную грудь, и мне вдруг представилось, что передо мной статуя самой Битто; сладострастные пропорции были точно такими же. Думаю, я, должно быть, покраснел, потому что хозяйка бросила на меня озабоченный взгляд.
— Ты перегрелся после путешествия, Гордиан? Я попрошу раба принести прохладную воду, вино и что-нибудь поесть. И для тебя тоже, кузен, — добавила она. Я увидел, что Антипатр тоже покраснел.
Мы сидели в саду и разговаривали. Антипатр казался необычно жестким и неловким. Если Битто и заметила это, то не подала виду. Я говорил мало и старался не смотреть на хозяйку. Я никогда не встречал женщину, подобную ей. Она казалась одновременно утонченной и приземленной, зрелой и в то же время жизнерадостной.
Наконец, Битто извинилась, сказав, что скоро вернется.
В тот момент, когда она оказалась вне пределов слышимости, Антипатр неодобрительно хмыкнул. — Гетера! — произнес он.
Я бросил на него вопросительный взгляд.
— Гетера! — повторил он. — Кузина Битто превратила себя в женщину для удовольствий и превратила этот дом в… ну, как еще я могу это назвать? Бордель!
— Конечно нет, — сказал я. У меня было некоторое представление, если не опыт, о публичных домах Сабуры в Риме, и женщины, работавшие в них, были совсем не похожи на Битто. Это были бедные, необразованные существа, борющиеся за выживание, а не хозяйки собственных домов в лучшей части города. Я нахмурился. — Что именно вы имеете в виду под «гетерой»? — спросил я, с трудом выговаривая греческое слово.
— В Риме нет аналога, — сказал Антипатр, всегда готовый играть в педагога, — но гетеры существовали в греческом обществе на протяжении веков; О них говорят Платон и Демосфен. Это куртизанки очень высокого уровня, образованные в области поэзии и искусства, часто талантливые певицы и танцовщицы. Гетеру можно даже пригласить на симпозиум философов и позволить ей выразить свои идеи, а некоторые гетеры развлекаются в своих собственных домах, куда даже самые респектабельные мужчины не смущаются, когда их видят приходящими и уходящими. Но в конце концов, конечно же, их работа заключается в том, чтобы ублажать своих клиентов, как и у любой другой проститутки. А моя племянница Битто — гетера!
— Я уверен, что вы ошибаетесь, — сказал я.
— Я? Ты не видел тот молоточек на двери? Он ясно указывает на то, в чей дом мы пришли.
— Возможно, это сделано для того, чтобы отвадить дурной глаз. Я повсюду в Риме вижу фаллические талисманы, и они не всегда означают…
— А эта нависшая над нами статуя Афродиты - богини любви!
— У каждого может быть такая статуя. Кто не поклоняется Афродите?
— А те картины на стенах комнаты, через которую мы прошли, разве ты не заметил на какие сюжеты они написаны? Аполлон и Дафна, Парис и Елена, Леда и лебедь - все это истории о похоти и соблазнениях.
— Я заметил, что картины были довольно… наводящими на размышления.
— Наводящие на размышления? Похотливые, я бы сказал! И это говорит о том, что у Битто явно появились деньги. Когда умер ее муж, он оставил ее в тяжелом положении; Я знаю это точно, потому что она обратилась ко мне с просьбой о кредите, и я отправил ей кое-какие деньги. Но посмотри на этот дом — недавно отремонтированный и красиво украшенный. А деликатесы, которые нам — Наводит на размышления? Я бы сказал, что с призрением отношусь к такому! Но перед нами простой факт, что у Битто явно есть деньги. Когда ее муж умер, он оставил ее в отчаянном положении; Я знаю подавали, и вино — это был недешевый перекус. Как бы еще женщина смогла заработать столько денег? Ни ткачеством, ни плетением корзин, ни каким-либо другим приличным занятием, уверяю тебя! А ее внешность - она прямо-таки скандальная. Она ведь вдова и должна быть одета во все черное.
— Но вы сказали, что прошло уже пару лет с тех пор, как умер ее муж…
— Повторяю, она должна ходить в черном, пока либо снова не выйдет замуж, либо не умрет. Вместо этого на ней красное платье, которое выглядит так, как будто она в нем собирается идти на праздник, а ее волосы заколоты и уложены на макушке, хотя они должны быть подвязаны!
Я подумал и сказал: — Ну и что, если Битто, гетера? Разве это такая уж страшная вещь? Если ее клиенты респектабельные люди, и если она способна хорошо зарабатывать...
— Но Гордиан, в ее возрасте? Это возмутительно.
— Неужели она такая уж старая? Я думаю, что она скорее… — Я оставил эту мысль невысказанной. Едва ли мне было бы прилично высказывать Антипатру свое мнение о его родственнице.
— Спасибо, Гордиан, — сказала Битто, потому что она неожиданно присоединилась к нам в саду. — Не знаю, что ты собирался сказать, но полагаю, это был комплимент. Что касается твоих опасений, дядюшка Антипатр…
— Сколько ты услышала? — выпалил он.
— Достаточно. Полагаю, с моей стороны было неприлично подслушивать, но ведь и не совсем прилично говорить плохо о женщине в ее собственном доме.
— Племянница, я беспокоюсь только о твоих интересах.
— Ты? Тогда я думаю, ты был бы рад моему процветанию. И кстати, прежде чем вы покинете Галикарнас, я намерена вернуть тебе все драхмы, которые ты так щедро прислал мне в трудную минуту.
— Битто, деньги ничего не значат для меня…
— Но они очень много значили для меня. И тот факт, что я теперь в состоянии вернуть тебе должок, также очень много значит для меня. Что бы ты ни думал обо мне, Антипатр, у меня тоже есть гордость.
— И все же…
— И все же я считаю правильным, что стала гетерой? Я даже горжусь этим.
— Битто!!!
— Может быть, ты забыл, где находишься, дядюшка. Галикарнас наследует другим моральным принципам, чем остальные грекоязычные города. Это была столица Карии, а у Карии долгая история сильных, независимых женщин, таких как царица Артемизия.
— Но, когда Артемизия овдовела, ее главной заботой было чтить память мужа. Если бы ты последовала ее примеру…
— Я бы умерла от горя и последовала бы за своим покойным мужем в Аид! Я не собираюсь подражать этому аспекту наследия Артемизии. Я предпочитаю жить, дядюшка, а, чтобы жить, мне нужны деньги, а, чтобы иметь деньги, у малообеспеченной вдовы есть только два выхода, а ткать и плести корзины мне неинтересно. В тот день, когда я начала заниматься этой профессией, я разбила свой ткацкий станок на куски и сожгла его на алтаре Афродиты. Все, что я делаю, я делаю в ее честь. Я легко отношусь к своей профессии, дядюшка.
— Все равно… — Антипатр отвел глаза и покачал головой.
— Это из-за того, что ты все еще думаешь обо мне как о маленькой девочке твоего брата Тео, и ты не можешь представлять меня женщиной, способной нравиться мужчинам?
Антипатр нахмурился: — Ты не совсем так меня поняла. Я сказал, что такое занятие неприлично для сорокалетней женщины...
Битто рассмеялась; — Дядюшка Антипатр, пока Афродита дает мне силы и пока есть мужчины, которым нравится мое общество, какая разница, сколько мне лет? Как ты считаешь, Гордиан?
Не ожидая такого внезапного вопроса, я открыл было рот, чтобы что-то сказать, но ничего не вышло.
Битто перевела взгляд на Антипатра. — Дядюшка, вы можете оставаться здесь столько, сколько захотите. Но я не намерена отказываться от своих дел. Я устраиваю небольшие собрания несколько раз в месяц. Мы с несколькими женщинами, некоторые из них вдовы, как и я, развлекаем избранную группу приглашенных гостей. Женщины поют и танцуют. Мужчины пьют вино и разговаривают о политике и философии, и иногда, когда они говорят что-то действительно глупое, я чувствую себя обязанной присоединиться к разговору. Ближе к вечеру некоторые из гостей удаляются в личные покои за обеденным залом, а утром все возвращаются к своим будням, отдохнувшие и помолодевшие. Что может быть приятнее для Афродиты?
— А что мне делать во время этих вечеринок? — спросил Антипатр.
— Поучаствовать в них, конечно. Еда и вино там превосходные. Девочки красивые и талантливые. Разговор редко бывает скучным; некоторые из самых богатых и высокообразованных людей Галикарнаса регулярно обедают под этой крышей.
— Богатых, я уверен, — сказал Антипатр, — но образованных, сомневаюсь?
— Ах, какой же ты сноб, дядюшка! Осмелюсь предположить, что ты найдешь богатых людей Галикарнаса такими же утонченными, как жители Эфеса, Родоса или даже Афин. Многие из них знают твои стихи.
— А они? — Антипатр навострил уши.
— Действительно, знают, и меня очень огорчает, что я не смогу представить тебя как моего дорогого родственника Антипатра Сидонского, раз уж ы считаешься мертвы. Когда весть о твоей смерти достигла Галикарнаса, на наших собраниях мы говорили только о тебе!
— И что они говорили? — Антипатр не мог сдержать довольную улыбку.
— Все согласились, что мир потерял своего величайшего поэта.
— Ну, может быть, не такого уж и величайшего, — сказал Антипатр, стараясь казаться скромным.
— В твою честь мы с девочками по очереди цитировали твои эпиграммы о корове скульптора Мирона и спорили, кто умнее. Ты сам когда-нибудь видел эту статую в Афинах? Да и разве может какая-нибудь статуя казаться такой живой? Она процитировала:
«Если бы Мирон не слил мои копыта с этим камнем,
Я бы ушла на пастбище и оставила тебя в покое».
Антипатр радостно захихикал и сопроводил ее другой своей эпиграммой:
«Теленок, зачем тычешься мне в бок и сосешь мое вымя?
Я ведь корова Мирона, а не твоя мать».
Я закатила глаза и откашлялась. Греки и их эпиграммы! Учитывая все эпиграммы, которые Антипатр написал об этой корове, такой обмен стихами мог продолжаться до бесконечности.
Битто вздохнула: — Увы, мне придется представить тебя как Зотика из Зевгмы, и это никого не впечатлит. Но ты так хорошо сочиняешь стихи на месте, я уверена, ты их покоришь. Что ж, я рада, что все улажено.
Антипатр моргнул, внезапно осознав, что его обошли с фланга: — Битто, я ведь не соглашался, посещать эти твои вечеринки.
Она пожала плечами: — Если хочешь, можешь уединиться в библиотеке, на это время. Ты будешь рад увидеть, что мне удалось сохранить каждый свиток, собранный моим мужем. Какое-то время я думала, что мне придется продать их, пока мои вечеринки не увенчались успехом. Там есть полное собрание «Историй» Геродота. Ты знаешь, что он родился в Галикарнасе.
Глаза Антипатра загорелись: — Я полагаю, что теми вечерами, когда ты будешь исполнять роль хозяйку, мы с Гордианом используем время на то, чтобы лучше познакомиться с Геродотом.
— Говорите за себя! — хотел я сказать, но прикусил язык. Битто увидела выражение моего лица и рассмеялась.
— Пойдемте, — сказала она. — Солнечный свет почти поблек здесь, в саду. Вы видите, какие тени дрожат на Афродите. Перейдемте на балкон?
Она привела нас на террасу на склоне холма, обращенном к западу от дома. Вид был захватывающим. Слева увидел сверкающую гавань, справа - вершину холма, увенчанную храмом Ареса, а прямо перед нами вырисовывался огромный Мавзолей, мой разум еще с трудом воспринимал его реальность. Заходящее солнце висело прямо за золотой колесницей на вершине монумента, обрамляя его силуэт пылающим ореолом.
Долгое время мы молча стояли у балюстрады и любовались видом. Постепенно до меня дошло, что слышу чей-то разговор. Немного ниже нас и в стороне на балконе соседнего дома, рядом сидели две женщины в черном, старшая тихонько читала вслух что-то младшей. О том, что чтица была старше, я мог судить по серебристым бликам в ее светлых волосах, большая часть которых была собрана в сетку-накидку. Голова молодой женщины была непокрыта, и ее распущенные волосы, казалось, обрамляли золотым облаком ее лицо, ловя последние лучи солнечного света. Ее черное платье закрывало ее руки и ноги, но она казалась высокой и стройной. Она вслушивалась в чтение пожилой женщины, запрокинув голову и закрыв глаза, выражение ее лица было таким безмятежным, как будто она спала. Ее черты были прекрасны.
Битто проследил за моим взглядом; -- Мои соседки, -- сказала она, понизив голос, — Трифоса и ее юная невестка Коринна.
— Они в трауре? — спросил я.
— Они носят черную одежду из-за траура в доме, да. Но, скорбят ли они - другой вопрос. Я бы посоветовала вам держаться подальше от этих двоих. Она искоса взглянула на Антипатра. — А если ты хочешь выразить свое неодобрение непослушной вдове, дядюшка, отвернись от меня и подумай о Коринне.
— Это безобидное юное создание? — произнес Антипатр. — Она прекрасна.
— Вполне, — согласилась Битто. — И, возможно, смертельно.
— Как так!
Трифоза, должно быть, услышала его восклицание, потому что перестала читать и посмотрела на нас. Коринна открыла глаза, когда ее прервали, взглянула на свекровь, потом тоже посмотрела в нашу сторону. Она тут же потянулась к черной вуали, прикрепленной к ее платью, и натянула ее на нижнюю половину лица. Ее глаза, как я заметил, были ярко-голубыми. Что-то в ее взгляде встревожило меня — или мне это только показалось из-за того, что Битто только что сказал о ней?
— Приветствую тебя, Битто, — крикнула пожилая женщина.
— Здравствуй, Трифоса.
— У тебя сейчас вечеринка? — В голосе женщины была нотка сарказма?
— Эти люди, мои гости, — объяснила Битто. — Этот молодой - Гордиан, проделавший весь путь из Рима, а это - его наставник и попутчик Зотик из Зевгмы. Зевгма, это ведь та часть мира, откуда ты родом, не так ли, Коринна?
Под вуалью голубые глаза молодой женщины немного расширились. — Да, Зевгма в Коммагене, — сказала она слишком тихо, чтобы ее можно было услышать. — Но я уверена, что мы с твоим гостем никогда не встречались.
— Я и не думала, что ты с ним встречалась, — сказал Битто, блеснув ломкой улыбкой, которая, возможно, выглядела более искренней на расстоянии.
— Солнце почти село, — заметила Трифоса, и действительно, солнце только что скрылось за Мавзолеем. — Скоро станет темно и мы с Коринной сейчас пойдем домой. Пошли, невестка.
Не говоря больше ни слова, обе женщины удалились с балкона в свой дом.
* * *
В тот вечер, когда мы полулежали на пухлых диванах и обедали морскими деликатесами, Битто рассказала нам историю двух женщин, живших по соседству.
— Трифоса примерно моего возраста, но она давно овдовела, фактически вскоре после рождения сына. Муж оставил ее неплохое состояние. По закону, конечно же, мальчик считался его наследником, но Трифоса смогла завладеть поместьем. Это редко, но бывает. Обычно дело берут в свои руки родственники мужа мужского пола, а вдову довольно резко оттесняют в сторону. Но из-за нехватки взрослых родственников мужского пола с обеих сторон семьи, Трифоса смогла стать владелицей собственного дома, распорядиться наследством и свободно воспитать своего маленького сына по своему усмотрению - весьма необычно для женщины.
— Ты что, сама контролируешь свои финансы, Битто? — спросил я.
— Практически нет. Моими делами занимается младший брат моего покойного мужа. К счастью, он очень чговорчив.
-- Ты имеешь в виду, что кормишь этого парня со своих ладоней, -- с усмешкой сказал Антипатр.
Битто откашлялась: — Я продолжу рассказ: Трифоса сумела стать самостоятельной женщиной, и с самого начала поговаривали о том, как она сама воспитывала маленького Тимона - так звали мальчика. Я предполагаю, что он получал образование от репетиторов, которые приходили в дом, но большинство мальчиков из хороших семей обычно отправляют в гимнасию, чтобы познакомиться друг с другом и получить спортивную подготовку. Но, Трифоса держала его всегда дома. Он никогда не заводил близких друзей среди ровесников и не участвовал в соревнованиях.
— Потеряв мужа, возможно, мать беспокоилась о защите мальчика, — сказал Антипатр.
-- Возможно, -- продолжила Битто, -- но в этом доме всегда было что-то странное. Была ли Трифоса осторожной, как ты предполагаешь, или равнодушной или небрежной? Маленького Тимона почти никогда никто не видел; это было почти так, как если бы она держала его в заточении в доме. И когда он несколько лет назад достиг брачного возраста, вместо того, чтобы встречаться с местными семьями, у которых были подходящие дочери, Трифоса повезла молодого человека в Коммагену искать там невесту. Видимо, оттуда родом ее собственная семья, и она смогла женить Тимона на девушке с очень красивым приданым — молодой Коринне, которую вы видели сегодня на балконе.
— Втроем они вернулись в Галикарнас и поселились в том доме. Не было вечеринки, чтобы представить новую невесту соседям. Время от времени я видел Тимона и его мать на прогулке, но невеста из Коммагены почти никогда не выходила из дома. Конечно, в этом нет ничего необычного; часто молодую невесту держат в уединении, пока она не родит своего первого ребенка. Я, вероятно, одна из немногих, кто когда-либо видел ее отсюда на их балконе. Она любит немного погреться на солнышке во второй половине дня. Иногда я пытаюсь вовлечь ее в разговор, но получалось неловко, приходится повышать голос, а девушка молчалива как камень. Все, что я могла сделать, это вытянуть из нее «да», или «нет», прежде чем она убежит обратно в дом.
— Думаю, она просто застенчива, — снисходительно сказал Антипатр. — Бедная девушка приехала издалека, и, судя по тому, что ты говоришь, она не знала здесь никого, кроме дома своей свекрови. Такой большой город, как Галикарнас, должно быть, показался девушке из Коммагены ошеломляющим, и я полагаю, что она испугалась женщиной с твоей… утонченностью.
Битто ухмыльнулась». — Ты имеешь в виду, что Трифоса сказала ей, что я распутница, и предупредила, чтобы она не разговаривала со мной. Может, я и — искушенный, но никто никогда не шептался обо мне, что я убийца.
— Что ты говоришь, племянница?
— Не прошло и года после того, как он привез свою невесту домой, в Галикарнас, Тимон умер совершенно внезапно, предположительно от лихорадки, а ему не было еще и двадцати лет. Он только что достиг совершеннолетия и должен был вступить в свое наследство. Обрати внимание, отец мальчика тоже умер в молодом возрасте. Трифоса овдовела вскоре после того, как стала матерью. У Коринны даже не было ребенка, прежде чем она потеряла своего молодого мужа. Теперь они обе вдовы.
— Две жертвы трагедии! заявил Антипатр. — Женщины разных поколений живут в одном доме, у каждой отняли мужа, вместе сохраняют обычаи вдов и одеваются в черное. Старшая что-то читает вслух младшей на балконе - какая трогательная сцена! Знаешь, мне кажется, из всего этого могла бы получиться неплохая поэма. Антипатр перевел дыхание и сымпровизировал:
— Под одной из крыш Галикарнаса жили две вдовы,
Одна красивая, молодая и застенчивая, а другая суровая и отчужденная…
— Я еще не все рассказала, — перебила его Битто. Я думаю, ее разозлило его замечание о соблюдении приличия вдов. — Видишь ли, никто на самом деле не знает, как умер Тимон. Это произошло совершенно неожиданно, и похоронная церемония прошла почти незаметно. К тому времени, когда большинство людей узнало о его несчастье, прах бедного молодого человека уже был похоронен в фамильном склепе рядом с прахом его отца. Все согласились, что похороны были организованы с подозрительной поспешностью. Всем сказали, что Тимон умер от лихорадки…
-- Такое бывает, иногда -- сказал Антипатр.
— Но, когда люди начали задавать вопросы, никто не мог найти лекаря, которого вызывали к молодому человеку. Мы даже не смогли найти никого, кто присутствовал на похоронах. Похоже, это было исключительно семейное дело, на котором присутствовали только его жена, мать и домашние рабы. После того, как тело сожгли, невозможно узнать причину смерти — любые следы яда или травмы в этом случае исчезают навсегда. А потом стали припоминать смерть отца Тимона, которая, в свете случившегося, стала казаться столь же подозрительной. Он тоже умер внезапно. И в том, и в другом случае из-за отсутствия родственников-мужчин именно вдовы стали владелицами поместья, несмотря на все положения закона, ограничивающие женщин владеть таким имуществом. Итак, в итоге мы имеем двух мужчин, обоих мертвых, и двух женщин, очень даже живых, которым удалось унаследовать все имущество.
Антипатр был ошеломлен: — Ты предполагаешь, что эта юная милашка, которую мы видели на том балконе, убила своего молодого мужа, чтобы завладеть его имуществом, и сделала это при попустительстве собственной матери молодого человека? И теперь они вдвоем счастливо живут вместе, пара хладнокровных убийц, наслаждаясь трофеями невероятного преступления? Где твои доказательства такого ужасного обвинения? Вся эта идея кажется абсурдно надуманной.
— Все может быть, — сказала Битто. — Я думаю, что могу лучше судить о том, на что может пойти женщина, чтобы пожить той жизнью, которая ей больше подходит.
— Но, чтобы мать участвовала в убийстве собственного сына вместе с невесткой? Это абсурд!
— Опять же, дядюшка, я думаю, ты недооцениваете сложность эмоций и желаний, которые могут управлять женщиной. Ты считаешь материнскую любовь началом и концом женского существования, но не всякая женщина является образцом послушной жены и любящей матери. Пути мира могут быть более сложными, чем ты себе представляешь. — Битто понизила голос. — Люди даже начинают задаваться вопросом, а не могут ли Трифоса и ее невестка быть любовниками.
— Хватит, племянница! Когда ты говоришь «люди», я полагаю, ты имеете в виду мужчин и женщин, которые посещают этот дом по ночам, когда вы собираетесь на свои вечеринки. — Антипатр нахмурился. — Ну, если это пример того рода диких сплетен, которые они распространяют, я думаю, что предпочел бы проводить эти вечера в гораздо более разумной компании Геродота.
— Как пожелаешь, дядюшка, — ровным голосом сказала Битто. Как хорошая хозяйка, видя, что разговор стал чрезмерно горячим, она ловко переменила тему, и мы заговорили о более приятных вещах.
* * *
Еда в тот вечер, должно быть, была слишком сытной для Антипатра, так как на следующий день он пожаловался на несварение желудка и остался в своей комнате. Битто увидела, что я очень хочу осмотреть город, и предложила сопроводить меня.
— Пойдем только мы вдвоем? — спросил я.
Она улыбнулась: — Конечно нет. Я возьму с собой раба, который будет нам помогать. Заодно, он как телохранитель, будет нести мои деньги; со временем мы захотим нанять носилки на двоих, когда устанем ходить пешком.
— Нет, я имею в виду…
— Я знаю, что ты имеешь ввиду. Разве подобает такой женщине, как я, ходить по городу в сопровождении такого красавца вдвое моложе ее, к тому же, не родственника? Что ж, Гордиан, ты взрослый человек и гражданин Рима, и должен решить сам, стоит ли тебе показываться со мной на публике.
— Ты отведешь меня посмотреть Мавзолей?
— Ты не найдешь здесь более осведомлённого гида. Я знаю все о происхождение и значение каждой скульптуры на памятнике. Если охрана с правой стороны будет мне знакома, я даже смогу устроить нам подъем на самый верхний ярус. Не всем это позволяют.
— Чего ж, мы ждем? — сказал я.
Она действительно оказалась прекрасным гидом. Мы начали с осмотра близлежащего царского дворца, построенного Мавзолеем. Как сообщила мне Битто, его дизайн и методы, использованные при его строительстве, были уникальными; украшения были сделаны из мрамора, но массивные стены были из кирпича, покрытого чем-то вроде штукатурки, отполированной до такой степени, что блестели на солнце, как стекло.
На носилках мы добрались до вершины холма, где стоял храм Ареса. Прибыв из Эфеса, где мы с Антипатром видели храм Артемиды, я не очень впечатлялся этим храмом, но он, безусловно, был величественным, а колоссальная статуя бога внутри действительно внушала благоговейный трепет.
Мы спустились через театр, чтобы я мог его осмотреть, затем пересекли оживленный квартал различных лавок и трактиров, где остановились перекусить, и наконец подошли к Мавзолею. Сначала мы обошли памятник пешком, чтобы я могла оценить украшения со всех четырех сторон. Битто не была уверен, сколько статуй украшало монумент, но, по моим оценкам, их было не менее 250-ти. Она указала на различные архитектурные влияния, которые можно было увидеть в памятнике, указывающие на расположение Карии в месте слияния величайших культур мира: нижние ярусы подразумевали неприступную персидскую цитадель, верхний уровень с его колоннами был явно греческим, а крыша была египетской, намекая на еще одно из семи чудес, Великую пирамиду.
Верная своему обещанию, Битто смогла уговорить одного из охранников позволить нам войти во внутрь. К моему удивлению, внутри пространство было небольшое, только узкая извилистая лестница, ведущая к променаду, окружавшему верхний уровень сооружения с колоннами. Я предполагал, что в нижних ярусах есть комнаты, а верхний уровень был настоящим храмом со священной комнатой, но, по словам Битто, за исключением запечатанной гробницы на уровне земли, вся конструкция была монолитной. Полые пространства, какие имелись в храмах, были бы технически невозможными; только монолит из твердого камня мог поддерживать невероятно тяжелую ступенчатую пирамидальную крышу с колоссальной колесницей наверху.
Оставив внизу раба, мы вдвоем поднялись по узкой винтовой лестнице до самого променада. Я уже задыхался, когда делал последний шаг. Размер колонн, вблизи, был поистине поразителен, а гигантские статуи Мавсола, Артемизии и их предков возвышались над нами, и я чувствовал себя щенком собаки, стоящей в тени человека.
Но, взглянув на открывшийся вид, я почувствовал себя богом. За гаванью, заполненной крошечными кораблями, я увидел острова и скалистые мысы вплоть до открытого моря. Корабли вдалеке казались простыми белыми точками, их паруса отражали солнечный свет. Я никогда не поднимался так высоко, даже когда стоял на вершине Капитолийского холма в Риме. Мне не хотелось верить, что я стою на верху сооружения, созданного руками человека.
— Воистину, это чудо! — прошептал я.
Битто улыбнулась и положила руку мне на плечо. Я почувствовал дрожь удовольствия от ее прикосновения. От высоты у меня закружилась голова. Мы были одни на площадке. Поддавшись импульсу, я поцеловал ее в губы.
Она не отпрянула. Через пару ударов сердца она оторвала свои губы от моих и улыбнулась.
— Думаю, мой дядюшка Антипатр не одобрил бы твое поведение, молодой человек.
— Антипатра здесь нет. Он бы никогда не поднялся по этой лестнице!
Мы оба рассмеялись. Она прошла вперед. Я последовал за ней. Мы медленно обошли площадку вокруг памятника. С каждой из четырех сторон открывался новый, захватывающий дух вид.
— Битто, могу я задать тебе личный вопрос?
— Конечно.
— То, что ты делаешь.., это только ради денег?
Она засмеялась: — Это действительно личный вопрос! Но раз ты так вежливо спрашиваешь, я отвечу. Нет, не только ради денег. Меня всегда интересовала жизнь гетеры. Я никогда даже не мечтала, что у меня будет шанс испытать это на себе.
— Тогда скажи… тебе нравится то, чем ты занимаешься?
Она снова рассмеялась: — Веришь или нет, Гордиан, женщина, даже женщина моих лет, тоже способна испытывать плотские удовольствия.
— Я это знаю, конечно. Но я имел в виду не это…
— Почему Артемизия выпила прах своего умершего мужа? Считаешь, как часть какого-то магического заклинания, потому что она думала, что сможет вернуть его к жизни? Нет. Она сделала это, потому что тосковала по нему физически, так сильно, что смешала его субстанцию со своей, единственно возможным способом. После смерти моего мужа я тоже затосковала, но я не видела причин довольствоваться пеплом, когда мне была доступна теплая живая плоть. Для Артемизии желание было сильнее смерти. Для меня желание сильнее моего возраста. — Она шла впереди меня, глядя на открывшийся вид. — А как же ты, Гордиан? Ты познал многих женщин?
Мое лицо стало горячим. — Я уже не девственник, — сказала я, вспоминая свою последнюю ночь в Эфесе.
Она оглянулась на меня и кивнула. — Но есть переживания, которых у тебя еще не было. Это неплохо, Гордиан. Это означает, что тебе есть чего ждать. Мой дядюшка отвезет тебя взглянуть на так называемые Семь чудес света, но ты обнаружишь, что в мире есть много других чудес, не из камня и бронзы, а из плоти и крови.
«Я думаю, ты одно из таких чудес, Битто!» — хотел выпалить я, но побоялся показаться дураком. — Ты всегда берешь деньги за свои услуги?
— Какой интересный вопрос, Гордиан. Нет, не всегда и не от всех. — Она повернулась и посмотрела прямо мне в глаза. — Но продам ли я свои услуги или отдам их даром, я навсегда останусь свободной женщиной. Важно, чтобы ты меня понял, Гордиан. Мужчины могут заплатить мне, но они не купят меня. Ни один мужчина никогда не завладеет мной. И, пожалуйста, помни об этом, если ты когда-нибудь снова почувствуешь желание поцеловать меня. Ты меня понял?
— Да.
— Я сомневаюсь в этом. Ты молод, Гордиан. Твое сердце пойдет туда, куда оно захочет. Но я хочу быть с тобой откровенной с самого начала, независимо от того, что может произойти между нами.
Мы подошли к западной стороне памятника и долго смотрели, как солнце садится за далекие холмы. Я понял, что единственным, более впечатляющим, чем наблюдение за закатом солнца с Мавзолея, зрелищем в Галикарнасе, это наблюдение того же заката стоя рядом с Битто.
* * *
Хотя Битто провозгласила его своим любимым храмом, так как она страстно поклонялась богине любви, в тот день у нас не было времени осмотреть храм Афродиты и Гермеса или источник Салмакиды, о котором упоминал Антипатр. Битто сказал, что позже в том же месяце весной должен пройти ежегодный ритуал, и тогда мы сюда приедем.
Несварение желудка у Антипатра продолжалось несколько дней, но постепенно он выздоровел. Наконец-то, он снова почувствовал себя в форме как раз в тот день, когда Битто должна была устроить одну из своих вечеринок.
— Ты передумал, дядюшка? — спросила она, приказывая своим рабам приготовить все что потребуется для ее гостей. — Почтит ли Зотик из Зевгмы нас своим присутствием в качестве почетного гостя?
— Увы, Битто, твоя пища мне не по вкусу, и я боюсь, что твои гости и их разговоры вызовут у меня такое же несварение желудка. Я проведу вечер с Геродотом, если ты не возражаешь.
— А как насчет тебя, Гордиан?
Оба посмотрели на меня, и оба подняли бровь.
— Думаю, я пойду на вечеринку, если можно.
Антипатр поджал губы, но ничего не сказал. Битто выглядела довольной.
* * *
Первыми гостями, прибывшими в тот вечер, были другие гетеры. Их было пятеро. Каждой вновь прибывшей, Битто представляла меня. Трое были не гречанки, с экзотическим акцентом. Две других были вдовами. Все они были моложе Битто, но среди них не было ни одной легкомысленной девушки; это были светские женщины, уравновешенные и уверенные в себе. Физически каждая занимал определенную нишу; одна была сладострастной блондинкой, другая — стройной рыжей, и так далее. Их платья были заправлены и подпоясаны, чтобы подчеркнуть достоинства, но не слишком откровенно. Одежда Битто была самой смелой; это был первый раз, когда я когда-либо видел прозрачную ткань, называемую шелком Коса. Его зеленый цвет подходил к ее глазам; его полупрозрачное мерцание создавало иллюзию, что она была одета как бы в рябь воды, которая каким-то образом прилипла к ее телу.
Когда гетеры уселись, а рабы-слуги сделали последние приготовления, Битто отвела меня в сторону: — Скоро прибудут мужчины, — сказала она. — Прежде чем они появятся, может быть, ты выберешь себе партнершу на вечер.
— Партнершу?
— У нас так принято.
— А-а, — тихо сказал я.
— Есть ли кто-нибудь, кто тебе нравится больше остальных? Взгляните еще раз.
Я даже не взглянул на остальных, а пристально посмотрел в зеленые глаза Битто.
— Думаю, ты знаешь, кого бы я хотел выбрать, — сказал я.
Она улыбнулась и поцеловала меня так нежно, что я почти не почувствовал прикосновения, словно теплый ветерок коснулся моих губ.
Пятеро мужчин, которых Битто развлекала в тот вечер, были безупречно ухожены и хорошо одеты, одеты в красочные туники в римском стиле и дорогие на вид туфли. Все они говорили хорошо, и была пара, которую даже Антипатр счел бы остроумной. Разговор варьировался от политики (осторожные замечания о надвигающемся конфликте между Римом и царем Митридатом Понтийским), до экономики (влияние такой войны на торговлю), и до искусства (возрождение «Фатона» Еврипида в недавний фестиваль, который, по общему мнению, был триумфальным). Еда была превосходной. Вино лилось ровно, но его смешивали с водой, так что никто не опьянел слишком быстро.
После еды настало время развлечений. Одна из девушек заиграла на лире, а другая запела. Оба были опытными исполнителями. Затем, когда другие женщины трясли погремушками и бубнами, Битто стала танцевать.
Глядя на нее, я вспомнил одно из стихотворений Антипатра о знаменитой коринфской куртизанке, которая переехала в Рим, чтобы заняться своим ремеслом:
«Ее томные глаза смотрят нежнее сна.
Руки колышатся, как вода в глубине.
Ее тело, когда она танцует, кажется лишенным костей,
Мягким и податливым, словно сливочный сыр.
Теперь она едет в Италику, где будет дразня советовать римлянам.
Сложить оружие и прекратить свои воинственные действия
«Битто, безусловно, тоже была способна заставить таких римлянин сложить оружие», - подумал я, не в силах оторвать от нее глаз.
Когда танец закончился, Битто присоединилась ко мне на моем обеденном диване. Она покраснела от напряжения; Я чувствовал сияющее тепло ее тела рядом со своим. Это отвлекало меня от происходящего, и лишь постепенно я понял, что разговор перешел на тему соседей Битто.
— Мы видели их всего несколько дней назад на балконе, — говорила Битто. — Трифоса что-то читала вслух своей невестке…
— Этот скандал длится уже достаточно долго! — заявил один из мужчин, который был моложе и более вспыльчивый, чем другие.
— Но что здесь можно поделать? — сказал другой, чьи немногие оставшиеся пряди волос были тщательно уложены на его лысине. — Мы все знаем, что, возможно, произошло в том доме — бедный молодой человек был задушен во сне или, скорее всего, отравлен, — но у нас нет доказательств.
— Все же что-то надо делать, — заявила горячая голова. — Я даю обещание здесь и сейчас, что постараюсь хоть что-то с этим сделать.
— Но что? — спросила Битто.
— Наверняка где-нибудь найдется родственник мужского пола, если не в Галикарнасе, то за границей, чтобы предъявить права на поместье и поставить на место этих опасных женщин. А если нет, то какие-то меры должны принять городские магистраты. Если обвинение официально зарегистрируют, магистраты могут схватить и допросить домашних рабов. Рабы всегда знают любую грязную правду.
Лысый мужчина покачал головой. — Но рабы могут быть очень преданными…
— Нет, когда допрашивают под пытками. Дайте мне час с этими рабами, и я заставлю хотя бы одного из них признаться, что он знает о преступлениях этих любовниц. И как только один раб признается, остальные последуют его примеру, и тогда мы сможем обрушить гнев закона на этих вдов-убийц!
Встревоженный сарказмом этого человека, я взглянул на Битто, которая сверкнула снисходительной улыбкой и ловко перевела разговор на менее щекотливую тему. Вероятно, этот парень был сплошь горячим воздухом, а не пламенем, подумал я, но мысль о том, что рабов могут пытать, а молодая вдова из Коммагены станет мишенью такой враждебной злобы, не давала мне покоя. Я пожалел, что Антипатр не присутствовал при этом разговоре; уж он то поставил бы горячую голову на место. Но если бы Антипатр был с нами, у меня не хватило бы смелости прижаться бедром к бедру Битто, которая мягко отодвинулась назад.
Я выпил еще вина и вскоре с трудом помнил, что меня обеспокоило, особенно когда Битто прошептал мне на ухо, что пришло время нам двоим удалиться в отдельную комнату.
* * *
Жизнь в доме Битто была похожа на сон. Весенняя погода не могла бы быть более идеальной. Антипатр казался вполне доволен тем, что днем и ночью погружался в разные тома библиотеки. Что касается Битто и меня, то мы тоже находили способы развлечься. Я был даже удивлен, что существует так много путей и что Битто, кажется, знает их все.
Однажды вечером, когда наступила ночь, мы все втроем, Антипатр, Битто и я, собрались отправиться за город, чтобы взглянуть на храм Афродиты и Гермеса и посетить ежегодный ритуал у источника Салмакиды. .
Перед нашим отъездом я вышел на балкон и во второй раз с момента нашего приезда мельком увидел молодую вдову из Коммагены. Под вуалью и во всем черном Коринна сидела на своем балконе и смотрела на закат. Должно быть, она почувствовала на себе мой взгляд, потому что вдруг подняла на меня глаза. Я снова увидел ее ясные голубые глаза и снова подумал, не уловил ли я в них чего-то странного, или эта мысль была навеяна мне подозрениями Битто.
Бригада носильщиков несла нас в одно большом паланкине через весь город. Пока Антипатр смотрел на Мавзолей, который с одной стороны был в тени, а с другой пылал отблесками заката, я повернулся к Битто. — Как ты думаешь, тот мужчина на вашей вечеринке серьезно говорил об официальном обвинении твоих соседей?
— Какой мужчина?
— Горячая голова.
— Ах, Стратон! Он часто так буянит. Но он не боится обращаться в суд и часто свои дела решает через него. Очень скандальный тип! Я совсем не удивлюсь, если он выполнит свое обещание, хотя бы для того, чтобы произвести на меня впечатление.
— А тебя бы впечатлило, если бы ему удалось наказать вдов?
Битто нахмурилась. — Я не уверена. Если бы мы только знали правду об этих двоих и о том, что случилось с Тимоном.
Антипатр, который нас не слушал, вдруг заговорил: — Весна Салмакиды! Я не был там с тех пор, как впервые посетил Галикарнас много лет назад; тогда ты была еще ребенком, Битто. И всегда меня преследует история нимфы Салмакиды. Ты знаешь ее, Гордиан?
— Нет. Расскажите мне, пожалуйста.
— Ах, какая поэма получилась бы! Давным-давно, задолго до того, как здесь появился город, нимфа Салмакида жила в гроте, в котором находится священный источник, носящий ее имя. Однажды мимо проходил красивый юноша. Поскольку день был жаркий, он снял одежду и приготовился искупаться в источнике. Салмакиду, смотревшую на него со дна бассейна, охватило желание, ибо юноша был не простым смертным, а сыном двух богов, Гермеса и Афродиты. Его имя объединило имена его родителей: Гермафродит.
— Салмакис внезапно появилась из воды, заставив мальчика вздрогнуть. Она тотчас же начала говорить ему слова любви и потянулась, чтобы приласкать его. Но Гермафродиту было всего пятнадцать, и он не был готов к любви, и безумные, влажные поцелуи нимфы казались ему отталкивающими. Он нырнул в воду, чтобы спастись от нее, не понимая, что в воде заключена ее сила. Она нырнула вслед за ним. Сделавшись гибкой, как морская водоросль, она обвилась вокруг него, переплетая его конечности со своими. Как он ни старался сопротивляться, спасения не было.
— Она утопила его? — спросил я.
— Если бы только она смогла это сделать! — сказал Антипатр. — Поскольку он не уступал ей, и так, как она не могла вынести разлуки с ним, она воззвала к богам, чтобы они соединили его тело с ее, чтобы они срослись, как две ветви могут быть привиты вместе, соединив два живых существа в одно. Боги ответили на ее молитву. Когда сын Гермеса и Афродиты вышел из источника Салмакиды, он был уже не юношей, а существом обоих полов. И с этого дня источник Салмакида стал обладать особым свойством: любой мужчина, который выпьет из него или искупается в нем, становится отчасти женщиной.
— Если это правда, то уж точно никто не подходит к источнику! — сказал я, немного нервно смеясь при одной мысли об этом.
— Ты можешь быть удивлен, — сказала Битто. — Есть люди, которые хотели бы изменить свой пол. Они приходят к источнику Салмакиды в поисках такой милости от богов. Ты не веришь этой истории, Гордиан?
— Не знаю, что и сказать…
— Подожди, пока не увидишь ритуал.
К тому времени, когда мы присоединились к сотне человек, собравшихся в храме Афродиты и Гермеса, уже наступила ночь. На жертвенниках возжигали благовония. Богу и богине, а также их сыну исполняли молитвенные песнопения. Затем верующие, в основном женщины, вышли из храма.
Мы прошли по извилистой тропинке через рощу древних деревьев и вошли в пещерообразную нишу. Вода сочилась из-под покрытых мхом стен, окружавших бассейн футов в двадцать шириной и вдвое длиннее. Темное пространство было тускло освещено лампами, свисающими с крючков, вбитых в стены грота. Точки пламени танцевали на воде. Единственными звуками были приглушенный ропот толпы и тихий плеск воды, капающей в бассейн.
Жрецы подошли к краю бассейна. С ними был мальчик с черными волосами до плеч, одетый в свободную одежду. Пока жрецы пели, мальчик сбросил с плеч рясу и медленно повернулся, чтобы все могли видеть его обнаженным. Он был еще ребенком, и на его теле еще не было мужских волос.
Мальчик шагнул в бассейн. Пение становилось громче, когда жрецы начали призывать Салмакиду показать свою силу. Когда мальчик шагнул в источник, спиной к нам, вода поднялась ему до колен, потом до бедер, потом до груди. Он не сбавлял темпа, а продолжал идти, пока вода не сомкнулась над его головой. Долгое время его не было видно, даже пузырей на поверхности воды, а потом он вдруг появился вновь, продолжая шагать прочь от нас. Сначала мы увидели его черные волосы, мерцающие и мокрые, потом плечи и спину, потом ягодицы и ноги. Он вышел из бассейна на дальней стороне и медленно повернулся лицом к толпе.
Некоторые ахнули. Другие закричали от радости. В мерцающем свете ламп мы увидели проявленную силу Салмакиды. Голый мальчик, вошедший в бассейн, вышел из него девочкой.
— Невозможно! — прошептал я, но рядом со мной Битто присоединилась к хору остальных участников, напевая традиционную песню, исполняемую каждый год во время этого ритуала, восхваляющую удивительную силу богов, способную изменить неизменяемое.
Я посмотрел через плечо на толпу. Свет лампы отражался на их радостных лицах. На мгновение мне показалось, что я увидел молодую вдову из Коммагены, но свет был тусклым, а ритуал заставил меня не доверять собственным глазам.
Священники объявили, что все, кто хочет напиться из источника или войти в него, должны остаться, а все остальные должны уйти. Мне хотелось поскорее покинуть это темное, сырое, таинственное место.
* * *
— Двойняшки! — сказал я Антипатру, когда на следующий день мы сидели на балконе. — Они делают это с помощью близнецов!
Антипатр нахмурился: — Ты все еще обсуждаешь ритуал? То, что мы видели, было божественной трансформацией, Гордиан, а не пантомимой. Это чудо, которым нужно восхищаться, а не головоломка, которую можно решить.
Я поднялся со стула и начал ходить взад-вперед: — Скорее всего, в гроте есть всевозможные углубления и трещины, а под водой должна быть камера, достаточно большая, чтобы вместить девушку, с достаточным количеством воздуха, чтобы она могла дышать. Один близнец входит в бассейн, занимает место своей сестры в подводной пещере, а другой близнец выходит.
— Гордиан, ты действительно думаешь, что существует такое изобилие близнецов, что священники могут каждый год поставлять новую пару, никогда прежде не виденную прихожанами? Кроме того, близнецы мальчик и девочка никогда не бывают идентичными.
Я нахмурился: — Я полагаю, что они не обязательно должны быть близнецами. Они просто должны быть похожи друг на друга: одного роста, с одинаковыми волосами. В этой пещере ужасно темно, свет костра не дает внимательно присмотреться, а дальняя сторона пруда не так уж и близка…
— Молчи, Гордиан. Я пытаюсь сочинить стихотворение. Антипатр закрыл глаза и поднял лицо к солнцу.
— Что делает женщин Галикарнаса такими собственническими?
Выпить пепел мужа, безусловно, навязчиво.
Выхолостить бога, как это сделала Салмакис,
Соединение ее пола с его… соединение ее пола… с его…
Голос Антипатра умолк. Он немного побормотал, а потом начал храпеть.
— Как мой дядюшка любит поспать, — сказал Битто, присоединяясь ко мне на балконе. — Сегодня так тепло, так хочется прилечь. Возможно, нам тоже стоит вздремнуть.
— Днем? Мне не хочется спать.
— Захочешь!
— Как так?
— После того, как я тебя утомлю. — Она подняла бровь, затем повернулась и направилась в свою комнату.
Я последовал за ней.
* * *
Примерно через час я проснулась в холодном поту, хотя в комнате и не было слишком жарко.
Я видел ужасный сон. В моем кошмаре вооруженные люди выломали двери соседнего дома — дома, где жили вдова Трифоса и ее невестка. Их рабов схватили и с криками выволокли на улицу, а затем погрузили в повозку, которая должна была отвезти их к месту пыток. Трифоса, сопротивляясь аресту, выбежала на свой балкон и пригрозила спрыгнуть вниз. Коринну загнали в угол, где насмешливые солдаты, жестоко насмехаясь, сорвали с нее черную вуаль, а затем с ее тела черные одежды…
Я встал с постели, стараясь не разбудить Битто, и быстро оделся. На балконе Антипатр все еще храпел, запрокинув голову и широко раскрыв рот.
Я выскользнул из парадной двери и направился по извилистой улице к дому двух вдов. Я постучал в дверь.
Я объяснил грубоватому привратнику, что я гость из соседнего дома, и что мне нужно увидеть его хозяйку. На удивление грубыми словами он велел мне убираться подальше. Я настаивал на том, что мне нужно обсудить с Трифозой кое-что очень важное. Он захлопнул дверь перед моим носом.
Я вернулся в дом Битто и вышел на балкон. Антипатр продолжал крепко спать, хотя храп его прекратился. Некоторое время я ходил взад-вперед, затем перегнулся через балюстраду и посмотрел на пустой балкон соседей. Мне пришло в голову, что, преодолев пару узких карнизов и совершив короткий прыжок в конце, можно было бы перебраться с балкона Битто на балкон соседей или упасть и сломать себе шею.
Есть вещи, которые мужчина захочет сделать в восемнадцать лет, но откажется от них в более зрелом возрасте, когда у него будет больше здравого смысла. Это была одна из таких вещей.
Я перелез через балюстраду и ступил на карниз. Стоя на носочках, медленно перемещаясь и цепляясь кончиками пальцев за небольшие углубления в стене, я чуть было не потерял равновесие и не свалился вниз. Наконец я совершил последний прыжок и благополучно приземлился на соседний балкон.
Столкновение с опасностью только взбодрило меня, так что я почувствовал в себе смелость сделать следующий и потенциально более опасный шаг, ступить в дом, в который я не имел права входить. Насколько мне известно, галикарнасские законы позволяли хозяевам убивать нарушителей на месте. Но я учился следовать по правилам своего отца: добровольно идти на небольшой риск, когда на кону стояли более серьезные последствия. Если то, что я подозревал, было правдой, вдовы могли быть виновны в мошенничестве, но не в убийстве, и я не собирался позволять вспыльчивому человеку на вечеринке Битто разрушить жизни двух женщин только для того, чтобы произвести впечатление на третью.
Поскольку у меня был план, он состоял в том, чтобы встретиться с одной или обеими вдовами, очень быстро заверить их в моих миролюбивых намерениях (чтобы уберечь их от того, чтобы меня избили дубинками или сбросили с балкона), а затем сообщить им об опасности, грозящей им, и только потом дать им понять, что я подозреваю правду. Но получилось так, что планы, как бы тщательно или небрежно они не были составлены, имеют свойство расстраиваться неожиданным образом. В связи с этим, то, что, как я думал, должно было произойти в дальнейшем произошло в начале.
С балкона я прошел через небольшую, но красиво обставленную столовую. Обнаружив, что эта комната пуста, я прошел по короткому коридору, где вошел в первую комнату, в которую попал и которая оказалась гардеробной юной Коринны. Так как она оказалась обнаженной, когда я вошел, и собиралась надеть на себя нижнее белье с помощью ее матери, я сразу понял, что мои подозрения были верны. Коринна не была ничьей вдовой и ничьей невесткой.
* * *
Я ни слова не сказал Антипатру о том, что я сделал, и не видел пока способа рассказать Битто обо всем, так как именно на Битто я возлагал свои надежды и надежды ее соседок, чтобы остановить горячую голову от опрометчивого поступка.
Вечером после ужина Антипатр удалился в библиотеку. Битто заметила, что мне не терпелось поделиться с ней чем-то. Сначала я взял с нее обет перед статуей Афродиты в ее саду никому не открывать то, что я собирался ей рассказать, потом мы удалились на балкон и сели под звездами.
Сначала я поделился с ней тем, о чем догадался: она подняла брови, но не сказала ни слова, а потом объяснил, как я подтвердил это, вторгнувшись к ее соседям.
— Но как же так получилось, что ты еще жив? — сказала Битто, когда я рассказал ей о своей встрече с обнаженной Коринной. — Наказание, которое получил Актеон, увидев обнаженную Артемиду, ничто по сравнению с тем, что сделала бы я, если незнакомец вдруг появился в моей комнате, когда я раздета!
— Эти двое, конечно, мне не обрадовались — сказал я, сильно преуменьшив шум их первоначальной реакции. — Поэтому мне пришлось говорить очень быстро, уклоняясь все время от ваз и других вещей, которые они бросали в меня, чтобы убедить их, что я нахожусь здесь, чтобы помочь им. На самом деле мне повезло, что я увидел Коринну обнаженной. Если бы я встретился с ней в ее черном траурном одеянии и высказал то, что я думал о ней, она и ее мать, почти наверняка, все отрицали бы, не обращая внимания на то, что я говорил. Но поскольку я увидел все своими глазами, не было смысла убеждать меня, что я не прав. И когда я убедил их в угрозе, исходящей от твоего вспыльчивого друга, и сказал им, что хочу остановить его, они поняли, что я им друг, а не враг. Они соорудили вокруг себя такую стену секретности, что уже не доверяли никому, кроме своих рабов и друг друга. Когда Трифоса, наконец, решила рассказать мне все, она даже заплакала от облегчения. Думаю, она давно отчаянно хотела поделиться с кем-нибудь этой правдой. Так ты можешь это сделать, Битто?
— Что сделать?
— То, что я им обещал: сбить со следа твоего вспыльчивого друга, заставить его отказаться от своего обещания предъявить им обвинение.
Битто отмахнулась от вопроса,небрежно взмахнув рукой: — Это не будет проблемой. Я скажу Стратону, что мы все ошибались насчет двух вдов, что я долго разговаривала с ними, чтобы прояснить ситуацию, и теперь вижу, что все эти слухи об убийстве совершенно беспочвенны.
— И Стратон просто поверит тебе на слово?
Битто сузила глаза: — Ты сомневаешься в моей силе убеждения, Гордиан?
Я задумчиво кивнул: — Я слышал о таких людях — рожденных по образу бога Гермафродита, имеющих части обоих полов, — но я никогда раньше не встречал таких людей.
— Да, — сказал Битто, — но их встретить можно только в определенных храмах и только во время определенных священных ритуалах. Многие верят, что такие люди обладают магическими способностями, а их особенность является признаком божественной благосклонности, которая особенно подходит им для выполнения некоторых священных функций — например, в качестве рупора оракула. Когда Трифоса родила и увидела двуполого ребенка, она могла бы провозгласить правду, а не скрыть ее.
Я покачал головой: — Я сам предложил ей нечто подобное. «И воспитать моего ребенка святым уродцем?» — это были ее слова. По-видимому, когда ребенок родился, были какие-то признаки двойного пола, но мужской аспект преобладал, и акушерка сказала им, что женская полость может в конечном итоге полностью закрыться, поэтому Трифоса и ее муж решили назвать ребенка Тимоном. и растить его как мальчика. Затем ее муж умер, и воспитание мальчика легло на Трифозу. Но, начиная с периода полового созревания, мальчик все больше приобретал женские черты, не только физически, как тогда, когда у нее начала набухать грудь, но и в своей личности. Ребенок стал считать себя девочкой, захотел одеваться и вести себя как девочка. Мать и дитя испытали большое замешательство и нерешительность,
— Значит, жених и невеста были одним и тем же лицом! — сказала Битто. — Неужели никто никогда не видел их вместе одновременно?
— Из того, что рассказал мне Трифоса, было несколько таких случаев, например, когда они впервые вернулись в Галикарнас, когда жених и невеста появлялись на публике вместе, но роль невесты сыграла одна из их рабынь, которая надела вуаль так, что никто не мог увидеть ее лица.
— А смерть Тимона… как им это удалось?
— Они смогли приобрести недавно умершее тело, достаточно похожее по возрасту и внешнему виду на Тимона, затем спешно провели частную похоронную церемонию и сожгли труп. Я подозреваю, что на этом пути им пришлось заплатить несколько взяток, но Тимон был уже мертв, а его тело превратилось в пепел прежде, чем кто-либо из посторонних успел задать неудобные вопросы. С этого времени ребенок жил исключительно как Коринна, вдова своего прежнего «Я».
— Но как Коринна может надеяться поддерживать это притворство? Если она когда-нибудь попытается выйти замуж — или, я полагаю, — выйти замуж повторно, — ее муж увидит ее такой, какая она есть, в первую же брачную ночь.
Я пожал плечами. Я узнал, что мир не был простым местом, и люди в нем были полны сюрпризов. — Как бы то ни было, Коринна планирует заняться своим будущим, она полна решимости сделать это как женщина. Это ее выбор, и ее мать сделала все возможное, чтобы помочь ей осуществить переход от мальчика к девочке. Вот почему прошлой ночью они присутствовали на ритуале у источника Салмакиды.
— Я не видела там Коринну.
— Мне показалось, что я ее видел, но я не был уверен, поэтому и не упомянул об этом тогда. После того, как все ушли, нескольким людям под наблюдением священника разрешили войти к источнику. Коринна пила из него и долго оставалась в воде, надеясь искоренить остатки своей мужской сущности. Увы! Увидев ее обнаженной, я должен сказать, что боги не сочли нужным исполнить ее желание.
— Бедная девушка!
Я кивнул: — Итак, ты понимаешь, Битто, почему было бы несправедливо, если бы эти двое подверглись преследованию со стороны Стратона или кого-либо еще. В каком-то смысле они «убили» Тимона, но его исчезновение никому не причинило вреда. Я считаю, что мать и дитя должны быть оставлены в покое, каждый свободен следовать своей судьбе по своему выбору, не так ли? Можешь даже подружиться с ними, Битто. В конце концов, они твои соседи.
Она поджала губы» — Думаю, я могла бы как-нибудь пригласить их на ужин.
— Коринна застенчива, но она милая девушка. Что же до ее матери, так это не новость, что в Галикарнасе, рождаются такие сильные вдовы? Трифоса показалась мне очень сильной женщиной, умной, находчивой и очень независимой. В каком-то смысле, она напомнила мне тебя.
Битто улыбнулась этому комплименту и там же, на балконе, под звездным небом, она наградила меня нежным поцелуем.
* * *
Весна превратилась в лето. Наступил месяц Секстилия, и если Антипатру и мне предстояло посетить Игры в Олимпии и увидеть храм Зевса с его колоссальной статуей бога, то пришло самое время сесть на корабль и отправиться в путь.
Битто предупредила меня, что ни один мужчина никогда не завладеет ею, включая меня. Когда она провожала нас на пристань, то махала нам рукой, пока не скрылась из виду, но я не видел слез в ее глазах. Но я почувствовала боль утраты при нашем расставании. Я заморгал и отвернулся.
— Что случилось, Гордиан? — спросил Антипатр.
— Просто морские брызги. Немного пощипывает, — сказала я, вытирая глаза.
Последним, что я увидел в Галикарнасе, был мавзолей, его массивные ярусы поднимались к фасаду, похожему на храм, с огромными колоннами и гигантскими статуями, а ступенчатая пирамидальная крыша с квадригой из сверкающего золота венчала все сооружение - вечный след вдовы Артемизии на удаляющемся пейзаже. Но неизгладимый след в моей жизни оставила другая вдова из Галикарнаса.
— Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? — сказал Антипатр. — Ты когда-нибудь представлял себе такое зрелище?
Я не представлял. Римляне любят праздники; одна-две пьесы в импровизированном театре, пир под открытым небом, гонки на колесницах в Большом Цирке — все это я видел много раз за свои восемнадцать лет. Но никакое празднество в Риме не могло сравниться с безудержным хаосом или размахом Олимпиады.
Греки любят спортивные соревнования. Можно даже сказать, что они живут ради этих событий, где обнаженные молодые люди демонстрируют свою силу и ловкость в жестоких соревнованиях. Такие соревнования проводятся в нескольких городах Греции, но Игры в Олимпии, которые проводятся раз в четыре года, являются самыми грандиозными и посещаемыми. Они же и самые древние. Мы с Антипатром прибыли на 172-ю Олимпиаду. Умножив это число на четыре, я понял, что Игры в Олимпии продолжаются почти семьсот лет. Когда была проведена первая Олимпиада, Ромул и Рем были всего лишь младенцами, сосущими соски волчицы, а Рима еще не было и в помине.
Это будет третья Олимпиада, которую Антипатр посетит за всю свою долгую жизнь. А у меня она будет первой
Добираться до Олимпии оказалось для нас тяжелым испытанием. От Эллиса, города, который организовывал Игры в Олимпии, дорога заняла два дня. Дорога была забита повозками и пешеходами. Мы с Антипатром ехали в наемной повозке вместе с несколькими другими путешественниками, двигаясь по оживленной дороге со скоростью, которая утомляла даже ленивых мулов. Еда и вино, продаваемые на придорожных лотках или в движущихся тележках, были в изобилии, но воду было найти почти невозможно. После долгого жаркого лета река, протекавшая вдоль дороги, почти пересохла. Местные землевладельцы, имеющие доступ к родникам, взимали непомерную плату за питьевую воду. О купании не могло быть и речи.
В первую ночь мы спали на земле, потому что комнаты в каждой гостинице уже были заняты, а некоторые гости спали на крышах. Многие путешественники привезли свои палатки. Некоторые более богатые посетители в сопровождении свиты и рабов привозили целые шатры. Конкуренция за ровные, гладкие участки земли среди каменистой местности была жесткой.
— Где мы остановимся, когда доберемся до Олимпии? — спросил я.
— Об этом, Гордиан, можешь не беспокоиться, — сказал Антипатр, и я больше не спрашивал. В нашем путешествии к семи чудесам я научился доверять моему наставнику в вопросах организации нашего путешествия и не расспрашивать его слишком подробно.
На второй день, когда мы подъезжали к Олимпии, дорога стала настолько забита людьми, что повозка остановилась.
— Остаток пути пройдем пешком, — сказал Антипатр, осторожно слезая с повозки. Он шагнул за валун, и я последовал за ним, думая, что он хочет облегчиться, и приготовившись сделать то же самое. Но как только мы скрылись из виду, Антипатр достал и надел повязку на глазу и прилепил себе на лицо фальшивый нос из воска.
Я засмеялся: — Это что, Учитель? Вы собираетесь устроить представление пантомимы, когда мы доберемся до Олимпии? — Вопрос был почти искренним. Антипатр любил развлекать публику.
— Я переодеваюсь, потому что не хочу, чтобы меня узнали в Олимпии, — прошептал он.
— Но до сих пор вы этого не делали в наших путешествиях.
— Верно, Гордиан, но, как видишь, весь греческий мир стекается сейчас в Олимпию. Неизвестно, на кого мы можем наткнуться? Так что, пока мы будем здесь, я стану носить фальшивый нос и фальшивое имя.
— Скорее всего, вы наткнетесь на что-нибудь, надев эту повязку на глазу.
— И все же, я рискну.
Я снова рассмеялся. — Как странно вы говорите! Должно быть, это от замазки из воска, защемившей вам нос.
— Павильно. Мой голос тоже не должны узнать.
Вместо того, чтобы вернуться на оживленную дорогу, Антипатр настоял, чтобы мы пошли по извилистой тропинке вверх по склону холма, сказав, что нам стоит потратить время, чтобы увидеть местность. Когда мы достигли гребня холма, я увидел внизу долину реки Алфей с Олимпией, напоминающей город в миниатюре.
Собственно говоря, Олимпия - не городок, а священный центр. Его единственная цель - проведение Игр, посвященных Зевсу. Я ожидал увидеть один-два ипподрома, несколько площадей для соревнований по борьбе и боксу, толпы зрителей тут и там и, конечно же, Храм Зевса, в котором находилась знаменитая статуя Фидия, одно из чудес света, которое у нас было. Но все, что касалось Олимпии, превзошло все мои ожидания.
Я увидел потрясающую природную красоту местности: прекрасную равнину, усеянную тополями, дубами и оливковыми деревьями, и холмы, покрытые соснами, вдалеке. Сразу за Олимпией возвышалась гора Кронос, не особенно высокая, но внушительная вершина, потому что она стояла одиноко, и была знаменита своей историей; на его вершине Зевс боролся со своим отцом, властелином титанов, за власть над вселенной. В долине внизу Аполлон однажды сразился с Аресом в кулачном поединке и вышел победителем. А на востоке, где теперь стоял стадион, Аполлон победил Гермеса в беге. Сам Геракл расчищал для них беговую дорожку, и вот она, свеже расчищенная и готовая к использованию участниками этого года, покрытая белым песком, сверкающим под ярким солнцем.
В центре комплекса находилась знаменитая Алтиса, Священная роща Зевса. В обнесенной стеной Альтисе все еще росло несколько деревьев, в том числе легендарное оливковое дерево, посаженное Гераклом, с веток которого будут изготавливать венки победителям, но там, где когда-то рос дикий лес, теперь стояло множество храмов, святилищ, гражданских памятников и колоннад, возведенных на протяжении веков. В Альтисе также находились тысячи статуй, некоторые из которых были богами, но гораздо больше изображали обнаженных отлетов, поскольку каждый победитель олимпийского соревнования имел право быть увековеченным в бронзе. Над всем остальным возвышался массивный храм Зевса с высокими колоннами и крышей из мраморной черепицы. Фриз, который проходил вокруг храма, под крышей и над колоннами, был украшен позолоченными щитами, блестевшими под полуденным солнцем.
За пределами Альтиса находилось множество зданий практического назначения, включая актовые залы, казармы для участников соревнований и роскошный домик, где размещались только самые важные посетители Игр.
По всему участку, заполняя долину и спускаясь по склонам холмов, роились десятки тысяч посетителей. Я никогда не видел столько людей в одном месте.
Мы спустились в долину и были поглощены праздничной толпой. Моим глазам и ушам не давали покоя. В одном месте был жонглер, в другом поэт с лирой читал свои стихи. Глашатай объявлял о предстоящей программе декламаций, музыкальных представлений и философских дебатов. Вестник призвал членов семей участников зарегистрироваться на ограниченное количество зарезервированных мест на стадионе. Пышнотелая гадалка у импровизированного ларька громко объявила дряхлому седобородому старику, что он доживет до ста лет, потом взяла у него деньги, оттолкнула его и позвала следующего клиента.
Мужчины носились туда-сюда или стояли группами, разговаривали, ели и смеялись. Мимо прошла религиозная процессия во главе со жрицей в длинном белом платье, за которой следовали маленькие мальчики, несущие подносы с горящими благовониями. Сладкий дым смешивался с запахом свежеиспеченных лепешек у ближайшей продавщицы, а затем с мешаниной духов, когда группа приезжих сановников- египтян, судя по головным уборам "немес", проплыла в противоположном направлении на позолоченных носилках.
Мы оказались на огромном рынке, где продавцы предлагали удивительное разнообразие оберегов, амулетов и сувениров. Там были крошечные изображения спортсменов-бегунов, борцов, калачников, метателей копий, колесничих, а также миниатюрные копии статуи Зевса, выполненные из расписного дерева, металла и даже стекла.
Пока Антипатр рассматривал маленькую статуэтку знаменитого метателя диска работы Мирона, меня отвлекла пара красивых женщин, которые неторопливо проходили мимо, смеясь и перешептываясь друг с другом. Одна была блондинкой, а другая брюнеткой, и обе они были ростом с амазонок. Их хитоны были такими тонкими, что казалось, их мог бы сдуть малейший ветерок. Замужние женщины не допускались в Олимпию, но другим позволялось там появляться. Блондинка увидела, что я смотрю на нее, и подтолкнула свою спутницу. Они оба знойно улыбнулись мне, давая понять, что они готовы поторговаться, но мне это было далеко не по средствам.
Казалось, что весь мир сжался в единый закрученный вихрь, а я стоял в самом его центре.
В это время Антипатр увидел выражение моего лица и спросил, мог ли я когда-нибудь представить себе такое многолюдное и хаотичное зрелище, как празднество Олимпии накануне Игр, и я только удивленно покачал головой и промолчал, потому что слов у меня не было.
Продолжая пробираться сквозь толпу, мы подошли к группе зрителей, собравшихся в плотном кругу. По их взрывам смеха я предположил, что разыгрывается весьма забавное представление пантомимы, но смех имел насмешливый оттенок и был приправлен освистыванием и издевательскими звуками. Некоторые зрители отвернулись и пошли прочь, качая головами и корча рожи. Мы с Антипатром проскользнули на их места, чтобы посмотреть, из-за чего возникла такая суета.
Высокий мужчина, привлекший внимание толпы, с длинными всклокоченными волосами и бородой, под которой могло скрыться парочка птичьих гнезд, стоял в центре босиком, в нищенских лохмотьях. Его голые конечности рук и ног были длинными и тонкими. Его кожа, темная и жесткая из-за долгого пребывания на солнце, делала его голубые глаза еще более поразительными, особенно потому, что он смотрел широко раскрытыми глазами, из-за которых вокруг виднелись белые круги.
— Дураки! — крикнул он, тряся скрюченной тростью в столь же скрюченном кулаке. — Вы говорите, что пришли сюда, чтобы почтить Зевса, но все, что вы чтите, это свои собственные аппетиты. Те, кому вы на самом поклоняетесь, не боги, а атлеты, которые соревнуются для вашего развлечения — самые глупые и никчемные среди вас!
— Если ты считаешь Игры такими глупыми, то что ты сам здесь делаешь, старый дурак? — крикнул ему кто-то в ответ.
— Как хороший лекарь спешит на помощь туда где полно больных или раненых, так и мудрец должен идти туда, где собираются идиоты, — заявил нищий.
— Фу! — воскликнул Антипатр. — Да, этот человек - циник, он здесь, чтобы испортить всем удовольствие.
— Ах! Так вот как выглядят циник. Я слышал об этих странствующих философах, которые не заботятся о личном комфорте (или гигиене) и громко пренебрегают всем, что доставляет удовольствие их собратьям-смертным. Согласно Антипатру, циники были обычным явлением в грекоязычном мире, но я никогда не видел ни одного в Риме, где трудно представить, что таких антиобщественных оводов кто-нибудь будет терпеть.
Заговорил мужчина в зеленом хитоне; — Как ты, вообще, посмел прийти сюда, на самые священные из всех Игр, и ругать здесь атлетов? Что доставляет богам больше удовольствия, чем красота, и что может быть прекраснее вида юношей, соревнующихся в беге? Я говорю тебе, что бег - самое благородное из всех занятий смертных.
— Ты, что хочешь сказать, что испытываешь удовольствие, наблюдая за всеми этими обнаженными, напряженными задницами, — сказал циник. Толпа засмеялась, а объект его насмешек покраснел. — Что же такого благородного в беге? Кролик и антилопа, самые быстрые из существ и самые пугливые! Думаешь, Зевсу наплевать, какой трус убежит быстрее всех?
Это вызвало еще больше насмешек. В Риме толпа забросала бы этого философа объедками или даже камнями. Но хотя они ухмылялись и качали головами, никто не поднял руку на циника и не попытался заставить его замолчать. Так же, как греки поклоняются атлетам, они точно также уважают свободу слова философов, даже циников.
Я повернулся к Антипатру и понизил голос. — А этот человек прав.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, зачем поднимать суету вокруг тех, кто быстрее всех бегает, кидает дальше диск, или продолжает наносить удары после того, как голова его соперника превратилась в кровавое месиво? Мысль о том, что все эти десятки тысяч людей должны проехать сотни миль только для того, чтобы посмотреть какие-то спортивные соревнования, это все-таки немного глупо, не так ли?
Антипатр посмотрел на меня так, словно я произнес возмутительное богохульство. — Я предлагаю тебе держать эти мысли при себе, Гордиан. Цинику могут сойти с рук такие вещи, но от гостя из Рима здесь такого не потерпят.
— Но ведь вы не похожи на этих людей, учитель? Вы поэт. Какое вам дело до бега, прыжков и метаний дисков?
Антипатр недоуменно посмотрел на меня. Я забыл, что он грек и как страстно все греки любят атлетику. Циники - единственное исключение.
— И это я привез тебя из Рима… — пробормотал Антипатр, качая головой. Затем он напрягся, когда циник внезапно бросился к нему.
— Ты! Одноглазый! — крикнул циник. — Мне кажется я тебя знаю? — Он покрутил головой туда-сюда, низко приседая и вглядываясь в Антипатра, как бы стараясь заглянуть под повязку.
— Думаю, нет. — Антипатр отпрянул, разволновавшись. Все взгляды теперь были прикованы к нему. — Кто ты, циник?
— Я Симмий Сидонский. А ты кто? И как ты потерял свой глаз?
— Это не твое дело. Но если хочешь знать, я Зотик из Зевгмы.
— А кто этот молодой человек? — циник повернулся ко мне. Запах его немытого тела был невыносим. — Это один из атлетов, которые будут завтра соревноваться? У него нос кулачного бойца, руки борца, грудь метателя диска. Он что, кандидат на панкратион, что ли?
Как разъяснил мне Антипатр, панкратион был самым жестоким из греческих единоборств, изобретенным Гераклом и Тесеем. Это была комбинация кулачного боя и борьбы без каких-либо правил, где переломы костей или даже смертельный исход были частым явлением.
— Меня зовут Гордиан, — заявил я, выпрямляя спину. Я хотел добавить, что я из Рима, но в этом не было нужды, так как циник сразу заметил мой акцент.
— Что это? Римлянин, участвующий в Играх?
Я покачал головой: — Я пришел посмотреть на статую Зевса…
Проигнорировав мой ответ, циник повернулся к толпе и пустился в новую тираду. — С самого начала и на протяжении сотен лет участвовать в Олимпиаде могли только лица греческого происхождения. Теперь, чтобы угодить нашим римским повелителям, ходят разговоры о том, чтобы позволить принять участие в Играх любому, кто просто может говорить по-гречески, даже римлянам! Что дальше? Откроем ли мы олимпиаду для участников всего мира, чтобы иностранцы могли хвалиться, плевать на нашу землю и ставить свои статуи в Священной роще Зевса?
Симмий резко развернулся, побежал обратно к Антипатру и возобновил осмотр: — Но я могу поклясться, что знаю тебя. Что это у тебя за штука? — Он потянулся двумя пальцами, и я понял, что он собирается ущипнуть Антипатра за замазанный нос, который немного потерял свою форму под палящим солнцем и выглядел несколько странно.
— Пойдемте, учитель! — Я схватил Антипатра за руку и оттащил его от настырного циника. — Меня тошнит от прогорклого запаха этого философа.
Циник некоторое время смотрел нам вслед, затем снова повернулся к своей аудитории и продолжил свою обличительную речь.
— Симмием Сидонским назвал себя этот человек. Это же ваш родной город, учитель. Он вас знает?
Антипатр пожал плечами: — Человек встречается с многими людьми на протяжении долгой жизни. Всех не упомнишь.
— Он мог бы выглядеть совсем иначе, если бы принял ванну и подстриг бороду. Но, конечно же, нельзя забыть его голубые глаза. Они весьма поразительны. Ну, что никак не вспомните?
Антипатр покачал головой: — Что можно вспомнить в этой удушающей жаре? Лучше, пойдем, поищем, где нам переночевать.
— И где это?
— Мы должны найти палатку, которую поставил человек по имени Эксагентус.
Мы поспрашивали, и вскоре нас направили в район недалеко от стадиона. Я ожидал увидеть скромную палатку, где мы могли бы сложить наши вещи, а позже переночевать вместе с другими в тесном помещении, но палатка Эксагентуса оказалась одним из самых величественных шатров, настоящим дворцом из множества комнаток, сооруженных из ярко раскрашенной материи. поддерживаемой резными шестами. Экзагентуса поблизости не было, но раб, которому велели дождаться Зотика из Зевгмы, приветствовал нас и позволил нам войти, попросив сначала снять обувь. Земля внутри шатра была устелена ковриками, которые оказались восхитительно мягкими под моими усталыми ногами. Раб показал нам маленькую боковую комнатку и сообщил, что она будет в полном нашем распоряжении. Здесь стояли две узкие койки для сна и отдыха. Между ними находился небольшой столик с серебряным кувшином с водой и двумя серебряными чашками. Рядом с одной из коек наружу открывалась откидная шторка, так что мы могли приходить и уходить, когда захотим.
Я наполнил чашку и жадно выпил. Вода была слаще любого вина: — Чем вы заслужили эту роскошь? — спросила я, откинувшись на одну из коек, которая оказалась на удивление удобной.
Антипатр пожал плечами: — У меня много друзей, которые знают друг друга. Время от времени кто-то обращается к кому-нибудь за помощью. — Он надвинул повязку на лоб и потер кожу вокруг своего глаза.
— Но кто наш таинственный хозяин?
— Друг моего друга.
— Но вы наверняка что-то знаете о нем.
— Если хочешь знать, то Эксагент, богатый купец из Понта, — коротко сказал Антипатр. Долгое путешествие сделало его вспыльчивым.
— Понт? Ведь это же царство Митридата? — Казалось, Митридат появлялся повсюду, куда бы мы ни пошли. — Но, Понт находится ужасно далеко от Олимпии, не так ли?
Антипатр кивнул: — Конечно, Понт находится на самом дальнем краю грекоязычного мира, но сам царь Митридат частично грек, и очень многие из его подданных греки по происхождению. Скорее всего, в Играх будут участвовать и атлеты из Понта, и наш хозяин хочет их подбодрить.
— Кем бы он ни был, он должно быть действительно богат, чтобы позволить себе такое…
Меня прервал рев труб. Равномерный ропот толпы за пределами шатра перерос в аплодисменты.
Антипатр улыбнулся: — Они прибыли!
— Кто?
— Подойди и посмотри, Гордиан! — Он надел туфли и поспешно надвинул повязку на глаз. — Мой нос нормально смотрится?
Я последовал за ним через проход в толпу, спешившую приветствовать прибытие спортсменов. Процессию возглавляли люди в пурпурных одеждах, с оливковыми венками и с деревянными прутьями, раздвоенными, на подобие змеиного языка, на одном конце. Это были олимпийские судьи, которые следили за каждым видом соревнований; их раздвоенные удилища были не просто символами власти, а оружием, которое можно было использовать против любых атлетов, посмевших смошенничать или нарушить правила. Позади судей стояло несколько сотен юношей, некоторые из которых были одеты в свободные хитоны, но большинство в одних набедренных повязках, все загорелые до золотисто-коричневого цвета после месяца тренировок на свежем воздухе в отборочных турах в Эллисе. У некоторых были длинные ноги и стройное телосложение бегунов, в то время как другие были мускулистыми. Большинство из них были моего возраста или чуть старше. Лишь немногие выглядели моложе двадцати лет,
Процессия приближалась, проходя между нами и стеной, окружавшей Альтису. Толпа пришла в неистовство от волнения. Некоторые из участников Мужчины махали руками и выкрикивали имена самых известных атлетов, те улыбались и махали в ответ, выглядев дерзко и отчужденно, но большинство молодых людей в процессии испытывали такие же сильные волнения, как и зрители. Для многих это было первое путешествие вдали от дома.
— Посмотри на лучшее, что может предложить Греция! — воскликнул Антипатр. — Это вызывает слезы на глазах. — Я хмыкнул и пожал плечами, потом понял, что он имел в виду, когда увидел, как он протянул руку и вытер слезинки с каждой щеки. Я огляделся и понял, что Антипатр был не единственным зрителем, прослезившимся при виде атлетов, шедших в Олимпию на Игры. Какими сентиментальными были эти греки, особенно пожилые, всегда оглядывающиеся на золотые дни своей юности, проведенные в гимнастическом зале!
Краем глаза я увидел фигуру в лохмотьях, карабкающуюся по стене Алтиса. Симмий Сидонский стоял прямо и возвышался над парадом атлетов, размахивая тощими руками и выл, как собака, чтобы привлечь всеобщее внимание.
— И это ваши герои? — крикнул он. — Эти тщеславные молодые петухи, раздутые от гордости и себялюбия? Что хорошего в атлетах, я вас спрашиваю? Что они делают, кроме как бегают кругами, бьют друг друга по лицу и катаются в грязи, как животные, хрюкая и хватая друг друга за промежность? И из-за такой ерунду вы все ликуйте и закатываете глаза к небу! Позор вам всем! Вместо того, чтобы лебезить перед этими животными, вы должны выстроить их в ряд и заколоть для жертвоприношения, как быков, тогда вы хотя бы получили бы от них хорошую еду. Но, вы находите мои слова оскорбительными, не так ли? Я говорю, что у юноши, превозносящего свое тело и пренебрегающего своим умом, не больше души, чем у быка, и на него не следует даже обращать внимание, а вы творите из этих существ идолов. Что на самом деле делает человека благородным? Не участие в Играх, а столкновение с трудностями повседневной жизни. Не борьба за оливковый венок, а борьба день и ночь, чтобы отделить правду от лжи. Не жажда славы и наград, а поиск истины и честная жизнь.
— Атлеты пришли сюда, чтобы почтить Зевса! крикнул кто-то.
— Эти животные? Я скажу вам, почему большинство этих жадных парней приходят сюда — они надеются разбогатеть. О, оливковый венок - это все, что они получат от судей, но каждый город награждает своих победителей целым состоянием в золоте и серебре, как все мы знаем. Вы не только преклоняетесь перед этими людьми и бросаете им своих сыновей и дочерей, вы делаете их богатыми, как Крез. Затем вы наблюдаете, как они толстеют, раздуваются и превращаются в полную противоположность тому, чем они когда-то были. Ваша любимая Олимпиада — фарс!
Некоторые в толпе откровенно насмехались над циником, другие старались не обращать на него внимания. Атлеты, проходившие перед стеной, смотрели на него и смеялись. Некоторые делали ему непристойные жесты. Внезапно один из них выскочил из процессии и запрыгнул на стену. Он был высок и широк в плечах, с массивными конечностями и глубокой грудью, и на нем была только набедренная повязка. Его светлые, коротко подстриженные волосы и выгоревшие на солнце брови были почти такими же белыми, как и его ослепительная ухмылка.
— Смотрите, это же Протофан из Магнезии? — сказал кто-то в толпе.
— Ну уж он то точно выиграет панкратион, — сказал другой. — Какой великолепный атлет!
Молодой спортсмен, конечно, представлял разительный контраст с лохматым, костлявым циником. Протофан мог довольствоваться тем, чтобы похвастаться своим физическим совершенством рядом с неприглядным Симмием, но под аплодисменты товарищей-соперников мускулистый спортсмен сорвал с себя набедренную повязку, схватил циника, размахивающего руками, демонстрируя слабое сопротивление. и засунул свою повязку Симмию в рот, сделав из нее кляп. Униженный циник повернулся спиной к толпе и изо всех сил пытался вынуть тряпку. Рядом с ним на стене стоял обнаженный Протофан, выпятив подбородок и воздев руки в позе победителя, потрясая в воздухе кулаками.
Толпа покатывалась со смеху. Атлеты запрыгали вверх и вниз, ухмыляясь и хлопая друг друга по плечу. В спонтанном акте почтения некоторые из них последовали примеру Протофана, сняли набедренные повязки, и стали размахивать ими над головами. Действие распространилось по процессии со скоростью лесного пожара. В считанные мгновения каждый из сотен атлетов оказался голым, размахивая над головой своей набедренной повязкой. Зрители были в восторге.
Я оглянулся на стену и увидел, что Симмий исчез; Циник, должно быть, спустился по дальней стороне, в ограждение Альтиса. Протофан еще некоторое время постоял на стене, впитывая обожание толпы, затем спрыгнул вниз, чтобы присоединиться к своим товарищам-атлетам, которые приветливо роились вокруг него, игриво забрасывая его своими сброшенными набедренными повязками.
Я взглянул на Антипатра, почти ожидая увидеть еще одну сентиментальную слезу, стекающую по его щеке, но выражение его лица было серьезным.
— Вам не смешно, учитель? Как бы я ни соглашался с мыслями вашего земляка-сидонца, я особо не расстроился, когда кто-то заткнул ему рот. Какой у него скрипучий голос!
Антипатр покачал головой: — Боюсь, что судьи будут недовольны. Взгляни на них.
Старейшины в пурпурных одеждах во главе процессии остановились и с каменными лицами уставились на суматоху. Они перешептались между собой, затем, наконец, развернулись и зашагали дальше. Ухмыляющиеся атлеты снова построились в ряды и продолжили шествие. Протофан с важным видом прошел мимо нас, улыбаясь и махая рукой в ответ на похвалы толпы, не подозревая о суровой реакции судей.
Когда последний из атлетов прошел мимо, толпа в последний раз зааплодировала, а затем затихла. Постепенно люди вернулись к покупкам, еде и другим развлечениям. Волнения дня закончились. Принесение присяги атлетами и первые соревнования должны были начаться на следующее утро.
— До рассвета еще час или два. Что нам теперь делать? — спросил я Антипатра. Я боялся, что он предложит посетить философские дебаты или декламацию стихов, но вместо этого он указал на ограждение Алтиса. Над стеной виднелась мраморную крыша храма Зевса и несколько золотых щитов, украшавших фриз над его колоннами.
— Мы пришли сюда, чтобы увидеть чудо света, не так ли? Мне не хотелось бы пропустить ни одно соревнование в ближайшие несколько дней, так почему бы не увидеть его сейчас?
Я с энтузиазмом согласился на это предложение.
* * *
На вход в храм Зевса выстроилась очередь. От каждого посетителя требовалось пожертвование, и вход был только с экскурсией. Наша группа из пятнадцати человек собралась у подножия лестницы. Там нас встретил молодой проводник, который сообщил нам, что он потомок Фидия, афинского скульптора, создавшего легендарную статую Зевса.
— Как вы, возможно, знаете, — сказал проводник, — эта статуя относится к типу, изобретенному Фидием и называемому «хриселефантином» : плоть бога сделана из слоновой кости, а его волосы, сандалии и драпировка покрыты золотом. Статуя Афины работы Фидия, которая стоит в Парфеноне в Афинах, относится к тому же типу. Золото нетленно, но слоновую кость необходимо регулярно смазывать маслом и полировать, чтобы она не треснула. Здесь, в Олимпии, эта священная обязанность была завещана потомкам Фидия - смазывать статую Зевса. Так мы служим богу, и чтим нашего предка, который был величайшим из всех когда-либо живших скульпторов.
Сррбщение, исходившее от потомка, казалось довольно экстравагантным и немного подозрительным. Но я решил воздержаться от суждений, пока сам не увижу статую.
— Прежде чем мы войдем в храм, позвольте мне рассказать вам историю этого храма и указать на некоторые архитектурные детали, — продолжил гид. — Храм Зевса был завершен к восемьдесят первой Олимпиаде; это было триста шестьдесят четыре года назад. А статуя Зевса была установлена лишь через двадцать четыре года, назад, к восемьдесят седьмой Олимпиаде. Таким образом, статуе, которую вы сейчас увидите, триста сорок лет. Когда мы к ней подойдем, вы поймете, почему обычно говорят, что природа создала слонов, чтобы Фидий мог собрать с них бивни для своей статуи.
Я закатил глаза: — Он определенно лебезит перед своим предком, — прошептал я Антипатру, который шикнул на меня.
— Сам храм – чудо света. Его длина двести тридцать футов, ширина девяносто пять футов, а высота шестьдесят восемь футов. Вершину фронтона увенчивает тридцатифутовая статуя Ники, богини победы; соответственно, она смотрит на древний стадион на востоке, откуда бегуны могут смотреть на нее и вдохновляться. Есть у кого-нибудь вопросы? Нет? Тогда, сейчас мы войдем в вестибюль храма. Там вы увидите статую царя Ифитоса из Эллиса, который впервые организовал Игры здесь, в Олимпии. Он сделал это по указанию дельфийского оракула, который объявил, что все греки должны прекратить войну и сложить оружие в течение месяца, предшествующего Играм. Таким образом, Олимпиада принесла грекам мир и положила конец постоянным войнам.
— А теперь римляне поддерживают свой мир между нами, — пробормотал какой-то мужчина позади меня. Некоторые участники в нашей группе хмыкнули, поддержав этот комментарий. Хотя они вряд ли могли догадаться, что я римлянин, я вдруг почувствовал себя неловко.
— В вестибюле, — продолжал проводник, — вы сейчас увидите тяжелые бронзовые щиты, с которыми в последний день Игр выступят одетые в полную броню гоплиты. А вокруг всех этих стен вы видите фриз, на котором изображены подвиги Геракла, вдохновляющие приезжающих сюда атлетов и служащие напоминанием о том, что, подобно Геркулесу, они должны постоянно стремиться к подвигам. Теперь, если вы последуете за мной…
Я поднял руку: — Вообще-то у меня вопрос.
Человек позади меня, пробормотавший комментарий против римлян, хмыкнул. Я болезненно переживал за свой римский акцент, но все-таки спросил: — Вы упомянули щиты, с которыми выступят гоплиты. Но меня заинтересовали позолоченные щиты, украшающие фриз, который проходит по всему храму. Для чего они и что они означают?
— Отличный вопрос! Их всего двадцать один позолоченный щит. Их подарил храму пятьдесят четыре года назад римский полководец Луций Муммий, когда посетил Олимпию после того, как подавил восстание Ахейского союза.
— После того, как он подавил последние проблески греческого сопротивления! — прошипел мужчина позади меня. Антипатр оглянулся на человека и шикнул на него.
Гид продолжил: — Были опасения, что Муммий сделает с Олимпией то же, что он сделал с Коринфом, разграбит храмы и святилища, возможно, разрушит все это священное место, но вместо этого Муммий счел нужным почтить Альтис новыми статуями Зевса и пожертвовать золотые щиты. которые сейчас украшают фриз храма.
— Отобранные у побежденных греков! — прорычал мужчина позади меня.
— В благодарность, — продолжал проводник, — город Эллис, управляющий святилищем Олимпии, воздвиг конную статую Муммия, которая стоит на почетном месте среди статуй богов и атлетов здесь, в Альтисе.
— И ее надо снести! — заявил человек позади меня, больше не понижая голоса.
— Эй, вы там! — сказал проводник. — Напоминаю, что мы собираемся войти в дом Зевса. И вы больше не будете повышать голос… вы даже вообще замолчите, как только мы войдем в храм, или я прикажу вас выгнать. Вы меня поняли?
Я обернулся, чтобы хорошенько разглядеть ворчуна. Это был мускулистый мужчина со светлыми волосами и аккуратно подстриженной бородкой, возможно, сам бывший атлет. Он тоже посмотрел на меня, потом на Антипатра, также смотревшего на него. Затем мужчина отвел глаза, что-то пробормотал и неохотное согласился.
Мы последовали за проводником вверх по ступенькам ко входу, где были открыты огромные бронзовые двери. Я остановился на мгновение, чтобы взглянуть на массивные мраморные колонны портика, а затем последовал за группой в храм.
Возможно, статуя Ифитоса и щиты гоплитов впечатлили кого-то, но я не смог о себе этого сказать, потому что, войдя в зал, я в первый раз в жизни увидел статую, занимавшую самую дальнюю нишу храма, и с этого момента я уже не о чем не мог думать кроме нее
Я забыл о своем дискомфорте от антиримских настроений, с которыми я только что столкнулся. Я зажмурился и подошел бы прямо к статуе, если бы Антипатр не схватил меня за руку. Проводник что-то бубнил, я полагаю, пересказывал все подвиги Геракла, но я его не слышал. Я с трепетом смотрел на Зевса, восседающего на троне.
В жизни бывают редкие моменты, когда разум отказывается принять то, что видят глаза, потому что увиденное просто не может существовать в том мире, каким мы его знаем; ему нет места в нашей природе, и оно как будто пришло из какого-то другого божественного мира. Мы почти всегда считаем, что разум прав, а глаза ошибаются, обманутые оптической иллюзией; но пока это перетягивание каната между разумом и глазами не разрешено, наблюдателя охватывает нечто вроде оцепенения. Так было и со мной, когда я увидел Зевса - ведь это была не просто статуя, а передо мной сидел на троне сам бог.
Наконец, проводник перестал болтать и прошел мимо меня, приглашая группу последовать за собой. С Антипатром, все еще держащим меня за руку — хорошо, потому что мне нужно было его прикосновение, чтобы удержаться, — я двинулся вперед. Каждый шаг приближал меня к богу. Он становился все больше и больше, пока я не почувствовала, что почти задыхаюсь от его присутствия. Каким бы огромным он ни был, храм едва мог его вместить. И, если бы он поднялся со своего трона, храм лишился бы крыши, а колонны разлетелись.
Тусклое освещение способствовало жуткому эффекту. Дверной проем выходил на восток, чтобы поймать лучи восходящего солнца и позволить Зевсу смотреть на стадион вдали; ближе к вечеру дневной свет, проникавший в храм, был мягким и неуверенным, дополненным жаровнями на треножниках и факелами, установленными в подсвечниках вдоль высоких галерей с обеих сторон. Длинный бассейн, находившийся прямо перед троном Зевса, отражал его облик вместе с мерцающими точками света от пламени. Бассейн добавлял еще один элемент нереальности, потому что на его поверхность была какой-то странной. Она казалась более плотной, чем вода, и по отражательной способности, была больше похожа на полированный черный мрамор. Когда мы подошли к краю бассейна и посмотрели на него сверху вниз, я понял, что он наполнен вовсе не водой, а оливковым маслом.
Голос проводника постепенно дошел до моего сознания: — Трон бога сам по себе является замечательным творением, больше и богаче всех самых величественных памятников, которые существуют во многих городах. Свирепые сфинксы образуют подлокотники кресла; их крылья изогнуты, чтобы поддерживать локти бога. Массивные стойки и бока трона покрыты изысканными картинами и скульптурами, изображающими истории о богах и героях. Даже самая маленькая часть трона не лишена украшений; каждая поверхность украшена искусно вырезанным мрамором, покрыта драгоценными металлами или инкрустирована сверкающими драгоценными камнями. Если бы Фидий не создал ничего, кроме трона Зевса, мы бы все равно сказали, что он был величайшим из всех мастеров.
— Но вот сам Зевс! Перед вами устрашающая безмятежность его лица под золотым венком на лбу, величие его широкой груди и могучих рук, элегантность золотой драпировки, ниспадающей с одного плеча и закрывающей чресла. В левой руке он держит скипетр, увенчанный золотым орлом. На правой ладони у него крылатая Ника, богиня победы. Философы говорят, что Фидий черпал вдохновение из «Илиады». «Как только Зевс кивнул головой, — говорит Гомер, — Весь Олимп затрясся!» Другие считают, что Фидий, должно быть, видел Зевса своими глазами.
— Я верю этому! — прошептал я.
— А теперь, если вы последуете за мной обратно в вестибюль, мы поднимемся на галерею, и вы увидите статую с еще более близкого расстояния.
Когда мы гуськом поднимались по узкой винтовой лестнице, мое внимание ненадолго отвлеклось от статуи. В изумлении я окинул взглядом роскошные архитектурные детали интерьера храма. Это было меньшее по размерам сооружение, чем великий храм Артемиды в Эфесе, но, тем не менее, впечатляющее. Какие поразительные богатства накопили эти греки в прежние века и какие замечательные художники и инженеры жили и творили среди них!
Когда мы подошли к галерее, я остановился, чтобы перегнуться через парапет и посмотреть вниз на длинную гладь бассейна, который при взгляде на него сверху был совершенно черным. Другая группа туристов только что вошла и с благоговением смотрела на статую.
Антипатр зашипел на меня, и я поспешил присоединиться к остальной группе в западном конце галереи. Наш проводник молчал, что казалось уместным, ибо никакие слова не могли адекватно передать ощущение такой близости к богу. Прижавшись к балюстраде, я стоял так близко к лицу Зевса Всемогущего, как только мог стоять простой смертный. Если бы бог повернул голову, мы бы взглянули друг другу в глаза. Даже если смотреть с такого близкого расстояния, детали его золотой бороды, кожи цвета слоновой кости и глаз из лазурита казались сверхъестественными. Если бы он моргнул, или со вздохом вскинул свою могучую грудь, или покачал головой, чтобы распустить золотые кудри на плечах, я бы не удивился, ибо в тот момент я не сомневался, что оболочка, созданная Фидием, действительно заполнена богом.
Я вздрогнул, потому что в мерцающем свете я уловил какое-то шевеление. Мне показалось, что Зевс собирался повернуться ко мне лицом! Я напрягся в ожидании, потому что, если бы бог заговорил, его голос наверняка был бы оглушительнее раската грома.
Затем я моргнул и понял, что мимолетное движение, которое я заметил, было иллюзией, потому что никто вокруг меня не отреагировал на него, и статуя осталась такой же, как и была. «Дурак! - Я сказал себе. Всем известно, что боги в храмах никогда не говорят вслух. Они выражают себя через оракуов, или сны, или полеты птиц, которые могут расшифровать только авгуры».
Тем не менее, когда экскурсия подошла к концу и гид повел нас обратно ко входу, я продолжал оглядываться через плечо, чувствуя на себе взгляд Зевса.
Когда мы вышли из храма и снова вышли на дневной свет, я моргнул и покачал головой, словно очнувшись ото сна. Гид казался невозмутимым. В конце концов, он проводил эту экскурсию много раз в день, и ему посчастливилось прикоснуться к статуе, чтобы помазать маслом слоновую кость. Он вручил каждому из нас небольшой деревянный диск. — Используйте его сегодня, и этот жетон позволит вам посетить мастерскую Фидия за половину обычного запрашиваемого пожертвования. В мастерской до сих пор хранятся настоящие инструменты и формы, которые использовал мастер-скульптор и его помощники.
— Пойдем быстрее, посмотрим мастерскую, Гордиан? — сказал Антипатр.
Я вздохнул, внезапно почувствовав себя измотанным. — Думаю, мне следует немного полежать и отдохнуть. Должно быть, это жара меня так докучает. Я почувствовал себя немного огорченным, потому что обычно первым утомлялся Антипатр.
— Хорошо, давай вернемся в шатер нашего хозяина. Толпа будет бодрствовать и ходить вокруг да около до захода солнца, но мы можем лечь спать и пораньше.
— Не купить ли нам немного еды у одного из продавцов, чтобы потом было что поесть?
— О, я подозреваю, что в шатре будет достаточно еды и питья в любое время, когда мы захотим. Наш хозяин может позволить себе быть щедрым.
Солнце стояло низко над горизонтом, когда мы пересекли Альтис. Статуи вокруг отбрасывали длинные тени. Одной из самых длинных было изображение воина верхом на лошади. Его римские доспехи выделяли его среди обнаженных бронзовых атлетов. Я сделал паузу, чтобы прочитать греческую надпись на пьедестале:
«В честь Луция Мумия,
главнокомандующего римской армии
Город Эллис поставил эту статую
В признание его достоинств
И доброты, которую он проявил
К городу Эллису и остальным грекам».
Я посмотрел на фигуру Муммия. Его невозмутимое лицо не выражало никаких эмоций. Одной рукой он держал поводья коня. Другая была поднята в жесте мира.
— Итак, вот она какая, статуя, о которой говорил проводник. Что вы думаете об этом, учитель? — Я повернул голову и увидел, что Антипатр быстро ушел вперед. Я поспешил его догнать.
* * *
Вернувшись в нашу комнатку, я упал на свою койку и сразу уснул.
Посреди ночи я проснулся от потребности помочиться. Спотыкаясь, я выбрался из откидной двери, все еще в полусонном состоянии, и направился к ближайшей траншеи, специально вырытой для этой цели. Луна была почти полной, заливая долину тусклым белым светом и отбрасывая резкие черные тени. Не все еще спали; сквозь общую тишину я слышал отголоски застольных песен и обрывки далеких разговоров, кое-где видел зарево нескольких еще горящих костров.
Я вернулся в шатер, поднял откидную створку в нашу комнатку и уже собирался нырнуть внутрь, когда услышал голос, доносящийся откуда-то из шатра.
— С ним нужно что-то делать, и в ближайшее время! — Говорящий, казалось, повысил голос от внезапного всплеска эмоций. Он показался мне странно знакомым. Кто-то ответил ему, но гораздо тише, еле слышно.
Первый человек заговорил снова. — Говоришь, безвредный? Это вряд ли! Этот парень опасен, говорю тебе. Смертельно опасен! Я думаю, что он шпион римлян.
За этим последовал еще один приглушенный ответ, а затем снова заговорил первый мужчина. Его голос был до боли знакомым. — Шпион он или нет, он все равно может разоблачить нас как агентов Митридата. Сидонец должен умереть!
При этих словах я окончательно проснулся. Мало того, что Антипатра узнали, так еще и кто-то говорил о его убийстве — кто-то в том самом шатре, где мы ночевали!
Я нырнул под откидную створку. В маленькой комнатке было так темно, что я едва мог различить фигуру Антипатра на койке, по-видимому, крепко спящего. Но когда я потянулся, чтобы разбудить его, то, что я принял за его плечо, оказалось всего лишь подушкой и несколькими складками одеяла.
— Учитель? — прошептал я.
Антипатр ушел.
Я стоял как вкопанный в тишине и слушал. Я больше не слышал других в павильоне. Они слышали мой шепот? Я подумывал попытаться найти путь через лабиринт створок и перегородок, чтобы противостоять им — кем бы они ни были, — но решил, что это было бы безумием. Если они думали, что Антипатр был римским шпионом, то они знали, что я его попутчик, и наверняка собирались убить и меня. О чем думал Антипатр, когда устраивал нам ночлег в шатре, полном агентов понтийского царя?
«Но где же Антипатр?»
Я не мог оставаться в шатре. Не было смысла и звать Антипатра, будить других и привлекать внимание к себе. Я вышел из нашей спальни и под ярким лунным светом пробрался мимо небольших палаток поблизости и нескольких мужчин, спящих под открытым небом на одеялах. По счастливой случайности я нашел свободное место под оливковым деревом. Усевшись спиной к стволу, спрятанный среди глубоких лунных теней, я мог ясно видеть откидную створку, ведущую к нашим покоям. Я стал ждать Антипатра, считая, что он обязательно вскоре вернется. Может быть, он, как и я, ушел по нужде или, не сумев заснуть, отправился на ночную прогулку. Я дождусь его возвращения и остановлю его до того, как он войдет в шатер, где кто-то, возможно, даже наш хозяин, замышлял его убить.
Я недооценил силу Сомнуса, или Гипноса, как греки называют бога сна. Хотя я боролся с собой, чтобы держать глаза открытыми, сила, более могущественная, чем моя, продолжала закрывать их, и следующее, что я осознал, кто-то тряс меня, чтобы разбудить. Я открыл глаза и вздрогнул, увидев присевшего рядом со мной незнакомца с повязкой на глазу и горбатым носом, а потом понял, что это Антипатр.
— Учитель! Вы в порядке?
— Конечно! А ты, Гордиан? Почему ты не спишь в шатре?
В мягком полумраке рассвета люди вокруг уже просыпались и начали шевелиться. С перерывами, так как я еще не совсем проснулся, я пытался объяснить ему то, что услышал ночью.
Антипатр долго молчал, потом покачал головой: — Это был сон, Гордиан. То, что ты слышал, это происходило во сне.
Я покачал головой: — Нет, учитель, я бодрствовал так же как бодрствую и сейчас.
Он поднял бровь: — Да, ты до сих пор еще в полусне. Возможно, ты что-то и слышал, , но я уверен, что ты неправильно все понял.
— Нет, учитель, я абсолютно уверен…
Но был ли я так уж уверен? Накануне я был уверен, что Зевс собирается заговорить со мной, и это было иллюзией. Внезапно события ночи показались туманными и нереальными. — Но где вы были прошлой ночью, Учитель? Куда вы уходили?
Он улыбнулся: — В палатке было слишком жарко и душно и я не мог уснуть. Как и ты, я нашел местечко снаружи и спал как убитый. А теперь просыпайся, соня! Давай перекусим в шатре нашего хозяина.
— Вы что не поняли? Они могут вас отравить!
— Гордиан, твои опасения беспочвенны, уверяю тебя. Но если хочешь, мы можем купить завтрак у торговца по дороге в Булевтерион.
— Куда, куда?
— К зданию в котором атлеты принесут торжественную присягу. Все они должны пообещать перед статуей Зевса, сжимающего молнии, честно соревноваться, повиноваться судьям, не брать взяток и не прибегать к магии. Они делают это небольшими группами, а затем выходят, чтобы их приветствовала толпа. Это прекрасный шанс увидеть всех атлетов вблизи.
— Разве мы не видели их всех вчера, в торжественном марше?
Антипатр закатил глаза, затем, не говоря больше ни слова, встал и пошел прочь. Я последовал за ним, немного спотыкаясь, потому что еще не совсем отошел от сна.
У Булевтериона уже собралась толпа, но что-то было не так. Едва мы прибыли, как к Антипатру обратился совершенно незнакомый человек и спросил: — Правда ли, что говорят люди?
— Что именно?
— Что Протофану Магнесийскому сегодня утром не разрешат принять присягу, а значит, он не сможет соревноваться в панкратионе!
— Но почему?
— Потому что вчера он поднял руку на этого циника. Если бы Протофан не тронул старого дурака, не было бы проблемы. Но из-за того, что он жестоко обращался с философом и из-за того, что инцидент произошел на стене ограждения Альтиса, судьи думают, что Протофан, возможно, нарушил какой-то священный закон или что-то в этом роде.
— Что за нелепость! — сказал другой мужчина. — Протофан сделал только то, что мы все желали сделать.
— Но ему не следовало трогать философа, — сказал другой, благочестиво покачивая указательным пальцем.
— Говорят, что все теперь зависит от Симмия Циника, — сказал другой.
— Как это? — спросил Антипатр.
— Кажется, на самом деле, никто из судей не видел, что произошло так как, они в это время забежали слишком далеко вперед. Итак, они вызвали Симмия для дачи показаний. Если он появится сегодня утром и скажет, что Протофан поднял на него руку на вершине стены Альтиса, то для Протофана все кончено. Четыре года тренировок и его шанс на славу исчезнут как дым! И все из-за этого.
— А если циник не появится? — сказал Антипатр.
— Тогда, возможно, Протофан все-таки сможет принести клятву. Сомневаюсь, что кто-либо из других атлетов будет свидетельствовать против него, также, как и кто-нибудь из зрителей.
Возникло внезапное волнение. Толпа расступилась перед проходившим в скромном хитоне Протофаном. Мужчины аплодировали и выкрикивали приветствия. Некоторые бросились вперед, чтобы поддержать его похлопыванием по плечу. Молодой человек, который накануне был таким буйным, сегодня утром показался совсем другим. С мрачным, но решительным видом Протофан поднялся по ступеням к Булевтериону, но двое судей в пурпурных мантиях выступили вперед и своими раздвоенными жезлами преградили ему путь.
— Ты знаешь обвинение против тебя, Протофан, — сказал один.
Атлет открыл было рот, чтобы заговорить, но передумал. Проявление неуважения к судьям лишило бы его права участвовать в соревнованиях точно так же, как и проявление нечестности. Он тяжело сглотнул и спросил низким голосом. — И когда все это решится?
— Думаю, скоро, — сказал судья. — А вот и циник.
Люди расступились, уступая место Симмию, который только что появился с края толпы. Циник, как обычно, выставлял себя напоказ, шатаясь, как пьяный, одной рукой хватаясь за горло, а другой делая умоляющий жест.
— Что он этим хочет сказать? — с отвращением произнес один из зрителей.
— Он издевается над Протофаном, поднимает правую руку, как это делают бойцы в панкратионе, когда признают поражение! Как нагло со стороны циника так высмеивать молодого человека, ведь он вот-вот разрушит его жизнь!
Симмий, пошатываясь, направился прямо ко мне и Антипатру, подойдя так близко, что я отшатнулся назад. В это время, я услышал, как он крикнул тонким, хриплым голосом: — Дайте мне воды! Так хочется пить!
— Он не разыгрывает нас, — сказал я Антипатру. — С ним действительно что-то не так.
На ступенях Булевтерия, прямо перед Протофаном и судьями, Симмий рухнул на землю. Он размахивал своими костлявыми руками и ногами и крутил головой. — Воды! Дайте мне воды! О, боги, так хочется пить!
После последней отвратительной конвульсии Симмий перевернулся лицом вниз, растопырив конечности, и больше не двигался. Циник был мертв. Его правая рука была вытянута над головой, так что скрюченный указательный палец, казалось, указывал прямо на Протофана.
Событие было таким неожиданным и таким странным, что долгое время никто не шевелился и все молчали. Затем кто-то закричал: — Это Протофан его убил!
Поднялся сильный переполох, когда люди двинулись вперед, приблизившись к мертвому цинику так близко, как только могли. Судьи взяли на себя ответственность, отгонять толпу раздвоенными жезлами. Протофан стоял на месте с ошарашенным видом.
Подталкиваемый теми, кто стоял позади меня, я оказался впереди, очень близко к трупу. Из Булевтериона появились новые судьи. Один из них ткнул в меня своим жезлом и велел отступить. Я натужно отступал от толпы, которая двинулась вперед. Опасаясь, что могу наступить на труп, я взглянул на мертвого циника. Указательный палец, указывающий на Протофана, был перепачкан кровью. Присмотревшись к пальцу, я увидел две колотые ранки.
— Он отравлен! Циника должно быть отравили! — закричал кто-то.
— Позор, Протофан! Зачем ты это сделал? — крикнул другой.
— Мы все знаем, зачем, — сказал кто-то третий. — Но убийство, Протофан? Ни один человек не может совершить такое бесстыдное преступление и рассчитывать на участие в Играх Зевса.
Оказывается, что Протофана могли тут же судить, если не олимпийские судья, то судом собравшейся толпы. Люди сразу же предположили, что именно он виновен в смерти циника.
— Позор! — крикнул человек позади меня. Я почувствовал дрожь, узнав голос. Это был тот же самый голос, который презрительно бормотал о Муммии и римлянах, стоя позади меня в храме Зевса. Я нахмурился, потому что его голос был мне знаком и по другой причине...
Я обернулся и заметил крикуна в толпе, узнав его по мускулистым плечам и светлой бороде. В одной руке он держал мешок из толстой кожи, туго перетянутый сверху веревкой.
— Но как Протофану это удалось? — спросил кто-то.
— Должно быть, обманом заставил старого дурака что-нибудь съесть, — ответил другой.
— Или, скорее, что-то выпить!
— Циник не был отравлен, — сказал я.
— Что ты хочешь сказать? — Судья, который ткнул меня, теперь посмотрел на меня и наморщил лоб. — Говори, молодой человек!
Я прочистил горло. — Симмий не был отравлен. Во всяком случае, не тем, что он ел или выпил.
— Тогда что его убило? — спросил судья.
— Змея.
Это вызвало новый переполох в толпе.
—Среди нас разгуливала смертоносная змея?
— Посмотрите, — сказал я, — на его палец. Его укусила змея. Даже отсюда я вижу следы.
Некоторые из судей нагнулись, чтобы осмотреть раны на указательном пальце Симмия.
— Он жаловался на ужасную жажду, — сказал я. — Мой отец… (Я собирался сказать им, что мой отец еще в Риме научил меня всему, что нужно было знать о змеиных ядах и их действии, обращении со змеями, извлечении их яда, но какое им дело до этого?) Вероятно, его укусила змея дипса. Яд дипсы вызывает ужасную жажду, затем судороги, а затем смерть, и все это в считанные секунды.
— Я думаю, что этот молодой человек, возможно, прав, — сказал один из судей, осматривавших раны. — Но я не уверен, что это оправдывает Протофана. Как удобно, что циник умер как раз в тот момент, когда он собирался давать показания перед судьями? Где эта змея и как она здесь оказалась? Если Протофан совершил это не сам, возможно, он уговорил кого-нибудь своего друга…
— Змея была доставлена в Олимпию не каким-нибудь другом Протофана, — сказал я, — а агентом, работавшим на чужеземного царя, — человеком, привыкшим возить с собой яды и другое оружие для убийства людей. Этот человек замышлял убить Симмия Сидонского, по крайней мере, еще прошлой ночью; Я знаю это, потому что слышал его разговор. Он стоит прямо перед вами. — Я указал на человека со светлой бородкой. — Но, каким обманом он заставил Симмия залезть в мешок, который у него до сих пор с ним, остается только догадываться.
Толпа отступила от человека, который бросил на меня ядовитый взгляд.
— Эй, ты! — воскликнул один из судей. — Что у тебя в этом мешке?
Мужчина криво улыбнулся: — Точно так же спросил и циник, когда я сказал ему, что в нем подарок для него. Посмотри, если хочешь! — крикнул он, развязывая веревку и швыряя мешок перед собой. Змея длиной с мою руку пролетела по воздуху и шлепнулась на ступеньки недалеко от тела Симмия. Шипя и яростно извиваясь, змеюга заметалась то в одну, то в другую сторону.
Толпа запаниковала. Люди закричали и, спотыкаясь друг о друга, в безумном порыве пробовали убежать.
Я выхватил жезл у ближайшей судьи, который протестующе вскрикнул. Не обращая на него внимания, я шагнул к змее и прижал ее раздвоенным концом к близко посаженным шипам, так что она оказалось в ловушке чуть ниже головы и не могла вырваться, как бы яростно ни извивалась и не корчилась.
Затем я взял змею за голову и поднял ее вверх: — Кто-нибудь, разрежьте ее пополам! — закричал я
Мужчины смотрели друг на друга в беспомощном замешательстве. В Олимпии не разрешалось носить оружие.
Протофан сбежал по ступеням. Он схватил змею обеими руками и разорвал ее надвое, затем бросил извивающиеся останки на землю и затоптал их.
Онемевшая толпа долго молчала. Затем поднялось ликование, прославляя Протофана, а не меня.
Во всей этой суматохе убийца скрылся.
* * *
Принеся клятву, атлеты отправились в рощу Альтиса, чтобы сделать подношения на алтарях различных богов в рамках подготовки к своим соревнованиям. Толпа двинулась к богато украшенному мраморному сооружению под названием Колоннада Эха, где глашатаи и трубачи Игр состязались, кто дольше удержит ноту или пошлет большее звучание эха вверх и вниз по колоннаде. Эта традиция продолжалась сотни лет и оказалась более увлекательной, чем я ожидал.
Состязание только закончилось, когда я увидел знакомую фигуру, идущую к нам. Это был Протофан. Его широкое красивое лицо осветилось улыбкой.
— Ты тот, кто поймал змею, верно?
— Я. Рад, что заметил. За то, что я сделал тем утром, я ожидал какого-нибудь признания, возможно, даже награды, но все, что я получил, это завистливое ворчание одного из судей, когда я вернул его раздвоенный жезл.
— Ты римлянин? — спросил Протофан, уловив мой акцент.
— Да. Меня зовут Гордиан.
Он кивнул: — Ты знаешь, они позволили мне принять присягу. Я точно выиграю панкратион! — Увидев его так близко, я понял, что Протофан выше меня на голову и вдвое шире. — Но я все еще не понимаю. Для чего этот человек со змеей убил циника?
— Потому что он был агентом Митридата, — сказал я. — Он приехал сюда не для того, чтобы наслаждаться Играми, а для того, чтобы преследовать свои собственные цели. И он посчитал, что Симмий был римским шпионом, который мог его разоблачить.
— Этот старый пустозвон? — Протофан рассмеялся.
— А, кто может быть лучшим шпионом, чем человек, которого меньше всего подозревают? — произнес Антипатр.
— Возможно, — сказал Протофан. — Но мне казалось, что шпион всегда будет держать голову опущенной и не привлекать к себе внимания.
-- Или наоборот, -- сказал Антипатр.
— Жаль, что убийца скрылся. Судьи могли бы вытянуть из него правду, я уверен. Но при чем здесь шпионы, агенты и тому подобное? Все приходят в Олимпию с миром. В этом весь смысл.
— Напротив, молодой человек, Олимпия всегда была очагом интриг, — сказал Антипатр. — Это крупнейшее собрание в греческом мире. Когда так много народа встречаются в одном месте, в том числе и некоторые из самых богатых и влиятельных людей мира, всегда происходит нечто большее, чем кажется на первый взгляд, включая шпионаж. Уверяю вас, в Олимпии вынашивается множество замыслов, не имеющих никакого отношения к атлетике.
Протофан покачал головой. Политика его не интересовала: — Ну, я просто хотел поздороваться и поблагодарить тебя за то, что ты поймал эту змею. Если бы у них были соревнования на быстроту рефлексов, тебе не было бы равных, Гордиан! Когда я выиграю панкратион, я тебя не забуду.
Протофан ушел. Антипатр вздохнул. — Какой приятный молодой человек. Я надеюсь, что он победит.
— В любом случае, он нашел способ выразить мне благодарность. — сказал я.
— Ну что, перед дневными событиями вернемся в свои покои перекусить?
— Как так! Вы, что хотите вернуться обратно в шатер Экзагентуса, учитель.
— А почему бы и нет?
— Потому что этот человек, убийца! Если не хуже.
— Почему ты так говоришь, Гордиан?
— Из-за того, что я подслушал прошлой ночью.
— Ты говорил, что слышали, как блондин настаивал на том, чтобы «сидонца» убили. Ты подумал, что он имел в виду меня, но, как ты позднее понял, на самом деле он имел в виду Симмия. Но если я тебя правильно понял, ты не ясно услышал того другого говорящего, который мог быть или не быть нашим хозяином, и который, похоже, не соглашался с убийцей.
— Совершенно верно, — сказал я. — Но кто-то в этом шатре наверняка является агентом Митридата. «Он может разоблачить нас как агентов Митридата», так сказал тот человек со змеей.
— Даже если так, тогда чего нам его бояться?
— Я разоблачил убийцу! Возможно, я разрушил заговор, который они вынашивали. Что, если они захотят отомстить?
Антипатр улыбнулся: — Гордиан, ты разоблачил убийцу. Убийцы расходный материал. Если ты опасаетесь, что стал мишенью для возмездия царя Понта, я думаю, ты даешь волю своему воображению. Теперь вернемся в шатер. Если наш хозяин там, я вас познакомлю. Уверяю тебя, Экзагентус довольно приятный человек. И он по праву славится тем, что накрывает роскошные столы. Не знаю, как у тебя, а у меня сегодняшние утренние события пробудили аппетит.
* * *
Из многочисленных событий, которые мы посетили за пять дней Олимпиады, мои воспоминания размылись. Мы увидели гонки на колесницах, скачки на лошадях, а также забег гоплитов в доспехах, громоздкое, лязгающее зрелище, которое показалось мне скорее комичным, чем страшным. Было что-то под названием пятиборье, которое включало в себя метание диска и копья, а также прыжки, бег и борьбу. Я утомился просто смотреть на это. Среди финальных мероприятий были поединки по борьбе, кулачному бою и брутальному панкратиону. Помимо этих официальных мероприятий, были показательные соревнования для мальчиков, еще не достигших возраста, чтобы посостязаться, а по вечерам было много питья и пиршеств, включая заклание сотни волов на Большом алтаре Зевса перед его храмом.
Антипатр настаивал на том, чтобы посетить все мероприятия, и все они ему очень нравились. Его восторг от панкратиона показался мне особенно ироничным. Этот человек, посвятивший свою жизнь сочинению прекрасных стихов, стремящийся передать словами самые тонкие чувства и неуловимые состояния ума, превратился в кричащего, топающего ногами, ревущего маньяка вместе со своими собратьями-греками при виде двух мужчины валяющихся в грязи, бьющих друг друга по лицу кулаками и кусая друг друга за самые нежные места. Панкратион позволял даже душить, и во время одного из первых поединков Протофана мне показалось, что мы вот-вот увидим, как он на наших глазах задушит своего противника до смерти. При виде ярко-красного лица бедняги, высунутого языка и выпученных глаз слезы радости потекли по щекам Антипатра.
Глядя на поведение Антипатра на олимпиаде, я понял, что, хотя я знал его большую часть своей жизни, мой старый учитель в некотором роде оставался для меня загадкой.
Когда со всеми ударами, тычками, хрустом костей, сгибанием рук и общим беспределом, наконец, было покончено, Протофан вышел победителем в панкратионе. Его лицо было окровавлено, один глаз опух, и все тело было покрыто царапинами и синяками, но его улыбка была ярче, чем когда-либо, когда он принимал венок победителя за свои вторые Игры, ведь он не только выиграл панкратион, но и схватку по борьбе, подвиг, который взволновал Антипатра.
— Геркулес был первым, кто выиграл и в борьбе, и в панкратионе, — говорил он, — и за все сотни лет, прошедших с тех пор, только трое других сделали то же самое. Теперь Протофан — четвертый. Его слава переживет всех нас!
— Даже слава Антипатра Сидонского, учитель?
Антипатр вздохнул: — Что такое достижение простого поэта по сравнению с достижением олимпийского победителя?
К его чести, Протофан был великодушен в победе. После церемонии закрытия и процессии, в которой победителей осыпали листьями, он отыскал меня в толпе.
— Гордиан! Что ты думаешь об Играх?
— Изнурительно, — сказал я.
— Верно! Но для тех из нас, кто выигрывает, это стоит огромных усилий.
— Я уверен. Но можно я буду откровенен? Так называемый дух Игр ускользает от меня. Вокруг идеалов спортивного мастерства, дисциплины, благочестия и честной игры поднимается столько шума, а сами состязания кажутся мне потными, лихорадочными, жестокими и бессмысленными. То, что преподносится в виде почестей спорта, на самом деле бурлит политикой и интригами; мы даже стали свидетелями убийства! И негласное напряжение между греческой гордостью и римской гегемонией бросает тень на все. Это заставляет меня задуматься о временах, в которые мы живем по принципу ... «O tempora! О нравы!» — как говорит мой отец на нашей родной латыни.
Протофан непонимающе посмотрел на меня. Где-то по дороге я его потерял.
— Полагаю, ты сейчас отправишься на банкет победителей, — сказал Антипатр, вздыхая при мысли о том, что все победители соберутся вместе, а он этого не увидит.
— Да, и какой это будет праздник! Но прежде чем я уйду, я хотел погасить долг.
— Долг? Какой долг? — спросил я.
— Тебе, Гордиан. Если бы меня обвинили в смерти циника, мне бы никогда не разрешили принести присягу. И ты позаботился об этом! Отцы города Магнезии обещали быть очень щедрыми ко мне, вдвойне щедрыми, так как я привезу домой не один, а два олимпийских венка. Он протянул кожаный мешочек. — Это деньги, которые я привез с собой, но теперь они мне не понадобятся: богачи будут драться друг с другом за то, чтобы обеспечить меня жильем и оплатить обеды на всем моем пути домой. Поэтому я хочу, чтобы ты взял их.
И он сунул мне в руки довольно тяжелый мешок с деньгами.
— Но я не могу…
— Не скромничай, Гордиан. Цинизм в этой жизни никуда не годится, равно как и скромность. Но если ты прислушаешься к моему совету, ты пожертвуешь любую часть, которую сможешь себе позволить, храму Зевса. Это Зевс делает все возможным. Зевс дал мне победу, и я не сомневаюсь, что именно Зевс открыл тебе глаза на правду о смерти циника. А теперь мне пора идти. Счастливых вам путешествий! Если ты когда-нибудь будешь в Магнезии, найди меня.
— Какой отличный парень! — прошептал Антипатр, глядя, как он уходит. — И как тебе повезло, Гордиан. Ты должен прислушаться к его совету и пожертвовать каждую драхму Зевсу.
Я нахмурился: — Возможно, большую часть, но уж точно не все драхмы.
— Но на что бы ты их потратил? Я видел тебя на рынке. Тебе нет дела до всех безделушек и сувениров, которые там продаются.
— Ну, я, вообще то, присмотрел парочку подходящих вещиц, — сказал я, вспомнив блондина и брюнетку, которые неторопливо проходили мимо в наш первый день, высокие, как амазонки, и одетые в хитоны, тоньше, чем паутина. Я задался вопросом, а до сих пор ли они в Олимпии.
В нашем путешествии, с целью увидеть Семь Чудес, мы с Антипатром повидали еще много всего на своем пути. Как поэт да еще и грек Антипатр хотел отдать дань уважения своим великим предшественникам, поэтому мы остановились на Лесбосе, чтобы посетить гробницу Сафо, и на Иосе, чтобы увидеть, где похоронен Гомер. (Если бы мы захотели увидеть, где родился Гомер, нам пришлось бы останавливаться почти на каждом острове в Эгейском море, поскольку почти все они претендовали на эту честь.)
Мы видели много замечательных мест и вещей. Ни одно из них не могло сравниться с Семью Чудесами, хотя некоторые были близки. Парфенон в Афинах тоже, безусловно, был чудом, как и статуя Афины из хриселефантина работы Фидия; но, увидев храм Артемиды в Эфесе и статую Фидия Зевса в Олимпии, я понял, почему их не было в списке..
Мы остановились на острове Делос, чтобы увидеть Кератонский алтарь, который, по некоторым утверждениям, следовало причислить к чудесам. Название жертвенника происходит от греческого «kerata», — рога, потому что он полностью сделан из рогов, искусно соединенных вместе без какого-либо связывания самим Аполлоном, который использовал рога оленей, убитых его сестрой Артемидой. Конечно, алтарь представлял собой поразительное зрелище, но посещение было неприятным. Под властью римлян Делос стал одним из крупнейших невольничьих рынков в мире, местом страданий и неприятных запахов. Люди приходили на Делос за покупками тысяч рабов, а не восхищаться алтарем Аполлона.
Из многих мест, которые мы посетили, кроме Семи Чудес, одно особенно запомнилось мне: руины Коринфа.
Посмотрев Игры в Олимпии, мы наняли возницу с повозкой, запряженную мулом, и направились на восток по дороге, пересекающей Пелопоннес, этот обширный полуостров, который был бы островом, если бы не узкая полоска земли, соединяющая его с материк. Дорога была извилистой, огибая горы и проходя через расщелины в пересеченной местности. Наконец, к концу долгого пути, Антипатр сказал мне, что мы приближаемся к перешейку.
— В самом узком месте перешеек имеет ширину менее четырех миль, — сказал он. — Молодой парень вроде тебя, Гордиан, мог бы легко пройти от Коринфского залива на севере до Эгинского на юге и обратно за один день, даже успев неторопливо пообедать в дороге, которая на перешейке соединяет обе части Греции.
— Маршрут, безусловно, популярен, — сказал я. С тех пор как мы покинули Олимпию, нас постоянно обгоняли более быстрые экипажи и путешественники на лошадях.
— Да, — сказал Антипатр, — между городами материка - Афинами, Фивами и остальными, и городами Пелопоннеса, такими как Спарта и Аргос, всегда много въездов и выездов. Но движение сейчас здесь особенно интенсивно, и особенно в восточном направлении, так как Игры в Олимпии только что закончились и все атлеты, и зрители, хлынувшие на Пелопоннес с материка, теперь снова направляются домой. А по суше, это единственный путь.
Извилистая дорога повернула на север, огибая слева от нас крутой пик, выступавший из-под земли, как выступ отвесной скалы. Когда дорога поднялась на вершину холма, я вдруг увидел прямо перед собой Коринфский залив, и в то же время, довольно далеко справа от нас, я впервые увидел Эгинский залив, мерцающий серебром за длинной синей полосой холмистого хребта.
— Учитывая, что оба залива расположены так близко по обе стороны, а эта дорога — единственный путь с запада на восток, я думаю, это идеальное место для города, — сказал я.
Я очень гордился этим проницательным наблюдением и ожидал, что мой старый наставник вознаградит меня улыбкой. Вместо этого Антипатр нахмурился. — Гордиан! Ты все забыл из географии, которой я тебя учил? Разве ты не понял, где мы?
Мне было восемнадцать лет, и я уже считался мужчиной, но у Антипатра была такая манера говорить, что я снова почувствовал себя мальчиком.
Он покачал головой: — Пятьдесят четыре года назад во славу Рима Луций Муммий полностью уничтожил город Коринф и его жителей. А ты, римлянин, даже не знаешь, где был город Коринф! Ты хоть бы карту вспомнил?
— Конечно, я помню, — возразил я. — Если это Коринфский залив, на севере… и эта извилистая дорога в конце концов приведет нас к Коринфскому перешейку, вон там… тогда…— Я посмотрел на отвесный пик слева от нас. — Вы хотите сказать, что, укрепленная гора над древним городом, это Акрокоринф? — Я прищурился. — Теперь, когда я присмотрелся, я вижу там руины того, что могло быть стенами. И это значит, что город должно быть находился там, у подножия того отвесного утеса.
Наконец, я увидел то, что было на виду, но ускользнуло от моего невнимательного взгляда, - отдаленное нагромождение камней и земляных насыпей - все, что осталось от некогда гордого города Коринфа. Меня захлестнуло любопытство, но развалины находились на значительном расстоянии от дороги, а поздний летний день подходил к концу. Повозка и мулы отбрасывали длинные тени на высокую сухую траву. Антипатр наклонился вперед, чтобы поговорить с кучером.
— Есть ли тут поблизости место, где мы могли бы переночевать?
Кучер повернул голову и посмотрел на Антипатра, как на сумасшедшего: — Здесь, так близко к руинам? Конечно нет! Римляне не позволяют поставить даже овощную лавку в миле от древних стен, не говоря уже о гостинице. Кроме того, это место…
— Что ты хотел сказать? — спросил Антипатр. — Продолжай.
— Здесь полно привидений! — Мужчина понизил голос до хриплого шепота. — И я это точно знаю! Я боюсь проезжать здесь каждый раз, когда совершаю такую поездку.
— Тем не менее я намерен поближе рассмотреть руины, — сказал Антипатр.
Возница щелкнул поводьями и погнал мулов быстрее: — Тогда вы сделаете это без меня. Говорю вам что впереди есть дорога, которая уходит налево. Она приведет нас к набережной, к старому порту Лехея. Там стоит римский гарнизон. Солдаты охраняют несколько доков и складов для использования военных нужд. В городке всего несколько лавок и бордель, обслуживающий солдат, но есть и небольшая гостиница с таверной. Вы с молодым римлянином можете там переночевать.
— Где ты будешь спать? — спросил я.
— Мне хватит и кучи соломы в конюшне, — ответил возница.
-- После посещения борделя, несомненно, -- прошептал Антипатр.
— А завтра утром, — продолжал кучер, — если вы все еще захотите посетить руины, я вас сюда подброшу. Вы можете осмотреть это место средь бела дня, а потом я вернусь и заберу вас до наступления темноты.
Когда дорога пошла вниз, мы увидели перед собой Коринфский залив, широкую полосу золотистой глади, освещенную закатным солнцем. В конце концов, старый порт появился как силуэт мешанины крыш на фоне мерцающей воды. Когда мы подъехали ближе, силуэт превратился в ветхие постройки. Гостиница была первым зданием, которое мы увидели. Это было скромное место, но после долгого дня в повозке я был рад и такому. Людей вокруг не было. Когда повозка остановилась, несколько собак, лежащих на пыльной улице, встрепенулись и апатично завиляли хвостами, выглядя измученными дневной жарой, но слишком голодными, чтобы упустить возможность попросить подачку. Возница прогнал их и вошел внутрь, чтобы договориться о нас.
Я огляделся, но особо смотреть было не на что. В этом месте царила меланхолическая, пустынная атмосфера. Все близлежащие постройки пришли в упадок. Стены обрушились, крыши провалились.
— Подумать только, Лехей когда-то был одним из самых оживленных портов во всей Греции! — вздохнул Антипатр. — А, порт на другой стороне перешейка, вероятно, тоже такой же заброшенный.
— Но если расположение здесь такое идеальное, почему римляне не восстановят порты и не попытаются получить прибыли?
— Спроси римский сенат! Я подозреваю, это потому, что они все завидуют друг другу. Никто из них не желает вручать полномочия на восстановление порта другому сенатору - они не могут смириться, если соперник разбогатеет на таком прибыльном подряде. Так что никто ничего не делает.
— Но возница говорит, что там стоит римский гарнизон.
— Да, они размещены здесь не для обслуживания порта, а для того, чтобы никто не мог им пользоваться! Из-за того, что осмелился бросить вызов Риму, был разрушен один из самых красивых городов греческого мира, а из-за того, что завоеватели ссорятся между собой, порты древнего Коринфа вынуждены гнить.
Я никогда не слышал, чтобы Антипатр выражал такое яростное презрение к Риму. Пока я рос, он делал все возможное, чтобы научить меня греческому языку и привить мне уважение к греческой культуре, но в отношении недавней истории, особенно в отношении завоевания Греции Римом, он всегда был осторожен.
Возница вернулся с плохими новостями: в гостинице не было мест.
— Как же так! Но так не пойдет, — заявил Антипатр. — Я сам поговорю с трактирщиком.
Я помог ему слезть с тележки и последовал за ним внутрь.
Трактирщиком был не местный житель, а уволенный римский центурион по имени Гней, который много лет служил в римском гарнизоне, прежде чем уйти в отставку и начать управлять маленькой гостиницей и таверной. Он объяснил, что предыдущая группа прибыла раньше нас и заняла все четыре комнаты.
— Все комнаты? И кто эти люди? — спросил Антипатр, перейдя на латынь, услышав грубый греческий от трактирщика.
— Несколько римских путешественников только что прибыла из Олимпии. Они говорят, что хотят остаться здесь на некоторое время и взглянуть на руины на холме. Сейчас они в таверне, пьют вино и закусывают. — Трактирщик кивнул в сторону соседней комнаты, откуда до меня доносились приглушенные разговоры и случайный смех.
Антипатр посмотрел на него. — Взглянуть на старые руины, говоришь? А ты хоть знаешь, что у города когда-то было имя: Коринф. А теперь, почему бы тебе не попросить других своих гостей слегка потесниться и освободить для нас комнату?
Трактирщик нахмурился и пробормотал себе под нос: — Безумный старый грек!
— Что ты сказал? — спросил Антипатр.
— Да, повтори то, что ты только что сказал, — потребовал я.
Трактирщик впервые внимательно посмотрел на меня. Его взгляд остановился на железном кольце на моей правой руке.
— Ты римлянин? — спросил он.
— Да!
— Но, выглядишь недостаточно взрослым для кольца гражданина.
— Мне уже восемнадцать.
Он кивнул: — Ну, это другое дело. Почему ты путешествуешь с этим старым греком?
— Зотик мой наставник с тех пор, когда я был еще мальчиком, — сказал я. — Но это не твое дело.
— Если, кто-то останется под моей крышей, это уже мое дело, молодой человек, — сказал трактирщик с ноткой в голосе, которая напомнила мне, что когда-то он был римским центурионом, привыкшим отдавать приказы. — Но мне нравится твоя настырность. Вот что я тебе скажу: я попробую сделать то, что предлагает твой наставник-грек, и поговорю с остальными гостями. Они кажутся разумными людьми. Может быть, я все-таки смогу предоставить вам комнату.
Он вошел в таверну и через несколько мгновений вернулся в сопровождении крупного мужчины с вьющимися рыжими волосами и окладистой бородой. Нас представили. Римлянина звали Тит Туллий.
— Наш хозяин сказал мне, что вы ищете комнату, — сказал он. — А я-то думал, что гостиница будет в нашем полном распоряжении. Я удивлен, что кому-то еще удалось найти это место, оно так далеко от дороги. Только что из Олимпии, не так ли?
— Да, — сказал я.
— Первый раз на Играх? Да, и мы тоже. Неплохие соревнования, не так ли? Вы видели беговые дорожки? бегун Эудамос заставил соперников наглотаться пыли. А панкратион? Протофан вышел победителем!
— Так ты отдаешь нам одну из комнат или нет? — резко спросил Антипатр.
— Сейчас все решим, — сказал Туллий, — в любом случае, еще слишком рано ложиться спать. Присоединяйтесь к нам в таверне, выпьем вместе.
— Я стар, и я устал, и мне нужно прилечь, — извиняясь, сказал Антипатр.
— Ну, почему ты не сказал об этом раньше? Да, конечно, забирайте одну из наших комнат. Мы как-нибудь разместимся. Мы собирались устроиться по трое в комнатах, но, я полагаю, мы легко сможем расположиться и по четверо.
— Вас двенадцать человек? — спросил я. — Вы все вместе были на Играх?
— Конечно! Теперь мы хотим осмотреть еще кое-какие достопримечательностей здесь, на Пелопоннесе, прежде чем вернуться в Рим. Я настоял на посещении руин Коринфа. Остальные считают, что это будет скучно, но я заверил их, что оно того стоит.
— Мы тоже собирались осмотреть руины, — сказал я. Я повернулся к Антипатру, но он уже поднимался по лестнице. Трактирщик последовал за ним, звеня ключами в руке.
Туллий улыбнулся: — Тогда в таверне будем только мы, римляне. Здесь моя компания плюс несколько дежурных солдат из гарнизона. Давай, Гордиан, присоединяйся к нам.
Я с радостью согласился, подумав, что чашка или две вина помогут успокоить мои затекшие от путешествия конечности.
Компания Туллия состояла исключительно из мужчин. Я был самым молодым в комнате, хотя некоторые солдаты были ненамного старше. Их обслуживала одинокая служанка. Она не была ни молода, ни красива, и по ее грубым манерам я решил, что она была местной свободнорожденной женщиной, а не рабыней.
— Исмена! — окликнул ее по имени Туллий. — Принеси чашку для моего юного друга.
Она бросила на него кислый взгляд, но взяла деревянную чашку, сунула ее мне в руку и налила из своего кувшина. — Будем надеяться, что у этого красавца манеры лучше, чем у остальных хамов, — сказала она. Она тепло улыбнулась мне, затем сердито посмотрела на остальных.
— Ну, теперь я вижу, что Исмена влюблена в тебя, Гордиан! — Туллий рассмеялся.
— Наконец-то, хоть какой-то мужчина соблазнил Исмену! — воскликнул один из солдат, широко ухмыляясь. У него была бычья шея, и первые штрихи серебра в светлых волосах цвета меди. В каждой пьяной компании есть кто-то громче остальных, и он как раз подходил для такой роли.
— Не дразни ее, Маркус, — сказал солдат рядом с ним, выглядевший по сравнению с ним довольно слабым. Морщинки вокруг рта выдавали его тревогу.
— Почему бы и нет, Люций? Ты боишься Исмены? Или, может быть, ты немного влюблен в эту старую мегеру? — Маркус громко рассмеялся.
Разговор постепенно угас, и главной темой стала олимпиада. Солдаты завидовали путешественникам, что они своими глазами увидели Игры. Поскольку я был свидетелем некоторые события, которые другие пропустили, я поймал себя на мысли, что получаю от разговора огромное удовольствие. В этот момент, с начала моего путешествия с Антипатром я начал немного тосковать по дому. Было приятно находиться в комнате, где все говорили по-латыни. Когда разговор перешел с Олимпии на Рим - солдаты жаждали услышать новости, и я почувствовал себя вообще, как дома, римлянином среди римлян.
— В наши дни в Риме все говорят только о войне, — сказал Туллий. — С востока надвигается война с царем Митридатом, а в Италике зреет война между Римом и его несчастными италийскими союзниками.
— Но ни там, и ни там войны пока нет, — раздраженно сказал Люций.
— Пока, еще нет, — мрачно сказал Туллий. Его спутники серьезно кивнули. — Вы, ребята, далеко от этого. Должно быть, у вас довольно тихая работа при ваших обязанностях.
— Тихая, как в могиле! — сказал Маркус со смехом.
Люций сделал знак рукой, чтобы отвратить сглаз: — Тебе не следует так говорить, Маркус. Ты же знаешь, что это место кишит призраками и злой магией.
— Магией? — переспросил я.
— Черной магией! — Люций поднял густые черные брови. — Проклятия и заклинания, колдовство и ведьмовство. Это здесь везде, куда бы ты ни повернулся в этой части Греции.
— Мне кажется, что эта часть света практически безлюдна, — сказал я. — За исключением нескольких разрозненных ферм, мы почти не видели никаких признаков жизни вдоль дороги. Где тут вообще можно найти ведьму?
— Тебе бы не пришлось далеко ходить. — Люций искоса взглянул на Исмену. Она заметила его взгляд и посмотрела на него в ответ.
Маркус рассмеялся: — Люциус, какой ты мнительный трусливый! Боишься собственной тени.
— Я? Тогда, скажи мне, почему здесь солдаты умирают во сне? Ты вспомни Авла, а потом и Тиберия… оба умерли внезапно и без причин. И почему все боятся приближаться к старым руинам, особенно ночью? — Люций вздрогнул. — Возьмем, например, Митридата или гражданскую войну в Италике в любой день! По крайней мере, ты знаешь, с чем там сталкиваешься, когда тебя пытается убить другой человек с мечом. — Он покачал головой. — Не могу поверить, что вы, ребята, собираетесь завтра побродить по этим руинам. В этом месте есть что-то скверное, скажу я вам...
— Не говори так! — Туллий расправил плечи и вздернул подбородок. — Ты солдат Рима, мил человек, и я не позволю тебе говорить такую чепуху. Что такое Коринф? Просто еще один город, завоеванный Римом и преданный мечу. Была ли там резня? Несомненно! Означает ли это, что ни один римлянин не должен ступать туда из-за страха перед беспокойными духами, ищущими возмездия? Бред какой-то! Если римляне опасаются ходить по городу, побежденному римлянами, то мы должны отказаться от всех наших завоеваний и бежать обратно в Рим! Вот вам и боязнь призраков. Что касается этой магии, о которой вы говорите, то это все женское ворчание. О-о-о, некоторые женщины всегда проклинают друг друга, особенно греки — «Гермес отправь ее в Аид, Амброзия красивее меня, пожалуйста, сделай так, чтобы у нее выпали волосы, или — Великая Артемида, помощница в родах, у всех девочек теперь есть дети, кроме меня, разве ты не можешь сделать так, чтобы их дети болели и плакали всю ночь?» Какое злостное невежество! Женщины ссорятся и просят богов встать на их сторону — как будто богам больше нечем заняться. Вряд ли это то, о чем стоит беспокоиться мужчинам, особенно римлянам, и тем более римским солдатам.
Люций покачал головой, допил остаток своей чашки и ушел, не проронив больше ни слова.
— Этот парень - суеверный, — сказал Маркус. — Ему не нравится здесь. Всегда задумчивый. Не принимайте это на свой счет.
Чтобы разрядить атмосферу, Туллий купил всем еще один кувшин. Исмена закатила глаза, но побрела, чтобы наполнить его снова.
* * *
Примерно через час я, пошатываясь, поднялся наверх и заполз на неровную кровать рядом с Антипатром, слишком мало поев и слишком много выпив. Когда он разбудил меня на рассвете следующего дня, мне казалось, что моя голова была полна пауков, а рот забит паутиной.
Внизу, в таверне, Гней, трактирщик, подал нам пшенную кашу с небольшой ложкой меда - простой завтрак, который он, без сомнения, научился готовить у себя в центурии. Остальные гости еще даже не шевелились. Я завидовал их роскоши спать допоздна.
Возничий повозки, казалось, страдал таким же похмельем, как и я.
— Как прошло твое посещение борделя прошлой ночью? — весело спросил Антипатр.
Мужчина только застонал и покачал головой. Верный своему слову, он отвез нас к окраине старых руин, чертыхаясь на каждую неровность на дороге, а затем повернул обратно к Лехею, пообещав, что вернется за нами до наступления темноты.
Оборонительная стена с воротами и башнями когда-то окружала весь Коринф. Сейчас от них остался только фундамент. Присмотревшись можно было разглядеть, где проходили улицы и как располагались кварталы, но от зданий почти ничего не осталось, кроме разбросанных камней, упавших колонн, разбитой черепицы и обломков обгоревшего дерева среди высокой травы. Тут и там были видны следы мозаики, которая когда-то была частью пола, но даже она была разбита на куски и разбросана. Я увидел несколько пьедесталов, но статуй не было.
Это место навеяло меланхолию, особенно на Антипатра. Он бродил по руинам, словно во сне. В его глазах было странное выражение, как будто он каким-то образом узрел город таким, каким он когда-то был.
— Вы когда-нибудь были в Коринфе до того, как он был разрушен? — спросил я.
Он глубоко вздохнул; — Я видел его еще мальчишкой. Мой отец в то время был назначен старейшинами Сидона консультировать Оракула в Дельфах, и он взял меня с собой в путешествие. Мы пересекали перешеек туда и обратно несколько раз и пару ночей провели здесь, в Коринфе. Но мои воспоминания — детские воспоминания, смутные и расплывчатые. Сейчас уже невозможно представить, что я действительно запомнил, а что только вообразил себе, и здесь я не вижу ничего, что подтверждало бы мои воспоминания. Ничего! И все же…
Он снова начал бродить, с более целеустремленным выражением лица.
— Вы ищете что-то конкретное? — спросил я.
— Я узнаю это место, когда увижу его, — пробормотал он.
Я следовал за ним в течение часа или больше, прохаживаясь взад и вперед по улицам города, которого больше не существовало. Подул теплый ветер, просвистев среди развалин и заставив колыхнуться сухую траву.
Наконец, Антипатр остановился. Он вздохнул, закрыл глаза и выпрямил голову. Мы находились посреди того, что когда-то было величественным домом, судя по расположению множества комнат и следам сада с фонтаном в центре. Затем Антипатр запрокинул голову и с закрытыми глазами продекламировал по-гречески:
— Меня звали Родопою, розовощекой, а моя мать Босскою.
И не от болезни мы умерли, и не от меча.
А, когда ужасный Арес принес разрушение в город,
Моя мать прихватила убойный свой нож и веревку.
И с молитвой убила меня, как агнца на закланье.
А, затем и себя, набросив петлю на шею.
Так умерли две коринфянки, нетронутые и свободные,
Смело встречайте конец свой, и прокляните любого, кто вас не поймет.
После его чтения последовала полная тишина, нарушаемая только дуновением ветра в траве. Внезапно я услышал, как кто-то захлопал в ладоши, потом раздались еще несколько хлопков.
Вздрогнув, я повернулся. Ожидал ли я увидеть призраков Коринфа? Правда была более прозаичной: к нам присоединился Тит Туллий со своей компанией.
— Прекрасные стихи! — произнес Туллий. Он повернулся к своим спутникам. — Господа, то, что вы только что слышали, — это вымышленная эпитафия погибшим коринфянкам матери и дочери, сочиненная покойным Антипатром Сидонским. Я собирался сам процитировать ее для вас, но наш уважаемый Зотик на своем родном греческом языком справился с задачей гораздо лучше, чем мог бы я. Это было превосходно, Зотик!
Группа ответила очередной порцией аплодисментов. Никто из путешествующих римлян и понятия не имел, что перед ними стоит сам Антипатр Сидонский.
Обычно Антипатр радовался похвалам своих стихов, но если бы взгляды могли убивать, Туллий упал бы замертво на месте. Не обращая внимания на хмурый взгляд Антипатра, Туллий продолжил то, что он посчитал продолжением лекции в назидание своим товарищам.
— Итак, господа, неужели это действительно то место, где обезумевшая Босска убила свою дочь Родопу, а затем покончила с собой? Вероятно, нет, так как обе женщины, скорее всего, вымышленные образы. Намерение поэта состояло не в том, чтобы увековечить память о двух реальных женщинах, а в том, чтобы напомнить нам о пафосе и ужасе, которые, должно быть, сопровождали тот последний день здесь, в Коринфе, когда римские легионеры под командованием Луция Муммия разрушили стены и по приказу Сената сровняли город с землей, убив мужчин и поработив женщин и детей. У кого есть вопросы?
— Но, ведь другие греческие города тоже присоединились к Коринфу в восстании против римского владычества, — сказал один из мужчин, — и все же они не были разрушены. Почему именно Коринф?
— Во-первых, именно Коринф начал войну, напав на своих миролюбивых соседей, вполне довольных римским правлением, и подстрекая их к восстанию. Кроме того, Сенат никогда не забывал довольно неприятного случая, произошедшего в Коринфе перед восстанием, когда римские послы, проходя мимо частного дома, были облиты фекалиями и мочой. Рано или поздно за такое неуважение приходится платить цену! И, наконец, было решено, что любые будущие восстания в Греции лучше всего предотвращать, подав строгий пример Коринфу. Как вы помните, в том же году вечный соперник Рима Карфаген тоже был полностью разрушен, а его жители порабощены. Как Карфаген был уничтожен на западе, точно так же и Коринф был уничтожен на востоке. Результат: более пятидесяти лет спустя, греческие города остаются под твердым контролем Рима, и я могу добавить, что в значительной степени это им на пользу, поскольку Рим положил конец многовековым кровавым распрям между ними. Иногда, какими бы ужасными ни были последствия, необходимо подавать пример.
Люди вокруг Туллия задумчиво кивнули и что-то проворчали в знак согласия.
— Что за чушь! — пробормотал Антипатр.
— Некоторые считают, — продолжал Туллий, — что, когда какой-либо город прекращает свое существование, в этом замешаны более веские причины. Одни говорят, что разрушение Коринфа было вызвано божественной волей, но другие утверждают, что его собственное безрассудное поведение вполне способно было вызвать падение города без какого-либо вмешательства богов. Никто не может отрицать, что коринфяне увязли в пороках и разврате. Существует теория, что близость к морю, хотя и приносит городу прибыль и богатство от торговли, может также занести пороки роскоши и экзотические соблазны. Мужчины забывают о достоинствах дисциплины и храбрости и вместо этого склоняются к соперничеству в экстравагантных демонстрациях богатства. Тот же упадок поразил Карфаген, еще один приморский город, где любовь к торговле и иностранным товарам сделала людей мягкими. В этом отношении Коринф подвергался, возможно, двойной опасности. имея не один, а два порта по обе стороны перешейка, всего в нескольких милях друг от друга. Он задумчиво кивнул. — Мне вспоминается другой эпитафия Антипатра Сидонского о Коринфе, намекающая на особые отношения города с морем. В этом стихотворении прекрасные нереиды, дочери Океана, оплакивают судьбу города. - Туллий сделал паузу и откашлялся. -- Я сейчас процитирую стихотворение -- то есть, если Зотик не возражает? -- Он улыбнулся, но его риторическая напыщенность предназначалась исключительно для его спутников; он даже не взглянул в сторону Антипатра. — Ну, тогда я начну…
— Где, о Коринф, теперь твоя легендарная красота?
Где зубчатые стены и валы…
— О, право, это уже выше моих сил, чтобы вынести! — сказал Антипатр, повернувшись и зашагал прочь. Я последовал за ним. Смех и остроты римлян, типа: «Глупый старый грек!», звенели в моих ушах.
— Учитель! — воскликнул я, но Антипатр не остановился, а ускорил шаг. Путь становился все круче и круче, когда мы начали подниматься к Акрокоринфу, а он все спешил и спешил. Мы, казалось, шли по тому, что когда-то было ухоженной дорогой, которая огибала крутой склон горы и закруглялась по ее дальнему склону, прежде чем достичь вершины. Дорога превратилась в плохо ухоженную тропинку, петляющую взад и вперед по мере того, как она поднималась вверх по склону. Я начал думать, что Антипатр будет идти до вершины, не останавливаясь, но в конце концов он остановился, чтобы перевести дух. То ли от напряжения, то ли от гнева на римлян, его лицо было ярко-красным.
— Ты знаешь историю о Сизифе? — спросил он меня.
— Имя вроде-бы знакомое…
Он покачал головой, снова встревоженный моим невежеством.
— Сизиф был основателем Коринфа, первым царем города. Каким-то образом он оскорбил Зевса — истории разнятся — и получил ужасное наказание, вынужденный катить валун вверх по крутому склону только для того, чтобы увидеть в конце, как он у него соскальзывает, и снова катится вниз, так что ему приходится повторять эту бессмысленную задачу снова и снова. Некоторые считают, что это тот самый холм, где Сизиф выполнял невыполнимый труд, заданный ему Зевсом. Вот почему он называется Сизифовым склоном.
Я посмотрел вниз на скалистый склон, затем посмотрел вверх. Мы были на полпути к вершине, но самая крутая его часть была еще впереди. Антипатр возобновил восхождение.
Мы миновали разрушенные стены того, что должно было быть крепостью, и, наконец, достигли вершины и остановились на отвесной скале, возвышавшейся над остатками Коринфа. На севере лежало море. Вдалеке виднелись крохотные пристани Лехея, а рядом с ними пришвартованные крохотные римские галеры; стены берегового гарнизона были укомплектованы римскими солдатами, которые были слишком малы, чтобы их можно было различить. Под нами, у подножия утеса, я мог ясно рассмотреть линию старых стен и планировку Коринфа.
Солнце стояло прямо над головой. Из-за резкого света и отсутствия теней все выглядело суровым и немного нереальным, лишенным красок и выжженным теплым сухим ветром. Мне показалось, что из руин внизу я слышу звук, похожий на множество голосов, что-то шепчущих и стонущих. Сами руины, казалось, мерцали под иллюзией, вызванной поднимающейся жарой и высокой травы, шевелившейся от ветра среди камней. Я вздрогнул и почувствовал головокружение от жары.
— Что здесь произошло на самом деле, Антипатр?
Он вздохнул: — По словам нашего друга Туллия, коринфяне сами навлекли на себя ужас истребления. Типичное римское рассуждение: виноваты жертвы!
— Когда коринфяне и их союзники по Ахейскому союзу восстали, они напали на спартанцев, остававшихся верными Риму. Римляне использовали этот инцидент как предлог для полномасштабного вторжения на Пелопоннес - они утверждали, что просто пришли на защиту союзника. Произошло несколько сражений. Ахейский союз был разгромлен, а его лидеры либо убиты, либо покончили жизнь самоубийством. Кульминация произошла здесь, в Коринфе. Город открыл свои ворота в знак капитуляции, но Луций Муммий получил от Сената приказ покарать Коринф в качестве примера. Его воины ворвались в город и полностью его разрушили.
— Мужчины были схвачены и убиты. Женщин обесчещены; если они выживали, их продавали в рабство. То же самое было сделано с детьми. Дома и храмы были разграблены, а затем сожжены. Солдатам было позволено набить карманы всеми драгоценностями и золотом, которые они могли унести, но лучшие произведения искусства были отобраны Муммием и отправлены в Сенат. Рим обогатился сверх всякой меры. Загляните внутрь любого храма в Риме; все лучшие картины и статуи вывезены из Коринфа. И половина из них неправильно помечены, потому что невежественный Муммий не мог отличить статую Зевса от статуи Посейдона!
Антипатр надолго задумался: — Есть картина художника по имени Аристид, потрясающая работа. Геракл в агонии пытается сорвать отравленную рубашку, подаренную ему женой, которая думала, что волшебное одеяние просто сделает его верным супругом. На заднем плане Деянира в ужасе от того, что она сделала. Коварный кентавр Несс наблюдает за происходящим из своего укрытия в лесу и смеется. Когда я был мальчишкой, мой отец взял меня с собой посмотреть на эту картину здесь, в Коринфе. Как очаровал и в то же время испугал меня этот образ! Я никогда этого не забывал. А уже потом, несколько лет назад, мне довелось зайти в один из храмов в Риме, и там, в притворе, я снова увидел ее, не копию или подражание, а саму картину Аристида! Именно тогда нахлынули мои детские воспоминания о Коринфе. Именно тогда я и написал это стихотворение.
Антипатр подошел к самому краю пропасти. Я затаил дыхание, опасаясь, что, порыв ветра может сбить его с ног, но не осмелился его прервать. Слова, которые звучали напыщенно и пусто в устах Туллия, зазвучали совершенно иначе из уст Антипатра.
— Где, о Коринф, теперь твоя легендарная красота?
Где зубчатые стены и валы, храмы и башни?
Где те люди, жившие в твоих стенах?
Где те матроны, молящиеся в твоих священных беседках?
Город Сизифа, от тебя не осталось и следа.
Война захватывает, пожирает и отнимает все.
Только дочери Океана оплакивают тебя.
Соленые слезы нереид захлестывают одинокий берег.
Я подошел к Антипатру. Вместе мы смотрели на исчезнувший Коринф, а в ушах у нас стонал ветер. Мое внимание привлекло какое-то движение среди руин. Это была компания Туллия - по крайней мере, я так полагал. Крошечные фигурки были слишком далеко, чтобы их можно было разглядеть отчетливо, но среди них мне показалось, что я узнал Туллия по его рыжим волосам и взъерошенной бороде. Они больше не стояли отдельной группой, слушая Туллия или переходя за ним с места на место. Казалось, они копаются в щебне и ворочают камни, но с какой целью я не мог себе представить. Я хотел спросить Антипатра, но мысли его был в другом месте, и я не хотел отрывать его от них, обращая его внимание на Туллия.
Ветер продолжал усиливаться. Антипатр, наконец, отступил от пропасти, и мы начали спускаться вниз по склону.
По пути вниз, немного в стороне от тропы, я заметил какие-то развалины, ускользнувшие от моего взора при подъеме. Их увидел и Антипатр, и мы сошли с тропы, чтобы рассмотреть их поближе.
Самые большие из руин когда-то были небольшим храмом или святилищем. Барабаны упавшей колонны валялись среди рухнувших камней, а в сильно потертой картине на фрагменте стены Антипатр утверждал, что узнал образ Персефоны, жены Аида и царицы подземного царства.
— Неужели ты не видишь ее царственной повязки, Гордиан, и веялки в ее руках? Крестьяне используют такое орудие для просеивания зерна. Персефона использует его, чтобы отсеивать мертвых, когда они спускаются в Аид, определяя, что одни души являются пшеницей, а другие — плевелами. Подобные церемониальные веера используются в ритуалах в священных местах по всей Греции.
— Что происходит на этих ритуалах?
— Ни один мужчина не знает этого, поскольку все там делают женщины. Считается, что они взывают к силам подземного мира.
— Но это же колдовство, а не поклонение.
Антипатр пожал плечами: — Кто скажет, где кончается одно и начинается другое?
Рядом были остатки нескольких других небольших построек. Антипатр предположил, что они могли использоваться в качестве столовых и залов для собраний женщинами, поклонявшимися в святилище Персефоны. Все здания рухнули, кроме одного, наполовину заваленного щебнем, но с крышей, оставшейся целой. Оно было не больше, чем лачуга с дверью и окном. Антипатр толкнул дверь, и мы вошли внутрь.
Было нормально, что воздух в комнате должен быть прохладным, но мне это казалось неестественным. На первый взгляд темная маленькая комнатка казалась пустой. Но когда мои глаза привыкли, я увидел несколько предметов, разбросанных по подставкам: глиняные лампы, курильницы и несколько тонких сплющенных кусков черного металла. Я взял один из них в руки, удивленный тем, насколько он тяжелый и насколько мягкий. Металл легко гнулся.
— Положи это на место! — сказал Антипатр.
Его тон был так настойчив, что я сразу же это сделал. — Что это?
— Лист свинца для письма. Разве ты не понял, где мы? Мы наткнулись на логово ведьмы!
Я осмотрел комнату; — Вы уверены? Мы ведь в глуши. Зачем кому-то…
— Римляне разрушили ее святилище, но это место до сих пор является священным для Персефоны. Женщины Коринфа, должно быть, веками практиковали здесь магию. С тех пор, как Ясон вернул ведьму Медею из Колхиды и сделал ее своей царицей, в Коринфе появились ведьмы.
— Но Коринфа больше не существует.
— И все же ведьмы знают. Эти вещи были использованы в последнее время. Видишь пепел в курильницах? Видишь темные пятна на потолке от дыма ламп? Они встречаются здесь по ночам. Кто-то читает заклинания. Посвящая заклинания силам тьмы, они острием лезвия выцарапывают проклятия на свинцовых табличках, которые затем кладут рядом с человеком, которого хотят уничтожить.
— Но все они пусты, кроме вот этой.
Я подобрал лежавшую отдельно от других табличку. Корявые буквы было трудно прочитать, особенно при тусклом свете, но греческий язык был прост. — Ананке, я обращаюсь к тебе. Мойра, я обращаюсь к тебе. Египетская Могущественная Богиня Уфер, я взываю к тебе. Уничтожьте моего врага Евдокию! Уничтожьте ее полностью, от волос на голове до ногтей на пальцах ног. Набейте ей рот опилками. Наполните ее утробу песком. Наполните ее вены черным гноем и уксусом. Заставьте ее… И тогда все кончится, вот так…
— Положи эту штуку на место, Гордиан!
— Но почему она все еще здесь?
— Кто знает? Возможно, проклятие было прервано, или заклинание пошло наперекосяк, или человек, проклинавший Евдокию, передумал. А теперь положи ее туда, откуда взял, и немедленно пошли отсюда.
Я бы остался подольше, заинтересовавшись, не найдутся ли еще какие доказательства магии, но Антипатр настоял, чтобы мы ушли. Выйдя из холода и тьмы, я был ослеплен резким солнечным светом. Удушливые волны жары поднимались от усыпанного камнями склона холма.
— Когда за нами вернется извозчик? — сказал Антипатр. — С меня хватит! Я уже насмотрелся на Коринф.
Солнце стояло еще высоко в небе, когда мы добрались до места, где должны были подождать извозчика. Антипатр нашел тенистое место под оливковым деревом и вздремнул. Я сидел, оперевшись спиной на ствол, и слушал стрекотание цикад в траве.
В какой-то момент на дороге показался римский солдат верхом на лошади. Его шлем мешал мне увидеть его лицо, пока он шутя не отдал мне салют и не заговорил. — Что, изнываешь от жары?
Я понял, что это был Маркус, солдат из таверны, который высмеивал своего товарища за то, что он так боялся ведьм. — Что ты здесь делаешь? — спросил я, понизив голос, чтобы не разбудить Антипатра.
— Просто брожу по окрестностям. — Маркус легонько пнул своего скакуна и потихоньку поскакал дальше. Лошадь и всадник вскоре скрылись за невысоким холмом.
Время от времени мне казалось, что я слышу звуки, доносящиеся из руин, — разговоры людей и лязг металлических предметов, ударяющихся о камни. Возможно ли, что Туллий со своими спутниками все еще разнюхивали руины? Если да, то чем они могли быть заняты? Я подумал было пойти их искать, но решил, что оставлять Антипатра одного было бы безответственно. Мне также пришло в голову, что, возможно, звуки, которые я слышал, исходили вовсе не от римлян, а от призраков исчезнувшего Коринфа. Конечно, глупая идея, я не сомневался, но я остался сидеть на месте.
Как и Антипатр, я насмотрелся на это пустынное, унылое место. Я был рад, когда повозка, наконец, прибыла, чтобы отвезти нас обратно в гостиницу в Лехее.
* * *
Мы с Антипатром поужинали рано. Прежде чем лечь спать, мы договорились, что на следующее утро нас отвезут в порт Кенхрея на противоположной стороне перешейка, где возница был уверен, что мы сможем нанять небольшое судно, которое довезет нас до Пирея, порта Афин. Как только я положил голову на подушку, я услышал, как Туллия со своими спутниками спускается вниз, громко разговаривая и смеясь. Я опасался, что их кутеж не даст мне уснуть, но как только я закрыл глаза, я сразу же заснул.
Я проснулся на рассвете. Кошмары облепили меня, словно саваном. Чем были забиты мои мысли? Ведьмами и проклятиями, без сомнения, но в голове у меня была такая каша, что я не мог ничего вспомнить. Я пожалел, что накануне вечером выпил так много вина, а потом вспомнил, что за обедом выпил всего одну чашку, да и то, разбавленного водой. Рядом продолжал храпеть Антипатр.
Я встал с кровати, чувствуя себя немного не в своей тарелке, и открыл простой замок на двери, затем спустился по лестнице, гадая, не зашевелились ли еще Гней или Исмена. Во рту у меня пересохло, и мне захотелось выпить воды.
Я дошел до подножия лестницы, пересек маленькую прихожку, и вошел в таверну. То, что я увидел, поначалу сбило меня с толку — мой разум не мог ничего понять. Затем я отшатнулся назад, вырвав и схватившись за живот.
Комната представляла собой сцену ужасной бойни. Тела лежали грудами, залитые кровью. Среди них я увидел Тита Туллия. Его голова была запрокинута, глаза и рот широко открыты, конечности искривлены. Ему перерезали горло. Передняя часть его туники была настолько пропитана кровью, что не осталось и следа от ее первоначального цвета.
Даже будучи зрителем на гладиаторских играх, я никогда не видел столько смертей в одном месте. Подавив тошноту, я пересчитал тела. Их было двенадцать. Вся компания римлян лежала мертвая на полу таверны. У каждого из них было перерезано горло.
Я побежал наверх, чтобы разбудить Антипатра. Он цеплялся за сон, но, наконец, мне удалось его разбудить. Он казался сбитым с толку и шатался на ногах, как и я после пробуждения. К тому времени, как мы спустились вниз, встал и трактирщик. Он стоял в таверне, глядя на резню и качая головой.
— Это как поле битвы, — прошептал он.
— Великий Зевс! — воскликнул Антипатр. — Они все убиты. Гордиан, ты слышал что-нибудь прошлой ночью?
— Я спал как убитый.
— Я тоже. Но как мог такой шум не разбудить нас? Должно быть, происходила борьба. Наверняка, эти люди кричали.
Я нахмурился: — И все же я не вижу признаков драки. Никаких опрокинутых скамеек, ничего сломанного и никакого обнаженного оружия. Как будто они подчинились тому, что с ними сделали.
— Или были застигнуты врасплох, — сказал Антипатр. — Кто был здесь прошлой ночью, Гней?
— Только эти люди, больше никого.
— А, солдат из гарнизона не было?
Трактирщик покачал головой.
— А как насчет твоей служанки?
— Исмена, конечно, была здесь.
— Где она сейчас? — сказал Антипатр.
— Я не знаю. На ночь она возвращается домой в свою маленькую хижину на окраине города. Но она жаворонок. Она обычно появляется в таверне до того, как я встаю.
— Может быть, с ней что-то случилось, — произнес Антипатр.
— Или, возможно, она сбежала, — сказал я. — Гней, как ты считаешь, Исмена могла…
Гней фыркнул: — Если ты думаешь, что Исмена сыграла в этом какую-то роль, ты сошел с ума. Зачем ей причинять вред этим мужчинам? Зачем ей это нужно?
Я подумал о том, как Туллий говорил о разрушении Коринфа, унижая его жителей и обвиняя их в собственной гибели. Антипатр был оскорблен его замечаниями. Кого еще оскорбил Туллий, здесь, в таверне, или где-то еще? Были ли призраки Коринфа причастны к возмездию из-за его клеветнических высказываний? В ужасе от необъяснимой бойни мое воображение разыгралось.
Антипатр предложил более простой мотив; — Возможно, их ограбили.
Гней побежал наверх и вернулся через несколько мгновений. — Их комнаты кажутся нетронутыми. Их вещи на месте. — Он покачал головой. — Нужно сообщить командиру гарнизона. Я сам пойду к нему.
Не желая оставаться в комнате, полной трупов, мы с Антипатром ждали снаружи на улице, пока не вернется трактирщик. За ним последовал отряд вооруженных солдат, марширующих строем. Собаки взвизгнули и разбежались при их приближении. Среди мужчин я узнал Маркуса и его мнительно-суеверного друга Люция. Ими командовал седовласый офицер со слабым подбородком и патрицианской осанкой.
Офицер внимательно посмотрел на Антипатра и меня: — Вы двое свидетели?
— Я нашел тела, — сказал я. — Но мы ничего не видели.
— Я сам буду судить об этом. Квинт Менений, командующий гарнизоном в Лехее. — представился он. — А ты кто?
— Я Гордиан из Рима. Это мой старый наставник, Зотик. Мы только что вернулись с Игр в Олимпии. Сегодня утром мы собирались пересечь перешеек и сесть на корабль в Кенхреях…
— Нет, только не сегодня. Покажи мне тела убитых, центурион Гней, — сказал он, удостоив трактирщика любезностью назвать его старым воинским званием. — А вы двое, пойдемте со мной. У меня могут быть к вам еще вопросы.
Квинт Менений, несомненно, был свидетелем и более кровавых зрелищ за годы военной службы, но, когда он увидел кровавую бойню в таверне, у него перехватило дыхание и он содрогнулся.
— Все эти люди были твоими гостями здесь, в гостинице, центурион Гней?
— Да.
— Их ограбили?
— Их комнаты кажутся нетронутыми. Я не знаю их личностей.
— Люций! Маркус! Осмотрите тела. Посмотрите, не найдете ли вы у них кошельки для монет.
Переходя от трупа к трупу, оба солдата обнаружили на каждом небольшие мешочки с деньгами, которые, по-видимому, все были целы.
Командир нахмурил брови; — Никакого ограбления? Тогда почему их убили? И как это было сделано, без борьбы? — Он покачал головой. — Верните кошельки туда, где вы их нашли, ребята. Это римские граждане. Потребуется тщательная инвентаризация имущества каждой жертвы в интересах следствия. — Он произнес последнее слово с каким-то страхом и вздохнул, будто уставший от горы отчетов, которые ему придется заполнить.
Сунув кошелек туда, где он его нашел, Люций внезапно отпрянул.
— Что ты там увидел, солдат? — спросил Менений.
В тот же момент краем глаза я заметил Маркуса, возвращавшего кошелек, к телу Тита Туллия, но мне показалось, как он вынул что-то из маленького кожаного мешочка? Я не был уверен, и никто другой, казалось, этого не заметил. Тут я отвлекся, ибо Люций, ранее отступивший, теперь осторожно потянулся к чему-то под телом у своих ног, потом отдернул руку, как ошпаренный.
— Клянусь Гераклом, парень, что там? — Переступая через трупы, Менений наклонился и вытащил из-под тела тонкий плоский предмет. Это была свинцовая табличка, которую я вчера видел в логове ведьмы.
Менений услышал мой вздох. Он бросил на меня острый взгляд, затем снова обратил внимание на табличку, щурясь на буквы, процарапанные на свинце. Фыркнув, он резко пересек комнату и сунул табличку мне в руки. — У тебя молодые глаза… и ты, кажется, знаешь, что это такое. Прочти вслух.
Я просмотрел слова. Волосы у меня зашевелились от увиденного. — Я не уверен, что должен.
— Читай!
Я сделала глубокий вдох. — Ананке, я обращаюсь к тебе. Мойра, я обращаюсь к тебе. Египетская Могущественная Богиня Уфер, я взываю к тебе. Сразите этих нечестивых римлян! Лишите их жизни и позвольте им присоединиться к мертвым, которых они порочат. Вскройте им глотки и дайте крови жизни хлынуть из них…
Люций издал сдавленный крик и начал трястись. Он выглядел так, словно вот-вот вылетит из комнаты. Только горящий взгляд командира сдерживал его.
— Продолжай! — закричал Менений.
— Уничтожь этих римлян, Ананке. Уничтожь их полностью, Мойра. Уничтожь нечестивцев оболгавших мертвых, египетская Могущественная Богиня Уфер …
Люций начал качаться. Его глаза закатились. Он рухнул на пол среди мертвых тел.
— Клянусь Гераклом, человек потерял сознание! — с отвращением сказал Менений. Он приказал паре своих солдат заняться Люцием, а затем выхватил у меня свинцовую табличку. — Колдовство! заявил он. — Местные женщины все занимаются этим. Это дело рук твоей служанки, центурион Гней?
Трактирщик оглянулся на него, потеряв дар речи.
— Все выяснится на следствии. — Менений вздохнул. — Придется собрать местных женщин и заставить их говорить. Извлечение улик из женщин, подозреваемых в занятиях магией, — грязное дело, вряд ли подходящее занятие для римских солдат, но такая уж у нас гарнизонная жизнь! — Он приказал солдатам убрать тела из комнаты и провести опись их вещей, а затем попросил трактирщика показать ему комнаты мертвецов. Нас с Антипатром на время отпустили.
Пока Антипатр вышел наружу, сказав, что ему нужен свежий воздух, я отвел Маркуса в сторону. — Твой друг Люций был в ужасе, когда я прочитал это проклятие.
Маркус ухмыльнулся. — Он бы спрятался за свою тень, если бы подумал, что в комнате находится ведьма.
— Значит, ты не думаешь, что то, что здесь произошло, было результатом проклятия?
Он пожал плечами; — Кто это знает? Командир определит, кто или что убило этих людей.
— Что ты взял из кошелька Туллия?
Вопрос застал его врасплох. Он попытался изобразить невинный вид. Я сделал вид, что не совсем был уверен в том, что видел. Я не сводил с него взгляда, и Маркус уступил. Криво улыбнувшись и пожав плечами, он извлек искусно сделанное бронзовое изображение Геракла размером с человеческий палец.
— Ты ведь никому не скажешь? — сказал он.
— Как ты думаешь, откуда у Туллия взялась такая штука?
— Возможно, он привез его с собой, как талисман.
— Тогда ему это не помогло, — сказал я. — Не возражаешь, если я оставлю его себе?
Какое-то время Маркус сохранял свою добродушную маску, а затем резко сбросил ее. — Если я откажусь, полагаю, ты сообщишь командиру, а? — Он посмотрел на меня. — Ладно, давай, бери. Но, это делает тебя таким же вором, не хуже меня. Я полагаю, в каждом из нас есть немного дерьма, а? А теперь, если ты не возражаешь, у меня есть работа.
Маркус присоединился к остальным в ужасной работе по перетаскиванию мертвых тел.
* * *
Несмотря на то, что мы рассказали ему все, что знали, Менений не позволил нам с Антипатром уехать, пока не состоится дознание. Возница отказался больше оставаться и рано утром следующего дня отправился домой в Олимпию со своей повозкой.
Трудно было найти более скучное место, где можно было бы застрять. Целого дня изучения руин Коринфа мне вполне хватило. Сам по себе Лехей мало что мог предложить, кроме таверны, в которую я уже не мог войти, не испытывая тошноты. Пыльные, скудно набитые лавки, сгрудившиеся вокруг гарнизона, ничем меня не соблазнили; как и бордель на набережной, судя по изможденным женщинам, которые приходили и уходили через черный ход.
С другой стороны, казалось, что дознание будет проведено в ближайшее время. Дела у Исмены, служанки таверны, шли не очень хорошо. При обыске в ее маленькой хижине были обнаружены предметы, используемые в колдовстве, — те же лампы, курильницы для благовоний и пустые свинцовые таблички, которые мы с Антипатром обнаружили в логове ведьмы на Сизифовом склоне, а также небольшие свинцовые ящики с деревянными куклами, которые, согласно Антипатру, также можно было использовать для заклинаний. Очевидно, Исмена была ведьмой и, вероятно, написала табличку с проклятиями, обнаруженную в таверне, но ее нигде не было. Солдаты обыскали каждый дом в окрестностях и допросили всех местных жителей. Исмена как в воздухе растворилась.
По словам Гнея, все местные жители были согласны с тем, что римлян убило колдовство. При отсутствии доказательств обратного казалось, что командующий тоже был готов согласиться с этой идеей.
— Неужели вы действительно верите, что все эти люди были убиты проклятием? — спросил я Антипатра. Мы сидели в тени смоковницы у корчмы, терпеливо выдерживая дневной зной вместе с собаками, лежащими в пыли неподалеку.
— Ты сам читал табличку, Гордиан. Она призывала силы необходимости и судьбы, а также этой египтянки Уфера, кем бы она ни была, вскрыть им глотки. Не так ли это и произошло, посреди ночи, без сопротивления со стороны пострадавших и так тихо, что ни тебя, ни меня ничего не разбудило? Для меня это звучит как колдовство. — Антипатр вздрогнул. — Что это у тебя в руке?
Я рассеянно вытащил маленькую фигурку Геракла, взятую у Маркуса, и тер ее пальцами. Скрывать ее уже было бессмысленно, поэтому я объяснил Антипатру, как она у меня оказалась.
— Я посчитал, что должен отдать ее их командиру, чтобы он вернул в собственность Туллия, но получается как-то неловко. Если я скажу ему, что ее взял Маркус, его наверняка выпорют, а то и похуже. Но если я скрою от командира правду, он может подумать, что я сам украл ее. А, если я скажу, что просто нашел ее, как мне объяснить, что я знаю, о ее принадлежности Туллию?
— Ты уверен, что она принадлежит ему?
— Она была в его кошельке.
— Дай мне взглянуть поближе. — Антипатр стал рассматривать фигурку под пятном солнечного света. — Эта вещица коринфская. Мастера по бронзе славились здесь изготовлением подобных миниатюр. Видишь пятнистую поверхность, темно-красную и зеленую? Это особая патина, которую они разработали, которой нет ни в одном другом бронзовом изделии. А вот это клеймо внизу - это знак одной из самых известных коринфских мастерских.
— Туллий был таким хвастуном, что, наверное, показывал свой коринфский талисман на удачу всем друзьям.
Антипатр нахмурился: — Знаешь, что я думаю? Туллий вряд ли привез ее с собой из Рима. Я думаю, он нашел ее среди руин на днях и украл.
— Я не уверен, что «украл», подходящее слово. В конце концов, если бы он нашел ее, это звучало бы честнее…
— Он не имел права забирать ее. По указу римского сената запрещается что-либо строить в определенном радиусе от руин Коринфа. Вывозить тоже ничего нельзя. Ни ввозить, ни вывозить! , Здесь запрещена любая торговля, в том числе и охота за сокровищами. Конечно, предполагается, что сокровищ не осталось, что все ценное давно разграблено или уничтожено. Но, может быть, под всей этой грязью и щебнем все еще могут оставаться какие-нибудь поделки, вроде этой фигурки. И это сделало бы этот предмет довольно редким. Возможно, он стоил бы годового жалованья легионера.
— Такая мелочь? Вы шутите!
Антипатр оглядел улицу: — Возможно, я преувеличиваю. Тем не менее, я бы спрятал ее на твоем месте. И я бы не спускала глаз с Маркуса. Я не отказался бы увидеть, как этот парень ударил бы тебя по голове и отобрал скульптурку.
Днем стало еще жарче. Антипатр крепко заснул. Я поймал себя на том, что смотрю на скалистый лик Акрокоринфа вдалеке и почувствовал внезапный порыв вернуться туда. Мы потеряли возничего, но без Антипатра, который меня тормозил, я решил, что вполне способен сам сходить пешком туда и обратно. Я поднялся на ноги и направился к выходу, отгоняя собак, чтобы они не преследовали меня.
Солнечный свет ослеплял. Волны жары поднимались со склонов холмов, покрытых сухой ломкой травой. Я быстро почувствовал жажду и понял, что должен был взять с собой немного воды.
После того, как я достиг линии разрушенных городских стен и двинулся дальше. Я нашел место, где мы столкнулись с Туллием и его спутниками, и оттуда попытался определить, где я видел их в последний раз, когда смотрел вниз с вершины Акрокоринфа. От жары и жажды у меня закружилась голова. Груды щебня все выглядели одинаково. Я стал растерянным и сбитым с толку. Краем глаза я иногда видел призрачные движения, и малейший звук, шорох ящерицы или крик птицы, пугал меня. Я думал о матери, которая убила свою дочь, а затем и о себя, и обо всех других бесчисленных жертвах, которые пострадали и умерли здесь. Я чувствовал, как призраки Коринфа наблюдают за мной, и шептал слова молитвы, чтобы успокоить мертвых, прося прощения за свое прегрешение.
Наконец я наткнулся на место, которое недавно было нарушено. Опрокинутые валуны обнажили следы червей внизу, а комья земли кое-где были выкопаны. Какой-то импульс заставил меня сдвинуть ближайший камень, и за ним я обнаружил узкую щель, достаточно широкую, чтобы можно было просунуть туда руку.
Мысль о том, что в такой трещине может оказаться змея, или паук, или что-то еще более ужасное, заставила меня задуматься. Я сделал глубокий вдох, затем потянулся в темную дыру.
Мои пальцы коснулись чего-то холодного и чешуйчатого, и я услышал звенящий звук. Я отдернул руку, а затем промелькнуло осознание. Я снова потянулся внутрь и почувствовал, как моя рука погрузилась в кусочки гладкого холодного металла. Я зажал один из кружочков между указательным и большим пальцами и вытащил ее.
Серебро потускнело почти до черноты, но изображения были так хорошо отлиты, что я мог легко различить Беллерофонта верхом на его крылатом коне Пегасе. На реверсе было изображение чудовищной Химеры, убитой коринфским героем. Монета была довольно толстой и тяжелой в моей руке.
Я настолько погрузился в изучение изображений, что не услышал приближения всадника на лошади. Когда их тень упала на меня, я испуганно поднял глаза. Солнце образовало ослепительный ореол вокруг блестящей каски солдата.
— Красиво, не так ли? — сказал Маркус. — Монета, я имею в виду. Забавно, как некоторые предметы прекрасны, потому что они единственные в своем роде, как и та фигурка Геракла, которую ты забрал у меня. Но монеты становятся красивее, чем их больше. И их великое множество в том маленьком тайнике, который ты обнаружил. Мне потребовались месяцы, чтобы выкопать эти монеты вместе со всеми другими сокровищами, которые я нашел среди руин.
— Сокровища? — переспросил я. У меня пересохло во рту.
— Вазы и тому подобное. Многие вещи, которые я нахожу, разбиты на куски или расплавлены пламенем, но время от времени я нахожу что-то настолько совершенное, что с трудом могу в это поверить. Как та фигурка Геркулеса, которую Туллий нашел вчера и осмелился сунуть в свой кошелек. Вчера я подслушал, как он и его друзья договорились заранее разделить все поровну между собой, из того что они найдут, и когда они нашли этот мой тайник с сокровищами, они решили пока его не трогать и вернуться за ним позже. Это было несколько опрометчиво со стороны Туллия, сунуть Геркулеса в свой кошелек, пока остальные были заняты своими делами. Что, если бы Менений наткнулся на него, обыскивая мертвые тела, и понял, откуда он взялся?
Я нахмурился: — Подслушал? Когда ты услышал, как Туллий и его друзья разговаривали?
— Вчера, когда они ковырялись здесь, в руинах. Они все время кудахтали, как куры, и понятия не имели, что я смотрю на них и слушаю. Я благодарен за азы своего обучения своему командиру. Квинт Менений, возможно, один из самых тупых людей, когда-либо созданных богами, но он дал мне кое-какие понятия о скрытности и слежке. Такие вещи оказываются полезными, если ты хочешь собрать сокровища в запретной зоне и не позволить никому другому сделать это. — Он покачал головой. — Тит Туллий и его друзья думали, что придут сюда, награбят сколько душе угодно, скроются с добычей, и никто и пальцем не шевельнет, чтобы их остановить. Редкие дураки!
— Почему ты просто не сообщил о них Менению? Разве он не арестовал бы их?
— Менений щелкнул бы языком, прочёл бы им суровую лекцию и отправил бы их домой, а затем запретил бы всем посещать руины, выставил бы дневную и ночную охрану и послал бы в Сенат полный отчет с просьбой о дальнейших инструкциях. Мои сокровища были бы обнаружены. Моя маленькая операция подошла бы к концу. И мне ничего не досталось бы за мою тяжелую работу.
— Как долго ты этим занимаешься?
— Обшаривать руины? Месяцами. Почти с первого дня, как меня отправили в это богами забытое место. Я не мог поверить, что никто другой не додумался сделать то же самое. Местные жители слишком суеверны, чтобы рыскать по руинам, как и большинство римских солдат. Этот глупец Люций пугает остальных до полусмерти своими рассказами о ведьмах и привидениях. Я потакаю каждому его шагу, конечно. Между тем, я прихожу сюда как можно чаще, как только могу вырваться со службы, и ищу сокровища. Обычно я ничего не нахожу. Иногда я нахожу кольцо или случайную монету. Но время от времени я делаю настоящее открытие, как, например, камею из броши, не тронутую пожаром и в идеальном состоянии. Или мешочек с монетами, который, должно быть, закопал какой-нибудь богатый коринфянин, думая, что сможет вернуться позже и забрать его. Я прячу то, что нахожу. Нет безопасного способа вывезти это все незаметно, и негде в этом богами забытом месте потратить деньги или продать драгоценности, так что мои сокровища продолжают накапливаться. Как Туллию и его друзьям посчастливилось наткнуться именно на это укрытие, я до сих пор не могу себе представить.
— Счастливая случайность? Несомненно, несчастье этого города привело их сюда.
Маркус рассмеялся: — Согласен! Я не мог сообщить о них, потому что это разрушило бы мою собственную схему. И я не мог позволить им вернуться сюда на следующий день и унести сокровища, которые я накопил… Ух, какая эта штука горячая! Он снял шлем и бросил его на мягкий участок земли, затем провел пальцами по мокрым от пота пучкам светлых волос с проседью.
— Значит, это ты избавился от них, — сказал я. Во рту у меня так пересохло, что я едва мог говорить. У меня так кружилась голова, что я подумал, что упаду. — Ты убил всех их в одиночку?
— Конечно. Вот этим. — Он вытащил свой короткий меч из ножен. — Ужасно долго пришлось потом стирать всю их кровь.
— Но как тебе это удалось? Почему они не сопротивлялись? Нет, подожди, кажется, я догадываюсь. Ты был не одинок в этой схеме. Хозяин таверны был с тобой в доле.
— Как ты это понял, Гордиан?
— По тому, как мы с Зотиком спали в ту ночь. Мы устали от долгого дня и жары, но не настолько. Это было для нас неестественно. Нам в еду или вино подсыпали какое-то зелье. Что-то такое, что заставило нас уснуть, мертвецким сном. Это мог сделать только трактирщик.
Маркус бросил на меня проницательный взгляд.
— И то же самое он сделал с Титом Туллием и его спутниками, — сказал я. — Он подмешал им что-то в вино, и они погрузились в глубокий сон — настолько глубокий, что ни один из них не проснулся, пока ты убивал их. Почему ты не убил Зотика и меня?
— Я солдат, Гордиан. Я убиваю по необходимости, а не ради удовольствия. Очевидно, что твой интерес к руинам был чисто историческим или, в случае твоего старого наставника, сентиментальным. Римский щенок, бродивший среди обломков, и дряхлый грек, декламирующий стихи, не представляли для меня угрозы. Я велел Гнею накачать тебя зельем, чтобы ты проспал убийство; Я не видел необходимости убивать и тебя. Кажется, я допустил ошибку, которую теперь намерен исправить.
Он ловко перекинул одну ногу через коня и спешился, держа обнаженный меч в руке. Он крепче сжал рукоять, готовясь воспользоваться оружием.
Я попятилась и попыталась остановить его новым вопросом: — Проклятие ведьмы, свинцовая табличка среди тел, было подделкой?
Он засмеялся: — Можешь ли ты поверить в совпадение? Гней и я нашли ее, когда обыскивали комнату Туллия после убийства. Мы не могли поверить своему счастью… настоящая табличка с проклятиями, настолько страшная, что Люций потерял сознание и даже старый Менений чуть не лишился рассудка.
— Но кто сделал эту табличку?
— Я уверен, что Исмена. Люций всегда говорил, что она ведьма. Я отнес свинцовую табличку вниз и спрятал среди тел. Это было удачно, что именно Люций нашел его. А как ты прочитал ее вслух, с дрожью в голосе, как актер на сцене! Даже мне пришлось вздрогнуть. — Египетская Уфер Могущественная Богиня! — Маркус расхохотался так сильно, что остановился как вкопанный. Но он все еще держал в руке меч.
— Люций сказал что-то о других солдатах, погибших во сне, — сказал я. — Он объяснил их гибель колдовство.
Маркус пожал плечами: — Это я с ними расправился. Авл понял, что я задумал, и потребовал долю. Поэтому я отравил его. Через месяц Тиберий сделал то же самое. Люций был уверен, что они умерли от колдовства, и всем об этом говорил. На меня не упало и капли подозрения.
— Если раньше ты воспользовался ядом, почему ты не отравил Туллия и остальных? — сказал я, отчаянно пытаясь немного задержать его.
Он покачал головой: — Для этого потребовалось бы слишком много яда. Было бы, конечно, проще быстрее и надежнее дать им всем снотворное, а потом использовать это. — Он полоснул воздух своим мечом так близко от меня, что, порыв теплого воздуха ударил мне в нос.
Пока я перебирал все вопросы, которые только мог придумать, я искал, чем бы в него бросить. Во круг меня был разбросан щебень, но все камни и куски древесины были либо слишком большими, либо слишком маленькими, чтобы использовать их в качестве оружия. Маркус увидел ужас на моем лице и улыбнулся. Он сказал, что убивает людей по необходимости, а не ради удовольствия, но выражение его лица говорило о другом.
Я пошатнулся, ослабев от жары и жажды. Мое сердце колотилось так сильно, что я думал, моя грудь разорвется. Среди маслянистых пятен, которые плыли перед моими глазами, я видел призрачные лица мертвецов Коринфа, готовых принять меня в свою компанию.
Я услышал странный свистящий звук.
Маркус резко выронил меч. Его челюсть отвисла, а глаза закатились. Он рухнул на землю.
Я стоял ошеломленный, затем поднял глаза и увидел Исмену. Казалось, она материализовалась из воздуха.
— Как ты это сделала? — прошептал я. — Ты убила его, даже не прикоснувшись к нему. Тебя рядом с ним не было.
Она бросила на меня испепеляющий взгляд. — Во-первых, он, вероятно, жив. Пощупай пульс у него на запястье.
Я так и сделал.
— Ты права, он просто без сознания.
— И вряд ли останется так надолго. Я бы связала его на твоем месте.
— А чем?
Она закатила глаза: — Воспользуйся кожаными поводьями от его лошади.
— Ах, да, конечно. От этой жары, я не могу ясно мыслить. Но я до сих пор не понимаю, как ты это сделала. — Это было заклинание?
— Пощупай его затылок.
Я так и сделал. — Там большая шишка. Что за заклинание…
— Ты так считаешь, молодой человек! Твой отец что, не научил тебя пользоваться пращой? Она подняла кусок ремня. — Колдовство позволяет добиться многого, но пока под рукой есть камень размером с яйцо, мне не нужна египетская Уфер Могущественная Богиня, чтобы сразить человека.
Я крепко связывал лодыжки и запястья Маркуса.
— Ты очень изобретательна, — произнес я. — Ты действительно ведьма?
— Тит Туллий и его друзья мертвы, не так ли?
— Да, но это потому, что…
— Если тебе не нравятся мои ответы, не задавай мне вопросов.
Я подумал об этом и решил проявить к ней больше уважения. — Почерк на табличке в гостинице был таким же, как почерк на табличке, которую я прочитал в комнате на Сизифовом склоне. Это ты написали оба проклятия. Это твой логово ведьмы, не так ли?
— Я одна из женщин, которые им пользуются.
— Кто такая Евдокия и почему ты не сняла с нее проклятия?
Исмена рассмеялась. На мгновение ее лицо преобразилось. В этот миг она выглядела почти красивой: — Из всех вопросов, которые тебе хотелось задать, ты выбрал именно этот! Евдокия, чья-то свекровь. В последний момент женщина, просившая ее проклясть, отказалась от своей просьбы. Я все же заставила ее мне заплатить. А теперь я предлагаю тебе посадить этого солдата на лошадь и поторопиться обратно в Лехей, пока ты не умер от жажды.
— А ты? Разве тебе не нужна лошадь?
— Зачем?
— Выбраться отсюда. Тебя ищет командующий римским гарнизоном.
— Я ведьма, глупый ты мальчик. Мне не нужна лошадь, чтобы скрыться. А теперь давай займись своими делами, а я займусь своими. Она полезла в узкую щель, вытащила горсть монет и сунула их в мешочек на поясе. В свободную одежду, которую она носила, было вшито множество таких мешочков. Некоторые уже вздулись.
— Ты забираешь добычу Маркуса?
— Я никогда не собиралась этого делать, но Ананке требует этого. Лучше пусть эти сокровища будут у меня, чем у римского солдата.
— Тит Туллий оспаривал колдовство и оскорблял мертвецов Коринфа. Теперь он и его друзья мертвы. А как насчет Маркуса?
— Его собственный командир позаботится о его наказании.
— А Гней?
Она сплюнула на землю: — Сейчас у него под кроватью лежит свинцовая табличка. Он умрет еще до наступления темноты.
Волосы поднялись у меня на затылке. — И я?
Она улыбнулась: — Ты не сделал ничего плохого, юный римлянин. Вы с поэтом проявляли только уважение к мертвым Коринфа и к священному месту Персефоны. Вы выполняете приказ Мойры в этом деле. Вы агенты судьбы. Разве вы этого не понимаете? А. теперь иди!
* * *
К тому времени, как я вернулся в Лехей, солнце уже стояло низко в небе, отбрасывая длинные тени. В сухом ветре, гулявшем по траве, я больше не слышал шепота мертвецов, только шум ветра. Призраки Коринфа обитали в мире, по крайней мере со мной.
Подойдя к гостинице, я увидел издалека, что Антипатр еще спит под смоковницей. Одна из собак увидела меня и залаяла. Антипатр пошевелился во сне, но не проснулся. Мне показалось, что я заметил движение в одном из окон наверху. Видел ли меня Гней? Я поспешил в гарнизон.
Люций стоял на страже. При моем приближении он побежал предупредить командира. Мгновением позже появился Менений. Он вышел мне навстречу, глядя на солдата, перекинутого через лошадь, как мешок с зерном. Маркус только-что начал приходить в себя. Он бормотал и судорожно дергал кожаные ремни на запястьях и лодыжках.
— Что здесь происходит? — спросил Менений.
У меня так пересохло в горле, что я не мог говорить. Менений приказал принести воды. Немного помогло, но не сильно. Нелегко было раскрывать правду, которая приведет к смерти другого человека. Маркус был отъявленным убийцей. Он отравил двух своих товарищей и перерезал горло дюжине римских граждан. Если бы Исмена ( или Мойра) не вмешались, я был бы тринадцатым. Я был обязан и перед людьми, и перед богами предать его правосудию. Тем не менее, я обнаружил, что не мог смотреть на Маркуса, когда рассказал Менению все, что знал, зная, что мои показания быстро и уверенно приведут к его казни. Когда он полностью очнется и придет в себя, Маркус может поначалу отрицать мою историю. Но я не сомневался, что Менений получит от него полное признание.
Римским гражданам даровано достоинство быстрой смерти путем обезглавливания, но что говорил закон о солдате, убившем своих товарищей? Будет ли он распят, как раб, или побит камнями, как дезертир, своими собратьями-легионерами? Я старался не думать об этом. Я сыграл свою роль. Теперь Менений будет вершителем его судьбы.
Командир отпустил меня, сказав, что после дознания Маркуса он снова меня допросит. Я быстро пошел к гостинице. На небе появились первые звезды. Тень под смоковницей стала такой темной, что я едва мог разглядеть Антипатра, но все еще слышал его тихое похрапывание. Ленивые собаки даже не подняли головы.
Я вошел в гостиницу. В вестибюле было темно, но дверь в таверну обрамлял мягкий свет единственной лампы. Гней, должно быть, зажег ее. Я представил, как он стоит в комнате, один среди призраков убитых. В любой момент прибудут солдаты из гарнизона, чтобы арестовать его за соучастие в убийствах. Я не собирался его предупреждать, но что-то заставило меня шагнуть в таверну.
Наполовину в тени трактирщик Гней висел на веревке, привязанной к балке в потолке. Его безжизненное тело все еще слегка раскачивалось, как будто он совершил самоубийство всего несколько мгновений назад. Исмена сказала мне, что он умрет до наступления темноты.
* * *
На следующий день Менений разрешил нам уехать. Он даже организовал нашу транспортировку через перешеек. Два солдата повезли нас в фургоне и, казалось, были рады такой экскурсии.
В Кенхреях мы нашли корабль, который отвез нас в Пирей, и продолжили наше путешествие.
Когда Коринфский перешеек отступил вдаль, я задался вопросом, действительно ли магия Исмены была причиной кровопролития и хаоса последних нескольких дней, когда никто не знал всей правды, кроме самой ведьмы. Если это так, то сколько раз в своей жизни я уже был невежественным агентом невидимых сил, и когда я в следующий раз попаду под чары такого колдовства?
Я вздрогнул от этой мысли и понадеялся, что больше никогда не встречусь с Исменой.
VI. Монументальная Галлия (Колосс Родосский)
— Помяни мои слова, Гордиан, этому юноше суждено стать одним из блестящих умов нашего времени, маяком мудрости и учености.
Это был настоящий комплимент от Антипатра. Он говорил о нашем хозяине на Родосе, человеке по имени Посидоний. Учитывая седину на его висках, я бы не назвал Посидония — юношей, но тогда мне было всего восемнадцать. А моему старому наставнику, я полагаю, Посидоний казался совсем юным. Он, несомненно, был энергичен, постоянно вскакивал со стула, чтобы взять свиток и свериться с каким-либо пунктом, или ходил взад и вперед по саду и жестикулировал, рассказывая что-нибудь о своем путешествии по Галлии, откуда он только недавно вернулся.
Посидоний был не просто ученым; он был бесстрашным исследователем, чьи поиски знаний привели его во многие страны. Его путешествия начались несколько лет назад с остановки в Риме; именно тогда он впервые встретил Антипатра и произвел на поэта такое впечатление, что они обменялись множеством писем, пока Посидоний путешествовал по Африке и Испании, а затем по Галлии, где провел несколько лет, проживая среди туземцев и наблюдая за их странными обычаями. Посидоний, наконец, вернулся на Родос как раз вовремя, чтобы мы с Антипатром смогли воспользоваться его гостеприимством.
-- Вот пример того, о чем я говорил, -- сказал Посидоний, возвращаясь в сад. У него был длинный нож, и он держал его на ладонях так, чтобы мы могли видеть серебряную рукоять, украшенную замысловатыми завитками и мордами странных животных. — Это церемониальный нож, который использовали галльские друиды в кровавом ритуале для предсказания будущего. Я своими глазами видел такое жертвоприношение. Жертвой был захваченный в плен воин из другого племени. Беднягу заставили стоять со связанными за спиной руками, в то время как двое здоровенных мужчин крепко держали его, затем главный друид ударил его этим самым ножом чуть выше диафрагмы. Когда жертва забилась в конвульсиях, они отпустили его и внимательно смотрели, в каком направлении он упадет, сколько раз дрыгнет ногами и какой рисунок оставит на земле его разбрызганная кровь — и на основании этих наблюдений друиды сделали вывод, что малолетний сын их вождя избавится от лихорадки в течение трех дней.
— А ребенок выздоровел? — спросил Антипатр.
— Да, он выздоровел. Конечно, большинство таких лихорадок, если они не убивают больного, проходят в течение трех дней, но вождь, тем не менее, был очень обрадован предсказанием и щедро наградил друидов, когда оно сбылось.
— Предсказывать будущее по пятнам крови, кажется довольно надуманным методом, — осмелился сказать я.
Посидоний поднял бровь: — Если римский авгур считает, что распознает волю богов, наблюдая, как цыпленок клюет разбросанные зерна, то почему друид не может сделать это, изучая рисунок крови? — По его непроницаемому выражению лица я не мог понять, говорит он серьезно или с сарказмом.
С тех пор, как я покинул Рим и отправился в вояж с Антипатром, путешествуя среди греков в грекоязычной части римской империи, я узнал, что молодые римлянине часто подвергались тонким насмешкам, розыгрышам и даже, при случае, откровенным проявлениям враждебности. Город Родос и одноименный остров пока еще не были частью римской империи, а сохраняли независимость, даже когда соседние острова и большая часть материковой части Азии находились под властью Рима, так что на Родосе я не сталкивался с такими сильными антиримскими настроениями, как в других местах. Тем не менее, я не был уверен в манере тона, с которым Посидоний часто обращался ко мне, отпуская шутки, которые я из-за своей глупости, как он считал, я вряд ли мог понять. Возможно, он просто разговаривал со мной так, как со своими студентами, посещавшими его академию.
Прошло десять дней с тех пор, как мы с Антипатром прибыли на Родос. Корабль, перевозивший нас, вошел в гавань в сумерках и был одним из последних кораблей, сделавших это, потому что приближалась зима, а с ней непредсказуемые штормы и штормы, положившие конец парусному сезону.
Когда мы проплывали мимо длинного мола, выступающего из воды, я с нетерпением вглядывался, чтобы увидеть то, что интересовало каждого новичка на Родосе: останки упавшего бронзового колосса, считавшегося одним из Семи чудес света, несмотря на его разрушенное состояние. В неясном свете я мельком увидел огромные и гротескно разрозненные останки, которые были разбросаны по молу — две ступни, все еще прочно соединенные с высоким пьедесталом, предплечье, наполовину погруженное в плещущиеся волны, и это приводило в замешательство, потому что один огромный глаз, казалось, смотрел прямо на меня, а гигантская голова лежала на боку. Там, где должен был быть второй глаз, в бронзе зияла дыра. Возможно, он был поврежден, когда гигантская статуя рухнула на землю в результате землетрясения 135 лет назад.
К тому времени, когда корабль пришвартовался и портовые чиновники поднялись на борт, чтобы проверить наши проездные документы, было уже слишком поздно, чтобы нормально рассмотреть Колосс поближе. Вместо этого мы с Антипатром направились прямо к дому Посидония, находившемуся в районе городского акрополя, на значительном расстоянии от гавани.
План Антипатра состоял в том, чтобы мы провели зиму на Родосе. Большой, роскошно обставленный дом Посидония, безусловно, казался самым удобным местом для этого. Утомленный путешествием, Антипатр, казалось, довольствовался тем, что каждый день не выходил дальше сада, где он любил сидеть и греться всякий раз, когда сквозь тучи пробивался слабый солнечный свет, или беседовать с нашим хозяином, который присоединялся к нам всякий раз, когда у него наступал перерыв в его графике обучения. Когда Посидоний отсутствовал, Антипатр просматривал большую коллекцию свитков и дорожных реликвий нашего хозяина. По вечерам мы обедали с Посидонием в очаровательной комнате, выходившей в сад, к которой обычно присоединялись один или два его наиболее подающих надежды ученика или какой-нибудь известный в городе человек. Родос был известен не только учеными, но и спортсменами, купцами и художниками.
При обычных обстоятельствах Антипатра, несомненно, попросили бы выступить перед студентами академии, но Посидоний понял, что поэт путешествовал инкогнито. Посидоний рассказал нам, что во время своих путешествий он сам время от времени выдавал себя за другого и безоговорочно принял предупреждения Антипатра о необходимости проявлять осторожность. Антипатра всегда представляли не как знаменитого поэта, а как скромного учителя Зотика из Зевгмы, наставника и попутчика молодого Гордиана Римского.
Антипатр благополучно вжился в эту домашнюю рутину, но мне становилось не по себе. С самого первого дня мне не терпелось вернуться в гавань и поближе рассмотреть останки Колосса, но Антипатр, который бывал на Родосе раньше и уже видел обломки этой статуи, сказал, что спешить некуда, поскольку мы пробудем на острове несколько месяцев. Всякий раз, когда я упоминал о своем интересе к Колоссу Посидонию, тот с пустым выражением лица советовал мне потерпеть. Считал ли он меня просто еще одним пустоголовым римским зевакой, решившим вычеркнуть очередной пункт из списка обязательных к посещению?
На самом деле у Посидония была весьмавеская причина не показывать мне Колосса, но я еще этого не знал.
Как только мы с Антипатром наклонились, чтобы поближе рассмотреть ритуальный клинок друидов, протянутый нашим хозяином, раздался голос, прозвучавший по-гречески с одним из самых странных акцентов, которые я когда-либо слышал:
— Что вы там делаете с моим ножом?
Мы все трое вздрогнули. Нож чуть не выпал из рук Посидония. Он неловко дернулся, чтобы не уронить его, и порезал себе палец. Ранка была легкой, но несколько капель крови упали на брусчатку у его ног.
Вновь прибывший вошел в сад. Его внешность была такой же поразительной, как и его голос. Он был очень высоким и носил длинную, подпоясанную хламиду, покрытую сложной вышивкой; завитушки и другие узоры напомнили мне украшения на ноже. Его сандалии, украшенные серебряными ремешками и кожаными кисточками, расшитыми бисером, не были похожи ни на одну обувь, которую я когда-либо видела раньше, в них его пальцы оставались босыми. Капюшон его мантии был откинут назад, открывая огромную копну искусно уложенных огненно-рыжих волос, тронутых сединой. Его щеки были выбриты, но усы на верхней губе отрасли так, что практически скрыли рот, и свисали заплетенными косичками до самой груди. Это был первый раз, раз в жизни я увидел такие усы, и их нельзя уже было забыть.
— Гатамандикс! Ты заставил нас всех содрогнуться, — сказал Посидоний.
Я с удивлением уставился на незнакомца. По тому, как он был одет, по его дикому акценту, по его утверждению, что нож принадлежит ему, и по необычному имени, которым Посидоний обратился к нему, не было сомнений, что этот человек был друидом. Я видел удивительные вещи во время моих путешествий с Антипатром, но такого я не ожидал: галльский жрец в сотнях миль от Галлии, здесь, на острове Родос.
— Когда ты вернулся из Линдоса? — спросил Посидоний.
— Только что.
— А где остальные люди? Вам повезло?
Возможно, пришедший улыбнулся; из-за его усов, это было трудно сказать. — Да, мы нашли то, что искали.
— Вы привезли его с собой на Родос? Оно здесь?
На лице Посидония мелькнуло волнение.
— Мы вернулись назад на лошадях вдоль берега, а груз отправили на корабле.
— Вы что, нашли капитана, который согласился?
— Пришлось некоторое время его уговаривать, так как Клеобул решил, что так будет безопаснее. Нам сказали, что корабль прибудет завтра.
Посидоний поднял бровь: — И сколько это нам стоило?
— Денег которыми ты нас снабдил, еле-еле хватило.
— Великолепно! Ах, да, но позволь мне представить тебе еще двух моих гостей, которые проведут здесь зиму: Гордиана, гражданина Рима, и его наставника Зотика. Это - Гатамандикс, друид из племени сегурови. Гатамандикс оказал мне большие услуги, когда я был в Галлии. Когда я возвращался на Родос, он вместе с молодым человеком из его племени решили поехать со мной. Они только что вернулись с поездки вдоль побережья Линдоса.
— Я так понимаю, с поездки по поиску чего-то ценного? — спросил Антипатр.
Друид, казалось, немного хамешкался и посмотрел на Посидония.
Посидоний откашлялся: — Мы поговорим об этом позднее.
Видя, что наш хозяин хочет сменить тему, Антипатр обратил внимание на нож в руке Посидония. — Я так понимаю, что этот великолепный клинок принадлежит тебе, Гатамандикс?
Друид взял нож и сжал рукоять легкой привычной хваткой. — Полагаю, Посидоний рассказал вам, как он был свидетелем варварского, человеческого жертвоприношения, совершенного этим самым ножом? Хотя, я вижу по вашим лицам, что он рассказал. Да, это мой нож. И да, я был тем друидом, который нанес смертельный удар! — Он ткнул ножом в пустоту.
Мы с Антипатром подскочили. Друид, казалось, улыбнулся из-под усов. — Не волнуйтесь. Сегодня боги не требуют жертв.
— А, где Клеобул? — спросил Посидоний.
— Твой ученик распрощался с нами у дверей и пошел к своим родителям.
— А Виндовикс? — сказал Посидоний.
— Он ушел в свою комнату, — сказал Гатамандикс. — Устал трястись на лошади целый день. Сейчас он, наверное, спит.
Посидоний покачал головой: — Как этот парень сохраняет такую хорошую форме, прямо загадка; такое впечатление, что он ничего не делает, а только спит и ест. Но это хорошо, что он не пришел в сад. Зотик с Гордианрм смогут… ах, да… я молчу, молчу и больше ничего не скажу, иначе я раскрою эксперимент.
— Эксперимент? — сказал Антипатр.
— Да, в котором вы с Гордианом будете играть центральную роль.
— Ты никогда не упоминал об этом раньше.
— Потому что время еще не настало. Но теперь мы должны поторопиться.
— Мы что, выходим из дома? — В голосе Антипатра прозвучала жалобная нотка.
— Да, конечно. Пришло время взглянуть на Колосса.
Посидоний заметил волнение на моем лице и улыбнулся. Мое желание, наконец-то, осуществиться. Но что имел в виду Посидоний, когда говорил об «эксперименте»? Он больше ничего не сказал. Я быстро накинул плащ, потому что на набережной, вероятно, было холодно и ветрено, и последовал за хозяином в вестибюль.
Гатамандикс остался в саду. Я оглянулся через плечо и увидел, как друид вертит в руке нож, глядя на лезвие.
* * *
— Что ты знаешь о Колоссе? — спросил Посидоний.
Мы вчетвером прогуливались мимо спортивного комплекса, расположенного ниже по склону от четвертого дома Посидония, потому что нас сопровождал раб по имени Зенас, который был, наверное, лет на десять старше меня и постоянно находился рядом с хозяином, готовый вск записывать под диктовку на восковой табличке или выполнять мелкие поручения. Слева от нас был стадион; длинная низкая стена, поддерживавшая зрительские трибуны, была украшена великолепной мозаикой с изображениями богов и атлетов. Справа тянулся один из длинных портиков, окружавших палестру – гимнастическую площадку; несмотря на прохладную погоду, между колоннами я мельком увидел обнаженных юношей, борющихся на траве, а их наставники смотрели на них и подбадривали. Мне это напомнило слова моего отца: «Греки будут тренироваться обнаженными, даже если пойдет снег».
Вопрос Посидония о Колоссе был адресован мне. Я прочистил горло: — Все, что я знаю о Колоссе, я узнал от, э-э… Зотика, — начал я, думая, что нашел довольно умный способ отклонить любую критику моей эрудиции или ее отсутствия. Но Посидоний, как опытный учитель, сразу же меня осадил.
-- Ну, ну, юный римлянин, -- сказал он, -- ты либо знаешь что-то о Колоссе, либо нет.
Зенас сделал невозмутимый вид. Вероятно, он привык часто видеть, как его учитель заставляет учеников смущаться.
Слегка удрученный, я начал сначала: — Насколько я понимаю, статуя была построена почти двести лет назад по образу бога солнца Гелиоса, которого родосцы почитают больше всех других богов, потому что именно Гелиос в древние времена поднял этот остров со дна моря. Первой столицей Родоса был город Линдос на восточном побережье, но затем родосцы на северной оконечности острова, немногим более трехсот лет назад построили новый город, названный, как и остров Родосом. Так что город Родос относительно молодой, гораздо моложе Рима или Афин…
-- Все верно, -- сказал Посидоний, -- но ты отклонился от темы.
— Да, а теперь о Колоссе. История его создания такова: после того, как город Родос пережил долгую осаду Деметрия, царя Македонии, который в своей попытке взять город построил огромные боевые орудия и металлические осадные башни в масштабах, никогда ранее не существовавших. Но Деметрий в конце концов отказался от осады и покинул остров, бросив все орудия. Чтобы отпраздновать свое избавление, родосцы переплавили всю бронзу от таранов, катапульт и башен и продали все, что осталось от ненавистного оружия, чтобы построить гигантскую статую бога солнца, праздник жизни и красоты, достойную устрашающих масштабов машин смерти и разрушений Деметрия.
— Поручение было дано скульптору Харесу, уроженцу Родоса из Линдоса, ученику Лисиппа. Ему потребовалось двенадцать лет, чтобы соорудить Колосс, и никто точно не знает, как он это сделал. Некоторые говорят, что для подъема деталей на место использовались подъемные механизмы; другие говорят, что по мере того, как статуя росла вверх, вокруг статуи был построен ряд спиральных пандусов, и что каждая новая секция была выкована, отлита и залита на месте поверх предыдущей секции. Как бы то ни было, когда Колосс был готов и все, что окружало его, было расчищено, все, кто увидел изображение Гелиоса, были поражены. Статуя была самой высокой из когда-либо созданных — более ста футов, а на своем пятидесятифутовом пьедестале она возвышалась еще выше. Слава о статуе распространилась по всему миру, от болот озера Меотида до Геркулесовых столбов,
— Даже в Галлии? — спросил Посидоний.
— Я собирался сказать во всем неизведанном мире (Ultima Thule).
— И все же я могу лично заверить тебя, что Колосс известен даже в Галлии, — сказал Посидоний. — Даже используя гиперболы, оратор никогда не должен прибегать к простой риторической аксиоме, когда под рукой есть убедительный пример. Но продолжай.
— И так стоял этот Колосс, изумляя всех, кто его видел, пока через шестьдесят лет остров не потрясло сильное землетрясение. Многие храмы и постройки были повреждены, но самой страшной катастрофой стало падение Колосса, который переломился в коленях и рухнул вниз, разбившись на куски при ударе о землю. И там Колосс лежит и по сей день, и люди со всего мира до сих пор приезжают на Родос, чтобы взглянуть на руины, потому что никто еще не построил памятника, подобного этому.
Посидоний невольно улыбнулся мне: — Прекрасно, Гордиан. Твой наставник хорошо тебя обучил.
Мы подошли к перекрестку, где Посидоний велел нам повернуть направо. Родос — это город широких улиц, выложенных в виде сетки, а проезжая часть перед нами была самой широкой и величественной во всем городе, украшенной журчащими фонтанами и пышными садами. Вдоль дороги стояли буквально сотни статуй, изображающих богов и известных героев. Многие были посвящены полководцам и городским правителям, защищавшим Родос от осады Деметрия.
Мы миновали череду великолепных алтарей и храмов, затем вышли на огромную городскую площадь, которую греки называют агорой, и пересекли ее по диагонали. Я начал чувствовать запах моря и слышать плеск волн и крики чаек на набережной. Через несколько кварталов от агоры мы подошли к двойной гавани, разделенным пополам широким молом, окаймленным валунами, уходящим далеко в воду. Обе гавани были переполнены кораблями, пришвартованными на зиму, и на них не было ни груза, который нужно было разгрузить, ни судов, отправляющихся в плавание, моряков было мало, и набережная казалась странно пустынной.
Простое веревочное ограждение не давало нам пройти к кроту. Из ближайшей хижины вышел маленький лысый человечек с ухмылкой на лице и протянутой раскрытой ладонью.
— Вы пришли посмотреть на знаменитого Колосса? — спросил он. — Вы не пожалеете. Одно из чудес света, это точно. Вам нужна будет экскурсия с гидом или... ах, это вы, господин Посидоний. Снова вернулись и привели гостей? Всегда рад вас видеть. С такого знатного гражданина, как вы, плата, конечно, не взимается. Позволь мне отвязать веревку. На этот раз с вами нет галлов? Боже, как эти два дикаря таращились на нашего Колосса. Тем не менее, ваших друзей ждет настоящее удовольствие, особенно вот этого молодого. Ты никогда не видел ничего похожего на Колосса, парень. А теперь внимательно смотрите под ноги, чтобы не напороться на камни и острые куски металла, когда будете бродить среди руин.
Собирался ли он взять с нас плату за вход или нет, но этот человечек держал руку протянутой, когда мы проходили мимо, и по знаку Посидония я увидел, как Зенас достал маленький мешочек и бросил несколько монет в его раскрытую ладонь.
Под серым небом и с ветром, дующим в лицо мы дошли до конца мола. Впереди нас ожидало зрелище, которое становилось все более странным по мере нашего приближения — обломки скульптуры Колосса, которые лежали, как разрубленное на части тело воина. На моле было еще несколько посетителей, бродивших среди руин, и на фоне их присутствия подчеркивался впечатлительный масштаб статуи. Она была рукотворная, но такая причудливая, такая неземная, что вызывала некое религиозное удивление. Передо мной лежал такой огромный большой палец, что я едва мог обхватить его руками, так как он был величиной с большинство статуй в натуральную величину. Здесь же была рука, лежащая поперек дороги, как гигантская змея, и факел размером с маяк, который, должно быть, держала одна вторая рука статуи. Внутри некоторых фрагментов я увидел железные прутья и скрытые болты, которые скрепляли конструкцию изнутри; нижние конечности, по-видимому, были заполнены камнями, служившие балластом. В некоторых местах бронза была толщиной с мою руку, а в других - толщиной с монету.
Мне пришла в голову мысль: — Если фрагменты Колосса почти целы, почему его не восстановили после падения? Неужели нельзя было собрать его заново?
— Эта идея обсуждалась, — сказал Посидоний. — Некоторые хотели восстановить Колосс. Другие предлагали переплавить разрушенную статую, а бронзу использовать заново или продать, поскольку землетрясение нанесло значительный ущерб всему Родосу, и для восстановления требовались деньги и материалы. Чтобы решить этот вопрос в Дельфы была отправлена делегация.
— И что постановил оракул Аполлона? — спросил я.
— Что Колосс вообще никогда не следует восстанавливать, и то, что его обломки должны оставаться там, где они лежат, и их нельзя тревожить. Как это часто бывает с оракулами, ответ вызвал разногласия и не удовлетворил ни одну из сторон. Однако в этом все равно проявилась мудрость Аполлона, ибо этот Колосс лежит здесь до сих пор, даже через двести лет после того, как он был создан, и он столь же знаменит сейчас, как и тогда, когда стоял на ногах, и Родос им гордится, несмотря на его разрушенное состояние.
Немного обойдя колено Колосса, я внезапно оказался лицом к лицу с гениталиями статуи, мошонкой и фаллосом, увенчанными стилизованными завитками волос. В своем первоначальном контексте эти части, без сомнения, имели разумные пропорции, но теперь они вызывали некоторое недоумение. Антипатр громко рассмеялся при виде этого зрелища, но тоже остановился, чтобы прикоснуться к фаллосу на удачу. Многие экскурсанты, по-видимому, делали то же самое, потому что бронза в этом месте блестела ярче, чем где-либо еще.
Пройдя дальше, мы подошли к огромному лицу, которое я увидел с корабля в тот вечер, когда мы прибыли, с вытаращенным глазом. Из волос скульптуры на макушке сияла корона из солнечных лучей. Некоторые из них были согнуты, а некоторые полностью сломаны, но пара была цела и торчала, как гигантские наконечники копий.
Массивный каменный пьедестал, к которому все еще были прикреплены ноги, сам по себе был такой же высокий, как любое многоквартирное здание в Риме. У его основания на огромной бронзовой табличке, такими крупными буквами, что их можно было прочитать с кораблей в гавани, было написано стихотворное посвящение. Антипатр увидел, как я произношу слова, мое умение читать по-гречески отставало от умения говорить на нем, и начал читать строки гулким голосом с такой убежденностью, как будто он сам сочинил их:
— О Гелиос, мы возносим твой образ прославляя тебя.
Твоя корона сделана из военной добычи.
Смрад войны низвергнут твоим светом.
С твоим благословением мы выиграли бой.
И народ Родоса теперь горд и свободен.
И суша и море теперь принадлежат нам.
Посидоний и я зааплодировали чтецу, а Антипатр поклонился.
— Теперь, когда вы своими глазами увидели останки Колосса, — сказал Посидоний, — можете ли вы представить, как он выглядел, когда был целым?
Я, уперев руки в бока, посмотрел вверх, пытаясь представить себе статую, возвышающуюся надо мной: — Похоже, что Гелиос был обнаженным, если не считать скудного плаща, накинутого на одно плечо, а так как среди бронзовых руин можно увидеть складки его одежды, но они довольно скудные и не могли скрыть многого. Он стоял, слегка выставив одну ногу вперед, а другую назад, согнув колено. Одна его рука была опущена, и в ней он держал факел. Другая рука была поднята, а ладонь раскрыта для приветствия прибывающих кораблей.
— Можно ли сказать, что он был красивым?
— Ну да, я полагаю, но нос у него довольно длинный. Вероятно, все лицо было немного удлинено, чтобы компенсировать ракурс при взгляде снизу, а черты лица были немного преувеличены, чтобы придать лицу больше характерных черт, если смотреть с большого расстояния.
— Очень хорошо, Гордиан! — сказал Антипатр. — Я не припомню, чтобы когда-нибудь учил тебя основам перспективы.
Я пожал плечами: — Это вполне объяснимо. Или, возможно, у живой модели Чареса просто был длинный нос и выпуклые скулы.
Посидоний улыбнулся: — Антипатр сказал мне, что ты весьма наблюдательный молодой человек, и так оно и есть. Значит, ты внимательно рассмотрел лицо и все остальное тело?
— Вроде бы, да.
— Отлично. Постарайся сохранить в памяти образ этого лица, когда мы вернемся домой.
Эта просьба казалась ненужной; увидев Колосса с близкого расстояния, его уже нельзя было забыть? Но, чтобы угодить хозяину, я долго и пристально вглядывался в лицо поверженного Колосса.
* * *
В тот вечер за ужином к нам троим присоединился Гатамандикс. Манеры друида были такими же диковинными, как и его внешность. Вместо того, чтобы полулежать, он примостился на краешке своего обеденного дивана, как на обычном стуле. Он объяснил, что считает неестественным глотать еду, лежа на боку. У него также была манера говорить громче, чем было необходимо, и делать это во время пережевывания пищи.
К нам также присоединился молодой родосец по имени Клеобул, который сопровождал галлов в их поездке в Линдос. Клеобул был невысоким, курносым человечком с мышино-коричневыми волосами, и его манеры были очень чопорными и правильными, что резко контрастировало с манерами друида. Посидоний представил Клеобула как одного из своих самых лучших учеников, который особо интересовался историей его родного острова, о котором мало кто мог похвастаться, что знает больше его.
Как только подали первое блюдо, яичный крем с инжиром, к нам присоединился последний гость, молодой галл, приехавший с Гатамандиксом. Он не извинился за опоздание и, прежде чем сесть на обеденный диван рядом с друидом, зевнул и потянулся, как будто только что проснулся.
— Зотик, Гордиан, это Виндовикс из племени сегуров. Посидоний пристально посмотрел на нас с Антипатром, как будто желая изучить нашу реакцию.
Виндовикс, безусловно, был яркой личностью. Его рост был его самой впечатляющей чертой; он был практически гигантом. Также примечательными были его длинные волосы цвета бледного золота и довольно жесткие; позже я узнал, что он мыл их известковым раствором, который не только осветлял цвет, но и придавал им текстуру лошадиной гривы, что галлы очень ценили. Как и Гатамандикс, он носил усы, хотя они были не такими экстравагантными и лишь немного доставали до подбородка. У него были выступающие скулы, длинный нос и широкий лоб. Его глаза были бледно-голубого оттенка, как солнечный свет на гребне волны.
Его мускулистые руки были обнажены из-за странной одежды, которую он носил, нечто вроде кожаной туники, застегнутой спереди шнурками; она была такой короткой, что, когда он зевнул и потянулся, обнажился живот. Его нижняя половина была покрыта одеждой, называемой браце (bracae), или бриджами, сделанной из мягкой кожи, которая обтягивала его бедра, как вторая кожа, и оборачивалась отдельно вокруг каждой ноги, доходя до лодыжек, с чем-то вроде мешочка, в котором все швы сошлись. Как мужчина мог носить что-то настолько тесное вокруг своих половых органов, я не мог себе и представить.
Как и Гатамандикс, он носил странные сандалии, украшенные кисточками и бисером. Его пальцы ног, поросшие золотистыми волосками, были необычайно большими.
Разговор зашел о путешествиях — путешествиях Посидония в Галлию и путешествиях галлов в Грецию, о наблюдениях различий между двух культур. Иногда Антипатр тоже что-то говорил, но я в основном молчал, как и Виндовикс. Клеобул тоже почти ничего не говорил. Молодой ученик, казалось, был в плохом настроении и недолюбливал галлов.
На протяжении всей трапезы я чувствовал, что наш хозяин наблюдает за нами со странной и необъяснимой напряженностью. Я заметил, что его взгляд постоянно перемещался с Антипатра и меня на Виндовикса и обратно, как будто он ожидал, что мы каким-то образом отреагируем на присутствие молодого галла. Наконец за блюдом из кальмаров в анисовом соусе Посидоний не мог больше сдержаться.
— Зотик и Гордиан, -когда вы смотрите на Виндовикса, что вы видите?
Антипатр склонил голову набок: — Он очень красивый молодой человек.
Посидоний кивнул: — Его собратья-галлы наверняка так и сказали бы. Но не согласитесь ли вы с тем, что черты его лица несколько резковаты, скажем так, по греческим меркам?
Антипатр пожал плечами: — Идеалы красоты различаются у разных народов. Молодой человек, безусловно, подтянут. И довольно крупного телосложения.
— Крупного телосложения? У него телосложение бога! — заявил Посидоний. — Что касается его ростаа, я соглашусь, что он крупнее любого грека, которого я знаю, но на самом деле он немного ниже среднего галла. Что сказал Аристотель? «Красота заключается в большом теле; маленькие мужчины могут быть грациозными и хорошо сложенными, но не красивыми». Плохие новости для нас, греков, а, Клеобул? — Посидоний рассмеялся, а его ученик - нет. — Да, Виндовикс крепкий экземпляр по любым стандартам. Но разве ты больше ничего не видишь, когда смотришь на него, Зотик? Нет? А ты, Гордиан?
Я наморщил лоб: — Теперь, когда вы упомянули об этом, он почему-то стал выглядеть так, как будто я его где-то уже видел.
— Правда? И где же ты мог видеть его раньше?
— Я не могу даже представить. Я точно никогда не был в Галлии. И я не думаю, что он когда-либо был в Риме, не так ли, Виндовикс?
Галл улыбнулся, сверкнув идеально белыми зубами. Его глаза были полузакрыты, как будто он все еще просыпался. У него был сильный акцент, а грамматика была немного неестественной, но, с другой стороны, то же самое было и с моим греческим, когда я говорил на нем, хотя мне нравилось думать, что я его немного улучшил. — Нет, Гордиан, я никогда не был в Риме. Указательным и большим пальцами он медленно погладил кончики своих усов. — Если я появлюсь там, ты позволишь мне переспать с тобой?
Я засмеялся: — Мне кажется, ты имеешь в виду становиться у меня на ночь. Конечно.
Посидоний прочистил горло: — А теперь подумай, Гордиан, — сказал он. — Посмотри на лицо Виндовикса и скажи, не напоминает ли оно тебе что-нибудь… может быть, что-то, что ты видел совсем недавно здесь, на Родосе.
— Ну…— Я в упор посмотрел на Виндовикса, и меня немного нервировало то, как он, улыбаясь, полузакрытыми глазами, смотрел на меня. — Он немного похож… но трудно сказать из-за его усов…
Посидоний поднял бровь: — Как я и говорил тебе, Виндовикс, тебе придется сбрить свои усы, если ты хочешь, чтобы кто-нибудь увидел сходство.
Молодой галл вздохнул: — Виндовикса без усов сложно представить. Как много девушек в Галлии расплакались бы, если бы услышали эти слова. Но хорошо, может быть, я сбрею их завтра. Ты поможешь мне, Клеобул? — Он искоса взглянул на низенького родосца.
Клеобул скривился: — Я не парикмахер и не космет, — сказал он. — У нас есть рабы для таких вещей.
Виндовикс тихо рассмеялся. Казалось, ему нравилось дразнить Клеобула: — А может быть, если я просто прикрою рот одной рукой, вот так, наклонюсь в сторону, и немного отверну лицо…—
Виндовикс уставился на меня одним бледно-голубым глазом, и вдруг я узрел лицо Колосса, как я впервые увидел его, когда я плыл в гавань, с его единственным глазом, уставившимся на меня.
— Невероятно! — прошептал я.
Антипатр наклонился вперед, нахмурив брови: — У него лицо Колосса! Как такое может быть?
Клеобул поморщился и покачал головой.
— Смешно даже подумать об этом, — пробормотал молодой родосец. — Они ничуть не похожи.
Но наш хозяин остался доволен. Он хлопнул в ладоши и рассмеялся.
— Посидоний, объясни, пожалуйста, — сказал Антипатр.
— Очень хорошо. Теперь, когда мой небольшой эксперимент завершен, я поделюсь своей историей. Когда я гостил у Гатамандикса в Галлии, он часто расспрашивал меня о других местах, которые я видел в своих путешествиях, и о моем доме на Родосе. Видите ли, я был первым греком, посетившим это племя, и никто из них никогда не выезжал за пределы Галлии. Каково же было мое удивление, когда, когда я начал описывать ему достопримечательность, которой наиболее известен Родос, оказалось, что он уже многое знал о Колоссе. Он даже знал, что его зовут Колосс, и то, что он олицетворял Бога Солнца. В некоторых вещах он ошибался — например, он не знал, что Колосс упал, и имел довольно преувеличенное представление о его реальной высоте, думая, что он буквально возвышается над гаванью, имея по ступне с каждой стороны; Ну, никакая статуя не может быть такой большой. Но такие искаженные детали неизменно возникают, когда слухи распространяются на большие расстояния. Что меня поразило, так это то, что он вообще что-то знал о Колоссе.
— Как он узнал об этом? — сказал Антипатр.
— Возможно, мне следует позволить самому Гатамандиксу объяснить это.
Друид кивнул: — Как я уже говорил Посидонию, о существование великого Колосса было известно сегурам на протяжении многих поколений, потому что предок Виндовикса позировал статуе.
У меня отвисла челюсть. Я уставился на Виндовикса, который рассмеялся и хлопнул себя по обтянутой кожей коленке. — Да, это был мой пра-пра-пра-прадедушка. Его также звали Виндовикс.
— Но как такое возможно? — сказал я.
— Это все не так, — сказал Клеобул, стиснув зубы. — В то время, когда создавался Колосс, нога ни одного галла еще не ступала на Родос.
— Хотя, — сказал Посидоний, — это возможно. Дело в том, что о галлах греки впервые узнали, когда галльский вождь по имени Симбаул совершил набег на македонцев чуть более двухсот лет назад — как раз в то время, когда Харес начал работать над Колоссом.
— Я думал, что галлы впервые вторглись в Грецию лет на двадцать позже, когда они дошли до Дельф, — сказал Антипатр.
— Это было второе галльское вторжение, — сказал Посидоний. — Все слышали об этом, потому что галлы принесли столько ужаса и разрушения. Но было и более раннее вторжение — или, я бы сказал, попытка вторжения, потому что набег Симбаула был решительно отбит македонцами и он так и не достиг Эгейского моря.
— А этот Симбаул был из того же племени, что и Гатамандикс и Виндовикс? — спросил Антипатр.
— На самом деле это не так, — сказал Гатамандикс. — Но среди его воинов, кажется, был как минимум один сегур по имени Виндовикс. А когда Симбаул был разбит, этого Виндовикса захватили в плен и сделали рабом…
— Но он не умер в рабстве, — сказал Виндовикс. — Он был еще молод и силен, когда вернулся в Галлию — достаточно молод, чтобы жениться и родить сына, моего прапрапрадеда. У этого Виндовикса было много историй о его пребывании среди греков, историй, которые передавались из поколения в поколение, пока мой отец не рассказал их мне. Самая удивительная из этих историй была о его пребывании на большом острове, который он назвал Родос, где создатель статуй использовал его в качестве модели для самой гигантской статуи из когда-либо созданных, которую греки назвали Колоссом. В течение многих дней его заставляли стоять обнаженным, с короной из солнечных лучей на голове и факелом в одной руке, в то время как скульптор создавал уменьшенную версию статуи, которая затем использовалась для изготовления большой. Мой предок никогда не забывал день, когда был создан Колосс, и он увидел свое собственное изображение, возвышающееся над жителями Родоса. В тот самый момент он понял, что ему никогда не суждено было умереть рабом, поэтому он прыгнул в воду, доплыл до материка, а оттуда с боем пробился домой, в Галлию.
— Скорее всего, — тихо сказал Посидоний, — скульптор Харес понял, что парню не стоит оставаться на Родосе. Что подумают люди, если узнают, что моделью для Гелиоса послужил раб-варвар, а не какой-то знаменитый свободнорожденный атлет с хорошей родосской кровью? Я подозреваю, что сам Харес дал рабу свободу и немного серебра, посадил его на корабль и велел никогда не возвращаться.
— Но даже если мы допустим, что эта фантастическая история могла быть правдой, — сказал Антипатр, — у нас нет возможности узнать, как выглядел предок Виндовикса.
— Если только он не выглядел точно так же, как его потомок, который сидит перед нами, — сказал Посидоний. — Определенные черты и комбинации черт повторяются в данной родословной из поколения в поколение; под обное порождает подобное. Может ли быть совпадением то, что Виндовикс утверждает, что его предок был моделью Колосса, и что ты с Гордианом увидели сходство Виндовикса со статуей?
— Только после того, как вы это им подскажете, — сказал Клеобул. — Если это был эксперимент, учитель, ваша методология была глубоко ошибочной.
— Конечно, результат моего маленького эксперимента был просто наводящим на размышления, а не окончательным. —Посидоний сжал кончики пальцев. — Возможно, мы узнаем больше, когда мой драгоценный груз прибудет завтра.
— Да, и что это за сокровище, которое Гатамандикс и Виндовикс отправились искать в Линдосе? — сказал Антипатр.
— Теперь, когда вы видели и Колосса, и Виндовикса и сами оценили сходство, полагаю, я могу вам сказать, — сказал Посидоний. — Гатамандикс отправился со мной на Родос, чтобы взглнуть на греческий мир и извлечь кое-какие уроки, но Виндовикс прибыл с более необычной целью, чтобы увидеть останки Колосса своими глазами. История о роли его предка в его создании бытует в его семье уже двести лет, и когда Судьба привела в его жизнь гостя с Родоса, ему казалось, что ему самому суждено посетить эти места.
— А недавно мой лучший ученик Клеобул, в чьи интересы входит и история Колосса, узнал о гипсовой статуе в натуральную величину, очень похожей на Колосса, находящейся в Линдосе. Может быть, это масштабная модель, созданная самим Харесом? Ранее такой модели никогда не встречалось. Говорят, эта штука находилась в фермерском сарае вместе с кое-какими инструментами Хареса. Фермер, по-видимому, понятия не имел, сколько такие артефакты могут стоить, хотя, осмелюсь сказать, я сделал справедливое предложение и отправил Клеобула в Линдос, чтобы удостовериться в подлинности и взглянуть на состояние. Казалось вполне уместным, что Виндовикс вместе с Гатамандиксом должны были пойти с ним.
— Гипсовая статуя была подлинной? — спросил Антипатр.
Клеобул прочистил горло: — У меня есть все основания так думать. На статуе не было метки Хареса, но зачем ему нужно было наносить ее на гипс, не так ли? Однако в том же сарае были найдены инструменты с клеймом мастерской Хареса, а также свиток в кожаном футляре. Документ очень блеклый и ломкий, но в нем четко видны диаграммы и математические расчеты для увеличения модели до масштаба Колосса.
— Прекрасно! — сказал Антипатр. — А в каком состоянии была статуя?
— Если не считать нескольких царапин тут и там, — сказал Клеобул, — да нескольких пятен плесени, она была в удивительно хорошем состоянии, учитывая ее возраст и хрупкость. Она стояла в углу сарая среди изъеденных молью ковров. Старый фермер сказал, что она находилась там с тех пор, как он был ребенком.
— И она была похожа на Виндовикса? — спросил я.
Клеобул переглянулся с двумя галлами. Его ноздри раздулись. Лицо Гатамандикса было непроницаемым. Виндовикс выглядел удивленным.
— На этот счет у нас разные мнения, — ответил Клеобул.
— Неважно, — сказал Посидоний. — Если не будет шторма на море или какой-либо другой катастрофы, корабль должен прибыть в гавань завтра. Когда статую привезут сюда и распакуют, мы сможем поставить ее рядом с Виндовиксом, и каждый из нас сможет высказать свое мнение.
— Какой великолепный сюжет! — заявил Антипатр. — Подходящая тема для стихотворения…
— Какую загадку нам предоставил Харес,
Глядя на его модель, у нас выпучиваются глаза…
Клеобул мрачно покачал головой.
* * *
После ужина Посидоний удалился в свою библиотеку. У него была привычка засиживаться допоздна за чтением и писаниной. Антипатр сразу отправился спать. Оба галла удалились в свои гостевые покои. Клеобул, который жил со своими родителями в доме неподалеку, не спешил возвращаться домой, и предложил мне выпить с ним немного вина и сыграть несколько партий в родосскую настольную игру. Без компании галлов, после пары бокалов вина, он оказался достаточно дружелюбным собеседником и очень хорошо бросал кости. Когда я, наконец, выиграл партию я заподозрил, что это произошло только потому, что он позволил мне.
Разгромив меня окончательно в финальной партии, Клеобул откланялся и направился домой. Я посетил уборную в дальнем углу дома - удобства у Посидония были такими же современными, как и в Риме - и уже направлялся в свою спальню, когда наткнулся на громадный силуэт.
Коридор был освещен только бледным лунным светом, но я не мог спутать фигуру, стоявшую передо мной. Кто еще был таким огромным и с такой гривой жестких волос? Хотя я мог видеть его лишь смутно, но понял, что на Виндовиксе больше не было его странный галльской одежды. Мне покаазалось, что на нем вообще ничего не было. «Возможно, галлы спят в таком виде», - подумал я. Предполагая, что он направляется в уборную, я отступил в сторону, чтобы дать ему пройти, но он не двинулся с места.
— Ты тоже не можешь уснуть, мой римский друг? — спросил он.
— Я как раз собирался лечь спать.
— Один?
Я пожал плечами: — Дом Посидония большой. Так что мне выделили собственную комнату.
— У мне тоже. Может быть, ты захочешь присоединиться ко мне?
— О нет, моя комната вполне удобна.
Он вздохнул, и голос его зазвучал раздраженно: — За ужином ты сказал, что я могу переспать с тобой, если когда-нибудь приеду в Рим.
— Ну, ты не совсем так понял…
— Зачем ждать? Мы можем переспать вместе сегодня вечером.
Смысл происходящего, наконец, стал мне понятен. Я посмотрел на фигуру передо мной - более чем на голову выше меня и почти в два раза шире. Я немного нервно засмеялся.
— Это из-за моих усов? — спросил он и покачал головой. — За что вы, греки, ненавидите их! Я не могу понять. В Галлии красивые усы являются признаком мужества. Это большая честь, когда тебе позволяют прикоснуться к усам другого мужчины. Вот, Гордиан, посмотри сам. Он взял мою руку и поднес ее к своему лицу.
На мгновение мои пальцы коснулись шелковистых волос над его губой, затем я отдернул руку. Я что-то пробормотал и направился в свою комнату. Он совсем не уступал мне дорогу, и мне пришлось протискиваться мимо него. Он фыркнул, довольно противно.
Я поспешил по коридору и завернул за угол, где столкнулся с нашим хозяином, смутно освещенным сзади светом из его библиотеки.
— Боюсь, ты обидел его, Гордиан, — прошептал Посидоний.
— Обидел его? Я не понимаю, как. Если что-то…
— Галлы не похожи на греков, Гордиан, и уж точно не на римлян. У них свои обычаи на этот счет. Он оказал тебе честь, пригласив присоединиться к нему.
— Да, возможно, но…
— И ты сильно обидел его, когда отказался. Не думаю, что он привык к такому.
— Возможно, в Галлии и …
— Пройдем в библиотеку, где мы сможем нормально поговорить.
Я пошел за ним. Там он предложил мне чашу вина, и я не отказался.
— Любопытная вещь, — сказал он, делая глоток. — По моему мнению, галльские женщины, самые миловидные из всех варварских женщин, однако галльские мужчины едва ли замечают их. Они все без ума друг от друга. У них даже есть форма брака между мужчинами, но это не мешает им вести беспорядочные половые связи. Среди греков тоже существует давняя и почитаемая традиция интимных отношений между товарищами по оружию или между пожилым человеком и младшим, которого он выбирает наставником. А вот среди галлов – ну, там всякое бывает! Часто ночью они спят группами, теснясь на меховых шкурах до утра, чем больше, тем веселее. Самые красивые молодые люди расхаживают, хвастаясь усами и нагло предлагая себя любому, кто может ими заинтересоваться. У них вообще нет чувства приличия.
Я нахмурился, чувствуя себя смутно оскорбленным.
— И, если кто-то отвергнет его, молодой галл воспримет такой отказ как ужасное оскорбление своего достоинства. Виндовикс — очень гордый молодой человек. Как я уже сказал, я не думаю, что он привык к отказам.
Я хмыкнул: — Откуда вы знаете все это о галлах?
Посидоний поднял бровь: — Путешественник должен быть открыт для новых впечатлений, Гордиан, иначе какой прок в путешествии? Но я не очень удивился, обнаружив такие обычаи у галлов. Еще Аристотель прокомментировал отношения между галльскими мужчинами. Откуда он знал, я даже не догадываюсь, ведь Аристотель жил задолго до вторжения Симбаула…
— Вы хотите сказать, что я должен извиниться перед Виндовиксом?
Он улыбнулся: — Вы вдвоем собираетесь провести зиму под моей крышей. Постарайся помнить, что Виндовикс очень далеко от дома, и он ненамного старше тебя.
Я покачал головой: — Должен признаться, я мало что знаю о мире за пределами Рима. Это путешествие с Антипатром, безусловно, открывает мне глаза. Что касается… прикосновения к усам Виндовикса… мой отец учил меня, что, хотя греки могут придерживаться другой точки зрения, среди римлян плотские отношения между мужчинами приемлемы только между хозяином и его рабами, и то только если хозяин верховодит, только никто никогда не говорит об этом... Мой отец осуждает такие отношения.
— Почему?
— Он говорит, что неприлично подвергать любого раба, мужчину или женщину, нежелательным ухаживаниям.
— А если эти желания взаимны?
— Я спросил его об этом. Он ответил, что между господином и рабом неизбежно существует элемент принуждения.
— Я думаю, что твой отец немного философ, Гордиан.
— Я тоже так считаю.
— Очевидно, ты размышлял над этими вопросами человеческого поведения. Я уверен, что между тобой и Виндовиксом, так или иначе, все наладится. Скажи мне, был ли твой отказ от его ухаживаний основан на твоей реакции на его первичную или вторичную субстанцию?
Я понял, что это уже началась философская болтовня, но понятия не имел, что он имел в виду.
Посидоний поджал губы: — Позвольте мне спросить так: ты находищь именно этого мужчину непривлекательным или у тебя вообще нет влечения к мужчинам?
Я подумал, что сказать: — Он ужасно огромный.
— Огромный? Ага, понятно. Ты находишь эту перспективу пугающей?
— Ну, да.
— Я не думаю, что тебе нужно беспокоиться об этом. Думаю, Виндовикс предпочитает, чтобы его партнеры «верховодили», как ты это называешь.
— Вы уверены, что? — Я представил Виндовикса, нависшего надо мной в коридоре.
Посидоний одарил меня понимающим взглядом: — Разве ты отправился в это путешествие с Антипатром не для того, чтобы получить новые впечатления? Впереди у нас долгая и хмурая зима. Небольшое общение может сделать времяпровождение более приятным.
Мое внимание привлекла вспышка света от маленького столика неподалеку. Это был нож Гатамандикса, лезвие которого отразило свет лампы, висевшей над ним. Рядом лежал пергамент с рисунками.
Посидоний проследил за моим взглядом. — Как Гатамандикс любит этот свой нож! Видишь ли, это знак его авторитета. У галлов друиды не просто провидцы, но и хранители нравственного поведения; они судят обвиняемых в преступлениях и назначают наказания, в том числе казни. Нож друида — его главный инструмент принуждения. Гатамандикс проклинал себя за то, что оставил свой нож, когда отправился в Линдос; вот почему он так рассердился, увидев его в моих руках, когда вернулся. Тем не менее, я уговорил его одолжить мне его на несколько дней, чтобы я мог хорошенько изучить рисунки на рукояти. Символика галлов удивительно сложна и весьма увлекательна, правда…
Я попытался подавить зевоту.
— Ладно, иди спать, — сказал Посидоний.
— Нет, пожалуйста, продолжайте…
— Иди, иди, я сказал!
Прежде чем осознал это, я снова оказался в темном коридоре, и Посидоний закрыл за мной дверь библиотеки. Я направился в свою комнату.
* * *
На следующее утро корабль из Линдоса не прибыл. Очевидно, у побережья разразился шторм — именно такая погода не позволяла кораблям выходить в море в это время года, даже для совершения таких коротких рейсов, как этот, из Линдоса на Родос.
— Вероятно, корабль просто задержался, — сказал Посидоний. но я видел, что он нервничал, несомненно представляя себе драгоценную гипсовую модель, навсегда потерянную на дне моря, или, что не менее скверно, превратившуюся в пыль, если ящик оторвался от крепящих его веревок и его швыряло туда-сюда на корабле, раскачиваемом штормом. С наступлением темноты корабль все еще не прибыл.
Когда мы все собрались вместе с нашим хозяином за ужином - оба галла, Клеобул, Антипатр и я, - я с легким удивлением заметил, что Виндовикс сбрил усы. Он выглядел почти цивилизованно, подумал я, и это изменение определенно усилило его сходство с Колоссом. Я старался не смотреть в его сторону, опасаясь, что он неправильно истолкует мой интерес, но он, казалось, вообще не замечал моего взгляда.
Мы все еще ужинали, когда вбежал Зенас, чтобы сообщить своему хозяину, что корабль с грузом, по-видимому, в целости и сохранности, только что прибыл в гавань.
— Хозяин, мне пойти приказать выгрузить ящик и немедленно привезти его сюда? — спросил Зенас.
Глаза Посидония загорелись от такой перспективы, но он покачал головой: — Нет, слишком велика опасность перевозки такого хрупкого предмета через весь город ночью. Оставим его там до утра. А пока, Зенас, я хочу, чтобы ты переночевал на корабле и проследил за ящиком. Я не доверяю экипажу; после удачного плавания через шторм они, вероятно, напьются до одури. Ты сможешь пободрствовать там до рассвета?
— Конечно, хозяин, — сказал Зенас. — Вы можете положиться на меня. Я буду охранять ящик даже ценой своей жизни!
Посидоний рассмеялся: — И как бы ты это сделал - размахивая стилусом и восковой табличкой, как мечом и щитом? Просто следи за тем, чтобы ящик был надежно закреплен и ничто не падало и не ударялось об него. С первыми лучами солнца найми возчика, чтобы он привез его сюда, и убедись, что он не наезжал на выбоины и избегал внезапных толчков.
— Статуя не пострадает, пока она на моем попечении, хозяин. Просто позвольте мне взять с собой теплый плащ, чтобы согреться.
Зенас ушел.
Широко улыбаясь, Посидоний хлопнул в ладоши и потребовал еще вина. — Завтра мы увидим лик Колосса, каким его изобразила рука самого Хареса.
* * *
Но этого не случилось
На следующее утро все гости Посидония встали рано, и Клеобул, уйдя домой после обеда, присоединился к нам вскоре на рассвете. Прошел час, потом еще один, а груз все не приходил. Наконец Посидоний послал мальчика-раба проверить, как дела у Зенаса.
Через час мальчик прибежал в сад. — Хозяин! Я искал Зенаса повсюду, но не мог его найти.
— Разве он не на корабле?
— Нет. Капитан сказал, что Зенас прибыл туда вчера ночью, когда вся команда уже ложилась спать. В последний раз, когда они видели его, он сидел на ящике и выглядел очень настороженным. Но когда они утром проснулись, Зенаса нигде не было видно.
— А ящик?
— Он все еще там, как и стоял привязанным на палубе.
Посидоний нахмурился: — Это не похоже на Зенаса. Совсем не похож на него. Я должен немедленно отправиться в гавань, чтобы самому узнать, что случилось.
— Мы пойдем с тобой, — сказал Антипатр, и мы все собрались в путь.
* * *
Раб был прав: Зенаса нигде не было видно. Но кое-какие следы от него остались. На палубе корабля, недалеко от ящика, лежало его перо, а поодаль, среди мотка веревки, лежала его восковая табличка.
Посидоний покачал головой: — Зенас никогда бы не потерял и не бросил свой стилус и восковую табличку не по своей воле. И почему они лежат так далеко друг от друга? Это меня очень беспокоит. По крайней мере, ящик выглядит нетронутым, — сказал он, медленно обходя его.
— А может быть, и нет, — сказал я. — Взгляните вон туда, ближе к верху, вдоль того шва, где сходятся две доски. По текстуре дерева видно, что в одной из досок была сучковая дыра, но мне кажется, что она была выбита и расширена с помощью какого-то острого инструмента - видны царапины от стамески или какого-то другого инструмента на дереве, а здесь, на палубе, прямо внизу виднеются следы стружки и опилок.
— Теперь и я вижу. У тебя острый глаз, Гордиан. — Посидоний приподнялся на цыпочки и заглянул в дыру.
— Что там видно? — спросил Антипатр.
— Темно. Я ничего не увидел. — Посидоний отступил назад. — Капитан, вы и ваши люди ничего не слышали прошлой ночью?
Капитаном был седой моряк с обветренным лицом и нечесаной бородой. От него несло вином. — Большинство мужчин сошли на берег, — сказал он. — После того шторма, который мы пережили, они хотели почувствовать твердую землю под ногами. Те, кто остался на борту, разместились на нижней палубе, там, где теплее. Я сам спал как убитый.
— Несомненно, этому способствовало большое количество вина, — сказал Посидоний.
Капитан нахмурился: — Мы разрешили вашему человеку присматривать за ящиком. Он казался достаточно трезвым и горел желанием это сделать.
Посидоний нахмурился: — Кто-нибудь может снять верхнюю часть этого ящика?
— Я сделаю это сам, — сказал капитан. Он принес лом и небольшой деревянный ящичек, чтобы встать на него.
— Осторожней! — воскликнул Посидоний, когда человек принялся за работу. Мои зубы сжались от скрипа гвоздей, выдергивающихся из дерева.
Наконец капитан снял крышку и передал ее двум своим матросам. Он соскочил со своего ящичка.
Посидоний быстро занял его место. Он заглянул внутрь, затем резко вздохнул. Его плечи поникли.
— Что там? — спросил Антипатр.
— Взгляни сам, — сказал Посидоний. С моей помощью Антипатр занял свое место на ящичке.
Антипатр задохнулся: — Клянусь Гераклом! Это же катастрофа!
Я помог ему спуститься с ящичка, затем отошел в сторону, уступая место Клеобулу и галлам, но все трое держались на расстоянии друг от друга. Я подумал, что Клеобул выглядел особенно обеспокоенным.
Я шагнул на ящичек и заглянул в ящик.
Никто не мог упрекнуть никого в том, как была упакована статуя. Ящик был хорошо сложен, и вокруг статуи были обвязаны складки мягкой ткани, чтобы смягчить ее при ударах. Они скрывали детали статуи, но ее общий вид просматривался, и сразу бросалось в глаза, что голова отсутствовала или, вернее, была разрушена, так как осколки гипса и пылинки, которые когда-то составляли голову, валялись разбросанными по упаковке и на дне ящика.
Я спустился на палубу. С неохотой, или мне так показалось, все остальные, наконец, заняли свои места, начиная с Клеобула, чье лицо было пепельным, когда он уступил свое место Гатамандиксу. Друид просто хмыкнул при виде обезображенной статуи и не выказал никаких эмоций. Виндовикс был настолько высоким, что ему не нужен был ящичек, чтобы заглянуть внутрь. Он встал на цыпочки и выглянул из-за края. Он сжал челюсть. Его лицо стало ярко-красным, а бледно-голубые глаза заблестели от слез.
— Что мне теперь делать? — сказал Посидоний. — Зенаса больше нет, а самая важная для нашего расследования часть статуи - голова - уничтожена. Умышленно уничтожена, думаю, можно смело сказать. Сучковая дыра в дереве была просверлена и расширена до тех пор, пока в нее можно было просунуть какой-нибудь инструмент, возможно, даже железный посох, и разбить им голову. Учитывая преднамеренный и решительный характер этого действия, я подозреваю специальный умысел. И этот кто-то должен был знать, что сучковая дыра находится, на высоте, точно соответствующей голове статуи. Человек, который это сделал, явно присутствовал при сооружении ящика, и этот человек мог позаботиться о том, чтобы эта конкретная доска с удобным отверстием от сучка была прибита именно так, чтобы затем обеспечить легкий доступ совершить это разрушение.
Все то время, пока говорил, Посидоний смотрел на Клеобула, который бледнел все больше.
— Учитель, в первую очередь подозрение должно пасть на Зенаса, — произнес он. — Почему раба здесь нет? Почему он оставил свой пост?
— Если Зенас и сыграл в этом какую-то роль, то только потому, что кто-то его на это подтолкнул, — сказал Посидоний, продолжая смотреть на Клеобула. — Но я не могу поверить, что Зенас предаст меня, особенно в таком серьезном вопросе, как этот. Тот факт, что его здесь нет, а его письменные принадлежности валяются на палубе, наводит меня на мысль, что бедолаге был нанесен какой-то вред.
Клеобул тяжело сглотнул: — Тогда где он?
Посидоний, наконец, отвел взгляд от своего ученика. Он повернулся и посмотрел за борт корабля.
— Учитель, если бы раба выбросили за борт, его тело уже прибило бы к причалам, — сказал Клеобул. — Кто-нибудь бы это увидел…
— Нет, если его тело было привязано к железному посоху, которым размозжили голову статуе, — сказал Посидоний, пристально глядя на воду внизу, как будто одной лишь силой воли он мог заставить волны выдать свою тайну.
— Но это ужасно! — сказал Антипатр. — Нет ли другого объяснения случившемуся, кроме обвинения кого-то в убийстве и бессмысленном разрушении? Возможно, Зенас еще объявится. Разве у тебя никогда не пропадали рабы, Посидоний, а потом появлялись на следующий день со стыдом, воняющие вином и публичным домом?
— Только не Зенас, — сказал Посидоний. — И какой у него мог быть мотив, чтобы уничтожить голову статуи? И вообще, какие мотивы могут быть у кого-то, чтобы сделать такое?
На это никто не дал ответа. Клеобул, все еще бледный, но с вызывающим блеском в глазах, долго смотрел на своего учителя, затем резко попрощался и поспешил прочь.
Договорившись с капитаном о доставке поврежденной статуи в свой дом, Посидоний сказал нам, что хочет побыть один, и пошел обратно один. Галлы ушли сами по себе, при этом Гатамандикс схватил Виндовикса за плечо, словно утешая его. Я видел, как они нырнули в захудалую таверну на набережной. Я остался с Антипатром, который изъявил желание вернуться в дом Посидония.
Когда мы уходили от гавани, я оглянулся через плечо мимо корабля на далекие руины Колосса в конце длинного мола. Огромные осколки бронзы тускло блестели под железно-серым небом. За Колоссом над открытым морем собирались темные тучи.
* * *
Это был мрачный день в доме Посидония.
Галлы отсутствовали, как и Клеобул. Наш хозяин, наконец, вернулся, но заперся в своем кабинете. В конце концов, возчик прибыл с ящиком. Без энтузиазма Посидоний вышел из своего убежища, чтобы проследить за распаковкой.
Вскоре гипсовая статуя стояла в комнате рядом с садом. Даже без головы останки представляли собой завораживающее зрелище, показывая, как, должно быть, выглядел Колосс, когда стоял в полный рост рядом с гаванью. Если бы живой моделью был грек, эта статуя, несомненно, была бы чуть поменьше натуральной величины, но ее негабаритные пропорции соответствовали фигуре неуклюжего галла, а ее мускулистое телосложение легко можно было принять за копию Виндовикса или его предка, на которого он был похож.
— Возможно, голову можно собрать из частей и склеить, — с надеждой сказал Антипатр, но когда мы подобрали все кусочки, единственными узнаваемыми фрагментами были несколько сломанных солнечных лучей от короны Гелиоса.
Не говоря ни слова, Посидоний вернулся в свою библиотеку, но через мгновение появился снова.
— Кто-нибудь из вас заходил сегодня в мою библиотеку? — спросил он.
Антипатр покачал головой, как и я.
— Очень странно, — сказал Посидоний. — Я уверен, что перед тем, как мы сегодня утром отправились на корабль, нож Гатамандикса был на моем столике, где я его оставил. Но сейчас его нет.
— Возможно, Гатамандикс забрал его и взял с собой сегодня утром, — предположил Антипатр.
— Зачем ему это делать, не сказав мне?
Меня пронзило смутное предчувствие: — Как вы думаете, почему галлы еще не вернулись? Я посмотрел на темные клубящиеся облака над головой. — Приближается буря.
— Вероятно, они напились до беспамятства в той прибрежной таверне, — сказал Антипатр. — Лучше оставить их в покое и позволить им вернуться домой, когда захотят.
Я кивнул: — А куда, по-вашему, отправился Клеобул?
— Я уверен, что в дом своего отца, — сказал Посидоний с горечью в голосе и вернулся в свой кабинет.
— Что за день! — сказал Антипатр. — Я иду в свою комнату, чтобы вздремнуть. А ты, Гордиан?
— Я еще немного посмотрю на статую, — сказал я, присев на корточки, чтобы рассмотреть ее под низким углом, как если бы я был на корабле, плывущем в гавань, а модель была Колоссом в натуральную величину, возвышающимся надо мной. Я попытался представить себе голову целой и очень похожей на Виндовикса, и почувствовал ту жуткую дрожь познания, которую испытываешь, когда статуя вдруг кажется уже не неодушевленной, а живой сущностью. Был ли это предок Виндовикса, который стоял передо мной, плененный божественно вдохновленной рукой Хареса?
Очевидно, Клеобулу, как гордому родосскому ученому, не нравилась мысль о том, что образцом для Гелиоса мог послужить галл. Но стал бы он убивать Зенаса и намеренно портить статую, созданную рукой Хареса? Посидоний, похоже, так и думал, но без доказательств было трудно понять, как он мог наказать Клеобула, кроме как не встречаться с ним, избегая его.
Я вспомнил, что ритуальный нож исчез, и меня осенила неприятная мысль: а что, если бы Гатамандикс решил наказать родосца, и он взял нож именно для этой цели? Потом я понял, что в этом нет никакого смысла, потому что Посидоний видел нож в своем кабинете сегодня утром, а Гатамандикс не возвращался домой весь день, так что если друид взял нож, то это было до того, как мы все отправились на корабль. Он не мог знать тогда, что позднее ему понадобится нож, чтобы наказать осквернителя статуи.
Затем меня осенила другая мысль, более холодная, чем первая: возможно, Гатамандикс взял нож сегодня утром, намереваясь использовать его, но не против Клеобула.
Идея в моей голове была безумной — или нет? Я мог бы сказать Посидонию, что я думаю, но дверь его кабинета была закрыта, а что, если бы он опроверг меня? Я хотел сказать Антипатру, но он, вероятно, уже спал, а старый поэт только затормозил бы меня, ибо я вдруг понял, что если я хочу действовать, то должен сделать это сейчас же. А может быть уже слишком поздно.
Даже не захватив плаща, я бросился в вестибюль и оттуда на улицу, сначала быстрым шагом, а потом бегом до самой гавани превозмогая холодный ветер в лицо.
После того, как я сунул ему в руку несколько монет, трактирщик без труда вспомнил галлов, которые весь день пили в его заведении. — Вообще-то, они ушли совсем недавно. Молодой великан был так пьян, что едва мог стоять на ногах. Старшему практически пришлось его выносить.
— Ты видел, в какую сторону они пошли?
Трактирщик скривился: — Я не вижу сквозь стены, молодой человек.
— Неважно, я думаю, что знаю, — прошептал я.
Маленькая хижина рядом с отгороженным веревкой входом была пуста. В такой день, когда небо грозило разверзнуться в любой момент, а черные волны хлестали по усыпанному валунами берегу мола, никто из туристов не выходил на улицу, чтобы посмотреть на Колосса. Я прыгнул через веревку и побежал к руинам.
По дороге я увидел то, чего никак не ожидал, — тело Зенаса. Подгоняемык ветром волны в гавани, должно быть, отвязали его труп от того, что его удерживало и выбросили на берег. Я остановился на мгновение, чтобы посмотреть на его безжизненные выпученные глаза и на веревку, обвязанную вокруг его шеи, которой он наверняка был задушен.
Задыхаясь, я побежал дальше.
Почему я решил, что Гатамандикс выбрал это место для достижения своей цели? Во-первых, это было близко; и здесь была причина всего его горя, сам Колосс. Это была всего лишь догадка с моей стороны, но она оказалась верной. Нырнув в руины, я свернул за угол и на открытом месте среди огромных обломков бронзы, скрытых от берега и гавани, но открытых грозовому небу, я наткнулся на двух галлов.
Нас окружали, как стоячие камни друидов, странные, гигантские фрагменты огромного тела — палец, указывающий ввысь, часть плеча, сгиб локтя и длинный вогнутый сегмент бедра, завершающий магический круг. В центре, на одном из разбитых солнечных лучей Гелиоса, словно на жертвенном алтаре, лежал Виндовикс с едва приоткрытыми остекленевшими глазами, потерявший сознание от выпитого большого количества вина. Над ним стоял Гатамандикс, держа ритуальный нож обеими руками высоко над головой и бормоча заклинание на своем варварском языке.
Внезапная вспышка молнии осветила сцену, сделав ее яркой и нереальной. Мгновение спустя раскат грома сотряс землю под моими ногами.
Я вскрикнул. Друид увидел меня и замер. Я бросился к нему. Он опустил нож.
Я пронесся по воздуху. Нисходящее лезвие зацепилось за мою тунику и разорвало ткань. Должно быть, он задел мне бок, потому что я почувствовал внезапную жгучую боль в ребрах. Я бросился на Гатамандикса, и вместе мы покатились по неровной земле. Я приготовился к невероятной борьбе, но тут услышал громкий лязг вместе с тошнотворным треском.
Гатамандикс обмяк. С некоторым трудом я высвободился из-под мертвого веса его рук и встал над ним. Он смотрел на меня безжизненными глазами. Он ударился головой о гигантский палец Колосса и сломал себе шею. На его чертах лица, искаженными свирепой гримасой, огромные усы друида выглядели еще более нелепо, чем когда-либо.
Перед моими глазами поплыли пятна. Я изо всех сил пытался наполнить свои легкие и понял, что у меня всегда было ненормального дыхания с тех пор, как я вышел из дома Посидония. В моем головокружительном состоянии, окруженном вспышками молнии, руины из анатомических частей скульптуры вокруг меня выглядели еще более странными, чем когда-либо. Мне казалось, что я нахожусь во сне.
— Гордиан, ты спас мне жизнь!
Виндовикс достаточно пришел в себя, чтобы сесть прямо на солнечный луч статуи. Какое-то время он выглядел совершенно ошеломленным, потом сверкнул похотливой ухмылкой: — Гордиан, ты отличный мужчина! За это ты заслужил награду, какую тебе может дать только настоящий мужчина, человек с усами.
Он вскочил на ноги и сделал несколько шагов ко мне, глядя на меня полузакрытыми глазами.
— Но Виндовикс, — сказал я, все еще задыхаясь, — у тебя больше нет усов.
— Как так? — Озадаченный, он коснулся своей гладко выбритой верхней губы. Затем его глаза закатились, колени подогнулись, и Виндовикс рухнул ничком на землю.
* * *
В ту ночь я встретился с Посидонием в его библиотеке. Там были Антипатр и Клеобул, а также Виндовикс, сидевший в углу, все еще немного одурманенный вином и залечивающий порезы на лбу и распухшую губу, которые он получил при падении.
Я объяснил, что произошло, полагаясь отчасти на разум, отчасти на свою догадку.
— Гатамандиксй была ненавистна мысль о том, что Колоссу позировал галл, даже больше, чем Клеобулу. Согласно легенде, предок Виндовикса был рабом, и, если родосский скульптор использовал галльского раба для создания памятника греческому богу, это у друида было поводом не для гордости, а для стыда. Чем же тогда для Гатамандикса был Колосс, как не памятникои провалу галлов в завоевании Греции и горькое напоминание о том, что человек из племени сегуров был порабощен греками? Без сомнения, его с давних пор раздражала семья Виндовикса и их фантастическая история, упорно повторяемая из поколения в поколение. На Родос рвался поехать Виндовикс, а не Гатамандикс. Но если Виндовикс вернется домой, не только увидев Колосса своими глазами, но и имея при себе какое-то доказательство того, что образцом модели послужил его предок, эта история еще больше прославится. Гатамандикс, как друид, взявший на себя функции, судьи и палача - решил действовать. Настоящей причиной, по которой он решил поехать с вами на Родос, было не то, чтобы взглянуть на мир греков, а для того, чтобы помешать Виндовиксу доказать историческую реальность легенды его семьи. С этой целью он сначала уничтожил свидетельство гипсовой статуи; для этого он, не колеблясь, убил Зенаса и выбросил его тело за борт. Затем он решил расправиться с Виндовиксом, напоив его слишком сильно, чтобы тот не сопротивлялся, и приготовившись убить его в качестве ритуальной жертвы. Только после этого он, Гатамандикс, смог бы вернуться к своему племени с историей, которая опровергнет и навсегда положит конец рассказу о галльском рабе, позировавшем Колоссу Родосскому.
Посидоний покачал головой: — История в том виде, в каком ты ее нам преподнес, обретает смысл, Гордиан. Как я мог быть настолько слеп к предательству Гатамандикса? Ведь, я был готов во всем обвинить Клеобула!
— Конечно, мы до сих пор не знаем истины, которая вызвала такую последовательность событий, — сказал Антипатр. — Был ли предок Виндовикса моделью для Колосса или нет?
— Вы забываете, что я видел голову статуи до того, как она была разрушена, — сказал Виндовикс. — Я в этом ни чуточки не сомневаюсь. Виндовикс, мой пра-пра-пра… — Он сбился со счета, несколько раз моргнул и продолжил. — И это он был моделью для Хареса.
— Я тоже видел голову статуи и тоже не сомневаюсь, — сказал Клеобул. — Но она была не совсем похожа на твою, Виндовикс. Ты просто хотел увидеть то, что хотел.
— Но ведь и Гатамандикс тоже думал, что она похожа на Виндовикса, иначе он никогда бы не пошел на такие ухищрения, чтобы уничтожить голову, — заметил Антипатр.
— Это просто логические суждения, — сказал Посидоний. — Но истина остается нераскрытой. У нас есть только легенда, слухи и субъективное наблюдение. В этом случае эмпирические рассуждения не дадут окончательного вывода. Увы!
* * *
Виндовиксу понадобился всего день, чтобы оправиться от похмелья, но у меня поднялась температура от раны, которую я получил от ножа друида, и я болел несколько дней. Благодаря заботам нашего хозяина и Антипатра лихорадка прошла, и я постепенно выздоровел.
Через несколько дней, во время перерыва в ненастье, я сидел в саду. Рядом стояли Посидоний и Антипатр, обсуждая философский вопрос. Лёгкое тепло зимнего солнца приятно коснулось моего лица.
Виндовикс прогуливался по саду. Во всяком случае, оставшиеся шрамы от падения добавили характера его грубым чертам. Он начал отращивать усы, но потребуется много времени, чтобы вернуть свою былую красоту.
Он дернул шелковистые волосы над губой, одарил меня долгим томным взглядом и пошел дальше.
— Бедняга Виндовикс! — сказал Антипатр, — Ведь, он предан человеком, которому доверял. Он, должно быть, сейчас так одинок, чувствуя себя единственным галлом на греческом острове. Мне кажется, что он влюблен в тебя, Гордиан.
— Все может быть, — сказал я.
Посидоний поднял бровь: — А зима только началась. Рано или поздно тебе придется уступить его ухаживаниям.
— Я уж как нибудь сам с этим разберусь?
Антипатр заморгал: — Как так?
Я улыбнулся и пожала плечами, почувствовав, что заинтриговал их, подбросив им еще одну тему для размышлений.
Ох, уж эти греки!
– Что это за забавные картинки на стенах? – спросил я. Хорошенькая служанка, пышная блондинка, только что принесла мне третью чашу вина, и картинки показались мне еще забавнее. Антипатр, мой попутчик и первый наставник во всем, нахмурил густые седые брови и наградил меня уничтожающим взглядом, который я уже слишком много раз видел за время нашего путешествия. Конечно, мне было девятнадцать, и по римским законам я уже считался взрослым мужчиной, но под этим взглядом я ощущал себя девятилетним мальчиком.
– Гордиан! Может ли быть такое, чтобы ты не слышал рассказы про Фафхрда и Серого Мышелова?
– Серого кого?
– Мышелова.
Тут уже я нахмурился.
– Что такое мыши, прекрасно знаю, но что такое, во имя богов, мышеловы?
Антипатр вздохнул.
– Так в Древнем Египте называли домашних кошек, известных своим охотничьим мастерством по части грызунов. Поэтому мышелов – охотник на мышей.
– Но, вы же сами понимаете, что у нас-то в Риме кошек нет, – сказал я, поежившись. Только подумать, держать такое злобное создание в доме, с острыми когтями и клыками. В путешествиях я видел пару таких, на кораблях. Вероятно, капитаны очень ценили их за способность избавлять суда от вредителей, но я предпочитал держаться подальше от этих странных созданий. Как и большинство римлян, я находил их несколько отталкивающими, если не вообще опасными. Мне рассказывали, что египтяне боготворили этих пушистых зверьков, позволяя им расхаживать по улицам и даже жить у них в домах. В Египте я еще не был, но сама мысль о том, что египтяне живут вместе с кошками, совсем не воодушевляла меня.
Со временем, безусловно, нам с Антипатром предстояло посетить и Египет, раз уж там находится Великая Пирамида, древнейшее и, по словам некоторых, величайшее из чудес света. А мы намеревались посетить все Семь Чудес. Мы только что приплыли из Родоса, где видели знаменитого Колосса, а теперь направлялись в Вавилон, чтобы посмотреть Стены и висячие сады.
И вот сейчас, на полпути между разными чудесами, так сказать, мы оказались в портовом городе Тире, имевшем свою долгую и славную историю. Вероятно, больше всего Тир прославился изготовлением пурпурной краски из иглянок, живущих в море моллюсков. Каждый владыка земли считал своим долгом носить одежды, выкрашенные тирским пурпуром. Так как сам Антипатр родился поблизости от Тира, то сейчас он, в каком-то смысле, вернулся домой.
Мысли путались, я продолжал пить третью чашу вина. Антипатр меня опережал, так как пил уже четвертую. Он обычно пил умеренно, но, видимо, приверженность трезвости оставила его из-за близости родного города. Что может быть трогательнее, чем вид старого поэта, погрузившегося в воспоминания детства?
– Египет, кошки, пирамиды… о чем мы там говорили? Ах, да, о забавных картинках в этой таверне.
Таверна именовалась «Иглянка», по названию моллюска, из которых добывали пурпур. На наружной стене имелось огромное ее изображение, а выложенный глиняной черепицей дверной проем был украшен ракушками. Однако внутри таверны ракушек не было, и фрески на стенах не имели ни малейшего отношения к изготовлению пурпура. Вместо этого на рисунках, занимавших все свободное место, изображались приключения двух неизвестных мне героев. Один был намного выше ростом и мощнее другого, могучий гигант с огненно-рыжей бородой. Второй, курносый, невысокий, в сером плаще с капюшоном. Оба с мечами, и на многих картинках были изображены разрушительные последствия их дел.
– Как, вы говорите, их звали? – спросил я.
– Фафхрд…
– Благодарю, первое имя я запомнил. Хотя подумал, что ты просто фыркнул.
– Очень смешно, Гордиан. Повторяю, Фафхрд. Безусловно, экзотическое имя. Говорят, он был настоящим гигантом, родом из дальних северных земель, севернее Истроса и Дакии, севернее даже диких земель германцев.
– Но ведь к северу от земель германцев ничего нет… где же это?
– Ни один из знакомых мне людей не бывал там, но говорят, что Фафхрд родом оттуда.
– Фафхрд! Фафхрд!
Я пару раз попытался повторить это имя, пока Антипатр не кивнул мне, дав понять, что я произнес его правильно.
– А второй? Как ты его называешь? Серый Мышелов?
– Он, вроде бы, был местным, вырос в Тире. Темнее кожей, намного ниже ростом, худощавый, но владел мечом ничуть не хуже товарища. Говорят, что эти двое были лучшими мастерами меча своего времени.
– И когда это было?
– Фафхрд и Серый Мышелов жили в Тире около сотни лет назад. Мой дед однажды их видел. По его словам, они были лучшими мастерами меча не только тогда, но и вообще всех времен.
– Сильно сказано. А почему я о них ничего не слышал?
Антипатр пожал плечами.
– Думаю, они были лучше всего известны здесь, в Тире, где произвели на местных такое впечатление. А во всем Тире лучше всего о них помнят здесь, в стенах «Иглянки», где они немало выпили и погуляли…
– Эта мелкая вонючая забегаловка – их пристанище! – со смехом сказал я, глядя на картинки на стенах.
Антипатр шмыгнул носом.
– Только потому, что ты никогда не слышал легенды о Фафхрде и Сером Мышелове, поскольку рос в далеком отсюда Риме…
– Учитель, мы с вами уже обошли весь греко-говорящий мир, более чем за год. От Эфеса, Галикарнаса и Олимпии до островов Эгейского моря, и я не припоминаю ни одного изображения или письменного упоминания об этих людях, нигде. Ни жрецы к ним не обращались, ни поэты – в том числе и вы! – не воспевали их подвиги. Не может так оказаться, что Фафхрд и Серый Мышелов – просто местная легенда, которую не знают нигде, кроме Тира?
Ворчание Антипатра вполне могло служить свидетельством моей правоты. Но даже будучи еще подростком, я осознавал, что герои легенд, слышанных стариками в юности, могут быть им особенно дороги, поэтому не стал более выражать сомнений в славе этих, вполне вероятно, великих мастеров меча.
– Веселая парочка из них получилась, – сказал я. – На некоторых картинках они выглядят, будто рослый небожитель и его карлик-слуга, на других – как тщедушный волшебник и его гигантский механический слуга, подчиненный его воле.
– Хорошее у тебя воображение, Гордиан, – мрачно сказал Антипатр. Мы допили вино из чаш, и он подозвал служанку, чтобы она принесла еще.
– Так что же мы видим на этих картинках? – спросил я, пытаясь вести беседу более уважительно.
Антипатр глядел в сторону, слегка надувшись, но его естественное стремление быть педагогом, а также шанс поговорить о том, что восхищало его в детстве, явно были слишком сильны.
– Ну, раз уж ты спросил… вот на этой картинке мы видим их столкновение с контрабандистами из Сидона; вот тут – их легендарную схватку с сицилийскими пиратами и спасение похищенной каппадокийской принцессы. Вот тут – столкновение с женщиной, торговавшей рабами, с Кипра, – гляди, какая она внушительная! А вот тут – встречу, которая оказалась засадой. Вот идуменейские разбойники, скачущие через пустыню в поисках, украденных из египетской гробницы драгоценных камней, невиданных доселе.
– Но тут то мы их видим.
– Воображение художника, Гордиан!
– А что насчет этой картины? – спросил я, показывая на особенно непристойное изображение, над окном.
– А, тут мы видим изображение того, как Фафхрд и Серый Мышелов вместе воспользовались благосклонностью сладострастной Лаодицеи Египетской, которая затем послала им вслед вооруженных евнухов-нубийцев, чтобы те их обезглавили. Но нашим героям удалось сбежать, как понимаешь, прихватив сундук из черного дерева, принадлежавший Лаодицее. В котором, как потом оказалось, находилась не только ее знаменитая коллекция афродизиаков, но и та самая чаша, из которой Сократ испил цикуты.
– Фантастика! – сказал я. – А вон там на стене… похоже, еще их приключения, совсем иные.
– Ты очень наблюдательный. Да, эти изображения демонстрируют другие их приключения, сверхъестественного свойства. Тот случай, когда два наших мастера меча спросили совета у странного демона по имени Нингобл, изображенного здесь, как видишь, в виде пузатого существа в плаще с капюшоном, из-под которого выступают семь глаз на извивающихся стебельках.
– Какой ужас!
– На самом деле Нингобл Семиглазый оказался мирным демоном и легендарным советчиком. Именно Нингобл отправил эту парочку в их самое величайшее путешествие, на восток, далеко за покрытые снегами вершины Ливана. Некоторое время они шли путем Ксенофонта и Десяти Тысяч. Потом углубились еще дальше в неведомые земли, дойдя до Затерянного Города и Цитадели Туманов, где встретили самого величайшего из своих противников, волшебника, обладавшего поистине ужасающей магической силой.
Глаза Антипатра засверкали, когда он начал описывать подробности.
Я кивнул, продолжая глядеть на картины с изображением легенд.
– А что насчет вон той картины? Похоже, они принимают участие в битве. Это была знаменитая битва?
– Да, это была осада Тира Александром Македонским, во время которой оба героя отважно сражались, обороняя город. Фафхрд бился на стене, бросая огромные камни в корабли осаждающих, а Серый Мышелов действовал под водой, перепиливая якорные цепи. Звенели мечи, свистели стрелы…
– Но, учитель, ты же сказал, что они жили в Тире сто лет назад?
– Да.
– А разве осада города Александром не случилась еще столетием раньше? – с улыбкой спросил я, тут же вспомнив один из уроков истории, преподанных мне самим Антипатром.
– Да, это правильно, – кашлянув, сказал он.
– Но как такое может быть?
– Вероятно, художественное преувеличение! – ответил он. – Или… или Фафхрд и Серый Мышелов действительно участвовали в событиях в Тире, разделенных целым столетием.
Я постарался не улыбаться ехидно.
– Не все в этом мире столь прямолинейно, как предпочитаете думать вы, несговорчивые римляне, – продолжил Антипатр. – Могу сказать точно, что сто лет назад Фафхрд и Серый Мышелов были в Тире, это зафиксировал мой дед, равно как и эти картины на стенах. Но никому не известно, откуда они пришли и куда ушли. Есть такие, которые верят, что Фафхрд и Серый Мышелов явились из иного мира, за пределами обычного времени и пространства, места волшебного, если хочешь, так что вполне возможно, что они могли оказаться в Тире не только сто лет назад, но и за сто лет до того.
– Тогда почему бы и не на сто лет после? Это означает… что они вполне могут оказаться здесь сейчас!
Я демонстративно оглядел клиентов заведения, по большей части – изрядных оборванцев. Пара из них, в плащах, еще могли бы сойти за Серого Мышелова, но вот рыжебородого гиганта нигде не было.
Антипатр вспыхнул, и я немного устыдился своих насмешек. Чтобы отвлечь его, я показал на картины, которые удивили меня больше всего, отчего я и начал весь этот разговор. По обе стороны от двери, через которую мы вошли.
– Вот эти две картины кажутся мне наиболее интересными.
Антипатр приподнял кустистые седые брови.
– Да? И почему же? Опиши их!
Заставить ученика перечислять отдельные детали скульптуры или картины было обычным для учителей, и Антипатр часто давал мне такие упражнения, когда мы посещали храмы и святилища. Но в таверне такого еще не случалось.
– Хорошо, учитель. Каждая картина состоит из двух частей. На первой части слева у Фафхрда на коленях сидит прекрасная девушка, в платье в критском стиле, оставляющем ее груди совершенно обнаженными. Но на соседней части картины слева на коленях Фафхрда сидит огромная свинья. Поскольку на свинье столь же скудная одежда, как на девушке, похоже, мы должны решить, что девушка превратилась в свинью! На соответствующей картине с другой стороны от двери мы видим Серого Мышелова, совокупляющегося с другой красивой девушкой, а на соседней она превращается в гигантскую улитку. Что же это за легенда? Герои которой совокупляются со свиньями и улитками! И почему столь неприглядным изображениям отведено столь значительное место, так, чтобы их увидел любой посетитель таверны? Чудесная перспектива, увидеть такое, выходя из таверны с наполненным вином желудком и кружащейся головой!
– Эти картины заслуживают особого упоминания, – ответил Антипатр. – Потому что изображенное на них случилось именно здесь, в «Иглянке».
– Ты шутишь! Женщины превращающиеся в свиней и улиток, на этом самом месте?
– Это не подвергается сомнению. Свидетелем этому был мой дед.
– Да? Вы уверены в этом, но…
– Они стали жертвой проклятия, как понимаешь, Фафхрд и Серый Мышелов. Любая девушка, которую они обнимали, превращалась в их объятиях в омерзительное животное. Именно чтобы избавиться от этого проклятия, им пришлось отправиться в путешествие, в котором они сначала повстречались с Нингоблом Семиглазым, а потом, после многих испытаний, попали в Цитадель Тумана и сразились с могучим волшебником. Все это началось здесь, в «Иглянке», когда местная шлюха превратилась в свинью. А виновный в этом волшебник тоже был родом из Тира. Как ты думаешь, откуда он научился колдовству?
– Понятия не имею.
– По книгам, найденным им в частном собрании, здесь, в городе. Странные книги, которые их владелец просто называл Книгами Тайного Знания. Свитки самых разных времен, из разных мест, наполненные скрытым знанием, которое более нигде не найдешь. Мальчишкой я слышал, как дед шепотом о них рассказывал, но, когда я его спросил, как их прочесть, сказал мне, что они слишком опасны. Сказал, что уж лучше мне побольше Гомера читать.
– Как хорошо, что ты читал Гомера и стал поэтом.
– Да, прославленным поэтом, величайшим поэтом в мире, как считают некоторые, – сказал Антипатр и вздохнул. Среди множества добродетелей Антипатра скромность не значилась. – А, сколь другой могла бы стать моя жизнь, если бы мальчишкой я получил в руки Книги Тайного Знания! Говорят, что заключенную в них силу трудно даже представить. Не сила поэта завладевать вниманием слушателей, слышать их смех и видеть их воодушевление. Нет, сила волшебства, способная менять саму ткань реальности!
В своем путешествии мы уже имели дело с волшебством, столкнувшись с коринфской ведьмой. Поежившись от скверных воспоминаний от этой встречи, я допил вино из чаши.
Антипатр тоже допил свою чашу и снова послал служанку с вином. Никогда я не видел, чтобы он так лихо гулял.
– А теперь, по прошествии целой жизни, я вернулся в родной город, мудрее, чем я был раньше, более ловкий и хитрый, осмелюсь сказать. Более целеустремленный. Меньше боящийся.
– Боящийся чего?
– Книг Тайных Знаний! Неужели не понимаешь, Гордиан? Именно за этим мы и прибыли в Тир.
Я нахмурился.
– Я думал, Тир – остановка на пути из Родоса в Вавилон. Ну и, естественно, ваши родные места. Вполне понятно, что вы решили немного предаться воспоминаниям…
– О нет, Гордиан, мы здесь ради совершенно особенной цели. Мы прибыли в этот город, город Фафхрда и Серого Мышелова, героев моей юности. Их приключения были для меня всем, когда я был мальчишкой. А их величайшее приключение произошло тогда, когда они столкнулись лицом к лицу с волшебством, найденным в Книгах Тайного Знания – которые я надеюсь обрести наконец! Я уже предпринял шаги к тому, чтобы их приобрести. Завтра к этому времени… о, какая прелестная эта служанка!
Он протянул служанке пустую чашу. Может, я тоже уже выпил немало вина, но мне она показалась еще соблазнительнее? И улыбается очень приветливо.
Я отпил хороший глоток вина.
– Завтра к этому времени… что?
Антипатр улыбнулся.
– Еще увидишь. Вернее, не увидишь!
Он громко расхохотался, так странно, что я спешно допил чашу.
* * *
Следующим утром я проснулся в снятой нами на втором этаже «Иглянки» комнате с ужасным похмельем. Хуже пульсирующей головной боли была лишь трескотня Антипатра, который, похоже, прекрасно себя чувствовал, учитывая, сколько он вчера выпил.
– Вставай, Гордиан, вставай! Мы в Тире и должны сделать все, что намечено на эту короткую остановку.
– Короткую? – простонал я, накрывая голову подушкой. – Я думал, мы хоть немного задержимся… в этой чудесной тихой комнате…
– Ха! Как только я достигну своей цели, мы сразу же покинем Тир. Так что давай пока что посмотрим город.
Он отнял у меня подушку и согнал с ложа чуть ли не пинками.
Спустя час, немного поев и подышав свежим морским воздухом, я с Антипатром отправился на прогулку по городу. Город был не столь величественен, как некоторые из тех, что мы уже посетили, но это был один из старейших городов мира, с богатейшей историей. Именно мореплаватели Тира впервые прошли на своих кораблях дальше Геркулесовых Столпов (известных тогда под финикийским названием Столпов Мелькарта). Именно царица Дидона, правившая Тиром, основала Карфаген, когда-то на равных соперничавший с Римом. Карфагена уже не было, но Тир остался, правда, навсегда изменившись после завоевания города Александром Македонским.
– Город достался Александру островом, а оставил он его после себя полуостровом, – сказал Антипатр. По извилистым улочкам мы дошли до самой высокой точки города, и Антипатр показал на мощную дамбу из камней и земли, соединяющую остров с побережьем.
– Александр осадил крепость на острове не только с моря, но и с суши, выстроив насыпь, чтобы перевезти по нему огромный таран. У него ушло семь месяцев на то, чтобы поставить Тир на колени, но ему это удалось, и он устроил празднество по поводу победы вон там, в древнем храме Мелькарта. Так Тир стал частью греко-говорящего мира, переходя то под власть Селевкидов, то под Птолемеев Египетских. Но сорок лет назад Тир снова обрел независимость и начал чеканить свою монету – знаменитый тирский шекель. Стал независимым городом-государством и может остаться таковым, если избежит когтей Рима.
Это было уже не первое, на моей памяти, высказывание Антипатра против Рима.
Все по тем же извилистым улочкам мы спустились к набережной, на которой было многолюдно. Природа наградила Тир двумя естественными гаванями, на севере и на юге, и обе они были заполнены кораблями. На пристанях трудились моряки, купцы следили за рабами, разгружающими и загружающими корабли. Прибрежные таверны работали без устали, в том числе «Иглянка», располагавшаяся рядом с северной бухтой. Подальше от набережной находились мастерские красильщиков – на мощеных площадках, где мастеровые разворачивали для просушки влажную зеленую ткань. Если верить Антипатру, на ярком солнечном свете зеленый цвет должен был постепенно превратиться в пурпурный.
– Как такое может быть? – спросил я. – Это почти что волшебство.
– Неужели? Да, наверное, волшебство. Но мы просто придем сюда позже, и ты сам увидишь, что это так оно и есть, – с улыбкой сказал он. – Так или иначе, сегодня ты увидишь волшебство в действии!
Я искоса поглядел на него.
– Учитель, о чем вы говорите?
– Вчера вечером, уложив тебя спать, я снова спустился на первый этаж и встретился с человеком, которого надеялся увидеть.
– Каким это человеком?
– Человеком, который знаком с другим, ныне владеющим Книгами Тайного Знания. Мы встретимся с ним вечером, в «Иглянке».
– И что тогда?
– Увидишь. Или не увидишь!
Память моя еще не совсем пришла в себя от выпитого, но я смутно припомнил, как Антипатр сказал вчера нечто подобное. Что же собирался сделать мой старый наставник?
Мы продолжили прогулку по городу, не слишком большому, так, что его можно было вполне обойти пешком. Имея в своем распоряжении мало земли, жители Тира строили дома ввысь, и в центральной части острова плотно стоящие жилые дома доходили до шести-семи этажей в высоту. Даже выше, чем в Риме. Узкие улочки были темными даже днем. Открытые солнцу участки занимали красильщики, и запах в этих местах был самым дурным из всех тех, что мне встретились в городе. Наверняка из-за растворов и смесей, используемых при приготовлении пурпурного красителя.
Чтобы подольше подышать свежим воздухом и постоять на солнце, мы прогулялись до дамбы Александра, но Антипатр отказался переходить по ней на побережье. Я увидел, что на другой стороне дамбы вырос изрядный город, но Александр заверил меня, что в грязных пригородах Тира нет ничего интересного. Мы развернулись и пошли к храму Мелькарта. Внутри было темно и влажно, пахло плесенью, хотя внутри и горел вечный огонь (несколько иной, чем очаг Весты в Риме). Там находились несколько интересных статуй и фресок с изображением бога, которого я знал под именем Геркулеса и который был наиболее почитаемым божеством в Тире.
На обратной дороге в «Иглянку» мы остановились на площади, где до этого красильщики развернули влажную ткань. Я с изумлением увидел, что зеленая ткань действительно превращается в пурпурную по мере высыхания.
– Прямо волшебство! – прошептал я.
Антипатр лишь улыбнулся и кивнул.
Вечером в «Иглянке», в отдельной небольшой комнате рядом с основным помещением, мы пообедали салатом из осьминогов и сердцевины пальмы и ухой, которые нам подала все та же хорошенькая блондинка, что приносила нам вчера вино. Как я узнал, ее звали Галатеей.
И я понял, зачем Антипатр потратил деньги, заплатив за отдельную комнату, когда в нее вошел наш гость.
На мужчине была темно-синяя туника, перетянутая широким кожаным поясом. На поясе висели ножны с кинжалом, рукоять которого была инкрустирована слоновой костью и украшена крохотными рубинами. Длинная туника закрывала мужчине ноги по колено, но оставляла открытыми мускулистые загорелые предплечья рук, украшенных вычурными серебряными браслетами с гравировкой. На шее висели несколько серебряных цепочек с подвесками из сердолика и ляпис-лазурита, из ушей свисали толстые серебряные серьги, такие тяжелые, что от них оттягивались мочки ушей. Волосы у него были длинные и всклокоченные, темные с несколькими седыми прядями, а подбородок был покрыт щетиной после нескольких дней без бритвы. Трудно было определить его возраст по морщинистому обветренному лицу, так что могу сказать, что он был несколько старше меня и несколько моложе Антипатра.
Антипатр, который как раз доел уху, поднял взгляд и приподнял брови.
– Ты?..
– Меня зовут Керинис. Мы, вроде бы, договорились о встрече.
Отодвинув в сторону чашу, Антипатр не сводил взгляда с пришедшего.
– Действительно, договорились. Ты принес?..
На плече у мужчины был дорожный мешок, набитый тубусами из плотной кожи. Достав один из них, мужчина открыл его и извлек потрепанный коричневый папирус.
– Выглядит очень старым, – сказал Антипатр.
– Так и есть, – ответил Керинис. – С такими свитками чем старше, тем лучше. Чем позднее сделана копия, тем больше возможность того, что в нее закрались ошибки, а это может быть… опасно… уверен, тебе это известно. Малейшая ошибка, и шлеп! – ты сам себя в овощ превратил.
Антипатр несколько нервно рассмеялся.
– Действительно, да, мне это известно. Такой старый… и такой хрупкий.
– Обращайся с ним осторожно.
– Можно потрогать? – спросил Антипатр.
– Можно. Но обращайся с ним, пока не купил, как с редким и дорогим предметом, каковым он и является.
– Конечно!
Антипатр с вожделением, но и с осторожностью взял свиток у Кериниса и аккуратно развернул. Свиток был настолько истертым, что ровно лег на столе даже без грузов.
Я встал со стула и заглянул ему через плечо. Буквы греческие, но в каком-то архаичном стиле и настолько выцветшие, что я едва мог их прочесть. Однако Антипатр, похоже, вполне понимал их смысл. Я глядел, как он водит пальцем по строчкам, бормоча себе под нос.
– Фантастика! «Превращение мужчины в женщину» … «Как убивать взглядом» … «Временная способность понимать язык птиц» … «Как управлять сновидениями спящего» … «Оживление мертвого» … чудесно!
– Что это, учитель? – спросил я, глянув на Кериниса. Тот стоял, сложив руки на груди и слегка насмешливо глядя на реакцию Антипатра.
– Это прецис (Precis), оглавление свитков Книг Тайного Знания, – сказал Антипатр. – Превосходно! Если сработает хотя бы половина этих формул…
– Такая коллекция стоила бы неслыханно дорого, – сказал Керинис, завершая мысль Антипатра. И усмехнулся. – Так что можешь задуматься, с чего бы это я решил ее продавать?
Он похлопал рукой по мешку.
– Факты просты. Большая часть этих свитков – совершенно никчемный хлам. Ты можешь сделать ведьмино зелье точно по писаному, до мельчайших тонкостей следуя рецепту, но вместо двух голов получишь лишь несварение желудка. И еще задашь себе вопрос – а кому вообще нужны две головы?
Он снова усмехнулся.
– Некоторые из этих свитков – полная чушь. Про всякую халдейскую астрологию – даже если ты сможешь предсказывать будущее по звездам, кому это надо? Жизнь и так слишком скучна. Я предпочитаю сюрпризы. Как с книгой еврейских притч, которые можно понять по-разному.
– Похоже, ты изрядно перечел эти свитки, – сказал Антипатр.
– Действительно. Пусть тебя не обманывает моя внешность. Я знаю, что ты подумал, увидев меня. Пират. Кто еще будет расхаживать в таких украшениях, готовый в момент их заложить, если потребуется быстро смыться из города? На самом деле мой отец был ученым в Александрийской библиотеке, и я вырос среди книг. Цитировал Гесиода прежде, чем стал в нужник ходить по-взрослому. «То словно мачеха день, а другой раз – как мать человеку». – Керинис снова рассмеялся. – С тех пор в моей жизни случилась пара крутых поворотов, но я знаю цену записанному слову.
– Значит, ты хочешь сказать, что Книги Тайного Знания бесполезны? – сокрушенно спросил Антипатр.
– Этого я не сказал, друг мой, – ответил Керинис, похлопав по мешку с кожаными тубусами и поглядев на них. – Среди этих свитков есть работы истинного гения. Проблема лишь в том, чтобы отделить зерна от плевел. Можно делать это методом проб и ошибок, на что уйдет целая жизнь. Или это сократит ее, если допустишь ошибку.
– Ошибку?
Керинис кивнул.
– В этих свитках ты найдешь уйму любовных заклинаний. Именно поэтому многие ими интересуются и готовы заплатить за них. Что до меня, я никогда не имел проблем с тем, чтобы подцепить хорошую рыбку, если мне захотелось, а вот у некоторых, как я понимаю, с этим проблемы, и большие. Поэтому в свитках есть множество заклинаний и рецептов зелий для таких дел. Скажем так, если какой-нибудь богатый хряк наймет тебя, чтобы сделать одно из зелий и опробовать их на девочке или мальчике, на которого он глаз положил, зелье может и сработать. Но потом окажется, что оно ядовито. – Надув щеки, Керинис присвистнул. – Вряд ли ты увидишь человека, более взбешенного, чем тот, кто заплатил деньги, а потом вдруг оказался в постели с трупом, не важно, насколько красивым. И который считает, что в этом виноват ты. Поверь мне, я знаю это, так как уже прошел на своем опыте.
– Так ты пользовался свитками? – спросил Антипатр. – Проверял формулы?
– Местами. Но я не стал посвящать этому свою жизнь, что необходимо, если хочешь чего-то тут добиться. Хочешь честно? Оно не стоит потраченного времени. Мне не нужно волшебство. Я предпочитаю действовать напрямую, если понимаешь, о чем я. Если я вижу то, чего мне хочется, мне не нужно получать власть над человеком или делать себя невидимым.
– Невидимым? – прошептал Антипатр. – Там действительно есть формула этого зелья? Тот человек, с которым я вчера вечером говорил, сказал…
– Да, он мой сообщник. Он кое-что знает об этих свитках, но не слишком много.
– Но он упомянул невидимость.
– О да. И передал мне, что ты особенно этим заинтересовался. Так что я потрудился и просмотрел тот свиток…
Керинис порылся в мешке, ругнувшись, когда не сразу нашел нужный тубус.
– О, погоди-ка, вот он!
Он достал из особенно потертого кожаного тубуса очень обтрепанный свиток папируса.
– Можно мне поглядеть? – спросил дрожащим голосом Антипатр.
– Осторожно! Он едва на куски не разваливается. Вон, видишь, вчера угол отвалился, когда я зелье делал.
– Ты действительно сделал зелье невидимости?
– О да. И не в первый раз. Но это не так просто! Некоторые ингредиенты практически невозможно найти, и смешивать их надо определенным образом.
Сунув руку поглубже в мешок, Керинис достал небольшой темно-зеленый стеклянный флакон, закрытый пробкой из коры дуба.
– Это оно? – спросил Антипатр.
– Самое настоящее, – с улыбкой сказал Керинис. – Сварил, вчера вечером.
– Но как?..
– Прочти указания, – сказал Керинис, кивая в сторону свитка.
Антипатр начал читать вслух.
– «Возьми левую ногу создания, называемого хамелеоном…»
– Заметь, левую ногу, – сказал Керинис. – Переднюю или заднюю, не имеет значения, но только не правую. Я такую ошибку сделал, и результат был не слишком приятен. Продолжай.
– «Добавь равное количество травы, называемой хамелеоном…» а что это?
Керинис пожал плечами.
– Растет поблизости. В Египте тоже.
Антипатр кивнул.
– Обжаривай в печи, пока не станет коричневым, но не почернеет, затем разотри в порошок и смешай с мазью из…
Он некоторое время читал молча и кивал.
– Да, достаточно простой рецепт. «Перелей в стеклянный сосуд».
– Стеклянный, не металлический! – сказал Керинис. – Любой металл сразу же его испортит.
– А! Хорошо, что это известно.
Антипатр снова поглядел на свиток.
– Хранимое закрытым, зелье будет сохранять свои свойства всегда. Позволяет использующему его незамеченным пройти в толпе людей. В первый раз глотнуть минимальную дозу, впоследствии – по необходимости, побольше.
Керинис кивнул.
– Придется принимать все больше и больше, чтобы срабатывало. Я делал это так много раз, что сейчас мне придется проглотить весь флакон, чтобы стать невидимым, и даже тогда ты меня, наверное, увидишь при ярком свете. Но если раньше не использовал, то хватит пары капель на язык, на пару минут, не меньше.
– Фантастика! – сказал Антипатр. – Говоришь, я могу попробовать?
– Конечно.
– Прямо сейчас?
– Почему нет? Должен только предупредить тебя, почувствуешь себя несколько странно.
– Странно?
– Одурманенным, слегка голова закружится. Но не пьяным. Может быть будет немного неприятно, но придется потерпеть.
– Но в остальном безопасно? – спросил Антипатр, хмурясь.
– Погляди на меня, – сказал Керинис, разводя руки. – Живой и в своем уме.
Антипатр взял флакон и вытащил пробку. Поднес к носу и резко отдернул, тут же заткнув пробкой.
– Ну и запах! Омерзительный.
Керинис ухмыльнулся.
– Я и не говорил, что оно на вкус приятное.
Я уже не мог смолчать.
– Учитель, вы действительно хотите это сделать?
– На самом деле, Гордиан, я хочу сделать это с тех пор, как еще был мальчишкой. Даже не мечтал, что такая возможность представится.
Антипатр долго глядел на флакон.
– Я собираюсь сделать это! Посидим, пока не подействует, и ты, мой мальчик, скажешь, как оно сработало.
Керинис покачал головой.
– Возможно, и не сработает. Во время проверки, я имею в виду.
– Почему же? – спросил Антипатр.
– Я правильно понимаю, что вы путешествуете вместе?
– Да.
– И уже достаточно давно?
– Больше года.
– Видите друг друга каждый день, с утра до вечера?
– Да.
– Тогда твой юный друг будет видеть тебя, несмотря на эффект зелья.
– Что такое ты говоришь?
– Его связано с чем-то, что называют «лучами видения». В одном из других свитков есть объяснение того, как зелье действует. Не могу сказать, что понял все в точности, но там говорится, что получится, будто образ в глазах останется даже после того, как глаза закрыты. Человек, который тебя видит каждый день, будет видеть даже тогда, когда не будут видеть остальные.
Антипатр нахмурился.
– Следовательно, это ограничивает практическое применение зелья.
Керинис пожал плечами.
– Это означает, что человек не может сделать себя невидимым настолько, чтобы проскользнуть мимо собственной жены, это уж точно. Но тот же самый человек пройдет незамеченным через толпу чужих ему людей.
Антипатр задумчиво кивнул.
– Значит, если я выпью зелье и выйду в общую комнату, никто меня там не увидит?
– Правильно.
– Как насчет Галатеи, служанки? – спросил я. – Она видела Антипатра много раз за последние пару дней.
– Этого недостаточно, чтобы поглотить его лучи видения. На это уходят месяцы.
– Я готов! – сказал Антипатр, снова хватаясь за пробку, но Керинис перехватил его руку.
– Погоди немного. Давай сначала договоримся. Ты принес обговоренную сумму?
Антипатр похлопал по кошелю под туникой, и выступ на одежде характерно звякнул. Затем он вынул небольшой кошель, набитый монетами.
– Все здесь. Можешь пересчитать, если хочешь.
– Я это сделаю. В тирских шекелях? Мне не нужны иноземные монеты.
– Точно так, как сказал твой человек.
Керинис кивнул.
– Положи деньги на стол. Я положу рядом с ними свитки Книг Тайного Знания.
Он положил мешок на стол.
– Свитки на деньги. Так и сделаем.
– Понял, – сказал Антипатр. – Давай примемся за дело.
Никогда я не видел Антипатра в таком нетерпении, смотря, как он открывает флакон, аккуратно выливает пару капель маслянистого коричневого настоя на тыльную сторону ладони и касается их языком.
– Вот так? – спросил он, пристально глядя на Кериниса.
– Должно получиться. Пройдет пара минут, прежде чем эффект проявится. Пока что погляди на книги. А я пересчитаю деньги.
Антипатр принялся рыться в мешке. К каждому кожаному тубусу была привязана бирка, на которой было написано название свитка, находящегося внутри. Керинис открыл кошель, высыпал монеты на стол и принялся складывать их небольшими кучками. Я тихо ахнул, видя, какое количество серебра собирается отдать Антипатр. Откуда у него столько денег?
Керинис уловил мой взгляд и повернул одну из монет так, чтобы она отражала свет масляной лампы.
– Серебряный тирский шекель! Что может быть прекраснее? Красивый профиль Мелькарта на одной стороне, гордый орел с пальмовой ветвью на другой. Кому нужна куча старых вонючих свитков, если взамен он получит это? Каждому свое, так я скажу. Если моя маленькая коллекция свитков того стоит, то я рад совершить сделку с тобой.
Внезапно Антипатр выронил кожаный тубус и резко выпрямился. Керинис поглядел на него и кивнул.
– Вот, начинает действовать. В глазах уже немного поплыло.
– Да, я чувствую, – прошептал Антипатр. – Ощущаю тепло – не неприятное, но совершенно иное…
Я прищурился и поглядел на него.
– Не вижу никакой перемены.
– И не увидишь, юноша, – сказал Керинис. – Как я и объяснял. Во имя Мелькарта, видел бы ты, как он сейчас исчезает у меня на глазах! Меня это каждый раз поражает.
– Оно произошло? – спросил Антипатр, вставая со стула. – Я невидим?
Он пошел к двери.
Керинис продолжал глядеть туда, где до этого сидел Антипатр.
– Иди в общую комнату, если хочешь. Посмотри, как люди среагируют. Но не забывай, это всего на пару минут.
Когда Антипатр открыл дверь, Керинис немного дернулся и выругался, но не слишком грубо. А потом покачал головой и рассмеялся.
– Всегда себе говорю не пугаться, но с невидимыми людьми всегда так.
– Мне пойти за ним? – спросил я, вставая.
– Пусть старик повеселится, – сказал мне Керинис, махнув рукой.
Поглядев на стопки серебряных монет на столе, на тубусы со свитками, я решил и вовсе не уходить. Из комнаты три выхода, один – в общую, один – на кухню и еще один – куда-то еще. Если никто не проследит за Керинисом, что помешает ему улизнуть с деньгами и свитками?
Керинис взял в руку одну из монет и присвистнул.
– Только погляди! Мелькарт без носа.
– О чем ты?
– Очень редкие монеты, мой юный друг. Очевидно, что-то сломалось на форме, и на некоторых монетах Мелькарт получился без носа. Как только обнаружили, сразу перестали чеканить, поэтому они редко попадаются.
– Они ценны?
Керинис фыркнул.
– Не более ценны, чем любой шекель того же веса. Может, и менее. Кто захочет, чтобы у него в кошеле был Мелькарт без носа?
Пока он продолжал играться с монетами, будто мальчишка с игрушечными солдатиками, я решил повнимательнее разглядеть свитки так называемых Книг Тайных Знаний. Первым попался свиток с указаниями, как превращать мужчин в женщин и обратно. С этим вопросом я был немного знаком, став свидетелем подобной транформации на священном празднике весны в честь Салмакиды в Галикарнасе. Я проглядывал текст в поисках упоминания о Салмакиде и вдруг понял, что Керинис стоит рядом, наклонившись и читая свиток. Его голова оказалась поблизости от моей.
– Интересуешься, как девочкой стать? – спросил он, обворожительно улыбаясь. – Может, всего на одну ночь?
Я прокашлялся.
– Не тогда, когда поблизости такие, как ты.
Он рассмеялся.
– Ладно тебе, юный римлянин, – ты ведь римлянин не так ли? Акцент не спутаешь. Что ты на меня взъелся? Я честный парень, пытающийся заключить честную сделку.
– Конечно. А как к тебе попали эти свитки Книг Тайного Знания?
– А вот это уже совсем не твое дело. Однако могу тебя заверить, что они самые настоящие. Неужели ты думаешь, что я попытался бы обмануть такого заслуженного человека, как твой спутник? Он намного старше и мудрее тебя, мой юный друг, и, похоже, он мне верит.
Я вспыхнул, раздумывая, как бы порезче ответить, но дернулся, когда открылась дверь. Вошел Антипатр, улыбаясь до ушей.
Керинис услышал шум и повернулся к двери. Мгновение глядел непонимающе, а потом прищурился.
– Ага, начинает угасать. Я едва твои очертания вижу. Ну, как оно?
– Фантастически! – воскликнул Антипатр. – Я был совершенно невидим. Никто меня не увидел, вообще. От этого меня охватило… проказливое настроение. Не удержался, немного над людьми подшутил.
– Как подшутил? – спросил я, пристыженный тем, что мой старый наставник вел себя, будто школьник.
– Не беспокойся, Гордиан, – ответил Антипатр, расправив плечи, будто стряхивая остатки ребяческого поведения. – Важно то, что формула работает. И применение ей может быть просто потрясающее. Важность подобного способа для военного дела или шпионажа огромна – один человек может изменить ход истории!
– Учитель, не припоминаете ли вы урок Икара? Если людям было бы суждено летать, боги наделили бы нас крыльями. Если бы нам было суждено уметь становиться невидимыми…
– Ты должен сам это попробовать! – сказал Антипатр, протягивая мне флакон.
– Что?
– Да, сам попробуй, – сказал Керинис.
Я долго глядел на флакон, а потом взял его у Антипатра. Вынул пробку и понюхал. Как и сказал Антипатр, запах был омерзителен.
– Давай, – сказал Антипатр. – Две капли на тыльную сторону ладони.
Керинис наклонил голову.
– Ты молодой и сильный. Наверное, тебе три капли надо попробовать.
Глубоко вдохнув, я аккуратно вылил три капли смеси на кисть. На мгновение задумавшись, слизнул. Вкус был ужасающим.
Они смотрели на меня достаточно долго. Наконец я ощутил тепло внизу живота, которое начало растекаться в руки и ноги. Голова немного закружилась, а все в комнате будто начало слегка светиться.
Керинис улыбнулся и кивнул.
– Вот, начинает действовать.
Антипатр нахмурился.
– Я никаких изменений не вижу.
– И не увидишь, я же уже объяснял. Как себя чувствуешь, юный римлянин?
Я сглотнул.
– Странно… но не плохо.
Я поглядел на руку, с которой слизнул капли.
– Я все еще ее вижу.
– Конечно, видишь, – ответил Керинис. – Лучи видения. Ты же себя каждый день видишь, так что ты не поддашься собственной невидимости.
Несмотря на то что я медленно и тихо встал со стула и пошел по комнате, он все так же смотрел на то место, где я сидел до этого.
– Испытай это! – прошептал Антипатр. – Выйди в общую комнату, погляди, что будет. Я с тобой схожу.
– Нет, учитель, останься здесь, – сказал я, глянув на деньги и мешок со свитками на столе, а потом на Кериниса, которому все еще не верил.
– Очень хорошо, – ответил Антипатр. Уселся и принялся изучать содержимое тубусов.
Продолжая ощущать странное воздействие зелья, я вышел в общую комнату. В небольшой таверне сидели с дюжину клиентов, они пили вино и играли. Я прошел через всю комнату, ступая как можно тише. Точно, никто меня не видит. Чтобы убедиться, я провел пару простых опытов. Например, хлопнул ладонями перед лицом пьяного незнакомца, и тот лишь отшатнулся в изумлении.
Мимо прошла Галатея с полным кувшином вина. Я пошел рядом, без смущения разглядывая ее красивое лицо, золотые волосы и верхнюю часть белых грудей, соблазнительно окаймленных платьем. О, как жаль, что я не оказался тут столетие назад, во времена Фафхрда и Серого Мышелова, когда в моде были платья в критском стиле, и женщины ходили с абсолютно открытой грудью!
Я ходил за ней следом, смотрел, как она бесстыдно флиртует со всеми мужчинами подряд. Ощутив укол совершенно необоснованной ревности, я наклонился к ее уху.
– Бух! – прошептал я.
Бедная девушка так испугалась, что облила вином себе платье. Немного вина попало и на грудь. Мужчины, ставшие свидетелями ее изрядной неуклюжести, захохотали и загикали.
– Эй, Галатея, дай мне это с тебя слизать! – крикнул один из них.
Галатея покраснела, и мне стало стыдно. Но затем она развернулась и спешно пошла к узкому коридору. Я пошел следом. Когда она открыла дверь в небольшую комнатку, я осторожно проскользнул следом за ней, едва не получив удар дверью.
Забитая вещами крохотная комнатка без окон была освещена единственной масляной лампой. Судя по всему, ее спальня. Узенькая кровать, стул и открытый сундук, набитый одеждой и другими вещами. Не боясь, что меня увидят, я смотрел на Галатею. Она поворачивалась то так, то так в янтарном свете лампы. Она была прекрасна, как статуя Венеры, с изящными белыми руками и ногами, соблазнительными бедрами и мягкими грудями, которые немного вытянулись, когда она наклонилась, а потом снова улеглись, когда она выпрямилась. Один вид соблазнительнее другого.
Когда она достала из сундука другое платье, я не смог сдержать разочарованного стона.
Галатея резко обернулась и поглядела прямо на меня.
– Кто здесь?
Я затаил дыхание.
Она нахмурилась, а затем продолжила свое дело, повернувшись ко мне спиной и надевая платье через голову. Однако, похоже, когда она снова повернулась лицом ко мне, зелье невидимости исчерпало свое действие. Галатея отшатнулась, вскинув руки, будто желая от меня защититься.
– Кто ты… Как ты…
Похоже, она не могла найти слов. Любая девушка вела бы себя так же, окажись она наедине с мужчиной, внезапно материализовавшимся в закрытой комнате.
Я тоже потерял дар речи, но лишь на мгновение.
– Думаю, это я виноват, что ты вино пролила, – сказал я.
Галатея нахмурилась.
– Не говори глупостей. Я неловкая, вот и все. Но откуда ты здесь появился?
– А это имеет значение?
Галатея с трудом улыбнулась.
– А, да, теперь я тебя узнала. Ты юный римлянин, который путешествует со стариком. Я… не сразу тебя разглядела. Наверное, свет слабый. Но… даже так… как ты…
– Мне жаль, что ты вино разлила.
– Платье испортила, – со вздохом сказала она.
– Я тебе другое куплю.
– Очень мило с твоей стороны. Но мне нужно дальше работать, иначе эти пьяные идиоты заберутся за прилавок и начнут сами себя обслуживать.
Она быстро двинулась к двери, боком пройдя мимо меня в такой близости, что мы коснулись друг друга. Судя по всему, она сразу поняла, какой эффект произвела на меня, поскольку, мгновенно глянув вниз, она понимающе улыбнулась и быстро поцеловала меня в губы. И тут же, открыв дверь, ушла, оставив меня одного в небольшой комнатке.
К тому времени, как я вернулся в нашу отдельную комнату, Антипатр и Керинис уже уладили дела. Монет на столе не было, а мешок с тубусами стоял на полу позади Антипатра.
– Как оно? – спросил Керинис.
– Да, Гордиан, признавайся, ты проказничал? – спросил Антипатр.
Наверное, я покраснел, поскольку Антипатр рассмеялся и покачал головой.
– Во имя Геркулеса, думаю, ты действительно неплохо попроказничал.
Керинис тоже сильно развеселился и, воспользовавшись моим оцепенением, шлепнул меня по заду. Коротко попрощавшись, он ушел, оставив свитки и забрав шекели.
В эту ночь Антипатр сидел над свежеобретенными свитками очень долго, далеко за полночь, время от времени заправляя лампы маслом, когда они прогорали. Иногда что-то бормотал себе под нос, восклицал что-нибудь вроде «Только представь себе!» или «Потрясающе! Возможно ли такое?».
Антипатр читал, а я не мог думать ни о чем, кроме Галатеи. Лежал на узкой кровати, в набедренной повязке, накрытый простыней. Из окна доносился шум ночного побережья – мягкий шорох прибоя, тихое поскрипывание кораблей у причалов, но он меня не успокаивал. Я лежал с закрытыми глазами, но сна не было ни в одном из них. Мне пришла в голову мысль.
– Учитель, а что с тем флаконом?
– С чем?
– Флаконом с зельем.
– Он тут, в мешке, вместе со свитками. А зачем ты спрашиваешь?
– Просто так.
Антипатр оторвался от свитков и искоса поглядел на меня.
– Тебе хочется стать невидимым этой ночью?
– Конечно же, нет!
Он скептически хмыкнул и снова принялся за чтение.
Я долго ворочался. Никак не мог уснуть.
Воображал себе, как Галатея спит, нагая, не прикрытая даже простыней. При всем старании я не мог больше думать ни о чем.
В комнате снова стало темнее. Масло в лампах прогорело, так как Антипатр их не заправлял. Уронил голову, его руки разжались, и свиток развернулся, скатившись по его ногам на пол. И он захрапел.
Я очень тихо встал с кровати. Уже стал надевать тунику, когда понял, что она мне не нужна. Как и набедренная повязка. Невидимому человеку не нужна одежда! Дрожа от возбуждения, как только может дрожать девятнадцатилетний юноша просто от того, что сейчас отправится куда-то нагим, я сдернул набедренную повязку и насладился дуновением прохладного морского бриза из окна.
Двигаясь тихо, как только мог, я подошел к мешку и достал флакон. Вынул пробку и проглотил несколько капель. Спустя несколько мгновений почувствовал, как зелье начинает действовать.
Внизу было тихо. Общую комнату закрыли на ночь. Я осторожно пошел в темноте по узкому коридору и к двери Галатеи.
Дверь не была заперта. Очень тихо повернув ручку, я толкнул дверь, открывая ее, и вошел внутрь.
Стоящая на закрытом сундуке масляная лампа еле горела. Как минимум, в одном я ошибся. Галатея спала, накрытая простыней. В слабом янтарном свете лампы ее плоть не блестела, лишь неровная ткань с рисунком из теней.
Рядом с лампой что-то блестело. Серебряная монета. Уловив ее отблеск, я наклонился и поглядел внимательнее.
Тирский шекель, но не просто шекель. С профилем Мелькарта без носа.
Каков шанс того, что я могу увидеть за один вечер не одну, а целые две монеты, столь редкие?
Я присмотрелся еще внимательнее. Наверняка это та самая монета, которую мне показывал Керинис. Но, как она оказалась у Галатеи? Разве что Керинис ей ее дал? Зачем бы кому-то давать серебряную монету, такую ценную, простой служанке? Если только она не выполнила его поручение куда более ценное, чем разливать вино.
Скольким еще в таверне заплатил Керинис по серебряному шекелю за их безупречную игру? Наверное, по шекелю каждому, и все равно у него их осталось немало.
Я услышал сонный вздох и повернулся, стоя в ногах у Галатеи. Внезапно разозлившись на то, что меня так одурачили, я схватил простыню за угол и сдернул ее.
В одном я оказался прав. Галатея спала нагишом. Отсвет янтарного огонька на ее соблазнительной фигуре заставил меня почувствовать укол желания, несмотря на гнев.
Но она была не одна. Рядом лежал Керинис, тоже голый. Они начали просыпаться, пытаясь нащупать простыню, которую у них так грубо отобрали.
Мне пришла в голову другая мысль, в противовес первой. Что, если Керинис просто заплатил Галатее шекель за удовольствия, а вовсе не за то, чтобы она ходила, делая вид, что двое приезжих дураков невидимы? Если это так, мой гнев не оправдан, а зелье работает. В таком случае они сейчас не должны меня увидеть, совершенно обнаженного.
Но спустя мгновение я освободился от этой утешительной мысли стараниями самого Кериниса. Сонный от вина и, возможно, иных удовольствий, он подвинулся к краю постели, освободив немного места между собой и Галатеей. Похлопал по кровати.
– Хочешь присоединиться, жеребец-римлянин? Мы можем разыграть известное любовное свидание Фафхрда и Серого Мышелова с царицей Лаодицеей!
Галатея рассмеялась, щурясь и глядя на меня сонными глазами. Улыбаясь, она тоже похлопала по свободному месту на кровати.
Значит, оба меня видят.
* * *
– Учитель, я не понимаю, почему вы не предпримете законные меры? Разве в Тире нет магистратов? Вызвать этого мошенника в суд, потребовать возврата денег в обмен на эти никчемные свитки!
В окно проникли первые лучи солнца, когда я разбудил Антипатра и рассказал ему о том, что узнал. Сейчас солнце взошло уже выше, сверкая над мачтами стоящих в гавани кораблей, а мы все спорили.
– Нет, нет, Гордиан. Я этого не сделаю. Деньги у него, а свитки у меня, и на этом все кончено.
– Это несправедливо, – сказал я. – Вами воспользовались. Он из нас обоих дураков сделал.
Антипатр приподнял седые брови.
– Похоже, ты только что назвал своего старого наставника дураком?
– Я не это имел в виду, вы знаете. – Я расхаживал по комнате. – У меня лицо гореть начинает, как только об этом подумаю.
– О чем?
– Как, должно быть, все они над нами смеялись за глаза. Все те люди, что были в общей комнате, которым Керинис заплатил за участие в его плане. Мы думали, что мы их дурачим, ходим рядом невидимые, но это они нас одурачили! Потому что видели нас все это время!
– Подумай насчет актерского мастерства, необходимого для подобного представления, – задумчиво сказал Антипатр. – Достойно всяческого уважения то, что никто из них не рассмеялся.
– Ничего, уверен, теперь они все смеются. И будут каждый раз смеяться, рассказывая об этом. Когда я думаю о…
– Тогда посоветую тебе об этом не думать, Гордиан.
Я резко выдохнул.
– Если бы я мог отнять деньги у Кериниса, я бы сделал это. Но у меня даже оружия не было…
Тот факт, что на мне даже одежды не было, не то, что оружия, когда я наткнулся на Кериниса, я от Антипатра утаил. Лучше не раскрывать некоторые подробности моего ночного приключения.
– Для начала, не было никакого воровства, Гордиан. Какой закон был нарушен?
– Керинис ввел вас в заблуждение!
– Насчет зелья – да. Но я заплатил ему не за зелье. Я заплатил ему за Книги Тайного Знания.
– Откуда вам знать, что это не обман? Бесполезные подделки, полнейшая чушь…
– Оттуда, что ночью я долго просматривал свитки. Я не сомневаюсь – это действительно свитки Книг Тайного Знания, о которых говорится в легендах о Фафхрде и Сером Мышелове.
– Но зелье невидимости оказалось бесполезным. Мы оба чувствовали легкое опьянение, но не стали невидимыми.
– Верно, этот экземпляр зелья оказался бесполезным. Но из этого не следует, что бесполезен сам рецепт. Ошибка не в свитке, ошибку совершил Керинис. Парень, похоже, просто поленился найти правильные ингредиенты и сделать правильное зелье. Для начала он ошибся насчет этой травы, называемой хамелеон. Подозреваю, это вовсе не местное растение, и может потребоваться немало исследований, чтобы определить, какая именно трава имелась в виду в свитке.
– Но, учитель, почему вы думаете, что все эти свитки Книг Тайного Знания менее мошеннические, чем человек, который их продал?
На мгновение, казалось, Антипатр замешкался, но затем он тяжело поглядел на меня.
– Я верю в Книги Тайного Знания, Гордиан, поскольку верю в легенды, а легенды подтверждают, что в этих свитках скрыто волшебство. Если только мы сможем правильно понять мудрость этих книг.
Я сделал глубокий вдох. Бесполезно спорить с человеком насчет веры в легенды, которые он услышал в детстве.
– Итак, Гордиан, где сейчас наш друг Керинис?
– Ушел из таверны с первыми лучами солнца, с добычей. Но мы еще можем его выследить…
– Нет, нет, нет! – упрямо ответил Антипатр. – Я рад, что ты столкнулся с ним и выяснил истину насчет него и насчет зелья. Надеюсь, в ходе вашего общения никто не пострадал? До драки дело не дошло?
– Нет. Ни насилия, ни физического контакта… такого рода.
На двусмысленное окончание фразы Антипатр отреагировал изумленным взглядом, но не стал развивать тему.
– Мне жаль, что ты потерпел такое разочарование, придя в комнату к девушке. Не только потому, что ты понял, что она принимала участие в обмане, но и потому, что ты обнаружил ее в объятиях другого мужчины. Увы! Кто-то сорвал этот плод прежде тебя. Я так понимаю, что Керинис поджал хвост и сбежал, как только ты понял суть его обмана?
Я переминулся с ноги на ногу.
– Не совсем.
– Ага. Значит, ты выведал из него правду и оставил его там, в постели с девушкой?
– Нет, я видел, как он оделся и ушел из комнаты. Через некоторое время.
Антипатр нахмурился.
– Я точно не помню, когда уснул, но мне казалось, что ты ушел к девушке незадолго до рассвета и вернулся достаточно скоро, с первыми лучами солнца. Или… ты ушел туда несколько раньше? Сколько времени вы провели втроем в комнате девушки и что тебя там так задержало?
Увидев, что я замялся, он приподнял брови.
– Ладно, оставь. Это вовсе не мое дело. Как мой способ получить эти свитки и откуда у меня деньги, отданные за них, – не твое. Договорились?
После долгой паузы я кивнул.
– Договорились.
– Тогда больше об этом ни слова!
* * *
В тот же день мы наняли несколько мулов и приготовились к следующему этапу нашего путешествия. На следующий день мы отправились из Тира в Вавилон.
Мулы шли по разбитой дороге, ведущей к горам Ливана. Мы сидели на их спинах, молчаливые и задумчивые. Как, думал я, может такой человек, как Антипатр, столь мудрый, оказаться таким дураком, чтобы позволить обмануть себя субъекту типа Кериниса? Почему он так уверен в ценности Книг Тайного Знания, которые, похоже, оказались совершенно никчемными? Этот пробел в рассудительности, видимо, случился с ним из-за возвращения на родину, подумал я. Полузабытые детские мечты, легенды о героях пробудили в нем наивного ребенка, заставив отринуть добытую тяжелым трудом мудрость.
Что же до пробелов в моей рассудительности, я мог лишь посетовать на то, что мне всего девятнадцать лет, и я поддался соблазну вдали от дома и посреди долгого путешествия. Места, в которых я побывал, люди, которых я встречал, не переставали меня удивлять, а еще я сам себя постоянно удивлял.
Наконец Антипатр заговорил.
– В первый наш вечер в «Иглянке», Гордиан, ты подметил, что более нигде не сталкивался с легендами о Фафхрде и Сером Мышелове, и спросил меня, как такое может быть. Я долго думал над твоим вопросом. Почему две столь заметные фигуры не попали в летописи и труды историков, в поле зрения философов, поэтов и жрецов? Думаю, это могло произойти из-за того, что, говоря прямо, они имели не слишком хорошую репутацию. Были слишком независимыми, чтобы хранить верность одному городу и стать объектом народных преданий. Слишком часто связывались с демонами и колдунами, чтобы завоевать уважение степенных философов, слишком изворотливы, чтобы порадовать трезвый взгляд историка. Короче, были они негодяями, а негодяям не место среди царей, героев и полубогов. Увы, но даже поэты именно поэтому и не стали о них писать!
Мы снова замолкли, надолго. Дорога все круче шла в гору, мулы неспешно топали вперед.
– Интересно…
– Что, Гордиан?
– Как думаете, учитель, когда-нибудь поэт воспоет наши приключения?
Антипатр печально улыбнулся.
– Увы, я сомневаюсь, что проживу достаточно долго, чтобы сделать это.
Обычно при слове «поэт» Антипатр в первую очередь думал о себе.
– Возможно, я сам сделаю это, – сказал я.
– Ты, Гордиан? Но ты же не поэт. И греческий у тебя совершенно варварский!
– А разве стихи могут быть только на греческом?
– Стихи, достойные прочтения, – да.
Антипатр снова высказался против Рима.
– Интересно, учитель, в этих стихах мы предстанем героями или мерзавцами, мудрецами или дураками? Или негодяями?
– Ха! Думаю, настоящим негодяем в нашем последнем приключении был разделивший с тобой ложе Керинис!
Антипатр увидел досаду на моем лице и расхохотался.
– Неужели человек не может быть одновременно первым, вторым и третьим, как Фафхрд и Серый Мышелов? Вот почему легенды о них такие захватывающие. Некоторые люди выглядят снаружи так, а внутри иначе. Настоящий поэт показывает не только внешнее, но и внутреннее, все противоречия своего героя, позволяя читателю самому сделать выводы.
Я поглядел на седоволосого наставника и улыбнулся, чувствуя к нему глубочайшую симпатию.
– Я это обязательно запомню, учитель, до тех времен, когда наступит время писать мемуары.
* * *
Фафхрд и Серый Мышелов – вымышленные персонажи, авторские права на которых входят в наследие Фрица Лейбера и используются с разрешения Richard Curtis Associates, Inc., управляющих по делам наследия.
— В Вавилоне мы увидим даже не одно, а два великих Чуда Света, — сказал Антипатр. — Или, по крайней мере то, что от них осталось.
Мы провели ночь в маленькой пыльной гостинице у реки Евфрат. Антипатр был тихим и сварливым с того момента, как встал с постели в то утро — путешествия тяжелы для стариков, — но по мере того, как мы приближались к Вавилону, двигаясь на юг по древней дороге, пролегавшей вдоль реки, его настроение поднималось, и постепенно он стал более оживленным.
Трактирщик сказал нам, что древний город находится всего в нескольких часах пути, даже с учетом медленного продвижения мулов, на которых мы ехали, и все утро пятно, которое предполагало, что город вырисовывался впереди нас на низком горизонте, очень постепенно становится более выраженным. Земля между реками Тигр и Евфрат и на много миль вокруг абсолютно плоская, даже без невысоких холмов, которые могли бы нарушать вид перед нами. На такой обширной, безликой равнине, казалось, что можно было увидеть вечность, но пары тепла, поднимавшиеся от земли, искажала вид, так что предметы вблизи и вдалеке приобретали неопределенный, даже сверхъестественный вид. Дальняя башня оказалась пальмой. Груда странно неподвижных мертвых тел внезапно превратилась в кучу гравия, очевидно, оставленных кем-то, кто следил и ухаживал за дорогой.
Больше часа я пытался уразуметь группу, приближающуюся к нам по дороге. Мерцающие волны тепла то увеличивали ее, то уменьшали, она то совсем исчезала, то снова появлялась. Сначала я подумал, что это отряд вооруженных людей, потому что мне показалось, что я видел вспышки солнечного света, отражавшиеся на их оружии. Затем я решил, что вижу не что иное, как одинокого человека верхом на лошади, возможно, в шлеме или каком-то другом доспехе, голубоватого цвет. Затем человек, или люди, или что бы то ни было, приблизившееся к нам, исчезло в мгновение ока, и я почувствовал дрожь, задавшись вопросом, а не столкнемся ли мы с компанией призраков.
Наконец, мы встретили их на дороге. Группа, как оказалось, состояла из нескольких вооруженных охранников и двух небольших телег, запряженных ослами и доверху нагруженных кирпичами, но не такими, какие я видел раньше. Они были большими и разнообразной формы, большинство из которых имело квадратную форму по футу с каждой стороны, и покрыты с обращенных наружу сторон ослепительной глазурью, некоторые желтой, некоторые синей, некоторые смешанной. Они были изготовлены давно - неровные края и кусочки прилипшего раствора указывали на то, что они были выворочены из какого-то красивого архитектурного сооружения. За исключением небольшого количества пыли, цветная глазурь мерцала с яркостью драгоценных камней.
Антипатр очень разволновался: — Может ли такое быть? — пробормотал он. — Кирпичи легендарных стен Вавилона!
Старый поэт неуклюже спешился и заковылял к ближайшей тележке, где дотронулся до одного из кирпичей и провел кончиками пальцев по мерцающей синей глазури.
Погонщик сначала возражал и позвал одного из вооруженных охранников, который обнажил меч и выступил вперед. После этого погонщик засмеялся, увидев умные глаза Антипатра, и махнул стражнику, чтобы он шел назад. Разговаривая с Антипатром, погонщик сказал что-то на незнакомом мне языке. Судя по всему, Антипатр его понял, затем, прищурившись, посмотрел на человека и сказал: — Говори, по-гречески?
Это был мой первый визит в страну, где большинство населения разговаривало на других языках, кроме латинского и греческого. Антипатр немного говорил по-парфянски, но я заметил, что он предпочитал обращаться к туземцам на ломаном греческом языке, как будто он был для них более понятен, чем безупречный греческий, на котором он обычно говорил.
— Да, я немного знаю греческий, — сказал погонщик, прижимая большой палец к указательному.
— Ты из Вавилона, да? — Антипатр имел тенденцию повышать голос, разговаривая с туземцами, как будто они были глухими.
—Да, из Вавилона.
— Как далеко он? — Антипатр использовал сложный язык жестов, чтобы прояснить его смысл.
— Вавилон, отсюда? О, часа два. Может быть, три, — поправил себя погонщик, разглядывая наших усталых мулов.
Антипатр посмотрел в сторону пятна на горизонте, которое значительно увеличилось, но все еще не предвещало увидеть возвышающихся стен. Он вздохнул. — Я начинаю опасаться, Гордиан, что от легендарных стен Вавилона совсем ничего не осталось. Несомненно, если бы они были такими большими, как утверждает легенда, и, если бы сохранились хоть какие-то остатки, мы бы уже их увидели.
— Кирпичи из старых стен, да, — сказал погонщик, поняв лишь некоторые комментарии Антипатра и указывая рукой на свой груз. — Мой сосед нашел гробницу за своим домом. Очень редко. Очень ценно. Он продает богатому купцу в Селевкии. Теперь мой сосед богатый человек.
— Красивые, не правда ли, Гордиан? — Антипатр провел ладонью по остекленной поверхности, затем поднял кирпич, чтобы посмотреть на его низ. — Клянусь Зевсом, на нем действительно стоит печать с именем Навуходоносора! Он, должно быть, датирован годом его правлением. На мгновение я подумал, что Антипатр вот-вот утихнет, но его мысли приняли более практический оборот. — В Риме эти кирпичи стоят целое состояние. У моего покровителя Квинта Лутация Катула есть несколько экземпляров, которые он выставляет в своем саду. Думаю, за эти пять или шесть вавилонских кирпичей он заплатил бы больше, чем за все статуи в своем доме вместе взятые. Ну что ж, пошли дальше.
Антипатр дал погонщику монету за беспокойство, затем снова сел на мула, и мы продолжили медленное, но верное продвижение к мерцающему пятну на горизонте.
Я прочистил горло: — Что делает эти старые кирпичи такими ценными? И почему вавилоняне вообще строили стены из кирпичей? Я думаю, любая нормальная городская стена должна быть сделана из камня.
Взгляд Антипатра, брошенный на меня, заставил меня почувствовать себя девятилетним, а не девятнадцатилетним: — Оглянись вокруг, Гордиан. Ты видишь здесь какие-нибудь камни? На многие мили нет карьера. Эта часть мира совершенно лишена камней, подходящих для строительства храмов и других зданий, тем более стен, которые тянутся на многие мили и настолько широки, что по ним могут ездить колесницы. Нет, за исключением нескольких храмов, украшенных известняком и битумом, привезенными из других стран за большие деньги, город Навуходоносора был построен из кирпичей. Их изготавливали из глины, смешанной с мелко нарезанной соломой, затем прессовали в формах и закаливали на огне. Удивительно, но такие кирпичи почти так же прочны, как камень, а в древнем халдейском языке слова «кирпич» и «камень» совпадают. На них, конечно, нельзя вырезать, как на камне,
— Значит, знаменитые стены Вавилона были построены… — я заколебался над трудным названием.
— Царем Навуходоносором. — Антипатр взял за правило произносить слова осторожно, как он это делал, разговаривая с погонщиком. — Сам город Вавилон был основан, по крайней мере, согласно легенде, ассирийской царицей по имени Семирамида, жившей еще во времена Гомера. Но гораздо более поздний царь из халдейской династии вознес Вавилон на вершину его славы. Его звали Навуходоносор, и он правил пятьсот лет назад. Он перестроил весь город по особой сетке, с длинными прямыми улицами, совершенно отличными от хаоса, к которому вы привыкли в Риме, Гордиан, и украсил город великолепными храмами вавилонских богов, главными из которых были Мардук и Иштар. Он построил огромный храмовый комплекс под названием «Этеменанки - Основание Неба и Земли» в виде возвышающегося семи ярусного зиккурата; некоторые говорят, что зиккурат соперничает по размеру с египетскими пирамидами и тоже должен был быть причислен к семи чудесам света. На радость, своей любимой мидийской царице, которая тосковала по горным лесам и цветущим лугам далекой родины, Навуходоносор построил Висячие сады: рай, похожий на птичьи гнезда, высоко над землей. И он окружил весь город стеной семидесяти пяти футов высотой и тридцати футов шириной, достаточной для того, чтобы две колесницы могли разъехаться, не столкнувшись. Стены были укреплены зубцами и башнями высотой в сто футов, и по всей длине были украшена узорами и изображениями синего и желтого цветов, так что издалека Вавилон Навуходоносора мерцал, как безделушки из лазурита, нанизанные на золотое ожерелье.
Я с сомнением посмотрел на горизонт. Пятно продолжало расти, но было больше похоже на мазок грязи, чем на драгоценный камень, хотя мне казалось, что я начинаю видеть массивный предмет, который возвышался над остальным пятном и переливался разными цветами. Возможно, это был зиккурат!
— Что случилось с империей Навуходоносора? Я сказал. — Что случилось с его стенами?
— Империи возвышаются, империи рушатся — даже и империя Рима когда-нибудь… — Даже здесь, вдали от влияния Рима, он произносил эти слова себе под нос. — Как ассирийцы пали перед халдеями, так и халдеи пали перед персами. Через сто лет после смерти Навуходоносора Вавилон восстал против Ксеркса, того самого персидского монарха, который по глупости воображал, что сможет завоевать Грецию. Ксеркс добился большего успеха с Вавилоном; он разграбил город и храмы. Некоторые говорят, что он полностью разрушил великие стены, так, что от них почти не осталось и следа — только множество глазурованных кирпичей, желанных для коллекционеров со всего мира. Через сто лет, когда Александр двинулся к городу, вавилоняне не оказали сопротивления и вышли ему навстречу, так что, возможно, у них действительно не было стен, достаточных для их защиты. Говорят, что Александр намеревался вернуть Вавилону его былую славу и сделать его столицей мира, но вместо этого он умер там в возрасте тридцати двух лет. Его преемник построил неподалеку, на Тигре, новый город и назвал его в свою честь; новая столица Селевкия претендовала на все богатство и власть, оставшиеся в Вавилоне, а древний город был в значительной степени забыт — за исключением ученых и мудрецов, которые стекались туда, привлеченные дешевой арендной платой, и астрологов, которые, как говорят, нашли в зиккурате идеальную платформу для наблюдения за звездами.
— Значит, мы в Вавилоне встретим астрологов? — спросил я.
— Без сомнения. Астрология возникла у халдеев. Я знаю, что эта наука еще в новинку в Риме, но среди греков она становится все более популярной с тех пор, как вавилонский жрец по имени Берос основал школу астрологии на острове Кос еще во времена Александра.
Какое-то время мы ехали молча. Я убедился, что самой высокой точкой постоянно растущего пятна скорее всего и должен был быть разноцветный зиккурат, возвышающийся над горизонтом Вавилона. Я также мог различить что-то похожее на стену, но она не была очень высокой и отдавала красновато-коричневым цветом, словно сделанная из простых глиняных кирпичей, а не из мерцающего лазурита, сверкающего наподобие золота.
— А как насчет висячих садов, которые Навуходоносор построил для своей жены? — спросил я. — Они еще существуют?
— Скоро мы сами все увидим, — ответил Антипатр.
* * *
Наконец перед нами предстали стены Вавилона. Я увидел, что Антипатр был глубоко разочарован.
— Ну, я был к этому готов, — сказал он со вздохом, когда мы пересекли сухой ров и въехали в ворота. Если бы мы столкнулись с ней где-нибудь еще, стена была бы достаточно впечатляющей: она возвышалась футов на тридцать и тянулась, насколько я видел, вдоль берега Евфрата, но она была сделана из обычного красновато-коричневого кирпича. Эта стена определенно не была одним из Чудес Света.
Мы прошли через оживленную рыночную площадь, полную экзотических запахов и ярких персонажей. Место источало причудливое провинциальное очарование, но я не чувствовал, прилив возбуждения от пребывания в одном из великих городов мира, таких как Рим или Эфес.
Затем впереди я увидел Ворота Иштар.
В то время я не знал, как это назвать; Я только почувствовал, что у меня внезапно отвисла челюсть и участилось сердцебиение. Яркий солнечный свет отражался от разноцветных плиток, оживляя гигантские изображения удивительных животных — великолепных рогатых зубров, рыкающих львов и ужасающих драконов. Другие узоры были более абстрактными, напоминая драгоценности и цветы, но созданные в огромных масштабах. В них преобладал синий цвет, а оттенков было столько, сколько можно было увидеть на поверхности моря в течение дня, от яркой лазури полудня до полуночного индиго. Было также много оттенков желтого и золотого, а границы были сделаны из ослепительно-зеленого. Парапеты, возвышавшиеся над нами, были украшены зубцами, радующими глаз. Но ворота были лишь фрагментом, стоявшим особняком; стена простиралась лишь на небольшое расстояние в обе стороны, а затем резко обрывалась.
Группа туземцев, видя наше изумление, подбежала к нам и стала соревноваться, чтобы вовлечь нас в разговор. Наконец Антипатр кивнул тому, кто, казалось, лучше всех говорил по-гречески.
— Что это? — спросил Антипатр.
— Великая стена! — заявил человек, у которого была всклокоченная борода и отсутствовало несколько зубов.
— Но это не может быть всей стеной! — запротестовал Антипатр.
— Все, что от нее осталось, — сказал мужчина. — Когда Ксеркс разрушил стены Навуходоносора, он оставил эти ворота, чтобы показать, насколько велика была стена, которую он разрушил. Воротами Иштар, они называются во славу богини. — Он протянул ладонь, в которую Антипатр услужливо вложил монету.
— Подумай об этом, Гордиан, — прошептал Антипатр. — Сам Александр проехал через эти самые ворота, когда с триумфом зашел в город.
— Неудивительно, что он хотел сделать город свой столицей, — сказал я, глядя прямо вверх, когда мы проходили под высокой аркой. — Я никогда не видел ничего подобного. Это действительно великолепно.
— Представь себе множество таких ворот, соединенных не менее величественной стеной, протянувшейся на многие мили, — сказал Антипатр. Он покачал головой. — А теперь все исчезло, кроме этого куска.
Пока мы ехали, мужчина последовал за нами.
— Я покажу тебе все, — предложил он. — Показать тебе Висячие сады, да?
Антипатр просиял. Неужели был какой-то шанс, что легендарные сады все еще существовали спустя столько веков после времен Навуходоносора и его мидийской царицы?
— Не далеко, не далеко! – пообещал мужчина, ведя впереди. Я спросил его имя. — Дарий, — ответил он, назвав имя как у великого персидского царя. Он улыбнулся, демонстрируя оставшиеся зубы.
Мы прошли через убогую площадку, где торговцы предлагали дешевые безделушки: миниатюрных зубров, львов и драконов - туристам, которых было великое множество, ибо мы были не единственными путешественниками, приехавшими в тот день в Вавилон в поисках сказочных чудес. За лабиринтом пыльных извилистых улочек, конечно же, это был не спланированный по сетке город, построенный Навуходоносором, мы, наконец, подошли к подножию огромной груды руин. Возможно, это сооружение достигало неба или когда-то достигало его, прежде чем время или человек разрушили его, поэтому оно чем-то напоминало гору, пусть и маленькую.
Дарий призвал нас спешиться и следовать за ним. Прежде чем мы смогли пойти дальше, другой человек настоял на том, чтобы каждый из нас заплатил за эту привилегию; этот человек также обещал присмотреть за нашими задницами. Антипатр вручил привратнику запрошенную монету, и Дарий подвел нас к лестнице с щебнем по обеим сторонам, которая поднималась к ряду небольших площадок. По пути кто-то расставил множество растений в горшках, а на некоторых площадках из руин действительно росли тонкие деревья и жалкие на вид кусты. Эффект ветхости был скорее печальным, чем впечатляющим. Наконец, мы вышли на открытую площадку возле вершины, где сломанные колонны и разорванные кирпичи мостовой свидетельствовали о том, что когда-то она была великолепной террасой, теперь затененную финиковыми пальмами и благоухающую небольшими лимонными и апельсиновыми деревьями.
— Вряд ли это горный лес, который построил Навуходоносор, — пробормотал Антипатр, отдышавшись после крутого подъема. Я сам чувствовал себя немного запыхавшимся.
— Как они поливают все эти растения? — спросил я.
— Ах, ты мудр, мой юный друг! — заявил наш проводник. — Ты сразу же постиг тайну Висячих садов. Подойди и взгляни сам!
Дарий подвел нас к дверному проему с кирпичной рамой, выходившему в шахту, спускавшуюся под наклонным углом. По тускло освещенному проходу к нам шел человек с коромыслом на плече и с ведрами с водой, свисавшими с каждого конца. Пыхтя и покрываясь потом, водонос тем не менее устало ухмыльнулся, вынырнув на свет и проковыляв мимо нас.
— Хорошо, что мы находимся рядом с рекой, если людям приходится целый день таскать воду по этой шахте, — произнес я.
Антипатр поднял брови: — Ах, но когда-то, Гордиан, в этой шахте, должно быть, находился механизм, обеспечивающий непрерывный поток воды для садов. Он указал на различные таинственные кусочки металла, прикрепленные к поверхности древка. — Онесикрит, видевший эти сады во времена Александра, говорит об устройстве, похожем на гигантский винт, который при своем вращении поднимал большие объемы воды. Кажется, что от этого замечательного механизма ничего не осталось, но вал ведущий вниз, можно предположить, к цистерне, питаемой рекой, по-видимому, все еще здесь. Без ирригационного винта трудолюбивые граждане Вавилона прибегали к собственному труду, чтобы поддерживать хоть какое-то подобие сада живым, может быть, из гражданской гордости и для того, чтобы за это платили посетители, такие как мы.
Я с сомнением кивнул. Висячие сады, возможно, когда-то были великолепны, но их ветхие останки вряд ли могли сравниться с другими Чудесами Света, которые мы видели в нашем путешествии.
Затем я прошел несколько шагов за вход в шахту к месту, откуда открывался великолепный обзор зиккурата.
Стены Вавилона были разрушены. Висячие сады лежали в руинах. Но великий зиккурат остался, возвышаясь, как гора, посреди буро-коричневого города. Каждый из семи ступенчатых ярусов когда-то был другого цвета. Почти все декоративные скульптуры и украшения были убраны Ксерксом, когда он разграбил город, и последующими мародерами, а кирпичные стены начали рушиться, но от первоначального фасада осталось много кое-чего, чтобы показать, как когда-то должен был выглядеть зиккурат. Первый и самый большой ярус был кирпично-красным, но следующий был ослепительно белым (облицован привозным известняком и битумом, как я узнал позже), следующий был украшен переливчатой синей плиткой, следующий - буйством узоров в желтом и зеленом цвете, и так далее… Во дни Навуходоносора эффект должен был быть неземным. Среди искаженного совершенства зиккурата я заметил то тут, то там крошечные пятнышки на его поверхности. Только когда я увидел, что эти пятнышки шевелятся и это на самом деле были люди, я понял истинный масштаб зиккурата. Сооружение оказалось даже больше, чем я думал.
Солнце начало садиться, бросая свои лучи на пыльный город и заливая зиккурат оранжевым светом. Этеменанки, как называли его вавилоняне, Основание Неба и Земли. По правде говоря, мне казалось, что такая огромная и странная вещь вряд ли могла быть создана руками человека.
Такие же мысли были и у Антипатра. Стоя рядом со мной, он продекламировал стих:
— Какой циклоп воздвиг курган Семирамиды?
Или какие великаны, сыны Геи, подняли семь его рядов
Подобных семерым Плеядам?
Неподвижный и непоколебимый он массою своей
Как высоченная гора Афон, на землю давит вечно.
Утомленный путешествием и особо не задумываясь, я все же нашел неточность у Антипатра: — Вы сказали мне, что зиккурат построил Навуходоносор, а здесь у вас Семирамида, — сказал я.
— Поэтический оборот, Гордиан! Семирамида звучит получше, и ее имя гораздо благозвучнее. Как можно сочинить стихотворение с таким громоздким именем, как Навуходоносор?
* * *
Когда стемнело, Дарий помог нам найти ночлег. Маленькая гостиница, в которую он нас привел, находилась недалеко от реки, заверил он нас, и, хотя мы чувствовали запах реки, пока ели скромную лепешку с финиками в общей гостиной, из нашей комнаты наверху ее не было видно. Действительно, когда я попытался открыть ставни, они ударились о неприглядный участок городской стены, протянувшейся вдоль набережной.
— Завтра я покажу вам Этеменанки, — упорствовал Дарий, который разделил с нами трапезу и последовал за нами в комнату. — Когда мне прийти к вам?
— Завтра давайте отдохнем, — сказал Антипатр, рухнув на узкую кровать. — Ты не против поспать на этой циновке на полу, не так ли, Гордиан?
— Вообще-то, я думал прогуляться, — сказал я.
Антипатр ничего не ответил; он уже храпел. Но Дарий энергично замотал головой. — Небезопасно ходить после наступления темноты, — сказал он. — Ты оставайся внутри.
Я нахмурился: — Ты уверял Антипатра, что это хороший район, где нет ни воров, ни карманников.
— Я говорю правду… не беспокойся о грабителях.
— Тогда в чем опасность?
Выражение лица Дария было серьезным. — После наступления темноты она выходит.
— Она? О ком ты говоришь? Скажи понятнее!
— Я и так уже слишком много сказал. Но не выходи до рассвета. Утром я встречу тебя! — Не сказав больше ни слова, он исчез.
Я упал на пол и откинулся на циновку, думая, что никогда не засну, когда Антипатр так громко храпит. Следующее, что я помнил, это солнечный свет, который струился в открытое окно.
* * *
К тому времени, когда мы спустились вниз позавтракать, солнце уже стояло высоко. В общей комнате был только один гость. Его костюм был настолько диковинным, что я чуть не рассмеялся, когда его увидел. Единственные астрологи, которых я когда-либо видел, были на сцене в комедиях, и этот человек был похож на них. На нем была высокая желтая шляпа, поднимавшаяся ярусами, как ярусы зиккурата, и темно-синяя мантия, украшенная изображениями звезд и созвездий, вышитых желтым цветом. Его туфли были инкрустированы полудрагоценными камнями и заканчивались спиральными петлями на концах. Его длинная черная борода была завита, заплетена и посыпана желтым порошком, так что она исходила от его челюсти, как солнечные лучи.
Антипатр пригласил незнакомца присоединиться к нам. Он представился как Мушезиб, астролог, посетивший Вавилон из своего родного города Экбатана. Он много путешествовал, и его греческий был превосходен, вероятно, даже лучше моего.
— Ты пришел посмотреть на зиккурат, — предположил Антипатр.
— Или на то, что от него осталось, — сказал Мушезиб. — Здесь также есть очень хорошая школа для астрологов, где я надеюсь найти место учителя. А ты?
— Мы хотим просто посмотреть город, — сказал Антипатр. — Но не сегодня. Я слишком устал, и все мое тело болит после вчерашней езды.
— Но мы не можем оставаться дома весь день, — сказал я. — Возможно, поблизости есть что-то интересное.
— Мне сказали, что прямо на улице есть небольшой храм Иштар, — сказал Мушезиб. — В основном он скрыт от глаз за высокой стеной. Очевидно, он до сих пор в руинах, так как давным-давно был осквернен Ксерксом и никогда не освящался, и не восстанавливался заново. Не думаю, что там есть на что посмотреть…
— Но туда нельзя, — сказал трактирщик, подслушав нас и присоединившись к разговору. Он тоже был похож на человека, который, возможно, вышел из сценической комедии. Это был крупный мужчина с круглым лицом и готовой улыбкой. С его массивными плечами и крепкими руками он выглядел вполне способным разогнать драку и вышвырнуть обидчиков на улицу, если в его сонном кабаке когда-нибудь произойдет такое недоразумение.
— Кто запрещает? — спросил астролог.
Трактирщик пожал плечами: — Никто не запрещает. Этот заброшенный храм никому не принадлежит… говорят, он общее достояние. Но никто не ходит туда из-за нее.
Я навострил уши: — О ком ты говоришь?
Поняв, что его греческий язык недостаточен, трактирщик обратился к астрологу по-парфянски.
Лицо Мушезиба вытянулось. — Наш хозяин говорит, что в храме… привидение.
— Привидение? — спросил я.
— Я забыл греческое слово, но, кажется, на латыни это «лемур», да?
— Да, — прошептал я. — Воплощение призрака мертвого человека, который задерживается на земле. Существо, которое когда-то было смертным, но больше им не является. Говорят, что лемуры, не готовые или неспособны пересечь реку Стикс в царство мертвых и бродят, обычно, по земле, но всегда, появляясь ночью.
— Хозяин гостиницы говорит, что в соседнем храме живет лемур, — сказал Мушезиб. — Женщина, одетая в прогнившие лохмотья, с отвратительным лицом. Люди боятся туда ходить.
— Она опасна? — спросил я.
Мушезиб поговорил с трактирщиком: — Не просто опасна, а смертельно опасна. Всего несколько дней назад на ступенях храма нашли мертвым человека со сломанной шеей, пропавшего накануне вечером. Теперь они запирают ворота, которые раньше никогда не запирали.
Так что это была ночная угроза, о которой меня предупреждал Дарий, боясь даже произнести ее имя вслух.
— Но ведь средь бела дня... — начал Антипатр.
— Нет, нет! — запротестовала жена трактирщика, внезапно присоединившаяся к нам. Она была почти такого же роста, как и ее муж, но имела угрюмый вид — еще один тип, подходящий для сцены, как мне показалось, вспыльчивой жены трактирщика. Она говорила по-гречески лучше, чем ее муж, а ее сильный египетский акцент объяснял наличие александрийских деликатесов среди вавилонского завтрака.
— Держись подальше от старого храма! — воскликнула она. — Не ходи туда! Ты умрешь, если пойдешь туда!
Ее муж, похоже, счел эту вспышку неприличной. Он нервно засмеялся и пожал плечами, подняв ладони, затем отвел ее в сторону, покачав головой и что-то ей шепча. Если он и пытался ее успокоить, то потерпел неудачу. После короткой ссоры она вскинула руки и удалилась.
— Должно быть, очень неприятно жить рядом с лемуром, — пробормотал Антипатр. — Плохо для торговли, я думаю. Мне кажется, поэтому в гостинице так мало людей? Я удивлен, что наш хозяин вообще поднял эту тему. Что ж, я позавтракал, так что, если ты меня извинишь, я намерен вернуться в нашу комнату и провести весь день в постели. О, не смотри так удрученно, Гордиан! Сходи и исследуй город без меня.
Я чувствовал некоторый трепет перед тем, как отправиться в такой экзотический город в одиночку, но мне не о чем было беспокоиться. В тот момент, когда я вышел на улицу, ко мне обратился наш вчерашний гид.
— Где твой дедушка? — спросил Дарий.
Я засмеялся. — Он не мой дедушка, просто мой попутчик. Он слишком устал, чтобы пойти в город.
— Ну, тогда я покажу тебе город, хорошо? Пойдем с тобой вдвоем.
Я нахмурился: — Боюсь, с собой не так уж много денег, Дарий.
Он пожал плечами: — Что такое деньги? Они приходят, уходят. Но если я покажу тебе зиккурат, ты запомнишь его на всю жизнь.
— Вообще то, мне хотелось бы взглянуть на храм Иштар, который находится чуть дальше по улице.
Он побледнел: — Нет, нет, нет! Туда никто не ходит.
— Мы можем хотя бы пройти мимо, не так ли? Согласен? — сказал я.
Рядом с гостиницей находилось заброшенное строение, которое, должно быть, когда-то было конкурирующей таверной, но теперь было закрыто ставнями и заколочено досками; само оно выглядело довольно призрачным. Сразу за этим заброшенным участком на улицу выходила кирпичная стена с небольшими деревянными воротами. Стена была ненамного выше моей головы; за ней я мог видеть то, что осталось от крыши храма, которая, казалось, рухнула. Я толкнул ворота и обнаружил, что они заперты. Я провел пальцами по стене, где большая часть раствора между кирпичами стерлась. Трещины послужат отличной опорой для ног. Я отступил назад, изучая стену в поисках места, где проще всего было на нее взобраться.
Дариус прочитал мои мысли. Он схватил меня за руку: — Нет, нет, нет, юный римлянин! Ты с ума сошел?
— Ну же, Дарий. Ведь светит солнце. Ни один лемур не посмеет показаться в такой прекрасный день. Мне понадобится всего минута, чтобы перелезть через стену и посмотреть. Ты можешь остаться здесь и подождать меня.
Но Дарий протестовал так громко, жестикулируя и болтая на своем родном языке, что я отказался от своего плана увидеть храм и согласился идти с ним дальше.
Дарий показал мне то, что он назвал Царским районом, где Семирамида и Навуходоносор построили свои дворцы. Насколько я мог судить, от того величия, которое так поразило Александра во время его пребывания в Вавилоне, не осталось ничего. Некогда великолепный комплекс, теперь лишенный всех украшений, казалось, был разделен на частные дома и многолюдные многоквартирные здания.
— Говорят, это та самая комната, где умер Александр. — Дарий указал на открытое окно, из которого я услышать ссору супружеской пары и плач ребенка. Балкон был увешан бельем для просушки. Окружающие террасы были завалены мусором. На всю округу пахло тушеной рыбой, приторными специями и грязными пеленками.
Если вокруг великого зиккурата когда-либо и была открытая площадь, то она давным-давно была застроена ветхими жилищами из кирпича и глины, так что мы наткнулись на возвышающееся строение сразу, как только завернули за угол. Зиккурат показался мне еще более загадочным, когда я увидел его прошлой ночью, издалека и в чарующем свете заката. При взгляде вблизи и средь бела дня он выглядел едва ли в лучшем состоянии, чем груда щебня, которая когда-то была Висячими садами. Поверхности каждого яруса были довольно неровными, в результате чего многие из толпящихся посетителей спотыкались. Целые секции крепостных валов наклонялись наружу под странными углами, выглядя так, как будто они могли рухнуть в любой момент.
Дарий настоял, чтобы мы прошли весь путь до вершины. Для этого нам нужно было обогнуть каждый ярус, подняться по широким ступеням на следующий ярус, сделать круг и повторить то же самое снова. Я заметила, что Дарий время от времени останавливался, чтобы провести пальцами по стенам. Сначала я подумал, что он просто любуется скудными остатками декоративной каменной кладки или глазурованного кирпича, но потом я понял, что он дергает за различные кусочки, проверяя, не отвалится ли что-нибудь. Когда он увидел выражение моего лица, он рассмеялся.
— Я ищу сувениры, юный римлянин, — объяснил он. — Все так делают это. Все ценное, что можно было легко и без повреждений забрать, уже давно убрали. Но время от времени находится кусок, готовый оторваться. Так что его можно забрать. Все это делают. Почему ты на меня так хмуришься?
Я представлял себе, как великие храмы Рима подвергаются такому глумливому обращению. Антипатр утверждал, что древние боги этой земли были, по сути, такими же, как у греков и римлян, просто с другими именами: Мардук был Юпитером, Иштар была Венерой и так далее. Воровать по частям из священного сооружения, построенного во славу Юпитера, безусловно, было кощунством, даже если сооружение находилось в аварийном состоянии. Но я был простым посетителем и ничего не сказал.
Путь становился все более и более тесным по мере того, как мы поднимались наверх, потому что каждый ярус был меньше предыдущего. Вокруг нас были паломники и путешественники в самых разных костюмах, болтавшие на разных языках. По их одежде я решил, что одна группа была из Индии, а судя по их шафрановым цветам лица и миндалевидным глазам, другая прибыла из Серики, страны шелка. Было также очень много астрологов, некоторые из них были одеты также, как и Мушезиб, а другие были в еще более диковинных нарядах, как будто они пытались превзойти друг друга нелепо высокими шляпами, искусно украшенными мантиями и бородами причудливой формы.
На шестом и предпоследнем ярусе я услышал голос, произнесший мое имя, и повернувшись, увидел Мушезиба.
Астролог приветствовал меня кивком: — Мы снова встретились.
— Кажется, сегодня здесь собрались все туристы Вавилона, — сказал я, проталкиваясь мимо проходившей группы мужчин в египетских головных уборах. — Это что, очередь?
Оказалось, что нужно отстоять в очереди, чтобы подняться по последнему лестничному пролету на самый верхний ярус; только когда отсчитывалось определенное количество посетителей, им разрешалось подняться наверх. Очередь растянулась за угол и была неимоверных размеров.
Мушезиб улыбнулся: — Хочешь подняться? — спросил он.
— Я не думаю, что мне хотелось бы в течение следующего часа стоять в этой очереди. И я не уверен, что у меня достаточно денег, — добавил я, так как увидел, что смотрители взимают плату за вход.
— В этом нет необходимости. — Пренебрежительно махнув Дарию, Мушезиб взял меня за руку и повел в начало очереди. Стражники сразу же подчинились ему, склонив головы и отступив назад, чтобы пропустить нас.
— Чем вы заслужили такую привилегию? — спросил я.
— Благодаря моей одежде, — объяснил он. — Астрологи не стоят в очереди с паломниками для восхождения на вершину Этеменанки.
На самом верхнем ярусе постоянно дул теплый сухой ветер. Солнце светило без всякой тени. Вид во всех направлениях был безграничным; подо мной я мог видеть весь город Вавилон, и от одного горизонта до другого простиралось извилистое русло Евфрата. Далеко на севере я мог видеть реку Тигр со сверкающими городами вдоль ее берегов, а вдалеке вырисовывалась гряда заснеженных гор.
Мушезиб посмотрел на горизонт и сказал мечтательным голосом. — Предание гласит, что Александр, когда он вошел в Вавилон и нашел Этеменанки в плачевном состоянии, дал золото астрологам и поручил им восстановить былую славу зиккурата. «Работа должна была сделана к тому времени, когда я вернусь с завоевания Индии», — сказал он и ушел. Вернувшись несколько лет спустя, он увидел, что ничего не было сделано, и созвал всех астрологов. «Почему Этеменанки до сих пор в запустении?» — спросил он. И астрологи ответили: — «Но вы же еще не завоевали Индию?» Александр был в ярости. Он приказал снести все сооружение и разровнять землю, чтобы построить новый зиккурат. Но прежде чем это могло произойти, Александр заболел и умер, а Этеменанки остался таким, каким был, подобно горе, медленно рассыпающейся в прах,
Он указал на центр яруса. — Сейчас это место пустует, но во дни Навуходоносора на этой вершине стоял небольшой храм. В храме не было ни статуй, ни каких-либо других украшений, только гигантское ложе из золота с подушками и шелковыми покрывалами — ложе, на котором мог лежать только Царь Богов. Каждую ночь жрецы выбирали молодую деву из хорошей семьи, чтобы она в одиночку поднималась на вершину Этеменанки, входила в храм и взбиралась на ложе. Там дева ждала, когда Мардук спустится с небес и проведет с ней ночь. Когда на следующий день она спускалась в зиккурата, жрецы осматривали ее. Если ее девственность была нарушена, то становилось известно, что Мардук нашел ее достойной.
— А если она все еще оставалась девственницей? — спросил я.
— Тогда было очевидно, что Мардук отверг ее, к вечному позору девушки и ее семьи. — Мушезиб улыбнулся. — Я вижу, ты поднял бровь, Гордиан. Но разве не то же самое с вашим великим богом Юпитером? Разве ему не нравится получать удовольствие со смертными?
— Да, но во всех историях, которые я о нем слышал, Юпитер сам выбирал себе партнерш и добивался их расположения перед соитием. Они не выстраивались в очередь и не доставлялись к нему священниками для лишения девственности одну за другой. Храмы Юпитера предназначены для поклонения, а не для сексуальных свиданий.
Мушезиб покачал головой: — У вас, людей Запада, всегда были разные представления об этих вещах. Увы, хорошо это или плохо, но греческие обычаи восторжествовали здесь, в Вавилоне, благодаря влиянию Александра и его преемников. Старые обычаи больше не практикуются, как когда-то. Девственницы больше не поднимаются в зиккурат, чтобы возлечь с Мардуком, а женщины больше не ходят в храмы Иштар, чтобы отдаться первому мужчине, который заплатит. — Он увидел мою реакцию и громко рассмеялся. — Ты действительно должен научиться лучше контролировать свое выражение, молодой человек. Как легко шокировать вас, римлян, даже легче, чем греков.
— Но что это за обычай, о котором вы говорите?
— Во времена Навуходоносора был обычай, чтобы каждая женщина хотя бы раз в жизни облачалась в особые одежды, возлагала на голову особый венок, отправилась ночью в один из храмов Иштар и садилась в особое кресло в священной ограде. Там она должна была оставаться до тех пор, пока не придет незнакомец и не бросил ей на колени серебряную монету. С этим мужчиной она была обязана войти в храм, лечь на кушетку и заняться любовью. Ни один человек, который был в состоянии заплатить, не мог быть отвергнут. Во славу Иштар все женщины делали это, богатые и бедные, красивые и безобразные.
— И для развлечения любого мужчины, у которого были монеты, — пробормотал я. — Я представляю себе, что молодые, красивые женщины были взяты сразу же. Но что, если женщина была настолько уродлива, что ни один мужчина не выбрал бы ее?
Мушезиб кивнул; — Такое, как известно, иногда происходило. Рассказывают, что некоторым женщинам, приходилось оставаться в священных оградах очень долго — месяцы, а то и годы. Конечно, такое опущение навлекало позор на ее семью. В таком случае рано или поздно путем обмена услугами или прямого подкупа какой-нибудь мужчина был вынужден пойти, предложить женщине монету и возлечь с ней. Или, в крайнем случае, один из ее родственников мужского пола выбирался для того, чтобы пойти к ней и долг женщины перед Иштар был бы выполнен.
Я покачал головой: — Вы правы, Мушезиб, у нас, римлян, совсем другой взгляд на такие вещи.
— Не спеши осуждать обычаи других, мой юный друг. Так называемый распутный характер вавилонян был их спасением, когда Александр вошел в город. Он мог бы разрушить это место, как и многие другие города, но, когда жены и дочери Вавилона добровольно отдались Александру и его людям, завоеватели не просто успокоились; они решили, что Вавилон — лучший город на земле.
Я вздохнул. Воистину, из всех мест, где я путешествовал с Антипатром, эта земля, ее люди и их обычаи были для меня самыми чуждыми. Стоя на так называемом Основании Земли и Неба, я чувствовал, насколько я мал, и насколько огромен мир вокруг меня.
Мушезиб встретил нескольких коллег-астрологов и, извинившись, ушел, оставив меня одного. Я немного задержался на вершине зиккурата, затем спустился по лестнице на нижний ярус, где меня ждал Дарий.
Пока мы спускались уровень за уровнем, я повторил Дарию свой разговор с Мушезибом и спросил его, что он знает о старинном обычае, когда женщины приносили себя в жертву в храмах Иштар.
— Может, Мушезиб и астролог, но он всего не знает, — сказал Дарий.
— Что ты имеешь в виду?
— Он сказал, что рано или поздно каждая женщина удовлетворяла мужчину в храме и освобождалась от своего долга. Это не правда.
— Ты хочешь сказать, что ни одна женщина не оставалась ждать в храме вечно.
— У некоторых женщин не было семьи, которая могла бы им помочь. И они сидели так день за днем, год за годом, пока не превращались в беззубых старых ведьм, и ни один мужчина не заплатил бы за то, чтобы возлечь с ними.
— Что стало с такими женщинами?
— А как ты думаешь? В конце концов они умирали, на территории храма, проклятые богиней Иштар за то, что подвели ее.
— Какая ужасная история! — Внезапно все, что я видел и слышал в тот день, соединилось в моих мыслях, и я почувствовал дрожь дурного предчувствия. — Разрушенный храм Иштар рядом с гостиницей и лемур, который обитает в нем… как ты думаешь…?
Дарий серьезно кивнул: — Теперь ты понимаешь! Представь, как ей, должно быть, горько, что она все еще заперта в месте своего позора и страданий. Стоит ли удивляться, что она убила человека, который осмелился войти на территорию несколько ночей назад?
— Позвольте мне убедиться, что я понимаю…
— Нет, не говори больше об этом! Это может принести только несчастье. Мы поговорим о чем-нибудь другом. И когда мы вернемся в гостиницу, давай мы больше не будем проходить мимо храма!
Мое любопытство по поводу разрушенного храма и его сверхъестественного обитателя было возбуждено больше, чем когда-либо. Дарий прочитал это по моему лицу.
— Не возвращайся туда, юный римлянин! — сказал он почти крича. — Как ты думаешь, что произойдет, если старая ведьма увидит такого молодого человека, как ты, едва отрастившего бороду? Вид таких, как ты, несомненно, довел бы ее до безумия и до убийства!
Дарий так разволновался, что я быстро сменил тему.
Остаток дня мы провели, гуляя по Вавилону, и я чувствовал, что настроение у меня становлюсь все более и более подавленным. Все гордые постройки, которые когда-то делали город великим, лежали в руинах или исчезли совсем. Многие горожане тоже пребывали в каком-то болезненном состоянии — я никогда не видел столько людей, искалеченных хромотой или уродством. Очевидно, эти несчастные стекались в Вавилон, чтобы воспользоваться благотворительными магистратами, поддерживаемыми астрологами и мудрецами, чьи академии были основной отраслью доходов города, наряду с процветающей торговлей туризмом.
Наконец, с наступлением сумерек мы отправились обратно в гостиницу, Дарий шел впереди. Я заметил, что наш маршрут немного отличался от того, которым мы отправились в путь тем утром; Дарий намеренно избегал проходить мимо разрушенного храма Иштар. Чтобы вознаградить его за то, что он весь день был моим гидом, я мог предложить ему ужин, но, к моему удивлению, Дарий отказался и поспешил уйти, сказав, что вернется на следующее утро, когда Антипатр наверняка отдохнет и будет готов к собственной экскурсии по городу. Могло ли так быть, что Дарий побоялся даже приближаться к старому храму после наступления темноты?
Как только он скрылся из виду, я свернул от входа в гостиницу и пошел вверх по улице, мимо соседнего заброшенного здания, к низкой стене, окружавшей старый храм. Это был тусклый, бесцветный час, когда тени удлиняются и сливаются воедино, поглощая последний слабый свет сумерек.
Изучить стену было не так просто, как ранее в тот же день, и первое место, которое я выбрал для своего восхождения, оказалось неприступным. Но со второй попытки я нашел серию опор, которые позволили мне достичь вершины.
Удерживая ноги в нишах, я уперся локтями в верхнюю часть стены и выглянул наружу. Храм действительно лежал в руинах, от крыши почти ничего не осталось, а в стенах зияли дыры. Любая декоративная плитка или статуи, похоже, были растасканы мародерами. Стена заброшенного дома по соседству и городская стена вдоль реки окружали двор рядом с храмом, который находился полностью в тени; все, что я смог видеть, были какие-то засохшие деревья и фрагменты строительных блоков и тротуарной плитки. Но среди этого беспорядка, когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел ряд каких-то предметов высотой по пояс, похожих на круглые барабаны колонн и церемониальное кресло с низкой спинкой, вырезанное из цельного каменного блока, слишком тяжелого для мародеров.
Сидящим на каменном кресле, почти скрытом в тени, я увидел неясный силуэт. Невозможно было определить, была ли фигура обращена ко мне лицом или спиной, пока она не поднялась с кресла и не начала очень медленно ко мне приближаться.
Мое сердце бешено заколотилось. Все, что я мог слышать, это пульсирование крови в моей голове. Зловещая тишина приближающейся фигуры ввела меня в дрожь.
Я открыл рот. В течение долгого времени не мог ничего сказать, а затем мой голос повысился на октаву, и я услышал свой голос: — Вы говорите по-гречески?
Фигура наконец издала звук — отвратительный смех, даже ужасней, чем хруст сломанных костей. Моя кровь похолодела. Она протянула руки, похожие на когти, и откинула истлевший венок, закрывавший ее лицо.
Была ли она когда-то женщиной? На нее было отвратительно смотреть, с волосами, похожими на живых червей, и глазами, которые блестели, как кусочки обсидиана. Его бледная, гниющая плоть была покрыта бородавками. Сломанные зубы торчали из черной дыры ее зияющей пасти. Существо приблизилось ко мне, наполнив мои ноздри гниющим зловонием. Его низкое кудахтанье превратилось во внезапный визг.
В отчаянии я попытался сползти со стены, пытаясь убежать. Одна из моих ног соскользнула с опоры, и я полетел вниз.
* * *
Следующее, что я помнил, это то, что я пришел в себя, откинувшись на стуле в зале гостиницы.
— Гордиан, с тобой все в порядке? — спросил Антипатр, склонившись надо мной. — Что с тобой случилось? На тебя напали грабители?
— Нет, я просто упал.
— Посреди улицы? Вот где, по словам Мушезиба, он нашел тебя. Хорошо, что он проходил мимо, иначе ты бы до сих пор лежала там, отданный на милость любому головорезу, который тебя бы заметил.
Затуманенными глазами я увидел, что рядом стоит астролог. Чуть поодаль вокруг собралось еще несколько гостей. Среди них был трактирщик, который был на голову выше всех остальных. Он нахмурился и покачал головой. Разговоры о грабителях считались плохой приметой.
— Никто не нападал на меня, Антипатр. Я просто… упал. — Я был слишком огорчен, чтобы признаться, что пытался взобраться на стену храма.
— У парня, должно быть, падучая болезнь. Обычная у римлян, — сказал один из гостей, вздернув нос. Это, казалось, удовлетворило остальных, которые пошушукались и разошлись.
Антипатр наморщил лоб: — Что на самом деле произошло с тобой, Гордиан?
Мушезиб тоже остался. Я не видел причин лгать им обоим правду. — Мне было любопытно. Я хотел взглянуть на старый храм Иштар, поэтому взобрался на вершину стены…
— Я догадался об этом! — сказал Антипатр. Он нахмурился, затем поднял бровь. — А что еще? Что ты видел?
— Руины… одни только руины. А также…
— Продолжай, — сказал Антипатр. Он и Мушезиб наклонились ближе.
— Я видел лемура, — прошептал я. — Во дворе храма. Она подошла ко мне…
Мушезиб фыркнул; — Гордиан, ты не видел никакого лемура.
— Почему вы так считаете?
— Молодой человек с сильным воображением, один в темноте в незнакомом городе, смотрит на разрушенный двор, в котором, как ему сказали, обитают лемуры — нетрудно понять, как ты пришел к мысли, что видел такое.
— Я доверяю своим собственным глазам, — раздраженно сказал я. Моя голова начала раскалываться. — Вы не верите, что лемуры существуют?
— Нет, — заявил астролог. — Механизмы звезд, управляющие всеми человеческими действиями, не позволяют мертвым оставаться среди живых. Это невозможно с научной точки зрения.
— Ах, здесь мы видим, где халдейское созерцание звезд вступает в противоречие с греческой религией, не говоря уже о здравом смысле, — сказал Антипатр, всегда готовый почувствовать себя педагогом, даже когда его молодой ученик едва пришел в сознание после опасного падения. — Как они властвуют над живыми, так и боги властвуют над мертвыми…
— Если кто-то верит в этих богов, — сказал Мушезиб.
— Вы, астрологи, вместо этого поклоняетесь звездам! — Антипатр воздел руки.
— Мы не поклоняемся звездам, — спокойно сказал Мушезиб. — Мы изучаем их. В отличие от ваших так называемых богов, огромным взаимосвязанным механизмам небесного свода все равно, взывают ли к ним смертные или нет. Они не наблюдают за нами и не интересуются нашим поведением; их действие совершенно безличны, поскольку они направляют свои лучи невидимой силы на землю. Точно так же, как небесные тела контролируют приливы и времена года, они контролируют судьбы человечества и отдельных людей. Боги, если они существуют, могут быть могущественнее людей, но и ими управляют симпатии и антипатии звезд в соединении…
— Какая чепуха! — заявил Антипатр. — И вы называете это наукой?
Мушезиб глубоко вздохнул: — Давай не будем говорить о вещах, по которым наши мнения столь расходятся. Лучше позаботимся о твоем юном друге. Тебе лучше, Гордиан?
— Мне бы стало лучше, если бы вы оба перестали ссориться.
Мушезиб улыбнулся: — Ради тебя, Гордиан, мы сменим тему. Он взглянул на трактирщика, который обслуживал других гостей, и понизил голос. — Что бы ты ни видел или не слышал, хорошо, что ты успокоил страхи других постояльцев… я имею в виду разговоры о присутствие на улицах грабителей. Наш бедный хозяин должен ненавидеть все эти разговоры о грабителях и лемурах, если уж на то пошло. Он сказал мне, что ведет переговоры о покупке пустующего здания по соседству. К этому времени в следующем году он надеется расширить свое предприятие, чтобы задействовать оба здания.
Антипатр оглядел горстку гостей в комнате: — Кажется, там едва ли найдется достаточно обычаев, чтобы заполнить это место, не говоря уже о гостинице вдвое больше.
— Наш хозяин оптимист, — пожал плечами Мушезиб. — Думаю, чтобы жить в Вавилоне, нужно быть оптимистом,
* * *
В ту ночь я спал беспокойно, меня тревожили страшные сны. В какой-то момент я проснулся и обнаружил, что лежу весь в поту. Мне показалось, что я услышал отдаленный крик, но не крик лемура, а крик человека. Я решил, что этот звук, должно быть, был частью моего кошмара. Я закрыл глаза и крепко уснул, пока первый проблеск дневного света из окна не разбудил меня.
Когда мы с Антипатром спустились по лестнице, то обнаружили, что гостиная совершенно пуста, за исключением Дария, ожидавшего нашего появления. Он бросился к нам, его глаза расширились от волнения.
— Идите посмотрите, идите посмотрите! — сказал он.
— В чем дело? — спросилл Антипатр.
— Вы должны убедиться сами. Что-то ужасное — в разрушенном храме Иштар!
Мы последовали за ним. На улице собралась значительная толпа. Ворота в стене были широко распахнуты. Люди по очереди заглядывали внутрь, но никто не решался войти во двор.
— На что они все смотрят? — пробормотал Антипатр. Он проложил себе путь к передней части толпы. Я последовал за ним, но Дарий отступил.
— О, Боже! — прошептал Антипатр, заглянув в ворота. Он отошел в сторону, чтобы тоже посмотреть.
В утреннем свете двор не казался таким устрашающим, как прошлой ночью, но все же это было мрачное место, с бурьяном среди разбитой брусчатки и уродливой красновато-коричневой стеной, вырисовывающейся за ним. Я яснее разглядел каменное кресло, которые видел прошлой ночью, теперь уже пустое, а затем увидел тело на ступенях храма.
Лицо мужчины было отвернуто, шея вывернута под странным углом, но он был одет в знакомую синюю мантию, расшитую желтыми звездами, на ногах туфли со спиральными носками. Его шляпа в форме зиккурата свалилась с его головы и валялась рядом с ним на верхней ступеньке.
— Это Мушезиб? — прошептал я.
— Возможно, это другой астролог, — сказал Антипатр. Он повернулся к толпе позади нас. — Мушезиб здесь? Кто-нибудь видел сегодня утром Мушезиба?
Люди качали головами и роптали.
Я должен был кое в чем разобраться, поэтому прошел через ворота и пересек двор. Позади меня я услышал вздохи и окрики остальных, включая Дария, который кричал: — Нет, нет, нет, юный римлянин! Вернись!
Я поднялся по ступенькам. Тело лежало грудью вниз, руки были скрещены под ним. Я посмотрел вниз и увидел в профиль лицо Мушезиба. Его глаза были широко открыты. Его зубы были оскалены в гримасе. Судя по тому, как была согнута его шея, не могло быть сомнений, что она сломана. Я опустилась на колени и взмахнул рукой, чтобы разогнать мух, собравшихся на его губах и ресницах.
Блеск отраженного солнечного света привлек мое внимание. Он исходил от чего-то внутри его упавшей шляпы, которая лежала рядом. Я протянул руку и нашел внутри кусочек глазурованной плитки размером не больше моей ладони. К краям прилипли кусочки раствора, но в остальном он был в идеальном состоянии; глазурь была темно-синяя, почти черная. «Мушезиб, должно быть, захватил его из зиккурата накануне, отломив от одной из стен, — подумал я. — Что сказал Дарий? Все так делают, включая безбожных астрологов, по-видимому, хотя Мушезиб скрывал, что взял сувенир, если счел нужным спрятать его под шляпой».
Подняв голову, я увидел нависшее надо мной изображение Иштар. Выгравированное барельефом на большой панели из обожженной глины, встроенной в переднюю стену храма, изображение не было видно мне прошлой ночью. Могла ли это действительно быть Венера глазами вавилонян? Она была совершенно нагая, с пышными бедрами и огромной грудью, но богиня показалась мне скорее устрашающей, чем соблазнительной, со странной конической шапкой на голове, огромными крыльями, сложенными за спиной, и ногами, оканчивающимися когтями, как у гигантской птицы. Она стояла на двух львах, схватив их своими когтями, а по обеим сторонам сидели огромные совы, уставившиеся на нее.
Я услышал позади себя женский голос, отдававший, должно быть, команду, хотя языка я не понимал. Я обернулся и увидел, что во двор вошли другие священнослужители, судя по их складчатым льняным одеждам и экзотическим головным уборам. Их возглавляла женщина, пережившая свою первую молодость, но все еще потрясающе красивая. Это ее голос я услышал. При ее виде у меня отвисла челюсть, потому что она была точь-в-точь похожа на Иштар, в той же конической шапке, в золотой накидке, напоминающей сложенные крылья, и в высоких туфлях, которые напоминали когти и придавали ей своеобразную походку. Сначала, моргая от изумления, я подумал, что она так же обнажена, как и статуя богини, но затем солнечный свет скользнул по ее тонкому, почти прозрачному платью, едва прикрывавшему грудь и заканчивавшемуся чуть выше бедер. Ее руки, скрещенные на груди, больше скрывало ее грудь, чем платье. В одной руке она держала церемониальный посох из слоновой кости, а в другой — кнут.
Не останавливаясь, жрица шагнула вперед. Я отступил назад, уступая ей дорогу, и при этом спрятав маленькую синюю плитку под туникой.
Она долго разглядывала тело, а затем быстро оглядела меня с ног до головы: — Ты не вавилонянин, — сказала она на идеальном греческом языке.
— Я римлянин.
Она вскинула голову: — Это объясняет, почему ты так глуп, чтобы войти в этот опасный двор, ведь те, кто это знает сюда не заходят. Разве ты не слышал, что в этом месте обитает беспокойный дух?
— Вообще-то… — я замялся. Я был всего лишь гостем в Вавилоне, а страннику надлежало держать язык за зубами. Затем я посмотрел на Мушезиба. Мухи снова облепили его лицо. Они скользили по его губам и открытым глазам, которые, казалось, смотрели на меня снизу-вверх. — Я видел его своими глазами прошлой ночью.
— Ты видел призрака?
— Лемура - так мы называем такое существо на латыни. Я взобрался на вершину той стены и увидел женщину-лемура здесь, во дворе. Она была отвратительна.
Жрица окинула меня оценивающим взглядом. — Ты убежал, молодой человек?
— Не совсем. Я упал на улицу и ударился головой. Это был последний и единственный раз, когда я ее видел.
— Что ты знаешь об этом человеке? — Она указала на труп.
— Его зовут Мушезиб, из Экбатаны. Он был постояльцем в гостинице на той же улице.
— Зачем он сюда пришел?
— Я не знаю.
— Это он сломал замок, который мы поставили на ворота?
Я пожал плечами и покачал головой.
Она повернулась и обратилась к толпе, оставшейся стоять за воротами. — Этот разрушенный храм больше не является священной землей. Тем не менее, жречество Иштар возьмет на себя ответственность за тело этого человека, пока не будут найдены его родственники. — Она подала знак священнослужителям. Выглядя недовольными, они неохотно наклонились, чтобы поднять труп и унести его.
Жрица бросила на меня любопытный взгляд. — Всю свою жизнь я слышал о беспокойном духе, который обитает здесь; эта история длится почти сто лет. Кто-то верит в это, кто-то нет. Я никогда не видел его своими глазами. И никогда здесь не было никакого насилия, пока несколько дней назад не был убит человек. Тот человек умер точно так же, ему сломали шею, и его нашли на том же месте. Две смерти за несколько дней! Что могло подвигнуть этого лемура, как ты его называешь, на убийство? Я должен посоветоваться с богиней. Нужно найти какой-то способ умилостивить этот беспокойный дух, прежде чем подобное снова повторится. Она посмотрела на статую Иштар, свое зеркальное отражение, а затем снова на меня. — Позволь дать тебе совет, молодой римлянин. Наслаждайся своим визитом в Вавилон, но не возвращайтесь сюда снова.
Она повернулась и пошла за священнослужителями, уносившими тело Мушезиба. Я последовал за ней, наблюдая, как ее плащ в форме крыльев мерцает в лучах утреннего солнца. Накидка была очень прозрачной и эластичной, показывая очертания ее покачивающихся ягодиц. Как только мы все оказались на улице, ворота захлопнули, и люди принялись чинить сломанный замок. Жрица и ее свита ушли. Ворчливая толпа постепенно рассеялась.
* * *
Антипатр хотел увидеть зиккурат. Дарий, жаждущий подальше уйти от заколдованного храма, предложил показать его ему, и я последовал за ним. Посещение заняло большую часть дня. Антипатру нужно было отдохнуть, прежде чем подняться на каждый последующий ярус, и без ранее сопровождавшего нас астролога нам пришлось долго ждать в очереди, чтобы добраться до самой верхней платформы.
Время от времени, когда мы шли вдоль массивных обвалившихся стен, я тайком вытаскивал маленькую плитку, которую забрал из шапки Мушезиба. Мне было любопытно посмотреть, из какой части зиккурата он его отковырнул. Но хотя в нескольких местах остались кусочки глазурованной плитки, я не увидел ни одной плитки, которая точно соответствовала бы глубокому темно-синему оттенку образца, который я держал в ладони.
В моем уме начала формироваться идея, а вокруг нее начали вращаться другие мысли — подобно тому, как звезды вращаются вокруг земли, подумал я, и это было вполне уместно, поскольку в центре этих догадок был астролог Мушезиб и его судьба.
В тот день, когда мы гуляли по городу, я следовал за своими товарищами в таком трансе, что Антипатр спросил, не отошел ли я еще от удара головой об землю. Я сказал ему, чтобы он не беспокоился, и объяснил, что я просто кое, о чем задумался.
— Мечтаешь об этой жрице Иштар, держу пари! — сказал Дарий со смехом.
— Вообще-то, мне возможно снова понадобиться увидеть ее, — задумчиво сказал я.
— Верно! — Дарий скосил на меня понятную ухмылку, а затем предложил показать нам священный участок, где жила жрица. Я старался тщательно запомнить это место, чтобы найти дорогу назад.
Мы не возвращались в гостиницу до самой ночи. Я хотел еще раз взглянуть на разрушенный храм, несмотря на предупреждение жрицы, но боялся идти туда после наступления темноты. Кроме того, я не был уверен, что смогу найти то, что мне нужно, в темноте.
На следующее утро я проснулся рано. Пока Антипатр еще храпел, я оделся и тихонько спустился по лестнице. Затем прошел через открытую дверь на кухню рядом с общей комнатой и с некоторым облегчением увидел, что трактирщик и его жена уже готовят завтрак.
Без единого звука я вышел из гостиницы и поспешил вверх по улице. Ворота снова были надежно заперты, но я нашел то место, где раньше взбирался на стену. Я взобрался наверх, помедлил мгновение, затем перелез через нее и спрыгнул во двор.
Тусклый утренний свет отбрасывал длинные тени. Я почувствовал дрожь ужаса. Время от времени, среди теней, мне казалось, что я вижу какое-то смутное движение, и я вздрагивал. Но я был полон решимости сделать то, ради чего пришел. С бешено колотящимся сердцем я прошелся по всему двору, обращая особое внимание на стену пустующего трактира, а также на землю вдоль речной стены, отыскивая места, где земля могла быть недавно потревожена. Не так давно я находил такое место.
Я встал на колени среди вырванных с корнем сорняков и начал копать.
* * *
Солнце уже значительно взошло, прежде чем я вернулся в гостиницу.
— Гордиан! Где ты был в Аиде? — воскликнул Антипатр. Все остальные постояльцы ушли на весь день. В общем зале были только Антипатр и Дарий. — Я ужасно беспокоился о тебе…
Он замолчал, увидев группу вооруженных стражников, вошедших в гостиницу позади меня, сопровождавших жрицу Иштар.
Встревоженный топотом ног, трактирщик вбежал в комнату. Его лицо побледнело: — Что это? —воскликнул он.
Быстро войдя, несколько стражников окружили трактирщика и схватили его за мускулистые руки. Другие ворвались на кухню. Через мгновение в комнату втащили жену трактирщика, которая визжала и ругалась по-египетски.
Я вздохнул с облегчением. До этого момента я не был полностью уверен в том обвинении, которое выдвинул против трактирщика и его жены, но выражение их лиц убедило меня в том, что я был прав.
Остальная часть вооруженной компании рассредоточилась, чтобы обыскать помещение, начиная с личных комнат трактирщика. Через несколько мгновений один из мужчин вернулся с маленькой, но богато украшенной деревянной шкатулкой, которую он открыл перед жрицей. Я заглянула мужчине через плечо. Коробка была наполнена косметикой, смесями и мазями, но цвета и текстуры были необычными; это был набор того, кто пользовался гримом в профессии актера или уличного мима.
Самые известные труппы мимов и фокусников, что знали даже римляне, были родом из Александрии, как и жена трактирщика.
— Убери руки от этих вещей, свинья! — закричала она, вырвавшись из рук охранника, державшего ее, и бросилась на человека, который держал щкатулку. Он побледнел от ее вида и отшатнулся. Я тоже отшатнулся, потому что даже без ужасающего грима лицо отвратительного лемура, которое я видел во дворе храма, внезапно предстало передо мной, и я снова услышал вопль, от которого у меня похолодела кровь.
Словно атакующий тур, она стремглав бросилась на жрицу, которая стояла на своем. Я приготовился к зрелищу удара, а затем увидел, как жрица подняла свой церемониальный посох, взмахнула им изо всей силы, и, наотмашь, ударила им жену трактирщика прямо по лицу. С визгом, пронзившим мои барабанные перепонки, жена трактирщика дернулась и повалилась набок, опрокинув огромное количество небольших столов и стульев.
Стражники набросились на нее и после недолгой борьбы схватили ее.
В комнату вошел один из мужчин, которые обыскивали помещение. Он прошел мимо суматошной возни, чтобы показать что-то жрице. В руке он держал прекрасный образец глазурованной плитки. Его цвет был темно-синим.
Глядя на разрушения в гостиной, Антипатр повернулся ко мне и моргнул: — Гордиан, а ну ка, пожалуйста, объясни!
* * *
Много позже в тот же день в таверне другого заведения, ибо таверну, где мы остановились закрыли, — Антипатр, Дарий и я подняли три чашки, до краев наполненные вавилонским вином, и выпили тост за усопшего Мушезиба.
— Объясни мне все это еще раз, — сказал Дарий. Казалось, он не мог до сих пор понять, что лемур, обитавший в старом храме, вовсе не был лемуром, настолько сильным был его суеверный страх перед этим местом.
Я смочил горло еще одним глотком вина и продолжил: — В какой-то момент, не понятно точно, как и когда, но не так давно, трактирщик или его жена отправились расследовать территорию разрушенного храма. Они начали кое-где вести раскопки, и обнаружили ранее неизвестный склад древних глазурованных плиток, несомненно, от давно разрушенной стены Навуходоносора, которая раньше шла вдоль набережной, где теперь стоит более новая стена попроще. Они сразу поняли, что эти плитки должны были стоить целое состояние. Но их открытие произошло на территории старого храма; сама земля здесь является собственностью города и не продается, и любые артефакты или сокровища, найденные там, почти наверняка будут принадлежать жрецам Иштар.
— Хозяин трактира явно не имел права на плитки, но тем не менее намеревался заполучить их. Он решил, что лучший способ сделать это — купить заброшенное имущество, прилегающее к храму, из которого он и его жена могли бы получить доступ во двор и к закопанным плиткам, оставаясь незамеченными. Но переговоры о покупке этой собственности отнимали время, и трактирщик боялся, что кто-то другой может рыскать вокруг и найти эти закопанные плитки. Старые истории о том месте, где обитают призраки, дали ему отличный способ отпугнуть от этого места других.
— Жена трактирщика сыграла роль лемура. Как мы теперь знаем, в молодости она была участницей египетской труппы пантомимы. Начнем с того, что она сама по себе устрашающая женщина, а с соответствующим макияжем и использованием своих навыков актрисы она могла быть действительно ужасающей, что я испытал на себе. Но лемур отпугнул не всех; по крайней мере один человек осмелился войти во двор несколько ночей назад, может быть, из простого любопытства, и он умер первый.
— Это жена трактирщика сломала шею первой жертве? — спросил Антипатр.
— Вероятно, она достаточно сильна, и мы видели, на что она способна, когда ее разозлили, но ее муж признался в убийстве. Его мускулистые руки достаточно сильны, чтобы сломать шею любому человеку.
— А Мушезиб? Что делал астролог посреди ночи во дворе? — спросил Дарий.
— Я думаю, что только после того, как мы все легли спать той ночью, размышления Мушезиба привели его к тому же выводу, к которому я пришел днем позже. Он не поверил в лемура; что же я тогда на самом деле видел? Возможно, кто-то выдает себя за лемура, но зачем? Среди ночи Мушезиб сломал замок на воротах, проскользнул внутрь и стал шнырять по двору. Он даже немного покопался и нашел то, что сунул под шляпу. Я поднял маленькую плитку. — Если бы я увидел его руки и грязь, которая, должно быть, осталась на его пальцах, я бы понял истину раньше, но его руки были скрещены под ним, и священнослужители унесли тело прежде, чем я успел рассмотреть его повнимательнее.
— Думаю, ты смотрел в основном на жрицу Иштар, — сказал Дарий.
Я откашлялся: — В любом случае, трактирщик, должно быть, увидел Мушезиба там, во дворе. Произошла борьба, я слышала крик Мушезиба, но подумала, что сплю, и трактирщик сломал ему шею. Как и в случае со своей предыдущей жертвой, он оставил тело на ступенях храма якобы в качестве предупреждения, и там на следующий день мы и нашли бедного Мушезиба.
— Только когда мы пошли в зиккурат, и я не смог найти ни одной плитки, совпадающей с той, что была спрятана в шляпе Мушезиба, и подумал, что он, должно быть, нашел эту плитку где-то в другом месте. Мне пришло в голову, что он мог найти ее на территории старого храма, и остальные части истории сложились у меня в голове. Сегодня рано утром я пробрался во двор и нашел место, где были зарыты плитки. Я также обнаружил скрытое и грубо сделанное углубление в стене пустующего здания рядом с храмом. Затем я сразу же отправился к жрице Иштар, чтобы рассказать ей о своих подозрениях. Она собрала несколько вооруженных людей и последовала за мной в гостиницу. Наряду с плиткой, уже выкопанной трактирщиком, люди жрицы также нашли потайной ход, проделанный трактирщиком между его личными покоями и пустующим соседним зданием, которое, как я обнаружил, имело собственный скрытый выход во двор храма, также сделанный трактирщиком. Так ему и его жене удавалось входить во двор, даже когда ворота были заперты. Проходя через пустующее здание, так называемый лемур мог появляться и исчезать в любое время, а убийца мог застать своих жертв врасплох, а затем скрыться, так и не выходя на улицу.
— Что станет с этим кровожадным трактирщиком и его чудовищной женой? — спросил Антипатр.
— Жрица говорит, что они должны заплатить за свои преступления жизнями.
— А что станет со всеми этими прекрасными плитками? — спросил Дарий, его глаза заблестели при мысли о таком количестве добычи.
— Жречество Иштар забирает их. Думаю, они и сейчас их выкапывают, — сказал я.
— Жаль, что ты сам не смог забрать эти плитки —вздохнул Дарий. — Вы знаете, мне не хочется говорить об этом, но с того дня, как мы встретились, мне не дали ни одной монеты за множество отличных услуг, которые я оказал своим новым друзьям.
Я засмеялся: — Не бойся, Дарий, тебе заплатят за твои услуги! Я похлопала по тяжелому кошельку на своей талии. В тот же день, после ареста трактирщика и его жены, меня вызвали в священный комплекс Иштар для личной беседы со жрицей. Она горячо похвалила меня за мою проницательность и настояла на том, чтобы я принял очень щедрое вознаграждение.
Дарий посмотрел на мешок с деньгами, затем поднял бровь: — Это была единственная награда, которой она одарила тебе, юный римлянин?
Антипатр тоже пристально посмотрел на меня.
Мое лицо покраснело: — Нет, все было не так, — сказал я, но о том, что еще произошло между мной и жрицей в тот день, я решил никому не рассказывать.
* * *
Стикс (др.-греч. Στύξ «чудовище», лат. Styx) — в древнегреческой мифологии — олицетворение первобытного ужаса (στυγεϊν, слав.
Из Вавилона мы с Антипатром отправились по суше в Египет, пробираясь через крутые горные перевалы и пересекая песчаные пустыни. В своем воображении я представлял этот уголок мира бездорожной, безлюдной дикой местностью, но на самом деле все было совсем наоборот. Наш маршрут, как сообщил мне Антипатр, был проложен сотни, если не тысячи лет назад, торговцами, перевозившими товары между Египтом и Персией, некоторые отважились добираться даже до легендарной Индии и Серики. Мы встретили множество караванов, идущих в обоих направлениях, перевозящих грузы из слоновой кости, благовоний, пряностей, драгоценных камней, тканей и других товаров.
Размещение в пути было хорошо организовано. На каждой остановке мы нанимали новое животное, чтобы добираться на нем до следующей, в основном мулов и лошадей, но иногда мне приходилось ездить верхом на злобном существе под названием верблюд. В конце дня нас всегда ждала гостиница.
Наконец, в древнем порту Газы мы достигли моря и снова вошли в ту часть мира, где можно было услышать греческую речь и даже немного латыни. Именно в Газе я впервые услышал тревожные новости о том, что происходило в Риме.
Пока мы с Антипатром были в Вавилоне, по всей Италии наблюдались ужасные предзнаменования. Горы сталкивались друг с другом, как борющиеся титаны, посылая ударные волны, которые разрывали дороги и разрушали здания. Сама земля разверзлась и выплюнула в небо языки пламени. Домашние животные одичали; собаки вели себя как волки, и даже овцы стали злобными и нападали на своих владельцев. После стольких ужасных предзнаменований никто не удивился, когда наконец разразилась война между Римом и подчиненными городами его беспокойной италийской конфедерации. Теперь весь полуостров был в смятении. Римские магистраты по всей Италии были убиты. В отместку и для подавления восстания римские армии осаждали и разграбляли мятежные города и предавали огню целые регионы.
Обеспокоенный и тоскующий по дому, я отправил письмо своему отцу в Рим, прося его заверить меня, что с ним все в порядке, и отправить свой ответ профессиональному получателю писем в Александрию, город, который должен был стать нашим пунктом назначения после того, как мы поплывем вверх по Нилу, чтобы увидеть Великую Пирамиду.
Антипатр, казалось, был гораздо менее взволнован новостями из Италии, чем я. Действительно, всякий раз, когда лавочник или попутчик делился последними сплетнями о ситуации в Риме, мне казалось, что я вижу мимолетную улыбку на губах Антипатра. В конце концов, он был греком, гордился своим происхождением и, как я узнал в ходе нашего путешествия, с подозрением и даже презрением относился к римской власти. Теперь, увидев собственными глазами так много славных достижений греческой цивилизации, я понял ностальгию, испытываемую многими греками по тем дням, когда Рим еще не вторгся в их мир.
Из Газы мы двинулись прямо на восток по плоскому, безликому участку песчаного побережья, пока не добрались до региона Египта, называемого Дельтой, где пустыня резко сменяется землей пышной зелени, орошаемой устьем Нила.
Прежде чем Нил достигает моря, он разливается по множеству протоков, похожих на пальцы широко раскрытой ладони. На картах этот обширный водный регион имеет треугольную форму, напоминающую перевернутую четвертую букву греческого алфавита: Δ. Таким образом, он получил свое название: Дельта.
В прибрежном городке Пелусий мы купили места в лодке, которая доставит нас вверх по Нилу до самого Мемфиса, который находится в нескольких милях к югу от вершины дельты, и откуда мы должны были совершить экскурсию, чтобы увидеть легендарные пирамиды.
Жара была удушающей, когда мы плыли вверх по реке в переполненной лодке, мимо причудливых деревень и древних храмов. Резкий запах ила дельты наполнил мои ноздри. Я заметил крокодилов на мелководье, услышал крик ибиса и рев гиппопотама и почувствовал себя очень далеким от моего отца и войны, которая бушевала в Италике.
Задолго до того, как Ромул основал Рим, даже до того, как герои Гомера разграбили Трою, цивилизация Египта была уже древней. Некоторые памятники, мимо которых мы проплывали на берегу реки, были невообразимо древними и выглядели именно так. На выветрившихся гранитных плитах изображены боги с головами животных в застывших позах рядом с изображениями древних египетских царей, называемых фараонами, , которые носили причудливые головные уборы и были вооружены посохами и цепами.
Пока я смотрел на проплывающий мимо Египет, Антипатр опустил голову и читал о нем. Во время нашего пребывания у дочери его двоюродного брата Битто в Галикарнасе Антипатр распорядился скопировать из ее библиотеки несколько свитков с Историями Геродота, включая главы, описывающие Египет и его народ.
На тихом участке реки мы прошли мимо маленького мальчика, который стоял на вершине крутого берега. Я улыбнулся и помахал ему рукой. Мальчик помахал в ответ, затем подобрал свою длинную свободную одежду и справил нужду в воде внизу. Ручей сверкал под ярким солнечным светом, и мальчик затеял игру, направляя его то в одну, то в другую сторону. Он ухмыльнулся и выглядел весьма гордым собой.
Антипатр, корпевший над свитком, ни разу не поднял глаз.
— Согласно Геродоту, — сказал он, — никто еще не определил истока Нила. Те, кто путешествовал как можно дальше вверх по реке, плыл много месяцев и, в конце концов прибывал в регион обширных болот и непроходимых лесов, где все люди - колдуны; они также чрезвычайно низкорослы и черны, как эбеновое дерево, и говорят на языке, непонятном посторонним. Дальше этого ни один путешественник никогда не заходил или не возвращался живым. Также, согласно Геродоту, никто не может адекватно объяснить, почему Нил, в отличие от всех других рек, достигает самого низкого уровня весной, а затем разливается во время летнего солнцестояния.
— До солнцестояния еще несколько дней, — сказал я. — Я полагаю, это означает, что мы видим Нил на самом низком уровне. Поднимется ли он достаточно высоко, чтобы затопить берега с обеих сторон?
Антипатр поднял глаза, прикрывая глаза от яркого солнечного света. — Надеюсь, Гордиан, мы с тобой станем свидетелями этого знаменитого явления. Говорят, что река поднимается так резко, что берега затапливаются на сотни миль, орошая огромное количество возделываемых земель и создавая самый плодородный регион на земле. Наводнение должно начаться со дня на день.
Он снова обратил свое внимание на свиток на коленях: — Далее Геродот говорит, что точно так же, как Нил отличается от всех других рек, люди, живущие на его берегах, придерживаются обычаев, противоречащих обычаям других народов. Женщины ходят на рынок и занимаются торговлей, в то время как мужчины остаются дома и ткут. Здесь нет жриц, только священники, и в то время как священнослужители в других странах отращивают бороды и носят длинные волосы, в Египте они бреют головы и все остальные части своего тела. Египтяне пишут справа налево, а не слева направо. Они месят тесто ногами, а глину руками. Они изобрели особую практику, называемую обрезанием. И послушай это: женщины варят воду стоя, в то время как мужчины делают это, присев на корточки!!
Я нахмурился: — Я должен задаться вопросом, является ли это абсолютно точным. Если бы вы удосужились поднять глаза, вы бы увидели этого маленького мальчика…
— Уверяю тебя, Гордиан, ни один историк не был более скрупулезным, чем Геродот. Он много путешествовал по Египту, все видел и советовался со всеми лучшими авторитетами.
— Да, но разве Геродот не написал эту книгу более трехсот лет назад? Сведения могут быть немного устаревшими.
— Мой дорогой мальчик, есть причина, по которой Геродот остается нашим лучшим авторитетом во всех вопросах, касающихся Египта. Ни один другой писатель не может сравниться с его проницательностью и вниманием к деталям. Итак, на чем я остановился? Ах, да… что касается культа, Геродот говорит нам, что египтяне - самые религиозные из всех людей. Их обычаи можно проследить на многие тысячи лет назад. Поскольку египтяне были первой расой смертных, они построили первые храмы. Именно из Египта мы, греки, получили первые знания о богах, хотя мы знаем их под другими именами. Таким образом, египетский бог Амон - это наш Зевс, их Осирис - это наш Дионис, Анубис - это то же самое, что Гермес, и так далее.
Я нахмурился. — Разве не у Анубиса голова собаки? В то время как Гермес, или Меркурий, как мы, римляне, его называем - красивый юноша; по крайней мере, так его всегда изображают статуи в греческих и римских храмах. Как Анубис и Гермес могут быть одним и тем же богом?
— Ты затрагиваешь проблему, которая ставила в тупик даже самых мудрых философов. Что нам делать с тем фактом, что египтяне поклоняются животным и наделяют животных чертами некоторых богов в своих статуях и изображениях? Некоторые считают, что использование ими таких изображений носит чисто символический характер. Таким образом, у Анубиса на самом деле нет собачьей головы, но он показан таким только потому, что он ведет себя как верный страж других богов, их сторожевой пес, так сказать.
— Я не думаю, что какой-либо бог хотел бы, чтобы его изображали в виде собаки, независимо от причины.
— Ах, но это потому, что ты думаешь, как римлянин, Гордиан. Ты ищешь простые факты и практические решения. А я думаю, как грек; Я наслаждаюсь красотой и парадоксами. Но у египтян свой образ мышления, который часто кажется нам довольно странным, даже фантастическим. Возможно, это потому, что они так мало заботятся об этом мире и так много - о следующем. Они одержимы смертью. Их религия предписывает сложные ритуалы для безопасного направления их духа, или ка, в Страну Мертвых. Чтобы достичь этого, они должны сохранить свои смертные тела нетронутыми. В то время как мы кремируем своих умерших, египтяне идут на многое, чтобы сохранить тела своих близких и придать им как можно более живой вид. Этот процесс называется мумификацией. Те, кто может себе это позволить, хранят мумии своих умерших родственников в специальных комнатах, куда они приходят навестить их, предложить им еду и даже поужинать с ними, как если бы они были еще живы.
— Вы, должно быть, шутите! — сказал я.
— Римляне могут желать править этим миром, Гордиан, но египтян гораздо больше заботит Мир Мертвых. Мы должны помнить об этом, когда, наконец, увидим самую большую из когда-либо построенных гробниц - Великую пирамиду.
Великая пирамида! С нетерпением мы приближались к конечному пункту нашего путешествия. Теперь я увидел все шесть других Чудес и смогу сам судить, действительно ли Великая пирамида была самым чудесным из них, как утверждали многие. Может ли она превзойти огромную высоту Мавзолея, великолепие Храма Артемиды, или амбиции павшего Колосса? Все на земле слышали о пирамидах, даже варвары в самых отдаленных уголках Галлии и Скифии. Теперь я собирался увидеть их сам.
* * *
Рукав реки, по которому мы плыли, слился с другими, становясь все шире и шире, пока все многочисленные рукава не сошлись в один общий поток великой реки Нил. Внезапно впереди и справа, мерцая вдали, я впервые увидел Великую Пирамиду. Сидевший рядом со мной Антипатр ахнул. Он тоже впервые увидел памятник.
— У меня двоится в глазах? — прошептал я, ибо мне казалось, что я вижу не одну, а две огромные пирамиды.
— Думаю, что нет, — сказал Антипатр. — Согласно Геродоту, на плато к западу от реки есть три большие пирамиды. Одна из них относительно небольшая, но другая почти такая же большая, как и Великая пирамида.
— Они должно быть огромные! — сказал я.
Некоторые пассажиры на лодке присоединились к нам, изумленно глядя на памятники, но другие лишь мельком взглянули на них. Лодочники, для которых пирамиды были повседневным зрелищем, не обращали на них внимания, хотя справа от нас они становились все больше и больше.
Затем мы миновали плато и поплыли дальше, а пирамиды остались позади. Чуть позже мы прибыли в древнюю столицу Египта Мемфис.
Города Греции были для меня незнакомыми, но в то же время знакомыми, поскольку римляне и греки поклоняются одним и тем же богам и строят одинаковые типы зданий. Вавилон был более экзотичным, но это был город в упадке, давно утративший свою славу. Но Мемфис… ах, Мемфис! Этот город действительно был похож на другой мир.
Поначалу мне казалось все незнакомым, и я с трудом мог осознать странность всего этого - то, как люди одевались (у меня не было названий для такой одежды), то, что они ели (я ничего не узнавал, но ароматы были соблазнительными), мелодии, звучавшие на общественных площадях (которые казались мне просто шумом), статуи богов (головы животных и причудливые позы), красочные рисунки на стенах храмов (красивые, но неразборчивые). Безусловно, некоторые люди говорили на греческом. Простые же люди говорили на другом, более древнем языке, подобного которому я никогда раньше не слышал
Мы поселились в гостинице недалеко от реки, и нам дали комнату на верхнем этаже. Антипатр жаловался на крутые ступени, но когда я открыл ставни и поднял глаза над ближайшими крышами, то увидел маячащую вдалеке Великую пирамиду.
Антипатр присоединился ко мне, глядя на это зрелище. — Замечательно! — прошептал он.
— Не отправиться ли нам посмотреть на нее сейчас же? —с нетерпением сказал я.
— Нет, нет! — ответил Антипатр. — День слишком жаркий, а час слишком поздний, и мне нужно отдохнуть.
— Отдыхать? Все, что вы сегодня делали, это лежали в лодке и читали Геродота!
— Как тебе повезло, что тебе девятнадцать, Гордиан. Когда-нибудь и ты поймешь, как старики может устать, просто выдыхая дневную норму дыхания. Оставь ставни открытыми, но задерни шторы. Мне пора вздремнуть.
* * *
Мы не пошли смотреть пирамиды ни в тот день, ни на следующий, ни даже после него. Антипатр настоял, чтобы мы сначала ознакомились с городом Мемфисом. Безусловно, это было чудесное место, украшенное святилищами, храмами, церемониальными воротами, колоссальными каменными статуями и возвышающимися обелисками, подобных которым я никогда раньше не видел, и все это было построено в огромных масштабах. Странная архитектура города источала атмосферу таинственности и великой древности. Было легко поверить, что смертные жили и строили на этом месте с незапамятных времен.
Мемфис больше не был столицей Египта — наследник Александра Македонского Птолемей решил перенести царскую ее в Александрию, — но его памятники хорошо сохранились, а город был шумным и оживленным. Я думал, что в Египте мы достигнем края света, но Мемфис казался его центром, перекрестком всей земли. Среди людей я видел все оттенки цвета волос и лица; Я никогда не знал, что смертные бывают столь разных видов. Город казался одновременно невероятно древним и невероятно живым.
Мы поужинали тилапией и экзотическими фруктами в пальмовой роще рядом с храмом Селены (она же Афродита, по словам Антипатра). Мы наблюдали за дремлющим в роскошном загоне священным быком Аписом; мне казалось довольно странным, что к простому животному относятся как к богу. Но самым величественным из храмов был храм Сераписа, бога, наиболее почитаемого династией Птолемеев. Чтобы добраться до него, мы прошли по широкой парадной аллее, по обеим сторонам которой стояли статуи существа в натуральную величину с головой человека и телом льва. Это, как объяснил Антипатр, были сфинксы.
— Как тот сфинкс, который охранял греческий город Фивы и загадал Эдипу знаменитую загадку?” - Спросил я. Сам Антипатр рассказал мне эту историю.
— Я, полагаю. Но если Эдип действительно встретил сфинкса, существо должно было быть родом из Египта. Ни один грек, которого я знаю, никогда не видел сфинкса, но их изображения есть по всему Египту. Эти статуи выглядят так, как будто стояли здесь вечно.
Длинная дорожка была открыта для сильного западного ветра, и вокруг оснований статуй собрались песчаные наносы, некоторые довольно высокие. Один из сфинксов был закопан до подбородка, так что песок покрыл нижнюю часть его головного убора немес и его длинную узкую бороду. Я остановился, чтобы посмотреть на загадочное лицо сфинкса, и вспомнил знаменитую загадку: какое существо утром ходит на четырех ногах, в полдень на двух, а вечером на трех? Если бы Эдип дал неправильный ответ, сфинкс задушил бы его, но он ответил: - человек, который сначала ползает на четвереньках, потом ходит на двух ногах, затем с тростью.
На каждом шагу к нам приставали мужчины, которые предлагали послужить проводниками по местным достопримечательностям. В конце концов, Антипатр выбрал того, кто показался ему наименее добросовестным, человека по имени Кемса, и поручил ему организовать нашу транспортировку к пирамидам. Кемса, сносно говоривший по-гречески, посоветовал нам подождать еще немного, потому что вскоре начнется трехдневный фестиваль, посвященный летнему солнцестоянию, который привлечет внимание всех местных жителей и туристов в городе; в течение этих трех дней мы могли бы спокойно посетить пирамиды, без толп туристов вокруг нас. Проводник также настоял на том, чтобы мы купили длинные белые одежды и льняные головные уборы, мало чем отличающиеся от тех, что были на сфинксах, сказав, что такие одежды защитят нас от жары пустыни.
Наконец, рано утром, надев нашу одежду для пустыни, мы отправились смотреть пирамиды.
Кемса достал каждому из нас по верблюду - к моему ужасу, потому что я еще не встречал верблюда, которому понравился бы с первого взгляда. Это животное ничем не отличалось от других. Почти сразу же он попытался меня укусить. Проводник отчитал верблюда, сильно ударив его по огромному носу. После этого существо, казалось, удовлетворилось тем, что повернуло свою длинную шею, бросило на меня злобный взгляд и время от времени плевало в мою сторону. Несмотря на свой угрюмый характер, верблюд был послушным скакуном, и мы неуклонно продвигались вперед.
Сначала мы поехали по дороге, которая шла вдоль западного берега Нила вниз по течению на протяжении нескольких миль, затем резко повернули налево и поднялись на сухое песчаное плато. Мы вряд ли нуждались в проводнике, который показывал бы нам дорогу, потому что все время была видна Великая Пирамида, которая становилась все больше по мере нашего приближения. При раннем утреннем свете пирамида казалась бледно-розовой и такой плоской, как будто это был рисунок, вырезанный из куска папируса; но, когда взошло солнце и усилилась жара, пирамида стала белой и начала мерцать. Временами казалось, что она парит над землей, а временами дрожала так сильно, что я подумал, что она может чудесным образом исчезнуть прямо перед нашими глазами, но проводник объяснил, что эти жуткие видения были всего лишь иллюзией, вызванной волнами тепла, поднимающимися от песка
Пирамида становилась все больше, больше, а затем и вообще стала огромной. Я взглянул на Антипатра и увидел, что он поражен не меньше меня. Одно дело, сказать, что Великая пирамида - самое большое сооружение, когда-либо созданное людьми, и совсем другое - увидеть ее на самом деле. Моего воображения было недостаточно, чтобы подготовить меня к потрясающим масштабам того, что я увидел.
Плато было изрезано церемониальными дорогами и усеяно храмами, алтарями и различными святынями, но из-за фестиваля в Мемфисе здесь не было видно ни одного человека. Одиночество было жутким. Одна часть меня была рада, что мы дождались такого дня, чтобы пирамиды были в полном нашем распоряжении. Но меня также немного беспокоило то, что мы втроем оказались единственными частичками человечества на этой обширной песчаной равнине. Мое чувство перспективы было разрушено; напрасно я искал какой-нибудь способ судить о размерах и о расстоянии.
Только однажды Великая пирамида исчезла из нашего поля зрения, когда мы проходили рядом с очень большой песчаной дюной, которая казалась неуместной среди окружающих ее храмов. Как только мы миновали дюну, Великая пирамида снова появилась и заполнила весь мой обзор, не только в ширь, но и сверху вниз, потому что высота сооружения была почти такой же, как и ширина. Издалека казалось, что пирамида сделана из цельного каменного блока, такой гладкой была поверхность. Приблизившись, я увидел, что на самом деле она была облицована множеством разных камней, искусно подогнанных друг к другу, и что эти камни были самых разных цветов и текстур: бледно-фиолетовые и глянцево-голубые, цвета морской волны и яблочно-золотые, некоторые мутноватые, как мрамор, и другие. полупрозрачные, как солнечный свет, захваченный волной. На расстоянии все эти различные камни сливались воедино и казались ослепительно белыми. Я ожидал, что Великая пирамида будет огромной, но я не думал, что она будет такой красивой и искусно выполненной, и что на нее будет так же увлекательно смотреть как вблизи, так и на расстоянии.
У подножия пирамиды скопились огромные заносы песка. Мы, сидя на наших верблюдах, начали медленно объезжать основание пирамиды. Восточная ее грань была ослепительно яркая в лучах утреннего солнца, южная грань освещалась косыми лучами, а западная была полностью в тени. Подняв глаза, я увидел, как солнце поднялось над вершиной пирамиды, где оно, казалось, зависло в виде огненного шара на острие.
— Кто построил такое чудо? — воскликнул я. — И как это было сделано?
Кемса открыл было рот, чтобы ответить, но Антипатр оказался быстрее: — Согласно Геродоту, фараон Хеопс нанял сто тысяч человек только для того, чтобы построить дорогу для перевозки камней из Аравии. Одна только эта работа заняла десять лет; еще двадцать лет потребовалось, чтобы построить саму пирамиду. Сначала сооружение была построена ярусами, в виде ступеней, а затем ярусы были снабжены сверху донизу огромными отделочными камнями, поднятыми и поставленными на место рядом хитроумных рычагов, затем вся поверхность была отполирована до яркого блеска.
— Хеопс похоронен внутри? — спросил я.
— Геродот утверждает, что Хеопс был похоронен в камере глубоко под пирамидой, что-то вроде подземного острова, окруженного водой, протекающей под землей из Нила.
Пока я пытался представить себе такую причудливую погребальную комнату, Кемса громко откашлялся. — На самом деле, — сказал он, — камни на пирамиду не поднимали с помощью кранов или рычагов, а насыпали огромные земляные валы, специально для этой цели.
— Бред какой-то! — сказал Антипатр. — Такие насыпи должны были быть огромными, больше по объему, чем сама пирамида. Если даже когда-то и были сооружены такие массивные земляные валы, почему мы не видим их остатков? — Действительно, на плато нигде не было видно никаких огромных насыпей земли. Кое где были невысокие песчаные дюны, в том числе самая большая рядом с храмами, мимо которых мы прошли, но даже эта насыпь была крохотной по сравнению с Великой пирамидой.
— Те, кто построил насыпи, сразу же избавились от них, когда они выполнили свою роль, — сказал проводник. — Землю перевезли в Нил, который унес ее вниз по течению, в результате чего образовались многочисленные острова Дельты. А раз уж вы спрашиваете, похоронен ли внутри Хеопс, юный римлянин, то я вам скажу, что нет. Фараон так жестоко обращался со своим народом, когда заставлял их строить эту огромную гробницу, что, когда он умер, они отказались помещать его в пирамиду и похоронили в другом месте. Так что, пирамида пуста.
— Откуда ты мог знать такое? — сказал Антипатр.
Наш проводник улыбнулся: — Разве я не говорил вам, что я, Кемса, самый лучший из всех проводников? Я знаю то, чего не знают другие. Следуйте за мной.
Кемса повел нас обратно к южной стороне пирамиды, где он подал знак, остановивший всех трех верблюдов. Я долго бы так сидел, глазея на пирамиду, если бы мой верблюд не согнул колени и не рухнул вперед, явно желая избавиться от меня. Когда зверюга повернула голову и приготовилось плюнуть, я поспешно ступил на землю. Антипатр поступил точно так же, хотя и с большим достоинством.
— Пойдемте внутрь? — сказал наш проводник.
— А разве такое возможно? — Глаза Антипатра расширились.
— С таким проводником как Кемса все возможно. Следуйте за мной!
Должно быть, когда-то поверхность пирамиды была гладкой, как стекло, взобраться на нее было невозможно, но время стерло камни и сделало их изъеденными, что позволило нам вскарабкаться наверх, пригибаясь и ища опору среди крошечных трещин. Я беспокоился, что Антипатру это покажется слишком утомительным, как это было раньше во время нашего путешествия, но мой старый наставник проявил удивительную ловкость и выносливость для человека его лет. Антипатр жаловался на то, что ему приходилось подниматься по нескольким ступенькам в нашу комнату в гостинице, но ничто не могло помешать ему взобраться на пирамиду!
Примерно на двух третях пути к вершине Кемса показал нам место, где плоскую каменную плиту могла вращаться на оси. Потайной дверной проем был так искусно подогнан, что был практически невидим. Мы с Антипатром никогда бы не нашли его сами.
— Удивительно! Геродот не упоминает о входе в Великую пирамиду, — сказал Антипатр.
— Нет? — спросил Кемса. — Это потому, что у этого вашего Геродота не было проводника, вроде меня. Берегите голову!
Кемса придержал дверь, пока мы с Антипатром вошли внутрь. Придерживая дверь плечом, Кемса достал три факела, по одному на каждого из нас, и зажег их кремнем. Как только факелы зажглись, он позволил двери закрыться.
Узкая шахта с крутым наклоном перед нами погружалась в кромешную тьму. Я с некоторым облегчением отметил, что там была веревка, с помощью которой можно было облегчить спуск.
— Хотите продолжить? — спросил Кемса.
Антипатр выглядел бледным в свете костра. Он тяжело сглотнул: — Я зашел так далеко не для того, чтобы упустить возможность, которую упустил даже Геродот. — В одной руке он держал факел, а другой сжимал веревку. — Веди нас!
Наш проводник пошел первым. Антипатр и я последовали за ним.
— Но если на дне нет захоронения, то что там смотреть? — спросил я. Хотя я говорил тихо, мой голос эхом разносился по шахте.
— Чтобы узнать это, вы должны это сами увидеть, — сказал Кемса.
Мне вдруг стало не по себе. Что, если пирамида в конце концов была гробницей не для царей, а для обычных дураков вроде меня, которых сюда привели на смерть и подстерегли египетские бандиты, выдававшие себя за проводников? Будет ли внизу камера, полная скелетов, к которым скоро добавится и мой собственный? Какая ирония судьбы, если Великая пирамида окажется местом упокоения не Хеопса, а Гордиана Римлянина.
Я успокаивал себе, что бояться нечего; меня нервировали только темнота, странное эхо и тесное пространство спускающейся шахты. Сжимая наши факелы и веревку, мы продолжили наш медленный, медленный спуск
Наконец, поверхность стала ровной. Пройдя через короткий коридор, мы вошли в помещение значительных размеров. В мерцающем свете факела я различил плоскую крышу примерно в двадцати футах над нашими головами. Стены, казалось, были сделаны из цельного гранита, прекрасно подогнанного и отполированного, но без каких-либо украшений. Комната была пуста, если не считать массивного саркофага, высеченного из цельного гранитного блока. У саркофага не было крышки. На его поверхности не было ни украшений, ни резьбы.
— Может ли это быть саркофагом великого Хеопса? — прошептал я. Внутри такого сказочного памятника я ожидал увидеть великолепную погребальную камеру.
— Да, это погребальная камера, а это - саркофаг, — сказал Кемса. — Но, как я уже говорил, Хеопса в нем нет. Идите и сами посмотрите.
Мы с Антипатром подошли к саркофагу и заглянули внутрь. Мой старый наставник ахнул. Я сделал то же самое.
Кемса, который, казалось, знал о пирамиде все, ошибся насчет саркофага. Он не был пуст; в нем лежало тело. Для фараона он был одет очень просто, не в царские одежды, а в длинную белую мантию и простой головной убор - немес, мало чем отличавшийся от моей одежды. Скрещенные на груди руки и чисто выбритое лицо принадлежали мужчине средних лет, потемневшему от солнца и несколько морщинистому, но для человека, умершего сотни, если не тысячи лет, он удивительно хорошо сохранился. Я даже увидел немного щетины на его подбродке. Антипатр сказал мне, что египетская мумификация - сложный процесс, но этот образец был необычным.
Видя нашу ошеломленную реакцию, Кемса приподнял бровь и подошел к нам. Увидев тело в саркофаге, он остановился. В мерцающем свете я увидел, как его лицо побледнело. Его глаза расширились, а челюсть отвисла. Его изумление было настолько сильным, что я подумал, что он, должно быть, притворяется, пока он не вскрикнул и не упал в обморок, чуть не уронив факел на пол.
Пока Антипатр возился с ним, я снова обратил внимание на тело в саркофаге и увидел, что заставило Кемсу вскрикнуть.
Мумия открыла глаза.
Мумия моргнула. Затем, глядя вверх в темноту, мумия заговорила хриплым шепотом: — Я еще жив? Или я мертв? Где я? Жрец Исиды обещал, что ко мне придет спаситель!
Мое сердце заколотилось в груди. В голове стало светло. На мгновение я испугался, что тоже упаду в обморок. Но, как говорил Антипатр, я был римлянином. Я мог быть смущен, даже сбит с толку, но на каком-то этапе я знал, что должно быть объяснение тому, что происходит. Во-первых, человек в саркофаге безупречно говорил по-гречески с местным акцентом, который я слышал в Мемфисе. И он не был Хеопсом.
«Нет, это не мумия», — подумала я, но тут же почувствовала дрожь сомнения, когда он протянул руку и схватил меня за руку холодной, как лед, рукой.
Он посмотрел на меня и зашипел: — Что это за место? И кто ты?
Я тяжело сглотнул: — Меня зовут Гордиан. Я паломник из Рима. Мы внутри Великой пирамиды.
Он отпустил меня, затем закрыл лицо и начал всхлипывать.
— А ты кто? — спросил я, уже не опасаясь, потому что человек в саркофаге теперь казался скорее жалким, чем опасным. — Что ты здесь делаешь и как долго ты лежишь в темноте?
Мужчина перестал всхлипывать и постепенно пришел в себя. Он сел прямо в саркофаге. Его движения были жесткими. Его глаза были тусклыми, а лицо лишено всякого выражения. Он казался таким безжизненным, что на мгновение в зыбком свете я подумал, не мумия ли он на самом деле.
— Если бы ты знал историю Джала, сына Рутина, — сказал он, — помоги мне выбраться из этого проклятого каменного ящика. Выведи меня из тьмы на солнечный свет, и я все тебе расскажу, юный гость из Рима.
* * *
Когда мы вышли из шахты, нас ослепило сияние полуденного солнца. Кемса, смущенный своим обмороком, бросил злобные взгляды на незнакомца, который, казалось, был сражен солнечным светом больше, чем все мы. Как я узнал позже, этот человек находился внутри пирамиды, в полной темноте почти два дня.
Кемса погасил факелы, и мы приготовились к спуску, но Антипатр удержал меня: — Мы недалеко от вершины пирамиды, Гордиан. Не подняться ли нам на самый верх?
— Но человек из саркофага…
— Какое нам до него дело? — тихо сказал Антипатр. — Да, он нас всех напугал, ну и что? Если какой-то местный сумасшедший желает провести время, лежа в пустом саркофаге Хеопса, я не понимаю, почему это должно беспокоить нас. Мы оказались у Великой пирамиды в полдень, Гордиан, и имеем возможность постоять на самой вершине в час, когда пирамида не отбрасывает тени. — Он повысил голос и обратился к проводнику. — Кемса, помоги этому парню спуститься и дай ему воды. А мы с Гордианом слазаем наверх.
С недовольным видом, Кемса, тем не менее, сделал так, как ему сказали, и оба мужчины начали спускаться.
— Но согласитесь со мной, учитель? — Я сказал. — Что вы сегодня уже так перенапряглись, а солнце такое жаркое…
Пока я высказывал свои сомнения, Антипатр начал восхождение.
Ворча на своенравный характер Антипатра, я все же последовал за ним. Когда, тяжело дыша, я добрался до вершины, мои усилия были вознаграждены сверх моих самых смелых ожиданий.
Первоначально верхушка Великой пирамиды, должно быть, была покрыта золотом или каким-либо другим драгоценным металлом, судя по остаткам штырей и зажимов, которыми металл крепился к грубо отесанному камню под ней. Этого великолепия больше нельзя было увидеть — кто-то давным-давно разграбил металл, но вид был впечатляющим, и подобного ему не было нигде на земле. Медленно поворачивая с севера на юг, я увидел обширную зеленую дельту, раскинувшийся город Мемфис, извилистый Нил, исчезающий вдали, и скалистые горы Аравии за ним. Под нами различные храмы и различные святыни на плато выглядели как макеты архитекторы; среди них я снова заметил большую песчаную дюну, которую мы миновали по пути. На юго-востоке я увидел соперницу Великой пирамиды; ее вершина была явно ниже нашего уровня, но все равно была огромной. Повернувшись на запад, я лицезрел устрашающую красоту ливийской пустыни с непроходимыми зубчатыми горами и ущельями.
Я считал, что ни один вид не сравнится с видом с Галикарнасского мавзолея или зиккурата в Вавилоне, но стоя на вершине Великой Пирамиды, я понял, как смотрели на мир сверху вниз и, каким его должно быть его видели боги.
Ветер пустыни свистел в ушах, но я вытирал пот со лба. Мы с Антипатром долго сидели на этом вневременном месте, любуясь видом. В конце концов, глядя вниз на подножие пирамиды, я увидел нашего проводника и незнакомца из саркофага, сидящих в тени, отбрасываемой верблюдами, и потягивающих воду из одного из принесенных проводником бурдюка.
— Я тоже не прочь был бы попить, — произнес я.
Спускаться было сложнее, чем подниматься. Мы шли осторожно, не торопясь. В любой момент я боялся, что Антипатр может потерять равновесие и упасть, но именно я сделал неосторожное движение у самого низа и потеряв контроль над собой на последних пятидесяти футах, приземлившись в кучу песка, невредимый, но весьма смущенный.
Кемса разрешил мне утолить жажду только маленькими глотками, сказав, что слишком много и слишком быстро глотать опасно. Чтобы перекусить в полдень, он предложил нам переместиться в ближайший храм. С незнакомцем позади Кемсы мы подошли на верблюдах к самой маленькой из трех пирамид. За ней мы наткнулись на три гораздо меньшие гробницы, тоже пирамидальной формы, но построенных ступенчато, которых я раньше не заметил.
— Сколько пирамид в Египте? — спросил я.
— Пирамид очень много, — сказал Кемса, — их больше сотни не только здесь, на плато, но и по всему Нилу. Но, многие из них очень маленькие по сравнению с Великой пирамидой.
Перед одной из этих неказистых пирамид стоял небольшой, но красивый храм, посвященный Изиде. Ярко раскрашенные колонны в форме стеблей папируса окружали вход. Обычно, как объяснил Кемса, здесь нет отбоя от прихожан, но в этот день все были на фестивале в Мемфисе. Сидя в тени на ступенях храма, мы поужинали лепешками, диким сельдереем и гранатами.
Человек из пирамиды неохотно взял немного нашей еды.
Антипатр мало обращал на него внимания, а мне было любопытно: — Ты говоришь, что тебя зовут Джал?
Мужчина кивнул.
— Как долго ты был там?
Джал нахмурился: — Я не могу сосчитать. Я вошел туда в седьмой день месяца Пайни…
— Но это было два дня назад! — сказал Кемса, бросив на него подозрительный взгляд.
— Ты был там все это время? — спросил я.
— Да.
— У тебя был свет?
— Когда я вошел, у меня был факел. Но вскоре он прогорел.
— А у тебя была еда или вода?
— Нет.
— Что ты там делал?
— Я лежал в саркофаге, как велел мне священник - священник из этого самого храма - и я ожидал прихода того, кто меня спасет. Я думал, что, возможно, появится Анубис с посланием от богов или один из моих предков из Страны Мертвых - может быть, даже ка моего бедного отца! Но никто не пришел. Я лежал в темноте, ожидая, иногда бодрствуя, иногда засыпая, пока, наконец, не перестал понимать, проснулся я или сплю, или даже жив ли я или уже мертв. И никто не пришел. О, каким я был дураком! — Он снова заплакал, или, вернее, начал всхлипывать, потому что, я думаю, в нем было недостаточно влаги, чтобы вызвать слезы.
— Ты обещал рассказать нам свою историю, — тихо сказал я, намереваясь его успокоить.
Он откусил кусочек хлеба и сделал несколько глотков воды. — Ладно, расскажу. Я Джал, сын Рутина. Я прожил в Мемфисе всю свою жизнь, как и мои предки до меня, начиная со многих поколений, еще до того, как Египтом правили Птолемеи. Процветание моей семьи менялось от поколения к поколению, но всегда каждый сын заботился о том, чтобы его отец после смерти прошел надлежащие обряды и был мумифицирован в соответствии со стандартами первого класса, а не второго или третьего.
— Прости, я не понимаю.
Наш проводник откашлялся: — Позвольте мне объяснить. Существует три категории мумификации. Первый класс очень дорогой, второй класс намного дешевле, а третий класс очень дешевый, только для бедных. Когда человек умирает, бальзамировщики представляют семье список всех предметов, необходимых для похорон, и семья решает, что она может себе позволить.
— И это включает в себя мумификацию?
— Да. Кемса пожал плечами: — Это то, что знают все египтяне.
— Но я не знаю. Расскажи мне больше.
— В процессе задействовано множество квалифицированных мастеров. Один мужчина осматривает тело и наносит метки, указывающие, где следует делать надрезы, другой - делает надрезы обсидиановым лезвием. Затем бальзамировщики проникают внутрь и удаляют все внутренние органы. Жизненно важные, такие как сердце и почки, они промывают в пальмовом вине со специями и помещают в запечатанные кувшины. Те органы, которые ни на что не годны, они выбрасывают. Труднее всего избавиться от мозга; бальзамировщикам приходится вставлять в ноздри тонкие железные крючки и пинцеты, чтобы вытащить все бесполезные кусочки серого вещества. Затем полости в теле заполняются миррой, корицей, ладаном и другими специями, известными только бальзамировщикам, а затем разрезы зашиваются и тело обмазывается селитрой. Через семьдесят дней тело обмывают и заворачивают в длинные полосы тончайшего льна, и мумификация завершена. Это метод первого класса, к которому стремится каждый, и результатом является безупречная сохранность тела, с совершенно неповрежденными волосами, бровями и даже ресницами, так что покойник кажется просто спящим.
— Замечательно! — сказал я. — А второй способ мумификации?
Кемса приподнял бровь: — Те, кто не может позволить себе лучшее, должны довольствоваться средним путем. Не делают разрезов и не удаляют органы. Вместо этого бальзамировщики наполняют большие шприцы кедровым маслом и вводят жидкость через задний проход и рот мертвеца, а затем закупоривают его, чтобы жидкость не вытекла. Корпус упаковывается в селитру на предписанное количество дней, затем пробки удаляются и жидкость сливается из него с обоих концов. Видите ли, кедровое масло растворяет внутренние органы, а селитра иссушает плоть, так что остаются в основном кожа и кости, но такая мумия защищена от разложения и имеет некоторое сходство с первоначальным живым телом. Тем не менее, такая мумия не подходит для показа даже членам семьи. Не хотите ли еще поесть гранаты?
Я покачал головой, чувствуя легкую тошноту: — А третий способ?
Кемса вздрогнул: — Давайте не будем говорить об этом. Как я уже сказал, это только для очень бедных, которые не могут позволить себе ничего лучшего, и я не думаю, что вы хотели бы, чтобы я такое рассказывал.
Я кивнул: — Если тело мумифицируют наилучшим образом, что тогда с ним делают дальше?
— Мумия возвращается семье, помещенная в деревянный футляр, на котором написаны формулы, необходимые для достижения Страны Мертвых. Некоторые ящики очень богато украшены, другие менее, в зависимости от того, сколько семья тратит…
— Для наших предков члены моей семьи всегда приобретали самые лучшие футляры для мумий! — вдруг воскликнул Джал. Потом он опустил лицо и снова замолчал.
— Значит, мумию кладут в футляр, — сказал я, — и что с ней делают потом?
— После погребального обряда, — сказал Кемса, — мумию переносят в семейный склеп и прислоняют к стене в вертикальном положении в футляре, чтобы, когда ее посетят потомки, они могли посмотреть своему предку прямо в лицо. Если семья слишком бедна, чтобы приобрести склеп в освященном месте, они могут пристроить комнату к своему дому и хранить там своих родственников. Некоторые люди предпочитают такую комнату кладбищенскому склепу, поскольку в ней им удобно каждый день общаться со своими предками.
Я подумал и спросил. — Если дух человека переходит в Страну Мертвых, какая польза от его мумии?
Кемса посмотрела на меня как на простачка. Джал зарыдал и закрыл лицо руками.
Кемса объяснил: — После смерти ка освобождается от тела и пытается найти путь, преодолевая множество опасностей, в Страну Мертвых. Но для выживания ка необходимо, чтобы земное тело было сохранено от распада и снабжено всеми повседневными потребностями жизни. Ка не бессмертна; если погибнет мумия, погибнет и ка. Вот почему мумию необходимо беречь. Вот почему потомки должны регулярно делать подношения своей мумии - чтобы его ка могла продолжать процветать в следующем мире.
— О, что я наделал! — воскликнул Джал, запрокинув голову и стукнув себя кулаками в грудь. — Что я наделал?
— Что он сделал? — прошептал я нашему проводнику.
Кемса отвел плечо и искоса взглянул на несчастного. — Мне кажется я догадался. Ты променял мумию предка, не так ли?
Джал вздрогнул и напрягся: — Да! За горсть серебра я отдал мумию моего отца!
— О чем он говорит? — спросил я.
— Этот человек самый низший из низших, — заявил Кемса. — Он использовал мумию своего отца в качестве залога.
Брови Антипатра взлетели вверх: — Геродот тоже пишет о такой практике. Если человек оказывается в отчаянном положении, он может использовать мумию члена семьи для получения ссуды. Значит, эта практика все еще существует?
— Только среди тех, кто не уважает мертвых, — заявил Кемса, сплюнув на землю.
— Я был в отчаянии, — прошептал Джал. — Наводнения приходили с опозданием два года подряд; дважды мои посевы были уничтожены. Все, что у меня оставалось, я вложил в караван, чтобы привезти благовония из Аравии. Потом заболели жена и маленькая дочка. Мне нужны были деньги, чтобы заплатить врачам. Так что…
— Ты отказался от мумии своего отца в обмен на ссуду? — спросил я.
Джал кивнул: — В Мемфисе есть человек по имени Мхотеп, который специализируется на таких ссудах. Жадный, злой, нечестивый человек…
— Нет человека более нечестивого, чем тот, кто бросает мумию своего отца! — заявил Кемса.
Джал вызывающе вздернул подбородок: — У меня были все надежды на то, что я смогу погасить ссуду. Но потом караван затерялся в песчаной буре, а с ним и остатки моего состояния. Все деньги, которые Мхотеп одолжил мне, я уже потратил на врачей. Моя дочь выздоровела, но моя жена все еще болеет. Выплата ссуды наступит в начале ежегодного наводнения, которое произойдет со дня на день, а мне нечего отдавать Мхотепу.
— Продай свой дом, — сказал Кемса.
— И выставить мою жену на улицу? Она наверняка умрет.
— Твой первый долг перед твоим отцом. Я слышал об этом Мхотепе. Ты знаешь, как он обращается с мумиями, которые собирает в качестве залога? Пока есть шанс вернуть долг, он держит их в закрытой комнате, в тесноте и без подношений, но в безопасности от стихий. Но если должник не выполняет свои обязательства, мумию больше никто никогда не увидит. Говорят, Мхотеп сбрасывает их в ущелье в ливийских горах, где насекомые, ящерицы и шакалы поедают останки, а все, что остается, солнце превращает в пыль, а затем развеивает ветер...
— Замолчи! — Джал схватился за лицо и содрогнулся.
— Расскажите им, что происходит с человеком, который отдает мумию взаймы и никогда не возвращает ее, — сказал Кемса. —Не хочешь говорить? Тогда я сам им скажу. Если этот несчастный человек умрет, не выкупив мумию своего отца, закон запрещает мумифицировать его самого даже по третьему классу. Ему также буде отказано в похоронном обряде. Его тело сгниет, а его ка погибнет навсегда.
— О, что я наделал? — снова воскликнул Джал. — Какой же я дурак!
— Но ты говорил, что кто-то должен прийти и спасти тебя, — сказал я. — Поэтому ты и был в пирамиде, не так ли?
— Когда я увидел безнадежность своего положения, я пошел к священнослужителям всех храмов Мемфиса, умоляя их о помощи. Только жрецы Исиды проявили какой-либо интерес к моему тяжелому положению. Они не одобряют таких людей, как Мхотеп, и изгнали бы их из города, если бы могли. Они обратились к Мхотепу с просьбой проявить милосердие. Сначала он отказался, но жрецы были настойчивы, и в конце концов Мхотеп сказал им: «Пусть этот этот Джал ответит на вторую загадку сфинкса, и я верну ему мумию!» Он сказал это, конечно, с ухмылкой, потому что никто еще не смог разгадать эту загадку.
— Вторая загадка сфинкса? — спросил я. Буквально на днях, увидев сфинксов у храма Сераписа, мы с Антипатром вспомнили знаменитую загадку, которую загадывали Эдипу. Но я никогда не слышал о второй загадке.
— Я тоже, — сказал Антипатр.
— Как так? — сказал Кемса. — Все в Мемфисе ее знают. Матери дразнят ею своих детей, потому что никто не может ее решить. Она звучит так: «Меня видят все, кто проходит мимо, но никто не видит меня. Я задал загадку, которую знают все, но никто не знает меня. Я смотрю в сторону Нила, но поворачиваюсь спиной к пирамидам.»
Антипатр фыркнул: — Как и у большинства загадок, я полагаю, и здесь есть очевидное решение, но звучит она как бессмыслица. Как может вещь, видимая всеми, оставаться невидимой?
— И ты не смог ее решить? — спросил я.
— Как я мог сделать то, что никто другой не смог сделать? — сказал Джал. — В загадке упоминаются пирамиды, поэтому, наконец, в отчаянии я пришел сюда, в храм Исиды, стоящий в тени пирамид. Я распростерся в святилище и стал молиться богине, чтобы она показала мне ответ. Меня услышал один из священников. Я объяснил ему свою ситуацию. Он помолился вместе со мной и сказал, что Исида подсказала ему решение. Я должен был войти в Великую Пирамиду, лежать в пустом саркофаге, который я найду внутри, и ждать прихода того, кто покажет мне ответ на загадку. Это казалось безумием, но какой у меня был выбор? С наступлением ночи, когда никто не видел, священник подвел меня к входу в пирамиду и зажег факел, чтобы осветить мне путь. Я один спустился по проходу, нашел саркофаг и лег внутри него, как мертвец. Когда факел погас, я оказался во тьме. Но я доверял Изиде, и молился непрестанно, и ждал прихода того, кто даст мне ответ. Но, увы, ни один посланец богов так и не пришел! Только ты...
Джал склонил голову набок и странно посмотрел на меня. Я не придал этому значения, пока не увидел, что Антипатр и Кемса тоже с любопытством на меня смотрят. И тут, я внезапно осознал, что они смотрят на высокую, внушительную фигуру, которая внезапно появилась позади нас в дверях храма.
Вновь прибывший был одет в длинную льняную мантию с великолепной вышивкой. Одеяние плотно облегало его грудь, но ниже талии свисало свободными складками до пят. Его голова была полностью выбрита, а его пристальные глаза были обведены краской.
— Жрец Исиды! — воскликнул Джал, распластавшись на ступеньках. — Я сделал, как вы приказали мне, но ни Исида, ни Анубис так и не пришли. И не появился никакой вестник, только вот этот молодой человек, римлянин, который называет себя Гордианом
Священник продолжал смотреть на меня: — Как странно, что Исида послала смертного, чтобы выполнить ее наказы, и притом римлянина!
Я прочистил горло: — Меня никто не посылал. Мы с Зотиком путешественники и приехали в Египет, чтобы увидеть Великую пирамиду, потому что это одно из Семи Чудес Света. Совершенно случайно мы пришли сюда в этот день с проводником, который знает, как войти в пирамиду, а этот бедняга оказался внутри.
— Совершенно случайно, говоришь? — Священник поджал губы. — Что ты за человек, римлянин?
— Человек, который отгадывает загадки! — заявил Антипатр, вставая на ноги. Он посмотрел на меня так, словно увидел впервые.
Я пожал плечами, чувствуя себя совершенно сбитым с толку тем, как они все уставились на меня. — Конечно, в нашем путешествии у меня была возможность от случая к случаю использовать свои способности к дедукции…
— От случая к случаю? — переспросил Антипатр. — Я бы сказал, ты делаешь это постоянно. Подумай об этом, Гордиан. Сначала в Эфесе, когда ту девушку заперли в пещере, а затем в Галикарнасе, когда вдовы...
— Нет необходимости описывать весь наш маршрут! — огрызнулся я.
— Но разве не понятно, Гордиан? Ты разгадываешь загадки, как и твой отец. Я все время видел, как ты это делаешь. Складывается такое впечатление, что ты обладаешь особой способностью, которой нет у других. Такие дары исходят от богов. И вот сейчас мы приблизились к завершению нашего путешествия, к первому и величайшему из Чудес Света, и то, что всем кажется всего лишь загадкой, ждет, чтобы ты ее разгадал.
— Но учитель, я не знаю ответа. Я только что вместе с вами услышал эту загадку и понятия не имею, что она означает.
— Ты уверен? А ты подумай, Гордиан!
Я забормотал себе под нос, повторяя отрывки, которые мог вспомнить. — Меня видят все, кто проходит мимо, но никто не видит меня. Я загадал загадку, которую знают все, но никто не знает меня. Я смотрю в сторону Нила, но поворачиваюсь спиной к пирамидам … — Я покачал головой. — Мне это ни о чем не говорит.
— Но ты же тот, кого послала Исида, — сказал жрец. — Давайте помолимся ей сейчас же!
Мы последовали за священником внутрь. Стены святилища были покрыты иероглифами, повествующими об Исиде, великой египетской богине магии и плодородия, сестре-жене Осириса и матери Гора. Изображения впечатлили меня, хотя в то время я мало что знал о ее истории: о том, как она собрала разбросанные останки Осириса после того, как он был убит злым Сетом, и наблюдала за чудом его возрождения.
Доминирующей в святилище была статуя богини. У нее на голове была корона из двух изогнутых рогов, между которыми располагался золотой солнечный диск. Между ее грудями на ожерелье был подвешен священный предмет, называемый Узлом Исиды, по форме напоминающий анкх; как я позже узнал, это был символ ее ежемесячного потока, который каким-то божественным образом был связан с ежегодным разливом Нила. Одна ее рука была поднята и лежала на одной груди; другая держала сосуд в форме для сбора ее священного молока. Ее широкое лицо было красивым и безмятежным, излучающим мудрость.
— Богиня скажет мне, что нужно делать, — заявил священник. — Тогда ты сделаешь так, как повелит Изида, и ответ на загадку придет к тебе. Я уверен в этом. — Он повернулся к статуе и воздел к ней руки. — О Исида, вселенская мать, владычица стихий, изначальное дитя времени, владычица всего божественного, царица живых, царица мертвых, царица бессмертных, единственное и наивысшее проявление всех богов и богинь, известная под многими именами во многих местах, мы взываем к тебе!
Я вздрогнула и почувствовала легкую слабость. Какого рода испытания или труда может потребовать от меня Исида?
У меня было предчувствие, что ответ мне не понравится
* * *
— Римлянин Гордиан, какой же ты глупец! — прошептал я. — Как ты вообще попал в такое затруднительное положение?
Никто, кроме меня, не мог слышать эти слова. Окружающие меня гранитные стены, освещенные последним слабым мерцающим светом моего факела, молчали.
Когда солнце начало садиться за ливийские горы, я снова поднялся к потайному входу в Великую пирамиду в сопровождении только жреца Исиды. Антипатр, Джал и Кемса наблюдали снизу, как жрец поднял каменную панель и зажег для меня факел. Затем, держа факел в одной руке и сжимая веревку в другой, я во второй раз за день спустился в сердце пирамиды. Священник закрыл за мной панель.
В одиночестве я добрался до погребальной камеры.
Пока факел сильно горел, я просто стоял, глядя на саркофаг. Потом факел начал шипеть, и я подумал про себя: если мне лечь в пустой саркофаг Хеопса, как предписала Исида, то сейчас самое время это сделать. Как только факел погаснет, я наверняка потеряю ориентацию и всякое чувство направления. Я также могу полностью потерять самообладание и начать карабкаться обратно по узкому проходу, отчаянно пытаясь вырваться из недр пирамиды.
Исида приказала Джалу искать решение своей проблемы, лежа в саркофаге. По словам ее жреца, она велела мне сделать то же самое, обещая, что ответ на загадку сам придет ко мне. Мне казалось, что этой египетской богине на редкость не хватает воображения, чтобы предписывать одно и то же испытание двум просителям подряд.
Когда жрец сделал это заявление, я немедленно запротестовал - сама идея казалась мне безумием - и обратился к Антипатру с просьбой поддержать меня. Но мой старый наставник поступил наоборот. Он, казалось, был убежден, что все, что священник во всем прав, и что я действительно посланник, которого обещала прислать Изида.
— Все, что произошло с тех пор, как мы покинули Рим, вело тебя к этому моменту, — заявил он. — Ты должен сделать это, Гордиан. Это твоя судьба.
Уверенность Антипатра лишила меня дара речи. Жрец серьезно кивнул. Джал упал на колени и умоляюще посмотрел на меня. Я посмотрела на Кемсу, надеясь, что он скажет мне, что Джал заслужил свою судьбу, но вместо этого он обнял меня, словно доблестного воина, собирающегося отправиться на опасную миссию, и смахнул слезу с глаз.
— И подумать только, что это я, смиренный Кемса, привел вас к вашей судьбе!
Все они были полны решимости, чтобы я поступил так, как пожелала богиня. По правде говоря, какая-то часть меня была польщена их доверием и заинтригована вызовом. Но, оказавшись внутри пирамиды, эта моя часть начала уменьшаться и тускнеть, подобно пламени догорающего факела.
— Какое безумие! — Прошептал я, забираясь внутрь саркофага и вытягиваясь во весь рост. Грубо отесанный гранит был холодным на ощупь. Я сжал огрызок факела и смотрел на последние догорающие угли, пока оранжевое сияние не погасло до полной черноты. Я отбросил огрызок и сложил руки на груди.
— Что теперь? — сказал я вслух.
Ответа не последовало, только тишина.
Я закрыл глаза, затем открыл их. Это не имело значения. Меня окружала бесконечная чернота. Я моргнул и внезапно обнаружил, что сбит с толку: были ли мои глаза открыты или закрыты? Мне пришлось протянуть руку, чтобы потрогать веки, чтобы убедиться.
Тишина была такой же полной, как темнота. Я обнаружил, что издаю тихие звуки, щелкая пальцами или зубами, просто чтобы убедиться, что я не оглох.
В конце концов полное отсутствие зрения и звуков, поначалу нервировавшее, начало оказывать успокаивающее действие. Я закрыл глаза и лежал совершенно неподвижно. Это был долгий, жаркий, утомительный день. Я задремал или мне только показалось, что я это сделал? Казалось, я вошел в состояние сознания, которого никогда раньше не испытывал, ни во сне, ни наяву.
Череда образов и идей пронеслась в моем сознании. Когда одна мысль исчезла, оставив лишь смутное впечатление, ее место заняла другая. Где я был? Который был час? Я напомнил себе, что сейчас ночь, и я нахожусь внутри Великой Пирамиды, но эти разграничения потеряли всякий смысл. Я почувствовал, что прибыл в место и момент, которые находятся в самом центре времени и пространства, за пределами обычной сферы опыта смертных.
Вторая загадка Сфинкса прозвучала в моих мыслях: меня видят все, кто проходит мимо, но никто не видит меня. Я задал загадку, которую знают все, но никто не знает меня. Я смотрю в сторону Нила, но поворачиваюсь спиной к пирамидам.
Я поймал себя на мысли о рядах сфинксов, которых мы видели на подходе к храму Сераписа, некоторые из них были почти засыпаны принесенным ветром песком. Словно я был птицей с крыльями, и мне казалось, что я поднимаюсь в воздух и смотрю вниз на молодого римлянина и его старого учителя-грека, когда они говорят об Эдипе и загадке, которую тот разгадал, а затем я полетела на север, по течению Нила, пока не достиг плато и не приземлился на вершине Великой Пирамиды, и оттуда смотрел вниз на храмы и дороги - и на большую песчаную дюну среди них.
Это видение исчезло, и я выпрямился в саркофаге. Вокруг меня больше не было стен. Я был окружен чем-то вроде мембраны, гладкой, безликой и слегка светящейся, скорее так, как, по моему представлению, могла бы выглядеть внутренность яйца нерожденного цыпленка, если бы яйцо могло состоять из пелены тумана.
Внезапно я почувствовал, что я здесь не один, и, повернув голову, увидел фигуру с собачьей головой, которая стояла прямо на двух ногах. Она медленно направилась ко мне. Ее лицо было черным с одной стороны, золотистым - с другой. В одной руке она держала жезл герольда, а в другой - зеленую пальмовую ветвь.
— Анубис? — прошептал я.
— Да, Анубис, но ты скорее знаешь меня под именем Меркурий. — Его длинная морда не шевелилась, но каким-то образом он говорил.
— Вы пришли! — сказал я, едва веря в это. — Священник сказал, что такое случится, и вот вы здесь! Поможете мне разгадать загадку?
— Тебе не нужна моя помощь, Гордиан. Ты сам знаешь ответ.
Он был прав. Я знал ответ. — Значит, у вас нет для меня сообщений?
— Я пришел к тебе не как посланник, а как глашатай, чтобы возвестить о ее прибытии.
— Кого? Прибытии кого?
Анубис замолчал, а потом начал исчезать, как исчезают мысли. Следы его присутствия долго еще оставались в моих глазах, даже когда я их закрыл. Когда я снова открыл глаза, передо мной стояла Исида.
Я понял, что это Исида, по короне, которая была на ней, с изогнутыми рогами и золотым диском между ними, и по узлу Исиды между ее грудями. Ее льняное платье было цвета крови. Ее кожа была золотисто-коричневой, цвета меда. Ее глаза блестели, как солнечные искорки на Ниле. Она была невыразимо красива.
Я видел много изображений богов и богинь за девятнадцать лет своего пребывания на земле, но никогда не сталкивался с богиней лицом к лицу. Я переполнился множеством чувств одновременно. Я был напуган, но спокоен, охвачен благоговением, но странно уверен в себе. Неземное очарование богини пробудило во мне неземную страсть, непохожую ни на одну, какие я испытывал раньше.
Холодный гранит саркофага растаял, и я оказался на ложе бесконечного пространства из чего-то мягкого, теплого и податливого, почти как шкура живого животного, если бы такая шкура могла покрыть всю землю. Исида сняла свою корону и прикрепила ее к звезде в сумеречном небе над собой. Ее красное платье колыхалось, ниспадая до лодыжек. Она откинулась на спинку стула рядом со мной.
В Эфесе я познакомился со своей первой женщиной; на Родосе, со своим первым мужчиной. В Галикарнасе Битто научил меня искусству любви, а в Вавилоне я воссоединился со жрицей Иштар. Но я никогда раньше не имел отношений с богиней.
Нет слов, чтобы описать блаженство этого союза; и я не буду даже пытаться этого делать. У Геродота есть фраза, когда он хочет обойти молчанием какое-то действие, то он говорит: - «Я знаю кое-что, но с моей стороны было бы неприлично это рассказывать».
Я скажу только это и не более того: в этом месте и в этот момент вне времени и пространства мы с Исидой слились в одно целое. Возможно, этого никогда и не было. А возможно, это происходит до сих пор.
* * *
Мало-помалу я возвращался в свое земное царство, пока, наконец, снова не почувствовал твердый гранит под собой и его холод вокруг себя. Я услышал биение своего сердца, моргнул, открыл глаза и увидел тьму — не тьму снов или преисподней, а обычную земную тьму, простое отсутствие света, которого нечего было бояться.
Я поднялся и присел на саркофаг. Если я в какой-то момент и покинул свое тело, не было никаких сомнений, что сейчас я в него вернулся. Мои ноги ныли от лазания на пирамиду, плечи и шея затекли от лежания на твердом камне, а спина болела от езды на верблюде.
Сколько времени прошло? Час, день, месяц? У меня не было возможности узнать. Я знал только одно: я умер и вновь вернулся к жизни.
Вслепую я стал бродить по камере, ощупывая стены, пока не нашел вход в шахту. Удерживаясь за веревку и двигаясь осторожно, чтобы не удариться головой, я медленно поднялся вверх.
Когда я толкнул каменную панель, я был озадачен, поскольку мне показалось, что мягкий свет был точно таким же, как при спуске. Неужели я находился внутри пирамиды всего несколько минут?
Но затем, по зареву, освещавшему ливийские горы, я понял, что сейчас рассвет, а не сумерки. Далеко внизу я увидел верблюдов, которые сидели, поджав под себя конечности, и кивали головами во сне. Свернувшись калачиком под одеялами, также крепко спали Антипатр и остальные, включая жреца Исиды, чья бритая голова блестела в первых красноватых лучах восходящего солнца.
Я старался не издать ни звука, чтобы не разбудить их. Вместо этого я развернулся и как можно быстрее поднялся на вершину пирамиды. Сколько еще людей могут сказать, что они были свидетелями восхода солнца с вершины Великой пирамиды? Тот миг, пережитый в одиночестве, - хотя каким-то образом я чувствовал, что Исида все еще со мной, - я буду помнить всю свою жизнь.
Но у меня была другая, более веская причина для подъема. Мне хотелось еще раз взглянуть вниз на большую песчаную дюну среди храмов, чтобы убедиться, что форма такая, какой я ее помнил. Это было. Я почти мог видеть то, что спрятано внутри него, как будто дыхание бога сдуло массы песка. Его спина была обращена к пирамидам, а лицом к Нилу, как и гласила загадка. Его видели все, кто проходил мимо, — кто мог не заметить песчаную дюну, достаточно большую, чтобы закрыть обзор на пирамиду? И все же это было невидимо, потому что никто не понял, что скрыто под песком. Его загадка была известна всем, ибо всем известна загадка сфинкса. И все же этот сфинкс не был известен никому.
На протяжении скольких поколений этот памятник, несомненно, более крупный, чем любой другой сфинкс в Египте, был погребен под песком? Достаточно долго, потому что никто из живущих даже не знал о его существовании. Народ Египта забыл, что среди храмов и святынь на плато, подобно часовому, охраняющему пирамиды, притаился гигантский сфинкс, ныне полностью засыпанный песком. И все же какое-то воспоминание об этом чуде сохранилось в виде загадки, на которую никто не мог ответить.
Теперь, когда я разгадал загадку, силуэт сфинкса внутри дюны была безошибочно узнаваем, и, несомненно, будет таковой для любого, кто взглянет на него с Великой пирамиды. Отсюда можно было увидеть очертания бедер, и оттопыренные передние лапы, а в самой высокой точке дюны, гордую голову, которая, без сомнения, была прикрыта головным убором немес. Как заметил Антипатр, разгадка загадки всегда кажется очевидной, когда знаешь ответ.
Далеко внизу я услышал слабый вскрик. Я посмотрел вниз и увидел, что мои товарищи зашевелились. Джал поднялся на ноги и уставился на меня. Даже с такого большого расстояния я мог разглядеть жалобное выражение его лица.
Я в последний раз взглянул на него, а затем спустился вниз, чтобы сообщить ему хорошие новости.
* * *
Позже в тот же день, когда плато все еще было пустынно из-за фестиваля в Мемфисе, жрец Исиды вызвал команду рабочих, чтобы раскопать самую высокую точку песчаной дюны, скрывающую сфинкса.
Они копали целый день. Наконец их деревянные лопаты наткнулись на что-то каменное. Они продолжали копать до самого позднего вечера, когда была обнажена самая верхняя часть головы сфинкса. Гигантский головной убор - немес, по-видимому, когда-то был увенчан каким-то церемониальным предметом, давно отломанным или стертым временем; по мнению жреца Исиды, каменный обломок напоминал вставшую на дыбы кобру, подобную тем, что часто можно увидеть на головных уборах подобных сфинксов.
Когда солнце начало касаться зубчатого гребня ливийских гор, священник приказал рабочим начать засыпать то, что они обнаружили.
— Работайте всю ночь, если нужно, — сказал он им, — но не останавливайтесь, пока не останется и следа от вашего дневного труда.
— Почему эти люди не должны продолжать копать дальше? — запротестовал я. — Почему они должны отменять свою работу? Разве вы не хотите увидеть сфинкса полностью? Хотя, конечно, для полных раскопок потребуется много-много дней…
— То, что боги сочли нужным скрыть, я не осмелился бы раскрыть, не посоветовавшись предварительно с моими собратьями-жрецами и не попытавшись узнать волю Исиды в этом вопросе. Я позволил им копать это место ровно столько, чтобы убедиться, что вторая загадка сфинкса действительно решена. А все, кто это видел, должны поклясться хранить тайну. В том числе и ты. — Он бросил косой взгляд на нашего проводника. — И ты тоже, юный римлянин.
— Но ведь воля Исиды в этом вопросе уже известна, — сказал я. — Разве не с ее помощью я нашел решение? Она даже… — Я прикусил язык и больше ничего не сказал. Они потребовали от меня подробностей моего пребывания внутри пирамиды, и я рассказала все, что мог выразить словами, за исключением любого упоминания о близости, которую я разделила с богиней. Этот опыт был слишком особенным, чтобы им делиться, и не поддавался описанию и мне кажется, что любому смертному, который развлекается с божеством, лучше быть осторожным.
Жрец не поддался на уговоры. Он пригласил нас всех провести ночь в его покоях в Храме Исиды, и мы оставили рабочих заниматься своим трудом. На данный момент "сфинкс среди пирамид" останется тайной.
— Завтра я поеду в Мемфис, — сказал священник. — Я скажу Мхотепа, что загадка разгадана, и прикажу вернуть мумию.
— Как вы его уговорите?
— Предоставь это мне. В этом вопросе, Гордиан, ты должен получить удовлетворение от той роли, которую ты сыграл в спасении Джала.
— Я уже получил свое удовлетворение, — сказал я, думая о своем чудесном опыте с богиней.
— Как так? — спросил священник. Остальные навострили уши.
— Это должно остаться загадкой, на которую никто из вас никогда не узнает ответа.
* * *
— Комната наверху! Почему нам дали комнату наверху? — причитал Антипатр, хватаясь за перила и спускаясь по ступеньке за раз. В течение нескольких дней после нашей поездки к пирамидам он настолько занемог и измотался, что едва мог двигаться, поэтому все это время пролежал в своей постели в гостинице. В этот день он, наконец, согласился выйти из дома, потому что мы получили совершенно особое приглашение.
Пока мы пересекали город, это казалось, пошло ему на пользу, несмотря на его нытье и стоны. Необычные экзотические для нас виды и звуки взволновали нас обоих. Наш маршрут пролегал мимо проезжей части к Храму Сераписа, и мы остановились, чтобы посмотреть на длинные ряды сфинксов.
— Учитель, — сказал я, — можете ли вы представить себе такого сфинкса, увеличенного до огромных масштабов монумента, который остается скрытым на плато? Если бы его обнаружили, люди назвали бы его Великим Сфинксом и съезжались бы со всего мира, чтобы полюбоваться его размерами. И если бы он оказался таким же красивым, как эти сфинксы поменьше, то, несомненно, заслуживал бы места среди Семи Чудес Света. Почему его еще нет в списке?
— Потому что в те времена, когда был составлен список Семи Чудес, никто не знал, что он существует. Он, должно быть, был скрыт под этим песком, по крайней мере, со времен Геродота, который не упоминает о нем и, несомненно, написал бы что-нибудь, если бы его увидел. Но я подозреваю, Гордиан, что в течение твоей жизни Великий Сфинкс, как ты его называешь, будет открыт еще раз заново. Этот жрец Исиды сделает все, что в его силах, чтобы слухи не разошлись, но один из этих работников когда-нибудь заговорит, весть распространится, и рано или поздно любопытство возьмет верх даже над самыми консервативными жрецами. Возможно, сам царь Птолемей прикажет раскопать Великого Сфинкса.
— Скорее всего, это будет какой-нибудь честолюбивый римский правитель после того, как мы завоюем Египет, — пробормотал я.
— Что, что?
— Неважно.
С радостной мыслью, что когда-нибудь я смогу вернуться в Египет и увидеть Великого Сфинкса, мы возобновили наше путешествие к дому Джала.
Само жилище было скромным, но располагалось в чудесном месте, построенное на небольшой возвышенности у Нила. Маленькая девочка, дочь Джала, встретила нас у двери и провела в сад с террасами, откуда открывался вид на рыбацкие лодки на реке и сельскохозяйственные угодья на противоположном берегу. Джал сидела и смотрела на реку. Увидев нас, он вскочил и обнял нас обоих. Антипатр застонал от того, что его так сильно прижали к груди.
— Что это за чудесный запах? — спросил я.
— Трапеза благодарения, которую приготовила для нас моя жена.
— Твоя жена? Я думал…
— Она была больна, да, но сейчас ей намного лучше. Нам всем лучше, с возвращением мумии. Пошли со мной и посмотри!
Он провел нас в комнату, где должна была быть подана еда. Во главе стола, прислоненный к стене, стоял высокий деревянный ящик с мумией внутри.
— Отец, это Гордиан из Рима, человек, который спас тебя. Гордиан, это мой отец.
Я никогда раньше не видел мумий. И меня никогда официально не представляли покойнику. На этой древнейшей земле мира я получил много новых впечатлений.
Я подошел ближе к мумии и сделал небольшой поклон. Насколько я мог судить, старик выглядел ничуть не хуже за время, проведенное в неволе. Его льняные одеяния были чистыми, а лицо удивительно хорошо сохранилось — настолько, что я почти ожидал, что он моргнет и откроет глаза. Мне все казалось возможным в Египте.
В комнату вбежала дочь Джала: — Отец! Отец! Иди сюда быстрее! Иди и посмотри!
Мы последовали за ней обратно в сад. Поверхность Нила изменилась. Там, где раньше он был неподвижным и плоским, как зеркало, теперь по всей ширине простиралась рябь. На лодках, которые слегка покачивались на волнах, рыбаки махали руками и приветствуя друг друга. По ту сторону воды поля внезапно наполнились фермерами, спешащими туда-сюда. Были приведены в движение различные приспособления с колесами и лопастями. Оросительные каналы, пересекавшие поля, которые раньше были сухими, теперь блестели от влаги.
— Началось наводнение, — прошептал Джал. — А мой отец дома! — Он упал на колени, закрыл лицо и заплакал от радости.
— Вы тоже сходите посмотреть! — воскликнула маленькая девочка. Она взяла меня за руку и повела по тропинке к реке. Антипатр, кряхтя, последовал за мной. На илистом берегу мы сняли обувь и вошли в Нил. Посмотрев вниз, я увидел, как зеленая вода становится коричневой по мере того, как она неуклонно поднималась, покрывая сначала мои ступни, а затем лодыжки.
Со всех концов реки я слышал возгласы благодарения. Снова и снова все взывали к Исиде. Я уставился на покрытую солнечными пятнами воду. Всего на мгновение, среди ряби и искр света, я мельком увидел Исиду, улыбающуюся мне в ответ.
.
— Ты, о чем? — пробормотал Антипатр, который клевал носом под палящими лучами полуденного солнца. Переполненное пассажирское судно, на которое мы сели в Мемфисе, пронесло нас вниз по Нилу, через дельту и в открытое море. Теперь мы плыли на запад, держась поближе к низкой береговой линии. Смотреть было особо не на что; земля была почти такой же плоской и безликой, как море. Палящее солнце, казалось, выжимало краски из всего. Бледная водная гладь отражала небо самого слабого оттенка синего, почти белого цвета.
— Почему существует список именно Семи Чудес? — спросил я. — Почему не шести, восьми, или десяти?
Антипатр откашлялся и моргнул: — Семь — священное число, более совершенное, чем любое другое. Это знает каждый образованный человек. Число семь неоднократно встречается в истории и в природе, и его значение превосходит все другие числа.
— Как так?
— Я поэт, Гордиан, а не математик. Но я, кажется, припоминаю, что Аристобул из Панеи составил трактат о значении числа семь, указав, что в иудейском календаре семь дней и что во многих случаях Гесиод и Гомер также придают особое значение седьмому дню в последовательности событий. На небе семь планет, сможешь ли ты их назвать? По-гречески, пожалуйста.
— Гелиос, Селена, Гермес, Афродита, Арес, Зевс и Кронос.
Антипатр кивнул: — Самое заметное созвездие, Семь Волов или Большая Медведица, имеет семь звезд. В Греции мы прославляем семь мудрецов древности, и твой город, Рим, был основан на семи холмах. Семь героев противостояли Фивам - Эсхил написал о них известную пьесу. А во времена Миноса каждый год отправляли семь афинских юношей и семь дев для принесения в жертву критскому Минотавру. Здесь, в Египте, Нил, образуя дельту, разделяется на семь основных рукавов. Я мог бы привести еще много примеров, но, как видишь, список Семи Чудес вряд ли можно назвать произвольным. Это пример закона природы.
Я кивнул: — Но почему именно эти семь?
— Теперь, когда мы увидели все Чудеса Света, Гордиан, ты, конечно же, понимаешь, почему каждое из них было включено в список.
— Да, но кто первым составил список, когда и почему??
Антипатр улыбнулся. Теперь он полностью проснулся и занялся тем, что ему нравилось больше всего, кроме декламации своих стихов, обучением.
— Список, безусловно, очень старый; он существовал столько, сколько его помнили, а когда я был ребенком я тоже изучал его. Но список в том виде, в каком он дошел до нас, не может быть старше самого младшего памятника, упомянутого в нем. А это, должно быть, Колосс Родосский, сооруженный около двухсот лет назад. Таким образом, список Семи Чудес Света, во всяком случае, в том виде, в каком мы его знем, не старше этого времени.
— Но кто составил этот список и почему?
— Никто не знает наверняка, но у меня есть собственная идея на этот счет. Антипатр выглядел вполне довольным собой.
— Идея? Почему вы никогда не упоминали об этом раньше?
— Прежде чем изложить свою идею тебе или кому-нибудь еще, я хотел увидеть все Семь Чудес Света. После этого мне все равно нужно провести небольшое исследование. Это одна из причин, по которой мы направляемся в Александрию. Надеюсь, я смогу получить доступ к знаменитой библиотеке, где смогу ознакомиться с древними источниками и встретиться с учеными, чтобы определить достоверность моей теории.
— Какой теории?
— Это в общем-то связано с происхождением списка Семи Чудес... — Он кивнул головой в сторону моря. — Вот это, да! Ах, но посмотри туда! Вон туда! Ты видишь?
Впереди нас и немного левее, казалось, прямо над горизонтом сияла яркая звезда, хотя был еще полдень.
— Что это может быть? — прошептал я. Я уставился на звезду, которая вряд ли могла быть звездой, очарованный мерцающим лучом света.
— Ты видишь Фарос! — сказал Антипатр.
— Фарос?
— Он получил свое название от скалистого острова, на котором стоит, в гавани Александрии. город основал Александр, но именно его преемник, царь Птолемей, сделал его великим, построив огромные новые храмы и памятники. Величайшим из них и самым заметным, было, безусловно, сооружение невиданной ранее, возвышающейся башни с маяком на вершине, который указывал безопасный путь кораблям мимо отмелей и рифов к столице Птолемея. Они назвали это маяком. За двести лет, прошедших с момента завершения строительства, подобные башни были построены по всему миру, везде, где морякам требовался высокий маяк, чтобы направлять их корабли, но ни один из этих более поздних маяков даже отдаленно не сравнится по высоте с Фаросским маяком в Александрии.
— Но мы должны быть далеко от Александрии. Я вообще не вижу никакого города.
— Говорят, маяк виден в открытом море на расстоянии трехсот стадиев… по римским меркам, это около тридцати миль или больше.
— Но откуда такой свет? Ведь, никакое пламя не может разгореться так ярко.
— Днем луч маяка создается с помощью зеркал, огромных отражателей из чеканной бронзы и серебра, которые можно наклонять по-разному, чтобы отражать свет солнца. Ночью в башне горит костер, а зеркала усиливают свет, делая его во много раз ярче.
— Замечательно! — прошептал я, не в силах оторвать глаз от мерцающего луча света. Иногда казалось, что он мерцает, искаженный волнами нарастающего тепла и дымкой, нависшей над теплым морем, но свет был сильным и устойчивым, становясь все ярче по мере того, как наш корабль подплывал к Александрии.
Наконец, я начал различать в миниатюре черты прибрежного города - корабли в гавани, городские стены и башни, огромный храм на холме вдалеке - и, что самое примечательное, маяк под названием Фарос у входа в гавань. Сначала мои глаза обманули меня, и я подумал, что Фарос намного ниже, чем был на самом деле. Затем, когда мы подплыли ближе и черты города проявились более отчетливо, я был поражен истинными размерами башни. Я считал, что он должен был быть таким же высоким, как Галикарнасский мавзолей, но он был намного выше, по крайней мере, в два, а может быть, и в три раза.
— Он должно быть такой же высокий, как Великая Пирамида! — сказал я.
Я услышал смешок позади себя: — Ну, уж, не такой высокий, по крайней мере, если верить тем, кто обладает знаниями и инструментами, способными измерять такие вещи.
Я оторвал взгляд от Фароса, чтобы взглянуть на улыбающегося пассажира, который только что сказал эту фразу и теперь присоединился к нам у перил. Его кожа была цвета черного дерева, а на голове не было ни единого волоска, что делало его белые зубы и ожерелье из серебра и лазурита еще более ослепительными. Мне было трудно определить его возраст, но он был немолод; в бровях у него было несколько седых волосков. В его безупречном греческом был элегантный (на мой взгляд, довольно наигранный) акцент высокообразованных александрийцев.
— Меня зовут Исидор, — сказал он. — Простите, что вмешиваюсь, но я случайно подслушал ваш разговор. Вы действительно видели все Семь Чудес Света?
— Совершенно верно, — лтветил Антипатр.
— Как замечательно! В разговоре вы упомянули о библиотеке и своем желании посетить ее.
— Да, — сказал Антипатр.
— Так получилось, что я служу в этой самой библиотеке. Возможно, я смогу помочь вам получить туда доступ… если, конечно, у вас уже есть необходимые учетные данные.
— На самом деле любая помощь, которую вы могли бы мне оказать, была бы очень кстати, — сказал Антипатр. — Позвольте мне представиться. Мое имя - Зотик из Зевгмы, увы, я не знаменитый ученый, а всего лишь скромный наставник молодежи. А это мой ученик… или, лучше сказать, бывший ученик, поскольку Гордиан теперь уже мужчина и вышел из школьного возраста.
— Римлянин? — спросил Исидор.
Я кивнул. Мой акцент всегда меня выдавал.
— Вы служите в библиотеке? — сказал Антипатр. — Я думал, что здешним ученым редко разрешалось покидать Александрию, кроме как по официальным делам, одобренным царем Птолемеем.
— Так оно и есть. Я только что вернулся из путешествия вверх по Нилу. При раскопках нового храма в закопанном кувшине были обнаружены свитки. Они оказались очень древними. Меня послали забрать их, чтобы их можно было оценить, скопировать и занести в каталог библиотеки. —Через одно из его плеч на ремне была перекинута римская капса, кожаный цилиндр для переноски свитков.
— Удивительно, — сказал Антипатр. — Могу ли я спросить, что за сведения оказались в этих свитках?
Исидор рассмеялся: — Не слишком возбуждайтесь, друг мой Зотик. Свитки были в плохом состоянии, так что копировщикам придется столкнуться с серьезными трудностями, пытаясь разобраться в выцветшем письме и пробелах. И, судя по моему беглому знакомству с ними, они относятся большей частью к повседневным делам мелких чиновников времен правления какого-нибудь древнего фараона, которого никто уже и не помнит. Боюсь, ничего общего с Семью Чудесами.
— Кстати об этом… — Я перевел взгляд на Фарос, который вырисовывался перед нами еще большей громадиной и был таким невероятно высоким, что в это невозможно было поверить. —Как могло случиться, что этого чуда нет в списке Чудес Света?
Исидор улыбнулся; — Конечно, мы, александрийцы, очень гордимся Фаросом. Но для начала я могу сказать тебе, что он не такой высокий, как Великая пирамида. Конечно, пирамиды и Мавзолей, если уж на то пошло, представляют собой практически монолитные сооружения, сложенные из камней, уложенных друг на друга, с очень небольшим внутренним пространством. При наличии достаточно большого основания и достаточного количества камней можно возвести такое сооружение любой высоты, и оно останется стабильным и непоколебимым, как гора. Но такого рода сооружения по определению является памятниками, а не зданиями, которыми люди могут пользоваться, с коридорами, комнатами, лестничными клетками и окнами. И Фарос - это именно такое здание. У него внутри есть сотни помещений на самых разных уровнях: склады для топлива, мастерские для ремонта и технического обслуживания, постоянно необходимых сложным механизмам маяка, столовые для прислуги и рабочих, а также казармы и оружейные помещения для солдат, составляющих гарнизон Фароса. Фарос существует не только для того, чтобы на него смотрели и восхищались. Он еще и охранный форпост Александрии.
Когда мы подплыли ближе, я увидел прислугу и рабочих, о которых говорил Исидор, целенаправленно двигавшихся по острову, поднимаясь по длинному пандусу, ведущему ко входу на маяк, и солдат, стоящих на парапетах башни. Солдаты были в экзотических доспехах, в которых смешались традиции Греции и Египта. Рабочие носили своего рода специальную одежду, состоящую из облегающей зеленой шапочки и темно-зеленой туники.
Я пытался подробно изучить детали Фароса. Здание было построено из огромных блоков белого камня с украшениями из красного гранита; колонны из этого розового камня обрамляли массивный вход. Башня поднималась в три отдельных этапа. Самая низкая и самая большая была квадратной формы; четыре стены плавно сужались внутрь по мере подъема и заканчивались искусно украшенным парапетом, на каждом углу которого стояли гигантские статуи Тритонов, каждый из которых держал трезубец в одной руке и дул в раковину в другой. Средняя часть была восьмиугольной и не такой высокой, как первая. Последняя башня была цилиндрической и самой короткой из трех. Ее венчал маяк, который, по-видимому, располагался внутри сооружения с колоннадой, мало чем отличающегося от круглого храма. На крыше Фароса стояла позолоченная статуя, такая далекая, что я не был уверен, какого бога она представляла.
Антипатр заметил, что я прищурился. — Это статуя Зевса Спаситель, поскольку его почитают моряки во многих храмах на всех берегах. В одной руке он держит молнию, символ своей абсолютной власти над сушей и морем; нет ничего такого, чего моряк боится больше, чем грозы. В другой руке он держит рог изобилия, символ его благодеяний и плодов торговли; все, кто перевозит грузы через море, ищут благословения Зевса Спасителя.
Я снова прищурился и едва смог разглядеть скульптурное изображение, описанное Антипатром. — Но как вы смогли разглядеть все эти детали? — спросил я, потому что знал, что зрение Антипатра было хуже моего.
Он засмеялся: — Все, что я вижу там, наверху, - это только золотое мерцание на вершине маяка. Но я знаю, что статуя изображает Зевса Спасителя из знаменитого стихотворения Посидиппа, которое ты также должен помнить, молодой человек, поскольку я читал тебе его. Вы его тоже должны знать, Исидор.
— Конечно, знаю, — сказал ученый, начав декламировать его своим элегантным акцентом.
«На острове, Протею посвященном, Состратом Книдосским
Для мира греков был маяк Фаросский им построен.
В местах, где нет ни смотровых площадок и ни горных пиков,
А только лишь коварных скал гряда ютится в гавани Александрии.
Здесь наш Фарос пронзает небо, будто бы торчащий шип
И виден он и днем и ночью, так как горит всегда
И в тот момент, когда корабль подходит к Бычью Рогу,
Спаситель Зевс, взирая вниз, его спасает, указывая путь.»
— Бычий Рог? — спросил я. — Это что?
Исидор посмотрел вперед и схватился за перила. — Я думаю, ты скоро сам узнаешь, Гордиан. А сейчас держись крепче!
Мы с Антипатром последовали его примеру, хотя не видели в этом необходимости. Мы собирались войти в гавань, так как между волнорезами и нами было достаточное расстояние. Насколько я мог видеть, поблизости не было ни кораблей, ни каких-либо других опасностей.
Внезапно высоко над нашими головами я услышал рев рога. Я поднял взгляд и, к своему изумлению, понял, что звук исходил от раковины, которую держала ближайшая из четырех статуй Тритона, возвышавшихся по четырем углам Фароса. Рог снова загудел.
Судно резко повернуло набок. Нас троих обдало морскими брызгами. Когда я моргнул, чтобы унять резь в глазах, то оглянулся и увидел неровный выступ камня, вокруг которого ловко маневрировал наш капитан. Скала действительно напоминала Бычий Рог, поднимающийся из пенистых волн.
— Что сейчас было? — спросил я
— На Фаросе размещены наблюдатели, которые следят за каждым кораблем, когда он прибывает и отбывает, - объяснил Исидор. — У нашего капитана большой опыт на этом маршруте, но на случай, если у него возникнут какие-либо трудности с обнаружением Бычьего рога, наблюдатель на "Фаросе" подаст специальный сигнал, чтобы предупредить его, когда наш корабль приблизится к опасному месту.
— Но как сделали статую, чтобы она дула в рог?
Исидор улыбнулся: — Это еще одно из чудес Фароса. В библиотеке есть трактат, описывающий работу механизма тритонов, но, боюсь, царь Птолемей ограничивает доступ к таким документам; пневматическая наука, лежащая в основе работы тритонов, является государственной тайной. Но я могу сказать тебе, что каждая из раковин, которые держат четыре Тритона, издает разную ноту. При звучании двух или более рожков в унисон, или при звучании последовательности разных нот, или при удерживании нот различной длительности может подаваться очень много различных сигналов. Опытные капитаны разбираются во всех сигналах, которые они издают… например, этот был простым предупреждением о Бычьем Роге..
— Потрясающе! — сказал я.
— А ты обратил внимание на подвижные зеркала, идущие вдоль яруса между каждым из четырех Тритонов?
— Нет! — Подняв глаза, я увидел большие листы чеканной бронзы, прикрепленные к стержням вдоль яруса, наклоненные под разными углами.
— Их также можно использовать для отправки сигналов, но, но, в отличие от звуковых сигналов, их сообщения могут быть направлены на конкретный корабль или даже на конкретное здание в городе Александрия с помощью направленных вспышек отраженного солнечного света.
Я посмотрел на Фарос, испытывая еще больший трепет перед этим монументальным зданием, чем когда-либо..
— Скажите, а у вас есть, где остановиться в Александрии? — спросил Исидор.
— Пока нет, — ответил Антипатр.
— Тогда вы должны остановиться у меня. Нет, я настаиваю! Мое жилье очень близко от библиотеки. Условия простые, но у вас будет своя комната. Это предложение является актом эгоизма с моей стороны, поскольку я очень хочу услышать каждую деталь о вашем путешествии к Семи Чудесам. А взамен я обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы добыть вам разрешение на посещение библиотеки.
— Великолепное предложение! — заявил Антипатр.
* * *
Какой еще город мог создать такое замечательное сооружение, как Фарос? Войдя в гавань, мы миновали несколько островов с прекрасными садами и зданиями; они были собственностью царя, продолжением великого царского дворца, занимавшего большую часть берега. Я никогда не видел такой красивой набережной; здания были многоэтажными и были украшены великолепным декором, широкими балконами и воздушными садами. На горизонте города мелькали элегантные башни, крыши храмов, заполненные статуями, и парящие обелиски. На значительном расстоянии над горизонтом возвышался храм, построенный на единственном огромном холме, и он казался таким же величественным, как и все, что мы встречали в наших путешествиях.
В ближайшие дни, и, как оказалось, месяцы, у меня будет достаточно времени исследовать каждый уголок Александрии. Из всех городов, которые я посетил в нашем путешествии, этот был самым впечатляющим. Александр Македонский выбрал это место; архитектор по имени Динократ спланировал город в виде сетки с широкими бульварами, обсаженными пальмами, и величественными перекрестками, украшенными фонтанами, статуями и обелисками. Храм на большом холме был храмом Сераписа, который сочетал в себе атрибуты греческого Зевса и египетского Осириса; для моих римских глаз его храм, как и большая часть Александрии, был одновременно знакомым и дико экзотическим. Я думал, что Мемфис, должно быть, перекресток мира с его пьянящим смешением языков и рас, но Александрия оказалась еще более интернациональной. Любой предмет, когда-либо созданный человеком, где бы то ни было на земле, можно найти на ее многочисленных рынках. Однажды в одной лавке я наткнулась на римский жезл авгура, теребиновую шкатулку из исчезнувшего Карфагена и платье из чистого шелка из далекой Серики.
Что еще более важно для Антипатра, в Александрии можно было найти копию каждой книги, которая когда-либо существовала. Библиотека Птолемеев считалась величайшей на земле благодаря агрессивной политике приобретения. На каждое судно, прибывавшее в гавань, являлись таможенники, которые требовали показать любую книгу, оказавшуюся на борту. Агенты проверяли каждую книгу по основному списку и, если ее еще не было в библиотеке, забирали этот том на хранение, отправляли на копирование и только потом возвращали владельцу.
Библиотека была лишь частью обширного царского ведомства под названием Музей, в котором прославлялись все дары муз человечеству. В этом обширном комплексе находились институты, посвященные изучению поэзии, музыки, философии, истории, астрономии, математики, инженерии, географии, медицины и анатомии. На протяжении веков здесь учились и преподавали некоторые из самых известных мыслителей в истории, такие как Архимед и Евклид. В Музее были собраны необыкновенные коллекции драгоценных камней, засушенных растений, архитектурных моделей, карт, оружия многих народов и мумифицированных животных. Была даже коллекция живых животных, собранных со всего мира. Иногда в тихую ночь из-за стены этого зоологического комплекса доносился рев зубров из Скифии, визг обезьян из Нубии или рев тигра из Индии
У меня самого не было возможности попасть в Музей или библиотеку, поскольку Исидор сумел добыть гостевой пропуск только для своего новообретенного друга Зотика из Зевгмы, получение другого пропуска для девятнадцатилетнего римлянина, не имеющего официальных дел в Александрии, было выше его сил. Итак, в те дни, когда Антипатр уходил с нашим хозяином, чтобы исчезнуть за воротами царской резиденции, я был предоставлен самому себе - не такое уж сложное занятие в таком огромном и завораживающем городе, как Александрия.
Моя первая задача каждый день заключалась в том, чтобы посетить нескольких профессиональных получателей писем, которые все были расположены близко друг к другу в районе недалеко от набережной, в надежде найти ответ моего отца на письмо, которое я отправил из Газы. День за днем я разочаровывался, пока, наконец, однажды утром один из получателей не достал свиток с биркой, на которой было написано: Гордиану Римскому от отца. Письмо пришло вместе с оплатой за его доставку, поэтому я смог забрать его, так как мой кошелек к этому времени уже опустел.
Я быстро прошел в гавань и сел на ступеньки, которые вели вниз, к воде. Перед Фаросом, который маячил передо мной через гавань, я осторожно развернул письмо. Когда я читал, я видел лицо моего отца и слышал его голос:
«Любимый сын,
Ничто так не радовало меня в последние месяцы, как твое письмо, отправленное из… неужели действительно существует такое место под названием Газа? Должен признаться, я никогда о нем не слышал. И все же мой сын побывал и в Вавилоне, и в Эфесе, и в Олимпии, и во многих других местах. Новости о ваших путешествиях наполняют меня удивлением и радостью, а также немалой долей зависти.
Боюсь, новости из Рима не такие радостные. Италику раздирает война между Римом и его старейшими и ближайшими союзниками. Подвластные города Италики требуют большей доли имперских благ. Сенат называет это восстанием. В результате огонь, кровопролитие и голод.
Но обо мне не волнуйся. Я в полной безопасности, пока остаюсь в Риме. Но в сельской местности царит хаос, и в результате город страдает от нехватки продовольствия и неопределенности, а путешествия по Италики затруднены. Короче говоря, это не место для тебя, пока ты в безопасности остаешься в Египте. Я договорился о том, чтобы некоторая сумма была переведена тебе на счет банкира в Александрии. Это немного, но, если ты будешь бережлив, этого теье может хватить на несколько месяцев до тех пор, пока ты не сможешь безопасно вернуться в Рим. В приложении к этому письму ты найдешь инструкции о том, как получить деньги.
В своем письме ты упоминаешь, что Антипатр здоров. Какой он замечательный человек! Какой другой мужчина его лет отважился бы на такое путешествие? Я надеюсь, что вам удалось посетить Великую пирамиду, и что он поднялся до самой вершины, и что он сейчас с тобой в Александрии, все еще в добром здравии.
Напиши мне, когда получишь это письмо (и деньги), и дай мне знать, что все хорошо.»
Я отложил письмо, охваченный тоской по дому. Вид Фароса над водой вдруг стал странным и нереальным, как будто я никогда не видел его раньше. На какое-то время я почувствовал себя потерянным и сбитым с толку. Затем во мне поднялись другие чувства - пьянящее чувство свободы и трепет волнения. Раньше Александрия казалась мне просто остановкой на пути домой; теперь, на время, она должна была стать моим домом. Я моргнул, и вдруг Фарос снова показался мне до боли знакомым, гордой достопримечательностью города, где я был не просто приезжим туристом, а жителем Александрии - величайшего мегаполиса на земле.
* * *
В тот вечер, как это повелось с момента нашего приезда, мы с Антипатром пообедали с нашим хозяином. У Исидора была только одна рабыня, которая выполняла обязанности повара и официанта. Пока женщина разливала вино и подавала тушеную тилапию, каждый из нас рассказывал о своем прошедшем дне.
Я охотно сообщил свою новость первым и прочитал вслух письмо от отца. Это привело к некоторому обсуждению беспорядков в Италике. Благодаря своему положению в Библиотеке Исидор был посвящен в более достоверную информацию, чем распространители слухов на рынках, но, тем не менее, его понимание ситуации было довольно туманным. — Никто еще не может предугадать исход такой разрушительной войны, — сказал он. Затем, увидев огорчение на моем лице, он заверил меня, что сам Рим наверняка будет избавлен от разрушений, которым подверглись несколько подвластных ему городов - предположение, которое вызвало в моей голове образы, только усилившие мое беспокойство.
Хозяин быстро перевел тему на деньги, которые мой отец прислал мне, и объяснил, что лучше всего оставить их на попечение банкира, который их получил, и снимать драхмы только по мере необходимости. — Тебе также следует сдать банкиру на хранение любые важные документы — например, это письмо от твоего отца.
— Кстати о письме, — сказал Антипатр, — ты должен немедленно ответить своему отцу. Передай ему мою благодарность за то, что он поинтересовался моим самочувствием, и обязательно сообщите ему, что я действительно взобрался на вершину Великой Пирамиды. — Он сделал глоток вина. — А ты, Исидор, как прошел твой день?
Наш хозяин вздохнул: — Утомительно. Когда мы с тобой разошлись после прибытия в библиотеку этим утром, я потратил несколько часов, собирая по кусочкам некоторые фрагменты папирусов, которые я привез из своего путешествия вверх по Нилу, только для того, чтобы обнаружить, что документ не содержал ничего более интересного, чем опись нескольких волов, вовлеченных в судебный процесс о банкротстве. Когда я спросил своего начальника в библиотеке, нельзя ли мне поручить более интересную работу, мы сильно поспорили. Некоторые воображают, что Библиотека и Музей - это своего рода первозданная Аркадия, где мы, ученые, ведем жизнь, полную возвышенного созерцания, но, боюсь, мои коллеги могут быть довольно порочными и мелочными. Как Тимон Скептик описывал александрийских ученых своего времени? «Писцы папирусов, бесконечно ссорятся в своей птичьей клетке с музами!» Увы, друг мой Зотик, я надеюсь, что твой день был более продуктивным
Антипатр улыбнулся: — Так оно и есть. — Он сжал кончики пальцев и поднял подбородок. — Думаю, я готов рассказать вам о своей теории о происхождении списка семи чудес.
— Действительно? — сказал Исидор. — Расскажите нам, пожалуйста.
— Очень хорошо. Несмотря на то, что в моем исследовании остаются некоторые пробелы и несколько небольших противоречий, которые еще предстоит разрешить, мне кажется, не кто иной, как Александр Македонский сам издал указ о том, что нужно создать список Семи Чудес — и этот список был разработан первым поколением ученых, собравшихся здесь, в Александрии, при первом царе Птолемее.
— Как александрийцу эта идея мне нравится мне. Но как вы пришли к такому выводу?
— Первое подозрение пришло ко мне незадолго до того, как мы покинули Рим, когда я обдумывал возможные маршруты нашего путешествия к Семи Чудесам Света. Изучая карты и отмечая местонахождение каждого чуда, я сначала был поражен их обширным и разрозненным расположением, но потом понял, что их объединяет: все семь находятся в пределах империи, завоеванной Александром. В самом деле, если бы кто-то провел линию, соединяющую и опоясывающую их, то получился бы настоящий контур империи Александра, включающий Грецию, Азию, Персию и Египет. Это был мир Александра, состоящий из множества наций, рас и языков - и это были его величайшие достижения. Мне пришла в голову мысль, что список Семи Чудес Света, возможно, был детищем самого Александра, который видел в нем объединяющий принцип: «Никогда не ступать за пределы моей империи», я представил, как он говорит: «Можно увидеть величайшие сооружения, когда-либо созданные человечеством, построенные разными народами в разное время, в честь разных богов, но все они собраны вместе силой моей воли в единстве моих владений».
— А сам Александр посетил все эти Чудеса? — спросил я.
— Отличный вопрос, Гордиан. Совершенно очевидно, что он посетил Храм Артемиды, когда освобождал Эфес, и видел Мавзолей, когда захватывал Галикарнас; а в Вавилоне он, должно быть, видел остатки Висячих садов и Стен, которые в его времена, возможно, были более прочными, чем в наши. Он отказался участвовать в Играх в Олимпии, но он наверняка видел статую в Храме Зевса. А после того, как он завоевал Египет, он, должно быть, смотрел на его самый известный памятник - Великую пирамиду. Таким образом, список Семи Чудес также мог послужить своего рода памяткой свидетельств о его собственных путешествиях.
— Но вы упустили одно из Чудес, — сказал я.
— Ах, да, Колосс Родосский, который был закончен только через тридцать лет после смерти Александра. Очевидно, Александр никогда его не видел, но это приводит к следующему тезису моей теории: Александр не сам составлял окончательный список, а поручил его кому-то другому. Возможно, это был его близкий друг, историк Аристобул, или Каллисфен, племянник Аристотеля, или, как я предполагаю, его товарищ Птолемей, впоследствии ставший царем Египта и лично заинтересованный в сохранении мистического ореола Александра и наследии его мировой империи. Именно Птолемей имел в своем распоряжении все ресурсы библиотеки и ее ученых, и именно в библиотеке, я полагаю, был создан самый первый список Семи чудес. Я считаю, что он был значительнее, чем просто список, и включал в себя подробную историю и описание каждого чуда. Эти труды еще могут быть обнаружена в архивах с добавлением к ним имени ее автора или авторов. На момент написания этого сборника Колосс был совершенно новым монументом, , о котором все говорили, и поэтому он был включен в список наиболее почитаемых Чудес, чтобы продемонстрировать, что человечество все еще прогрессирует и способно создавать новые чудеса
— Я думаю, что Фарос, более достоин почитания, чем Колосс, — произнес я. — Почему ученые Птолемея вместо него не включили его в список?
— Потому что список был составлен до завершения строительства Фароса, — объяснил Антипатр. — Маяк все еще строился, когда составлялся список, и даже ученые, стремящиеся польстить царю Птолемею, не смогли бы оправдать сравнение недостроенного здания с Храмом Артемиды или Великой пирамидой.
— Но теперь Фарос стоит уже почти двести лет, — сказал я, — а чудеса Вавилона лежат в руинах. Возможно, Висячие сады или стены Вавилона следует убрать из списка, а на их место поставить Фарос.
Исидор рассмеялся. — Какой ты дерзкий молодой человек, Гордиан, раз выдвигаешь такую идею.
— Вам это не нравится?
— Мне это нравится, но боюсь, что мои коллеги по птичьей клетке Муз настолько привыкли выковыривать одни и те же старые вещи, что ни один из них не осмелится поддержать такое новшество. Боюсь, они не воспримут и теорию Зотика, если только он не представит первоначальный список. Так что пока это открытие ускользает от вас?
Антипатр кивнул: — Я нашел ряд цитат, которые относятся не к самому документу, но ссылающегося на него. И скоро, очень скоро, я уверен, что заполучу его в свои руки. Вероятно, он гниет в стопке не внесенных в каталог папирусов или случайно завернут в другой свиток, который не имеет ничего общего с Семью Чудесами.
— Книги в библиотеке не всегда можно найти сразу. Возможно, ты поставил перед собой задачу на многие месяцы, мой друг Зотик.
— Тогда я должен молить Зевса-Спасителя, чтобы он продлил дни моей жизни еще на столько же, — сказал Антипатр.
— Я также помолюсь об этом, — сказал Исидор.
— И я тоже! — воскликнул я, и чуть не всплакнул. Я так привык к обществу Антипатра, что даже не мыслил, чтобы с ним что-нибудь случилось или чтобы я остался один без него в огромном, многолюдном городе, основанном Александром.
* * *
Той ночью, то ли из-за письма моего отца, то ли из-за чего-то неприятного в рыбной похлебке, меня мучили ужасные сны. Все смешалось в сплошной сумятицей крики и кровопролития. Мой отец каким-то образом фигурировал в этих кошмарах, а сам Рим был охвачен пожаром. Фарос оказался на вершине Капитолийского холма, словно каменный палец, взмывавший на немыслимую высоту, откуда он посылал свет маяк не морякам на море, а врагам Рима, направляя их со всей Италики к городу, который они стремились. Разрушить.
Я ворочался и изо всех сил пытаясь очнуться от этих кошмаров. Как человек, погруженный в глубокую воду, но способный видеть бледный дневной свет, постепенно, порывисто я приходил в сознание. Наконец, на рассвете я открыл глаза. Обмотанная вокруг меня простыня была вся мокрая от пота.
Я услышал знакомые голоса из соседней комнаты: Антипатр и наш хозяин дружелюбно болтали, готовясь отправиться в библиотеку на весь день. Их разговор был приглушенным, и слова были неразборчивы, пока один из них не открыл дверь, и Исидор, немного громче, сказал: — И не забудь сегодня утром захватить свой новый стилус, Антипатр!
Через мгновение дверь захлопнулась, и наступила тишина.
Я снова закрыл глаза и лежал неподвижно, измученный своими кошмарами. Я почти заснул, когда меня вдруг осенило и я резко выпрямился. Не ослышался ли я, или мне это только приснилось?
Не «Зотик», а «Антипатр»!
Исидор назвал его настоящим именем.
Что это значит?
* * *
В тот день, прогуливаясь по Александрии, у меня должно было быть хорошее настроение, потому что я больше не испытывал нужду в деньгах, у меня теперь было при себе немного монет, благодаря моему отцу. Имея столько денег, в Александрии было чем заняться.
Вместо этого я обнаружил, что хожу кругами. Утреннее высказывание Исидора продолжало эхом отдаваться в моей голове, дразня меня.
«Всему этому было совершенно невинное объяснение, —сказал я себе. —Антипатр стал доверять Исидору и поэтому раскрыл ему свою истинную личность. Это был выбор Антипатра, и какое мне до этого дело. Но почему же тогда Исидор продолжал называть его за обедом Зотиком? Потому что рядом была рабыня была. Да, скорее всего, так оно и было! Женщина, подававшая обед, не должна была знать, кто такой Антипатр. Но почему тогда Антипатр не сообщил мне о своем решении открыться нашему хозяину? Ах, ну, он был стариком и просто забыл.»
Но даже когда эта мысль пришла мне в голову, я знал, что это ложь. У Антипатра был по-прежнему острый ум, и он никогда ничего не делал без определенной цели. Между ним и нашим хозяином существовали какие-то отношения, и меня держали в неведении об этом. Почему?
Я оказался в районе Ракотис, самой старой части города. Ракотис был поселением времен Гомера; его узкие извилистые улочки предшествовали сетке улиц, заложенной в новом городе Александра. Своими ветхими многоквартирными домами, игорными притонами и захудалыми тавернами Ракотис напомнил мне Субуру в Риме.
Проезжая через особенно безвкусную часть Ракотиса, я миновал здание, которое явно было борделем, если судить по поведению женщин, которые стояли у окон верхнего этажа, выставляя напоказ свои обнаженные груди и выглядя скучающими. Из парадной двери вышел мужчина. Он посмотрел туда-сюда по сторонам, но не обратил на меня внимания.
Меня пронзила молния узнавания, за которой последовала дрожь сомнения. Мог ли этот человек быть тем, за кого я его принял?
Он был дородным блондином с аккуратно подстриженной бородой, и его одежда была греческой. В таком перенаселенном мегаполисе, как Александрия, было бесчисленное множество экземпляров, почти в точности похожих на него — и все же, что-то в высокомерном наклоне его головы и свирепой манере держаться, когда он повернулся и быстро ушел, сжимая кулаки, убедило меня, что он не кто иной, как убийца из Олимпии
Он был дородным и светловолосым, с аккуратно подстриженной бородкой и в греческой одежде. В таком многолюдном мегаполисе, как Александрия, было бесчисленное множество подобных ему людей, и все же что-то в высокомерном наклоне его головы и свирепой манере держаться, когда он повернулся и быстро пошел прочь, сжимая кулаки, убедило меня, что это был не кто иной, как убийца из Олимпии.
Я мгновенно вспомнил о нем все: стоя позади меня у храма Зевса, он громко высказывал антиримские настроения; позже той же ночью я подслушал, как он разговаривал с неизвестным заговорщиком, агентом Митридата, в палатке нашего хозяина; на следующий день он с помощью змеи, убил циника, Симмия Сидонского, а затем, в последовавшей суматохе, растворился в воздухе, и его больше никто не видел… до сих пор.
В Александрии была поговорка: «Побудь здесь достаточно долго, и каждый путник в мире перейдет тебе дорогу.» Видимо, это было правдой.
Я ускорила шаг, чтобы не отставать от него. Держась, как я надеялась, на безопасном расстоянии, я последовала за убийцей.
Очевидно, ему нужно было нанести несколько визитов, потому что я неоднократно видел, как он исчезал в многоквартирном доме или частном жилище, ненадолго задерживался, а затем появлялся снова, всегда останавливаясь, чтобы подозрительно оглядеть улицу, прежде чем продолжить путь. Мне пришлось призвать на помощь все навыки, которым научил меня отец, чтобы незаметно следовать за ним.
В конце концов, его маршрут привел меня с ним к набережной и к пристани, которая, по-видимому, была отправной точкой для рабочих, прибывающих с Фароса и направляющихся на него; так я предположил по специальной одежде - плотно облегающей шапочке и темно-зеленой тунике, которая была на пассажирах, сходивших с парома, который только что причалил к пристани. У них был усталый вид рабочих, только что закончивших тяжелую смену, в отличие от более энергичного поведения одетых таким же образом сменивших их пассажиров, которые прошаркали вперед, чтобы занять свои места на пароме.
У входа на пристань стоял пост охраны, но солдат, который должен был дежурить на нем, стоял поодаль, повернувшись спиной, и разговаривал с проходившей мимо хорошенькой девушкой. Убийца прошел мимо него и вышел на пристань. Я быстро последовал за ним.
Он прошел через узкий дверной проем и оказался в длинном низком здании. После некоторого колебания я отправился за ним. Внутри все было чем-то завалено и темно, так как свет исходил только из нескольких высоких окон. Когда мои глаза привыкли, я увидел вокруг себя различный морской инвентарь — мотки веревок, куски досок, заплаты для парусов и тому подобное. Там же лежала куча выброшенной рабочей одежды; возможно, ее нужно было починить.
Внезапно совсем рядом я услышал, как разговаривает убийца, и от звука его голоса, давно мною не слышанного, но не забытого, у меня похолодела кровь. Его голос приблизился. Сердце бешено заколотилось в груди. Я присел на корточки и спрятался, насколько мог, за стопкой свернутых канатов. Он прошел прямо передо мной и остановился всего в нескольких шагах. Поверх канатов я видел его лицо. Если бы он потрудился посмотреть в мою сторону, то, возможно, тоже увидел бы меня среди теней.
— Наши ряды развратились и должны быть очищены, — говорил он. — Подобно сорнякам среди ячменя, неверных нужно вырывать с корнем!
Сопровождавший его мужчина был очень высоким и с узким лицом. Он был одет в те же цвета, что и работники маяка, но его длинное зеленое одеяние было элегантно расшито изображениями тритонов с раковинами в руках. На нем была высокая шляпа в форме контура Фароса и церемониальная цепь, подчеркивающая его власть.
— Да, Никанор, согласен, — произнес человек, — всех предателей надо уничтожать без пощады. Но причина, по которой я попросил тебя прийти сегодня, заключалась в том, чтобы ты рассказал мне, какие успехи были достигнуты в кодировании сообщений, разработанной нашими друзьями в библиотеке. Их работа состоит в том, чтобы определить все возможные непредвиденные обстоятельства, военные и иные, а моя работа - выяснить, как зеркала и звуковые трубы могут быть использованы для передачи секретных сигналов между нами. Но я не могу приступить к проработке деталей, пока ты не предоставишь мне список безопасных мест в городе, на которые должны быть направлены такие сигналы.
— Возможно ли, Анубион, направить с Фароса луч света на любой дом в городе?
— Да, но при условии, что между этим домом и любым из зеркал, расположенных на Фаросе, есть четкая линия обзора. Но механика этого довольно сложна, и ее нужно проработать и протестировать заранее. Вот почему мне нужен список как можно скорее…
— Да, да, Анубион, ты получишь список, — сказал Никанор. — Но мне интересно — могут ли зеркала быть направлены и на царский дворец?
— Конечно, могут! Довольно часто мы так и делаем; именно так царь Птолемей и его агенты обмениваются сообщениями друг с другом. Сообщение в коде передается с зеркала в одной части дворца на Фарос, а затем такое же сообщение отправляется с Фароса обратно в другую часть дворца. Таким образом, агенты короля, даже если они находятся далеко друг от друга в королевском комплексе, могут общаться почти мгновенно и тайно, пока используемые ими коды остаются безопасными.
— Замечательно! Неудивительно, что царь Птолемей всегда на шаг впереди своих врагов. Но теперь, когда ты отвечаешь за маяк, эту систему может использовать и Митридат.
Митридат! Как часто я слышал имя понтийского царя, произносимое в течение нашего долгого путешествия? Оказалось, что его влияние распространилось и сюда.
— Говори тише! — сказал Анубион. — Большинство рабочих не поняли бы, о чем мы говорим, даже если бы мы говорили прямо им в уши, но, если бы кто-то из них подслушал нас, мне все равно пришлось бы его казнить. Я считаю себя полностью преданным царю Птолемею, но Птолемей беспомощен против римлян, и, если римлян не остановить, однажды они поглотят Египет вместе с остальным миром. Наша единственная надежда остановить римлян - это Митридат. И пока я отвечаю за Фарос, даже если мне придется делать это тайно, я буду использовать его силу, чтобы…
— Значит, ты можешь заглянуть прямо в личные покои царя Птолемея? — перебил его Никанор.
Анубион наморщил лоб: — Что ты имеешь ввиду?
— Я про зеркала... Я знаю, они излучают свет на очень большое расстояние. Но ты также можешь использовать их, чтобы увидеть, что творится на большом расстоянии, не так ли?
Анубион усмехнулся: — Откуда у тебя такая идея, от наших друзей из библиотеки? Да, я знаю, что некоторые ученые, специалисты по свойствам оптики и света, считают, что такой дальновидный прибор можно было бы создать с помощью зеркал. Но на Фаросе такие устройства пока не установлены.
— Но я слышал другое. Через них можно не только видеть на большие расстояния, но и с самой вершины башни, используя мощнейшие зеркала, можно даже заглянуть в мысли людей!
Анубион расправил плечи: — Теперь ты говоришь уже не о науке, друг мой, а о магии, и это вздор!
Никанор лукаво посмотрел на него: — О, я понимаю… ты не можешь пока говорить о таких вещах, по крайней мере, со мной. Но достаточно скоро ты увидишь, что мне можно доверять, и поделиться всеми секретами Фароса. И вместе с тобой мы воспользуемся ими, чтобы уничтожить предателей среди нас, всех тех, кто утверждает, что верен Митридату, но таковым не является. Они умрут, как собаки!
Анубион приподнял бровь и издал уклончивое ворчание: — Когда ты встречаешься со своим человеком из библиотеки?
— Сегодня, как только разойдемся.
— Очень хорошо. Скажите ему, что мне как можно скорее нужен список мест в городе, и список сигналов и кодов, которые он предлагает использовать. Ты понял?
— Конечно, понял. Я не так глуп, как ты думаешь!
Анубион поджал губы: — Да, скажи еще нашему другу из библиотеки, что нам с ним не мешало бы встретиться лицом к лицу.
— Ему это не понравится. Он говорит, что вам следует держаться подальше друг от друга, чтобы избежать подозрений.
— Тем не менее, ему следует лично взглянуть на Фарос. Он может сказать, что его исторические исследования требуют кое-каких выяснений, и я был достаточно великодушен, чтобы предложить ему посетить это место. Передай ему это в качестве пропуска. — И он достал керамический жетон с печатью.
— Он должен прийти один?
— Он может привести с собой своего нового коллегу, если захочет. Скажи им, чтобы пришли сюда, на пристань, через час после восхода солнца. А теперь иди.
Никанор повернулся, чтобы уйти, но оглянулся через плечо; — Рим, это болезнь, — прошептал он.
По-видимому, это был своего рода пароль, ибо Анубион ответил, не задумываясь: — А Митридат, лекарство!
Затем они оба разошлись и направились в разные стороны.
Их последние слова эхом отдавались в моих ушах. Моя кровь похолодела.
Прежде чем я смог двинуться с места, несколько рабочих вошли в хранилище, и мне пришлось спрятаться. Как только рабочие двинулись дальше, я улизнул и поспешил мимо поста охраны, где охранника все еще отсутствовал. Я оглядел набережную, но Никанора нигде не было видно.
Он сказал, что идет встретится с кем-то из библиотеки. Я направился в том направлении, подумав, что смогу снова его заметить, но дошел до входа в библиотеку, так его и не увидев.
Моя голова шла кругом, когда я брел по улице. Что бы Антипатр подумал о моей истории? Поверит ли он мне или посмеется над мыслью, что я видел убийцу из Олимпии столько месяцев спустя и за столько сотен миль оттуда? А как насчет фантастических представлений этого человека о Фаросе и магической силе его зеркал? Анубион отказался что-либо рассказывать, но, по его собственному признанию, он был мастером обмана и секретности. Пространство между двумя зданиями внезапно открыло мне вид на Фарос, и я почувствовал дрожь, задавшись вопросом, наблюдает ли за мной немигающий глаз его маяка.
Блуждая бесцельно, на полпути между библиотекой и домом Исидора, я миновал таверну. В такой теплый день все двери и ставни были открыты. Я случайно заглянул внутрь и в дальнем темном углу увидел Исидора. Он сидел лицом к улице, внимательно слушая человека, сидевшего ко мне спиной. Мне так не терпелось поговорить с кем-нибудь о том, что я видел и слышал, что я чуть не вошел в таверну, чтобы присоединиться к ним. Затем человек сидевший с Исидором немного повернул голову в сторону.
Это был Никанор.
* * *
В тот вечер за ужином Антипатр спросил, не заболел ли я. Я сказал ему, что со мной все в порядке.
— Тогда перестань ерзать. Можно подумать, что ты сидишь на игле. И ты почти не поел гранатового салата. Ты никогда не терял аппетит, Гордиан.
Я пожал плечами.
— Ты даже не попробовал превосходного вина, которым сегодня угостил нас Исидор. Он привез его аж с Хиоса.
Я снова пожал плечами. Я намеренно избегал вина. Я хотел сохранить самообладание.
— Оставь юношу в покое, друг мой Зотик, — произнес Исидор. То что он назвал моего учителя вымышленным именем заставило меня заскрежетать зубами. — Нам больше достанется.
Они оба рассмеялись и чокнулись серебряными кубками.
Я извинился и направился в свою комнату.
— Приятных снов, Гордиан, — крикнул мне вслед Антипатр. — Утром у меня для тебя должен быть сюрприз.
Когда я вошел в свою комнату, я услышал шепот Исидора: — Как ты думаешь, он заболел?
— Томится от любви, скорее всего. Должно быть, какая-нибудь красавица привлекла его внимание и испортила аппетит. Ах, как хорошо снова бы побывать в его возрасте. Мне вспомнился стих …
Вместо того, чтобы слушать декламацию его стихов, я закрыл дверь, упал в постель и накрыл голову подушками. Прошло некоторое время. В голове образовалась тупая, ноющая пустота. Я отбросил подушки в сторону, вернулся к двери и тихо приоткрыл ее. Антипатр и Исидор все еще разговаривали, так тихо, что я едва мог их слышать.
— Никанор стал обузой, — сказал Антипатр. — Я же рассказал тебе, что он сделал в Олимпии, убив этого жалкого циника. Я знал беднягу Симмия, когда мы были мальчишками в Сидоне, но мы не виделись пятьдесят лет, и он наверняка был агентом Рима не больше, чем я! Но Никанор посчитал, что Симмий узнал нас и разоблачит, поэтому по собственной инициативе он и убил Симмия, не задумываясь о том, что может произойти, если его поймают и выяснится его связь с Митридатом. Меня могли разоблачить вместе с ним, положив конец моей полезной деятельности, хотя я едва начал. Никанор всегда был безрассудным. Теперь ему повсюду мерещатся шпионы и лазутчики. Я думаю, он сошел с ума.
У меня на загривке волосы встали дыбом. Сомнений быть не могло: Антипатр был агентом Митридата. У меня не было времени подумать, потому что заговорил Исидор, и я должен был подслушать.
— Ты можешь сомневаться в суждениях Никанора, но не в его лояльности, — говорил он. — Никто не приносил таких жертв, не преодолевал огромных расстояний и не шел на подобный риск ради общего дела, больше чем Никанор — даже ты, Антипатр.
— Ты не слушаешь меня, Исидор. Я сомневаюсь не в его суждениях, а в его здравомыслии. Он говорит такие вещи, которые не имеют смысла. Что он сказал тебе сегодня о Фаросе? Что-то насчет использования зеркал, чтобы заглянуть в царский дворец и прочитать мысли царя Птолемея?
— У него действительно странные представления…
— Он сумасшедший, Исидор. Он всегда был немного сумасшедшим, но теперь он стал еще больше — до такой степени, что представляет опасность для всех нас.
Исидор вздохнул: — К сожалению, он мой единственный надежный посредник для связи с Анубионом на Фаросе. Ты сам сказал, в тот же день, когда прибыл сюда, что создание системы сигналов с использованием Фароса должно быть нашим наивысшим приоритетом. Когда между Римом и Митридатом разразится война, что, если римляне вторгнутся в Египет? Наша способность общаться тайно будет жизненно необходима.
— Римляне никогда не займут Александрию, — сказал Антипатр.
— Возможно нет. Но даже если Египет останется в стороне от войны, Александрия будет кишеть шпионами. Римляне - дети, когда дело доходит до секретных операций. Митридат - мастер в таких вещах, и это может быть его самым большим преимуществом. Наша способность использовать Фарос для тайного общения может повлиять на победу или поражение.
— Не будем увлекаться, старый друг, — ты начинаешь говорить так же грандиозно, как Никанор.
Исидор тихо рассмеялся: — Всю свою жизнь я был не более чем писакой в клетке Муз. Должен признаться, мысль о том, что я могу еще что-то сделать, чтобы изменить мир, немного опьяняет.
— Скорее, как это прекрасное вино. Не допить ли нам его?
— Нет, я уже слишком много выпил. Я иду спать. У нас впереди напряженный день. Ты по-прежнему настроен взять с собой Гордиана?
— Если он узнает, что я был на Фаросе без него, я затрудняюсь объяснить, почему не взял его с собой. Не волнуйся, я прослежу, чтобы он не путался под ногами, пока ты будешь совещаться с Анубионом. Гордиан молод и его легко отвлечь.
— Ты уверены, что он ничего не подозревает о твоей миссии?
— Ничего. Как Гордиан неоднократно демонстрировал во время наших путешествий, он довольно умен в некоторых отношениях, но ужасно наивен в других. Он умен, но еще не циничен. Он по-мальчишески верит в своего старого наставника; на самом деле это довольно трогательно. Он никогда не спрашивал меня о причинах моего путешествия инкогнито, и я совершенно уверен, что он и понятия не имеет о моей деятельности в каждом городе, который мы посетили - изучении местных настроений, поиске и беседах с теми, кто мог бы быть полезен нашему делу, составлении списка тех, кто представляет для нас опасность.
— Даже в Вавилоне?
— Особенно там! Парфяне с подозрением относятся и к Риму, и к Митридату, но, когда придет время, их нужно убедить встать на нашу сторону. Антипатр вздохнул. — Ну что ж, если больше не будет вина, тогда я тоже иду спать.
Когда они поднялись и направились к своим комнатам, я услышал шепот Исидора: — Рим, это болезнь.
Антипатр прошептал в ответ: — А Митридат, лекарство!
Я молча закрыл дверь и вернулся в свою кровать.
Моя голова была так наполнена болезненными мыслями, что я думал, что она вот-вот взорвется. С самого начала нашего путешествия Антипатр обманывал меня. Каким же я был дураком, не разглядев его насквозь!
Возможно, я не хотел видеть правду.
В Олимпии, в ночь перед убийством Симмия Циника, я подслушал разговор двух мужчин в шатре нашего хозяина. Одним из них был Никанор. Другой говорил таким тихим голосом, что я не мог разобрать, что он сказал, не говоря уже о том, чтобы узнать его голос. Теперь я знал, что этим человеком был Антипатр, и оба они были агентами Митридата.
Оглядываясь назад, я вспомнил все те времена во всех городах, когда Антипатр якобы оставался в своей комнате, пока я уходил куда-то на целый день… или говорил, что встречается с коллегами-учеными, чтобы поговорить о поэзии (зная, что нет ничего более вероятного, чем поразить меня)… или пошел в какой-то храм без меня, так как я уже посещал это место и не хотел идти туда снова. Сколько раз его фактической целью были встречи с сообщниками для подготовки восстания Митридата и разорения Рима?
Какие планы он вынашивал с Евтропием в Эфесе, и с Посидонием на Родосе, и со всеми остальными, с кем он, должно быть, встречался во время всех наших остановок в Афинах, на Делосе, Лесбосе и в других местах?
В Галикарнасе, в течение всех тех блаженных часов, которые я провел с Битто, я предполагал, что Антипатр погружается в тома ее библиотеки, хотя на самом деле он, должно быть, вел яростную переписку со своими контактерами по всему греческому миру. Я был в неведении. Как Антипатр только что описал меня? — «Молод и его легко отвлечь».
Они с Исидором были давними друзьями - это стало ясно из их разговора, - но из-за меня они притворились незнакомцами на корабле, который доставил нас в Александрию. Сколько раз подобные шарады разыгрывались прямо у меня на глазах? И теперь, каждый день, когда они вдвоем отправлялись в библиотеку, предположительно, чтобы заняться научными исследованиями среди пыльных свитков, они разрабатывали код, который можно было использовать для отправки секретных сигналов с Фароса.
Внезапная мысль пробрала меня до костей: какова была во всем этом роль моего отца? Он, несомненно, способствовал инсценировке смерти Антипатра и его исчезновению из Рима. Сделал ли он это, зная о миссии Антипатра? Был ли он тоже агентом Митридата и, следовательно, предателем Рима? Намеренно ли он держал меня в неведении, обманывая точно так же, как это делал Антипатр?
Почти столь же тревожной была и другая возможность: что Антипатр одурачил его так же, как и меня. Что можно было в таком случае сказать о мудрости моего отца, так называемого Искателя?
Мне захотелось разбудить Антипатра и потребовать правды. Я встал с кровати, вышел из комнаты и подошел к его двери. Я долго стоял в темноте, но не мог заставить себя постучать. Я еще не был готов противостоять ему. Затем я вернулся в свою кровать. «Выждать время было бы разумнее», -сказал я сам себе.
Могло бы все сложиться иначе, если бы я последовал своему первому порыву?
Я думал, что никогда не засну, но вскоре Сомнус положил на меня руку, и Морфей наполнил мою голову ужасными снами. Кругом был шум, хаос и ужас. Мой отец и Антипатр находились в эпицентре кровавого бунта. Скрывавшийся на окраине безумный Никанор внезапно бросился вперед и запустил в воздух шипящую змею. Затем массивный каменный палец вырвался из земли и взмыл ввысь, белым шпилем среди огненной тьмы. Маяк на вершине был невероятно ярким. Луч света обжег мои глаза и прожег мой мозг, обнажив мои глубочайшие страхи и лишив меня всех секретов.
* * *
На следующее утро, за завтраком, я попытался выглядеть приятно удивленным, когда Антипатр сделал свое заявление. Вместо этого я, должно быть, выглядел ошеломленным. Из меня никогда не получился бы хороший шпион.
— Гордиан, я начинаю думать, что ты не здоров, — сказал Антипатр. — Разве ты меня не слышал? Исидор устроил нам обоим сегодня поездку на Фарос. Это достаточно редкая возможность. Знаешь, маяк открыт не для всех. Мы увидим его изнутри и снаружи и поднимемся на самый верх, если наши ноги выдержат.
— Замечательно, — удалось мне выдавить из себя.
Антипатр нахмурился и покачал головой из-за моего необъяснимого отсутствия энтузиазма: — Не сиди так, разинув рот. Ешь свой завтрак и готовься к выходу.
Мы направились к пристани, где паром перевозил рабочих на Фарос. В то утро дежурил другой, более внимательный охранник; он потребовал показать наш пропуск, который Исидор должным образом предъявил. Нас проводили в начало очереди и разрешили сесть на следующую лодку.
Даже в моем мрачном, тревожном настроении поездка через гавань не могла не взбодрить меня. Воздух был прохладным и освежающим. Утреннее солнце поблескивало на воде. Храмы и обелиски царских островов на востоке были очерчены силуэтами, мерцающими огненными очертаниями, но впереди нас Фарос был освещен снизу доверху мягким желтым светом. Издалека он выглядел слишком изящным, чтобы быть созданным из камня - казалось, что он сделан из масла или козьего сыра. Но по мере того, как мы приближались, иллюзия мягкости исчезала, как будто само теплое солнце обжигало и закаляло массивные блоки, превращая их в камень с острыми краями.
— Фарос был построен особым видом каменной кладки, — сказал Исидор, как бы прочитав мои мысли, — нечто среднее между известняком и мрамором. Говорят, что он становится тверже, когда подвергается воздействию влажного морского воздуха. Фарос простоял почти двести лет, и эксперты говорят, что он может простоять еще и тысячу.
Когда мы приближались к Фаросу, я, несмотря на свое настроение, ощутил благоговение и волнение.
На выъоде, нас встретил охранник. Посмотрев на наш пропуск, он подвел нас к скамейке, затененной навесом из соломенного тростника. Повсюду были солдаты и одетые в зеленую одежду рабочие. Мы втроем выглядели среди них довольно заметно в наших обычных туниках.
После недолгого ожидания нас встретила внушительная фигура в зеленом одеянии и высоком головном уборе - Анубион, человек, с которым накануне разговаривал Никанор.
Он косо посмотрел на меня, а его приветствие Антипатру и Исидору было сухим и формальным; это шло мне на пользу, конечно. Я чувствовал себя нелепо, сделав вид, что я ничего не знаю об их заговоре и что у этих троих нет особых отношений .
Пока Анубион вел нас по длинному пандусу ко входу на Фарос, он рассказывал различные факты и цифры о маяке, как будто мы были обычными посетителями, получившими привилегию на экскурсию с проводником. Ситуация казалась мне все более нереальной. Сам Фарос был слишком гигантским и величественным, чтобы его можно было понять, и игры всех действующих лиц, включая меня, заставляли меня чувствовать себя странно отстраненным, но в то же время остро осознавать все происходящее.
Мы прошли через парадный вход из красного гранита в большую комнату с очень высоким потолком. Меня сразу поразил сильный запах этого места, смесь запахов, которых я никогда раньше не испытывал. Вскоре мне должны были показать источник этих запахов, но на данный момент я был озадачен.
Нам предоставили выбор: подниматься по внутренней лестнице или по внешней наклонной дорожке - пандусу; Антипатр предпочел более постепенный подъем по пандусу, и так мы поднимались, круг за кругом, мимо высоких окон, пропускавших яркий дневной свет, следуя за рабочими и вьючными животными, тащившими повозки, полные топлива.
— Мы используем различные виды топлива, чтобы поддерживать огонь, — объяснил Анубион. — Египет не благословлен лесами, но у нас есть небольшие деревья — акация и тамариск. Также используется древесный уголь и навоз животных, но самое яркое пламя дает жидкость, называемая нафтой. С нафтой Александра познакомили вавилоняне, в землях которых есть отверстия, из которых это замечательное вещество вытекает, как вода из источника. Ты когда-нибудь слышал о таком, Гордиан?
Я признался, что нет.
— Тогда, позволь мне показать вам.
Мы сошли с пандуса в одно из прилегающих складских помещений, которое было заставлено большими глиняными сосудами. Вынув пробку с одного из них, Анубион пригласил меня понюхать. Я сразу же отдернул голову, отшатнувшись от дурно пахнущих испарений.
— Вещество обладает высокой летучестью, что означает, что оно воспламенится еще до того, как пламя коснется его, будучи зажженным простым сиянием огня.
— Звучит опасно, — сказал Антипатр.
Анубион пожал плечами: — Время от времени кто-нибудь рабочих загорается, как пример для других рабочих, что они должны обращаются с этим веществом с особой осторожностью. Вода бесполезна, чтобы потушить нафту, если она загорится, поэтому мы держим под рукой тяжелые одеяла, которыми можно сбить пламя.
Мы вернулись на свой ярус. Теперь я понял, почему запах Фароса был таким своеобразным - запахи навоза животных и бензина смешивались с потом человеческого труда и соленым запахом моря.
Наконец, поднявшись по множеству пандусов, мы добрались до уровня яруса, где на каждом из четырех углов располагались тритоны, а между ними были установлены бронзовые сигнальные зеркала. Скульптуры и зеркала были такого масштаба, какого я и представить себе не мог. Без предупреждения один из тритонов издал своим рогом протяжный рев. Я заткнул уши, но шум по-прежнему был оглушительным. Какой бы механизм ни производил звук, он был скрыт от глаз.
Средства регулировки сигнальных зеркал были более наглядны. Я видел, что Антипатр и Исидор обратили особое внимание на эти металлические каркасы и приспособления, с помощью которых каждое зеркало можно было наклонять под разными углами, как вверх, так и вниз и из стороны в сторону.
Под нами рабочие и животные, поднимающиеся по длинному входному пандусу, выглядели очень маленькими. Гавань сияла утренним светом и была переполнена парусами. Город был похож на огромную замысловатую игрушку, созданную для развлечения богов.
Мы вошли в следующий ярус башни, который был отодвинута от нижней части и имел восьмиугольную форму. Лестницы вели вверх вдоль внешних стен, пронизанных высокими окнами. Центральная шахта была занята хитроумной подъемной системой, с помощью которой лебедки и шкивы поднимали платформу на самый верх башни; таким образом можно было перевозить тяжелые грузы топлива без необходимости его переноски людьми. Анубион предложил нам прокатиться на этом устройстве до самого верха.
Антипатр посмотрел вверх, затем побледнел и покачал головой.
— Но я настаиваю, — сказал Анубион. — Ты уже запыхался, добрый Зотик, и впереди еще много шагов. Это устройство не только сэкономит массу усилий, но и позволит тебе удивить слушателей, что ты поднимался наверх на фаросском лифте, а на это способны немногие.
Любопытство Антипатра взяло над ним верх, и вскоре мы вчетвером вошли в похожее на клетку сооружение и взлетели в воздух. Поездка была на удивление плавной, с гораздо меньшими колебаниями и рывками, чем я ожидал. Мы прошли мимо рабочих, которые тащились вверх по лестнице вокруг нас, и нас угостили мимолетными взглядами на Александрию и море через высокие окна, которые опускались под нами одно за другим. В самом конце поездки платформа так сильно вздрогнула, что я схватился за перила и быстро помолился, думая, что клетка вырвалась из механизма и вот-вот рухнет вниз. Но в конце концов мы остановились и добрались без происшествий.
Я был рад полученному опыту, но с облегчением вышел из клетки. Оставив на мгновение остальных позади, я поспешил мимо рабочих, поднимавшихся и спускавшихся по лестнице, и вышел наружу, на открытую площадку с восьмигранным ярусом. На несколько замечательных мгновений я был совершенно один. Надо мной возвышалась третья, цилиндрическая часть башни, короче первых двух ярусов, на которых располагался маяк. Взглянув под крутым углом вверх, за линию крыши, я смог разглядеть кусочек молнии, выпущенной огромной статуей Зевса, венчавшей Фарос.
Со всех сторон меня окружала поистине изумительная панорама. Среди моря крыш отчетливо виднелась сетка улиц Александрии, особенно там, где высокие пальмы тянулись вдоль широких проспектов, а обелиски отмечали основные перекрестки. Даже Храм Сераписа, самая высокая точка города, был намного ниже меня. В противоположном направлении я смотрел на бескрайнюю водную гладь, усеянную ближними и дальними кораблями. По обеим сторонам тянулись туманные береговые линии, где встречались песок и вода. На западе была только пустыня, а на востоке виднелась зеленая масса дельты Нила.
Здесь дул постоянный ветер, такой сильный, что Анубион, только что присоединившийся ко мне вместе с Антипатром и Исидором, обеими руками ухватился за свой головной убор, чтобы тот не слетел.
— А ты, о чем думаешь, юный римлянин? — спросил он.
— Вы живете в самом, безусловно, замечательном городе, который я когда-либо видел.
Он кивнул, довольный моим комментарием: — Я собираюсь показать Исидору огонь маяка и механизм круглого зеркала, расположенный над ним на самом верху башни. Сейчас особо не на что смотреть: пламя днём горит слабо, а зеркала повернуты наружу, чтобы отражать солнечный свет, а не огонь.
— А мне разрешите посмотреть?
— Конечно, через некоторое время. А пока останься здесь с Зотиком и наслаждайся видом. Боюсь, твой старый наставник еще недостаточно отдохнул, чтобы преодолеть последние несколько лестничных пролетов.
Скорее всего, это была уловка, с помощью которой смотритель маяка и библиотекарь могли поговорить наедине, вдали от любознательного, но легко отвлекаемого юного римлянина. Анубион и Исидор исчезли внутри цилиндрической башни. Я повернулся к Антипатру.
— Наш хозяин считает, что вы слишком устали, чтобы подняться еще на несколько ступенек, — сказал я, пытаясь смягчить нотки сарказма в своем голосе.
— Немного утомился. Но этот бодрящий морской бриз скоро оживит меня.
Я не мог больше молчать: — Учитель, — начал было я и собирался сказать дальше: — «зачем вы меня обманули?» — когда краем глаза увидел фигуру, одетую в зеленое, ненадолго шагнувшую на площадку, а затем исчезнувшую обратно в башне. Я только мельком увидел его лицо, но сразу понял, что это Никанор.
Что он делал на Фаросе? Почему он был одет как один из рабочих?
Я повернулся спиной к Антипатру и поспешил внутрь башни. Над собой, поднимаясь по лестнице, я увидел Никанора. Я последовал за ним.
С каждым шагом воздух становился теплее. Когда я преодолел последний лестничный пролет, я почувствовал порыв горячего воздуха, как из духовки. Сами стены здесь были горячими. Я поднялся на круглую галерею с каменными перилами и увидел под собой, в огромной чаше из почерневшего гранита, раскаленное добела пламя, которому никогда не давали погаснуть. Я отшатнулся от нарастающего жара, едва способный дышать. Если это был самый слабый огонь, то каким он был ночью, когда горел еще жарче и ярче?
Рабочие, работавшие с топливом и ухаживавшие за углями, были покрыты потом и только в набедренных повязках; их сброшенные зеленые туники были развешаны на колышках по всей галерее. Я поднял глаза и увидел круглую систему зеркал, прикрепленных к куполообразному потолку. За исключением упавшего Колосса, я никогда не видел таких больших кусков бронзы. Их отражающие поверхности были отвернуты от меня, но сами края, покрытые серебром, были слишком яркими, чтобы на них можно было смотреть. Казалось, я попал в другой мир, где все было огнем, камнем и металлом — огненную мастерскую Гефеста.
Анубион и Исидор стояли напротив меня, в дальнем конце галереи, их образы были размыты волнами горячего воздуха. Никанор только что присоединился к ним; они отпрянули, удивленные его внезапным появлением. Пока что никто из них меня не видел.
Я нашел способ спрятаться, схватив с вешалки ближайшую зеленую тунику, отступил на лестничную клетку и натянул ее поверх своей. К тунике прилагался лоскуток зеленой ткани; я повязал его вокруг головы и надел так, как это делают рабочие. Когда я снова появился на лестничной площадке, никто не обратил на меня внимания. Я оказался просто еще одним из похожих на муравь рабочих, которые обслуживали Фарос.
Анубион закричал на Никанора: — Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал?
Я мог бы ему сказать: «С такой слабой охраной на пристани и с таким количеством разбросанной одежды, валяющейся повсюду, Никанору вряд ли требовались навыки искусного шпиона, чтобы выдать себя за рабочего и сесть на паром».
Никанор проигнорировал вопросы и крикнул ему в ответ: — Я говорил тебе, что среди нас есть предатели, и только-что я видел, как ты общался с худшими из них, обращаясь со старым сидонцем, как с почетным гостем. Зачем ты устроил ему и его римскому ученику экскурсию по маяку!
— Ни слова больше, Никанор. Немедленно покинь Фарос. Мы встретимся на паромной пристани, и обсудим этот вопрос там.
— Кто ты такой, чтобы отдавать мне приказы, Анубион? Ты, не сделавший ничего полезного, грязный полуегипетский, полугреческий ублюдок? Насколько я знаю, ты еще и предатель; двойной агент - шпион римлян. Прошлой ночью я смотрел на Фарос и чувствовал, как ты в ответ смотришь на меня. Я не мог пошевелиться! Луч пронзил меня, как игла муху! Кто знает, какими ужасными силами ты владеешь с Фароса? Ты читаешь мысли людей, контролируешь их сознание, парализуешь их действия!
Несмотря на палящую жару, Анубион побледнел: — Да, он сумасшедший, Исидор. Совершенно сумасшедший!
Исидор уставился на Никанора широко раскрытыми глазами. С его безволосой головы цвета черного дерева капал пот.
Никанор отпрянул: — Теперь я вижу — вы все предатели. Вы все против меня! Ты заманил меня сюда против моей воли. Ты обманом заставил меня приехать на Фарос. Ты хочешь погубить меня здесь.
Исидор тяжело сглотнул: — Никанор, прекрати этот разговор. Выйдем на улицу, подышим прохладным воздухом, здраво посмотрим на вещи...
Но время разговоров прошло. Никанор сделал ход. Он оттолкнул Исидора в сторону, словно тот был из соломенным чучелом.
Такой человек, как Анубион, не привыкший защищаться не мог дать отпор нападению. Борьба была короткой, и наблюдать за ней было ужасно.
Каменные перила галереи доходили мне почти до пояса, достаточно высоко, чтобы никто случайно не упал в открытую печь. Но перила не стали препятствием для разъяренного безумца, решившего бросить человека в огонь. Я смотрел, как Анубион с визгом полетал по воздуху. Он загорелся еще до того, как приземлился, его высокая шляпа и зеленая мантия вспыхнули пламенем. Его крики были ужасны. Я смотрел на него, не в силах отвести взгляда, затем закрыл лицо руками, когда Анубиона взорвало.
Внезапный огненный шар поверг рабочих в панику. Когда я открыл глаза, то увидел, что некоторые из них были сильно обожжены. Другие, с горящими набедренными повязками, хватались за одеяла, чтобы потушить пламя.
Таков был конец Анубиона. Хозяин маяка стал единым целым с пламенем своего маяка.
Я моргнул и огляделся, затем отступил назад как раз в тот момент, когда Исидор промчался мимо меня, за ним быстро следовал Никанор. Ни один из них не обратил на меня никакого внимания.
Я долго стоял, ошеломленный, затем поспешил вниз по ступенькам вслед за ними.
Я вышел на нижнюю площадку, кашляя и задыхаясь, жадно втягивая прохладный морской бриз в свои обожженные легкие. Панорамный вид на Александрию и море, прежде завораживавший, теперь сбивал меня с толку и был причудлив. Я пошатнулся от внезапного приступа головокружения и увидел невероятную сцену, разыгравшуюся передо мной.
Антипатр все еще был на лестничной площадке. К нему присоединился Исидор. Они стояли, прислонившись спинами к парапету и морю, с выражением шока на лицах.
Никанор находился рядом. У его ног лежал горящий факел. В обеих руках он держал что-то похожее на тяжелый глиняный сосуд. Пока я смотрел, он швырнул содержимое в Антипатра и Исидора, облив их прозрачной жидкостью. По резкому запаху я понял, что это было вещество под названием нафта.
Никанор отшвырнул сосуд в сторону и подобрал факел.
Мое сердце подпрыгнуло. Я бросился к Никанору, но он увидел меня, взмахнул левой рукой и ударил меня по лицу. Я отшатнулся в сторону и упал.
Прежде чем я успел сделать еще одно движение, Никанор бросил факел в сторону прижавшихся фигур Антипатра и Исидора.
Антипатр был ко мне ближе всех. Я вскочил на ноги и бросился к нему. Если бы мы откатились немного в сторону, Исидор мог бы упасть на землю и тоже спастись. Но мы только задели его, когда падали, и когда мы ударились о твердый каменный пол, позади меня вспыхнуло пламя, за которым последовал леденящий кровь крик.
— Исидор! — воскликнул Антипатр. Я откатился от него и посмотрел вверх, чтобы стать свидетелем финального акта ужасного зрелища.
Как человек, объятый пламенем, Исидор бросился на нападавшего. Даже Никанор был потрясен тем, что тот совершил. Он стоял как завороженный. Прежде чем Никанор успел отступить, Исидор обнял его. Был ли это акт мести? Я думаю, что Исидор действовал чисто рефлекторно, хватаясь за все, что было ближе к нему.
Объятые пламенем, вдвоем они начали исполнять отвратительный танец, волочась и кружась то в одну, то в другую сторону, пока не наткнулись на парапет. В отчаянии размахивая руками, безумец попытался перелезть через него, но хватка Исидора была цепкой. И они вместе перевалились через каменную стену.
Я бросился к парапету и увидел, как они падают. Они летели вниз, оставляя за собой языки пламени, как Фаэтон, когда разбился о колесницу солнца. Они ударились о тритона на нижнем ярусе, который разорвал их на части и отправил поодиночке прочь от Фароса прямо в открытое море. Они, как уменьшающиеся кометы завершили свой полет двумя крошечными белыми всплесками, за которыми через мгновение последовали два крохотных сотрясения. Потом сверкающие зеленые волны сомкнулись над пеной вод, как ни в чем не бывало.
Позади я услышал стон. Антипатр поднялся на ноги. Он выглядел растерянным и неуверенным. Меня самого немного трясло, когда я шагнул к нему. Мои ноги дрожали, как тростник на ветру.
— Они упали? Ты их видел? — спросил он. Если бы я не держал его за руку, думаю, он бы упал. Я чуть не упал вместе с ним. От его одежды пахло нафтой.
— В море, — сказал я. — А вы, учитель, в порядке?
— Немного в синяках. Но ничего не сломано. Где Анубион?
— Никанор бросил его в печь. От него ничего не осталось.
Антипатр выглядел ошеломленным, но вздрогнул: — Откуда ты знаешь имя этого человека?
Я вздохнул; — Я знаю гораздо больше. Я вчера увидел на улице Никанора и узнала его. Я последовал за ним. Я знаю, чем он занимался в Олимпии и здесь, в Александрии, — шпионил в пользу Митридата. Как и Анубион. Так же, как и вы с Исидором!
Антипатр резко вздохнул. Его глаза заметались по сторонам.
— Учитель, почему вы обманули меня?
Он прикусил губу. Наконец, он посмотрел мне в глаза: — Это было сделано для твоего же блага, Гордиан. Если бы ты знал, что были времена, когда ты мог бы оказаться в большой опасности.
— Вы хотите сказать, что мне не угрожала опасность, потому что я ничего не знал? Это не ответ, учитель!
— Ты сожалеешь, что отправился в наше путешествие, Гордиан? Хотели бы ты, никогда не покидать Рим, и никогда не увидеть все эти Семь Чудес?
— Это тоже не ответ. Вы обманули меня. Я до сих пор не знаю, чем вы занимались во всех местах, где мы были, я могу только догадываться. Дело не в том, подвергали ли вы меня опасности. Вы меня подставили. Я обманут в пособничестве и подстрекательстве шпиона на службе у врага Рима!
— Рим не воюет с Митридатом…
— Еще нет! — Я покачал головой, едва в силах смотреть на него. — В Великой пирамиде, вы помните, как вы меня назвали? — «Разгадыватель загадок, как и твой отец». Вы сказали, что у меня есть особая способность, дар богов…
— Так и есть, Гордиан.
— И все это время я не видел загадку прямо перед собой! Каким дураком вы, должно быть, меня считаете. Сыплете похвалами мне в ухо а втайне презираете.
— Нет, Гордиан. Это не так.
— Скажите мне одну вещь: все ли знал мой отец?
— О моей миссии? Ничего не знал.
— Вы хотите сказать, что его вы тоже одурачили?
— Я убедил его, что хочу бесследно исчезнуть по своим причинам.
— И он вам поверил?
— Это не такая уж надуманная идея. После определенного возраста многие мужчины питают подобную фантазию, включая твоего отца, я полагаю. Тебе этого пока не понять, Гордиан.
— Потому что я слишком молод?
— В яблочко. Мир не так прост, как ты думаешь. Я обманул тебя? Да. Что же касается твоего отца, то у него были свои негласные причины отослать тебя — он знал, что Рим и его италийские союзники находятся на грани войны, и хотел, чтобы ты из нее выпутался. Так что он воспользовался возможностью, которую я предложил, и не расспрашивал меня так подробно, как ему бы хотелось. Это не выставляет его дураком, а только как заботливым отцом. Что касается выбора, который я сделал, я ни о чем не жалею. Дружба, конечно, важна, Гордиан, но в этом мире есть вещи поважнее. Рим должен быть остановлен. Митридат предлагает единственную надежду. Если бы тебя пришлось держать в неведении, что из того? Тем временем ты отправился в путешествие, о котором большинство мужчин могут только мечтать. Ты следовал своим устремлениям, Гордиан, а я следовал своим.
Я покачал головой. Я искал слова, чтобы возразить ему. Внезапно он оттолкнул меня.
— Отойди, Гордиан, — прошептал он. — Отойди от меня!
Я удивлялся этой резкой перемене, пока не услышал звуки шагов, доносившихся из башни. В то же время тритоны на нижнем яруск начали реветь нестройными нотами.
— Я придумаю, как объяснить свое присутствие здесь и какое-нибудь объяснение тому, что произошло, — прошептал он. — Но для тебя это может быть не просто. Уходи сейчас же! Спуститесь по башне вниз и вернитесь на материк.
— Но как я могу…
— Они подумают, что ты рабочий с маяка. Поторопись!
Группа солдат высыпала на площадку, обнажив при этом мечи. Меня почти не заметили. В зеленой тунике я казался обычным работником, причем довольно молодым. Их внимание привлек Антипатр. Наши взгляды встретились в последний раз, когда он скрылся из виду, окруженный стражниками.
Один из них начал громко расспрашивать его. — Что здесь случилось? Кто упал? Где Анубион?
— Ужасно было видеть такое, — воскликнул Антипатр, — Это совершил какой-то безумец!
Я тихо шагнул к дверному проему и оттуда на лестницу, ведущую вниз. Когда я спускался, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, мимо меня, поднимаясь по лестнице, прошло большое количество вооруженных людей. Еще больше их поднимались с помощью механической платформы в центральной шахте. Никто не удостоил мне и взглядом.
Я выбрался с Фароса и спустился по длинному пандусу. Тритоны надо мной продолжали реветь. Одни рабочие собрались кучками и возбужденно перешептывались, а другие занялись своими делами, еще не подозревая о том, что произошло. Когда я прибыл, переполненный паром уже отходил. Я был последним, кто поднялся на борт — просто еще одна фигура в зеленой тунике среди многих таких же.
Когда мы отчалили, я вдруг понял, что у меня нет причин бежать с Фароса. Я не сделал ничего плохого. Это Антипатр настоял, чтобы я пошел. Было ли это потому, что он хотел избавить меня от мучительного допроса или потому, что боялся, что я могу сболтнуть лишнее стражникам и разоблачить его как шпиона чужеземного царя? И снова я невольно позволил ему манипулировать собой.
Я повернулся и посмотрел на Фарос. На самом верхнем парапете, среди блеска солдатских касок, я увидел копну седых волос. Это был мой последний мимолетный взгляд на Антипатра.
* * *
Высадившись на пристани, я осторожно сбросил зеленую тунику и направился прямо к жилищу Исидора. Солдаты подошли к дому впереди меня и толпились на улице снаружи. Лучшей демонстрации быстроты и эффективности сигнальной системы Фароса и быть не могло.
Я ушел так быстро, как только мог, не привлекая к себе внимания. В уме я перечислил те немногие вещи, что хранились у меня в комнате. Мне пришлось бы обойтись без них.
Я спал в ту ночь под открытым небом, что не страшно в такое тепло и сухом климате. На следующий день я попытался обдумать свою позицию. Пока Антипатр не упомянул обо мне властям, ни у кого не было оснований связывать мое имя со случившемся на Фаросе. Рабыня Исидора могла его слышать, но женщина больше ничего обо мне не знала. Никто в Александрии даже не знал о моем существовании, кроме профессионального получателя писем и банкира, который держал для меня в доверительном управлении средства моего отца. Как я понял, у меня не было причин бояться властей.
Позже в тот же день я решил нанести визит банкиру, точнее, одному из чиновников, которые встречались с клиентами от его имени. Я опасался, что солдаты царя Птолемея появятся из ниоткуда и схватят меня, но этот человек был счастлив дать мне мизерную сумму, которую я попросил.
— Кроме того, сегодня утром для вас было оставлено сообщение, — сказал он, доставая небольшой свиток папируса, перевязанный ленточкой.
Я пошел на ближайшую лужайку и нашел участок травы рядом с пальмой. К стволу был привязан мул. Его молодой хозяин был поблизости, разговаривая с какими-то мальчишками, так что я выбрал место на противоположной стороне дерева, сел к нему спиной и открыл письмо.
Не было ни приветствия, ни подписи - ничего, что могло бы скомпрометировать нас обоих, если бы письмо попало в чужие руки.
«Надеюсь, ты будешь вспоминать все хорошее, что случалось в наших путешествиях. Забудь все плохое. Если это будет для тебя означает забыть меня, пусть будет так.
Я не буду просить тебя простить меня, потому что это означало бы раскаяние, а я не сожалею о сделанном выборе. Я обещал показать тебе Семь Чудес - я сделал это. Я обещал твоему отцу, что благополучно довезу тебя до конечного пункта назначения – я исполнил его пожелание. Ты скажешь, что я что-то скрывал от тебя, но у каждого человека есть свои секреты, даже у тебя.
Я уезжаю из Египта. Ты меня больше не увидишь, по крайней мере здесь.
Ты можешь остаться в Александрии, если хочешь. Я собирался оставить для тебя несколько драхм у банкира, прибавив их к деньгам твоего отца; но запись о таком вкладе может быть когда-нибудь ошибочно истолкована как платежное доказательство связи между тобой и мной, которой никогда не было. Я бы не хотел, чтобы такое произошло; я думаю, и ты тоже. В конце концов тебе, возможно, придется найти работу, но для такого умного молодого человека, как ты, это вряд ли будет проблемой.
Я уже старый и у меня в запасе может быть осталось несколько лет или даже несколько дней. Но теперь я могу умереть счастливым. Моим давним желанием было увидеть все Чудеса и это желание исполнилось, в немалой степени благодаря тебе. Я не мог бы и мечтать о лучшем попутчике. Возможно, мы начали как учитель и ученик, но в этом путешествии я научился у тебя не меньшему, чем ты когда-то учился у меня. Я горжусь тобой и благодарю тебя.
Сейчас наши пути должны разойтись, но, если это угодно будет богам, мы снова встретимся.
Сожги это письмо после того, как прочтешь его, или брось в море.»
Как я мог уничтожить такое письмо? Хорошо это или плохо, но это была моя последняя ниточка связывающая меня с Антипатром. В оцепенении я положил его на траву рядом с собой. Я закрыл глаза и откинула голову назад, позволяя пятнышкам солнечного света согревать мое лицо. Через мгновение я услышал чавканье и повернул голову как раз в тот момент, чтобы увидеть, как последний кусочек папируса исчезает в пасти мула.
В течение многих дней гибель людей в огне на Фаросе была предметом всех разговоров в Александрии. Для объяснения ужасных событий выдвигались различные версии, но преобладающей стала следующая: один из рабочих в приступе безумия напал на хозяина маяка и бросил его в огонь, а затем этот же рабочий напал на посетителя, которого сопровождал Анубион, несчастного ученого из библиотеки, проявившего интерес к истории Фароса. Убийства были списаны на действия сумасшедшего; о политике и интригах вообще ничего не говорилось. Время от времени упоминался некий Зотик из Зевгмы, но только как свидетель. Казалось, никто ничего о нем не знал - что неудивительно, подумал я, поскольку такого человека вообще не существовало
* * *
В возрасте семнадцати лет я стал для окружающего мира мужчиной, достаточно взрослым, чтобы носить тогу. Но именно в Александрии я по-настоящему оставил свое детство позади. Трансформация произошла не в одно мгновение, а в течение определенного периода времени. И это началось в тот момент, когда я понял, что Антипатр меня обманул.
Раньше, несмотря на все мои странствия, разгадывание тайн и любовные приключения, я все еще был мальчиком, доверяющим всему миру — или, точнее, верящим, что мир, каким бы огромным он ни был, тем не менее, является понятным местом, восприимчивым к разуму, как и люди в нем. Люди, особенно незнакомые, могли быть загадочными, но это было неплохо; это было поводом для волнения, потому что тайны существовали для того, чтобы их разгадывать, и разгадывание их доставляло удовольствие. У каждой тайны есть разгадка; и из-за самой их близости самые близкие нам люди были наименее загадочными. По крайней мере, так считал я.
«Мир не так прост, как ты думаешь, — говорил мне Антипатр. — И он никогда не будет таким снова».
Мои первые дни и месяцы одиночества в Александрии часто были томительными, но никогда скучными. У меня было ровно столько денег, чтобы прокормиться, а это все, что нужно молодому человеку. Кроме того, как и предсказывал Антипатр, я начал искать работу, идя по стопам своего отца. Он называл себя Искателем, хотя очень часто я ловил себя на том, что играю роль хорька или ласки, роясь в чужом мусоре. Молодому римлянину в оживленном чужом городе все тайны, для разгадки которых меня нанимали, казались экзотическими и заманчивыми — чем грязнее и причудливее, тем лучше.
Я продолжал изо всех сил пытаться примириться с обманом Антипатра. Благодаря нашим совместным странствиям я собственными глазами увидел великолепие греческой цивилизации. Антипатр любил этот мир и отчаянно хотел сохранить его любой ценой. Он был поэтом, который решил посвятить свои последние годы делу спасения грекоязычного мира от господства Рима, чего мог добиться только Митридат, которого он тоже считал греком. Ради этого Антипатр был готов пожертвовать всем остальным, включая мое доверие к нему. Мои чувства по этому поводу менялись день ото дня, иногда от часа к часу.
Однажды вечером, когда начали появляться звезды, я сидел на ступенях Храма Сераписа, глядя поверх города на далекий Фарос, когда меня внезапно посетило сомнение. Оно, должно быть, месяцами теплилось в моем сознании, занесенное туда Никанором. Он был уверен, что Антипатр был предателем их дела — и сказал об этом Анубиону перед тем, как убить того, предав проклятиям “старого сидонца”. Конечно, Никанор был сумасшедшим. Но сумасшедшие не всегда ошибаются.
А что, если Никанор был прав насчет Антипатра?
Возможно ли, чтобы Антипатр был двойным агентом? Может быть, он только притворялся, что поддерживает Митридата, а на самом деле был верен Риму? Если это так, то может ли быть такое, что мой отец знал об обмане и принимал активное участие в нем? А может быть это мой отец был автором этой затеи? Что я на самом деле знал о деятельности и связях моего отца?
Если мой отец действительно работал на римский сенат, а Антипатр был двойным агентом, то они обманули меня оба — конечно, для моего же блага. Я нашел эту запутанную идею одновременно тревожной и несколько утешительной.
«Остановись, Гордиан! Ты начинаешь вести себя так же безумно, как Никанор», — сказал я себе. Но червь сомнения не унимался.
Откуда мне было знать правду? Я молился, чтобы боги сохранили моего отца от всех бед, и чтобы я снова увидел его в Риме. Я молился, чтобы они защитили и Антипатра, чтобы я мог поговорить с ним хотя бы еще раз. Но мир — не надежное место, и молитвы не всегда бывают услышаны. Что, если я никогда не узнаю правду?
Сидя на ступенях храма, я смотрел на непоколебимый свет Фароса — точку устойчивости в неустойсивом мире. Я желал положить конец всем своим сомнениям, зная, что этому не суждено сбыться. Это была зрелость, из которой не могло быть пути назад: знать, что некоторые тайны, возможно, никогда не будут разгаданы, а на некоторые вопросы никогда не получу ответов. Но, тем не менее, мужчина всегда должен быть настойчивым
* * *
«Почему именно семь? — спросил я как-то Антипатра. В то время мне и в голову не пришло спросить: — Зачем вообще составлять список?»
Теперь я знал. Список отделяет то, что есть, от того, чего нет. Список можно запомнить и освоить. Список упорядочивает хаотичную вселенную.
С такими мыслями в голове я стал проводить большую часть своего свободного времени на ступеньках библиотеки, слушая учителей и философов, которые свободно делились своей мудростью со всеми, кто хотел их слушать или осмеливался спорить. Были представлены все научные школы. Я слушал стоиков, скептиков, циников, эпикурейцев и неоплатоников, а также вавилонских астрологов, любящих наблюдать за звездами, и еврейских мудрецов, сочиняющих истории.
По ночам я искал удовольствий плоти. В Александрии их нетрудно было найти.
Мне пришло в голову, что настоящие чудеса, с которыми человек сталкивается на жизненном пути, - это не безмолвные каменные памятники, а его собратья-смертные. Некоторые ведут нас к мудрости. Некоторые доставляют нам удовольствие. Некоторые заставляют нас смеяться. Некоторые наполняют нас ужасом, или жалостью, или отвращением. И вообще не нужно путешествовать по миру, чтобы найти эти чудеса. Они повсюду окружают нас, каждый день.
Но человек, посетивший Семь Чудес Света, никогда не испытывает недостатка во внимании. Как мужчинам, так и женщинам нравилось слушать истории, которые я мог рассказать. В тавернах Ракотиса моя чаша всегда была полна. Теплыми звездными ночами моя постель редко оставалась пустой..
Такова была жизнь, которую я проводил в Александрии: трудолюбивая, интеллектуально стимулирующая и развратная одновременно. По римскому календарю наступил месяц Марсия, а вместе с ним и день рождения Антипатра. Был ли он пьян в стельку, страдая от ежегодной лихорадки своего дня рождения, где бы он ни нахрдился? За этим последовала вторая годовщина его ложной смерти. Потом наступил мой день рождения. Мне исполнилось уже двадцать лет.
Я начал чувствовать себя, осмелюсь это сказать, слегка пресыщенным. Возможно, я путешествовал слишком далеко, видел слишком много. Удовольствия, которые меня забавляли, начали мне надоедать. Еда потеряла вкус, опьянение стало утомительным, и даже плотские наслаждения казались однообразными. Все философы и мудрецы говорили одно и тоже. Сама Александрия - самый космополитичный из городов, центр культуры, маяк всего человечества - стала казаться приземленной и заурядной, просто чуждым мне местом.
А потом …
Однажды я прогуливался недалеко от набережной, проходя мимо рынка, где продавали рабов. Это был не лучший рынок в городе; товар 0десь обычно был второсортным. Некоторых рабов предлагали так дешево, что даже я мог бы позволить себе купить одного, если бы нуждался в слуге и хотел платить за его содержание. Кошка подошла бы мне больше, чем раб, но и того, и другую нужно было бы кормить.
Сперва предложили купить беззубого старого бродягу, который решил отказаться от своей свободы, если кто-нибудь захочет его купить его. Толпа заулюлюкала. Желающих не нашлось. Аукционист аннулировал предложение, и безутешный потенциальный раб побрел прочь. На площадку был выставлен следующий товар.
— Опять не то! — закричал кто-то.
— Она же уже продавалась, — сказал другой. — Разве ее не купили всего несколько дней назад?
— Вчера ее купили, отвезли домой, и вернул на следующий день, - последовал ответ. — Она довольно скандальная особа. Покупателю надо быть с ней осторожным, если только он не захочет, чтобы ему откусили палец
— А выглядит достаточно безобидно. Сразу и не скажешь, что…
— Я всегда говорил, что следует остерегаться не высоких и жилистых.
— А у нее приятная фигура. Могла бы выглядеть хорошенькой, если бы кто-нибудь ее вымыл и расчесал.
— Красота ничего не значит, если рабыня слишком дикая, и ее нельзя приручить.
Аукционист призвал к тишине. Он выглядел несчастным, как будто у него болели зубы: — У меня выставляется на продажу одна рабыня, точный возраст которой неизвестен, хотя вы сами видите, что она довольно молода. Я не буду притворяться, что это новый товар… многие из вас видели ее и раньше. Некоторые из вас даже уже покупали ее и привозили обратно, чтобы продать снова. Ее нынешний владелец осведомлен о проблемном характере этого товара, и поэтому он готов начать торги с очень низкой суммы. и он назвал смехотворно низкую сумму, равную стоимости хлеба на несколько дней.
Впервые я внимательно рассмотрел девушку на подиуме. До этого момента она держала голову опущенной. Теперь она подняла глаза, откинула с лица копну черных волос и вызывающе посмотрела на толпу. Она стояла, поставив одну ногу перед другой и расправив плечи. Ее поза и поведение совсем не были рабскими. Ее темные мерцающие глаза встретились с моими.
Мое сердце забилось. Что-то шевельнулось во мне, чего я никогда раньше не чувствовал.
Я заглянул в небольшой мешочек с деньгами, который был у меня с собой. Какой бы низкой ни была сумма, которую назвал аукционист, мне не хватило нужной суммы.
Аукционист снова повторил цифру. Толпа беспокойно зашевелилась. Но никто не сделал ставки.
— Очень хорошо, — вздохнул аукционист. — Тогда я уполномочен снизить начальную ставку. — И он назвал цифру, которая была вдвое меньше той, которую он называл раньше.
Это была именно та сумма, которая имелась у меня в мешочке. Я пересчитал монеты, чтобы убедиться, затем с трудом сглотнул и снова посмотрел на девушку. В ответ, она уставилась на меня. На ее лице, мне показалось, я прочел следы веселья и презрения. Но это было только на поверхности ее лица, которое видели все. В ее глазах было что-то такое, что мог увидеть только я - выражение одновременно гордое и умоляющее, скромное и требовательное.
Я никогда раньше не делал ставки на рабынь, и медленно поднял руку.
— У нас есть покупатель! — воскликнул аукционист с облегчением и легким удивлением. Многие в толпе подняли брови и покачали головами. Некоторые громко рассмеялись.
Стремясь немедленно завершить сделку, аукционист позвал меня на площадку и потянулся за моим мешочком с деньгами. Пока он пересчитывал монеты, я спросил его, как зовут девушку.
— Имя столь же странное и варварское, как и она сама. На иудейском, кажется: Бетесда (Bethesda).
Глядя на нее, я впервые произнес занятное слово.
— Бетесда, — прошептал я. — Теперь я знаю название Восьмого Чуда Света.
Аукционист посмотрел на меня как на сумасшедшего. Точно также посмотрела на меня и Бетесда.
Так началась следующая глава моей жизни
ок. 2550 г. до н.э.
В Египте построена Великая пирамида
ок. 600 г. до н.э.
В Вавилоне Навуходоносором построены стены и висячие сады.
776 г. до н.э.
В Олимпии проводятся первые игры.
ок. 750 г. до н.э.
В Эфесе построен Храм Артемиды; впоследствии он не раз будет разрушен (наводнением и пожаром) и отстроен заново.
482 г. до н.э.
Ксеркс разрушает стены и висячие сады Вавилона.
456 г. до н.э.
Храм Зевса открыт к 90-й Олимпиаде.
ок. 432 г. до н.э.
Фидий устанавливает статую Зевса в храме в Олимпии.
ок. 425 г. до н.э.
Умирает историк Геродот.
356 г. до н.э.
13–14 октября: Герострат сжигает храм Артемиды в Эфесе; В ту же ночь родился Александр Македонский. Впоследствии храм был перестроен.
ок. 350 г. до н.э.
В Галикарнасе построен Мавзолей.
331 г. до н.э.
В Египте Александром Македонским основан город Александрия.
323 г. до н.э.
Александр Великий умирает в Вавилоне.
298 г. до н.э.
Кельтский военачальник Цимбаулес совершает набеги на македонцев и терпит поражение.
ок. 290 г. до н.э.
Колосс завершен на Родосе.
ок. 280 г. до н.э.
Фаросский маяк построен в Александрии.
281-79 г. до н.э.
Кельты совершают второе вторжение в Македонию; Бреннус атакует Дельфы.
227 г. до н.э.
Колосс падает и разрушается.
ок. 170 г. до н.э.
Родился Антипатр Сидонский.
146 г. до н.э.
Римский полководец Муммий разграбляет Коринф, но щадит Олимпию; Карфаген разрушен Римом.
ок. 135 г. до н.э.
Посидоний родился в Сирии.
133 г. до н.э.
Аттал III Пергамский завещает свое царство Риму, который основывает провинцию Азия.
ок. 115 г. до н.э.
Посидоний учится у Панетия Стоика в Афинах.
110 г. до н.э.
23 марта (Марций): Гордиан родился в Риме.
ок. 106 г. до н.э.
Бетесда родилась в Александрии.
ок. 90 г. до н.э.
После путешествий по Испании, Галлии, Италии, Сицилии, Далмации, Северной Африке и Греции Посидоний поселяется на Родосе.
95 г. до н.э.
Рим встал на сторону Никомеда Вифинского в его войне против Митридата Понтийского.
93 г. до н.э.
23 марта (Марций): Гордиану исполняется семнадцать, и он надевает мужественную тогу.
92 г. до н.э.
Рим во второй раз помогает Никомеду Вифинскому против Митридата.
23 марта (Марций): Повествование начинается в Риме в этот день — день рождения Гордиана и день похорон Антипатра.
Апрель (Априлис): Гордиан и Антипатр посещают Эфес во время фестиваля Артемизии и храм Артемиды («Кое- что связанное с Дианой»).
С апреля (Априлис) по август (Секстилис): Гордиан с Антипатром посещают Галикарнас и осматривают Мавзолей («Галикарнасские вдовы»).
Конец августа (Секстилис) — начало сентября: Гордиан и Антипатр посещают 172-ю Олимпиаду и видят статую Зевса («О Tempora! O Mores! Олимпиада!»).
Сентябрь: Гордиан с Антипатром посещают руины Коринфа («Проклятие ведьмы»).
Осень-зима: Гордиан и Антипатр остаются с Посидонием на Родосе и видят останки Колосса («Монументальная Галлия»).
91 г. до н.э.
23 марта (Марций): Гордиану исполняется девятнадцать лет.
Митридат вторгается в Вифинию, изгоняет Никомеда и ставит царем брата Никомеда Сократа; Ариобарзан, царь Каппадокии, утвержденный римлянами, узурпирован и заменен сыном Митридата Ариарантом Евсебесом.
Начало социальной войны, когда италийцы восстают против Рима.
Весна: Гордиан с Антипатром посещают Вавилон и видят остатки Стен и Висячих садов («Стикс и камни»).
Июнь: Гордиан с Антипатром путешествуют вверх по Нилу в Мемфис и посещают Великую пирамиду («Возвращение мумии»).
Гордиан с Антипатрлм едут в Александрию и посещают Фаросский маяк («Они делают это с помощью зеркал»).
90 г. до н.э.
23 марта (Марций): Гордиану исполняется двадцать лет. Он раскрывает дело «Александрийской кошки» (входит в сборник «Дом весталок»).
89 г. до н.э.
Начинается война между Римом и Митридатом.
88 г. до н.э.
Завершение социальной войны; Рим торжествует над восставшими италийцами.
80 г. до н.э.
Диктатор Сулла переносит 175-ю Олимпиаду в Рим. (После этого Игры возвращаются в Олимпию.) Гордиан находится в Риме и выполняет задание Цицерона, об этом рассказывается в романе «Римская кровь».
(Заметка, раскрывающая элементы сюжета.)
В десяти ранее опубликованных романах и двух сборниках рассказов Гордиан Искатель время от времени ссылался на свои молодые годы, в частности на свое путешествие в молодости, чтобы увидеть Семь Чудес Света.
Давно хотел написать историю этого путешествия. Наконец случай благоприятствовал мне, и в результате появилась книга, которую вы держите в руках.
Вначале я и не подозревал, что путешествие автора будет столь же долгим, трудным и полным чудес, как и путешествие Гордиана. Чтобы исследовать Семь Чудес, каждый попадает в лабиринт истории и легенд, неопровержимых фактов и полу фактов, передовой археологии и самых последних инноваций в виртуальной реальности.
Очарование, оказываемое Семью Чудесами, надолго пережило их физическое существование. Только одна, Великая пирамида, осталась нетронутой. Остальные сохранились фрагментами или исчезли совсем. Чтобы понять масштаб и великолепие этих памятников, а также причины, по которым они оказали столь продолжительное влияние на воображение всего мира, мы должны обратиться к старинным литературным источникам, которые иногда скорее сбивают с толку, чем просветляют. Чудеса Света описываются здесь в большом количестве, но зачастую они не совсем надежны; На протяжении веков методы, используемые для зрительного восприятия, варьировались от строго научных до явно абсурдных.
Вскоре я обнаружил, что не существует единого источника, к которому я мог бы обратиться за ответами на все мои вопросы; авторитетная книга, охватывающая все, что мы знаем о Семи Чудесах, до сих пор еще не написана. Но для моего повествования мне подошла единственная книга, и мне даже не пришлось ее искать; Однажды оно пришло ко мне международной почтой в подарок от британского редактора, создателя антологий и писателя Майка Эшли.
Как и Гордиан, Майк посетил чудеса в молодости, написав о них чудесную книгу «Семь чудес света», опубликованную в мягкой обложке издательством Fontana в Великобритании в 1980 году. Узнав, что я намереваюсь описать путешествие Гордиана к Чудесам Света, Майк прислал мне по почте одну из своих архивных копий, которая оказалась для меня настоящей находкой. Тщательно научно исследованная и великолепно написанная книга Майка, несомненно, является лучшим сборником о Чудесах, который я когда-либо встречал. Эта книга, давно вышедшая из печати (и немного устаревшая из-за последующих археологических исследований), на мой взгляд, требует нового издания.
Среди моих долгов перед Майком Эшли — интригующая мысль о том, что Александр Великий, возможно, приложил руку к составлению списка семи чудес. В моем романе эту теорию выдвигает спутник Гордиана, Антипатр Сидонский, реальная историческая личность, которая действительно написала стихотворение, в котором перечислены все Семь Чудес. Вероятно, это самый ранний такой список, который существует до сей поры.
Различные стихотворения, прочитанные Антипатром в этом романе, либо являются моим собственным домыслом, либо свободно адаптированы из английских переводов У. Р. Патона в пятитомном издании Греческой антологии Классической библиотеки Леба, которое сейчас находится в свободном доступе. Для понимания более тонких моментов творчества Антипатра я обратился к книге Кэтрин Дж. Гуцвиллер «Поэтические гирлянды: эллинистические эпиграммы в контексте» (UC Press, 1998); Диоскорид и Антипатр Сидонский: Стихи под редакцией Джерри Клака (Болчази-Кардуччи, 2001); и две монументальные работы А.С.Ф. Гоу и Д.Л. Пейджа: «Греческая антология: эллинистические эпиграммы» и «Греческая антология: гирлянда Филиппа» (Cambridge University Press, 1965 и 1968).
Эпитафия-ребус на надгробии Антипатра также появляется в «Греческой антологии», приписываемой Мелеагру. О реальности стихотворения и о том, высекалось ли оно на камне, остается только гадать. От Плиния, Валерия Максима и фрагмента Цицерона мы слышим о ежегодной «именинной лихорадке», которая предположительно стала причиной или способствовала смерти Антипатра.
* * *
Как, когда и от кого возник список Семи Чудес Света? Что мы на самом деле знаем о каждом чуде и откуда мы это знаем? И что стало с чудесами?
Книга Майка Эшли рассматривает эти основные вопросы; Я не могу повторить здесь всю эту информацию. Но я могу дать несколько советов читателю, желающему узнать больше о чудесах. При этом приведены некоторые примечания к источникам в порядке появления каждого Чуда в этой книге.
О городе Эфесе и поклонении Артемиде самой полезной книгой, с которой я столкнулся, была книга Рика Стрелана «Павел, Артемида и евреи Эфеса» (Берлин: De Gruyter, 1996; также опубликовано как Journal of Theological Studies 49, № 1, 1998), который содержит длинную главу, ярко описывающую преданность города богине. Среди древних источников Плиний и Витрувий сообщают подробности о храме, а Страбон и Тацит рассказывают нам о роще Ортигии. От Храма Артемиды почти ничего не осталось; лишь несколько фрагментов можно увидеть в Британском музее в Лондоне.
Что нам делать с придатками, свисающими с архаичных статуй Артемиды, — грудью или бычьими яичками? См. четкое отступление по этому вопросу в книге К.М. Томаса «Дома в городе Артемиды: Религия в Эфесе в литературном воображении римского периода» в книге «Эфес: мегаполис Азии» под редакцией Гельмута Кестера (Trinity Press International, 1995). Где находилась роща Ортигия? Я полагаюсь в этом вопросе на мнения Дитера Книббе и Хильке Тюра в их статьях, также включенных в книгу Кестера.
Эфес появляется как место действия в нескольких древнегреческих романах. «Левкиппа» и «Клитофон» Ахилла Татия описывает шествие Артемиды и рассказывает историю испытания девственности посредством музыкальных трубок свирели Пана в священной пещере. Книга неизвестного автора «Аполлоний, царь Тира» послужила источником вдохновения для пьесы Шекспира «Перикл, принц Тира», которая достигает головокружительной кульминации в храме Артемиды и дает нам следующие памятные строки:
Марина
Если огонь горяч, ножи остры и воды глубоки,
Развязанный, я девственный свой узел сохраню.
Диана, помоги достичь моей мне цели!
Сводник
Какое нам дело до Дианы?
Визит Гордиана в Эфес не имел ничего общего с Дионисом, а был полностью связан с Дианой.
Подробную реконструкцию Мавзолея можно найти в многотомном труде Кристиана Йеппесена «Мавзолей в Галикарнасе: отчеты датской археологической экспедиции в Бодрум». В пятом томе отчета, опубликованном в 2002 году, анализируются все архитектурные, скульптурные и литературные свидетельства (Плиний является нашим основным источником) и включены фотографии масштабной модели. Фрагменты скульптурных останков, в том числе знаменитых статуй, предположительно изображающих Мавсола и Артемизию, можно увидеть в Британском музее.
Горе вдовы Артемизии описано многими античными авторами, но наиболее ярко, пожалуй, у Авла Геллия. Овидий рассказывает историю Гермафродита и его превращения у источника Салмакиды. Страбон и Витрувий также упоминают источник и его предполагаемую силу. Тема гетеросексуальной деятельности вдовы Битто появляется в одном из стихотворений Антипатра, но я задумал сделать ее родственницей поэта.
О спортивных Играх в Олимпии опубликовано множество книг. Одной из наиболее доступных является книга Тони Перротте «Обнаженные Олимпийские игры» (Random House, 2004), в которой известные факты излагаются со всем размахом современного спортивного обозревателя. В «Хронике» античного автора Евсевия перечислены Игры по датам и названы некоторые победители, в том числе Протофан Магнесийский, о котором больше ничего не известно. Змея, называемая дипсас (Dipsas) , упоминается в нескольких древних источниках, в том числе в одном из стихотворений Антипатра.
Античные авторы были поражены великолепием статуи Зевса работы Фидия. Римский автор Квинтилиан заявлял, что его «красота такова, что, говорят, она прибавляла даже трепет, с которым уже относились к богу: настолько прекрасно величие произведения создавало впечатление божества». Сегодня от статуи ничего не осталось.
Интерлюдия в Коринфе была вдохновлена стихами Антипатра, включенными в новеллу, а также лекцией, которую я прослушал в Калифорнийском университете в Беркли в 2011 году, «Магия и религия в древнем Коринфе», прочитанной Рональдом Страудом, заслуженным профессором Клио и заслуженным специалистом по классическим языкам и литературе. Яркий рассказ профессора Страуда о проклятиях и колдовстве стал источником сверхъестественных событий Гордиана среди руин некогда великого города. Подробности археологических раскопок я нашел в книге «Древний Коринф: Путеводитель по раскопкам» (Американская школа классических исследований в Афинах, 1960). Были ли разрушения и обезлюдевание Коринфа настолько полным, как предполагают многие древние авторы? Элизабет Р. Герхард и Мэтью В. Дики рассматривают этот вопрос в своей статье «Вид с перешейка» в «Коринф, века и годы, 1896–1996», под редакцией Чарльза К. Уильямса II и Нэнси Букидис (Американская школа классических исследований в Афинах). , 2003).
Скульптор и писатель Герберт Мэрион рассказал историю Колосса и рассмотрел художественные и инженерные проблемы его строительства в большой статье «Колосс Родосский», опубликованной в 1956 году в «Журнале эллинских исследований» №76. Совсем недавно Вольфрам Хёпфнер опубликовал свои идеи о памятнике с иллюстрациями реконструкции в Der Koloß von Rhodos und die Bauten des Helios (Verlag Philipp von Zabern, 2003). От Колосса ничего не осталось, и даже его точное местонахождение неизвестно. Несмотря на свое глубокое воздействие на воображение людей, и старинные иллюстрации, изображающие статую, стоящую на гавани Родоса, все это является фантастическим вымыслом, подтверждающим физическую невозможность создания такой статуи.
Как рассказывается в романе, во время визита Гордиана ученый эрудит Посидоний поселился недавно на Родосе после длительных путешествий. Его сочинения о галлах сохранились лишь фрагментами; краткое изложение можно найти в книге Филиппа Фримена «Философ и друиды: путешествие среди древних кельтов» (Simon & Schuster, 2006). Диодор Сицилийский, вероятно, цитирует Посидония, когда описывает гомосексуальное поведение галлов: «Хотя их жены симпатичны, мужчины обычно к ним не пристают с сексуальными ласками, а неистовствуют от похоти друг к другу. У них в обычае спать на земле на шкурах диких зверей с мальчиками. И самое удивительное то, что они не заботятся о своем достоинстве и без колебаний занимаются проституцией; и не считают такое поведение позорным, а, скорее, если они предлагают себя и получают отпор, то считают такой отказ актом бесчестия».
Ко времени визита Гордиана в Вавилон от двух тамошних Чудес осталось мало что можно было увидеть. На протяжении многих лет были выполнены многочисленные реконструкции Висячих садов, основанные на описаниях Страбона и Диодора Сицилийского. Геродот описывает зиккурат Этеменанки и рассказывает о вавилонской традиции храмовой проституции. Что касается стен Вавилона, то некоторое представление об их великолепии можно получить, взглянув на реконструкцию Ворота Иштар и Дорогу Процессий, выставленных в Пергамском музее в Берлине и воссозданных из материалов, раскопанных Робертом Колдевеем. Части раскопок, в том числе изображения львов и драконов, можно увидеть в ряде других музеев по всему миру. На месте самого Вавилона археологические исследования в последние десятилетия были затруднены строительными проектами Саддама Хусейна, грабежами во время хаоса вторжения США в 2003 году и последующей оккупацией этого места американскими военными.
Великая пирамида в Гизе, наше единственное сохранившееся Чудо Света, бесконечно исследовалась в книгах, журнальных статьях, телевизионных программах и т. д. Она была столь же знаменита и загадочна даже во времена Гордиана. О пирамидах писали Геродот, Страбон, Диодор Сицилийский, Плиний и Аммиан Марцеллин.
Геродот сообщает нам об использовании мумий в качестве обеспечения кредитов; Диодор Сицилийский повторяет эту информацию, и оба автора приводят увлекательные подробности о различных формах мумификации.
Ни Геродот, ни более поздние писатели Страбон и Диодор Сицилийский (оба современники Гордиана) не упоминают о Большом Сфинксе Гизы, который описан Плинием Старшим, писавшим через пару поколений после Гордиана. Плиний отмечает, что египетские источники тоже ничего не говорят о Сфинксе. На этот счет существует гипотеза, что гигантский памятник долгое время был погребен под песком и был вновь открыт во времена последних правителей Птолемеев или даже позже. (См. издание Плиния Леба, 36.17, и примечание переводчика Д. Э. Эйхгольца.)
Как наверняка поймут читатели рассказов, Фаросский маяк не входил в число первоначальных Семи Чудес Света; он был добавлен позже, спустя много лет после того, как список был составлен заново, заменив одно из выцветших вавилонских чудес. (На протяжении веков в каноническом списке возникало множество других вариаций; перестановки слишком многочисленны и сложны, чтобы их здесь перечислять.) Даже после просмотра официально признанных Семи Чудес Гордиан восхищается Фаросом, первым в мире (и единственным за многие века) небоскребом.
Чудо инженерной мысли, «Фарос» просуществовал до четырнадцатого века, когда землетрясения обрушили его в гавань Александрии. Герман Тирш собрал все литературные источники, изображения монет и другие данные о маяке на Фаросе, в Античке, Исламе и Раннем Западе (Тойбнер, 1909); Если вы сможете найти оригинальное издание этой классической книги, полюбуйтесь двумя огромными раскладывающимися иллюстрациями Фароса, выполненными Тиршем. Не менее важно для понимания истории и внешнего вида Фароса внимательное прочтение трехтомной книги Птолемея «Александрия Птолемея» П.М. Фрейзера (Clarendon Press, 1972); см. том. I, стр. 17–21 и том. II, стр. 45–46. Джудит Маккензи «Архитектура Александрии и Египта», ок. 300 г. до н.э. – 700 г. н.э. (Yale University Press, 2007) которая также предоставляет полезную информацию о маяке, включая идею о том, что нефть (нафта) могла использоваться в качестве топлива; см. стр. 41–48.
Наши представления о Фаросе продолжают обновляться. В последние десятилетия подводная археология в гавани Александрии, проведенная Жаком-Ивом Эмперером и другими исследователями, дала новые знания и обнаружила артефакты, связанные с маяком. Новые методы виртуальной реальности и цифровой реконструкции также помогли раскрыть тайну его конструкции и размеров. Во время написания этого романа мне посчастливилось получить доступ к работам Энтони Колдуэлла, научного сотрудника Центра экспериментальных технологий Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Черновой экземпляр книги Колдуэлла «Реконструкция Фаросского маяка в Александрии», включающий подробные схемы маяка (основанные на синтезе его литературных, археологических и инженерных знаний), возбудил мое воображение.
По словам Иосифа Флавия, каждый мог увидеть Фаросский маяк с расстояния 300 стадий или более тридцати миль. Но можно ли было с Фароса увидеть тех теми, кто наблюдал за ним? Это из книги Джона Вебстера Спарго «Вирджил-некромант» (издательство Гарвардского университета, 1934): «Маяк в Александрии бросал свои лучи далеко и озадачивал человечество. Его использование в качестве простого маяка затмилось в массовом сознании [в средние века] и рассматривалось как инструмент, который мог «видеть» настолько далеко, насколько далеко он излучал свои лучи, заблуждение… возможно, связанное с тем, что он имел отражатель в видезеркал». От Александрийского Фароса мы можем проследить прямую связь со многими магическими зеркалами и «всевидящими» башнями в художественной литературе Средних веков и Возрождения, вплоть до дальнозорких палантиров, Ока Саурона и двух башен Ортханка и Барад-Дура во «Властелине колец» Толкиена.
Следует упомянуть несколько книг, рассказывабщих о всех Семи Чудесах. Die Sieben Weltwunder der Antike: Wege der Wiedergewinnung aus sechs Jahrhunderten (Verlag Philipp von Zabern, 2003) Макса Кунце, каталог выставки, проходившей в музеях Винкельмана в Стендале, Германия, содержит много полезных изображений. К ним также относится богато иллюстрирована книга Артура Мюллера и Рольфа Аммона «Die Sieben Weltwunder: 5000 Jahre Kultur und Geschichte der Antike» (Scherz Verlag, 1966). Книга Кая Бродерсена «Dic Sieben Weltwunder» (Beck, 1996), включающая всесторонний обзор источников, выдержала множество изданий в Германии, но не была переведена на английский язык. Неплохие сведения о Чудесах Света можно найти в книге «Семь чудес древнего мира» под редакцией Питера Клейтона и Мартина Прайса (Routledge, 1988); эрудиция авторов прекрасная, но разделение темы на эссе разных авторов придает книге менее последовательную направленность, чем ранее упомянутые «Семь чудес света» Майка Эшли.
На заднем плане рассказов вырисовываются два события, меняющие мир: так называемая Социальная война в Италике и начинающаяся война за гегемонию в Малой Азии между Римом и Митридатом. Литература по этим событиям обширна, но я должен упомянуть «Разведывательную деятельность в Древнем Риме: доверяй богам, но проверяй» Роуз Мэри Шелтон (Фрэнк Касс, 2005); глава, озаглавленная «Дипломат, торговец, посланник, клиент, шпион: глаза и уши Рима на Востоке», особенно мне пригодилась. Лекция в Калифорнийском университете в Беркли, написанная Адриенн Мэйор, автором книги «Ядовитый король: жизнь и легенда о Митридате, самом смертельном враге Рима» (Принстон, 2010 г.), была особенно полезной; Именно Мэйору я обязан фразой: «Рим - болезнь, Митридат - лекарство».
* * *
Различные эпизоды этого романа сначала публиковались в виде отдельных рассказов. Я благодарен редакторам антологий и журналов, которые первыми прочитали и прокомментировали эти новеллы: Майку Эшли, Гарднеру Дозуа, Джорджу Р. Р. Мартину, Гордону Ван Гелдеру и Джанет Хатчингс. Мне было особенно приятно увидеть Гордиана на страницах «Журнала фэнтези и научной фантастики», потому что свой первый гонорар я получил именно от этого журнала много лет назад; и я был рад снова увидеть Гордиана на страницах журнала Ellery Queen Mystery Magazine, где появился мой самый первый роман о Гордиане.
Я также хочу поблагодарить моего давнего редактора в St. Martin's Press Кейта Калу, моего давнего агента Алана Невинса из Renaissance и моего давнего партнера Рика Соломона, которые помогали Гордиану и его создателю исследовать Семь чудес света.
Стивен Сэйлор