— Отвратительно, — сказал доктор Ватсон, складывая газету.

— Ничего особенного, — заметил Холмс, обгладывая ножку холодной куропатки. — Разговоры о растрате средств — обычное ремесло газетчиков. Министерство, как всегда, отмолчится: серьезных доказательств нет никаких. Пошумят и забудут.

— Простите меня, Холмс, за все эти годы я должен был привыкнуть к вашей проницательности, — растерянно сказал Ватсон, — но как? Вы ведь, кажется, не видели сегодняшних газет. И уж точно не могли знать, что я читал сейчас. Могу поклясться, вы даже ни разу не посмотрели в мою сторону!

— Элементарно, Ватсон. — Холмс потянулся к бутылке «Монтраше». — По шороху, с которым вы переворачивали страницы, я определил, что вы читаете «Таймс». В зависимости от размера листа и качества бумаги газеты издают разные звуки. Хотя как-то раз в молодости, распутывая одно дело на континенте, я спутал на слух «Санкт-Петербургские ведомости» с «Дрезденскими известиями». Но ни с чем нельзя спутать тот специфический хруст, с которым раскрываются страницы «Таймс», основанной в тысяча семьсот восемьдесят пятом году типографом Джоном Уолтером, всегда использовавшей самую лучшую бумагу и печатные машины, в частности вальцовый пресс… Образчик респектабельности, тираж около пятидесяти тысяч… Впрочем, с этим ясно. Пойдем дальше, — он осушил бокал и снова принялся за куропатку, — за эти годы я неплохо изучил вас, Ватсон. У вас есть привычка начинать с раздела объявлений, а передовицу оставлять напоследок. Поскольку сразу после чтения вы сложили газету вдвое, значит, ваше восклицание относилось именно к передовице. Я также замечаю, что вы, пораженный человеческим страданием, непременно воскликнете: «Ужасно!», дурные вести из колоний встретите восклицанием «Кошмар!», низость назовете низостью, а вот слово «отвратительно» прибережете для злоупотребления деньгами налогоплательщиков. Наш родной язык так богат синонимами… Ну а про назревающий скандал в министерстве я знал заранее… кажется, от Майкрофта, да это и не важно. Конкурировать с этой новостью могло бы только открывшееся разорение одного банка, но я как раз занимаюсь этим делом и уже принял все меры, чтобы избежать огласки. Как видите, ничего сложного.

— Да, все очень просто, Холмс… после того, как вы мне это объяснили, — вздохнул Ватсон.

Друзья сидели в комнате на Бейкер-стрит. Все вокруг было как обычно: обстановка здесь не менялась годами и даже десятилетиями. Даже насквозь прожженная полка с химикалиями висела на своем законном месте.

Холмс, облаченный в свой привычный красный халат, устроился у камина и с аппетитом поглощал ланч — впрочем, это можно было назвать и завтраком, так как великий сыщик встал около полудня. Ватсон, напротив, провел бессонную ночь у постели больного и оттого был несколько раздражен, что, как известно, не способствует хорошему аппетиту. Поэтому он предпочел куропатке газету.

— А это что за дрянь? — Ватсон с недовольством покосился на обтрепанный женский зонтик, прислоненный к стене рядом с футляром для скрипки. — Вы опять переодевались старухой?

— Что? А… — Холмс махнул рукой. — Да, недавно пришлось. Нужно было проследить за одним высокопоставленным негодяем, развращающим невинных девушек в предместьях.

— Что-нибудь удалось узнать? — встревожился доктор.

— Так, пустяки. Лорд… впрочем, обойдемся без имен и титулов, время еще не пришло… — рассеянно сказал Холмс, подливая себе вина, — разумеется, переодетый, в парике и с накладной бородой, был замечен мной возле одной гостиницы с дурной репутацией. Под руку он вел молодую девицу, скрывающую лицо под вуалью. Девушку мне не удалось разглядеть: было темно. Но по отпечатку каблука в комке лошадиного помета — простите, Ватсон, что я говорю об этом за завтраком, но вы медик… так вот, по отпечатку каблука я определил кое-какие интересные подробности, которые могут дать направление дальнейшим поискам. Но — тс-с-с, Ватсон, об этом рано говорить. Так или иначе, я спасу ее, вырву из лап гнусного негодяя. Пока что моя добыча очень скромна: лорд дал мне пенни.

Ватсон смущенно хихикнул, рыжие усики вздрогнули.

— Кстати, — вспомнил он, — мы пойдем вечером на новую постановку? О ней много говорят.

— Не знаю, — Холмс поморщился, — не знаю. Оффенбах бывает недурен, но мне ближе чисто французская музыка. Не подумайте только, что я разделяю известный предрассудок. Но это как с кухней: если уж пробовать pasta, то поваром должен быть настоящий итальянец, а не giudeo, которому запрещено употреблять в пищу frutti di шаге. Так и в музыке. Хотя у него есть одна приятная мелодия… — Холмс попытался засвистеть.

— Кстати, об итальянцах, — поспешно спросил Ватсон. — Вы, насколько я помню, назначили сегодня доктору Струццо? У него к вам было какое-то дело.

— Я никогда и ничего не забываю, — самодовольно заметил Холмс, опуская тонкую белую руку в ведерко с углем, где он предпочитал хранить свои трубки, и готовясь приступить к сложному ритуалу раскуривания. — Ватсон, вы не помните, куда я положил табак?

— Последний раз я находил его в носке персидской туфли, — сообщил Ватсон.

— Отлично, — Холмс ловко вытянул ногу и достал из-под шифоньера вещицу, — он и в самом деле тут… Итак, я сомневаюсь, что доктор успеет вовремя. Во всяком случае, еще несколько минут для наслаждения жизнью у нас есть.

— Сомневаюсь, — подумав, сказал Ватсон. — Давайте применим ваш дедуктивный метод. Доктор Ламберто Струццо — итальянец, но при этом практикует в Лондоне. Итальянскому медику очень сложно устроиться в Британии: мы, англичане, не доверяем чужакам, а врач — лицо доверенное. Причем, насколько мне известно, он специалист по нервным болезням, а это вдвойне деликатная тема. Чтобы создать себе репутацию, он должен быть не только хорошим врачом, но и крайне щепетильно относиться к любым мелочам. Пунктуальность же — это настоящая страсть нашей бесстрастной нации, и пренебрежение ею может стоить провинциалу карьеры. Тем более в важных вопросах — а если уж он обратился к вам, значит, вопрос действительно важен. Как вам мое рассуждение, Холмс?

— Браво, мой дорогой Ватсон! — Холмс зааплодировал. — На этот раз вы превзошли самого себя. Вы не просто применили мой метод — вы сделали это правильно. Собственно, ваш вывод был бы совершенно справедлив, — Холмс сделал паузу, совершая какую-то особенно сложную манипуляцию с трубкой, — но доктора зовут Ламберто, а это значит, что он может быть точным, как часы, всегда, но только не сегодня.

— И каким же образом из этого следует, что именно сегодня он опоздает? — саркастически осведомился Ватсон.

— Да, Ватсон, именно следует, потому что любой итальянец, даже последний farabutto, скорее даст снять с себя шкуру живьем, нежели пропустит церковную службу в день своего святого. А сегодня как раз девятнадцатое апреля. Учитывая расстояние до ближайшей католической церкви и расписание служб…

— Девятнадцатое апреля? — переспросил Ватсон. — Ага, да, понятно… Но почему доктор так настаивал на встрече именно сегодня, даже рискуя опоздать?

— Именно поэтому. Дело, видимо, серьезное, а доктор в глубине души суеверен. Поэтому он предпочел встречаться с нами в свой день: это должно принести удачу. Кстати, еще один повод сходить на службу.

— Вы, как всегда, блестящи, Холмс, — Ватсон развел руками. — Не устаю удивляться, как это вы, с вашими энциклопедическими познаниями, умудряетесь в то же время не замечать очевиднейших вещей. Например, того, что…

— Друг мой, для меня нет ничего очевидного, — заметил Холмс, выпуская первый клуб дыма, — но это не слабость, а сила. Я знаю факты, но лишен предрассудков и предубеждений, опутывающих, подобно сети, даже лучшие умы. Впрочем, я без всякой жалости выкидываю из памяти и факты, если они мне ничем не помогают. Например, я стараюсь не запоминать подробности дел, которые уже закончены. Поверьте, я помню многие свои приключения в основном благодаря вашим рассказам, ну и своей картотеке.

— Охотно верю, — Ватсон пожал плечами. — Но не понимаю.

— А к чему мне помнить все эти подробности? Я не тщеславен. Моя скромная репутация меня вполне устраивает. Единственная награда, которую я желал бы для себя, — сознание того, что в результате моей деятельности воздух Лондона становится немного чище, порок наказан, а добродетель в очередной раз вступила в свои законные права. Разве этого не достаточно для удовлетворенности собой? — В голосе Холмса послышалось неподдельное волнение.

Ватсон промолчал.

Великий сыщик как раз заканчивал с трубкой, когда зазвенел дверной колокольчик.

— О, а вот и наш доктор, — довольно сказал Холмс. — Он уладил свои дела с Богом на две минуты раньше, чем я ожидал.

Доктор Струццо появился в самом скором времени. Ватсон отметил про себя, что, несмотря на безупречный костюм и манеры гостя, в нем можно с первого взгляда распознать итальянца. Высокий, плотный, с курчавой головой, отливающей цветом воронова крыла, с черными глазами и лихо загнутым носом, доктор производил впечатление типичного южанина.

— Добрый день, мистер Шерлок Холмс, — гость начал говорить прямо от порога, помогая себе энергичной жестикуляцией, — а вы, наверное, доктор Ватсон? — повернулся он к Ватсону, — добрый, добрый день, ужасно рад вас видеть… Простите за мое запоздание, джентльмены: увы, увы, улицы этого города так переполнены…

От Ватсона, однако, не укрылась нервозность, которую гость тщательно пытался скрыть за любезностью и радушием.

— Присаживайтесь, — решительно сказал Холмс, показывая на стул. — И давайте не терять времени. Рассказывайте же, что вас сюда привело: вы, кажется, не из тех людей, которые тратят время на ненужные любезности.

— Да, вы правы, мистер Холмс. — Скорость речи собеседника не уменьшилась, но добродушие из нее пропало, как и маслянистые нотки в голосе. Теперь перед Холмсом и его другом сидел не светский щеголь, а решительный человек, столкнувшийся с тяжелой проблемой, но намеренный ее решить.

— Итак, я пришел к вам по поводу одного необычного убийства, — взял он быка за рога.

— Убийства, как и болезни, обычными не бывают, — философически заметил Холмс, бросив печальный взгляд на оставленную трубку.

— Да, да, но я говорю о случае, необычном и вопиющем даже с точки зрения дилетанта, каким являюсь я в вопросах криминалистики… Два дня назад была убита Анна Кросс, единственная дочь вдовца Эммануила Кросса, художника. Предупреждая дальнейшее: я действую от его имени и по его поручению.

— Вы его друг?

— Смею считать себя таковым. Кроме того, он мой постоянный пациент.

— Почему же он не пришел ко мне сам?

— Он убит горем. К тому же… — доктор слегка замялся, — есть особые деликатные моменты… В общем, я предложил ему свою помощь и посредничество, более того — настоял на этом.

— Это как-то связано с болезнью? — предположил Холмс.

— Не только. Как бы это объяснить… Во-первых, мистер Кросс несколько простоват. У него гениальные руки, и его картины весьма ценятся в обществе, но, по правде говоря, он выходец из предместий. Если бы не наследство дяди, он прозябал бы в самом жалком положении… Недостаток хороших манер…

— Когда речь идет о жизни и смерти, хорошие манеры — вещь второстепенная… Значит, есть еще что-то?

— Я не хотел с этого начинать. Ну что ж. Я уже давно пользую господина Кросса от его недуга. Увы, похоже, неизлечимого…

— Доктор Струццо известен как специалист по нервным болезням, — зачем-то сказал Ватсон.

— Ну, не то чтобы известен, — слегка смутился доктор, — но определенная репутация…

— Хорошо, об этом вы расскажете тогда, когда сочтете нужным, — сказал Холмс. — Мы, сыщики, прежде всего интересуемся тремя вопросами: где, когда и что. Итак, где и когда были обнаружены последствия преступления?

— Труп Анны Кросс был найден позавчера в гостинице на Мерилбон-роуд… — начал Струццо.

— То есть у нас на соседней улице? — изумился Ватсон.

Холмс нахмурился.

— Для человека с рационально устроенным умом должно быть ясно как день, что в Лондоне преступление может совершиться в любом месте: в Вестминстерском дворце, в трущобах или у нас под окнами, — недовольно сказал он своему другу. — Продолжайте, доктор.

— Я и говорю: ее тело было обнаружено в дешевой гостинице на Мерилбон-роуд. — В голосе итальянца прорезалось тщательно сдерживаемое волнение. — Места преступления я не видел. Но я ездил вместе с моим несчастным другом на опознание тела.

— Так-так, — сказал Холмс. — Опишите как можно подробнее то, что вы видели своими глазами.

— Я врач, Холмс, но должен сказать — даже для моих нервов это было суровым испытанием. Тело Анны изуродовано. Особенно пострадала грудь и нижняя часть тела. Честно сказать, ее буквально выпотрошили.

— Характер ран? Вы можете сказать, чем они были нанесены?

— Очень острым предметом, — подумав, сказал итальянец, — но, пожалуй, не слишком длинным. Скорее всего, это был какой-то медицинский инструмент.

— Ланцет? — спросил Холмс.

— Да, скорее всего. Судя по тому, что осталось от груди… Это было просто ужасно. Простите мое волнение, но я хорошо знал покойную, и смотреть на это мне было больно.

— Что ж, мужайтесь. Мне приходилось видеть самые кошмарные вещи, какие только способно измыслить человеческое воображение, — с чувством сказал великий сыщик.

— Или дьявольское! — Итальянская натура гостя наконец дала о себе знать. — Простите, мистер Холмс, но тот, кто сотворил это — сущий дьявол!

— Я сталкивался с людьми, склонными к мучительству, — заметил Холмс, — обычно это дегенеративные типы из низших слоев общества.

— О, если бы! Увы, даже среди высоко вознесенных над толпой смертных попадаются субъекты, достойные виселицы или Бедлама, — с горечью сказал доктор.

— Что же полиция? — Холмс решительно вернул разговор на почву фактов.

— Ведет расследование… Меня приглашали на опознание тела.

— А газеты? Почему в газетах ничего не было?

— Обстоятельства дела деликатны. Насколько мне известно, пока что газетчиков держат в отдалении.

— Откуда вам это известно? — недоверчиво прищурился Холмс.

— У меня есть связи в Скотланд-Ярде. Я пользовал от нервного расстройства… впрочем, это врачебная тайна. Как бы то ни было, я в курсе всех подробностей. Можете задавать мне вопросы как лицу осведомленному.

— Кто обнаружил тело? — Холмс приступил к расспросам.

— Служанка. Она убирала комнаты.

— Она дала показания?

— Да. Более того, я знаю какие.

— И что же? — Холмс наклонился вперед, его ноздри хищно раздувались.

— Служанка подтвердила под присягой, что номер был снят на одну ночь неким мужчиной, представившимся как «мистер Мерри». Разумеется, это не настоящее имя. У него были длинные волосы, усы и борода.

— Парик и накладки, — презрительно сказал Холмс.

— Полиция думает так же… С ним была девушка, которую представили как «мисс Мерри». Это выглядело очень подозрительно. Но он ответил на все вопросы полугинеей поверх счета.

— И, разумеется, заплатил вперед? — спросил Холмс.

— Да, именно так… В общем, он снял номер из двух комнат, на двоих. Девушку он представил как свою дочь, путешествующую вместе с ним. Она это подтвердила — служанка клянется, что добровольно.

— Выглядела ли она напуганной?

— Служанке показалось, что девушка нервничала. Но она поняла это… как бы это сказать, мистер Холмс…

— Она приняла ее за падшую женщину, — резко и грубо сказал Шерлок, — беспокоящуюся о том, заплатит ли ей клиент и не вытолкают ли их обоих в шею. Похоже, эта гостиница — просто притон.

— Как и большинство дешевых гостиниц в Лондоне, — не удержался Ватсон.

— И что же дальше? — не отставал Холмс. — Ночью кто-нибудь слышал крики, звуки борьбы?

— Нет, ничего подобного.

— Как выглядел номер?

— Как лавка мясника, в которую попал артиллерийский снаряд. Говорят, все было в крови, даже стены.

— Очень, очень интересно… Отец знает? — без тени смущения спросил сыщик.

— Знает… и не знает. Видите ли, — замялся Струццо, — это как раз касается болезни… Господин Эммануил Кросс страдает провалами в памяти. То есть он может забыть то, что делал буквально несколько часов или даже минут назад. Малейшее нервное потрясение способно лишить его памяти о прошлом.

— И насколько глубоко простираются приступы забвения? — осведомился Холмс.

— Когда как. Обычно он забывает то, что происходило в течение ближайших часов. Но бывает по-всякому. Однажды он при мне не узнал собственную дочь. Он кричал, что у него нет никакой дочери, и требовал, чтобы я вышвырнул за дверь эту гулящую девку, не стоящую трех шиллингов! Потом все неожиданно прошло, и он снова стал приветлив. Мы больше не возвращались к этому вопросу. К счастью, его недуг не мешает ему рисовать и даже по-особенному обостряет восприятие мира… Так вот, когда ему сообщили о смерти дочери, он держался мужественно и стойко, даже поехал вместе со мной на опознание тела… а потом, по дороге домой…

— Кстати, где он живет? — заинтересовался Холмс.

— Собственный дом на Бедфорд-Роу, — сказал доктор.

— Не слишком-то подходящее место для живописца, — заметил великий сыщик. — На Бедфорд-Роу обитают в основном юристы, а в юристах, как выражался мой первый учитель музыки, мало пленительного.

— Дом достался мистеру Кроссу в наследство от дяди, и он им очень дорожит, — пояснил доктор Струццо. — К тому же молодость он провел не в дурном обществе, так что нравы Бедфорд-Роу ему по душе: там тихо и спокойно. В любом случае его недуг не позволяет ему переменить место жительства: несчастный может просто не запомнить нового адреса, а дорогу к своему дому он изучил еще до того, как болезнь стала прогрессировать. Он, можно сказать, прикован к своему обиталищу невидимой цепью.

— Ужасно, — искренне сказал Ватсон.

— Так вот, — продолжил Струццо, — когда мы возвращались, он как ни в чем не бывало мне и говорит: «Эх, доктор, наша Анна вас небось заждалась».

— Именно такими словами? — Холмс склонил голову набок, как умная собака, почуявшая след.

— Да. Признаться, у меня чуть не брызнули слезы…

— Я о словах, — нетерпеливо перебил сыщик. — Он так и сказал — «небось»?

— Он выходец из предместья, — напомнил Струццо. — В принципе, он говорит нормально. Но когда он взволнован или у него эти проклятые провалы в памяти, он сбивается на родное просторечие… Но какое это имеет значение?

— Все имеет значение, решительно все… Итак, вы считаете, что он забыл о смерти дочери?

— Не знаю. Я не решаюсь заговорить с ним об этом… И тем ужаснее мои подозрения, — неожиданно закончил он.

— Какие подозрения? — Холмс впился в него глазами.

— Что ж, я вынужден сказать и это… Однажды я видел среди набросков картон, на котором была изображена мертвая девушка со страшными ранами. Лицо ее не было дорисовано, но тело… Могу поклясться, это тело Анны! Там были подробности, которые мог знать только тот, кто видел ее полностью обнаженной. Когда я спросил господина Кросса о том, что это такое, он сказал, что это набросок для большой картины, изображающей казнь одной древнеримской мученицы. Но картина так и не появилась. Вы понимаете, о чем я теперь думаю, о чем я не могу не думать? Ведь несчастный Эммануил и в самом деле не помнит, что делал во время этих своих приступов…

— Этот набросок до сих пор цел? — спросил Холмс.

— Думаю, да. Если мне будет предоставлена такая возможность, я его опознаю… Но не подумайте только, что я и в самом деле верю в то, что несчастный мистер Кросс виновен, — с жаром сказал итальянец. — Напротив, я хотел бы снять с него все подозрения — именно потому я так откровенен, именно потому я делюсь с вами самыми черными мыслями… Но я хорошо знаю Эммануила Кросса — и как врач, и — смею произнести это слово — как друг. Это благороднейший человек. И если он узнает или хотя бы подумает, что в порыве безумия совершил нечто страшное и непоправимое — он больше не сможет жить. Он умрет от горя. Или убьет себя.

— Вот как? Вы уверены? — спросил Холмс со странной интонацией. — Самоубийство — тяжкий грех.

— Клянусь Пречистой Девой, я больше всего боюсь именно этого — что он наложит на себя руки. Счастье его жизни составляли искусство и дочь, а теперь он лишился половины — и, наверное, лучшей половины. Если же он возьмет в голову, что он повинен в гибели Анны… нет, хотя бы в небрежности, в недостаточном внимании к ней… Уже одно это может погубить его. Как видите, я думаю не только о мщении за мертвую, я борюсь за жизнь живого, более того — за участь его души в грядущей вечности. Я найду настоящего убийцу — с вашей помощью или без нее. И когда он будет найден, я употреблю все средства, чтобы пустить в ход машину правосудия… если только не растерзаю негодяя собственными руками! — Как бы в подтверждение этих слов доктор Струццо выбросил руки перед собой, так что Ватсон невольно отшатнулся.

— Остановитесь, доктор. Убийство — тоже тяжкий грех, — сказал Холмс.

— Да, да, вы правы… Я сказал все. Итак, вы беретесь за это дело? Я знаю ваши расценки, мистер Холмс, равно как и вашу репутацию, — добавил он.

— Я должен подумать, — неопределенно ответил великий сыщик, — сейчас я веду сразу несколько дел, а мои силы не безграничны. Приходите послезавтра за окончательным ответом.

— Благодарю за то, что выслушали меня, — сказал доктор, вставая. — Надеюсь, в любом случае это останется между нами.

— Не беспокойтесь, — Холмс любезно улыбнулся, — за это я ручаюсь.

— Если вдруг вам срочно понадобятся какие-то дополнительные сведения, — уже уходя, сказал доктор, — меня можно найти каждый день около семи в итальянском трактирчике на улице Королевы Анны, в том же доме, что «Хорек и Ручейник».

— Итак, — сказал великий сыщик, снова берясь за трубку, — это одно из тех дел, которые я раскрываю, не сходя с места. Впрочем, нужно будет еще известить Скотланд-Ярд. Ах, какой наглый, ловкий негодяй!

— Кто? — переспросил Ватсон. — Этот несчастный сумасшедший, отец девушки?

— Ее отец — такая же жертва итальянца, как и сама несчастная, — сказал Холмс. — Но какая наглость! Совершить преступление и явиться ко мне, чтобы моими руками переложить ответственность на невиновного! Этот человек, похоже, привык воспринимать людей как марионеток, а себя считает кукловодом, который дергает за ниточки. Но со мной этот номер не пройдет! — Холмс в негодовании выпустил клуб сизого дыма.

— О чем вы, Холмс? — спросил в изумлении Ватсон. — Ведь все обстоятельства указывают…

— Прежде всего, Ватсон: все эти так называемые «обстоятельства» известны нам только со слов этого господина. Впрочем, здесь я склонен ему доверять. Он прекрасно знает, что мне ничего не стоит перепроверить его сведения непосредственно в полицейском управлении. Поэтому само дело, его обстоятельства, показания служанки — все это, скорее всего, соответствует действительности, ну а что касается мелких деталей, это всегда можно списать на то, что его неназываемый источник сообщил не все или что-то спутал… Нет, разгадка скрывается не здесь.

Ватсон задумчиво почесал переносицу.

— Смотрите, Ватсон. — Холмс вытянулся во весь свой немалый рост и выпустил еще несколько клубов табачного дыма. — Прежде чем принять этого Струццо, я навел о нем справки. Вы совершенно правильно предположили, что итальянцу в Лондоне устроиться не так-то просто. Однако же этот доктор и в самом деле известен. Его особая специализация — женские нервные расстройства. Здесь он слывет настоящим кудесником.

Холмс выпустил еще один клуб дыма.

— Но в кругах, далеких от высшего света, о докторе знают другое. От своих верных агентов в самой пучине лондонского дна я узнал, что человек, чрезвычайно похожий на доктора Струццо, был некогда известен в Неаполе как хирург. Говорят, что он не имел систематического медицинского образования. Он освоил ремесло, наемничая в Африке и набив руку на несчастных абиссинцах…

— Это еще не доказательство, — упрямо наклонил голову Ватсон. — Все итальянцы похожи друг на друга.

— У меня есть доказательство. Помните, как этот комедиант, изображая гнев, неосторожно показал нам руки? У него очень интересные пальцы. Длинные, тонкие, но сильные. Ногти острижены коротко, но очень аккуратно, без единого заусенца — такие ногти бывают у пианистов, взломщиков и хирургов. На левой руке едва заметный порез, который может нанести только бритва или ланцет. Если бы мне удалось понюхать эти пальцы! Я уверен, что учуял бы следы эфира или хлороформа: эти запахи въедаются в кожу навсегда. Это руки хирурга, Ватсон!

— Боюсь, Холмс, для присяжных это не покажется убедительным, — сказал Ватсон. — В конце концов, даже если он когда-то работал хирургом…

— О, вот тут-то начинается самое интересное. По тем же сведениям, он работал не где-нибудь, а в одном из самых известных неаполитанских борделей. Вы не хуже меня знаете, Ватсон, что именно входит в компетенцию медиков, устроившихся в подобном месте.

— Лечение венерических болезней и аборты, — догадался Ватсон.

— Вот именно, Ватсон, вот именно… Теперь поговорим вот о чем. В нашем высоконравственном обществе, — Холмс не скрыл сарказма, — женщины, претендующие на порядочность, столкнувшись с подобными проблемами, обычно симулируют нервные расстройства, надеясь таким способом избежать ненужных вопросов, выиграть время и найти ловкого человека, который окажет им особого рода услуги. В таких вопросах, кстати, доверяют больше людям чужим, особенно иностранцам: они все-таки не совсем свои в нашем обществе и зачастую не разделяют нашу строгую мораль, считая ее набором предрассудков… Не удивлюсь, если выяснится, что все пациенты доктора Струццо женского пола.

— Ну, дорогой Холмс, уж одного-то пациента-мужчину мы с вами знаем. Это Эммануил Кросс, отец несчастной девушки.

— А так ли это? Во-первых, непонятно, с каких пор модный итальянский доктор пользует старого нелюдимого художника, привязанного к своему дому и, видимо, к соседям. Такие люди очень консервативны — во всяком случае, в вопросах, касающихся их самих. Если Кросс и в самом деле болен… что нужно еще доказать… думаю, он обратился бы к старому, проверенному доктору, живущему неподалеку. Дочь — другое дело. Если она внезапно заболела… и отказалась лечиться у кого-либо, кроме знаменитого Струццо… Понимаете меня, Ватсон?

Ватсон склонил голову в знак согласия.

— Теперь о причинах заболевания. Помните, как этот негодяй, пытаясь очернить отца девушки, описывал сцену, когда Кросс кричал, что у него нет дочери, и требовал выгнать гулящую девку? Я склонен предположить, что это происходило на самом деле, но не имело никакого отношения к провалам в памяти. Семейный позор — вот что приходит на ум. Скорее всего, Анна не была хрупким цветком добродетели. Ее обуревали низкие страсти, она ходила по краю бездны, и — как знать? — может быть, ей уже случалось падать столь низко, что… — Холмс утер выступившую на лбу испарину рукавом халата. — Как бы то ни было, в один далеко не прекрасный день ей понадобились услуги Струццо. Скорее всего, речь шла об аборте.

— Аборте от кого? — спросил Ватсон.

— Сейчас неважно, кто это был. Так или иначе, итальянец пообещал все сделать без шума. Отец, скорее всего, предпочитал делать вид, что он ничего не знает о новом падении дочери. В частности, это объясняет, зачем понадобилась дешевая гостиница. Доктор Струццо и был тем самым «мистером Мерри». Но их ждала не ночь любви, а ужасная, кровавая операция, по сути убийство. И я не сочувствую — слышите, Ватсон? — да, не сочувствую этой молодой потаскушке, которая ради сохранения репутации — уже изрядно подмоченной — согласилась убить во чреве младенца, пусть даже зачатого в низком разврате…

— Но почему тогда никто не слышал криков? — нашел Ватсон новый аргумент.

— Элементарно, Ватсон. Доктор усыпил несчастную хлороформом, чтобы она не чувствовала боли. Что произошло дальше, сказать трудно. Скорее всего, во время операции доктор допустил какую-то ошибку и убил свою пациентку. Так или иначе, оставлять труп с явными следами абортивного вмешательства было нельзя — я уверен, что доктора и без того подозревают… И этому мерзавцу пришло в голову замаскировать свое преступление еще более чудовищным преступлением! Как известно, лист следует прятать среди других листьев, книгу среди других книг, а злодеяние — среди других злодейств. Он изуродовал труп, особенно потрудившись над нижней частью тела, превратив ее в кровавую кашу и тем самым уничтожив все следы беременности и аборта. Все это можно было выдать за преступление маньяка, какого-нибудь нового Джека Потрошителя. Но каков негодяй! С каким изумительным хладнокровием он расписывал нам подробности своего преступления! Впрочем, в одном месте его все-таки занесло. Помните этот сюжет с эскизом мертвой женщины, древнеримской мученицы? Он сказал: «Там были подробности, которые мог знать только тот, кто видел Анну обнаженной». Но каким образом врач, лечащий нервные заболевания, мог видеть несчастную девушку обнаженной? Хирург — другое дело: ему показывают даже то, что не всегда показывают любовнику. Он выдал себя, Ватсон!

— Простите, Холмс, — осторожно заметил Ватсон, — ваша версия очень правдоподобна, но что вы скажете о словах несчастного отца — «Анна, наверное, вас уже заждалась»? Если это не ложь, то они доказывают, что бедняга и в самом деле страдает провалами в памяти. А это, увы, означает, что его пока нельзя списывать со счетов как возможного участника преступления — или даже преступника…

— Именно эти слова и убедили меня в моей правоте, — сказал Холмс. — Отец знал, что дочери предстоит аборт, хотя и делал вид, что не знает этого. Он понимал, что доктор Струццо — виновник ее гибели. И он сказал ему: «Анна вас уже заждалась» — там, где она сейчас пребывает, то есть по ту сторону земного бытия. Это был не провал в памяти, это была угроза! И, видимо, доктор воспринял ее всерьез. Иначе бы он не пришел ко мне.

— Но чего он добивается? — спросил Ватсон.

— Очевидно, того, чтобы отца несчастной признали убийцей и безумцем. Проще, конечно, второе. Благо для этого всего-то и нужно что два врача. Кстати, вы, Ватсон — подходящая кандидатура для его дьявольского плана. Правда, у вас нет соответствующего медицинского образования. Зато есть репутация, а английское правосудие в таких случаях проявляет исключительную гибкость… И, конечно, мой авторитет этот мерзавец тоже попытается использовать в своих целях… Я сегодня же свяжусь со Скотланд-Ярдом.

— Лучше напишите письмо, как обычно, — посоветовал Ватсон. — Я, наверное, захвачу его с собой: мне все равно проходить мимо почты.

— Очень любезно с вашей стороны, — пробормотал Холмс, устраиваясь у бюро и доставая из папки лист писчей бумаги. — Кстати, Ватсон, вы не помните, куда я мог подевать новые перья?

— Наверное, вы сочли их местоположение фактом, недостойным вашего внимания, — мстительно сказал Ватсон.

Холмс рассмеялся:

— Дорогой друг, не будем обмениваться булавочными уколами. Перед нами стоит задача: передать преступника в руки правосудия. Помогите мне найти письменные принадлежности — и за дело!

Доктор Ватсон запахнул полы пальто. Ветер, сырой и промозглый, продувал переулок насквозь.

Он миновал знакомую вывеску «Хорька и Ручейника» — недурного паба, где он, бывало, позволял себе пропустить пинту-другую. Ему приходилось слышать о том, что совсем рядом находится какое-то итальянское заведение, но он никогда не придавал этому значения. Будучи истинным британцем, доктор искренне не понимал всеобщего увлечения континентальной кухней.

Найти нужное место оказалось непросто. Ватсон обошел фасад дома, пока наконец не обратил внимание на низкую дверь без вывески, откуда доносился характерный шум. Решительно потянув на себя дверное кольцо, он открыл ее и зашел внутрь.

Обстановка поражала своим убожеством. Свет единственной горелки с грехом пополам освещал крохотный зал, в котором впритык умещались четыре столика. Три из них были заняты какими-то подозрительными субъектами, едящими pasta и галдящими на своем гортанном языке. У жалкого подобия стойки суетилась какая-то подозрительная особа в ярком тряпье — видимо, хозяйка заведения. Откуда-то тянуло подгоревшим оливковым маслом.

Когда Ватсон вошел, все сразу замолчали.

Он присмотрелся и увидел наконец доктора Струццо. Тот сидел за угловым столиком возле единственного окна и сосредоточенно орудовал ножом. Рядом с ним стояла оплетенная бутыль с прозрачной жидкостью.

— А, вот и вы, Ватсон, — безо всякого удивления сказал доктор. — Присаживайтесь. Не желаете ли составить мне компанию? Здесь подают почти терпимое vino secco и съедобную carne di maiale.

Он крикнул что-то по-итальянски в зал. Хозяйка ответила на том же языке. Ватсон обратил внимание, что обстановка изменилась: пожиратели пасты вновь загалдели.

— Я вижу, вас тут хорошо знают, — сказал Ватсон.

— О, еще бы, — доктор широко улыбнулся. — Я иногда оказываю различные услуги моим соотечественникам, волею судеб заброшенным в этот громадный город. За это я имею право рассчитывать на их расположение. Вы, британцы, живете каждый в своей раковине, а мы, итальянцы, держимся друг за друга, как корни травы… Вы уверены, что не хотите вина? Да, и, наконец, снимите пальто, здесь натоплено так, чтобы даже южанин не чувствовал холода.

— Нет, — решительно сказал Ватсон. — Я пришел сюда по делу и не собираюсь задерживаться.

— Ваш друг уже нашел какие-то нити в том деле, о котором мы говорили сегодня утром? — прищурился Струццо. Любезность из его голоса куда-то пропала — как нитка, выскочившая из игольного ушка.

— Не будем испытывать терпение друг друга. Я намерен сделать вам предложение, — сказал Ватсон. — Десять тысяч фунтов за то, чтобы вы забыли эту историю и уехали из Лондона на родину.

— Десять тысяч? — презрительно сказал Струццо. — Это не деньги.

— Это почти все, что у меня есть, — спокойно сказал Ватсон. — Соглашайтесь и уезжайте. Вы больше ничего не получите.

— Нет, дорогой коллега, нет. У нас совсем другие планы. — Лицо итальянца исказила гримаса злого торжества. — Но начнем сначала. Ведь это вы убили Мери Кросс, не так ли?

— Да, — Ватсон сказал это без всякого волнения. Лицо его не дрогнуло ни единым мускулом, как у хорошего игрока в покер.

— Я это знал, — сказал Струццо.

— Каким образом? — поинтересовался Ватсон.

— Я расскажу вам об этом… чуть позже. Пока лишь намекну, что маленький бизнес Кроссов находился под моей защитой.

— Бизнес, нуждающийся в вашей защите? — поднял бровь Ватсон. — Ведь вы говорили, что Эммануил Кросс — модный художник?

Струццо неожиданно захохотал. В эту минуту никто не принял бы его за светского человека: столь явственно дала о себе знать неукрощенная натура дикаря.

Отсмеявшись, он налил себе стаканчик вина и сказал:

— О да, о да. Теперь, со смертью Анны, британская живопись понесла невосполнимую утрату. Девочка была практически незаменима. Такое сочетание невинности и бесстыдства надо еще поискать. Ничего, найдет другую.

— Что вы имеете в виду? — голос Ватсона дрогнул.

— Вам ли не знать, дорогой доктор? Анна была горячей, как печка. Вся в отца. А Эммануил Кросс был изрядным распутником, пока не получил свое от одной красотки.

— Вот, значит, как? Так от чего же вы его лечили на самом деле?

— От сифилиса, — осклабился итальянец. — Правда, застарелый сифилис неизлечим, вы это знаете не хуже меня, не так ли. Но Кросс — тот еще типчик. Перестав быть мужчиной, он остался настоящим блудодеем. У него была эта маленькая cunty, Анна — и он использовал ее по полной. Знаете, какими художествами Кросс прославился больше всего?

— Догадываюсь, — Ватсон сжал губы.

— Он начал рисовать свою девочку, когда ей было пять лет. Обнаженную, в различных позах, — доктор Струццо неприятно причмокнул губами, — отдающуюся, насилуемую, в пыточном подвале, израненную, мертвую: все как пожелает заказчик. Некоторые почтенные джентльмены, коллекционирующие подобные вещи, платили за эти картины кругленькие суммы. Особенно ценились картины, на которых девочка изображалась вместе с клиентом. Впрочем, тут есть тонкость: клиент не всегда был ценителем искусства, но картину покупал всегда… Вы понимаете, к чему я клоню?

— Нет, — Ватсон встретил взгляд итальянца, не моргнув глазом.

— А вы неплохо держитесь, надо отдать вам должное, — оценил Струццо. — В общем-то, вы жертва вполне банальной ситуации. Почтенный человек, отдавший сок жизни сначала армии, а потом скучным больным и никчемной семье… И тут вам попадается эта паршивка. Интересно, кстати, при каких обстоятельствах… Впрочем, попробую догадаться. Применю дедуктивный метод вашего друга Холмса. Анну можно было встретить в салонах для богатых развратников, куда ее водили особого рода ценители… но вы туда не вхожи. Или на улице — она не брезговала и малой мздой. Как-то раз эта ненасытная шлюшка отдалась случайному прохожему за три шиллинга — и отец выставил девочку из дому и заставил хорошенько померзнуть на улице. Я не отказал себе в удовольствии вспомнить об этом маленьком эпизоде: я-то был уверен, что вы оцените тонкий юмор ситуации. Нет? Значит, вы всегда платили исправно… Ладно, неважно, — Струццо подлил себе еще вина. — Нет, вы не могли снять уличную девку. Значит, самое банальное: врачебные услуги. Кто-то из ее клиентов срочно нуждался в докторе… Так?

— Это не ваше дело, — сквозь зубы процедил Ватсон.

— А вы злитесь. Не переживайте, Ватсон, эта девочка сводила с ума даже членов Парламента. Вы были всего лишь очередным мотыльком, привлеченным пламенем свечи. Мотылек знает, что пламя губительно, но все же бросается в него, повинуясь неодолимому инстинкту. Вот и вы бросились в пламя, зная, что рано или поздно в нем сгорит ваше состояние, положение и репутация в глазах общества. Но вас подталкивал основной инстинкт, заложенный в мужской природе. Лично я вас не осуждаю.

— И напрасно, — сказал Ватсон.

— Что это? Раскаяние? Не слишком ли поздно, дорогой доктор? Ведь вы давали девочке соверены за ее нехитрые услуги. Что вы при этом чувствовали? Молчите?

— Если вас это интересует — ничего, кроме отвращения, — холодно сказал доктор.

— Бросьте, Ватсон, бросьте! Отвращение, сожаление — это все пустые слова. А вот горячая плоть — это реальность. Она была очень аппетитна, эта маленькая чертовка, настоящий лакомый кусочек. А помните, как вовремя у старика Кросса случались эти его знаменитые провалы в памяти? Он, должно быть, даже не узнавал вас, когда вы утром, крадучись, выходили через черный ход? О человеческая наивность! У старика Эммануила Кросса все в порядке с головой, по крайней мере когда речь идет о деньгах. Рано или поздно эта парочка — отец и дочь — принялась бы доить вас по-настоящему. Обычно партию начинал отец. Но маленькая Анна решила сыграть в свою игру — ей нужны были деньги, а папаша Кросс скаредничал… Она ведь сказала вам, что беременна?

— Какое это сейчас имеет значение? — пожал плечами доктор.

— И верно, никакого. Но для вас тогда это имело огромное значение. Ваша семья, ваше положение, даже ваша слава — а репутация летописца деяний Шерлока Холмса чего-нибудь да стоит — все оказалось под угрозой из-за мимолетной страсти… А ведь бедная девочка хотела от вас всего лишь сотню фунтов — не так-то и много. Но вы испугались так, что решили смести с дороги это случайное препятствие. Что ж, это по-мужски. Мы, итальянцы, люди с горячей кровью, уважаем людей, способных на риск. Вы рискнули и проиграли, доктор. И теперь вы находитесь в наших руках.

— Вы поторопились выкладывать карты на стол, — сказал Ватсон. — У вас ничего нет, кроме моего предложения и моего признания, сделанного здесь, в этом притоне, в компании подозрительных лиц. Если я смог отрезать груди и вспороть живот Анне Кросс, я смогу и солгать под присягой. У вас нет никаких доказательств. Пожалуй, я засиделся в этом грязном кабаке, — добавил он, собираясь вставать.

— Che cazzo! — итальянец ударил по столу кулаком. — Вы думаете, что сорвались с крючка? Не тут-то было! Тот эскиз, о котором я упоминал, — он вас обличает. Старик начал рисовать очередную картину, и на сей раз главным героем были вы. Как вы понимаете, сюжет был очень вольный. Но вы бы оценили этот шедевр и обязательно приобрели его. В противном случае он ушел бы к другим людям… а вы так дорожите своей репутацией…

— Вы блефуете, Струццо, — Ватсон посмотрел на итальянца с плохо скрываемым презрением. — Никакого рисунка не существует.

— Вы говорите это мне? — прищурился итальянец. — Эскиз находится у меня, и там изображены именно вы, во время утех с маленькой Анной. Кросс недурной живописец, но на сей раз он превзошел самого себя. Мне оставалось только показать рисунок той служанке, чтобы она вас опознала…

— Вы блефуете, Струццо. Никакого рисунка не существует, — повторил Ватсон слово в слово.

— Понимаю. Вы выкупили и уничтожили одну из копий, думая, что она единственная. Ха! Какая наивность! Старик всегда делал несколько вариантов…

— Ваша наглость начинает меня утомлять, — холодно сказал Ватсон. — Примите к сведению: я знаю, что у вас нет никаких рисунков. Более того, вы их не видели. Потому что их не было.

— Похоже, — не без удивления в голосе признал Струццо, — в этой партии вы готовы поднимать ставки до самого верха и дальше. Что ж, пасую. У меня и в самом деле нет такого эскиза. Я блефовал и проиграл. Что вы хотите получить в качестве приза?

— Правду. Почему вы решили, что это сделал я, и как вы меня нашли?

Струццо помолчал. Слил себе в стакан вино, оставшееся на дне бутыли, посмотрел на просвет.

— Вы сильный противник, — признал он. — Что ж, получайте свою правду. Когда я шел к вашему другу — кстати, идея нанять Холмса принадлежала Кроссу, — я и в самом деле собирался его нанять для проведения расследования об убийстве Анны. Разумеется, я исказил кое-какую информацию — мне нужно, чтобы Холмс нашел преступника, но не лез в наши приватные дела. Но в силу некоторых причин… о которых вы узнаете чуть позже… я хороший физиогномист. С первого же взгляда, который я бросил на вашу благообразную английскую физиономию, — в голосе итальянца неожиданно прорезался сарказм, — я понял, что вы живете двойной жизнью. Когда человеку есть что скрывать, это налагает на лицо отпечаток, который можно скрыть, но невозможно стереть.

Ватсон вздрогнул.

— Но это еще ни о чем не говорит, — продолжал Струццо, в забывчивости жестикулируя вилкой, — каждый второй британец хранит в своем платяном шкафу парочку скелетов. Нет, в тот момент я вас не заподозрил ни в чем конкретном. Но потом, когда я стал излагать обстоятельства дела, я увидел ваши глаза. Вы боитесь, и вы боитесь именно того, о чем я говорил. Тут мне стало все ясно.

— Итак, у вас нет никаких доказательств… — протянул Ватсон.

— А вы полагаете, что Холмс их не раздобудет? — ухмыльнулся итальянец. — Разумеется, он ваш друг. Но истина, истина — она дороже дружбы. И, обливаясь слезами, ваш друг отправит вас за решетку. Вы не думали о такой перспективе? А ведь она реальна. И так уж получилось, что оказать помощь можем только мы.

— Чего вы хотите? — переспросил Ватсон. — Я уже назвал сумму, она окончательная.

— Полноте, доктор! Меня и моих друзей не интересует ваше жалкое состояние. Более того, мы готовы его пополнить. Да, да, не удивляйтесь. Итальянцы — очень хорошие друзья. Как я уже говорил, мы держимся друг за друга, как корни травы. Вы слышали что-нибудь о mafia?

— Насколько мне известно, это итальянское тайное общество, что-то вроде карбонариев, — подумав, ответил Ватсон.

— О, гораздо, гораздо больше. Мафия — это сообщество друзей, преданных друг другу до конца. Для mafioso мафия и ее интересы важнее всего, в том числе законов чести и уж тем более писаных кодексов законов, принятых в парламентах невежественными глупцами. Взамен mafioso получает помощь и поддержку в любой ситуации — даже там, где против него закон и обычай.

— То есть это обыкновенная шайка, — сказал Ватсон.

— Нет, Ватсон, нет. Не обыкновенная шайка. Наша власть очень велика. Зародившись на юге Италии, мы простираем руки к европейским столицам, а теперь и к берегам Альбиона. Самые выгодные вложения средств, самые хитроумные мошенничества, самые смелые преступления — все это мы. Мы имеем множество друзей и не меньшее число врагов, но все-таки выигрываем. Мы…

— Вы также покровительствуете притонам, — добавил Ватсон. — Чем вы отличаетесь от уличного сутенера? Покроем платья, не более.

— Ничем, — усмехнулся Струццо. — Я начинал свою карьеру на улице. У меня было две девочки, две ободранные кошки, а я продавал их ласки английским туристам. Мне приходилось колотить их до синяков, чтобы отобрать у них деньги. Позже я перебрался в бордель — разбираться с клиентами, которые не хотели платить… Но я чист перед английским законом. Все мои прегрешения остались на континенте.

— Но вы же сами признались, что покровительствовали Кроссу? Я так понимаю, что именно вы помогали ему вести двойную жизнь? Вы не боитесь, что когда-нибудь это выплывет наружу?

— Ха! Несчастный старик, который ничего не помнит! Он не может быть свидетелем в суде. Впрочем, и отдать его под суд за что бы то ни было будет крайне затруднительно, если вообще возможно. Какой спрос с безумца?

— В самом деле, — медленно проговорил Ватсон, — какой спрос с безумца?

— Хватит об этом, — Струццо отхлебнул еще вина. В голосе его появились нотки, характерные для человека, считающего себя хозяином положения. — Как бы то ни было, сейчас я занимаю достаточно высокое положение в той организации, тайну которой я перед вами приоткрыл. С недавних пор я — capo del personale мафии в Лондоне.

— Что вам от меня нужно?

— Как я уже сказал, наши возможности весьма велики. И они стали бы гораздо больше, если бы не одна проблема. Та же, что и у вас, Ватсон. Ее имя — Шерлок Холмс.

Ватсон попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Признаюсь честно, — доверительно наклонился Струццо к собеседнику, — я преклоняюсь перед вашим другом. По моим оценкам, титаническая работа, проделанная Холмсом в одиночку, может быть совершена разве что многолетними усилиями секретной службы, наделенной особыми полномочиями. Вот что значит гений! Однако у этого гения есть уязвимое место: вы. Он доверяет вам… и совершенно напрасно…

Ватсон вскочил.

— Я готов пожертвовать жизнью и репутацией, — начал он, заикаясь от негодования, — но ваше гнусное…

— О, не так быстро, — ухмыльнулся итальянец. — Неужели вы подумали, что мы предполагаем убить вашего друга? Если бы мы планировали подобное, то без вашей помощи. Нет, мои планы тоньше. Мистеру Шерлоку Холмсу ничего не угрожает. Более того, мы даже готовы оказывать ему помощь в некоторых делах: у нас есть конкуренты, и мы не против того, чтобы они все отправились за решетку. Просто иногда вы, дорогой Ватсон, будете снабжать нас сведениями о ходе расследований… только некоторых, поверьте. Только тех, которые касаются нас. Ничего более.

— Что, шпионить за Холмсом?

— А чего вы хотели? Вы — развратник и убийца, дорогой доктор. Если вы хотите сохранить доброе имя, свободу и состояние, вы будете делать то, что от вас требуем мы.

— Струццо, — спокойно сказал доктор, — лучше бы вы согласились на десять тысяч фунтов. Что ж, я сделаю вам другое предложение, от которого вы уже не сможете отказаться. Впрочем, — он всмотрелся в лицо собеседника, — кажется, вы его уже приняли. Прощайте.

Ватсон встал и молча вышел.

Через несколько минут послышался пронзительный женский вопль, дверь распахнулась, выбежали люди с фонарями в руках. Но улица была пуста.

Майкрофт Холмс, некоронованный владыка Британской империи, задумчиво вертел в руках небольшую металлическую трубку.

— Насколько я понимаю, там есть пружина. Стреляет, скорее всего, отравленной иглой. Что за яд? Кураре или что-то подобное?

— Гораздо сильнее, — сказал Ватсон. — Останавливает дыхание практически сразу. Последняя разработка Кью. По моему скромному разумению, майору Бутройду стоит повысить жалованье. Это его лучшее достижение после того духового ружья. Я держал эту штуку в рукаве пальто.

— И выстрелили под столом?

— Да. Насколько я понимаю, попал в колено или в верхнюю часть бедра. Смерть наступила через пять секунд. Сообщите это Кью.

Они сидели в роскошном клубном кабинете. Тяжелые бархатные портьеры отливали фиолетовым. Бронзовые светильники, выполненные в виде небольших статуэток, держащих в руках, подобно факелам, газовые рожки, освещали комнату ровным мягким светом. На полулежал персидский ковер, шитый золотой нитью. Все указывало на то, что здесь собираются солидные, уважаемые люди, не испытывающие ни в чем недостатка. Но в атмосфере этого уютного места было нечто неуловимое, некий отсвет того грозного величия замыслов, которые пронизывали атмосферу этого кабинета. Здесь, в тишине и покое, вызревали бури, сотрясающие старый привычный мир и влекущие его к неизведанному будущему. Здесь решались судьбы правительств и государств.

— И все же, зачем вы убили его, майор? — досадливо поморщился Майкрофт. — Теперь мафия пришлет сюда другого capo del personale, который будет осторожнее. А мы окажемся отброшены на исходные позиции.

— Он подошел слишком близко к правде, — нехотя сказал Ватсон. — Даже когда я взял вину на себя… он мне поверил, но все-таки не до конца.

Майкрофт Холмс ссутулился — как сутулится крестьянин под привычной ношей.

— Ватсон, а вы точно уверены, что это именно он? — спросил он.

— Кто же еще? Все как во времена Джека Потрошителя. Тот же инструмент, те же раны. Он снова сделал это, сэр, и я не успел ему помешать.

— Месячный отчет, — потребовал величайший из подданных Ее Величества.

— Как обычно, — сказал Ватсон. — В феврале он был относительно здоров. Я даже обходился без обычных лекарств. Потом началось обострение. Он стрелял из пистолета в стену. Может быть, хотя бы отнять у него огнестрельное оружие?

— Увы, Ватсон, увы. Оставьте ему эту игрушку. Тем более он никогда не стрелял в людей.

— Как скажете, сэр. Но вчера я провел у его постели всю ночь: ему было очень нехорошо. Все как обычно в конце марта.

— Март у него привычно выпадает, — сказал Майкрофт.

— Да, конечно. Сегодня на его календаре девятнадцатое апреля.

— Как он себя ведет?

— Как всегда во время обострений. Еще он каждую ночь играет на скрипке, как он это называет. Я не мог слушать эти жуткие звуки — вы сами знаете, что это такое, — и отсыпался в клубе. Дозу успокаивающих пришлось увеличить, так что это стало заметно. Пришлось несколько раз пожаловаться в клубе, что он опять злоупотребляет наркотиками.

— По-своему это даже забавно, — с усилием выговорил Майкрофт Холмс.

— Не очень. Один клиент, заядлый кокаинист, проявлял чрезмерное любопытство к его состоянию. Я сказал, что Холмс недавно перешел на какое-то новое средство, но он мне, кажется, не поверил.

— Ничего, забудет… Что дальше?

— Как обычно. Один припадок — ну, знаете, как это у него бывает. Несколько раз переодевался женщиной.

— Старухой? Этой, как ее…

— Домовладелицей, якобы сдающей мне комнату. Он в таком состоянии себя называет «миссис Хадсон». Пытался прибираться, взбивать подушки… все как всегда. Но я не уследил за ним, и он в этом ужасном старушечьем наряде выбрался на улицу.

— Это все обычно. Но как он смог?..

— Пока не знаю. Сегодня утром он мне признался, что шлялся возле гостиницы — думаю, той самой, на Мерилбон-роуд — и клянчил милостыню. Потом принялся рассуждать о том, что в результате его деятельности воздух Лондона становится чище, ну и про порок и добродетель. Все признаки.

— Но как он заманил девушку в номер?

— Он ее не заманивал. Девушку привел в номер клиент. Холмс дождался момента, когда он выйдет, и проник в номер. После своей обычной работы девушка, скорее всего, отдыхала, закрыв глаза, а на шаги не обратила внимания, думая, что это клиент. Дальше он действовал по своей обычной схеме: перерезал горло, потом выпотрошил. Надо будет, кстати, найти того клиента, прежде чем это сделает полиция. Он мог видеть старуху — а тогда у нас будут проблемы.

— Но как Шерлок проник в гостиницу?

— Скорее всего, его просто впустили. В округе все знают: мистер Холмс иногда переодевается старухой, чтобы следить за преступниками. И всячески готовы помочь… Теперь, после убийства, его репутация великого сыщика только укрепится, — с горькой иронией сказал Ватсон.

— Эта гостиница — просто притон, — сказал Майкрофт. — Надо бы ее прикрыть или хотя бы почистить. Откуда он взял ланцет?

— Наверное, украл, — вздохнул Ватсон. — Или купил. Я и так стараюсь не выпускать его лишний раз на улицу и не давать ему денег, но он все равно где-то их достает. Иногда занимает, а я вынужден потом разыскивать кредиторов и объяснять, что мозг великого сыщика устроен особым образом и о некоторых мелочах ему нужно напоминать. Лучше бы вы мне разрешили контролировать его более плотно, сэр.

— Нет, — сказал Майкрофт. — Он должен сохранять самостоятельность, насколько это возможно. Давайте решать вопрос с этой Анной. Кто ее убил — по нашей версии?

— Струццо, конечно. Кто же еще?

— Мой брат уже сочинил про это историю?

— Да, еще до того, как я разделался с этим типом. Вы же знаете, как он это ловко умеет.

— Единственное, что осталось от прежнего Шерлока — так это эрудиция и артистизм, — Майкрофт облокотился на столешницу.

— Это создает большие проблемы, сэр, — осмелился Ватсон. — Сегодня ему пришло в голову, что он может по шороху газетных страниц отличить одну газету от другой. Моментально слепил в голове целую версию о том, какую газету я читал и что там прочел.

— И какова же была его версия? — поинтересовался Майкрофт.

— Не помню. Кажется, по его мнению, я читал «Таймс», про какой-то скандал в министерстве. Я едва успел спрятать свой «Обсервер» — ему могло прийти в голову проверить себя.

— Это вряд ли, он слишком уверен в собственной непогрешимости. Итак, версия Шерлока?

— Струццо делал подпольный аборт и убил пациентку.

— Ха! — Майкрофт потер руки. — Это очень изящно. Пишите рассказ, Ватсон.

— Скользкая тема, сэр, — заметил майор. — Читатели могут не понять…

— Ерунда! Современный читатель просто жаждет скабрезностей и крови. Я прослежу, чтобы рассказ был опубликован вовремя. Зато мафия решит, что Холмс сел в лужу и ничего толком не знает. Кстати, как мы объясним смерть Струццо? Нужно предложить какую-то убедительную версию.

— Может быть, он случайно выпьет яд, сэр?

— Что еще за яд? — великий человек посмотрел на подчиненного, как британский сержант на нерасторопного сипая.

— Ну… — начал на ходу фантазировать Ватсон, — например… представим себе, что у него был с собой какой-нибудь яд. Которым он хотел отравить Холмса. Но по ошибке принял его сам. Неплохая идея, а?

— Забавно, но неправдоподобно. Придумайте что-нибудь получше, майор.

— Сэр, я не литератор. Если бы вы наняли нормального газетчика, который стал бы писать эти чертовы рассказы…

— И что я буду ему объяснять? Нет, продолжайте в том же духе, это приказ… Кстати, о делах. Что у нас там с клиентами?

— Вот, — Ватсон достал папку с бумагами. — Месяц назад к Холмсу обратились по поводу пропавшего рубина магараджи. Холмс взялся за это дело.

— Что сделано?

— Весь седьмой отдел работает без отдыха, но просвета не видно, — вздохнул майор. — Молодой Бонд говорил мне, что камень, наверное, уже в Бомбее или в Амстердаме.

— Великий Холмс не может потерпеть неудачу в таком деле, — строго сказал Майкрофт, — это подорвет его репутацию почище, чем то дело в Ливерпуле. Удвойте усилия. Вопросы с финансированием я решу. Что еще?

— Дартмурское дело о краже лошади. Исчезновение фаворита, который должен был участвовать в скачках на кубок Уэссекса, и убийство тренера. Раскрыто третьим отделом.

— Кто убийца?

— Некий Фицрой Симпсон. Но Шерлоку взбрело в голову, что убийца лошади — тренер. Он же мертв!

— Делайте что хотите, но подтвердите версию Шерлока. А что, он ездил в Дартмур?

— Я не смог помешать поездке. Разумеется, я был с ним. Он там сильно напугал людей. Копался в грязи, вообще вел себя странно.

— Ничего страшного. Скажем, что он собирал улики. Когда Холмс делает что-то такое, всегда объясняйте, что он собирает улики. Улики, кстати, тоже изготовьте. Есть еще что-нибудь?

— Совсем свежее. Дело Джозии Эмберли. Пропажа жены. Предположительно, убежала с любовником. Утверждает, что направлен к Холмсу из Скотланд-Ярда.

— Какой негодяй! Никто его не направлял. Стоит обвинить мошенника в убийстве жены. Кстати, проверьте эту версию — она вполне вероятна… Все?

— Сэр, — набрался смелости Ватсон. — Вы держите меня на этом задании много лет. И все эти годы я не могу получить ответы на три вопроса. Почему? Как? И зачем?

Великий Майкрофт Холмс посмотрел на подчиненного искоса. Помолчал, собираясь с мыслями.

— Что ж, Ватсон, вы имеете право знать хотя бы часть истины. Вы хотите знать, как я додумался до того, чтобы выдавать своего несчастного брата за гениального сыщика? Как известно, лист следует прятать среди листьев, книгу среди книг, а преступника, пусть невольного — среди других преступников. Однако не в качестве преступника, потому что в таком случае ему грозит то же, что и им. Но кто ближе всего к преступному миру? Сыщик! Скажу больше: у сыщика — в глазах общества — есть некие исключительные права. Он может появляться в компании самых подозрительных типов, он может совершать странные поступки и даже мелкие преступления, если только он сможет оправдать их интересами закона и справедливости. Сыщик может прилюдно возиться в грязи — ведь он ищет улики. Он может переодеваться в женское платье — ведь он следит за опасным преступником. Он может безнаказанно истязать животных — ведь он ставит опыты, имеющие большое значение для судебной медицины. При некоторых условиях он может даже нарушать неприкосновенность чужого жилища: вдруг ему показалось, что в запертой комнате томится невинная жертва? Помимо всего прочего, сыщик может быть мизантропом, наркоманом, кем угодно еще. И чем более знаменит сыщик, тем большие экстравагантности ему прощаются, ибо раскрытие преступлений — слишком важное дело для общества, чтобы проявлять излишнюю щепетильность. Разумеется, для этого преступления нужно все-таки раскрывать. Но я, как глава самой могущественной секретной службы Империи, могу бросить все ее силы и ресурсы на поддержание репутации Шерлока Холмса. Я ответил на ваш вопрос?

— Благодарю, сэр. Но как вам пришла в голову сама идея?

— Элементарно, Ватсон. От отчаяния. Впервые это случилось, — Майкрофт чуть прикрыл глаза, вспоминая, — почти сразу после той катастрофы, которая навеки сломила разум несчастного Шерлока. — Тогда мне казалось, что он поправляется… Мы строили планы его возвращения к театральной жизни, к свету рампы, к славе… А потом была зарезанная белошвейка и мой брат, ползающий в грязи с окровавленным ланцетом в руке. Полиция должна была прибыть с минуты на минуту. Мы не могли его увезти, не могли спрятать. Я был в отчаянии, но оно же придало моему уму небывалую остроту. Когда прибыли полицейские, я объяснил им, кто я такой, а Шерлока представил сотрудником нашего секретного отдела, изучающим улики. Бобби приняли все за чистую монету… Как принимают и теперь.

— У меня последний вопрос, сэр. Мы оба знаем, что Шерлок — душевнобольной, к тому же он опасен для общества. Джеком Потрошителем до сих пор пугают детей, а сколько жертв было до и после этого? Почему бы, наконец, не запереть его в Бедламе? Или хотя бы в небольшой частной клинике, с вежливым обхождением, где ему будет покойно…

— Мы уже пробовали, Ватсон. Помните ту маленькую швейцарскую клинику? Сколько он продержался? Год?

— Да, мы тогда дали маху, — вздохнул майор. — Несчастный профессор Мориарти… Такая нелепая смерть!

— Если бы не его уверенность, что он вернет разум моему брату, я никогда не согласился бы на это, да мне и не было бы это позволено, — сурово сказал Майкрофт Холмс. — А другого такого специалиста по душевным болезням больше нет.

— Но почему? — взмолился Ватсон. — Ведь вы не просто покрываете безумца и убийцу, вы сделали из него кумира публики. Почему это?

— Вы правы. Мой несчастный брат — ненормальный, более того, он преступник, — тихо проговорил великий человек. — Когда-то я его любил всем сердцем, потом столь же сильно ненавидел, теперь же я несу крест вины и преступления, смирившись с волей непостижимого Промысла. Я вынужден продолжать этот гнусный спектакль, потому что на карту поставлено нечто большее, чем мое положение, моя жизнь и даже моя честь. Больше я вам ничего не скажу, Ватсон.

— Интересное дельце, — оживленно рассуждал Шерлок Холмс, поглощая йоркширский пудинг. — Казалось бы, все очевидно, а на самом деле — двойное дно. Кто бы мог подумать, что этот мерзавец…

— Струццо? — Ватсон отвлекся от берикса с анчоусами, чтобы взять еще вина.

— При чем тут Струццо? Доктор Струццо — честнейший человек. Я имею в виду так называемого отца несчастной девушки. Разумеется, он никакой ей не отец. Я навел справки. От своих верных агентов в самой пучине лондонского дна я узнал, что человек, чрезвычайно похожий на Эммануила Кросса, был известен в Ливерпуле в качестве посредственного живописца. По тем же сведениям, он не имел систематического художественного образования. Он освоил ремесло, работая рисовальщиком на судебных процессах и набив руку на несчастных преступниках…

— И что дальше? — устало спросил Ватсон.

— Сам по себе он был бездарен, — продолжал Холмс, блестя глазами, — но однажды в грязном притоне, который Кросс регулярно посещал — о, разумеется, он был распутником, грязным распутником! — он заметил девочку, в которой почуял искру гения. Она была гениальна… гениальна… Ватсон, я сбиваюсь с мысли. Она рисовала картины, которые этот мерзавец выдавал за свои. Так он стал великим… и знаменитым… и убил ее, не в силах выдержать чувства ее растущей гениальности… гениальности… он убил ее. За что? Он стал великим… она сделала его великим… кровь, ужас, искра гения в порочном сосуде… Дело можно считать раскрытым. Но есть несколько мелочей, которые не дают покоя. Ватсон, мне нужна скрипка. Немедленно. Она помогает мне думать.

Доктор Ватсон встал и подал Холмсу футляр.

— Как вы отлично знаете, Ватсон, звуки музыки настраивают мой мозг, подобно камертону. Сейчас я сыграю… сыграю… сыграю тарантеллу. Итальянский средневековый танец, размер три восьмых, чаще шесть восьмых. Вы видите связь? Итальянская тема, Струццо. Для человека с рационально устроенным умом должно быть ясно как день, что итальянец в Лондоне может совершить такое же преступление, которое может совершиться в любом другом месте: в Вестминстерском дворце, в трущобах или у нас под окнами. Тарантелла — стремительный танец, исполняется парами. Парами, понимаете? По легенде, танец изображает судороги человека, ужаленного скорпионом. Понимаете, Ватсон, что это означает? Судороги — символ нравственного падения: прыг-скок, прыг-скок! Скорпион — символ похоти и блуда, в астрологии этот знак отвечает за темную страсть к плоти, к уязвлению ее жалом срамного уда. Это блудные извивания, Ватсон, вы совершенно правы, вы превзошли самого себя! Скрипку, Ватсон, немедленно скрипку, или я сойду с ума!

— Она у вас в руках, — напомнил доктор.

— Итак! — Холмс извлек из футляра инструмент, прижал его подбородком и взмахнул смычком. — Тарантелла собственного сочинения. Не жду от вас похвал, Ватсон, я знаю, вы не любите моего музицирования… но, может быть, на этот раз…

Воздух комнаты разрезал жуткий щемящий звук. Холмс терзал несчастную скрипку, буквально пиля ее смычком и извлекая из струн страшные, потусторонние звуки, исполненные боли и ужаса.

— Вот так, вот так… — шептал он, блаженно улыбаясь, — прыг-скок, прыг-скок…

Скрипка выла.

— Сейчас… сейчас… — бормотал Ватсон, наполняя заранее простерилизованный шприц лекарством.

Одна струна со звоном лопнула.

— А-а-а-а! — закричал Холмс. — Этот мерзавец Струццо подпилил струны! О, как я был слеп! Ватсон, нельзя терять ни минуты. Мы должны найти девочку. Анна жива, в этом нет ни малейшего сомнения. Они прячут ее в номерах, а на ее место положили труп из анатомического театра. Это же ясно как день!

— Лекарство, — сказал Ватсон, приближаясь к Холмсу со шприцем. — Вам нужно лекарство.

— Что? — Холмс недоуменно посмотрел на шприц. — Сейчас, когда мы должны спешить… спешить… мы куда-то едем, Ватсон, я отдал все необходимые распоряжения… Мои верные агенты ждут на своих местах. Мы захватим преступников врасплох. Мне уже донесли, что негодяи скрываются в Рио-де-Жанейро. Рио — главный город Бразилии, укреплен, около шестисот или семисот тысяч жителей, они намерены укрыться за его стенами, которые считают неприступными, и без помех развращать невинных девушек в предместьях. Какое коварство!

— Лекарство, — напомнил доктор.

— Нет, Ватсон, и не уговаривайте меня! Сначала мы помчимся на скоростном поезде до Ливерпуля, а потом возьмем билеты на «Магдалину» и спрячемся в угольном трюме. Это будет погоня, Ватсон! Не забудьте свой револьвер и известите Лейстреда. Немедленно!

Ватсон достал из-под стола «Обсервер» и накрыл им остатки пудинга.

— Вы ничего не ели, — сказал Ватсон, глядя в глаза больного, — и нуждаетесь в энергии, иначе упадете без сил.

Взгляд Холмса метнулся в одну сторону, в другую, пытаясь укрыться от глаз доктора.

— Вы ни-че-го не е-ли, — медленно проговаривая каждое слово, повторил Ватсон.

— В самом деле, — Холмс втянул голову в плечи. — Я запамятовал. Это все музыка. Когда я играю…

— У нас нет времени, — напомнил Ватсон.

— Да, да, — бормотал Холмс, закатывая рукав. — Давайте свое зелье. У меня исколоты все вены… Ватсон, почему?..

Игла вошла в руку.

Через пару минут Холмс спал, откинувшись в кресле, его острый кадык подрагивал при каждом вдохе.

Ватсон посмотрел на безумца с привычным, притупившимся за долгие годы состраданием, смешанным с таким же усталым отвращением. Тяжело вздохнул и вернулся к недоеденному бериксу.

На сей раз покои госпожи Майкрофт Холмс были обставлены в китайском стиле: бумажные ширмы, фонарики, пузатые бронзовые божки. На видном месте стояла трехлапая нефритовая жаба, держащая во рту большую золотую монету.

В полузакрытом окне можно было увидеть небольшую тихую лондонскую улицу. Дом супругов Холмс располагался почти в центре города, но в нелюдном месте. Супруги не любили шума — но, в отличие он подавляющего большинства жителей столицы Империи, могли себе позволить подобную фобию.

— Дорогая, — недовольно сказал Майкрофт, осторожно пристраиваясь на крохотном лакированном стульчике, — ты могла бы меня предупредить, что сменила обстановку.

— Я хотела сделать тебе сюрприз, дорогой, — нежно прощебетала Ирен Холмс, целуя мужа.

— Ты же понимаешь, что я не помещаюсь на этой штуке, — недовольно сказал Майкрофт.

— Так и было задумано, — ответила его супруга, — я заметила, что ты слишком много времени проводишь в креслах… а не в моей постели, — добавила она с той прямотой, которая бывает уместна только между любящими супругами, чьи чувства выдержали проверку временем, не потеряв ни глубины, ни пылкости.

Майкрофт улыбнулся. Его тяжелое лицо, на котором годы и заботы оставили неизгладимые следы, на миг словно помолодело.

— Все-таки ты остаешься сумасбродной американкой, — проворчал он, напуская на себя важный вид. — Настоящие английские леди никогда не говорят о некоторых вещах.

— И, разумеется, никогда не думают об этих «некоторых вещах», — подхватила Ирэн, — но все-таки они их делают, хотя бы иногда, иначе непонятно, откуда берутся настоящие английские леди…

— Их рожают американки, — заключил Майкрофт. — Как там наша Дороти?

— Я справлялась в пансионате. Мне сказали, что наша дочь — живой и бойкий ребенок, но излишне развита для своих лет! Как будто развитие бывает излишним… Но ты меня не слушаешь! — она внимательно вгляделась в лицо супруга. — Что там у тебя? Твоей обожаемой Империи грозит очередная опасность? Да стоит ли поддерживать жизнь столь хрупкого организма?

— Нет. Я не хотел тебе говорить… Он опять принялся за старое.

— О господи, — прошептала Ирэн. Радость в ее глазах погасла, как пламя свечи от внезапного порыва холодного ветра. — Как это было?

— Как обычно.

— Сколько жертв? — Ирэн взяла себя в руки.

— Всего одна. Проститутка в гостиничном номере.

— Ты принял меры?

— Да.

— Хорошо.

— Ирэн, — Майкрофт сделал паузу, решаясь, — я давно хотел поговорить с тобой…

— Нет. Все останется по-прежнему, — женщина каким-то образом сумела вложить в эти слова и горячую любовь, и непреклонную волю.

— Дорогая, — великий человек тяжко вздохнул, — ты не понимаешь всей сложности ситуации. Он опасен. Он погубил множество невинных душ, включая свою и наши. Ибо Провидение, от которого не сокроется ни единый помысел, осудит за его преступления нас. Ему будет лучше, если мы, так сказать, несколько ограничим его свободу…

— Позволь, любимый, — кротко сказала Ирэн, — я кое-что тебе напомню. Когда я была помолвлена с Шерлоком…

— Помолвлена! — подчеркнул Майкрофт. — Всего лишь помолвлена! Ты была Ирэн Адлер, а не миссис Холмс! Я не отнимал жену у брата, — сказал он без всякой уверенности в голосе.

— Конечно, не отнимал. Я ушла к тебе сама, — гордо вскинула голову Ирэн.

— До сих пор не могу в это поверить, — искренне сказал Майкрофт. — Я же был всего лишь бледной тенью блистательного Шерлока. Он уже был великолепным актером, а стал бы величайшим. Все верили в него… и никто не замечал меня.

— И я тоже верила в него, — сказала женщина, смахивая слезу, — но Шерлоком я только восхищалась, а тебя полюбила, полюбила сразу и навеки. Ты стал моей жизнью, Майкрофт. Ты как кровь и дыхание: я не могу жить без них, и без тебя я не могу жить ни минуты… Молчи же, мой повелитель. Я тоже знаю, что ты меня любишь.

— Я тебя люблю, Ирэн, я люблю тебя больше жизни и даже чести, — сказал Майкрофт, неуклюже опускаясь на колени и ловя губами тонкое запястье супруги.

— Подожди, Майкрофт, — страсть в голосе Ирэн непостижимым образом переплеталась с холодным металлом, — я должна напомнить еще кое-что. Я никогда не стала бы твоей, если бы не твое обещание. Ты помнишь его? Когда мы решились… Когда мы признались друг другу…

— Я помню каждую секунду, каждый миг, — Майкрофт поднялся с колен и сел на шаткое сиденье.

— Тогда ты помнишь, что я ответила тебе, когда ты предложил мне свою руку и сердце.

— Ты сказала — «я люблю тебя, но наш союз убьет Шерлока», — тихо сказал Майкрофт.

— Я сказала больше. «Шерлок любит меня до безумия. Если я уйду от него и стану твоей, это убьет Шерлока или надломит его душу так, что он никогда не станет тем, чем он должен стать. Мы отнимем у мира великого артиста — ради того, чтобы быть счастливыми самим. Не слишком ли ничтожна наша любовь по сравнению с его гением?» И ты мне на это ответил…

— Да, я ответил. Я поклялся сделать возможное и невозможное, чтобы Шерлок стал не просто знаменит, но и любим. Отняв у него любовь одной женщины, я воздам ему любовью миллионов мужчин и женщин. Тогда я еще не знал, как я этого добьюсь, но чувствовал в себе силу титана. Поэтому я дал клятву без колебаний — зная, что я смогу ее исполнить.

— И ты добавил: «Я буду верен своему слову, что бы ни сделал мой брат».

— Я имел в виду — против меня! — вскричал Майкрофт. — Кто же знал, что он бросится под твою карету?! Что лучшие врачи столицы будут выхаживать его несколько месяцев? И что в результате всех трудов на этом свете останется лишь тень прежнего Шерлока Холмса, безумная, жалкая тень с окровавленным ланцетом в руке?

Ирэн промолчала.

— Но я все-таки выполнил свое обещание, хотя и ужасной ценой, — с горячностью продолжал великий человек. — Мой брат обрел ту славу, которую заслуживали его дарования — во всяком случае, внешне. Он требует огромных гонораров, но от клиентов нет отбоя. Истории о великом сыщике публикуются гигантскими тиражами, и уже появилось множество подражателей. Шерлок Холмс — признанный король частного сыска, защита слабых, надежда оскорбленных, кумир бессмысленной толпы… Не слишком ли много для Потрошителя?

— Не мучай себя. — Прохладная ладонь любящей жены опустилась на разгоряченный лоб супруга. — Ты делал все правильно… а сейчас заставил меня задуматься. Даже великие актеры уходят на покой… Но я не позволю запереть его в сумасшедшем доме. Найди другой способ.

— Я присмотрел на такой случай небольшую ферму в Сас-сексе, — признался Майкрофт, целуя руку. — Чистый воздух, единение с Природой. Там ему будет хорошо и покойно.

— Ферма? — миссис Холмс наморщила лоб. — Поселить его рядом с животными — не очень хорошая мысль. Помнишь ту собаку, над которой он «ставил опыты»? Он может не удержаться, и кому-нибудь это станет известно. Животные, которых режут заживо, очень громко кричат. По округе пойдут разговоры.

— Нет, нет. Ни коров, ни овец. Это пасека. Там только пчелы.

— Пчелы? Может быть, это выход… — задумчиво сказала миссис Холмс. — Но хватит об этом. Ты же не хочешь, чтобы у меня сегодня разболелась голова? Как раз когда у тебя выдался свободный вечер? Я не шутила насчет постели.

— О, Ирэн, — выдохнул Майкрофт Холмс. Деловитое бесстрастие окончательно покинуло его лицо, уступив место совсем иным чувствам. — Ирэн, моя жизнь, моя душа, мое наслаждение…

Женщина застонала и бросилась в объятия любимого.

Эммануил Кросс последний раз оглядел просохший холст, нанес острым концом кисточки два или три булавочных мазка, после чего удовлетворенно приложился к стакану с джином.

— Это мы еще могем, — похвалил он сам себя, поскольку посторонних в мастерской не было.

Мастерская располагалась на чердаке дома на Бедфорд-Роу. Просторное, но неуютное помещение, пропахшее дешевыми красками — старик Кросс не любил лишних расходов, — освещалось единственной керосиновой лампой, стоящей на колченогой табуретке. Там же стояла початая бутылка дешевого пойла.

Старик привычным жестом отодвинул глухую штору. Грязные пальцы мазнули по стеклу, теплому и скользкому, как обсосанный леденец. На улице как раз доживал последнюю минутку поздний вечер.

Откуда-то снизу, из жилой части дома, донесся тяжелый звон часовой пружины, готовящейся к бою. Потом раздались мерные удары — полночь пошла по Лондону медными шагами вдоль многотысячного строя салютующих маятников.

— Вот так-то, — сказал Кросс, присаживаясь на вторую табуретку и рассматривая творение своих рук. Симпатичная девушка в белом платьице и шляпке сидела в лодке, плывущей по водной глади. За ее спиной виднелась фигура гребца — темная, неразборчивая. В ногах у красотки можно было разглядеть корзинку для пикника. Розовая ленточка на шляпке развязалась и летела по ветру, как маленький флажок.

Старик встал. Подвинул табурет поближе к керосинке, выкрутил фитиль повыше. Потом взял с подоконника истрепанную тетрадь в черной обложке. Открыл. Перелистал несколько страниц, иногда задерживаясь на каких-то местах. Иногда он зачитывал про себя — медленно, шевеля губами, как читают не слишком грамотные жители предместий.

«Картина в масле насчет девки и зверей два фута и четыре с моей девкой. Обычная цена… Обезьяна с полной выправкой и змеи кусают за грудя. Для лорда Гарри. Картина в масле большая четыре на восемь три мертвые девки все места наружу. Девки Струццо. Насчет цены не сговорились. Для лорда Гарри». Ниже было добавлено — «сговорились на две».

«Пять картин три фута и шесть моя девка во всех видах и негр с большим хозяйством. Для леди Джейн. Для ней же мущина в виде лорда Милфорда те же виды сзади и леди Джейн как мущина. Сговорить цену».

«Картина моя девка с сэром Фельтоном. Тот же размер. Сговорились как раньше».

Старик послюнил палец и пролистал несколько страниц подряд.

«Три картона сэру Вайтфилду моя девка на колу как для лорда Гарри. Струццо хочет процент за клиента».

«Ушли все наброски с повешенной. Струццо опять приходил за деньгами».

«Девка с пони китайские пытки отрубание рук и ног все ушло. На отрубание головы сговорились с тем коммерсантом что брал повешение девки голой. Струццо хочет денег».

Еще несколько страниц легли на левую сторону тетради.

«Нет заказов. Струццо не ищет клиентов. Хочет больше денег».

«Пошел к Одноглазому Билли. Тот говорит Струццо он не тронет. Боится проклятых иностранцев».

«Нет денег. Отправил Анну заниматься на улицу делом. Струццо бил меня и Анну силой взял отнял деньги ушел. Куда это годится».

«Струццо привел клиента, потребовал рисовать бесплатно с натуры моя девочка и этот чертов итальяшка. Как зверь все сделал прямо в мастерской у меня на глазах. Не заплатил. Анна не могла после него работать лежала. Болело у нее внутре видать намял он ей там. Выгнал на улицу. Очень нужны деньги».

«Струццо требует больше денег говорит мы ему больше такие не нужны».

На этом записи кончались.

Старик ухватил цепкими пальцами карандаш и вывел внизу: «Струццо больше не придет». Положил тетрадь обратно на подоконник, снова уселся напротив портрета. Приложился к бутылке.

— Ты там на папашу Кросса не очень серчай, — сказал он, обращаясь к смеющейся девочке в цветах. — Хучь ты мне и не дочь была, а я, почитай, к тебе как к дочке относился. А насчет того, чем мы с тобой хлеб добывали — так что ж поделать, уж так все устроено. Зато тебя большие люди видели, и ты больших людей повидала. Ну, может, не с той стороны, где у них воспитание, а с другого конца, где мы все одинакие, что лорд, что угольщик. Лорды так и похуже иного угольщика случаются, сама знаешь. Ну, давай, что ли…

Бутыль с джином покорно забулькала, отдавая содержимое.

— Но и ты пойми. Мне этот Струццо проклятый весь бизнес порушил. Сначала-то все прилично было, он меня защищал, я ему платил. Он меня еще по части здоровья пользовал, потому как больной я от невоздержанности жизни, и брал недорого. Клиентов опять же приводил, потому как много с кем на короткой ноге он был. Ладили мы с ним, почитай что друзья, ну или там партнеры. Но как повысили его в этой ихней мафии, закружилась у него голова, стал много тратить. Короче, стало у него в карманах пустовато, а через то и у нас с тобой пошли злоключения. И деться некуда: никто не хотел с мафией этой проклятой связываться, больно длинные у них руки. Я уж было совсем загрустил, да тут кстати кой-чего сошлось, что лучше и не придумаешь.

Снова забормотал-забулькал джин, проваливаясь в вялое горло старика.

— Я тебе, может, говорил, а может, нет. Была у меня тоже девочка, забыл, как звали ее, бедняжку. Я ее на твоем месте держал — рисовал в смысле, ну в смысле развлечения джентльменов тоже, значит, того… жить-то надо. И вот был случай — пошла она, значит, с одним хорошим господином в гостиницу: потереться, значит, животами за небольшую денежку. Да вот только тот веселый господин, как увидел ее, значит, раздетой до готовности, достал нож хирургический и ну на нее с этим ножом. Убежать-то она убежала, да вот только порезал он ее сильно. Как она обратно до меня добралась — ума не приложу.

Крови-то из нее текло, что из свинюшки. Потом убираться да отмывать пришлось ужас просто. Зато с того дела я кровь рисовать настоящим образом научился. Так что все-таки своя польза, как ни крути, со всего бывает, только вот не каждый ее увидеть могет. Потому-то башковитые в тепле сидят, как сейчас вот мы с тобой, а другие на холоде жмутся… Ну, еще немножко промочу глотку, так-то оно веселее…

Джина осталось на донышке.

— Эх, крепкая штука! Нуты слушай дальше. Та девка — забыл, как же звали-то ее, совсем память ни к черту стала… Так вот, она не только женским местом работала, но и головой немножко себе помогала. Работала, значит, на полицию, стучала на кого надо. Особенно хорошо у нее выходило лица запоминать и потом словами их описывать. А я с тех рассказов картоны рисовал, прямиком господам полицейским на досмотрение. Что делать: жить-то надо… Так вот, она, пока живая была, успела до самой что ни на есть подробности того типа с ножом обсказать. Я со свежих слов за ночь его нарисовал. Правда, пока я рисовал, девка та богу душу отдала. Ну да что делать: в прежнее ремесло она все равно не годилась, так как всю красоту ей тот полоумный попортил, а на что другое ей учиться поздненько было. Так что все к лучшему вышло. Я ее, бедняжку, в саду у нас закопал, чтоб с полицией не объясняться. А полицейским, когда они ко мне подвалили, заявил, что видел ее с одним скользким типом. Тот тип как раз меня защищать набивался — то есть жирок с меня скрести, как Струццо потом. Не знал я, куда от него деваться: опасный был парень, лихой. Вот я и решил — чего добру-то пропадать? Сдам-ка его полиции, пусть покочевряжится. И выгорело: сцапали голубчика да и засадили за решетку за все про все и за это тоже. Очень правильно все склалось. А то ведь как получается? Художника обидеть может каждый…

Старик последним глотком прикончил остатки пойла.

— Ну а тут как-то попался мне на глаза портрет знаменитого сыщика Шерлока Холмса. Очень он мне в душу запал, потому как рожа-то знакомая, вона и портрет у меня имеется. Ну а я на такие дела любопытный: никогда ведь не знаешь, где твое счастье лежит. Начал я наводить справки с двух концов — у самых что ни на есть подонков, а еще среди клиентов моих, среди которых есть и которые из самого хорошего общества. Ну да ты небось помнишь еще, какие у них специальные вкусы… ну да я не о том толкую. Короче, разнюхал я, что этот самый Холмс — странный тип, и поговаривают о нем всякое: кто одно, а кто совсем даже другое. Да вот только ходу этим разговорчикам нет, потому как у Холмса этого крыша сверху почище любого Струццо, на самой то есть макушке. И никто ему ничего не сделает, а если кто в те дела полезет, тот сам огребет по первое число. Вот тут-то мне в голову и вступило…

Кросс взял пустую бутылку, опрокинул ее над разинутым ртом и пошлепал ладонью по донышку. Из горлышка вылетело несколько капель.

— Короче, — продолжал он разговор с портретом, — дальше ты сама помнишь. Решил я этого Холмса на тебя, как на живца, выловить. Ты все спрашивала, чего это я в ту гостиницу тебя вожу, парики всякие на голове ношу и смешными именами называюсь. «Мистер Мерри», хе-хе. Но ты у меня послушная была и вопросов лишних не задавала, за что спасибки отдельное. Хлопотно, конечно. Ну да времени убили почитай всего ничего — неделю от силы. Тебе-то хорошо было — хоть выспалась напоследок, от мужиков отдохнула, с грубостью ихней. Правда, связывать тебя пришлось, да и с кляпом неудобно. Да сама понимаешь, нельзя было по-другому. Ну да ты привычная была, хе-хе. Зато мне-то каково было: от Струццо прятаться да Холмса караулить. Он старухой переодевался, там это все знали, да верили, остолопы, что это у него такая сыщицкая метода. Ну да меня не проведешь: как глянул я на этого Холмса в бабском тряпье, так и понял — психический он, к доктору не ходи. Я, значит, к нему тонкостно, со всем обхожденьицем. Монетку сначала кинул, вроде как милостыню — вроде признал за старуху, а тот и рад. Потом разговорил его. Он все про порок и добродетель расписывал, что твой проповедник. Как есть психанутый. А я ему этак задвигаю: вот, мол, есть девочка, красавица, только-только на улицу вышла, еще не испорченная, вы бы с ней поговорили… Он аж взвился — до того ему засвербило. Ну, провел я его той ночкой прямиком к тебе. Ты-то этого уже не помнишь — я на такой случай тебя снотворным успокоил, чтобы, значит, с тобой у него меньше проблем… Кто ж знал…

Бутылка еще раз взлетела над головой, дно отозвалось гулким звуком, но в рот не упало ни капли.

— Нуты не думай, не зря все было. От Струццо мы таки избавились. Я с ним потом уже встретился — так, говорю, и так, девочку нашу убили, а мне хоть в омут головой, жить не могу, работать не буду. Итальяшка-то раздулся, как индюк — да кто посмел, да это мне оскорбление, вы под моей защитой, из земли выкопаю, живьем съем, у-у-у. У меня, дескать, и в полиции связи есть, и в обществе, да я, да мы. А я ему этак тихонько говорю: найми Шерлока Холмса, он-то любого из-под земли достанет, последние денежки отдам, только бы найти, кто убил. Убедил. Поехал, значит, он к Холмсу… да так и не возвертался. Эти, друзья его большие, видать, поверили, что это Холмса опять угораздило на девку руку поднять. Ну и стали убирать всех свидетелей. И чуется мне, не в тюрьму его упрятали, а подальше, сразу под четыре доски. Там ему и место, ублюдку.

На улице послышался глухой стук копыт: ехал поздний экипаж.

— А ведь он меня заподозрил, этот итальяшка, ей-богу заподозрил. Очень уж он на меня нехорошо посмотрел. Я ведь ему возьми да скажи: «Наша Анна вас, доктор, заждалась». Ну в смысле поторопился бы, что ли, со своими розысками. А он это как-то по-своему понял и косо на меня так посмотрел. Ну да чего уж теперь-то.

Копыта процокали, и на улице снова стало тихо. Потом послышался далекий крик избиваемого ребенка: видимо, припозднившийся отец семейства вздумал на ночь глядя поучить жизни нерадивого отпрыска.

— Ох, сколько же мне перепугу пришлось с этого перетерпеть! Кто ж знал, что у этого Холмса в голове клепка не в ту сторону повернется? Я думал, он на тебя кинется, сразу все и сделает. А он уже и занес этот свой ланцет, да вдруг в лице переменился, железку свою выронил и хлоп в обморок. Потом встает и уходит, спокойно так, вроде как ничего и не бывало. Не помнит, значит, себя. И до того мне обидно стало, просто ужас! Пришлось все самому… Прости уж, не серчай. Ты теперь, наверное, там в раю, за такую смерть чистый рай полагается… Так ты ангелам замолви словечко за старика Кросса. Хоть я как есть распоследний грешник и с тобой под конец нехорошо обошелся, а все-таки тебя не обижал, кормил-поил. Как отец тебе был, почитай. А напоследок смотри, какой тебе портрет сварганил — как приличной мисс, безо всяких этих пакостей. Сам дивлюсь, как справно вышло.

Штора чуть колыхнулась. Тонкий луч фонаря проник сквозь отверстие в шторе, коснулся картины, на миг осветил улыбающееся лицо девушки.

Старик умиленно осклабился в ответ.

— Спасибки, — сказал он непонятно кому. — Я на тебя холста не пожалел. Тут ведь как раз портрет был, тот самый, холмсовский. Ну да теперь он мне без надобности, а холст хороший. Все складно получилось… складно… складно…

Бутылка с глухим стуком упала на пол. Эммануил Кросс этого даже не заметил: джин, долго клубившийся в крови, выстрелил наконец в голову.

Он все-таки нашел в себе силы сползти с табуретки и спуститься вниз. Не раздеваясь, присел на разобранную постель и, кряхтя, начал стаскивать с себя башмаки. Сквозь пьяную дрему пробивались мысли, что картину будет сложно продать, что ему теперь нужна новая натурщица и новые выходы на клиентов и стоит ли обращаться к Одноглазому Билли за покровительством.

Потом его окончательно сморил сон — хороший, крепкий сон, какой милосердный Господь приберегает для умаявшихся за день тружеников.

Ему ничего не снилось.

14 апреля 1912 года. Ночь

Доктор Абрахам Меслов лежал на узенькой кроватке, свернувшись калачиком, с головой забившись под одеяльце, и никак не мог проснуться.

Ему снилось, что он лежит на узенькой кроватке, свернувшись калачиком, с головой забившись под одеяльце, и никак не может заснуть. Чтобы отвлечься, он размышлял об учении епископа Беркли: существует лишь то, на что смотрит живое существо, а прочие вещи существуют потому, что их наблюдает Бог, — тот самый, который некогда сказал Моисею, что никто не может увидеть Его и остаться в живых. Доктору казалось, что Бог каким-то неясным образом опровергал самонадеянного епископа. Ему захотелось записать эту идею, чтобы впоследствии с ней разобраться. Поэтому он встал — то есть ему приснилось, что он встает, — и, держа перед собой свечку (которая светила каким-то условным светом, без пламени и дыма, и, конечно, без капли тепла), побрел к далекому — где-то на горизонте, сказал бы он, если б вспомнил о существовании горизонта — письменному столу. Движение — не шаги, а скорее длящееся усилие воли, пытающейся вырваться из собственных пут и влачащей их за собой, — было утомительно тщетно, ни на йоту не приближая цель: стол оставался недостижим, точнее, непостижим, словно кантовская «вещь сама по себе»: концепция, которую доктор не разделял, но не мог опровергнуть. Меслов решил, что не хочет больше двигаться — и вдруг понял, что, оказывается, все это время сидел за столом и купленный в Цюрихе тагебух, раскрытый на чистой странице, заговорщицки подмигивает ему латунным уголком.

Укутавшись в неведомо как собравшийся на плечах халат — призрачный дар Морфея не грел: доктор отчаянно мерз, — он принялся мельчить карандашиком по листу, намереваясь написать о взглядах Беркли на взгляд Бога, но запутался в каком-то нелепом описании сопутствующих обстоятельств: как встал, как шел к столу, свеча тоже требовала внимания, а главное — нужно было объяснить (кому, зачем?), кто такой епископ Беркли, какое отношение он имеет к Господу Богу и почему он, Меслов, человек науки, заинтересовался этим курьезным писателем — а именно из-за прочитанной в студенческие годы «Новой теории зрения», которая интересовала его как попытка философски осмыслить микроскопию, каковая, в свою очередь, была важна для будущего адепта естественных наук, каковым он стал в силу обстоятельств, о которых писать отнюдь не следовало. Подробности громоздились и громоздились, заводя в тупики и отдаляя цель высказывания, и бесконечный этот анабазис был подобен мученьям Ахиллеса, Пелеева сына, коего Господь покарал за надменность, бросив его, подобно Сизифу и Иксиону, во мрачный Аид вечно догонять черепаху — про которую теперь, раз уж она пришла на ум, тоже нужно что-то написать.

Эта непонятно откуда взявшаяся неодолимая надобность — писать про черепаху — показалась доктору настолько нелепой, что он внезапно очнулся.

Меслов приподнялся на руках, отбрыкиваясь от вязнущего в ногах одеяла. Вокруг было темно, промозгло, сыро: судя по всему, какие-то проблемы с отоплением. Ночная рубашка из тонкого полотна, противно влажная, прилипла к спине. Слева в ребра упиралось что-то твердое.

Он отчаянно зевнул — до боли в челюсти. Слева под ухом что-то мерзко скрипнуло, мелькнула мысль, что так, наверное, скрипит мокрое дерево в трюме какой-нибудь пиратской барки или галеона — на чем там плавали пираты? Потом стукнула кровь в виске, удар отдался двойным эхом в глазных впадинах, и голова загудела от привычной утренней боли.

Все, понял доктор, все. Придется подниматься. Перекинуть ноги за край кровати, ловить босыми ногами хитрые, прячущиеся тапки, потом встать, пошатываясь и хватаясь мокрыми пальцами за воздух. Спичка, свечка, стакан воды, средство от мигрени, но сначала очки, без очков он видит только сны, а потом еще снимать ночнушку через голову, стараясь не сбить окуляры с носа, — или лучше сначала снять, а потом искать? но нет, он так замерзнет, — потом еще искать халат, надевать халат… и вся эта последовательность действий ужасала своей неопределенностью.

«Лучше уж писать про черепаху», — с запоздалым раскаянием подумал Меслов, и ему отчаянно захотелось, чтобы и это злосчастное пробуждение оказалось тоже сном.

Ах, проснуться бы сейчас у себя, в Берлине! Он частенько засыпал в лаборатории за работой, особенно если какой-нибудь сложный опыт затягивался до утра, сны эти были похожи на глубокие обмороки, он приходил в себя к рассвету, с головой одновременно тяжелой и какой-то прозрачной, как бы изнутри залитой твердым хрусталем, — и тут же, в косых лучах утреннего солнца, просматривал сделанные накануне записи, а вот и Джим, молчаливый и аккуратный, уже несет кофе, масло и горячие булочки… А теперь — никакой определенности, под ногами бездна, а вокруг — гнетущая тишина.

«Почему так тихо?» — подумалось ему.

— Still! — свистнуло из темноты.

Доктор даже не успел испугаться, когда ему в плечо уперлось что-то твердое и, скорее всего, опасное.

— Shut up. Молчите. Не двигайтесь. — На этот раз по-английски.

Твердый предмет настойчивее вжался в плечо. Доктор замер, боясь шевельнуться.

— Вот так и сидите, — приказал невидимка. — Можете говорить. Только тихо, коротко и по существу.

Меслов попытался справиться с толкотней мыслей в голове. Получалось плохо: они в ужасе заметались внутри черепа, цепляясь друг за друга, и унять это мельтешение было совершенно невозможно. Все, что удалось выжать из себя доктору, — тихий стон.

— Это-то к чему? — Голос из темноты был недоволен. — Вы же не склонны к обморокам и истерикам, не так ли?

— Не склонен, — механически ответил Меслов.

— Вот и хорошо, — подтвердила темнота. — Все, что мне нужно, — так это обсудить некоторые вопросы, представляющие взаимный интерес.

Пока непрошеный гость произносил свою тираду, доктор успел собраться с мыслями и даже обрести некое подобие хладнокровия — благо проклятая мигрень юркнула куда-то и затаилась, видимо от испуга.

— Я привык беседовать в иной обстановке и не намерен менять свои привычки, — произнес он фразу, которую вычитал неделю назад в дешевом немецком романчике про полицейских.

Невидимый незнакомец издал странный звук: что-то среднее между хмыканьем и коротким сухим смешком.

— Хех. А чем вам не нравится обстановка? Нет света? Это не так уж плохо. A propos, месяц назад в Париже я присутствовал на премьере пьесы из современной жизни, где весь первый акт в зале было темно, как в трюме: зрители слышали только голоса. Во втором акте дали полный свет и показали героев. Оказалось, актеров подобрали так, чтобы сделать их непохожими на уже сложившиеся в воображении образы. Например, мужчина, которого принимали за красавца — так он говорил и держался, — оказался коротконогим фатом. Обладательница девичьего сопрано обернулась неопрятной старухой. А надтреснутым старческим голосом говорил молодой человек приятной наружности, туберкулезник в последней стадии… И когда до зрителей дошла шутка, как вы думаете, что они сделали?

— Мне-то откуда знать? — нервно огрызнулся доктор, пытаясь как-то сориентироваться. Насмешливый голос незнакомца не столько пугал, сколько сбивал с толку. Кто бы ни был этот человек, он, похоже, знал, что делает. В отличие от него — полуголого, беспомощного, застигнутого врасплох.

— Зрители возмутились, — незнакомец произнес это с нескрываемым удовлетворением. — Ошикали пьесу и ушли. Постановка провалилась. Французские буржуа не любят, когда их дурачат, даже на сцене.

Слово «буржуа», произнесенное безо всякого уважения, навело доктора на мысль.

— Вы революционер? Анархист? — спросил он, осторожно отодвигаясь от твердого предмета, продолжавшего давить на плечо.

— Да не дергайтесь, — в голосе незваного гостя прорезалась усталая досада учителя, всю жизнь втемяшивавшего балбесам начатки наук и не сильно в том преуспевшего. — Это не револьвер, это всего лишь деревянная палочка. Палка не стреляет, но это не значит, что она не может служить оружием, особенно в моих руках. Я могу убить и палочкой. Я не революционер и не анархист, даже скорее наоборот. Но это не значит, что я безопасен. Я принес больше горя сильным мира сего, чем все парижские анархисты, вместе взятые. Которые, между прочим, собирались взорвать бомбу на том самом представлении. Ее должен был бросить со сцены главный герой, тот самый молодой человек приятной наружности, больной чахоткой. Кстати, и в самом деле чахоточный. Мишенью был британский консул. К счастью для всего просвещенного человечества, — досада в голосе уступила место кисловатой иронии, — он был вовремя предупрежден.

В голове доктора провернулась шестеренка, отвечающая за добропорядочность и правопослушание.

— Вы полицейский? — с надеждой спросил он.

— Я не служу в полиции. Это полиция мне служит. И служит скверно. Такое впечатление, что все толковые люди подались в лаборанты.

— Где вы видели толкового лаборанта? — искренне возмутился Меслов: растерянный рассудок зацепился за привычную тему и с облегчением выдал обычную реакцию.

— А где вы видели толкового полисмена? — тем же тоном ответили из темноты. — Хех! Впрочем, в Глазго я знавал одного небезнадежного человека в инспекторской должности. Сейчас он ушел со службы и торгует сыром.

— Может быть, вы все-таки объясните свое появление? — Доктор попытался быть решительным. — Я спать хочу, а не слушать про сыр.

— Нет уж, терпите, сами виноваты. Хотя отчасти это и моя вина: в последний момент я вас упустил. Вы собирались очень скрытно и никого не предупредили, даже своего верного Джима. Хорошо еще, что я успел до вашего отбытия. А теперь вы заперлись и не выходите наружу. Хорошо, что эти замки для меня не препятствие… Да и спать вы не хотите. Вы и заснули-то с трудом. Хлоралгидрат?

— Веронал, — вздохнул доктор. — У меня общее расстройство нервной системы.

— Да, я в курсе, — рассеянно подтвердил незнакомец.

— Все-таки я предпочел бы зажечь свет, — решил настоять на своем доктор.

— Право же, не стоит. Темнота безопасна. Она кажется угрожающей и рождает чудовищ, но эти чудовища призрачные, и мы это знаем. Не случайно приговоренному к смерти завязывают глаза или надевают на голову мешок. Ему, конечно, страшно. Но пока он не видит последних, самых ужасных приготовлений, он волен воображать, что все это сон, что он вот-вот проснется… ну или казнь отменят. Осознать свое заблуждение он уже не успевает. Свет в этом отношении гораздо хуже.

— Собираетесь меня убить? — произнес доктор почти без дрожи в голосе.

— Вас? Не хотелось бы. Тем более что меня просили не причинять вам вреда. Но, возможно, мне придется вас огорчить. Да, пожалуй, огорчить вас придется в любом случае. Вам не холодно?

— Очень, — признался Меслов.

— Подозреваю, что это наша недоработка. Но не будем об этом. Есть конкретная проблема, будем решать ее в тех рамках, в которых мы находимся… Знаете что? Ложитесь-ка обратно. И накройтесь. Лично я предпочитаю размышлять в горизонтальном положении. Насколько мне известно, у вас нет подобной привычки, но вам еще не поздно ее приобрести. И не продрогнете. Тремор мешает общению.

Доктор вздохнул:

— Под этим одеялом я тоже мерзну.

— Значит, плед… Все-таки придется зажечь свет, — с несколько наигранным недовольством произнес незнакомец. — Шнур над вами.

Меслов вспомнил про электричество и невольно задался вопросом, почему и зачем ему приснилась горящая свеча. Спохватился, зашарил рукой по стене. Нащупал витой шнур, кстати вспомнил индийскую притчу о веревке и змее, уже всерьез рассердился на себя за неуместный в данной ситуации ход мысли и потому дернул изо всей силы.

Шнур тяжело скрипнул, сверху посыпалась какая-то пыль. Доктор с недовольством отметил про себя, что удобства, заявленные как первоклассные, предполагают иной уровень комфорта.

Под потолком налился желтизной стеклянный круг цвета дегтярного мыла. Свет был слабенький, дохловатый: никакого сравнения с дуговыми фонарями в главном корпусе берлинской лаборатории. В желто-сером тумане расплывались темные контуры предметов. Зрение доктора, и без того дрянное, в последние годы совсем сдало.

— Вы не видели моих очков? — спросил он, отдаваясь на милость незнакомца.

Из тумана протянулась рука с чем-то блестящим:

— Возьмите. Признаться, у меня было искушение остаться невидимкой, но раз уж наш tete a tete получил столь неуместное освещение…

Первое, что увидел доктор, — аккуратно закрытую дверь и новенький, невытертый коврик под ней. Потом — собеседника.

Незнакомец с удобством расположился в кресле, вытянув длинные ноги в клетчатых брюках. Худые руки, тощее, поджарое тело, светло-серый вязаный жилет. Белый стоячий воротничок обертывал шею. Лицо незнакомца было очень выразительным, но каким-то незапоминающимся — взгляд скользил по нему, как пальцы по куску мокрого мыла, не цепляясь ни за одну деталь. Доктор вдруг подумал: если закрыть глаза, то через пару секунд уже не сможет вспомнить, как, собственно, выглядит этот тип, тем более описать его — ну разве что дурацкие клетки на штанинах да прислоненный к креслу скрипичный смычок.

— Вы разглядываете меня так, как будто собираетесь снять мерку, — незнакомец открыл рот, и чары как ветром сдуло. У постели доктора сидел пожилой англичанин, худой и длинный, всем своим видом выражающий главную английскую добродетель — невозмутимую компетентность. Такие лица бывают у дорогой, знающей себе цену (но и свое место) прислуги — старых камердинеров, опытных распорядителей в дорогих отелях, портных с Сэвил-Роу. Доктор почему-то решил, что из такого человека получился бы вполне сносный лаборант.

— Сейчас вы придете в себя и приметесь выяснять, кто я, откуда и что мне надо. Если расхрабритесь, спросите, не собираюсь ли я в этот поздний час дать концерт. Не исключено, что попробуете закричать или убежать, но это вряд ли. Вне лаборатории вы беспомощны. К тому же вам уже интересно. Вы же интеллектуал.

Доктор в смущении потер лоб. Ему нравилось, когда его называли интеллектуалом, но в данном случае, как он понимал, это был не комплимент. Но и не оскорбление, а что-то третье… что-то худшее. «Диагноз» — нашел слово доктор. Да, именно диагноз. Судя по тону — из таких, за которыми следует неблагоприятный прогноз.

— Ну, ну, — англичанин чуть подвинулся в кресле, показав краешек подбородка, — а теперь вы сбиты с ног простейшим риторическим приемом. Нет, я не собираюсь давать концерт — во всяком случае, сейчас. Убежать я вам не позволю, а звать на помощь бесполезно. Да, на всякий случай: я вполне вменяем, дееспособен, и что там еще обычно говорится в таких случаях. Что подтвердил бы любой дипломированный психиатр, если бы наблюдал эту сцену со стороны. Разумеется, я нарушил некоторые условности. Но это входит в мои профессиональные обязанности.

Упоминание о профессиональных обязанностях включило в голове доктора одну из привычных функций.

— Вы говорите слишком быстро, — заметил он.

— Ага-ага, — англичанин осклабился, — это в вас врач проснулся. Люди надевают на других людей маски, и без этих масок мы друг друга не видим. Вы сначала надели на меня личину убийцы, потом полицейского, а теперь, когда я подставился, видите пациента: взволнованного, неуверенного в себе, подозревающего худшее — или уже уверенного в худшем. Такие к вам обычно и ходят, не так ли? Что ж, отчасти вы правы. Я слишком много говорю, поскольку чрезвычайно взволнован. Для меня это нетипичное состояние. Да-да, дорогой доктор, вы наблюдаете редчайшее зрелище. Многие хотели бы полюбоваться. Увы, ничего интересного: я просто начинаю неудержимо болтать.

— Как вы назвали себя? — переспросил доктор.

— Очень немецкий оборот речи — «как вы назвали себя». Но вы правы, я забыл представиться. Меня зовут Холмс, Шерлок Холмс. Я частный сыщик-консультант. Возможно, вы обо мне слышали.

— Что-то припоминаю, — осторожно сказал Меслов.

— У нас куда больше общих знакомых, чем вы думаете, — англичанин никак не мог остановиться, все тараторил и тараторил, — но вряд ли они рассказывали вам обо мне. А мне — о вас. Мы в каком-то смысле коллеги: занимаемся вещами, о которых не говорят. О дьявол, я и в самом деле слишком много болтаю.

— Выпейте успокоительное, — предложил доктор. — У меня есть.

— Спасибо, не стоит. Вот от чего бы я уж точно не отказался, так это от пары затяжек. Я весь на нервах, а тут еще и воздержание.

— У меня на табачный дым аллергия, — вздохнул доктор.

— Помню-помню. Но трубка быстро привела бы меня в норму. А так я весь — как перетянутая струна. Хотя, с другой стороны, взвинченные нервы — не такая уж плохая штука, если относиться к этому хладнокровно. Звучит оксюмороном, но такое возможно… Все же постараемся соблюсти минимум приличий. Итак, я сыщик. Моя работа — раскрытие преступлений. Иногда я берусь и за ликвидацию последствий. В настоящий момент я занят ликвидацией последствий преступления, жертвами которого станут миллионы людей, большая часть которых ни в чем не повинны, кроме естественных человеческих слабостей. Боюсь, мне придется принять тяжелое решение. К сожалению, другого выхода нет. Но вы-то не прогадаете, это я вам обещаю.

— Все это какая-то чушь. И при чем тут я? — попытался сопротивляться доктор.

— Вы принимаете в этом преступлении самое непосредственное участие, — сухо сказал англичанин.

— У вас нет никаких оснований… — начал было Меслов, но незнакомец стремительно вытянул вперед правую руку, призывая к молчанию. На безымянном пальце сыщика сверкнуло кольцо из темного металла.

— Давайте вернемся к этому вопросу чуть позже. Мы ведь знакомимся, не так ли? Продолжим. Я представился, а про вас я и так все знаю. Вы — доктор Абрахам Меслов, уроженец Бреслау, родители приняли крещение. Первое образование филологическое, второе — медицинское. Постоянно проживаете в Берлине. Действительный член берлинского отделения Общества Социальной Гармонии. Закоренелый холостяк. Пользуетесь определенной известностью как биолог, но больше — как популяризатор биологических знаний, пишущий также на отвлеченные темы — в основном метафизические и моральные. Самые известные работы — «Эволюция метафизических иллюзий», а также статья «Наследственность и нравственное здоровье». Однако основной род ваших занятий иной, и далеко не столь возвышенный. В настоящее время вы имеете репутацию крупнейшего в Европе специалиста по известного рода заболеваниям…

Доктор почувствовал приступ привычного раздражения: мистер Шерлок Холмс не побоялся нарушить его покой, но боится называть вещи своими именами.

— Как врач я специализируюсь по заболеваниям, передающимся половым путем, именуемым также венерическими, — проговорил он с нажимом. — Сифилис, например. Или гонорея. Неприличные заболевания, которыми иногда страдают приличные люди. Надеюсь, вы не по этому вопросу. Я сейчас не принимаю.

— Ну как сказать… В каком-то смысле… Кстати, у герцога недавно родился сын. Если ребенок его, то с вашей стороны это замечательное достижение.

— Случай был не запущенный… — принялся объяснять Меслов и осекся.

— Не пугайтесь, ваши сотрудники на высоте, никто не сболтнул лишнего. Мне эту историю рассказал сам герцог. Как я уже говорил, у нас немало общих знакомых… Да, продолжу. Итак, вы — крупнейший в Европе специалист по венерическим болезням, с недавних пор — владелец собственной клиники в Берлине. Роскошное здание, современнейшее оборудование. В Лондоне нет ничего подобного, а ведь наша столица так нуждается в специалистах подобного рода. Лордам приходится ездить на континент, чтобы поправить пошатнувшееся… здоровье, — сыщик выделил голосом маленькую паузу, наполненную ядом.

Меслов поморщился.

— И вы бросили все это ради Америки?

— Вы хотите побеседовать о моих коммерческих перспективах? — попытался съязвить Меслов.

— Нет, — серьезно сказал Холмс. — О вашем преступлении.

— Я не совершал ничего противозаконного, — снова начал доктор и снова был прерван энергичным жестом.

— Может быть, все-таки дадите плед? — вспомнил Меслов. — Он где-то здесь.

— Он лежит рядом с вами, справа. Вы предусмотрительны, доктор, но рассеянны. Опасное сочетание. Как и ваш интерес к морализированию — это тоже опасная страсть. О, это что у вас такое? Вон там, справа? — Холмс внезапно подался вперед.

Доктор зашлепал руками по простыням и нащупал что-то твердое. Взял в руки, близоруко приблизил к глазам.

— Вот, — виновато сказал он, подавая Холмсу книжечку.

Холмс взял томик в голубом переплете, брезгливо отодвинул обложку, заглянул внутрь с выражением лица прозектора, вскрывающего несвежий труп.

— Сочинение какого-то Робертсона, — пробормотал он, пролистывая страницы. — «Он остановил взгляд на молодой женщине с золотистыми волосами и глазами морской голубизны», — прочитал сыщик с отвращением и захлопнул книжку. — Экая дрянь. Лучше бы вы отравляли себе мозг сочинениями господина Уэллса.

Меслов внезапно, как будто вдохнув нашатыря, ощутил всю ирреальность ситуации. Эта ночь, этот холод, это нелепое вторжение и, наконец, цитата из бульварного романа — о нет, нет. Это сон, самый обычный, заурядный кошмар, веронал подействовал, он наконец-то заснул и видит какие-то глупости. Он проснется в Берлине. Джим принесет кофе и булочку, и масло в синей масленке и, как всегда, забудет нож…

Доктор зажмурился и затряс головой. Очки соскочили с носа, кувыркнулись в воздухе и упали на пол стеклами вниз.

— Опять пытаетесь проснуться? — Холмс снова расплылся в туманное пятно, от которого шел голос. — Не буду вас разубеждать, хотя это несложно. Ну давайте посмотрим на вещи с этой точки зрения. Если это сон, вам нечего бояться и нечего стыдиться. Представьте себе, что вы читаете роман. Что-то вроде этого Робертсона.

— Я это читал, чтобы заснуть, — соврал доктор, с трудом наклоняясь, чтобы пошарить на полу.

— Так ли? У вас в платяном шкафу целая гора подобной макулатуры. В основном бульварщина и полицейские романы. Интересно, почему вы ее прячете именно там.

— Как вы смеете… — начал доктор.

— Смею, смею, — Холмс добавил в голос немного холода. — Вообще-то, вы у нас в руках. Если бы мы хотели узнать что-то по-настоящему важное, то разговаривали бы в другом месте. У нас есть отличные специалисты по дознанию, они способны вытрясти правду даже из чиппендейловского гарнитура. Но меня просили не причинять вам лишних страданий. Да я и сам успел к вам привыкнуть за это время. Не то чтобы полюбить или хотя бы простить, но и привычка — это тоже немаловажно.

— Что значит — привыкнуть? — не понял доктор.

— Потом. Меслов, ответьте мне на один вопрос, только честно. Почему вы бросили… а, черт. — Расплывчатое пятно колыхнулось, раздался характерный стук: похоже, Холмс бросил книжку на пол. — Почему вы бросили филологию?

Вопрос настолько выбивался из общей канвы, что доктор опешил, как лошадь, увидевшая живого единорога.

— Это-то вам к чему? — наконец спросил он.

— Не люблю лакун в общей картине, — заявил Холмс. — Итак, почему вы бросили филологию? Я очень любопытен и не отстану, даже не надейтесь.

Деревянная палочка снова коснулась плеча доктора, и тот внезапно ощутил себя червяком, над которым зависла стеклянная пипетка с каким-то опасным веществом.

Меслов решил, что пока будет слушаться, а по ходу дела — прощупает собеседника и поймет, что же ему на самом деле известно. Мысль ему понравилась, хотя само слово «прощупать» всплыло, увы, со страниц какого-то приключенческого романчика, только не немецкого, а американского.

— Раз вы так настаиваете… — начал доктор, воспользовавшись фразой из того же источника. — На самом деле меня интересовала не столько филология, сколько литература. Я писал рассказы. Несовершенные, наверное, но что-то в них было. Хотел сесть за роман, но…

— Кто вам сказал, что в ваших текстах «что-то было»? — Холмс наклонил голову, как умная собака. — Это не ваши слова. Вас кто-то обнадеживал, не так ли? Профессор Рейнхарт, я полагаю? Знаменитый филолог, ваш учитель?

— Вы и это знаете? Да, Георг Рейнхарт. Он проявлял интерес к моему творчеству. Какое-то время. Пока я не попросил его прочитать один мой опус.

— И что же? Он разнес его в пух и прах? — поинтересовался Холмс.

— Хуже, — голос доктора дрогнул. — Он взял мой рассказ и переписал его заново. И показал мне. Почти те же самые слова, но разница — как между мазней ребенка и наброском Рескина. Я прочел, поблагодарил, а потом поинтересовался, чем мне стоило бы заняться в жизни, чтобы иметь успех. Он порекомендовал медицину. «У вас есть вкус к мелким физиологическим подробностям, совершенно избыточный для литератора, но важный для клинициста» — до сих пор помню эти слова… Через год самостоятельных занятий я поступил на медицинский.

— Трогательно. Не жалеете?

— Георг Рейнхарт был прав, — вздохнул Меслов. — Как литератор я безнадежен. Например, эта озабоченность подробностями. Ну, например, когда я описывал пробуждение героя, то должен был сначала изобразить, как он встает с постели, потом ищет свечу, зажигает, и все это в мелких деталях, вплоть до каждого жеста… Иногда это превращалось в настоящий кошмар.

— Обилие деталей облегчает чтение, — заметил Холмс. — Люблю точность.

— Не понимаю, чего вы от меня добиваетесь, — вздохнул доктор.

— О, непонимание — это нормально. Я тоже многого не понимал. Например, почему ваш учитель, которого вы боготворили, с такой жестокостью растоптал ваше литературное самолюбие. Пока не выяснил детали. Вы были благонравным юношей. И симпатичным, как думал ваш учитель, — добавил Холмс. — Который завлек вас к себе домой, напоил — первый и последний раз в жизни — и попытался совратить. Попытка оказалась неудачной. К тому же вы спьяну назвали его вонючим швулем. Профессор Рейнхарт пришел в ярость и выставил вас вон. Вы были так пьяны, что ничего не запомнили. Хотя потом вы каким-то образом выяснили правду и даже ее записали. Кстати, весьма выразительный текст.

Повисло молчание. Где-то снаружи раздался тяжелый гул и тут же смолк.

— Какая чушь! — вздохнул Меслов. — Какая нелепая чушь!

— Отрицаете реальность? — насмешливо спросил сыщик.

— Какая уж тут реальность… — Доктор замялся, потом махнул рукой. — То, о чем вы говорили, — литературный опыт. Тот самый, о котором я говорил. Мой рассказ. Точнее, вариант профессора Рейнхарта.

— Написанный вашим почерком? — Холмс прищурился. — Не смешите меня, доктор.

— Вы и в самом деле ничего не понимаете, — Меслов откашлялся: холод забрался в горло. — Совсем. Хоть и рылись в моем архиве. Кого вы подкупили? Джима? Во что вам обошлись его услуги?

Холмс неожиданно рассмеялся.

— Ну-ну, — с трудом выговорил он, вытирая глаза рукавом. — Старина Джим не получил ни пенни. А вот я, похоже, где-то дал маху. Хотя… почему в тексте — подлинные имена? О нет, не надо объяснений, — он снова выставил руку вперед, — я сам догадаюсь. Вы таким образом признались профессору в своих чувствах, не так ли? И описали желательный для вас вариант развития событий, в мелких подробностях. Что его и оттолкнуло. Мужеложцы обычно сентиментальны и на дух не переносят, когда вещи называют своими именами. Ваша ошибка была чисто стилистической, Абрахам. Но именно такие ошибки оказываются роковыми.

— А вот это — не ваше дело, — сказал Меслов.

— Ага! — Холмс поднял палец вверх. — Теперь мне более понятны причины, толкнувшие вас на преступление. Я-то думал, что вы — жертва домогательств старого мужеложца. Оказывается, вы — отвергнутый поклонник, к тому же вас отвергли столь оскорбительным образом. Вами побрезговали. Неудивительно, что вы остались девственником. И занялись лечением скверных болезней. Жалкий вид венерических больных, их страдания, их страх перед разоблачением — все это укрепляет вас в вашем отношении к половой сфере, и особенно в той ее части, что отклоняется от так называемой нормы. Но вашим чувствам необходима пища, желательно — регулярная, поэтому большинство ваших клиентов — именно педерасты, которых вы лечите и которых ненавидите…

— Прекратите нести чепуху, — неожиданно резко оборвал его доктор. — Может быть, у вас котелок и варит, — добавил он с отвращением, — но то, что в нем варится, скверно пахнет. У вас отшибло нюх, Холмс.

— А вы ведь это всерьез, — с некоторым удивлением протянул сыщик. — Похоже, я и в самом деле в чем-то ошибся. В чем именно?

— В главном. Холмс, как вы думаете, зачем я переписал рассказ?

— Ах, ну да, вы его переписали… Текст профессора был неразборчив… Какая чушь! Хотели выдать за свое? Нет, зачем тогда копировать самому… Нет, не понимаю.

— Да ни черта вы не понимаете, — с горечью сказал доктор. — Вот и я тоже не понял, как он это, черт возьми, сделал! Почему у него это получилось ярко и достоверно, а у меня — нет.

Холмс хлопнул себя по лбу:

— О-о-о! Ну конечно! Вы переписали текст от руки, чтобы хоть так понять, в чем секрет. А ведь профессор был прав — у вас сугубо научный подход… Постойте-постойте. Стоп! Вот оно! — Холмс в возбуждении щелкнул пальцами. — Вы ведь не гомосексуалист и никогда им не были, вы не испытываете тяги к мужчинам, — длинный палец сыщика уперся доктору чуть ли не в переносицу. — Вы взяли эту тему именно потому, что пытались проникнуть в недоступную для вас область чувств. Страсть к исследованиям!

— Наконец-то, — Меслов грустно улыбнулся.

— И, конечно, имена в вашем тексте были другие. А ваше и свое вставил сам Рейнхарт. Чтобы вас унизить и задеть. Потому что для него эта тема была глубоко личной и весьма болезненной. Чего вы, разумеется, не учли. А может быть, даже не знали? Простите за откровенность, но вы и в самом деле плохой литератор: при всей своей страсти к исследованиям, у вас проблемы с глазами, ушами и житейским чутьем, а хороший писатель должен всем этим обладать почти в такой же мере, как и хороший сыщик… Но оставим это, — Холмс чем-то звонко щелкнул — видимо, крышкой часов.

— В любом случае у нас еще есть время, — пробормотал он. — Ладно. В каком-то смысле я у вас в долгу. Расскажу-ка в таком случае другую историю, тоже связанную с литературой. Когда меня спрашивают, почему я не читаю романов, я обычно отвечаю, что не хочу захламлять свой чердак, — раздался характерный звук: похоже, Холмс постучал пальцем по черепу. — На самом деле причина не в этом. Хотите знать правду?

— Нет, — сказал доктор. — Мне это неинтересно, — повторил он.

— И все-таки послушайте. Не знаю, как вы, а я просто места себе не нахожу. Мне нужно отвлечься, да и вам не помешает. Итак, однажды… это было в молодости, когда я бросался на любую задачу, достойную моего интеллекта, как волк на свежее мясо… так вот, однажды мне в руки попал какой-то роман. Из тех, которые вы читаете по вечерам, когда не заняты ни людьми, ни лягушками. Имя автора вам ничего не скажет, название тоже. Дурацкая история о молодом человеке и наследстве, которое он стремился получить. Автор в конце кое-как свел концы с концами, женив героя на богатой вдове. Никакой художественной ценности роман не представлял, но что-то заставляло меня перечитывать его раз за разом — так, как я впоследствии перечитывал раз за разом свидетельские показания в поисках зацепки. И, представьте себе, на восемнадцатой странице я нашел улику! Самую настоящую улику. Дальше я стал разматывать клубок, выискивая обмолвки, случайные детали, все то, на что сам автор не обращал никакого внимания. Книга сопротивлялась анализу, как олеронская устрица ножу, но я был настойчив. В конце концов события выстроились в стройную картину. Роман оказался подобным айсбергу — у него была подводная часть. Преступление — дерзкое и коварное, особенно потому, что почти все события совершались как бы на виду. Кстати, преступницей была вдова, а молодой человек — всего лишь ее орудием… Впрочем, неважно. Я столкнулся с двумя вещами. Во-первых, я твердо убежден в том, что все мои выводы справедливы. Я применил к роману дедуктивный метод, который никогда меня не подводил в реальности, и получил однозначный результат. И, во-вторых, я столь же твердо убежден, что автор не вкладывал в свой опус двойного смысла — во всяком случае, сознательно. Этот пошлейший писака даже не догадывался о том, что на самом деле происходило между его героями! А теперь подумайте, какой из этого следует вывод?

— Пока не понимаю, — осторожно сказал доктор.

Холмс глянул на него искоса, как ворона.

— Как сказал некий не очень удачливый сочинитель — точнее, его герой, — откиньте все невозможные версии, и та, которая останется, будет правдой, как бы невероятна она ни была. Итак, в романе содержалось то, чего автор туда не вкладывал. Это означает, что так называемая художественная литература не является чистой выдумкой, плодом произвола.

— Текст обладает внутренней логикой, это вам скажет любой филолог, — заметил Меслов.

— Вот, вот! А то, что обладает своей внутренней логикой, то есть своими законами, уже не является совершеннейшей фикцией. То есть миры, создаваемые писателями, в каком-то смысле реальны, — хотя, разумеется, их не существует в том же смысле, в котором существуем мы с вами. Но для самих себя они реальны, хотя, наверное, не все. Во всяком случае, я изучил еще несколько сочинений того же автора и не нашел ничего похожего на расследованное мною дело: там не было ничего, кроме грубых ниток, на которых дергались бессмысленные марионетки. Но тот роман, ничем не выделяющийся — он описывал настоящие события, я в этом уверен. Из чего мы можем заключить кое-что о природе Божества, — неожиданно завершил незнакомец.

— Каким образом? — поинтересовался доктор: в голове всплыли размышления о Беркли. Их догнала мысль о том, что наблюдаемое, пусть даже внутренним образом, с помощью воображения, и в самом деле реально — а хорошая литература создает именно оптический эффект. Меслов подумал, что эту мысль стоило бы развить.

— Я предполагаю, — сказал Холмс, и в его голосе прозвучала своего рода наигранная неуверенность, — что Бог создал мир примерно таким же образом, каким мы сочиняем художественную прозу. «В начале было Слово» — это прямое указание на природу нашей реальности. Наша свобода воли — то же самое, что и свобода воли литературного персонажа. Автор волен написать все что угодно, но некая толика свободы все-таки не может быть полностью отнята у несчастной марионетки, и нам иногда удается провернуть кой-какие делишки под самым носом сочинителя…

Меслов осторожно запрятал мерзнущую левую руку под плед.

— И если уж на то пошло, — продолжал разглагольствовать сыщик, — Бог — довольно скверный литератор. Пейзажи и описания природы у него выходят неплохие, но вот сюжетная сторона никуда не годится. Хотя если рассматривать наш мир как груду черновиков, это объяснимо. Большинство судеб — продукт божественной графомании, тщетные попытки выписать какой-нибудь мелкий эпизод. Миллионы домохозяек живут и умирают потому, что Господь никак не может завершить одну-единственную сцену на кухне или в детской… В таком случае мы все — жертвы стремления Творца к совершенству. Но если даже и так — кто-то должен воспрепятствовать развитию некоторых сюжетов. Или, наоборот, завершить их.

Доктор осторожно пошевелил пальцами на ногах — плед был коротковат, пальцы занемели от холода.

— Тут практически не топят, — пожаловался он. — Не пойму, за что я платил деньги.

— Мы тут делаем некоторые приготовления и, кажется, задели какую-то отопительную трубу, — озабоченно сказал Холмс. — Мне тоже зябко. Но признаю, что вам приходится хуже: у вас плохое кровообращение. Остается согреваться беседой. Так, может быть, все-таки расскажете, как это было?

— Что было? — вздохнул доктор.

— Кто к вам обратился. Почему именно к вам. Что вы знаете о болезни. Почему согласились на предложение. Все подробности. Еще раз: мы все знаем. Все или почти все. Вы уже свыклись с этой мыслью. Остались мелкие детали. Итак, кто к вам обратился?

Меслов втянул в себя сырой, холодный воздух. Теперь ему хотелось только одного — согреться.

— Это был адвокат, американец. Он представлял интересы клиента, страдающего пневмонией, но убежденного, что стал жертвой болезни, неизвестной современной науке и при этом — передающейся половым путем. По словам адвоката, американские врачи отнеслись к нему с предвзятостью, так как он чернокожий. Поэтому он поехал в Европу, чтобы обратиться в мою клинику. Сумма, предложенная за обследование, меня впечатлила.

— Вы не подумали, почему вам предлагают такие деньги и откуда они? — прищурился Холмс.

— Он представил рекомендации от бруклинского Общества Социальной Гармонии, членом которого являлся, — отрезал Меслов. — Я не видел причин не доверять своим коллегам и единомышленникам или отказывать им.

— Да, понятно, — сыщик зевнул, аккуратно прикрыв рот тыльной стороной кисти. — Итак, вам предложили осмотреть негра. Как он вам?

— Обычный негр, с уровнем развития, характерным для этой расы, — пожал плечами Меслов. — Он не умел толком говорить ни на одном европейском языке. Но его болезнь меня заинтересовала.

— Чем?

— Сначала я посчитал ее редкой формой легочного заболевания и стал настаивать, чтобы его осмотрел хороший специалист по туберкулезу. Но адвокат настаивал, чтобы он наблюдался именно у меня.

— Настаивал, открывая кошелек пошире?

— Можно подумать, вы работаете из любви к человечеству! — возмутился Меслов. — Я знаю, чем занимаются сыщики, и по сравнению с этим… — он не закончил фразы.

— Ну-ну, не кипятитесь, — примирительно сказал Холмс. — И насчет сыщиков вы правы. Самая доходная статья в бюджете любого детектива — сбор сведений о чужой личной жизни, обычно о супружеской неверности и связях на стороне. Учитывая вашу специальность, можно сказать, что ваши клиенты — это наши недоработки.

Доктор улыбнулся, почти против воли.

— Вам виднее, Холмс, — сказал он. — В общем, я не стал возражать, тем более что болезнь была хроническая. Но потом она внезапно активизировалась. У пациента началось истощение, потом — симптомы, отчасти напоминающие туберкулезные: сухой кашель, одышка и нечто вроде лихорадки. Я пытался применить метод Стивенса, но тщетно. Все завершилось бурно развивающимся фиброзом… Вам, наверное, неинтересны эти подробности, — остановился он.

— Не беспокойтесь, я не настолько невежествен в медицине, — Холмс сделал недовольное лицо. — Итак, ваш пациент умер. Ваш клиент настоял на тщательном изучении тканей. Скорее всего, с юридической стороны все было обеспечено наилучшим образом?

— Да. Пациент завещал свое тело науке.

— Завещание оформил и расходы оплатил все тот же адвокат? Не отвечайте, и так понятно. Думаю, к тому моменту ваше исследовательское любопытство было в достаточной мере разожжено. Вы вскрыли труп. И что вы нашли?

— Нечто весьма любопытное. Я изучил легочные ткани и не обнаружил в них ничего, кроме обычных пневмацистов. Это микробы, которые в принципе способны вызвать воспаление, но иммунитет организма их подавляет. Создавалось впечатление, что болезнь каким-то образом подавляет иммунную систему. Впоследствии мои изыскания подтвердили это.

— Кстати, как вы назвали эту болезнь? Своим именем? — перебил сыщик.

— Я об этом думал, — признался Меслов. — «Пневмония Меслова» или что-то в этом роде. Но пока использую условное название: Acquired immunodeficiency Syndrome. Синдром приобретенного имуннодефицита.

— A-I-D-S. AIDS. Звучит недурно, в меру зловеще, — отметил сыщик. — Так, значит, пресловутый адвокат уговорил вас продолжить исследования. На что он сослался? На то, что есть и другие больные? И настаивал именно на половом способе заражения?

— Не помню точно, что он говорил, — признался Меслов. — К тому моменту его интерес к болезни уже казался мне подозрительным. Я предположил, что он сам болен. Или болен кто-то из его близких. Но скорее всего — какой-нибудь высокопоставленный человек, который боялся огласки почти столь же сильно, сколь и смерти. Вы же знаете этих американцев, они все помешаны на здоровье. Физическом, умственном и нравственном.

— К сожалению, не все, иначе бы мы с вами не беседовали в столь неподходящее время… Кстати, время…

Снова звякнула крышка часов. Этот звук напомнил доктору берлинскую клинику. Свет дуговых фонарей, кафель, белые столы, Джим катит тележку с позвякивающими инструментами… Он мотнул головой, отгоняя видение.

— Да где же они там, уж пора бы, — процедил сквозь зубы сыщик. — Ладно, продолжим. Вам удалось выделить возбудителя заболевания?

— Вибрион? Увы, нет. Чем бы он ни был, он — за гранью возможностей наших микроскопов. Возможно, в Америке я смогу заняться этим вопросом, используя новейшую технику… Но я выяснил, что заболевание передается через кровь. Мне удалось заразить обезьяну. Я использовал вытяжку из лимфатических узлов.

— К тому времени вы уже знали, в чем состоит американский план?

— Видите ли…

— Смелее. Или мне помочь?

— Все дело именно в способе заражения. Насколько я успел разобраться, возбудитель не контактен к слизистым как таковым. Для того, чтобы заражение произошло, нужны разрывы слизистых — трещинки, ранки. Появление таковых вероятно в случае неестественного или нежеланного контакта с органом носителя заболевания. Это означает… — доктор задумался, подыскивая формулировку.

— Ну, ну, — с недовольством протянул Холмс. — Давайте уж прямо. Под неестественным контактом вы понимали содомизи-рование. А под нежеланным — естественное соитие, но в ситуации, когда женщина не хочет или не готова. Что указывает либо на насилие, либо, что вероятнее, на занятие проституцией. Профессионалки обычно занимаются своим ремеслом бесстрастно… Итак, наибольшие шансы заразиться «пневмонией Меслова» имеют либо мужеложцы, либо продажные женщины.

— А также их клиенты, — уточнил доктор. — Недостаточно увлажненные ткани слизистых повреждаются при интенсивных фрикциях…

Туманное пятно, обозначающее Холмса, шевельнулось.

— Давайте без этих подробностей. Продолжу сам. Ваш клиент сообщил вам, что Общество Социальной Гармонии считает эту болезнь хорошим способом очистить американскую нацию от нежелательных элементов. То есть от мужеложцев, в том числе высокопоставленных, а также от проституции. Американцы, как вы удачно выразились, помешаны на здоровье, физическом, умственном и нравственном — и, более того, не видят особой разницы между его видами. Хотя, конечно, лечить нравственные болезни посредством физических — это все-таки сомнительный способ, вы не находите? Хотя в свое время американцы продавали индейцам одеяла, зараженные оспой. То, что вы задумали, — примерно то же самое.

Меслов помолчал, собираясь с мыслями.

— Я думал об этом. Да, Холмс, такой путь оздоровления нравов может показаться жестоким — для сентиментальных барышень, которые падают в обморок при виде вскрытого фурункула. Но я-то знаю, насколько жестокими могут показаться некоторые методы лечения. Увы, такова цена, которую приходится платить за изнеженность и порочность. Лечение больного общества тоже не может обойтись без болезненных процедур. К сожалению, в наше гуманное и просвещенное время хирургические средства не в чести. Поэтому приходится прибегать к терапии, которая может оказаться еще более жестокой. Это цена, которую приходится выплачивать за понимание вечной истины — мы созданы естественным отбором и можем двигаться вперед только за счет постоянного совершенствования нашего рода и отсечения гнилых ветвей. Интересы расы стоят выше частных интересов.

— А с вами хорошо поработали, — протянул Холмс. — Чешете как по писаному… простите мне подобное просторечие, но оно здесь уместно. Вы сами-то заметили, как изменился ваш голос, построение фраз и так далее? Как будто читаете вслух пропагандистскую брошюру. Чью?

— Я произносил речь на эту тему в Обществе Социальной Гармонии, — пожал плечами доктор.

— Интересная, очень интересная организация это ваше Общество. Насколько я понимаю, пресловутый Мальтус имел к нему самое непосредственное отношение?

— Он был одним из основателей, — строго поправил доктор.

— Ну, это вы зря. Общество гораздо старше. В каком-то смысле оно существовало — под разными именами — всегда. И многое сделало для того, чтобы привести человеческие порядки в согласие с естеством…

— Вы так говорите, как будто в этом есть что-то предосудительное.

— Ну что вы, право, — голос Холмса сделался очень неприятным. — Что может быть предосудительного в том, что называется естественным? Тот же отбор, например.

— Вы против естественного отбора? — удивился Меслов.

— Обожаю свою страну, — процедил сыщик. — Мы, британцы, просто гении по части лицемерия. Например, слово «естественное». В Дарвина поверил весь мир. Хотя в большинстве случаев слово «естественное» нужно понимать как «английское», а точнее — «выгодное правящим кругам Британии».

— Очищение общества выгодно всем, — сказал доктор убежденно.

Холмс издал непонятный звук — что-то вроде «тьфу».

— Может быть, вы недурной врач, Меслов, но вы ничего не понимаете в вопросах общественного устройства. Вы над ними даже не задумывались. Хорошо, попробую кое-что объяснить, хотя это не в наших правилах. Эпидемия «пневмонии Меслова» будет использована для того, чтобы представить Новый Свет источником опасности. Никто не захочет иметь дело с американцами. Чего и добиваются силы, стоящие за этим вашим социально-гармоническим обществом.

— Что значит «не захотят иметь дела»? — не понял доктор.

— Вы все прекрасно поняли, — сухо сказал сыщик. — Вы ведь хорошо осведомлены о нравах высших классов современной Европы.

— Да, я это хорошо знаю, — признал Меслов. — Именно это меня и убедило.

— Но вы не задумывались, почему они именно таковы. Вы просто называете все это испорченностью, как будто это слово имеет какой-то смысл и что-то объясняет… Подумайте вот над чем. Социальные низы объединены голодом и ненавистью к верхам. Но чем объединены социальные верхи? Что общего у двух лордов, двух миллионеров, двух политиканов? Ведь они — конкуренты. Лорд стремится отобрать у другого лорда место в Палате, миллионер разевает рот на чужой миллион, а как ненавидят друг друга представители разных политических направлений! Что же принуждает их держаться вместе, а не вступить в смертельную схватку, с привлечением низших классов?

— Очевидно, боязнь последствий, — пожал плечами Меслов. — Bellum omnium contra omnes в наше время может привести к социальной революции.

— Этого мало. Всегда существовала некая тайна, объединяющая высших. Тайна возвышенная или низменная, но тайна. Нечто такое, в разглашении чего не заинтересован никто. Раньше это было участие в скрытых от постороннего взора мистериях орденов, в тайных обрядах и жертвоприношениях, запрещенных Церковью. Но сейчас никто не верит в Бога: научное мировоззрение подвигает к атеизму, а оно сейчас главенствует… Значит, нужно что-то другое. Если тайна не может быть возвышенной, она должна быть хотя бы постыдной. Жертвоприношения заменились тайными оргиями. При которых совершаются действия, способствующие заражению этой вашей болезнью. Позвольте обойтись без подробностей… Как бы то ни было, иных методов поддержания единства европейской элиты не осталось. Поэтому исключение американцев из общей системы вызовет самые катастрофические последствия для Соединенных Штатов. Они станут изгоями, париями. Более того, их собственная система закрытых клубов тоже развалится. А это сделает Америку легкой добычей британской интриги. Причем это лишь одна сторона дела. Вторая — это AIDS, пошедший в массы. Низшие классы низки и нравственно. Об этом вы, судя по всему, не подумали.

— О моральном облике так называемых простых людей я знаю достаточно, — доктор потер ладони, пытаясь разогнать кровь, — но вы преувеличиваете. Для того, чтобы болезнь пошла в массы, необходимо полное падение нравов, свойственное разве что дикарям.

— Вот именно, Меслов! А вы не задумывались о том, чем наша экономика обязана дикарям? Например, к чему приведет эпидемия этой болезни среди чернокожих? Например, в Африке и других колониях? И как это отразится на мировой системе?

— Почему вы мне все это рассказываете? — перешел в атаку Меслов. — В конце концов, чего вы от меня хотите?!

Холмс откинулся на спинку стула, явно чем-то довольный.

— Ну наконец-то вы задали правильный вопрос. Точнее, половину вопроса. Вы так и не удосужились спросить, кого я, собственно, представляю.

— Очевидно, британское правительство, — проворчал доктор.

— Британское правительство сейчас играет на стороне Общества. Да и вообще интересы британской верхушки меня не волнуют. Я работаю на континентальную организацию, отвечающую за безопасность белой расы в целом. В которой, кстати, состоят и многие ваши знакомые. В том числе — очень старые.

Сыщик скрутил с пальца кольцо и кинул на колени собеседнику. Меслов механически взял вещицу, поднес к глазам. Кольцо было из темного металла, с печаткой в виде пчелы. На спинке насекомого доктор разглядел череп.

— Это наш символ, — сказал сыщик, протягивая руку. — Мы — «Фауст», — он осторожно накрутил кольцо на палец. — Тайная организация, отвечающая за порядок в Европе.

— Претенциозно. К тому же чем вы отличаетесь, например, от того же Общества? — поинтересовался доктор.

— Я мог бы говорить долго, но вряд ли это произведет на вас сильное впечатление. Скажем так: мы — часть той силы, что иногда совершает зло, дабы сохранить благо… Вы меня поняли?

— Опять вы мне угрожаете, — вздохнул доктор.

— Нет, не угрожаю. Речь идет о рациональном выборе. Вот сейчас для него настал момент. Меня интересует один вопрос. Вы можете солгать, и тогда вы останетесь здесь. Я имею в виду — навсегда.

Он замолчал.

— Или? — голос доктора предательски дрогнул.

— Или сказать правду. Тогда мы вас спасем. Вы даже не промочите ноги. Итак?

— Что вас интересует? — Меслов вздохнул.

— Всего лишь один мелкий эпизод. Помните Джима, вашего лаборанта? Который каждое утро приносил вам кофе и булочку с маслом и всегда забывал нож? Однажды он разбил пробирку и порезался о стекло. Помните? Это было совсем недавно, три дня назад. Что было в пробирке?

Доктор посмотрел на туманное пятно перед собой. Прищурился. Потом медленно кивнул.

— Симптомы? — осведомился он.

— После пореза — небольшое повышение температуры, головная боль… Это оно?

В каюте повисло молчание. Оно длилось недолго — секунды три, но было очень напряженным.

— Я ничего не обещаю, но при регулярных проверках и надлежащем уходе Джим может протянуть достаточно долго, — Меслов заговорил совершенно другим тоном, жестким и уверенным. — К тому же, быть может, мне удастся найти способ лечения. Для этого мне понадобится оборудование и определенные средства. Надеюсь, ваша организация ими располагает. Кроме того, вы должны предоставить мне защиту. Общество Социальной Гармонии будет очень недовольно. Я должен исчезнуть…

— Ну что ж, — вздохнул Холмс, — будь по-вашему. Вы исчезнете. Ап!

Неуловимо быстрым движением сыщик выбросил вперед правую руку, в которой каким-то образом оказался смычок.

Твердое дерево пронзило левую глазницу доктора, пробило ее и вошло глубоко в мозг.

Абрахам Меслов вскинулся, хватаясь за лицо, и упал на кровать. В горле у него булькнуло — но звук был уже неживой, как из бутылки с водой.

Холмс тяжело, с шумом вдохнул. Подержал сырой холодный воздух в легких, потом быстро выдохнул. Наклонился и подобрал с пола очки доктора. Потом внимательно посмотрел в обезображенное мертвое лицо.

— Я же говорил: вы не прогадаете в любом случае, — сказал сыщик, обращаясь к мертвецу. — Это гораздо лучше, чем то, что здесь скоро начнется.

В коридоре раздались шаги, остановившиеся у двери. Потом осторожный стук — та, та-та, та, та.

— Наконец-то, — сказал Холмс. — Входи.

Дверь каюты беззвучно приотворилась. Внутрь бочком пробрался высокий грузный человек в черном. Лицо его скрывал капюшон.

— Ты его все-таки убил, Шерлок, — осуждающе сказал он.

— И к тому же испортил хорошую вещь, — грустно усмехнулся Холмс, смотря на торчащий смычок.

— Тебя же просили не делать этого!

— Мне жаль, Майкрофт, — сказал Холмс, — но мы не можем ему доверять.

— Почему?

— Я дал ему понять, что лаборант Джим — это я. Он неглупый человек и прочел немало полицейских романов, так что знает, как меняет внешность грим и парик — а при желании можно подделать и голос. Кстати, с голосом у меня были проблемы: насилие над горлом мне дается с трудом, не то что раньше. Но Джим был неразговорчив… В общем, он поверил. Потом я напомнил ему, как Джим порезался о разбитую пробирку. А после этого — спросил, не заразился ли Джим той болезнью. Меслов знал, что в той пробирке не было ничего опасного. Но не знал, что я это знаю.

— И что же? Он солгал?

— Да. Стал предлагать помощь на своих условиях. Он говорил очень уверенно — как будто точно знал, что я болен. Из чего я сделал вывод, что он решил заразить меня при первом удобном случае. Как он это делал со своими пациентами.

— Вот даже так? Жаль. Но я все же хотел сохранить его для нас. Он больше всех знал об этой болезни. К тому же… а-а-апч-хи! — Майкрофт чихнул, потом выпростал из балахона огромный клетчатый платок и вытер лицо. — …Досточтимый мастер Рейнхарт будет очень огорчен, — закончил он.

— Под старость досточтимый мастер стал чересчур сентиментальным, — процедил Холмс.

— Мастер считает, — вздохнул Майкрофт, — что отчасти виноват в этой истории. Если бы не его совет, этот Меслов так и остался бы обычным графоманом. Может быть, даже научился бы строчить романчики.

— Ну это вряд ли, у него были проблемы с развитием действия, — протянул Холмс. — Но досточтимый мастер в чем-то прав. Когда-нибудь какой-нибудь посредственный художник с горя займется политикой…

— И мир взвоет, — в тон ему ответил Майкрофт.

— Давай о деле, — сказал Холмс. — Итак, основной контингент больных здесь. Общество Социальной Гармонии положило все яйца в одну корзину. Даже не верится. Они обычно так осторожны.

— Они уверены, что эта корзина очень прочная, — усмехнулся Майкрофт. — Корабль считается абсолютно непотопляемым.

— Но мы хорошо поработали над этим, — усмехнулся Холмс.

— И очень скоро увидим результат, — Майкрофт усмехнулся. — По радио с «Калифорнийца» сообщили, что прямо по курсу — подходящий айсберг. Столкновение — около полуночи, если все пойдет по плану.

— Значит, у нас еще полчаса. Кто принимал передачу с «Калифорнийца»?

— Все под контролем наших людей, Шерлок. Ты же знаешь, я неплохой организатор.

— Корпусные работы проведены? Не придется взрывать переборки?

— Я тебе говорил уже десять раз: все было сделано еще в Саутгемптонском порту.

— Что с пассажирами?

— Замки кают испорчены, сейчас наши люди заваривают решетки.

— Сколько доберется до шлюпок? — Холмс потер лоб, что-то прикидывая в уме.

— Из второго и третьего класса — процентов двадцать, может быть, меньше. То есть около ста человек. Среди них, возможно, останутся зараженные. Их мы добьем позже, в воде.

— Постарайтесь сохранить женщин и особенно детей: они, скорее всего, здоровы, — серьезно попросил Холмс. — Что с первым классом?

— Благодаря твоим сведениям, дорогой брат, у нас есть полные списки клиентов Меслова. Гуттенхейм, например. Или супруги Страус.

— Ну, за этих я не волнуюсь. Они потонут так, как подобает людям из высшего общества. Слава богу, аристократия еще не потеряла представления о чести и долге… Но второй и третий класс внушает опасения.

— Вот и проследи за этим, Шерлок, — сказал Майкрофт. — Мы должны уничтожить заразу полностью. А Общество Социальной Гармонии должно понять, кто хозяин положения.

— Не надейся, — вздохнул сыщик. — Сейчас они, конечно, подожмут хвост. Но у них наверняка имеются образцы зараженных тканей, а может быть, и… о черт, — под ногой Шерлока что-то хрустнуло, как раковина улитки. Он наклонился и увидел раздавленный голубой переплет романчика Робертсона. На обложке было написано «Тщета».

— Подходящее к случаю название, — пробормотал он. — Когда-нибудь они снова попытаются.

— Но это будет не скоро, — Майкрофт потянул брата за рукав. — Пойдем. Пора.

— Пора, — сказал Холмс, вставая с места.

…Ночь была безлунной и очень тихой. Огромный корабль шел по курсу со скоростью в двадцать один узел, убивая бортами плоские серые волны.

Впереди стоял холодной стеной арктический лед.

— Всякое сравнение хромает, как Полифем, — назидательно изрек Шерлок Холмс, тщетно пытаясь разворошить тлеющие в камине угли лаковым рожком для обуви.

— Особенно это, — усмехнулся Ватсон. — Полифем не хромал. Он был одноглазым.

Холмс поднес руку ко лбу, сосредоточиваясь. Длинная тень метнулась по стене, украшенной портретом Ее Величества и следом от пули.

— Нет, — с уверенностью сказал великий сыщик, поправляя левой рукой шаль, в которую он кутал тощую шею. — Полифем хромает. Последний раз, когда я его видел на Пикадилли, он едва волочил свое левое копыто. Посмотрите, Ватсон, нет ли поблизости от вас какой-нибудь газеты, на растопку…

Ватсон молча подал другу смятую «Дейли».

— О, кстати, — заметил Холмс, бегло просматривая лист, перед тем как скормить его огню, — уголовная хроника. Единственное, что может интересовать разумного человека в наше время. Кроме разве что объявлений о розыске пропавших родственников.

— А как же политика, Холмс? — вздохнул Ватсон.

— Это самый неинтересный раздел уголовной хроники… Впрочем, иногда они соприкасаются. Вот, например, — он поднес газету ближе к глазам, чтобы разглядеть слипающиеся в полумраке буквы, — кража серебряной посуды в Клубе рыболовов… Преступник, к сожалению, уже найден, — с недовольством добавил он. — А вот поджог библиотеки… Скорее всего, обычный пироманьяк, если только в ней не было чего-нибудь такого, что необходимо было уничтожить. Я допускаю, что Александрийскую библиотеку сожгли только для того, чтобы испепелить какое-нибудь примечание на полях пыльного свитка. Да только ли библиотека? Несколько последних военных конфликтов… О, ну-ка, ну-ка… Смотрите-ка: «Д-р С.Т. Н. извещает друзей о своем прибытии и просит как можно скорее связаться с ним известным им образом». Как я это пропустил… Я хочу сказать, что за таким объявлением может скрываться что угодно — или, точнее, кто угодно, вы не находите, Ватсон?

— Ерунда какая-то, — проговорил доктор сквозь зубы, отчаянно пытаясь подавить рвущийся наружу зевок.

— И в самом деле. Мы ведь говорили о чем-то интересном, а я читаю вслух вчерашнюю газету… Так вот, о Полифеме. Полифем хромает. Недавно это помешало ему удрать от полисмена, который и препроводил его в участок как подозреваемого в мелком вымогательстве наличных денег у почтенных джентльменов. Проще говоря, в попрошайничестве… — он снова взялся за рожок, пропихивая бумагу к угасающим угольям.

— Я вообще-то имел в виду мифологическое чудовище, а не ваших сомнительных знакомых, — пробурчал Ватсон, шаря рукой под креслом. — Холмс, оставьте эту штуку. Для углей есть кочерга.

— Вы ее видите, Ватсон? — осведомился Холмс, не прекращая своего занятия.

— Нет, — Ватсон скрючился, пытаясь достать до пола, где, по его предположениям, она могла лежать.

— И я не вижу, — констатировал Холмс, кутаясь в красный персидский халат, — а между тем в нашей комнате всего лишь десять градусов по Реомюру. Это довольно холодно — даже для такого промозглого ноября, как этот.

— Вы способны с такой точностью определять температуру? — оживился Ватсон.

— Способен, как и всякий человек, у которого перед глазами градусник, — острый подбородок Холмса вынырнул из потрепанной шали и дернулся вверх, указывая направление.

Над дверью поблескивал старинный французский градусник с алой каплей подкрашенного спирта в стеклянном брюшке.

Доктор тяжело вздохнул:

— Холмс, я столько времени провел в вашей комнате, но никогда не обращал внимания на эту штуку. Я все-таки очень невнимателен.

— Люди вообще мало на что обращают внимание, — отметил великий сыщик с плохо скрываемым самодовольством. — Иногда кажется, что они слушают глазами и смотрят руками… О дьявол! — он выдернул из камина затлевший рожок и замахал им в воздухе, распространяя запах паленого.

— Да, Холмс, и к вам это тоже отчасти относится, — заключил Ватсон, подавая Холмсу кочергу.

— Благодарю, — сухо ответил Холмс. — Где вы ее откопали?

— Нашарил под креслом. Как видите, руки иногда способны увидеть то, чего не видят глаза, так что ваше сравнение хромает, — не удержался доктор от колкости.

— Возможно, и хромает, зато оно зорко, — рассеянно сказал великий сыщик, разбивая кочергой обгоревшую головню.

— Зорко? Как Полифем? — дожал Ватсон, подволакивая кресло ближе к камину: оттуда наконец повеяло теплом.

— Ну хотя бы, — невозмутимо ответил Холмс. — Если, конечно, иметь в виду не короля лондонских нищих и не злополучного пленителя Одиссея, а его более счастливого тезку — лапифа-аргонавта, ставшего киосским царем. Мореплаватели обычно отличаются хорошим зрением.

— Э-э-э… Я думал, вы не читаете художественной литературы, — сказал Ватсон не слишком уверенно.

— И в этом вы совершенно правы, — легко признал Холмс, — зачем тратить время на чертовски занудных греков, когда есть Британская энциклопедия? Тем не менее мне однажды пришлось ознакомиться с соответствующим эпизодом легенд об аргонавтах, и весьма подробно.

— Но зачем? — Ватсон вытянул ноги к огню. Сырая мгла, наполнявшая комнату, чуть отодвинулась от каминного зева, но недалеко: спине доктора было неуютно.

— Зачем мне это понадобилось? — Холмс откинулся в скрипучем кресле, издавшем подагрический стон, и принялся раскуривать давно погасшую трубку. — Ну раз уж оперу на сегодня отменили, развлечем себя воспоминаниями. Как-то мне довелось разбираться в одном чрезвычайно запутанном деле. Не буду посвящать во все подробности, в данном случае несущественные. Скажу лишь, что ключом к важнейшему документу, проливающему свет на все, был шифр, записанный на полях какой-то книги. Увы, владелец библиотеки, в которой находилась книга, не смог мне ее даже назвать. Ножевые ранения очень мешают беседе, особенно когда задеты легкие. Все, что он успел, так это произнести непонятное слово «гилас». В результате мне пришлось основательно познакомиться с классической древностью, в частности со смазливым сынком царя дриопов Теодама и нимфы Менодики, пользовавшегося особой благосклонностью Геракла: мальчика звали как раз Гилас. Во время стоянки «Арго» в Мисии юноша пропал. Лапиф Полифем принимал участие в его поисках, но опоздал к отходу корабля. Потом Гераклу сказали, что юношу утащили нимфы, — добавил Холмс, усмехаясь. — Версия, которая не могла бы обмануть даже инспектора Лейстреда. Очевидно, паренек удрал по весьма уважительной причине: выдерживать объятия Геракла было, наверное, нелегко… Роль лапифа тоже вполне ясна. Впоследствии, как я уже говорил, он стал местным царьком. Ловкий малый.

Ватсон поморщился:

— Холмс, это уж слишком. В конце концов, это просто сказка. Совершенно ни к чему относиться к мифам как к свидетельским показаниям.

— А почему? Мифы — часть реальности, мой дорогой друг. Наша драгоценная империя стоит не только на дредноутах, но и на мифах, — и, заметим, стоит весьма прочно… Так или иначе, изучение аргонавтики ничего не дало, зато отняло много времени: книги, посвященные греческой мифологии, занимали четыре полки. В то время как искомый шифр преспокойно ждал моего взгляда на пятнадцатой странице первого издания трактата Джорджа Беркли «Три разговора между Гиласом и Филонусом», написанного, когда Беркли еще не был епископом и даже не подозревал о существовании дегтярной настойки. К сожалению, я добрался до этого остроумного сочинения, опровергающего материализм, когда было уже поздно: зашифрованный документ потерял всякую ценность ввиду самоубийства подозреваемого. У несчастного преступника не выдержали нервы. Кстати, он поторопился. Когда я попытался все-таки расшифровать документ, выяснилось, что в шифр вкралась ошибка. Так что мне бы все равно не удалось добыть решающее доказательство. Вам неинтересно, Ватсон? Тогда давайте почитаем то, что осталось от «Дейли»… О, а вот это любопытно. В Рио-де-Жанейро задушена неизвестным Рина Роспо, международная авантюристка… Н-да. Надо же, какое совпадение. То есть я хочу сказать: это многое объясняет.

— Можно подумать, Холмс, вас интересуют женщины, — фыркнул доктор.

— Меня интересуют необычные дела, — загадочно ответил великий сыщик и замолчал, созерцая разматывающийся клубок табачного дыма, похожий на сложную математическую формулу.

Ватсон зевнул. Вечер, неудачно начавшийся, обещал столь же унылое продолжение. Увы, Шерлок, разозленный неожиданной отменой оперы, твердо намеревался провести освободившееся время у себя дома, предаваясь хандре и унынию — и упорно желал видеть доктора рядом с собой.

— Скучаете, дружище? — неожиданно спросил Холмс, вынимая изо рта трубку. — И, наверное, думаете, почему я никак не хочу отпустить вас к пациентам? А я все надеюсь, что вот-вот зазвенит колокольчик в прихожей и сюда вбежит перепуганный юноша с известием о краже фамильных бриллиантов, или лорд, у которого похитили юную невесту, или хотя бы тот самый загадочный «доктор С.Т. Н.» из объявления, скрывающийся от могущественных врагов… И через десять минут, после спешных сборов, мы уже на вокзале, а впереди неизвестность… Ах, Ватсон! Хотя бы одно малюсенькое преступление! Это было бы просто восхитительно.

Ватсон слегка смутился.

— Не уверен, что могу разделить ваши чувства, — наконец сказал он. — Я понимаю, Холмс, вы любите свою работу, но называть преступление «восхитительным» — это уж слишком. Преступление по своей сути ужасно. Мне тоже попадаются разные случаи в практике, но я никогда не назвал бы, скажем, лужу гниющей мочи «восхитительной».

— О, слышу голос здравого смысла и консервативного вкуса! Увы, увы, мой дорогой друг: именно потому, что вы так привержены этим достопочтенным ценностям, вы никогда не сравнитесь врачебной славой с сэром Джозефом Листером. Сей великий человек, если вы помните, доказал присутствие вредоносных бактерий в воздухе путем демонстрации четырех бутылок с мочой. У трех из них были длинные изогнутые горлышки, а у четвертой он его обломал. Так вот, моча загнила только в четвертом сосуде, в который проникала пыль, несущая бактерии…

— Ради всего святого, Холмс! Вы будете читать мне лекцию по антисептике? Опыт Листера — это классика.

— Но, возможно, вы не знаете, что сэр Листер с тех пор не расставался с этими бутылками. Он возил их с собой для демонстрации студентам — с большими предосторожностями, как величайшую драгоценность. А ведь в одной из них была именно гниющая моча. В дальнейшем он занимался скисшим молоком и прочими малосимпатичными субстанциями. И, смею заверить, находил все это восхитительно интересным и даже прекрасным. Ставлю гинею против пенни, что временами он просыпался посреди ночи и вставал с постели лишь для того, чтобы понюхать пробирку с какой-нибудь гнилью. И в известных случаях, когда подтверждались его теории, самые отвратительные запахи радовали его не меньше, чем парижанку — новый флакон духов. Такова уж душа подлинного энтузиаста! В поисках истины она не ведает удержу и меры, Ватсон. Удержу — и меры.

Доктор тяжело задумался. В комнате повисла тишина — холодная и сырая, как простыня в морге.

— Может быть, вы и правы, — наконец сказал он. — Мне и в самом деле не хватает интереса к делу. В сущности, я очень посредственный эскулап. Жалкие отчеты о наших с вами похождениях и те занимают меня больше, чем мои пациенты.

— Я иногда заглядываю в них, — признался Холмс. — Временами меня беспокоит, сможет ли читатель угадать подлинную канву описываемых событий. К счастью, вы всегда показываете только сцену, не позволяя читателю проникнуть за кулисы, где иной раз скрывается нечто опасное…

— Вы хотите сказать, подлинные имена? Холмс, в этом отношении я всегда соблюдаю скромность…

— Речь не об этом. Разумеется, вы можете заменить имя албанского принца на имя короля Моравии… или — как его там — Богемии. Для сколько-нибудь проницательного и осведомленного человека не составит большого труда навести справки. Мне это даже на руку: в определенных кругах подобная негласная огласка — простите за невольный каламбур — делает хорошую рекламу. Нет, я имею в виду подлинную суть событий, которая не подлежит оглашению ни в коем случае. Есть детали и подробности преступлений, которые ни в коем случае не должны стать известны широкой публике, ибо это повредит ей же самой. Например, когда меньшее преступление описывается так, что скрывает большее — как это было в случае первого преступления на Земле.

— Вы имеете в виду грех Адама? — Ватсон недоверчиво поднял бровь. — Что, вы проводили расследование по этому делу и убедились, что змей невиновен? Не хотите ли вы оспорить приговор Всевышнего?

— Об истории с яблоком я мог бы рассказать кое-что, — неожиданно серьезным тоном сказал Холмс, — но это как раз тот самый случай, когда тайна должна остаться тайной. Возьмем случай попроще — первое чисто уголовное преступление в истории человечества, а именно грех Каина. Некоторые моменты в тексте Книги Бытия деликатно опущены. Но сами эти пропуски…

— Вы меня просто пугаете, Холмс. Что, Каин невиновен?

— Отчего же. Виновен, и гораздо больше, чем думают.

Ватсон недоуменно воззрился на друга:

— Помилуйте! Что может быть ужаснее братоубийства и богоборства?

— Вот именно, Ватсон, вот именно… Вам даже не пришло в голову, о чем идет речь. А между тем в тексте это есть и представлено очень ясно. Дайте-ка я вспомню дословно… — Холмс приложил руку ко лбу, — это самое начало Бытия… А, вот оно, — он начал декламировать: — «И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец. Спустя несколько времени Каин принес от плодов земли дар Господу, и Авель также принес от первородных стада своего…»

— Да вы прямо богослов, Холмс, — Ватсон посмотрел на своего невозмутимого друга с опасливым удивлением. — Чего доброго, вы знаете Писание наизусть, как какой-нибудь аббат?

— Разумеется, знаю, — сказал великий сыщик безо всякой рисовки. — Видите ли, существует очень распространенный шифр, когда слова заменяются цифрами, указывающими на номер страницы, строки и места слова в строке. Разумеется, эти цифры обычно тоже как-то шифруются, но это уже детали. Так вот, в качестве соответствующей книги очень часто используют Библию…

— Поскольку, — подхватил доктор, радуясь возможности хоть в чем-то проявить проницательность, — она есть практически в каждом доме, текст разбит на главы и стихи…

— И, что не менее важно, в ней встречаются почти все имена собственные, которые мы носим. Неувязка лишь с географическими названиями. Ах, если бы все эти события происходили где-нибудь в Суссексе! Это очень облегчило бы жизнь нынешним преступникам и шпионам.

Ватсон улыбнулся.

— Кроме того, — заметил Холмс, — знание Священного Писания очень помогает при общении с лицами духовного звания, а также с иудеями. Они часто изъясняются цитатами и аллюзиями из этой книги и не менее часто бывают замешаны в имущественных преступлениях… Но вернемся к нашему делу. Итак, Бог не принял жертвы Каина, и тот замыслил недоброе. Разумеется, Господь догадался, что он затеял, но не стал мешать. Что было дальше? «И сказал Каин Авелю, брату своему: „Пойдем в поле“. И когда они были в поле, поднялся Каин на Авеля, брата своего, и убил его. И сказал Господь Каину: „Где Авель, брат твой?" Он сказал: „Не знаю; разве я сторож брату моему?" И сказал Господь: „Что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли"».

— И что же? — спросил Ватсон. — По-моему, все ясно.

— Посмотрим-посмотрим, — сказал Холмс. — Я, как сыщик, задаюсь тем же простым вопросом, которым задался и Господь. Где Авель? Иными словами, где труп?

— Ну… наверное, он его закопал, — ответил Ватсон. — Там же сказано, что голос крови вопиял от земли.

— Крови, Ватсон, крови! Конечно, не при всяком убийстве проливается кровь. Например, при быстром удушении рояльной струной. Или вот еще: я знавал женщину, имевшую привычку убивать заостренной шпилькой, смоченной тропическим ядом: никаких следов, никакого кровотечения. Но в данном случае кровь пролилась, это несомненно. Иудеи считают, что Каин убил Авеля топором или камнем, христианские богословы, во всяком случае, согласны с тем, что смерть произошла с пролитием крови, как сказал мне один весьма просвещенный и в высшей степени нравственный аристократ, в ранней молодости убивший двух родных братьев…

— Холмс! Ваш сарказм невыносим. Назвать убийцу гуманным и просвещенным даже в шутку…

— Обстоятельства, Ватсон. Некогда он принимал участие в известных событиях в Южной Африке. Его братья были колонистами, а он сохранил верность короне… Трагедия, достойная античных времен.

— Н-да, — вздохнул доктор, — кажется, я поторопился с выводами. Но вы меня спровоцировали. Так что же случилось с Каином?

— Нет, что случилось с Авелем? Где был труп? И почему Господь спрашивал Каина — «где Авель, брат твой»?

— Очевидно, Каин закопал тело.

— Нет. В словах Творца была жестокая ирония. Он-то знал, где именно находится Авель, именно поэтому и был задан этот вопрос. Что ответил Каин?

— Он сказал, что не сторож брату.

— Очень интересное место, кстати сказать. В те времена частной собственности не существовало, сторожить было, в сущности, нечего. Кроме одного: стада. Сторож в те времена — это синоним слова «пастух». А что мы делаем с овцами? В конечном итоге?

Ватсон съежился в кресле.

— Поэтому-то, — Холмс поднял палец, — и не осталось тела. Кроме костей, переломанных и похожих на все прочие кости. Но к Господу возопила кровь, пролитая на землю во время убийства, а также и во время отвратительного пиршества…

— Пощадите, Холмс! Вы хотите сказать, что человеческая история началась с каннибализма?!

— Не будем также забывать о мотиве, — продолжал Холмс как ни в чем не бывало. — Авель был любим Богом, а Каин — нет. Чего мог возжелать Каин, с его первобытным сознанием? Самому стать Авелем. В самом прямом смысле. С другой стороны, именно Авель первым начал убивать живые существа, как пастух — во всяком случае, для жертвоприношения он зарезал овцу. Каина это могло навести на мысль, что принесение в жертву живого угодно Богу в большей степени, чем бескровная жертва… Кстати, если так, то мысль была ложной. Ибо Господь, хоть и принял жертву Авеля, но допустил его убийство — а не за то ли, что он, пусть и из самых благочестивых соображений, начал проливать кровь? Каина же Бог хотя и проклял, но в итоге пощадил и даже оградил от наказания — не потому ли, что он был бессознательным проводником и исполнителем Его воли?.. А все же интересно, каким образом Творец отличил человеческую кровь от овечьей. Вряд ли то был чисто химический анализ — скорее всего, Он благодаря своему всеведению мог непосредственно наблюдать форму кровяных телец…

— Холмс, Холмс! Если вы будете и дальше богословствовать в подобном духе, мы черт знает до чего договоримся! — сердито прервал его Ватсон. — Хватит с нас и Полифема.

— Что ж, Ватсон, я готов пощадить ваши чувства: и в самом деле неприятная тема. Сам автор Священного Писания тоже решил опустить завесу над этой сценой — и кто я такой, чтобы ее отдергивать? Я всего лишь продемонстрировал вам, что некоторые подробности иных преступлений лучше скрывать. Географы старой школы надписывали на частях карты, где располагалась очередная terra incognita — «здесь живут львы». Это означало, что сюда заглядывать не стоит. Есть чудовища, которые настолько отвратительны, что лучше их не видеть вовсе.

Доктору захотелось поспорить: волей-неволей разговор его увлек. Даже промозглая сырость, холодным языком лижущая спину, уже не казалась столь несносной.

— Все-таки, — начал он, — чудовищ рождает сон разума. И если обращаться не к фантастическим измышлениям, а к реальности, правду всегда следует предпочесть недомолвкам. Ну вот например. Вспомните хотя бы, как мы с вами разоблачили тайну Баскервиль-холла.

Холмс выпрямился в кресле, как будто его тела коснулась гальваническая батарея.

— Что с вами? — встревожился Ватсон.

— Пустяки, — бросил Холмс, — кажется, невралгия… Как странно, что вы сами заговорили об этом деле. Все одно к одному.

— Да, вот вам удачный пример, — разгорячился Ватсон. — Если бы не ваша проницательность и не мое перо, местные крестьяне до сих пор верили бы в призрачного пса, обитающего на болотах. Мы же не только раскрыли убийство, но и покончили с многовековым суеверием.

— Ох, дорогой мой друг. Вы даже не подозреваете, насколько неудачный пример выбрали. Признаться, — в этот момент в голосе великого сыщика послышалась нотка, которая была ему в высшей степени несвойственна, а именно смущение, — меня до сих пор терзают некие сомнения, связанные с этим делом…

— Вы меня изумляете, — Ватсон окончательно забыл о сырости и потухающем камине. — Неужели в этом деле остались какие-то неясности?

— Нет, я не об этом… Просто есть обстоятельства, которые вам неизвестны. И они касаются как раз той темной области, где живут львы. Или другие чудовища, не менее опасные.

— Холмс, ну это уж слишком. Что-что, а события вокруг Баскервиль-холла я помню во всех подробностях. В конце концов, я был их непосредственным участником и даже написал о том недурную повесть — которую вы, кажется, так и не прочитали.

— Представьте себе, мой дорогой друг: можно быть в самой гуще событий и ничего в них не понять. Аристократ, о котором я упоминал, убил своих братьев на глазах у сотен людей, в честном бою. Но отнюдь не потому, что они носили мундиры другого цвета. А потому, что ему было известно, отчего его малолетняя сестра утопилась в колодце. Как я уже говорил, античный сюжет. Зато преступление было наказано, а честь семьи — сохранена.

— Вот как? Пожалуй, Еврипид взялся бы за подобную тему, — вздохнул доктор, — увы, человеческая натура порочна. Но все же, какое это имеет отношение к баскервильскому делу?

— А вы уверены, что хотите знать? — великий сыщик повернулся лицом к другу так резко, что рассохшееся кресло возмущенно крякнуло по-утиному.

— Если вы мне не доверяете, Холмс… — обиженно начал Ватсон, но тот его прервал:

— Дорогой друг, если бы я вам не доверял, то не завел бы этот разговор. Честно говоря, мне давно хотелось посвятить вас во все подробности этой истории. Но я был связан словом, данным вашему коллеге. Сейчас обстоятельства изменились. Никто не пострадает: главное действующее лицо выведено из игры. К тому же ваша книга уже написана, так что память о семье Баскервилей останется такой, какой ее хотел видеть этот благородный человек.

— Что-то случилось с доктором Мортимером? — голос Ватсона задрожал от волнения.

— Успокойтесь, с ним все в порядке. Да я и не его имел в виду. Ладно, давайте уж начнем сначала. Или, вернее, с конца, так удобнее. С вашей книги. Я ее, признаться, не читал. Но не сомневаюсь, что вы представили на суд публики образцовое произведение.

— Вы мне льстите, — пробормотал доктор.

— Нет, нет, это отнюдь не комплимент. Во всяком случае, я сам не вижу в этом ничего особенно замечательного — ну, скажем так, куда меньше, чем в хорошо приготовленной яичнице с беконом. Но я не сомневаюсь, что в обсуждаемом нами опусе присутствуют все ингредиенты, которые делают сочинение занимательным. Смерть, интрига, опасность, любовь, немного мистики, счастливый финал с полным разоблачением всех тайн, оказавшихся ужасными, но все же посюсторонними… не так ли?

— Да, но все это было в реальности, — напомнил Ватсон. — Мне до сих пор снится та ночь, когда…

— Не продолжайте, Ватсон. Вы имеете в виду появление собаки и исчезновение Стэплтона?

— Исчезновение? Вы намекаете, что этот негодяй жив? — изумился Ватсон. — Впрочем, да, тело не было найдено… Возможно, вы правы. Но что это меняет?

— Многое, Ватсон, очень многое! В отличие от пикантной ситуации с Авелем, простертый на земле труп оставляет немного простора воображению. По сути дела, мы можем выдвигать всего три гипотезы о причинах его плачевного состояния: несчастный случай, самоубийство, убийство. Хотя нет, и тут есть нюансы. Убийство может быть замаскировано под самоубийство или под несчастный случай. Встречались в моей практике также самоубийства, замаскированные под несчастный случай, ради сохранения репутации, и даже самоубийства, замаскированные под убийство, ради мести или просто из ненависти. Наконец, бывают даже самоубийства, которые суть лишь средства для убийства других людей — и я весьма опасаюсь, что когда-нибудь это станет распространенным явле… о дьявол! — Холмс взмахнул погасшей трубкой, извергающей серый пароходный дым. — Мне урок, — сказал он, извлекая из кармана халата длинную фосфорную спичку. — Итак, сами посудите: даже тело с явственными следами насильственной смерти и то оставляет простор для догадок. Но отсутствие тела расширяет сферу возможного почти до бесконечности. Кто он, исчезнувший? Мертвый или живой? Беглец или пленник? Скрывается от возмездия или сам готовит месть? Наконец, преступник он или жертва? Или жертва собственного преступления — ведь такое тоже случается?

— Простите, Шерлок, но вы разгадывали подобные загадки, и не раз, — решительно прервал Ватсон это затянувшееся рассуждение. — Мне кажется, в данном случае искать Стэплтона…

— В данном случае, — великий сыщик наконец справился со своим курительным инструментом и с наслаждением затянулся, — искать Стэплтона было бы с моей стороны по меньшей мере глупо, да и бесчестно. Но я не закончил. Итак, Стэплтон исчез. Но было еще одно исчезновение, на которое вы, кажется, не обратили никакого внимания. Что случилось с его супругой?

— Не помню… — потер лоб Ватсон. — Кажется, уехала куда-то. В конце концов, какое это имеет значение?

— Мой дорогой доктор Ватсон, я неоднократно говорил вам, что в работе сыщика не существует мелочей. Литераторам легче. Вы, наверное, в своем романе бросили миссис Стэплтон где-нибудь в сердце Гримпенской трясины, а потом говорили о ней исключительно в прошедшем времени?

— Что-то вроде этого, — подтвердил доктор. — Я закончил тем, что упоминал эту женщину в качестве причины нервного расстройства сэра Генри. Он ведь был влюблен…

— Именно, Ватсон, именно! — Холмс вынул изо рта трубку и положил ее на пол. — Кажется, мне пора ограничить количество потребляемого мною никотина: он уже перестает на меня действовать прежним образом… Хорошо, зайдем с другого конца. Откуда взялась эта красотка?

— Кажется, — неуверенно произнес Ватсон, — вы мне говорили, что Стэплтон женился на ней в Коста-Рике…

— Да. Причем она считалась одной из самых известных красавиц страны. Спрашивается: почему вдруг прекрасная девушка связывает свою судьбу с ним. С человеком невыразительной, на взгляд женщины, наружности? Небогатым? Без связей и репутации?

— Но ведь она любила его, — растерянно сказал доктор. — Я же помню, как она рыдала и говорила о мучениях, которым ее подвергал этот негодяй…

— Вот, вот он, здравый смысл, который так кичится своей солидностью! — Холмс шлепнул себя по ляжке. — Только в дрянных книжках любовь может вспыхнуть от случайной искры и потом не гаснуть ни на каком ветру, даже самом сильном. В действительности же это святое чувство требует растопки, а гаснет, увы, от малейшего дуновения ветерка. Прекрасная женщина влюбилась с первого взгляда в ничем не примечательного мужчину, вышла замуж, отвергнув все блестящие партии, и потом терпеливо переносила бедность, безвестность, унылую жизнь, унижения, даже побои — и вы верите этой чепухе?

— Вы же сами учили меня, Холмс, — раздосадованно сказал Ватсон, — отбросьте все невозможные объяснения, и останется истинное, каким бы невероятным оно ни казалось. Да, это странно, но…

— Теперь еще одно. У Стэплтонов — впрочем, тогда они носили фамилию Ванделер — была школа для мальчиков в Йоркшире. Школу пришлось закрыть из-за какой-то скверной истории, несколько детей умерло. А вы знаете, что это была за история?

— Как-то не интересовался, — признал Ватсон. — А разве это имеет какое-то значение?

— Ладно, — сказал Холмс, потянувшись за трубкой, но брать ее все же не стал. — Не буду вас больше томить, мой дорогой друг, хотя я еще долго мог бы задавать подобные вопросы, водя вас за нос. Но если уж я обещал рассказать вам все, то я это сделаю. Слушайте же.

Ватсон наклонился поближе, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Дело в том, — начал Холмс, чуть помедлив, как будто что-то решив про себя, — что Стэплтон был моим клиентом.

— Вашим клиентом? — вскричал Ватсон.

— Точнее, одним из моих клиентов в этом чрезвычайно запутанном деле. Но он обратился ко мне первым, по очень деликатному поводу, и я долго раздумывал, следует ли мне проявить к нему участие… И только долг перед общественной нравственностью, а также интересы государства склонили меня к тому, что Стэплтону следует помочь. Помолчите, — великий сыщик сделал властный жест рукой, — ибо я буду говорить о тех самых вещах, над которыми обычно опускают завесу. Но вы ведь хотели знать правду? Так вот, знайте же. Стэплтон — тогда он носил другую фамилию и работал в государственном учреждении чиновником средней руки — женился в Коста-Рике на некоей Бэрил Гарсиа, действительно очень красивой девушке. Женился, потому что других предложений у этой красотки не было. Ибо прекрасная мисс Гарсиа к тому времени имела в высшей степени скверную репутацию. Причем речь шла не просто о девичьей чести, нет, — но о развратной изощренности, с которой этот ангелочек пускался в самые непристойные, самые отвратительные похождения… Короче, ее просто нельзя было подпускать к мужчинам. Все это знали, ее несчастные родители знали это лучше других — и мечтали сбыть порченый товарец с рук любой ценой и за любую цену. Молодой Стэплтон тоже это знал — но увы, ее красота и богатое приданое оказались сильнее здравого смысла. К тому же он поверил, что она любит его и будет хорошей женой, несмотря на разгульное прошлое. Увы, брак получился несчастный, трижды несчастный. Не будем касаться альковных тайн — это слишком отвратительно. Достаточно грубой прозы денег: за полгода эта чертовка промотала все, что дали ей родители, а потом стала требовать все новых и новых средств от мужа. Тот подпал под ее влияние — и растратил казенные деньги. Тогда супруга подговорила его бежать — тем более ей давно хотелось покинуть края, где ее слишком хорошо знали, и совершенно выйти из-под власти родственников и общественного мнения… Они поселились в Йоркшире, где открыли частную школу. Но госпожу Гарсиа, которая тогда звалась миссис Ванделер, было категорически нельзя оставлять наедине с молодыми красивыми юношами. Хотя, возможно, ей сошли бы с рук ее шалости, если бы в школе не вспыхнула эпидемия одной неудобоназываемой болезни, которую женщины переносят гораздо легче, чем мужчины… Вы врач, Ватсон, вы понимаете, о чем я говорю.

— Мне приходилось лечить это в Афганистане, — машинально ответил Ватсон, пытаясь собраться с мыслями. — Мы это называли «солдатский насморк».

— Да, именно. Увы, несколько наивных мальчиков, которых госпожа Ванделер таким образом посвятила в тайны взрослой жизни, решили, что с ними происходит что-то страшное и позорное, и убили себя газом… Дело удалось замять — в огласке не был заинтересован никто, включая родителей. Но, разумеется, школу пришлось закрыть. С того же времени прекратил de facto существовать и брак. Потому что госпожа Ванделер наградила «солдатским насморком» и своего супруга. Он вылечился и вылечил ее — но с тех пор не прикасался к ней как к женщине. Он даже отказался называть ее своей женой, везде представляя как «сестру». Впрочем, если уж говорить начистоту, дело было не только в моральном выборе. Стэплтон имел от природы слабую мужскую конституцию, а болезнь и нервное потрясение окончательно убили в нем мужчину.

— Это бывает, — только и нашел что сказать Ватсон.

— Потому-то, — продолжал Холмс, — естественная в иной ситуации идея о новом браке и новом семейном счастье была для него невозможна. Он чувствовал себя прикованным к этой женщине, обреченным влачить эту тяжесть на себе. Поэтому он принял решение навсегда покинуть свет и уехать в какую-нибудь пустынную, безлюдную местность, где порочные страсти его супруги не нашли бы себе удовлетворения. Несчастный надеялся, что простая, грубая жизнь вдали от соблазнов охладит ее кровь и оздоровит чувства. Как он был наивен! К тому времени госпожа Гарсиа уже не могла считаться нормальной женщиной. Она думала только об одном и хотела только одного — все равно с кем, все равно где. Несчастный муж — известный нам уже под фамилией Стэплтон — просто не знал, что делать со своей супругой, которая была ему более не супруга по плоти, но которая сохраняла над ним известную власть. Власть, основанную на бесстыдстве, Ватсон! У Стэплтона, как и у всякого по-настоящему благородного человека, была ахиллесова пята — гордость. В его жизни было слишком много позора, и он не хотел его испытывать снова и снова. А эта женщина… вы не представляете себе, Ватсон, до каких низостей она доходила. Достаточно упомянуть беглого каторжника, убийцу по имени Сэлден, которого она прятала в своем доме…

— Что? — не понял Ватсон.

— Именно так. Она предоставила ему это убежище — понятно почему. К тому моменту она находилась под надежной охраной, и других орудий удовлетворения своей отвратительной страсти у нее не было.

— Но, Холмс! Ведь каторжник ходил за едой к чете Берри-моров…

— На самом деле ему была нужна не еда, — резко перебил Холмс, — а одежда и деньги. Женщина прятала его в доме и кормила, но отобрала у него одежду… и постоянно требовала от него, если можно так сказать, отработки — стола, крова и безопасности. В конце концов Сэлден решил бежать, воспользовавшись помощью своей сестры, несчастной супруги Бэрримора. Но не мог же он ей объяснить свое настоящее положение? Ему пришлось сочинить байку, что он прячется на болотах, а самому потихоньку готовиться к побегу. Думаю, он собрался ограбить Баскервиль-холл. Для этого ему нужна была сообщница. Он почти склонил сестру к своему замыслу, если бы не пес, который наконец выследил его вне дома и загнал в пропасть.

— Собака?

— Да. Собака-охранник. Стэплтон в конце концов понял, что его жена неисправима. Тогда он стал ее тюремщиком. Сначала он просто не выпускал ее из комнаты, но она находила тысячи способов его обманывать. К тому же этот благородный человек не хотел вовсе лишать ее свободы, ему нужно было только обезопасить от нее посторонних.

— Вам определенно нравился этот Стэплтон, — усмехнулся Ватсон.

— Тогда ему пришла в голову, — увлеченно продолжал Холмс, проигнорировав колкость, — идея, показавшаяся оригинальной: приставить к «мисс Стэплтон» неподкупного и всегда бдящего сторожа, своего рода Аргуса, который все время находился бы поблизости, не показываясь на глаза, но не подпускал бы к женщине незнакомых мужчин. Он купил в Лондоне, у Росса и Менгласа на Фулхем-роуд, специально выдрессированного пса-охранника. Этого мужчину госпожа Гарсиа соблазнить не смогла. Впрочем, нашелся еще один стойкий к ее чарам — доктор Мортимер, к которому Стэплтон обратился со своим делом как к специалисту по дурной наследственности, атавизму и дегенерации… Вы помните своеобразные научные интересы доктора?

— Да, они мне тогда показались весьма странными, — пробормотал Ватсон.

— Ничего странного. Доктор Мортимер пользовал сэра Чарльза — ради которого, собственно, и покинул Лондон, — а сэру Чарльзу нужен был именно такой специалист. Но об этом позже. Так вот, после смерти сэра Чарльза и появления на горизонте нашего несчастного американского друга, Генри Баскервиля, ситуация стала крайне опасной. Было ясно, что госпожа Гарсиа непременно постарается обольстить молодого хозяина поместья. Она была опасна даже для самых стойких, ибо обладала своего рода животным магнетизмом, отличающим некоторые низшие, выродившиеся натуры. К счастью для нас всех, вы, мой дорогой друг, почти совершенно нечувствительны к подобным чарам. Даже этот ваш злополучный брак, ради которого вы когда-то чуть было не разорвали нашу дружбу…

— Прошу, не будем об этом, — доктор тяжело вздохнул. — Моя покойная супруга была настоящим ангелом… во всех отношениях.

— Увы, увы, мой бедный Ватсон, ангелы не созданы для нашей грешной земли. Вернемся же к делу. Так вот, Стэплтон принял наконец твердое решение прекратить это ужасное сожительство — единожды и навсегда. Но позор публичного развода и вся та грязь, которая его неизбежно сопровождала бы, были для него невозможны. Такие цельные натуры предпочитают смерть, но вера в Бога удержала его от ужасающей идеи самоубийства. В конце концов он обратился ко мне. И я, обдумав все обстоятельства и обозрев все нити паутины, в которой он запутался, дал ему совет: исчезнуть. Ценой старого имени — но, к сожалению, в некоторых обстоятельствах приходится платить и такую цену. Впрочем, назначал ее не я.

— А кто же?

— Майкрофт. Его ведомству всегда нужны люди, на которых можно положиться. Как ни цинично это звучит, сомнительное прошлое — хорошая гарантия преданности. Но полагаться на людей по-настоящему дурных тоже не следует: они будут искать способ сорваться с крючка, предать. Зато человек, не лишенный принципов, но по жизненным обстоятельствам имеющий что скрывать, может стать идеальным исполнителем. В тот момент моему брату требовался как раз такой человек для особых поручений в Южной Америке. Стэплтон подошел идеально… Но здесь уже начинаются секреты, о которых я не имею права говорить. Так или иначе, решение было принято. Дальше был разыгран спектакль, в котором вы приняли посильное участие. Детали вы можете восстановить по памяти. Скажу только, что госпожа Гарсиа была поставлена перед выбором: или она подыгрывает нам и получает свободу, или она будет признана по закону душевнобольной и заключена в одно из медицинских учреждений соответствующего типа… Когда в дело вмешивается ведомство Майкрофта, такие вопросы решаются быстро. И, надо сказать, «мисс Стэплтон» оказалась вполне договороспособна: готовый пансион в Бедламе ее не прельстил. И даже когда ее несчастный супруг на прощание повел себя не вполне корректно — за что я его осуждаю лишь самым умеренным образом, — она нашла в себе силы успешно довести свою роль до конца.

— Он поднял руку на женщину, — напомнил Ватсон. — Это недостойно джентльмена.

— Да, поднял. После бесконечных страданий, которые она ему причинила. Впрочем, все женщины стоят друг друга. Все они, в сущности, животные: различие лишь в том, что движет ими — страх перед мужчинами или так называемое влечение, то есть стремление поглощать и использовать мужчин. Я вообще не понимаю, как возможно любить женщину. Вожделеть ее, как грубую пищу, чтобы насытить плоть, — это я еще могу представить, хотя бы теоретически, несмотря на то что я сам крайне далек от всего подобного. Но любить? Любить можно только равного… Впрочем, это не имеет отношения к делу, которое как раз подходит к важнейшему повороту. В игру вступили новые обстоятельства, а именно интересы моего второго клиента, доктора Джеймса Мортимера.

— Так, значит, он все же ваш клиент?

— Разумеется. Правда, клиент, представляющий не свои личные интересы, а интересы своего высокопоставленного пациента, к тому времени покойного. Если же быть совсем точным — интересы всего рода Баскервилей.

— Вот как? И в чем же эти интересы состояли?

— Как обычно, в сокрытии истины, — Холмс сгорбился в кресле перед умирающим в каминном зеве огнем. — Именно в этом обычно и состоят интересы большинства людей, у которых есть интересы. Но на сей раз речь шла о задаче действительно сложной. А именно о тайне уже разглашенной, хотя и в превратном свете, о тайне известной, хотя и не тем, кого следовало бы бояться, о тайне, готовой в любой момент вырваться наружу и причинить непоправимый вред репутации почтенного семейства… Я имею в виду проклятие рода Баскервилей. Проклятие, послужившее причиной смерти сэра Генри. А также, судя по сведениям, собранным доктором Мортимером, и многих других представителей того же семейства.

— То есть все-таки легендарная собака? — Ватсон помотал головой, заранее отвергая подобную идею.

— Нет, конечно. Собаки — живые или призрачные — в этом деле играют, если можно так выразиться, собачью роль. Мне, правда, искренне жаль, что пришлось прикончить несчастного пса, вся вина которого состояла в том, что он понадобился в качестве театрального реквизита для постановки финальной сцены. Других собак в этом деле не было. Более того, не было и никакой легенды о собаке. Миф о собаке Баскервилей — это, если угодно, миф о мифе. Его не существует. На собаку навешали всех собак, чтобы ни одна собака не стала рыться в шкафу со скелетами.

— То есть как? — не понял Ватсон. — А семейное предание? А рассказы местных жителей? Наконец, тот самый манускрипт, который нам показывал доктор? Вы, помнится, датировали его тысяча семьсот… — начал было Ватсон и осекся на полуслове.

— Да, мой дорогой друг, да… Кстати, на будущее: палеографическая экспертиза — тонкое и сложное дело. Не доверяйте экспертам, которые судят по первому взгляду. Разумеется, я изготовил рукопись весьма аккуратно. Разоблачить подделку такого уровня не сможет ни один полицейский эксперт, разве только какой-нибудь книжный червь из Берлина, пропитанный архивной пылью. Но у меня есть все основания полагать, что сэр Генри никогда не захотел бы пробыть в обществе подобного субъекта более пяти минут и уж тем более делиться с ним семейными тайнами… Что касается местных жителей, вы знакомы с ними по словам Бэрримора, не так ли? А Бэрримор был проинструктирован мной. Впрочем, местные жители и в самом деле кое-что знают о баскервильском чудовище. Но ваша книга, Ватсон, со временем произведет свое благотворное действие, то есть поможет им расстаться с подлинным преданием, с успехом заменив его подделкой. Вот оно, преимущество массового образования! Люди приучаются думать чужим умом, верить чужим глазам, а главное — пользоваться чужой памятью как своей. Сейчас несколько газетных статей могут произвести полный переворот во всем умственном строе нашей просвещенной нации — что говорить о книге знаменитого литератора! — Холмс посмотрел на друга с нескрываемой иронией. — Тогда тайна Баскервилей, она же и причина смерти несчастного сэра Генри, будет надежно погребена.

— Но вы-то знаете правду?! — Ватсон даже привстал, предчувствуя близость разгадки.

— Все по порядку, Ватсон, все по порядку… Помните, что я говорил о смерти? Труп оставляет очень мало простора воображению. Несчастный случай, самоубийство, убийство. Так вот, в случае сэра Генри мы имеем дело с ситуацией, выходящей за эти тесные рамки. Ибо его смерть не была несчастным случаем, но и самоубийством не была тоже. Что касается убийства… пожалуй, да, но в некоем ином смысле, выходящем за рамки уголовного кодекса, да и вообще человеческого правосудия как такового.

— Я не верю своим ушам, Холмс, — проговорил потрясенный Ватсон. — Вы, скептик и материалист…

— Еще раз: не торопитесь с выводами! Я не говорил, что эта сила нематериальна или находится за гранью естества. Это всего лишь одна из страстей, в силу некоей ошибки природы приобретшей своего рода отдельное бытие… Впрочем, вы могли бы догадаться и сами. Напомню ключевые моменты. Во-первых, предание о собаке, которая живет на болотах, в сердце трясины. Даже крестьяне не могли бы изобрести подобную чушь. Собаки не живут на болотах. Собаке нечего делать на болоте. Даже призрачную собаку народное воображение не поселило бы на болоте. На болотах обитают совершенно другие существа, Ватсон. Совершенно другие.

Доктор замер, почувствовав, как любопытство уступает место неприятному беспокойству. Замечание о «других существах», произнесенное спокойным, даже насмешливым тоном, все же затронуло некую струну, которая имеется в душе даже самого закоренелого скептика.

— Теперь подойдем к той же теме с другой стороны, Ватсон, — продолжал Холмс, не обращая внимания на состояние друга. — Помните эпизод с кражей башмака сэра Генри в гостинице? Вы при нем присутствовали. Не показалось ли вам кое-что странным?

— Кажется, нет, — доктор потер виски: слишком резким показался ему переход. — Помню, сэр Генри был очень недоволен…

— Все сложнее, Ватсон. Поскольку этот момент важен, я настоятельно попрошу вас освежить память. Кстати, на это как раз сгодилось бы ваше знаменитое сочинение… Вы, надеюсь, уделили внимание этому эпизоду?

— Кажется, да, — не вполне уверенно сказал Ватсон. — Да, точно, — добавил он.

— Где-то я видел эту вашу книжку, не далее как сегодня утром, — высокий лоб Холмса перерезала вертикальная морщина. — А, вспомнил! Ватсон, пожалуйста, сходите вниз. Когда мы сюда поднимались, я видел зеленый томик на столике в прихожей. Судя по всему, наша дорогая миссис Хадсон почитывает ваши опусы… Заодно прихватите бренди! — крикнул Холмс, когда доктор, встав, уже подходил к двери.

Ватсон молча скрылся за дверью. Заскрипела лестница, потом что-то стукнуло, зашуршало, затихло внизу.

Ветер воспользовался паузой и заскулил в трубе, торопясь обратить на себя внимание. Но тщетно: человек в кресле погрузился в свои думы, судя по всему, не слишком веселые.

— Вот, — голос доктора Ватсона вернул Холмса на землю. — Еле нашел. Она спрятала его под портьерой.

Он протянул великому сыщику початую бутылку бренди. В другой руке он держал крохотный поднос из плетеной соломки, на котором едва умещались два маленьких, не очень чистых стаканчика.

— Славно, — одобрил Холмс, забирая бутылку. — С возрастом начинаешь находить смысл в алкоголе. На месте правительства я запретил бы продавать крепкие напитки джентльменам моложе сорока… Вы не забыли книгу?

Ватсон дернул плечом и шеей, показывая на кресло. Там лежала книжка в потрепанной красной обложке с золотыми надписями и черным силуэтом пса, стоящего на дороге.

— Найдите то место про башмак, — распорядился Холмс. — Это важно.

Ватсон открыл том, перелистнул несколько страниц, потом еще несколько.

— Да, это здесь.

— Читайте! — распорядился великий сыщик, подливая себе бренди.

— «Сэр Генри улыбнулся, — начал доктор. — Почти все мое детство и юность прошли в Соединенных Штатах и в Канаде, поэтому английский уклад жизни мне еще в новинку. Но вряд ли у вас считается в порядке вещей, когда у человека вдруг пропадает один башмак…»

— Это все можно пропустить, — нетерпеливо бросил великий сыщик. — Помните, как он высчитывал цену ботинок? Вы об этом ведь, кажется, писали?

— Вот, — нашел Ватсон.

«— Вы отдали чистить новые башмаки? Зачем же это?

— Они светло-коричневые. Поэтому я велел почистить их темной ваксой.

— Значит, по приезде в Лондон вы сразу же отправились покупать башмаки?

— Я вообще ходил по магазинам. Доктор Мортимер составил мне компанию. Дело в том, что если уж человеку суждено стать владельцем большого поместья, так и одеваться надо соответственно, а я несколько пренебрегал своим туалетом, живя на Западе. В числе других вещей были куплены и эти башмаки — ценой в шесть долларов! — а вот надеть-то их так и не пришлось».

— Отлично, Ватсон! Теперь подумайте вот о чем. Человек становится наследником огромного состояния. Он, по его собственным словам, собирается принарядиться. Он покупает светлые башмаки и просит их начистить темной ваксой. Почему он не купил черные? Потому что черные стоили дороже, и ему не захотелось переплачивать. Вот единственное объяснение. Заметьте, он отлично запомнил цену башмаков: шесть долларов. Понимаете?

— Не понимаю, — Ватсон не скрывал, что раздосадован и сбит с толку. — Сэр Генри в тот момент еще не привык к своему новому положению. Возможно, в Америке ему приходилось считать каждый цент. К тому же в этой стране принято, что даже миллионеры посещают дешевые распродажи. Я не вижу в этом ничего необычного. И, главное, нет никакой связи с обстоятельствами гибели несчастного сэра Чарльза Баскервиля.

— Вы меня разочаровываете, Ватсон, — вздохнул Холмс. — В конце концов, вы же врач. И знаете, что такое симптоматика. Допустим, у вас чешется ладонь и покраснела кожа. Это может быть случайностью, а может оказаться грозным признаком воспаления, заражения, может быть, опухоли… Впрочем, все зависит от условий. Здесь, в нашем ужасном английском климате, вы вряд ли отнесетесь серьезно к подобной мелочи. Но если бы мы находились в благодатной Индии…

— Да, пожалуй, — признал Ватсон. — В индийских условиях можно ожидать чего угодно, вплоть до риштозных червей.

— Вот именно. Все дело в условиях. Так вот, поведение сэра Генри было именно симптомом. Первым признаком пробуждения в его душе той силы, которая преследовала несчастный род Баскервилей из поколения в поколение… Вам интересно? А ведь на улице уже ночь, Ватсон. Может, останетесь? Откровенно говоря, я не прочь вспомнить прежние времена. Оставайтесь, Ватсон.

Доктор бросил на друга косой взгляд и ничего не ответил.

Замолчал и Холмс. В обступающей тишине последовательно, как на фотографической пластине, начали проявляться разные звуки: тусклое позвякивание часового механизма, шипение светильного газа в рожке, наконец — мерный шум заоконного дождя и басовитое поскуливание ветра в каминной трубе.

— Оставайтесь, — повторил сыщик. — Что вам делать дома, в холодной постели? И ведь вы заинтригованы, не так ли? Выпейте, бренди недурен.

Ватсон взялся за стаканчик, с видимым усилием проглотил едкий комочек бренди.

— Есть длинная индийская сказка, — медленно сказал он, — где попугай развлекает женщину, собирающуюся к любовнику, всякими россказнями и прерывает рассказ на самом интересном месте, а продолжает только тогда, когда получает от нее твердое обещание остаться дома и хранить верность мужу. Обычно попугаю удавался его трюк. Что ж, мне некому хранить верность… и я заинтригован.

Улыбка разрезала острое лицо Холмса. Глаза его сверкнули, как у охотника, подбившего дичь и уже отстегивающего поводок, чтобы пустить собаку по следу.

— Ну, если так, то продолжим. Тем более что разгадка близка. Знаете ли вы истории про несчастных, которые тащат в свой дом любую заплесневелую корку, грязную тряпку, трясутся над каждым грошом и умирают с голоду над сундуками с золотом?

— Такие случаи описаны в специальной литературе, — пожал плечами доктор, не пытаясь скрыть разочарования, — но какое это имеет отношение к Баскервилям? Насколько мне известно, сэр Чарльз был симпатичным и щедрым человеком, много занимался благотворительностью и охотно помогал ближним. Сэр Генри тоже не отличался страстью к накопительству. Он был прижимист, но не более.

— Да, Ватсон, психиатрия — не ваша специальность. Мне же, как сыщику, приходится быть специалистом широкого профиля. В частности, я неплохо разбираюсь в так называемых маниях. Немало проступков и преступлений люди совершают, повинуясь не трезвому расчету, а невнятным порывам больной души. Например, я знал одного почтенного адмирала, пиро-маньяка-поджигателя. Он выбирал исключительно здания эпохи Георга III, к которому испытывал противоречивые чувства… Хотя чаще всего в моей практике встречается клептомания, или нервическое стремление к мелким бессмысленным кражам. Однажды мне пришлось выручать из нехорошей истории герцогиню де… впрочем, неважно. Противоположностью мании является фобия — страх перед чем-либо. Например, среди женщин распространена нервическая боязнь мышей и пауков, хотя эти существа практически безобидны. Больше неприятностей причиняет агорафобия — страх перед открытым пространством. Этим страдал… — Холмс досадливо хлопнул себя по колену, так что соломенный подносик со стаканчиком подпрыгнул. — Кажется, я много болтаю… Так или иначе, фобия — очень неприятная вещь. Сталкиваясь с предметом, вызывающим страх, больной испытывает приступ паники, который он не может контролировать. Он чувствует удушье, спазмы в горле, сердце выскакивает из груди, выступает холодный пот, начинается дрожь в конечностях, возможен обморок… Понимаете?

— Да, симптомы мне известны, — подтвердил Ватсон.

— Так вот. У рода Баскервилей несчастливо сошлись два наследственных дефекта. Один из них — склонность к редкой, малоизученной фобии, являющейся в каком-то смысле парой по отношению к мании скупости. Патологический скупец, как я уже говорил, тащит к себе в дом мусор, барахло и спит на мешках с золотом. Но существует и фобия, очень похожая на манию скупости. Это страх перед тратами, перед отдачей денег.

Ватсон рассмеялся.

— Пожалуй, — сказал он, — этой фобией страдают все здравомыслящие люди, включая нас с вами. Разве мы не боимся лишних расходов?

— Нет, — Холмс покачал головой, — дело не в этом. Мы все хотим получать больше и отдавать меньше. Это рациональное желание. Но вы же не упадете в обморок в магазине, покупая себе трость или перчатки. Вы не наброситесь с кулаками на кондуктора в омнибусе, желающего получить свои четыре пенса за две мили. Вам не станет дурно на благотворительном вечере, когда коробка для денег пойдет по кругу. А вот несчастный сэр Чарльз попадал в такие ситуации регулярно. Как и большинство мужчин в этом злополучном роду. Причем болезнь обострялась с возрастом. В молодости Баскервили почти не проявляли этого своего свойства. В старости они теряли всякий рассудок, когда дело касалось необходимости отдать хотя бы пенни.

— Весьма прискорбно, — Ватсон произнес это без особенного сожаления. Он, не отрываясь, смотрел на каминные угли, уже остывающие, подернувшиеся пеплом.

— Но это еще не все. Баскервили, на свою беду, неудачно пересекли свою мужскую линию с женской, по которой передавалась другая болезнь, не психическая, а всего лишь физическая — слабость сердца, то есть врожденная стенокардия.

— Angina pectoris, — заметил Ватсон. — Ну да, ведь сэр Чарльз умер от сердечного приступа.

— Да, — сказал Холмс. — Вот именно. Вы понимаете, к чему может привести приступ фобии у человека со слабым сердцем? Ну а теперь вспомните обстоятельства дела. Сэр Чарльз систематически занимался благотворительностью и делал разнообразные пожертвования.

— Но, Холмс, зачем, если это было так тягостно?

— Очень просто, мой дорогой друг. Доктор Мортимер назначил сэру Чарльзу подобную практику в качестве лечения. Он исходил из той теории, что небольшой контролируемый приступ болезни снимает на время симптоматику. Клин вышибают клином. Отчасти это оправдывало себя. Конечно, сэру Чарльзу было тяжело, но доктор в таких случаях всегда находился рядом и был готов оказать первую помощь. После подобного приступа фобия на некоторое время отступала…

— И никто ничего не замечал? — не поверил Ватсон.

— Кто как. Местные, конечно, кое-что кумекали. Посторонние думали, что старый сэр излишне впечатлителен. На самом деле у сэра Чарльза, как утверждал доктор Мортимер — и я ему верю, — были стальные нервы. Иначе он не протянул бы так долго. Но однажды он переоценил свои силы, что и привело его к печальному концу. Невольной причиной его смерти стала некая Лаура Лайонс, особа, попавшая в затруднительные обстоятельства. Вы, конечно, помните ее историю. Она попросила у сэра Чарльза небольшую финансовую помощь. Речь шла о незначительной сумме, и старый сэр легкомысленно понадеялся на то, что приступа не будет. Он даже не предупредил доктора Мортимера. В тот роковой вечер он стоял у калитки, ожидая появления Лауры. Томясь в ожидании, он прикидывал в уме обстоятельства, размер суммы, невольно представляя себе, как он подпишет чек, как Лаура Лайонс возьмет его… тут-то и случился приступ. Он внезапно почувствовал дикий страх при мысли о расставании с деньгами. Естественно, он побежал прочь от калитки — тут-то его и накрыл приступ. Две болезни, душевная и телесная, объединившись, убили его.

Ватсон задумался, потом понимающе кивнул головой.

— Наверное, доктор Мортимер не мог себе простить, что упустил пациента, — сказал он задумчиво, употребив врачебное словцо.

— На этот раз вы правы. Потому-то он и принял столь деятельное участие во всем последующем… Его мучило чувство вины. И к тому же страх за молодого сэра Генри, у которого уже начали проявляться все те же зловещие симптомы. Правда, у него приступы наследственной фобии вызывали скорее вспышки ярости, а не страха. Подобную вспышку вы наблюдали во время сцены с ботинком. Надеюсь, теперь вам понятно, почему я тогда так встревожился?

— Ну хорошо, — сказал Ватсон решительно. — Я даже примерно представляю себе ваш дальнейший рассказ. Вы вместе с доктором Мортимером поставили себе целью защитить сэра Генри от пагубных чар жены Стэплтона, при этом спасти самого Стэплтона, а также скрыть от общественности, в том числе и от сэра Генри, обстоятельства смерти сэра Чарльза. Кстати, а кто написал то письмо сэру Генри насчет торфяных болот? Вы или доктор Мортимер?

— Нет, Стэплтон. Он был отчасти посвящен в наши планы, но благородство, в высшей степени свойственное этому замечательному человеку, и здесь сыграло дурную шутку. Как и я, он опасался, что его жена начнет крутить голову молодому баронету… который ему, похоже, нравился. И решил заранее напугать его — дабы сэр Генри пореже появлялся на болотах, то есть вблизи домика Стэплтонов. Трогательно, но очень глупо. Я, разумеется, принял меры. В дальнейшем наш друг исправно играл предписанную ему роль — без особенной охоты, но старательно. На кону было слишком многое.

— Понятно, — сказал Ватсон и решительно налил себе еще. — Я даже догадываюсь, зачем понадобился спектакль с собакой. Это ведь была идея доктора Мортимера? Сильнейшее потрясение, спровоцированный приступ ужаса как средство против наследственной фобии? Клин клином вышибают?

Великий сыщик посмотрел на своего друга с известной толикой уважения.

— Похоже, бренди способствует раскрепощению умственных способностей. Не буду отрицать, идея использовать злополучного пса для того, чтобы напугать сэра Генри до полусмерти, и в самом деле принадлежала доктору. Что ж, этого он добился. Как и места около баронета: если вы помните, врачи его отправили в путешествие, для укрепления нервной системы… Насколько мне известно, эта своеобразная шоковая терапия и впрямь имела положительный эффект: по моим сведениям, с сэром Генри все в порядке. Впрочем, он молод, а проклятие умеет ждать.

— Я все ж не понимаю одного, — продолжил Ватсон, терпеливо дожидавшийся, пока Холмс закончит. — Зачем понадобилось сочинять какую-то «легенду о собаке Баскервилей»?

— В этом-то вся суть дела, Ватсон. Видите ли, о несчастье Баскервилей в Девоншире знали. Ведь наследственный дефект передавался из поколения в поколение. Так вот, среди местных жителей и впрямь бродила легенда о том, что род Баскервилей преследует некое отвратительное существо, нечто вроде призрака, от удушающих объятий которого они умирают. Только это была, конечно, не собака. Как я уже говорил, собаки не живут на торфяных болотах.

Ватсону опять стало неуютно — как будто ему послышался какой-то тихий зловещий звук.

— Интересная штука филология, — внезапно сменил тему Холмс. — Мы, англичане, для именования чего-нибудь гадкого используем слово, обозначающее некую живую тварь. Ее же именем французские апаши называют кошелек, а немецкие карманники — деньги вообще. А русские врачи используют то же слово для обозначения angina pectoris, той самой роковой болезни сэра Чарльза. Не думаю, что наивные девонширские жители знали о таких подробностях, когда складывалась легенда. Во всяком случае, доктор Мортимер легенду знал. Он же и назвал мне отвратительное имя истинного убийцы старого лорда… Его задушила жаба Баскервилей.

— М-м-м, — протянул Ватсон, не зная, что сказать.

— Да. В этом-то и состояла подлинная легенда. Жаба! Призрачная жаба-душительница, проклятие рода! Среди местных до сих пор бытует жаргонное выражение «жаба душит» — так говорят о приступе неконтролируемой жадности при незначительной трате… А теперь представьте себе какого-нибудь газетчика, который случайно узнает эту легенду, проводит свое расследование — и преподносит читающей публике! Какой-нибудь бумагомарака, восполняющий отсутствие таланта бесстыдством, непременно развил бы эту тему. Светские остолопы и твердолобые обыватели подхватили бы ее. А если бы это дошло до континента? Французские фельетонисты не упускают случая посмеяться над английскими нравами и в особенности любят приписывать нам скупость и мелочность. Образ жабы, задушившей английского аристократа при попытке совершить небольшое доброе дело, — лакомый кусочек для сатирика. Дальше — больше. Коронованная жаба на мешке с золотом — отличный образ для карикатуриста. А это уже серьезно, Ватсон, ибо затронуты интересы Британии!

Ватсон уронил стаканчик с бренди. Жидкость пролилась на брюки, но он этого даже не заметил.

— Холмс… — Лицо его выражало крайнее изумление. — Вы серьезный человек, занятый серьезными делами. Помилуйте, как может какая-то карикатурная жаба затронуть британские интересы? Французы будут смеяться над нами? Пока Британия владеет морями, это нас не касается.

— Ватсон, вы идиот, не понимающий элементарных вещей. — Холмс произнес это почти спокойно, но доктор вздрогнул всем телом, как лошадь от удара хлыста. — Ох, простите меня, дорогой друг, — спохватился великий сыщик, — я не должен был этого говорить. Впрочем, теперь придется объясняться. Вы знаете, кто такой Шарль Филипон?

— Что-то слышал, — в голосе Ватсона еще дрожала свежая обида.

— Ну, ну, дорогой друг, я ведь попросил прощения… Так вот, Филипон — знаменитый французский карикатурист, избравший мишенью для своих насмешек короля Луи-Филиппа. Он придумал гениальный ход: изображать лицо короля в виде груши, поскольку у короля были широкие скулы… Эта шуточка очень помогла Британии.

Ватсон молча уставился на Холмса.

— Видите ли, мой дорогой, Луи-Филипп был очень умным и очень опасным человеком. При других обстоятельствах он смог бы поднять свою страну к вершинам славы. Но для великих замыслов и решений ему не хватало одного: народной любви. А народная любовь необходима для великого человека, иначе великие замыслы у него даже не возникают. Как, впрочем, и у обычного человека. Ведь большинство наших лучших достижений обязаны тщеславному желанию произвести впечатление на любимого… или на любимую, если у человека не хватает душевных сил для настоящей любви. Но даже ради женщин люди совершали чудеса. Так вот, то же самое верно и для отношений правителя и подданных. Однако эта любовь должна быть взаимной или хотя бы не безнадежной. Правитель должен быть уверен в любви своего народа — или хотя бы верить, что сможет любовь завоевать. А Луи-Филипп, при всех его достоинствах, был презираем всей Францией. И он знал, знал точно, что это презрение неодолимо. Ибо его презирали не за дела, которые были блестящи, — а лишь за то, что считали грушей! Опять же филология: poire по-французски означает еще и «тупица», «простофиля». И сделал это один-единственный остроумец… Во всяком случае, так все думают, — загадочно добавил он. — Но, так или иначе, Луи-Филипп, каналья и ловкач, подготовивший и осуществивший самый изящный переворот во всей истории Франции, вел крайне робкую внешнюю политику и практически не угрожал британским интересам. Ибо знал: все тщетно. Что бы ни сделал для Франции, какие бы деяния ни совершил, на все он получал один ответ — очередную карикатуру в «Шаривари», то есть очередную грушу. Грушу, грушу, грушу! Потому его правление, несмотря на все успехи, было тусклым, лишенным блеска — а это не прощается. Нам он был удобен, и мы его поддерживали. Когда же его отношения с Англией ухудшились, мы его легко убра… то есть во Франции произошла очередная революция. После чего старая добрая Англия великодушно предоставила несчастному убежище. Луи-Филипп умер в Клермонте, графство Суррей… Неплохой заключительный штрих, вы не находите, Ватсон? Его гений убили грушей, убили заранее, не дав раскрыться, — закончил он. — Но заметьте, Ватсон, у него и в самом деле были широкие скулы, да еще и отвислые щеки. Издевка должна опираться на какие-то реальные факты, какие-то зацепки. Поэтому важно вовремя убирать с глаз подобные зацепки, чтобы те же французы в ответ на грушу не подложили нам жабу.

— Вы преувеличиваете, Холмс, — Ватсон зевнул, прикрывая рот ладонью. — Какая-то груша… То есть, конечно, ваше рассуждение остроумно, но, сдается мне, это все праздная игра ума, наподобие ваших обвинений в адрес Каина. Насмешка — это не оружие. Мы, англичане, и сами любим и умеем хорошенько посмеяться над собой.

— Ах, как вы правы, Ватсон! Мы, англичане, любим и умеем хорошо посмеяться. Юмор — наш национальный культ. Мы знаем о юморе все. И умеем им пользоваться. Как царь Митридат умел пользоваться ядами.

— Холмс, у меня такое ощущение, что я сижу в школьном классе на уроке латыни. Может быть, я все-таки напрасно остался?

— Поздно капризничать, дружище, на дворе глухая ночь, на улицах рыщут субъекты вроде Полифема, а то и похуже… Митридат Четвертый, понтийский царь, имел полезную привычку пользоваться ядами для уничтожения врагов. Он очень хорошо разбирался в ядовитых веществах и в их действии. И для того, чтобы они не действовали на него самого, регулярно принимал небольшие дозы отравы, постепенно их увеличивая. В конце концов его организм научился вырабатывать противоядия. Митридат мог распить со своим врагом кубок вина, и враг умирал, а царь отделывался небольшим недомоганием. Правда, в конце концов это ему не пошло на пользу — ему изменили все, и пришлось закалываться мечом, потому что яд уже не действовал… Но это в данном случае неважно. Так вот, английский юмор имеет ту же самую природу и назначение, мой дорогой друг. Ту же самую. О подробностях я умолчу — вы все равно ничего не поймете. Для этого нужно знать особенные науки, которые преподают не во всякой школе… Вы говорили, что Британия владеет морями. Но есть вещи поважнее морей. Британия, мой дорогой друг, владеет морями, пока она владеет умами…

— Моим умом стремительно овладевает скука, — признался Ватсон.

— Да, мой дорогой, честный друг, так и должно быть. Но мы, кажется, засиделись в этой комнате. Мне холодно, Ватсон.

Где-то на улице послышалось унылое шлепанье заплетающихся ног: поздний прохожий шел по улице с фонарем. Луч света мазнул по стеклу, ударился о бутылочный бок и упал на дверь. Капля подкрашенного спирта в старинном термометре на миг вспыхнула алым — грозно и бессильно, словно библейское пророчество в устах уличного проповедника.

Потом луч погас, а шаги стихли, как гаснут все лучи и стихают все шаги.

— …И все-таки, — через некоторое время сказал Ватсон, поправляя одеяло, — в этой истории есть что-то неправильное. Она хромает, как Полифем. Не пойму только, где и в чем.

— И не нужно, — легко ответил Холмс, приподнимаясь на локте. — Есть вещи, которые можно делать, но о которых не стоит говорить. Я рассказал вам почти все. А детали… Одно можно заменить другим. Если уж мы, с вашей помощью, сделали из жабы пса, то почему бы не заменить, скажем, женщину мужчиной или наоборот… Нет-нет, я не имел в виду ничего двусмысленного. Так или иначе, теперь все кончено. Будем жить, мой друг, и заботиться о живых. Жаба умерла.

Из неопубликованных воспоминаний Майкрофта Холмса, начальника Особой Службы Ее Величества

…Неприятная ситуация сложилась также и в наших южноафриканских делах. Наш основной источник средств, сэр Чарльз Баскервиль, благодаря взаимовыгодному сотрудничеству с нами сколотил огромное состояние. К сожалению, его всегда отличала жадность, имевшая почти патологическую природу. В какой-то момент она подвигла его на измену. Он отказался финансировать наши проекты, разорвал все контакты со Службой и самовольно вернулся в Англию. Все попытки выйти на контакт он игнорировал, так что нам пришлось принять решение об устранении.

К сожалению, два покушения сорвались: сэр Генри был готов к такому повороту дела и вел себя крайне осторожно. Однако в конце концов дело разрешилось наилучшим образом: мы не только ликвидировали сэра Генри, но и приобрели ценного агента — некую Бэрил Гарсиа, искавшую способ отделаться от мужа-импотента, не дававшего ей развода и заточившего в провинциальной английской глуши.

Первичную работу по вербовке провела наша агент Лаура Лайонс, дальнейшее ведение было передано доктору Мортимеру и моему брату, который блестяще завершил это дело.

Первым заданием Бэрил было соблазнение и последующая ликвидация сэра Чарльза Баскервиля. Остроумный доктор Мортимер предложил использовать для этой цели яд редкой суринамской жабы, вызывающий остановку дыхания. Это себя оправдало: медицинская экспертиза не сумела ничего распознать и ограничилась диагнозом, который предложил наш ловкий доктор. Госпожа Гарсиа тоже выступила вполне удачно для новичка: в момент романтических объятий у калитки она оцарапала голову сэра Чарльза заостренной шпилькой, покрытой ядовитой слизью. Впоследствии этот прием стал ее коронным трюком, а сама Бэрил получила оперативный псевдоним «Жаба».

Она также приняла самое активное участие в ряде оперативных мероприятий, которые позволили вернуть нам огромное состояние сэра Чарльза под свой контроль. Благодаря блестящей работе нашего агента, изображавшего «племянника» покойного (ликвидированного в Америке сразу после устранения главного фигуранта), вопрос о контроле над миллионом фунтов стерлингов был решен в рекордно короткие сроки. Мы в свою очередь помогли ей избавиться от злополучного мужа: по ее просьбе он был утоплен в трясине.

Не могу упомянуть еще об одной детали. Бэрил хотела, чтобы имя ее супруга было опорочено в глазах самой широкой публики. Это ее условие также было выполнено: доктор Ватсон, весьма близкий друг моего брата, опубликовал по мотивам «дела сэра Чарльза Баскервиля» недурной роман, получивший широкую известность.

Нашими специалистами была на всякий случай подготовлена альтернативная легенда, весьма нелестная для рода Баскервилей. Это было сделано для того, чтобы контролировать фальшивого «сэра Генри», если он вдруг сорвется с крючка: версия давала почву для сомнений в его психическом здоровье, и в перспективе — заключения в Бедламе. Она, впрочем, так и не понадобилась. Я упоминаю об этом, так как разработка этой легенды навела меня на революционную мысль о том, что мировая психологическая наука должна быть поставлена под наш контроль. Истинные пружины человеческой психики не должны стать известны за пределами нашей Службы. Сейчас эту важнейшую миссию искажения образа человека в зеркале точного знания взял на себя один из наших лучших агентов, молодой доктор Фрейд. Я уверен, что его работы имеют огромное стратегическое значение для упрочения британского господства над цивилизованной частью человечества.

Что касается Бэрил, то ее дальнейшая карьера описана в шестой части моих воспоминаний, касающихся южноамериканских дел. Там она была известна под именем Рины Роспо и пользовалась репутацией авантюристки. Она была убита в Рио накануне важной встречи — видимо, каким-то случайным любовником. Эта нелепая смерть, так до сих пор и не расследованная, сильно дезорганизовала и подорвала агентурную работу на бразильском направлении.

* * *

Из частного письма Шерлока Холмса

Дорогой друг! Я позволю себе называть вас другом, хотя бы другом. Конечно, в ту ночь, когда я спас вас от ужасной смерти в трясине, а потом доказал, что не обязательно быть мужчиной, чтобы быть мужчиной — о, тогда я называл вас иначе. Но сейчас нас разделяет время и пространство, и, может быть, вы уже начали забывать меня, скромного сыщика, изменившего долгу ради чувства.

Зато я ничего не забыл — пока во мне бьется сердце, я буду помнить и надеяться. Память и надежда сильнее пространства и времени, я верю в это.

Хорошо, что вы не забыли моего совета и дали объявление в газету, когда попали в беду. Признаться, я уже и не надеялся его увидеть: оно попалось мне на глаза случайно, причем в том же самом номере, где сообщалось о гибели Рины Росло, то есть Бэрил Гарсиа.

Благодарю за выполнение моей просьбы — оставить в живых эту отвратительную жабу хотя бы на какое-то время. К сожалению, вы все-таки не смогли отказаться от своего мщения. Я этого ждал, и вполне понимаю: эта женщина была сосудом скверны.

Но, заклинаю вас, отнеситесь серьезно к словам, которые вы сейчас прочтете.

Служба Ее Величества может пожертвовать агентом, но всегда мстит за незапланированную гибель своих сотрудников, особенно столь ценимых, как она. Механизм расследования запущен, и он уже работает.

Сейчас вам лучше всего исчезнуть. То, что вы прячетесь в Лондоне, скоро станет известно, раз уж они начали копать. Роют они медленно, но верно. Я постараюсь затормозить работу этой машины, насколько это в моих силах, но, похоже, мои собственные дела не так уж хороши. Майкрофт, этот дьявол, подозревает меня в двойной игре и открыто угрожает отправить меня «к пчелам на пасеку» (вам лучше даже не знать, что это такое).

Тем не менее, пока это еще возможно, я могу оказать вам посильную помощь. Действовать придется через известного вам Ватсона. Я рассказал ему часть истории, подавая факты в нужном свете, так что он больше не видит в вас злодея, а, напротив, считает сотрудником Службы — хотя доверять ему все же нельзя.

Это письмо передаст вам мой человек. Несмотря на хромоту, Полифем — толковый малый. Через сутки он появится снова. Ему можно доверять — в известных пределах. Полностью доверять вы можете только мне.

Я ничего не жду, ничего не прошу от вас. Я лишь хочу спасти вас от длинных рук Службы — силы, истинные масштабы и возможности которой вы даже не можете себе представить.

Умоляю, поторопитесь, Стэплтон!

Сэр Джеймс вышел на веранду в дурном расположении Духа.

— Я не спал всю ночь, — пожаловался он Смиту, который уже сидел в своем кресле-качалке напротив Уиллонстоуна, лежащего в гамаке, и любовался восходом солнца над лесом.

— Да, ужасная гроза, — кивнул Смит.

— Зато она очистила воздух, — возразил сэр Джеймс: когда он почему-либо плохо себя чувствовал, на него нападала строптивость.

— Может быть, — вежливо ответил Смит, не имея охоты спорить. — Действительно, этот жуткий грохот…

— Грохота я не боюсь, я побывал на двух войнах, — проворчал сэр Джеймс. — Меня беспокоят эти чертовы молнии. Они могут наделать вреда.

— Ни одна молния, — философски рассудил Смит, — не наделает столько вреда, сколько может натворить дурной нрав и скверные манеры.

— Это точно, — согласился сэр Джеймс. — Только не говорите этого при Уиллонстоуне, — тихо добавил он, покосившись на гамак.

— Ну, пожалуй, и в самом деле не стоило, — губы Смита тронула виноватая улыбка. — Давайте, что ли, о делах. Нам сегодня придется потрудиться.

— Да, придется сходить на озеро, — без особого энтузиазма сказал сэр Джеймс.

— Я боюсь за ботинки, — признался Смит. — Земля раскисла, а у меня нет сапог.

— У меня есть болотные сапоги, — с гордостью сказал сэр Джеймс. — Три пары.

— Ах да, вы же охотник… Вот только подойдут ли они мне? Я очень легко стираю ноги, если обувь неподходящая. Впрочем, там будет видно, — решительно заключил он.

— Отвратительная погода, бр-р-р, — сэра Джеймса передернуло. — Как подумаю, что придется идти…

— Озеро близко, — пожал плечами Смит. — Для двух крепких мужчин…

— Нас вообще-то трое, — напомнил сэр Джеймс. — И себя я, говоря по совести, никак не могу считать крепышом. Колени, знаете ли, уже не те, — вздохнул он.

— Зато Уиллонстоун как железный, — отметил Смит.

— Меня беспокоит это озеро, — сэр Джеймс резко сменил тему. — Там плохой берег. Буквально ничего подходящего.

— Что ж, значит, найдем что-нибудь подходящее поближе. Нам будет немного тяжелее, только и всего. Ладно, за дело.

Они отвязали гамак с Уиллонстоуном и аккуратно положили на землю. Немного постояли молча.

— Я хотел бы сказать, что мне будет его не хватать, — в задумчивости произнес сэр Джеймс, — но, боюсь, это не выразит моих подлинных чувств.

— Я тоже ощущаю что-то подобное, — задумчиво проговорил Смит. — Нечто вроде сожаления, а также, — он на секунду запнулся, — и облегчения. Ведь, в сущности говоря, мы ему помогли. Ну, в определенном смысле.

— Мы сделали для него то, что должны были сделать, — уверенно сказал сэр Джеймс. — Если смотреть на это sub specie aeternitatis…

— Вы знаете латынь, Джеймс? — улыбнулся Смит.

— Как видите, кое-что помню… Так вот, с точки зрения вечности, в которой наш дорогой Уиллонстоун отныне пребывает, это был наилучший выход. Иначе он совершил бы ошибку, с которой не смог бы жить дальше. Во всяком случае, он не мог бы смотреть в глаза старым друзьям. Не представляю себе, как он жил бы с таким грузом на совести и что чувствовал бы.

— Да уж, такого никому не пожелаешь, — вздохнул Смит. — Зато теперь он навсегда остался нашим другом. Я считаю, это очень важно. Для нас всех.

— Хотя другом он был, честно говоря, так себе, — не удержался сэр Джеймс. — Эта нелепая идея вывести средства из нашего предприятия меня как громом поразила. А помнишь, как он кричал, что я украл его деньги?

— Он был ужасающе вульгарен, чтобы не сказать хуже, — кивнул Смит.

— Прежде всего, это была ложь, жалкая ложь, — сказал сэр Джеймс сурово. — Я не присвоил ни единого гроша. Ни единого!

— Хотя то вложение в колониальную торговлю было не совсем удачным, — осторожно заметил Смит. — И не только это.

— Ну и что с того? Ты знаешь мой девиз: упади семь раз, встань в восьмой, — с гордостью сказал сэр Джеймс. — Мне это вколотил в башку старый Джон Кредд. В те времена бокс был не только спортом, как сейчас — это была школа жизни… Но мы заговорились. Так что же с грузом?

— Нужно что-то достаточно тяжелое, — уверенно сказал Смит. — Иначе через две-три недели наш друг может стать, как бы это выразиться, неудержим.

— От него было слишком много хлопот до сего дня, чтобы он нам доставлял их и после, — сказал сэр Джеймс. — Кажется, я здесь видел что-то подходящее. Но нам придется ходить к озеру два раза.

— Главное — берегите спину, — серьезно сказал Смит. — А вообще, надо поторапливаться. В этой глуши почти никого нет, но может попасться какой-нибудь любопытный рыболов или охотник.

— Я все думаю об этих молниях, — вздохнул сэр Джеймс. — Кто-нибудь мог видеть.

— Ночью, во время грозы? Невероятно. А вот гром, согласитесь, был очень уместен.

— Да, гром был славный. Ладно, хватит рассиживаться.

— И все-таки, — Смит осуждающе посмотрел на Уиллон-стоуна, — он показал себя порядочной свиньей.

— Не нужно быть таким злопамятным, мой друг. — Крепкая рука сэра Джеймса опустилась на плечо Смита. — Злоба и ненависть иссушают душу, даже если они вызваны уважительными причинами. В конце концов, он причинил нам не так уж много хлопот. Всего лишь одна беспокойная ночь и ранняя прогулка к озеру. Бывало и покруче, не так ли?

— Вы чертовски правы, Джеймс, — помолчав, сказал Смит и ответил другу крепким мужским рукопожатием.

— Как совершенно справедливо заметил ныне незаслуженно пребывающий в забвении, а некогда столь же незаслуженно раздутый литератор, так удачно воспевший тихие радости ритуала вечернего чаепития… — молодой Штокмайер чуть привстал и потянулся за чашкой.

— Руди! — укоризненно воскликнула тетушка Амалия, бросая пяльцы на колени. — Ты обещал!

— Прошу меня извинить великодушнейшим образом… — Руди остановился, хлопнул себя по губам и сказал «sorry».

— Так-то лучше, — удовлетворенно заметила тетушка Амалия, снова берясь за вышивание. Солнечный зайчик, попавшийся было в стекло ее старомодного пенсне, выпрыгнул и растворился в напоенном солнцем воздухе. Вместо него в стеклышке отразился кусочек поляны и краешек живой изгороди из дикой розы.

— Не слушай женщин, Родольфо, — синьор Паоло Габриэли приподнял неровно поседевшую бровь, — им все не по нраву. Так что ты хотел сказать? Только, пожалуйста, по-английски, ты же знаешь, non parlo tedesco.

— Я хотел чая, — пожал плечами Штокмайер.

— Лиззи! — закричала хозяйка. — Чай! Чай! Принеси чай!

— Я не глухая, — с достоинством сказала толстуха Лиззи, вразвалочку приближаясь к столику. Ее длинный белый фартук сбился набок. — Желаете печенья?

Тетушка вздохнула, протянула руку и постучала ногтем по заварочному чайнику. Молодой Штокмайер невольно отметил про себя, что старый фарфор и ноготь тетушки Амалии идеально соответствуют друг другу по оттенку.

— Я поняла, — с еще большим достоинством сообщила Лиззи и величественно удалилась.

— Вы ее разбаловали, — осуждающе покачал головой синьор Габриэли. — Это не на пользу. Она не должна позволять себе, — он поставил голосом точку, так и не объяснив, чего же именно не должна позволять себе Лиззи.

— Сколько она у вас? — зачем-то спросил Штокмайер.

— Не помню, — вздохнула тетушка Амалия. — Но больше двадцати лет. За меньший срок я бы к ней не привыкла.

— Вы уверены, что она все правильно поняла? — забеспокоился Штокмайер.

— Насчет чая она ошибается редко, — обнадежила тетушка. — Зато шаль вместо пледа приносит практически всегда.

— Что значит «практически»? — тут же прицепился въедливый Руди.

Тетушка задумалась и даже отложила вышивание.

— Пожалуй, — признала она, — это было неудачное выражение. «Практически» — слово практически бесполезное. Я имела в виду нечто вроде… скажем так: «практически всегда» — это не то чтобы всегда и даже не почти всегда, но по большей части. Semi plena major[1].

— У вас есть два свидетеля, чтобы подтвердить это? — оживился синьор Габриэли.

— Я имела в виду то, что я имела в виду, а не эти ваши судебные крючки! — с недовольством ответила тетушка, вытягивая нитку.

— Но вы использовали юридический термин, имеющий, — тут синьор Габриэли торжественно воздел ввысь увесистый палец, — весьма определенное значение. Речь идет о факте, подтверждаемом под присягой двумя свидетелями, из которых по крайней мере один считается заслуживающим доверия. Тогда факт считается установленным по большей части, что и называют semi plena major.

— Как совершенно справедливо заметил великий философ, ныне пренебрегаемый возомнившими о себе лжеучеными, юридическая схоластика совершенно чужда подлинному духу права… — зарядил было Штокмайер, снова переходя на родной немецкий.

— Tedesco! Но lingua odiosa! — вскричал синьор Габриэли, воздевая руки к синеющему вечернему небу.

— Руди! — подхватила тетушка Амалия. — Ты обещал!

— Well, — кивнул Рудольф, — но тогда у меня будет просьба к вам, синьор Габриэли. Пожалуйста, не говорите по-итальянски. Во-первых, этого языка не знаю я. Во-вторых, его не знаете вы.

— Я принадлежу к одной из старейших семей Турина, — заявил синьор Габриэли, гордо поворачиваясь орлиным профилем, — родной язык у меня nel sangue. Растворен в крови, — снисходительно пояснил он.

— Но родились вы все-таки в Бронксе, — напомнил Штокмайер. — По-итальянски вы знаете полсотни слов, в основном латинизмов, две строчки из Леопарди, одну пословицу и несколько бранных выражений, довольно мягких по сравнению с тем, что можно услышать от итальянца из Турина. Давайте все-таки parlare lo stesso linguaggio.

— Che? — почтенный синьор не разобрал последних слов, сказанных с тяжелым немецким акцентом.

— Он предлагает нам говорить на одном языке, — любезно разъяснила тетушка Амалия, — и пусть это будет английский. Ну пожалуйста. А вот и наша Лиззи с чайником. Я же говорила, что в этом вопросе она редко ошибается.

Дружеская беседа происходила на лужайке, расположенной на верхушке невысокого холма. С юга и востока ее ограждала живая изгородь из жимолости и шиповника, запад перекрывала стена старинного особняка, построенного в тринадцатом веке в Девоншире. Особняк тетушка Амалия приобрела буквально за гроши и, разобранный по кирпичику, перевезла в Новый Свет.

У тетушки Амалии был дар, вызывающий зависть ее многочисленных друзей, — покупать хорошие вещи задешево. Особенно завидовал ей синьор Габриэли, который, по глубочайшему своему убеждению, вечно за все переплачивал. Как он всегда говорил в таких случаях, если бы не его юристы, он давным-давно пошел бы по миру.

Южная сторона лужайки была открыта, и виден был пологий спуск к реке. Ее берег, густо поросший серебристым тальником, изящно замыкал перспективу. За такую красоту тетушке Амалии пришлось побороться: земля у берега принадлежала какому-то мужлану, который построил на самом живописном месте отвратительного вида сарай. Убирать это строение он отказывался напрочь, так что тетушке Амалии пришлось обратиться к юристам синьора Габриэли. Те подошли к делу ответственно, и прошлой осенью уродливое строение сгорело вместе с его несимпатичным владельцем. Правда, обнаружились наследники, но юристы синьора Габриэли провели с ними бесплатную консультацию по правовым вопросам, и участок благополучно отошел тетушке Амалии за нечрезмерную сумму. В качестве dono del rispetto синьор Габриэли порекомендовал своих консультантов по безопасности, которые взяли на себя все заботы о том, чтобы никакие досадные случайности не омрачали еженедельных чаепитий, так любимых тетушкой Амалией и ее друзьями.

— А не перекинуться ли нам в картишки? — внес предсказуемое предложение судья Откин, четвертый участник чайной церемонии, доселе себя никак не проявивший по более чем извинительной причине: по своему обыкновению плотно закусив за обедом и отдав должное вишневой настойке, он подремывал на свежем воздухе.

— Джеймс… играть с вами опаснее… чем с огнем, — в три приема высказался синьор Габриэли, раскуривая упорно гаснущую сигариллу.

— Ну почему же, — благодушно улыбнулся судья, — иногда я проигрываю. Недавно я проиграл в баккара чудный этюд Рейнольдса.

— Живопись, как и опера, бывает только итальянской, — с гордостью сообщил синьор Габриэли.

— Мистер Дьювин[2] так не считает, — заметила тетушка Амалия.

Синьор Габриэли чертныхнулся по-английски, выбросил сигариллу в траву и достал другую.

— Кстати, это верно, что Дьювин недавно добыл для вас картину из галереи герцога Вестминстерского? — поинтересовался судья. — Ведь вы — из его любимых учениц? — добавил он, не дождавшись ответа.

— Я же не спрашиваю, кому вы проиграли Рейнольдса, — ответила наконец тетушка Амалия, строго поджав губы.

— А я знаю, — встрял в разговор молодой Штокмайер. — В баккара играет сенатор…

— Руди! — в голосе тетушки Амалии отчетливо зазвенел металл. — Ты обещал!

— В самом деле, Родольфо, — синьор наконец справился с сигариллой и выдохнул первый клубочек сладковатого дыма. Тетушка Амалия демонстративно поднесла к носу кружевной платочек.

— Даже опытные игроки иногда проигрывают, — миролюбиво заметил Откин.

— Скорее вы… кхы-кхы… иногда позволяете у себя выиграть, — синьор Габриэли неудачно втянул в легкие дым и закашлялся.

— Ну, иначе со мной перестали бы играть, — судья улыбнулся.

— Подобное можно сказать о Боге, — сумничал Штокмайер. — Он иногда позволяет человеку выиграть, чтобы с ним продолжали играть.

— Не говори такого, Руди! Это, в конце концов, неприлично, — строго заметила тетушка, отмахиваясь платочком от наползающего дыма.

— Что неприлично? — невинно поинтересовался Штокмайер.

— Не следует обсуждать дела Signore, — Габриэли вновь воздел палец, указуя на небо, — они нас не касаются.

— Судите о Боге по себе, Пол? — улыбнулся судья.

— А по-моему, — несколько некстати заметила тетушка Амалия, поддевая иглой пошедшую криво ниточку, — сейчас люди стали совершеннейшими атеистами, отсюда и все эти ужасные неустройства.

— Инфляция тоже? — попытался съехидничать Руди.

— Ну конечно же! — тетушка наконец справилась с ниткой и воткнула иглу в центр вышивки. — Если не верить в Бога, как можно верить в какие-то бумажки? Вот все и пустились в самые ужасные спекуляции…

— Интересное объяснение финансового кризиса, — заметил судья.

— Как провидчески предрек один малоизвестный даже у себя на родине… — начал было длинную немецкую фразу Штокмайер, но тетушка молча кинула на него испепеляющий взгляд, и он виновато потупился.

— Я хотел сказать, — продолжил он уже по-английски, — что современному человеку трудно верить в Бога так, как веровали наши деды. Истинно философское постижение божества доступно единицам, зато сказки, написанные в Библии… извините, тетушка… в общем, библейские чудеса перестали внушать доверие. Это объясняется распространением просвещения. Непросвещенная душа не интересуется достоверным и стремится к чудесному. Чем невероятнее рассказ, тем скорее простецы ему верят. У современных людей фантазии вызывают лишь насмешки, нам интереснее действительность, — завершил он мысль и отхлебнул чая.

— Не соглашусь, — вступил в разговор судья Откин. — Мой опыт говорит иное. Люди и в самом деле верят тому, что считают соответствующим порядку вещей, но интересуются они все-таки в первую очередь необычным. Слишком скучная правда не вызывает должного доверия хотя бы потому, что неинтересна. Поэтому я бы сказал так — они готовы поверить самой необычной и драматической версии из всех возможных. Более того, за одно это они готовы простить некоторые натяжки и несоответствия. Выражаясь старым юридическим языком — принять probatio semi plena minor за plena probatio…

— Это что-то слишком мудреное для меня, — прервала его разглагольствования тетушка Амалия.

— При всем уважении, — молодой Штокмайер упрямо наклонил голову, — не могу с вами согласиться. Современный обыватель агрессивно отвергает… — он чуть прикусил нижнюю губу, прокручивая в уме английскую фразу, — да, агрессивно отвергает все, что хоть немного попахивает необычным. Хотя, с точки зрения наших пращуров, наш духовный мир — скучная серая комната, которую мы держим постоянно закрытой на засов.

— Комната, закрытая на засов… — судья сморщил выпуклый лоб, остатки седых волос над ушами забавно встопорщились. — Мне пришла на ум история из практики, которая, может быть, слегка поколеблет вашу уверенность. И если наша Лиззи принесет капельку коньяка…

— Конечно, это не женское дело, но коньяк после вишневки не полезен для печени, — тетушка Амалия посмотрела на судью укоризненно.

— Странно, мой лечащий врач мне никогда не говорил об этом… уф-ф-ф, — Откин заворочался в кресле, устраиваясь поудобнее. — Хотя, пожалуй, вишневки было и впрямь чуть больше, чем нужно. Что ж, в таком случае обойдемся без коньяка. Все же послушайте, история любопытная.

— Надеюсь, эта история не из тех, что мужчины рассказывают за десертом? — на всякий случай осведомилась тетушка Амалия.

— Что вы, я никогда не посмел бы в вашем присутствии… Всего лишь убийство. Но любопытное.

— Любопытное убийство? Что ж, удивите меня, — улыбнулся синьор Паоло Габриэли.

— Попробую… Все случилось этой весной, в Нью-Йорке. Расследовались обстоятельства смерти некоего Жюля Трестора, оружейного дельца из Нового Орлеана. Шестого мая его нашли в собственном офисе, в личном кабинете, с дырой в черепе. Он сидел за столом. Правый висок обожжен и изуродован. На полу найден револьвер, из которого, как установили специалисты, был произведен по крайней мере один выстрел. Это было установлено по следам копоти в стволе.

— Вы хотите сказать, нагара? — уточнил Штокмайер.

— Пощадите старика, Руди, я в этом все равно не разбираюсь, — отмахнулся судья. — Терпеть не могу всякие стреляющие штуки. В этом вопросе я совершенно солидарен с нашим Полом.

Синьор Габриэли едва заметно кивнул, оценив пас. В юности у него было прозвище Lesina[3], как из-за прижимистости в финансовых вопросах, так и из-за стиля работы с клиентами. Паоло недолюбливал огнестрельное оружие и предпочитал обходиться без него. Пользовался он самыми простыми средствами — ножом, гирей и удавкой, но в случае необходимости мог обойтись молотком или сапожным шилом. Впоследствии, впрочем, выяснилось, что голова у молодого человека работает не хуже, чем руки — что самым благоприятным образом отразилось на его карьере в организации.

— Впрочем, — продолжил судья, — его сначала увидели, а потом уж нашли.

— То есть как? — заинтересовался Руди.

— Кабинет Трестора находился на шестом этаже современного дома, — принялся объяснять судья, — ну, знаете, какие сейчас строят дома.

— Это ужасно, — вздохнула тетушка Амалия. — Я однажды побывала в таком доме в Чикаго. Там находилась финансовая компания. У них были прекрасные рекомендации. Но они устроили свой офис ужасно высоко. Представляете, там был специальный подъемник, потому что идти по этим бесконечным лестницам совершенно невозможно. А когда нас подняли наверх, я увидела огромное окно и вид с высоты. У меня, конечно же, закружилась голова, и мне пришлось срочно спуститься. И обратиться в другую финансовую компанию.

— Как весьма метко высказался истинно великий, хотя и пользующийся неоднозначной репутацией политик о так называемых финансистах… — начал было Руди, но вовремя осекся.

— Спасибо, дорогой, — кротко сказала тетушка Амалия. — Ты обещал.

— Я, с вашего позволения, продолжу, — судья Откин бросил взгляд на Лиззи и сделал неопределенное движение рукой. Пожилая женщина, однако же, кивнула и бодро засеменила к корзинам с провизией.

— В этом она тоже не ошибается, — улыбнулся судья. — Итак, кабинет находился на шестом этаже. На улицу выходило единственное окно, в которое, казалось бы, совершенно невозможно заглянуть снаружи.

— Окно было закрыто? — на всякий случай поинтересовался Штокмайер.

— Да, закрыто на шпингалеты, причем поверх них был слой краски. Похоже, это окно вообще не открывали. Впрочем, на самом верху имелось маленькое отверстие для воздуха, но и только…

— Сквозь него можно было просунуть руку? — не отставал Руди.

— Наверное, можно, — пожал плечами судья. — Теоретически какой-нибудь китайский акробат, спустившись по веревке с крыши, мог застрелить человека в комнате и скрыться. Но тогда пуля скорее попала бы в темя или в затылок, а не в висок.

— Мелкие детали все портят, особенно в таких вопросах, — вздохнул синьор.

У него были резоны вздыхать. Полгода назад в контору Габриэли обратился молодой человек с пустяковым, в общем-то, делом — помочь своему отцу в правильном оформлении завещания. Старик упорно не хотел понять, что пережил свое время, да и к сыну не питал должных чувств. Юристам Габриэли пришлось прибегнуть к интенсивным методам убеждения, что в случае с хлипким старикашкой требовало терпения и своего рода такта. Но, конечно, глупое упрямство отступило перед настойчивостью специалистов: нужное завещание было написано и заверено по всей форме. Чтобы закончить дело чисто, клиенту предложили кофе с poudre de succession[4]. К сожалению, юристы Габриэли не знали, что старик проработал первую половину жизни в кожевенной мастерской, где привык к этому яду. Клиент выжил и дал показания. Пришлось пускать в ход врачебное свидетельство о старческом слабоумии, что, в свою очередь, обнулило ценность добытого с таким трудом документа… Дело решили через суд, но вся эта история чрезвычайно расстроила синьора Габриэли, который имел репутацию специалиста по наследственным вопросам и ею дорожил.

— Если все было закрыто, откуда стало известно, что в комнате лежит труп? — наивно поинтересовалась тетушка Амалия.

— Запах, — уверенно сказал Габриели.

— Кто-то слышал выстрел, — предположил Руди.

— Нет, — улыбнулся судья, — ни то ни другое. Дом, где находился офис Трестора, располагался в довольно оживленном районе. Напротив него, через улицу, возводили так называемый небоскреб — строение умопомрачительных размеров. На стройке работали индейцы-мохавки. У них отсутствует природный страх высоты и очень хорошее зрение. Так вот, один индеец умудрился углядеть сквозь стекло что-то, что ему не понравилось. Он сказал об этом бригадиру, а бригадир подрабатывал в полиции.

— Осведомителем? — уточнил синьор Габриэли.

— Как сказать… В доме, где это случилось, снимала офис фирма, деятельностью которой интересовались.

— В таком случае гипотеза о востроглазом индейце избыточна, — заметил Руди, — достаточно хорошего морского бинокля.

— Пусть даже и так, — не стал препираться судья, — пусть даже и так. Кто-то что-то увидел и сообщил куда следует. С момента смерти не прошло и суток, как бравые копы выломали дверь в кабинет…

— Дверь пришлось ломать? — заинтересовался Штокмайер.

— Именно. Она была укреплена металлом и закрыта изнутри на два замка и засов. Представьте себе, засов. Старый добрый засов из хорошей стали. Трестор явно опасался, что ему помешают… или просто не любил незваных гостей. В барабане револьвера оставалось еще два патрона. Изучив их, полицейские поняли, почему дырка в голове такая странная. Пули были разрывными, причем сделанными по особому заказу. Довольно быстро нашли изготовителей: это оказалась оружейная мастерская самого Трестора. Там производились опыты с самыми разными образцами пуль. Насколько удалось понять, целью опытов было создание разрывной мелкокалиберной пули, которая сделала бы дамские пистолетики по-настоящему опасными…

— Тупиковый путь, — со знанием дела сказал Штокмайер. — Останавливающее действие разрушающихся пуль выше, а себестоимость их меньше, как совершенно справедливо заметил по этому поводу…

— Избавьте меня от этих подробностей! Простите, Руди, но меня и в самом деле раздражает, когда перебивают. Так мы никогда не закончим и даже толком не начнем. В общем, это были именно разрывные пули. Правда, пистолет был не дамский… Только не произносите при мне все эти ужасные слова — «калибр», «нагар». Так или иначе, в пуле было достаточно пороха, или что там в нее кладут, чтобы произвести серьезные разрушения даже в крепкой голове.

— Пока что это обычная история о самоубийстве, — заметила тетушка Амалия. — А, кстати, был ли у него мотив так поступить?

— Более чем достаточно, — сказал судья. — Дела у Трестора шли неважно. Он вложил слишком много денег в эту мастерскую, и без толку. Ко всему прочему от него ушла женщина, некая Неджла Бекчи.

— Неждла? — попытался выговорить Руди.

— Неджла Бекчи. Эмигрантка — то ли из Австрии, то ли из Трансильвании, а может быть, из Монтенегро, точно не знаю. География — не мой конек.

— По-моему, это турецкая фамилия, — предположил молодой Штокмайер.

— Не понимаю, как вы запоминаете все эти иностранные имена! — вздохнула тетушка Амалия. — У меня они просто в голове не держатся. Иногда мне кажется, что я терплю Лиззи только потому, что уже не смогу привыкнуть к другому имени.

— Почему бы не взять другую Лиззи? — предложил синьор Габриэли.

— Нет, нет, и не уговаривайте, — тетушка Амалия решительно вздернула подбородок. — Сейчас настоящей прислуги днем с огнем не сыщешь. Вы не представляете, что себе позволяют нынешние! Я просто в шоке от этих… как это… тенденций.

— Ну-ну, — улыбнулся синьор Габриэли, — если вы помните, тетушка, Лиззи тоже не всегда была ангелом. С ней пришлось повозиться.

— Всего один раз, — напомнила тетушка, — всего один раз. И после этого она стала как шелковая. Правда, в последние годы бедняжка очень сдала.

— И все-таки вы ее разбаловали, — строго сказал синьор Габриэли. — Если бы не ее почтенный возраст, я рекомендовал бы повторить курс.

— Вряд ли она выдержит, — усомнилась тетушка Амалия. — В последнее время она очень сдала. Хотя еще может нарубить на фарш паунд говядины так, как нужно.

— Ну, значит, выдержит, — пожал плечами Габриэли.

На этот раз улыбнулся судья. Среди всего разнообразия услуг, предлагаемых конторой синьора Габриэли, значились и педагогические. Оказывали их квалифицированные специалисты, использовавшие самые современные методы воспитания скромности, честности, трудолюбия и послушания. Вскоре после поступления на работу Лиззи попалась на шашнях с молочником и краже пододеяльника, и ей пришлось пройти полную программу: на этом настоял сам синьор Габриэли, любивший во всем основательность. После прохождения курса Лиззи стала как шелковая, а про всякие там шашни забыла и думать.

— Мы все время отвлекаемся, — заявил молодой Штокмайер.

— В этом-то вся прелесть таких разговоров, Родольфо, — улыбнулся синьор Габриэли. — Мы ведь никуда не торопимся, не так ли?

— Мне все-таки хочется добраться до сути, — не согласился Руди. — Да, кстати, — вспомнил он, — выстрел! Кто-нибудь слышал выстрел?

— Нет, не слышали, — ответил судья, — да и не могли. Я забыл сказать — в день убийства случилась ужасная гроза. Дождь, ветер, грохот молний — все это создавало адский шум. Одна молния ударила прямо в строительные леса. Представляете?

— Да, пожалуй, — признал Штокмайер. — Гром легко принять за выстрел.

— Вот именно. Итак, вся эта история и в самом деле выглядела как типичное самоубийство. Если бы не офицер Родос Сплит из полиции штата.

— Родос Сплит? Странное имя, — синьор Габриэли, не любивший ничего странного, насупил брови.

— Кажется, он родом с Запада, — пожал плечами судья. — Так или иначе, котелок у него варит. Он настоял на подробном осмотре кабинета Трестора. И, представьте себе, обнаружил пулю.

— Какую пулю? — не поняла тетушка Амалия. — Пуля же была у этого человека, гм… в голове?

— Точно такую же, как и во всех остальных патронах. Она засела в ножке стола. Пуля должна была разорваться, но не разорвалась. У этих тресторовских пуль была своеобразная конструкция — что-то вроде запала, который загорался от пороховых газов и начинал тлеть. Это чтобы пуля не взорвалась раньше времени.

— Крайне неудачная конструкция, — не выдержал Штокмайер, — это создает ограничения по дальности ведения огня…

— Соглашусь, — любезно отозвался судья, — конструкция неудачная во всех отношениях. К тому же эти запалы, как потом выяснилось, довольно ненадежная штука. Во всяком случае, в той пуле, о которой я рассказывал, он так и не сработал. Хотя с ней пришлось повозиться. Чтобы избежать детонации, предпочли расколоть ножку стола. Кстати, стол был французский, времен Регентства.

— Фьюить! Недурно живут нью-йоркские дельцы, — присвистнул синьор Габриэли.

— Это ваша недоработка, — заметил судья Откин. — Вы недостаточно настойчиво предлагаете им свои услуги… Так или иначе, пуля была найдена.

— И что из того? В этом кабинете кто-то когда-то стрелял, вот и все, — пробурчал Руди.

— Совершенно справедливо, — сказал судья, — но Сплиту удалось установить, что первая партия подобных пуль была выпущена мастерской Трестора десятого апреля, то есть за день до смерти самого Трестора. Это значило, что кто-то палил из револьвера в этом кабинете или десятого, или одиннадцатого. Вряд ли самоубийца тренировался…

— Почему нет? — Штокмайер встряхнулся, как собака после купания. — Тренировка и расчет полезны в любом деле. Когда я учился на богословском факультете, у меня был сосед по комнате. Очень немецкий юноша, если вы понимаете такие вещи. Был влюблен в некую особу, которая отвечала ему взаимностью. Он долго боролся со своей сердечной склонностью и в конце концов решил, что с возлюбленной его сможет разлучить только смерть. Тогда он решил повеситься, при этом так, чтобы не мучиться от удушья, а разом сломать себе шею. Он выбрал длинную веревку, привязал ее к надоконной балке — знаете, в немецких домах имеются балки с колесиком, чтобы поднимать громоздкие вещи прямо в окно — и выпрыгнул из окна. Но не учел, что длинная веревка не так прочна, как короткая. В общем, она разорвалась, и он вместо шеи сломал себе ноги.

— Сумасшедшим самое место в могиле, — Габриэли сложил пальцы характерным жестом. — Зачем счастливому влюбленному убивать себя, если он не сумасшедший? — добавил он в ответ на недоуменный взгляд Руди.

Тот хлопнул себя по лбу.

— Я забыл, — сообщил он, — мой камрад[5] страдал болезнью крови, передающейся по наследству, и не хотел порождать больное потомство.

Синьор Габриэли презрительно поморщился.

— Убить себя из-за женщины — это безумие, помноженное на глупость, — заключил он.

— Что возвращает нас, — продолжил свою речь судья Откин, — к теме мотива. Сплит стал проверять, насколько основательными были те два, о которых шла речь. Я имею в виду сердечные дела и финансовые трудности. Так вот, начнем с денег…

— Верный подход, — не удержался синьор Габриэли, — скажу по своему опыту: в девяноста процентах случаев все дело в деньгах, а в оставшихся десяти — в больших деньгах.

— Синьор Габриэли, — несколько обиженным тоном заметил Штокмайер, — я только что рассказал историю о человеке, который пытался лишить себя жизни совсем не из-за денежных соображений.

— Именно из-за них, — не согласился синьор. — Чем отличается больной человек от здорового? Прежде всего, неспособностью работать. Ваш знакомый решил, что не сможет прокормить больных детей, вот и все.

— Как остроумно заметил великий, хотя и недооцененный… — Штокмайер снова перешел на немецкий.

— Руди! Ты же обещал! — вскричала тетушка Амалия.

— Sorry, — обиженно пробормотал юноша.

— Вас все еще интересует моя история? — осведомился судья.

— Конечно, конечно… ой! — тетушка Амалия укололась иголкой и принялась дуть на палец.

— Все в порядке? — участливо склонился над тетушкой синьор Габриэли.

— Ничего, ничего, — пробормотала тетушка Амалия, — я в последние двадцать лет стала ужасно рассеянной. Так что же о мотивах?

— Родос не поленился поднять документы и выяснил, что за неделю до смерти Трестор обращался за крупным кредитом в один солидный банк, и все шло к тому, что он бы его получил. Кроме того, люди Сплита нашли в офисе Трестора тайник, где лежало три тысячи долларов наличными. Да, забыл сказать — он застраховал свою жизнь на кругленькую сумму.

— Значит, дело в женщине, — включился молодой Штокмайер.

— Неджла Бекчи? Под скатертью стола нашли письмо от нее, где она просила — нет, даже требовала! — встретиться и поговорить. Скорее всего, она рассчитывала на примирение.

— Все это очень интересно, но не объясняет главного — каким образом человек в запертой комнате получил пулю в голову, — заметил Руди.

— А получил ли он ее на самом деле? — Судья пожал плечами.

— То есть как? — не поняла тетушка Амалия. — Но вы же сами сказали, обожженный и изуродованный висок…

— Вот именно! — судья поднял палец. — Но это могло быть вызвано и другими причинами. Я, кажется, говорил, что в тот день в Нью-Йорке была ужасная гроза? Так вот, молния…

— Ударившая сквозь отверстие для воздуха? — ухмыльнулся молодой Штокмайер.

— Нет, вплывшая в это отверстие, — невозмутимо ответил судья. — Я имею в виду шаровую молнию.

— Шаровая молния… Я однажды видела ее, — задумчиво сказала тетушка Амалия.

— Редкое явление природы. Красивое и чертовски опасное, — заметил судья Откин. — Молния могла влететь в окно, увлекаемая воздушным потоком. Движется она бесшумно. За адским грохотом на улице Трестор мог ее и не заметить. Итак, она подлетела поближе, коснулась его головы и взорвалась. Это объясняет ожог и разрушение височной кости.

— Интересная идея, — протянул Руди, — но я бы принял ее только после тщательной проверки, не оставляющей сомнений в ее истинности.

— Примерно это и сказали Родосу в страховой компании, — ответил судья Откин.

— Я так понимаю, жизнь Трестора была застрахована от несчастного случая или убийства? — уточнила тетушка Амалия.

— Разумеется, — подтвердил судья. — Поэтому версия самоубийства идеально соответствовала интересам компании: ни о каких страховых выплатах и речи не могло идти. Родос зря потратил время, пытаясь договориться с этими скаредами о небольшой компенсации за свои усилия.

— Страховые компании просто отвратительно себя ведут, — вздохнула тетушка Амалия, — от них и цента не получишь.

— Вот тогда-то понимающие люди и посоветовали Родосу поговорить со мной. И я навел его на мысль, что это могло быть и убийство.

— Классическое убийство в запертой комнате, — заметил молодой Штокмайер.

— Да, что-то вроде этого. Но почему же в запертой?

— Только не говорите, что в комнату вел тайный ход, — скривился Руди.

— Нет-нет, зачем же. Просто в тот момент, когда убийство было совершено, комната могла быть не запертой, не так ли?

— Как же убийца выбрался из комнаты, закрыв за собой засов? Сквозь стекло? — ехидно заметил синьор Габриэли.

— Герберт Уэллс мог бы объяснить этот случай, — почти серьезно сказал Штокмайер, — предположив, например, что этого человека убили лучом инфракрасного света большой силы. Он описывал такие устройства в одном романе.

— Нам с Родосом тоже помогла книга, — неожиданно любезно отозвался судья Откин, — по военной истории. Я тогда на досуге почитывал мемуары одного участника бурской компании. Прелюбопытное чтение, скажу я вам. Среди прочего там описывался случай застревания в голове солдата штуцерной пули, выпущенной с большого расстояния. Пуля пробила череп и вошла в ткани мозга. Удивительным было то, что солдат не только не погиб, но и не чувствовал никаких особенных неудобств, за исключением небольшой головной боли. Он жил и воевал с пулей в голове три недели, пока не подрался с поваром, который хорошенько вмазал ему в челюсть. Это привело к мгновенной смерти. Хирурги пришли к выводу, что удар сместил пулю и она коснулась важных тканей мозга… Сплит предположил, что и в этом случае имело место нечто подобное.

— Ага, понимаю, — кивнул синьор Габриэли. — Он вошел в кабинет уже с пулей в голове. Но почему же она взорвалась?

— Все дело в запале, — объяснил судья. — Обычно для таких целей используется нечто вроде бикфордова шнура или нити, но для экспериментальной партии Трестор использовал какой-то химический состав, смешивающийся при выстреле. Реакция продолжается сравнительно долгое время — не меньше трех минут. Скорее всего, это было сделано, чтобы отдельно оценить пробивное действие пули на мишень, а отдельно — последствия взрыва пули.

— Три минуты? То есть у него было время запереться в кабинете? Остроумно. Но в таком случае откуда взялась пуля в ножке стола?

— Гораздо интереснее, откуда взялась пуля в голове Трестора, не так ли? — возразил судья. — Хотя с этим как раз все оказалось очень просто. Шерше ля фам.

— Вы хотите сказать, — вступила в разговор тетушка Амалия, — что эта женщина… Ужасные все-таки имена у этих иностранцев…

— Неджла Бекчи. Сплит нашел женщину, ее подругу, от которой у Неджлы не было секретов. Оказалось, что это не она ушла от Трестора, а он от нее, причем в ситуации, когда женщина особенно нуждается в мужской поддержке. Трестор считал себя бесплодным и поэтому воспринял новость как доказательство неверности Неджлы. Кстати, эта же подруга сказала, что, по ее мнению, Неджла вовсе не была беременной — она сказала это Трестору, чтобы привязать его к себе.

— И как же она его застрелила? — поинтересовался Габриэли.

— Сплит считает, что случайно, — признал судья. — Вряд ли она хоть когда-нибудь держала в руках оружие. Скорее всего, они объяснялись в кабинете Трестора, он сказал ей что-то обидное, та схватила пистолет, лежавший на столе, и сделала два выстрела. После чего бросила пистолет и выбежала вон.

— А что же сам Трестор? Так и продолжал сидеть за столом? — Габриэли недоверчиво хмыкнул.

— Почему же. Он поступил вполне логично. Прежде всего — заперся покрепче, чтобы обезопасить себя. Женщина могла вернуться, возможно — с оружием, а причинять ей вред он, скорее всего, не хотел.

— Но он понимал, что у него в голове пуля? — Габриэли чуть подался вперед.

— Кто знает? — судья развел руками. — Скорее всего, думал, что легко ранен. Пуля, насколько мы можем понять, застряла в правой височной области. Наверное, Трестор чувствовал, что с ним что-то неладно. Но шок от нападения и буря чувств, скорее всего, привели к тому, что сильной боли он не ощущал.

— Меня интересует только один вопрос, — сказал Руди на немецком. — Неджла признала свою вину?

— Нет, — сказал судья. — Мы не смогли ее допросить — она исчезла буквально накануне ареста.

— И это окончательно убедило всех в ее виновности, — пробормотал Штокмайер.

Габриэли пожевал губами.

— Что ж, красивая работа, — оценил он. — Как же вы это сделали на самом деле? И зачем?

— Ну вот так сразу, — вздохнул судья Откин. — Ладно. Ко мне обратились люди, которым я мог доверять. Трестор сделал несколько изобретений, которые угрожали интересам оружейников с Запада. Все предложения он отверг. Попытки его разорить не увенчались успехом — Трестор обратился за крупным кредитом в солидный банк, и все шло к тому, что он его получит.

— Солидные банки редко доверяют изобретателям, — заметила тетушка Амалия. — Им нужны солидные гарантии.

— А вы бы дали кредит изобретателю? — поинтересовался вдруг молодой Штокмайер.

— В определенных условиях это возможно, — подумав, ответила тетушка. — Если юристы синьора Габриэли решают проблему с залогом…

— Это неважно, — поморщился судья. — Как-то он смог их убедить. К тому же у него были какие-то сбережения: во всяком случае, по счетам он платил регулярно. В конце концов, у людей просто не осталось иного выхода, кроме меня.

— Что ж, бизнес иногда требует жертв, — философски заключил Габриэли.

— Ну а пули? Они и в самом деле были разрывными? — поинтересовался Руди.

— К чему такие сложности? Обычные пули. Мы вообще-то собирались оформить дело как обычное уличное происшествие. Но потом Сплита заинтересовала эта Неджла.

— Как тонко и вместе с тем проницательно отметил один не вполне принятый научным сообществом, но высоко ценимый в кругах людей, тонко чувствующих веяния современности, психолог, рассматривающий человеческое естество как конгломерат разнородных стремлений, среди коих доминирует половой инстинкт… — начал было молодой Штокмайер.

— Руди, это просто невыносимо! — тетушка Амалия метнула в юношу взор, исполненный укоризны. — Ты обещал… нет, ты клялся!

— Чай, — объявила невесть откуда появившаяся Лиззи.

— Я не просила чая! — возмутилась тетушка Амалия. — Ты что, совсем оглохла?

— Я не глухая, — сообщила Лиззи. — Молодой джентльмен сказал — чай.

— Да, в самом деле, — пробормотал Штокмайер, — что-то такое я, кажется, говорил.

— Изволите пожалста, — Лиззи бухнула заварочный чайник на середину стола и, забрав пустой, отправилась прочь, к дому.

— Давайте все-таки ее заменим, — поморщился Габриэли.

— Нет, нет и нет… может быть, осенью, — рассеянно заметила тетушка Амалия, — однако в чем-то она права: горячий чай нам всем не помешает. Лиззи-и-и-и!

— Я уже иду, — сообщила старая Лиззи, таща тяжелый чайник с кипятком и молочник. — Желаете все?

— Ты много лет работаешь в приличном доме и так вульгарно говоришь, — укоризненно сказала тетушка. — Ну давай.

Только смотри, мне сначала налей молоко, а потом чай. Не перепутай!

— Мне без молока, — попросил Руди.

— Я вообще не понимаю этого напитка. Зачем чай, если есть кофе? — искренне сказал синьор Габриэли, но чашку все-таки протянул. — Подождите, — синьор Габриэли поставил свою чашку на стол. — Наш дорогой Джеймс так и не объяснил нам, как все-таки прикончили этого Трестора, который закрылся на все засовы.

— Вот к этому-то я и вел, — судья улыбнулся. — Но сначала согласитесь — история с пулей в голове недурна. Если бы дело дошло до газет, в нее поверили бы. Однако в действительности все было куда проще. Я просто навел справки и выяснил, что Трестор наблюдается у одного врача, с которым у меня были свои отношения. Мне осталось только попросить его о простой услуге. Сказать своему пациенту, что у него наблюдаются симптомы прогрессирующего сифилиса нервных тканей и излечение невозможно. Трестор был творческой личностью, а творческие люди очень нервны и склонны к ипохондрии. У него был пунктик на здоровье. Он поверил.

— И он поверил? — Руди поднял бровь, получилось смешно.

— Я же говорю: людям свойственно верить в драматическое. Он застрелился. Я знаю это точно — от Неджлы. Он решил, что это она его заразила.

— Кажется, я понимаю, — протянул Руди. — Та пуля в ножке стола…

— Да, он стрелял в нее, но не попал. Или рука дрогнула. Она убежала, он не стал ее преследовать. Закрылся у себя в кабинете и пустил пулю в висок.

— Откуда вы знаете? Вы все-таки нашли эту иностранку? — не поняла тетушка Амалия. — Она же пропала?

— Она сама явилась в полицию на следующий день. Хотела узнать, не завещал ли ей покойный страховку или что-нибудь еще. Бабенка оказалась хороша собой и чертовски горда. Я решил ей помочь.

Тетушка Амалия неодобрительно покачала головой. Габриэли откровенно ухмыльнулся.

— Сначала она не хотела признаваться, — признал судья. — Но я объяснил бедняжке, что у нее нет шансов. Ордер на арест был уже готов. У нас были показания ее подруги… во всяком случае, Неджла поверила, что они у меня есть. Женщины не доверяют друг другу.

— Как и мужчины, — сухо отметила тетушка Амалия.

— Ну конечно, как и мужчины, — легко согласился судья. — Впрочем, на самом деле положение Неджлы и без того было почти безнадежным. Если она будет прятаться, ее рано или поздно найдут, и тогда ее вина будет очевидна. Если отдастся в руки правосудия, присяжные ее все равно сочтут виновной в убийстве первой степени. Хотя бы за то, что она красивая женщина, которая уж точно не достанется никому из них. К тому же она иностранка из никому не известной страны, а у нас не любят чужаков, взявшихся неизвестно откуда. Наконец, драматизм самой версии обвинения. Я же говорю: люди готовы поверить самому необычному варианту из всех достоверных и даже проглотить кое-какие нестыковки. И наконец, последнее, хотя и немаловажное — она в любом случае была в моих руках, и я мог сделать с ней все, что сочту нужным. Все это я в подробностях изложил Неджле, включая последний пункт. Она меня поняла и сама предложила мне… компенсацию. И честно отработала свое. Я недурно проводил с ней время.

— Я так и знала, что начнутся эти мужские разговоры, — тетушка Амалия недовольно поджала губы.

— Гм… — заметил Габриэли. — Помнится, на прошлой неделе вы договаривались со мной о перевоспитании какой-то вашей женщины?

— Ну да, — не стал отрицать судья. — Именно о ней.

— Так почему вы не начали с этого? Вы могли бы сразу обратиться к нашим юристам. Они всего за две недели объяснили бы ей все, чего бы вы пожелали.

— Ну вы же профессионал, Пол, — судья отхлебнул чая. — В некоторых ситуациях начинать с подобных методов — это немножечко не то. Сначала нужно добиться от человека покорности, пугая тем, чего он боится, а уже потом — все равно сделать с ним все то, чего он боялся. Результат гораздо лучше, потому что по дороге теряется самоуважение. Если бы мы начали с вашей школы, Пол, она была бы просто сломлена, а так она станет по-настоящему послушным и ласковым котенком…

— Все-таки меня что-то смущает в этой истории. Пожалуй, эта версия с врачом, — перебила судью тетушка Амалия, не одобрявшая направление разговора. — Какой бы ни был ипохондрик этот, как его…

— Трестор, — подсказал судья.

— Да, как бы он ни был мнителен, но все-таки он занимался техникой. Такие люди обычно способны мыслить рационально. И прежде чем стреляться, он наверняка проверился бы у другого врача.

— Вас, тетушка, не обведешь вокруг пальца, — усмехнулся судья. — Ну хорошо. Признаться, мой трюк с врачом и в самом деле не сработал. Пришлось попросить моего друга Родоса Сплита о небольшой услуге. Воспользоваться своими полномочиями.

— Он задержал эту иностранку, — догадалась тетушка Амалия, — и увез в безопасное место.

— Ну да, — признал судья. — А потом, когда Трестор убедился, что его подруга пропала, позвонил по телефону и объяснил, что именно с ней сделают, если Трестор не выполнит наших условий. С анатомическими подробностями, которые показались Трестору убедительными. Трестор оказался джентльменом и избавил нас от хлопот.

— Наверное, он ее любил, — вздохнул молодой Штокмайер и тут же опасливо покосился на синьора Габриэли.

— Убить себя из-за женщины — это безумие, помноженное на глупость, — презрительно поморщился синьор.

— Но как же вторая пуля, в ножке стола? — вспомнил Штокмайер. — Она-то откуда?

— Думаю, он выпалил в стол из-за расстройства чувств, — предположил судья. — Когда человеку не хочется умирать, он обычно очень сердится…

Последнее слово заглушил грохот ружейного выстрела. Синьор Габриэли дернулся и завалился набок.

Второй выстрел снес со стола сахарницу, третий покончил с Руди — тот упал на столик, опрокинув чайник.

Судья Откин успел вскочить и выхватить «бульдог», когда пуля вошла ему под подбородок.

Из-за живой изгороди вышел высокий смуглый молодой человек в синем костюме и с дымящимся длинноствольным ружьем в руке. Подойдя к столику, он подмигнул тетушке Амалии и принялся осматривать тела.

— Это вы убили моих друзей? — уточнила тетушка, откладывая вышивание.

— Кажется, еще не всех убил, — пробормотал молодой человек, достал широкий нож и аккуратно перерезал горло судье Откину. Тот издал непонятный звук, рука вяло шевельнулась.

— Вот ведь живучий сукин сын, — молодой человек уселся в кресло судьи, закинув ногу на ногу. — Позвольте представиться. Родос Сплит, офицер полиции.

— Судья Откин только что рассказывал о деле Трестора и упоминал вас, — заметила тетушка Амалия. — Кажется, он считал вас своим другом.

— Что крепче дружбы? Только любовь! — молодой офицер улыбнулся — широко и открыто, как улыбаются честные люди, сделав трудную, но нужную работу.

— Вы любите эту иностранку? — удивилась тетушка. — Эту, как ее… Бакши?

— Ая смотрю, мой дружок много болтал, — с недовольством сказал Сплит и провел подошвой сапога по лицу судьи Откина. — Вы имели в виду крошку Неджлу. Очень милая женщина, я бы не отказался с ней покувыркаться в постельке… простите, — он учтиво склонил голову, заметив, как напряглась тетушка Амалия. — Но увы: деньги я люблю все-таки больше. Меня нанял ее дядя. Очень уважаемый человек в Нью-Йорке. Видите ли, Неджла… вообще-то ее зовут по-другому… в общем, она у него работала.

— Дядя? — тетушка Амалия на секунду прикрыла глаза. — Кажется, понимаю. Значит, эта Неджла при Тресторе была не любовницей, а смотрящей от заказчика? Вот откуда у него были деньги. И вот почему банк был готов выдать кредит. У него имелись солидные гарантии.

Молодой человек посмотрел на тетушку Амалию с уважением.

— Верно, — сказал он, переламывая ружье пополам и мягко дожимая патрон, латунная гильза которого весело блеснула на солнце. — Видите ли, есть один народ, с которым скверно обошлись. Я имею в виду, действительно скверно, — добавил он со значением. — И чтобы восстановить справедливость, им нужно самое лучшее оружие. Трестор его бы сделал, но этот нехороший мафиозо Габриэли его прикончил.

— Габриэли? — удивилась тетушка. — Судья рассказывал Другое.

— А, не слушайте, — молодой офицер махнул рукой. — Откин взялся за дело, да ничего не сделал. Придумывал какие-то вещи, чтобы этот Трестор с собой покончил. Мне даже пришлось похищать Неджлу и потом по телефону говорить этому Трестору про всякие гадости, которые можно сделать с женщиной, чтобы он, значит, сам застрелился. Вот только ни хрена из этого не вышло.

— Ну да, разумеется, она же не была его любовницей, не так ли? — в голосе тетушки прорезался интерес. — Кстати, а что это у них была за ссора? Из-за денег? Ну конечно, из-за денег, — решила она, не дождавшись ответа. — И кто же все-таки убил? Уж точно не люди Габриэли, тот слушал с интересом… Значит, вы, — заключила она.

Молодой человек пожал плечами и ничего не сказал.

— Ну да, — пробормотала тетушка. — Когда трюк Откина не сработал, вы просто пошли и застрелили Трестора. Но как же вы закрыли дверь? Там же был засов.

В теплом воздухе прожужжала поздняя вечерняя муха, сделала вираж над телом судьи Откина и села на просвечивающее в лучах заката розовое ухо с каплей крови на мочке.

— Засов… — продолжала рассуждать вслух тетушка Амалия. — Интересно, какой он был. Скорее всего, этакая большая железная задвижка. С длинным железным языком и ограничителем на конце… Между которыми можно что-нибудь засунуть. Например, эту самую разрывную пулю с химическим замедлителем. Закрываете дверь, через три минуты пуля взрывается, сила взрыва впихивает язык в петлю засова. О-ла-ла, дверь закрыта. Но зачем?

Родос Сплит ухмыльнулся — на этот раз как мальчишка, придумавший отменную проделку.

— Может, и так, — наконец сказал он. — Должны же были эти дурацкие пули на что-нибудь сгодиться. Зато старина Откин был уверен, что его план все-таки сработал. Ну а дяде Неджлы я объяснил, что дело сделали итальяшки.

— Кстати, судья хвастался, что эта женщина… — тетушка целомудренно умолкла.

— Именно хвастался, она ему не по зубам, — хохотнул Сплит. — Представьте, он мне сказал, чтобы я отдал эту цыпочку этому мерзавцу Габриэли и его людям, чтобы они ее сломали. Дядя Неджлы, когда узнал, был просто в ярости и хотел, чтобы я привел ему Откина живым. Но я отказался. Не любитель я этих восточных пыточных штучек.

— Мужчины такие мужчины, — заключила тетушка. — А скажите, этот самый дядя… он не играет ли в баккара?

Улыбка офицера погасла.

— Кажется, я дал маху, — признал он. — Вы из меня слишком много вытянули.

Ружье на его коленях не шевельнулось, но как будто прибавило в весе. Во всяком случае, так показалось тетушке Амалии.

— Хорошо, — сказала она чуть быстрее, чем обычно. — Давайте обсудим нашу проблему. Вы убили моих друзей, но меня больше волнуют ваши намерения относительно меня. Не скрою, мне хотелось бы пожить еще немного. Я готова заплатить за это — в разумных пределах, разумеется. Поскольку инициатива принадлежит вам, можете назвать свою первую цену.

Молодой человек снова заулыбался.

— Звучит интересно, — сказал он, — да и вы мне нравитесь. Люблю людей с начинкой. Что ж, вас мне не заказывали. С другой стороны, мне не нужны лишние свидетели, и это для меня важно. Расклад пока не в вашу пользу, но вы можете все изменить всего за триста тысяч долларов. Это смешная цена по сравнению с теми деньжищами, которыми вы ворочаете, но, черт подери, мне и в самом деле не хочется вас убивать.

— Вряд ли вы собираетесь оставаться в Нью-Йорке, если уж взялись за такое дело, — возразила тетушка Амалия. — А двести тысяч — совершенно несуразная цена. К тому же у меня нет подобных денег под рукой. Впрочем, я собиралась купить картину у мистера Дьювина, — вспомнила она. — И отложила тысяч двадцать, новыми долларами.

— Не могу поверить, чтобы вы, с вашим вкусом, — молодой человек укоризненно покачал головой, — стали бы интересоваться дешевкой за какие-то двадцать тысяч. Сдается мне, вы держите меня за дурака. Это очень обидно. Цена повышается на сто тысяч. Итого четыреста. Это хорошее предложение, — он погладил ружье.

— Я же не собиралась платить за картину наличностью! — возмутилась тетушка Амалия. — Эти деньги были предназначены для вознаграждения, не облагаемого налогом. Эти налоги — просто ужас какой-то.

— Это кто идет? — молодой человек внезапно напрягся, ружье мгновенно оказалось у него в руках.

— Это моя Лиззи. Она стара и немного глуховата, — вздохнула тетушка Амалия. — Но она может принести чая… или коньяка. Хотите коньяка? Я замечала, что мужчины любят после того, как убьют кого-нибудь, пропустить стаканчик.

— Недурное предложение. Но лучше бурбон. У вас есть бурбон?

— Лиззи! — закричала тетушка Амалия.

— Я не глухая, — с достоинством сказала толстуха Лиззи, вразвалочку приближаясь к хозяйке. — Тут это чего?

— Мужчины, — вздохнула тетушка. — Лиззи, принеси этому молодому человеку бурбон. Из подвала. Слышишь? Из подвала!

— Я поняла, — Лиззи вздохнула. — Так я заберу чай, если его больше не нужно?

— Лучше с ней не спорить, — вздохнула тетушка Амалия.

Лиззи наклонилась над столиком, потянулась левой рукой за единственной уцелевшей чашкой.

— Кажется, я разбил ваш чайник, — с непритворным сожалением сказал Родос. — Если хотите, вычтите его стоимость из общей суммы.

Лиззи выпрямилась. В правой руке у нее оказался небольшой «бульдог» с коротким стволом, очень похожий на тот, что был у судьи Откина. Первая пуля вошла офицеру в челюсть, вторая — в левый глаз. Третья раздробила затылок.

— Жаль, — вздохнула тетушка Амалия. — Очень милый молодой человек. Но он хотел слишком много. А ты умничка, Лиззи. Не забыла мои уроки.

— Вы мне каждый день говорите с утра, — проворчала Лиззи, — ежели скажете кому принести из подвала, то я, значит, вот, — она засунула «бульдог» в карман фартука.

— Правильно, а почему подвал? — спросила тетушка.

— Так нет у нас подвала, — обиженно пробормотала Лиззи. — Я не дура. Коньяк вам надо?

— Ох, Лиззи, все-таки я зря тебя похвалила, — строго сказала тетушка Амалия. — Ты же знаешь, я не пью коньяк в такие моменты… В общем, так, — сказала она. — Этот молодой человек убил моих друзей. Это жаль, но у меня могут быть из-за этого неприятности. Я поеду в город их улаживать. Из города приедут люди, они возьмут тела… Лиззи, ты меня не слушаешь!

Лиззи и в самом деле не слушала. Она, не отрываясь, смотрела на ружье, лежащее на коленях убитого офицера.

— Простите, мэм, — сказала она, подойдя к покойному и взяв ружье, — а только вы тогда сделали со мной нехорошие вещи. Вы и этот итальяшка. Я была свободная белая женщина, а вы сделали со мной хуже, чем с черной. Это нельзя так оставлять, — убежденно закончила она, пристраивая дуло на плече убитого.

В лицо тетушки глянул темный кружок.

— Лиззи, не говори глупостей, — спокойно сказала тетушка Амалия, не двигаясь с места. — Зачем ты мне это говоришь, Лиззи?

— Вы хотели от меня избавиться, — продолжала Лиззи. — Я не глухая, я слышала. Весной. Я знаю, как вы избавляетесь от людей. Я хочу жить еще.

— Лиззи, тебя или посадят в тюрьму, или убьют друзья моих друзей, — так же спокойно и размеренно ответила тетушка Амалия. — Или убьют в тюрьме, потому что у меня много друзей, ты же знаешь, Лиззи. Убьют очень медленно, Лиззи. Очень медленно и очень больно, Лиззи.

— Я скажу на этого джентльмена, — сказала Лиззи и потянула за крючок.

Тяжелая пуля пробила грудь тетушки Амалии и швырнула ее вместе с плетеным креслом на траву.

Потом старуха сбросила с другого плетеного кресла труп незадачливого офицера Родоса Сплита и с удовольствием уселась на его место.

Чай в чашке давно остыл, но Лиззи все-таки немного отпила. Подумала, что будет говорить полиции, если первой придет полиция, и что — юристам Габриэли, если они успеют первыми. Решила, что будет говорить одно и то же: молодой джентльмен застрелил всех, долго говорил с хозяйкой, потом застрелил ее тоже, прямо в упор, просто ужас. Тогда она, Лиззи, убила молодого джентльмена из своего «бульдога». Потому что он убил столько людей и мог убить ее, Лиззи. Нет, она ничего не знает про дела хозяйки, она ей подавала плед, носила чай и делала всякую работу по дому. Нет, она не знает, где хозяйка хранила свои бумаги. Наверное, в кабинете. Нет, старая Лиззи там только вытирала пыль. Нет, ни про какие деньги она не знает. Она будет говорить так, даже если ее будут бить или делать всякие плохие вещи, как тогда у Габриэли. Тогда она была молодой и сильной, а теперь она старая и гораздо быстрее теряет сознание от боли. Она ничего не скажет.

Но это вряд ли. Скорее всего, они оставят ее в покое. Слишком много важных бумаг хранится в кабинете тетушки Амалии, и слишком дорого стоят эти бумаги. Они набросятся на них, как голодные собаки, и забудут про старую Лиззи. Которая, когда все кончится, уедет куда-нибудь подальше отсюда. Скорее всего, куда-нибудь на Юг. Немножко поживет, присмотрится, поймет, что да как. Потом купит небольшое дело — магазинчик или лавочку. Работать она уже не может, а присматривать за порядком умеет. Это будет хорошая, честная старость.

«Во всяком случае, — подумала она, вставая, — тех двадцати тысяч долларов, что сейчас лежат в хозяйкиной спальне, должно хватить на обзаведение».

Ланцелот (берет трубку). Ланцелот на проводе. Извините, у меня совещание. До свиданья.

Кладет трубку на рычаг, и телефон тут же начинает трезвонить снова.

(Тяжело вздыхая, берет трубку.) Ланцелот на проводе. Извините, у меня официальный прием. Всего хорошего.

Кладет трубку на рычаг, откидывается в кресле. Небольшая пауза, потом телефон снова звонит.

(Смотрит на аппарат долгим взглядом, берет трубку.) Ланцелот на проводе. Прости, не могу, очень занят. Бывай здоров.

Бросает трубку мимо аппарата. Трубка повисает на шнуре и колотится о стол: тук, тук, тук.

Ланцелот сидит в кресле, обхватив голову руками.

Дела, дела, дела. Утром посольский прием, днем заседание кабинета. Я устал. Надо поработать с документами. (Кричит.) Мальчик! Принеси документы!

Из-за кулис появляется Мальчик с подносом. На нем — откупоренная оплетенная бутыль и вазочка с оливками.

Это у нас чего?

Мальчик. Из купеческого собрания. Десятилетняя опись.

Ланцелот (потирает руки). Сейчас мы эту опись разъясним… Поможешь? Дзынь-дзынь по маленькой?

Мальчик (решительно). Господин Ланцелот, у меня голова болит от ваших документов. И матушка ругается.

Ланцелот. Один, всегда один. Ладно. (Зевает.) А-аформи, как положено (зевает еще сильнее, потягивается) — и гуляй. Главное, никого не пускать. Я намерен посвятить оставшееся время этим вопросам (щелкает ногтем по пустому бокалу, тот звенит).

Мальчик ставит поднос на стол, ловко наполняет бокал. Ланцелот делает большой глоток. В дальнейшем он пьет бокал за бокалом, подливая себе из бутылки.

Интересно, хотя слишком сухо. Нужен реферат. Сходи принеси.

Мальчик. Господин Миллер очень просил посмотреть один документ.

Ланцелот. Миллер… Миллер? Председатель городской ратуши?

Мальчик. Он самый.

Ланцелот. Ратуша? Вечно у них какая-то кислятина. Ни-ха-чу. Неси реферат.

Мальчик (частит). Он по поводу работы комиссии по разделу имущества, незаконно оче… очу… (собирается с мыслями) отчужденного покойным драконом. Подготовил полный отчет.

Ланцелот (оживляясь). Полный отчет? Звучит заманчиво. Тогда заседание отменяется. Накроем в большом зале. Эльзе передай, чтобы распорядилась насчет горячего.

Мальчик. Простите, господин Ланцелот, не в этом смысле. Настоящий отчет. Бумажный.

Ланцелот. Передай господину Миллеру, что документ недоработан.

Мальчик. Но вы же его не читали!

Ланцелот. Как будто я других не читал. Неси графинчик.

Мальчик (захлебываясь). Господин Ланцелот, он говорит, это очень важный документ. По итогам прихвати… приватиризации.

Ланцелот. Итоги? Приватизации? Ты где словам таким научился?

Мальчик. Папа по утрам читает «Вечернего Дракона». Вслух.

Ланцелот. Дракона?

Мальчик. Это городская газета, господин Ланцелот.

Ланцелот. Вот так и называется?

Мальчик. Она еще при драконе так называлась.

Ланцелот. Можно было сменить вывеску.

Мальчик. Сейчас много новых газет, а эта — самая старая. Название — это узнаваемый бред… то есть как его… трень… брень… брендь… не помню. В общем, его нельзя менять.

Ланцелот. Трень-брень-бред (пьет). Мало ли что в газетах пишут.

Мальчик. Я не про газету! Господин Миллер…

Ланцелот. Слышать больше ничего не хочу о господине Миллере! За рефератом, живо!

Мальчик (отчаянно). Он говорит, самые доходные предприятия достались бывшим лакеям бургомистра!

Ланцелот. Вот как? (Задумчиво.) Допустим. В таком случае — надо выдвигать обвинение и судить. Когда закончу реферат, напомни — позвонить в ратушу.

Мальчик. Дав том-то все и дело! Господин Миллер говорит: имущество было передано законным путем.

Ланцелот. Как — законным? Созвать городское собрание, пусть примут нормальные законы.

Мальчик. Господин Миллер говорит: уже созывали.

Ланцелот. И что?

Мальчик. Господин Миллер сказал: законодателей подкупили и новые законы еще хуже старых.

Ланцелот. Хуже, чем при драконе? (Молчание.) Что ж. Допустим. Мне вообще в последнее время приходится допускать много разного. Ну, значит, и это допустим.

Мальчик. И что сказать господину Миллеру?

Ланцелот. Что у нас правовое государство.

Мальчик. Господин Миллер велел спросить, что ему передать рабочим этих предприятий.

Ланцелот. Горячий привет им передайте! Реферат мне кто-нибудь принесет?

Мальчик. Он говорит, предприятия закрываются, рабочих выгоняют.

Ланцелот. Куда выгоняют?

Мальчик. Не знаю я! (Упавшим голосом.) Никуда, наверное.

Ланцелот. Вот как? Только социального взрыва нам еще не хватало. Когда закончу реферат, позвоню в комиссию по финансам. Придется дать денег (тяжело вздыхает).

Мальчик. Так ведь денег нет?

Ланцелот. Что? В казне нет денег? Это тоже папа в газете прочитал?

Мальчик. Вы же сами говорили вчера. Садовнику. Он просил на опыты с розами. Чайными и хлебными.

Ланцелот. На дурацкие эксперименты финансирования нет и не будет. Пока эти хлебные розы доведут до ума, у нас голод начнется.

Мальчик. А на винные розы вы денег дали.

Ланцелот. Высокие технологии нужно поддерживать, даже когда они нипре… (делает глоток вана) неприбыльны. Кстати, кто тебе рассказал про винные розы?

Мальчик. Господин Миллер.

Ланцелот (обреченно). Этот не отцепится. Зови его сюда.

Мальчик быстро уходит. Вбегает Миллер: маленький, толстенький, с большими залысинами, в коричневом клетчатом пиджачке, который ему явно мал, и в коротких клетчатых брючках, которые ему коротки. Он выглядит испуганным, но держится решительно.

В руках у него пухлая кожаная папка, набитая бумагами.

Миллер. Добрый день, господин Ланцелот.

Ланцелот. Да что в нем доброго? Так себе денек. Ладно, садись, раз пришел.

Миллер осторожно садится в черное кресло, на самый краешек, папку прижимает к животу.

Вина?

Миллер. Спасибо.

Ланцелот. Спасибо, да, или спасибо, нет?

Миллер. Вообще-то, я не пью, господин Ланцелот, но если вы настаиваете, я как бы могу… Только выслушайте.

Ланцелот. Ну раз так, значит, дело серьезное. Что стряслось?

Миллер. Мы подготовили отчет… (Пытается вытащить из папки какую-то бумажку.)

Ланцелот. Никаких бумаг. У меня проблемы со зрением. Просто скажи, в чем дело. Желательно одной фразой.

Миллер. Как бы можно и одной фразой… (Набирается смелости, выпаливает.) Фридрихсен из комиссии по разделу имущества дракона хочет передать паи самых выгодных предприятий своим друзьям. В основном — банде купцов-мукомолов, дружков помощника бургомистра. То есть как бы бывшего помощника бывшего бургомистра.

Ланцелот (ехидно). И что, лакеи бывшего бургомистра остались без паев?

Миллер (с горечью). Вы знали. Но я ничего не мог сделать. Все было по закону.

Ланцелот. Допустим, допустим, допустим… Но законы принимаешь ты.

Миллер. Законы принимают депутаты.

Ланцелот. Подкупленные все до единого?

Миллер. Как бы не то чтобы все. Даже не то чтобы большинство… (Крутит руками, ищет слова.) Там такое дело. Кого-то запугали, кому-то что-то пообещали. Кто-то думает, что другого выхода нет. Ну а вот тех, кто остался — тех купили.

Ланцелот. Миллер, я же вас знаю так давно. Вы трус, но вы же честный человек. Почему вы все это терпите? Ведь вам нечего бояться! Дракона нет, бургомистр со своим сыном в тюрьме, я защищаю вас, и, черт возьми, я не убийца и не грабитель! Почему у вас под носом какие-то негодяи запугивают, обманывают, подкупают, и вы смотрите на это спокойно?

Миллер. У меня нет полномочий.

Ланцелот. Какие полномочия вам нужны?

Миллер (зажмуривается, набычивается, резко вскидывает голову). Чрезвычайные! Вы же сами видите, что творится. Если сейчас, немедленно не начать наводить порядок…

Ланцелот (вкрадчиво). Железной рукой?

Миллер. Именно. Не люблю подобные методы. Но с нами только так и можно.

Ланцелот. А может быть, железной лапой? Хочешь стать драконом? Новым драконом, который загонит нас всех назад, в стойло? (Успокаивается.) Я все понимаю, мне тоже хочется навести порядок. Но появления нового дракона я не допущу. Даже в самых благих целях.

Миллер (с достоинством). Если вы мне не доверяете, увольте меня.

Ланцелот. У меня, как вы выражаетесь, нет полномочий увольнять легитимно избранного главу законодательной власти. Даже если он мне надоел до чертиков. И ты это прекрасно знаешь, Миллер.

Миллер. В таком случае я уйду сам. Я не хочу, чтобы моим именем прикрывали грязные делишки.

Ланцелот (зажмуривается, начинает что-то считать, загибая пальцы). Раз… два… в день избрания… десятого… пятнадцатого… и еще тогда в ратуше… и потом по тому закону… вчера… сегодня. Отлично. Ты мне это говорил уже двадцать восемь раз. Сегодня двадцать девятый. В следующий раз будет юбилей. Мы его отметим тридцатилетним коньяком, специально берегу.

Миллер (оскорбленно). В таком случае — всего хорошего. (Встает, уходит направо. Уже скрываясь за кулисы, оборачивается, произносит сквозь зубы.) При драконе был порядок.

Через пару секунд после исчезновения со сцены — резкий, как выстрел, звук хлопающей двери.

Ланцелот (успокаивая себя). Ничего-ничего. Никуда не денется. (Наливает себе вина.)

Мальчик (за сценой, отчаянно). Нет, господин Фридрихсен, нет! Он занят! Он работает с документами! Он не велел вас пускать! Пожалуйста! Не надо!

Слева появляется Фридрихсен — среднего роста человек в черном пальто с невыразительным лицом. Жиденькие серые волосы зачесаны назад. В руках у него картонная папка, завязанная тесемочками. Следом за ним вбегает Мальчик, явно не понимающий, что делать.

Фридрихсен (железным голосом). Я прошу… я требую — уделите мне пять минут, господин Ланцелот!

Ланцелот. Да хоть десять. Все равно день испорчен.

Фридрихсен швыряет на стол папку, срывает с себя пальто и скидывает на руки Мальчику. Тот привычным жестом подхватывает его. Фридрихсен садится в черное кресло.

Представляете, никто не хочет со мной пить. Может, хотя бы вы?

Фридрихсен (мрачно). Пожалуй, сейчас это мне не помешает.

Ланцелот (гораздо более дружелюбно). Наконец-то нормальный человек. Эй, мальчик! Неси коньяк! Тот самый, тридцатилетний, раз этот остолоп отказался. И две чистые рюмки! (Фридрихсену.) Пока не выпьем, никаких дел.

Мальчик убегает. Молчание. Фридрихсен берет со стола папку, кладет на колени, теребит тесемки.

Ладно, давайте свои дела. Что у вас?

Фридрихсен (показывая папку). Это полная опись собственности, находившейся во владении дракона, и мои рекомендации по ее распределению.

Ланцелот. Можно как-нибудь попроще?

Фридрихсен. У дракона было много всего. Земля, недвижимость, предприятия…

Появляется Мальчик с подносом, на котором стоит пузатая бутылка, две коньячные рюмки и две чайные розы, перевитые черной траурной ленточкой.

Ланцелот. Разливай… А это еще что такое? Опять эта стерва?

Мальчик (разливая коньяк). Она.

Ланцелот. Сама, что ли, заявилась?

Мальчик. Ну да.

Ланцелот. Какая честь! Она что, собирается все время снабжать меня свежими цветами?

Мальчик. Там записка. Прочитать?

Ланцелот. Наверняка что-нибудь вроде «убийце и погубителю нашего любимого дракона».

Мальчик (разворачивая бумажку). Нет, «тирану и разрушителю нашего любимого города».

Ланцелот. Неоригинально. В мусор.

Мальчик бросает розы и записку в корзину для бумаг.

Фридрихсен (с пониманием).«Невесты Дракона» прислали? Эти ведьмы недавно закидали здание, где заседает наша комиссия, помидорами.

Ланцелот. Надеюсь, тухлыми?

Фридрихсен. Естественно. Свежие им не по карману. Ланцелот. Интересно, на что она рассчитывает?

Фридрихсен. У «Невест» восемнадцать процентов электората.

Ланцелот. Откуда сведения?

Фридрихсен. Экспертная оценка.

Ланцелот. То есть высосано из пальца.

Фридрихсен. Если умеючи, и из пальца можно добыть много интересного. При драконе это умели. Медленно вворачивать шило под ноготь…

Ланцелот. Может, все-таки выпьем?

Фридрихсен (поднимая рюмку). За ваше и наше здоровье. Ланцелот. Хороший тост. Здоровья нам нужно много.

Фридрихсен. Это точно.

Чокаются, пьют. Ланцелот опрокидывает рюмку единым махом и хлопает по ней ладонью сверху. Мальчик наливает ему еще. Фридрихсен смотрит на рюмку скептически, потом решительно опрокидывает.

Ланцелот. Так-то лучше. На чем мы остановились?

Фридрихсен (кладя папку на стол и пододвигая ее к Ланцелоту). Это опись собственности, находившейся во владении дракона, и мои рекомендации по ее распределению среди заявителей.

Ланцелот. Да, я в курсе. Все самое вкусное получили лакеи бургомистра. Они сделали это законным путем. У нас правовое государство. Еще по капельке?

Фридрихсен. Я так и знал, что вы ничего не будете делать.

Ланцелот. Как и с бандой купцов-мукомолов, которым вы намерены передать паи.

Фридрихсен. А, таку вас был Миллер.

Ланцелот (тянется к бокалу с коньяком, но вместо этого берет недопитое вино и пьет залпом). Что, Миллер лжет?

Фридрихсен. Увы.

Ланцелот. Увы, да или увы, нет?

Фридрихсен. Увы, он добросовестно заблуждается. Хотя я с большим удовольствием передал бы паи своим друзьям. В отличие от лакеев бургомистра, они хотя бы не дураки и смогли бы управиться с производством. Но интересы государства требуют других решений.

Ланцелот. Пугаете.

Фридрихсен. Нам придется передать остатки неподеленной собственности нашим наиболее опасным врагам.

Ланцелот. Кому же именно?

Фридрихсен. Большой пай должен получить издатель «Вечернего Дракона».

Ланцелот. Зачем?

Фридрихсен. Чтобы он не печатал ностальгических статей о том, как хорошо жилось при драконе. Чтобы не требовал в каждом номере пересмотра дела бывшего бургомистра и его помощника. Чтобы он не намекал на вас, Ланцелот, как на некомпетентного управленца…

Ланцелот. Ав суд за клевету на него подать можно?

Фридрихсен. У него все прикрыто гладкими словами. Законный суд подтвердит его правоту. Незаконный — тоже, только в другом смысле. Так что придется договариваться.

Ланцелот. А может, и черт с ним? У нас демократия. Пусть он пишет что хочет, а мы будем делать то, что должны. Изгонят меня — ну и прелестно. Пойду поищу еще какого-нибудь дракона. На худой конец — злодея или разбойника. Их хотя бы можно убить.

Фридрихсен. У нас демократия, пока вы — ее гарант. Вы отдаете себе отчет в том, сколько продержится эта самая демократия без вас лично?

Ланцелот. Ненавижу слово «отчет». Кто там еще в этом вашем списке?

Фридрихсен. Бывший начальник городской тюрьмы.

Ланцелот. Это который лично пытал моих друзей?

Фридрихсен. Он много знает.

Ланцелот. Что именно?

Фридрихсен. Ну например… Помните вашего покойного друга, шляпника? Который дал вам шапку-невидимку?

Ланцелот (мрачнеет). Да, помню. Очень жаль. Погиб трагически. В смысле — нелепо.

Фридрихсен. Да, вот именно. По официальной версии — попал под лошадь. По неофициальной — попал под лошадь в нетрезвом виде.

Ланцелот. Да просто спился. После тюрьмы он не просыхал. Говорят, с ним там обошлись очень скверно.

Фридрихсен. Не только. Он боялся разоблачения. Его шапки-невидимки были разработаны для тайной полиции господина дракона. Очень помогало незримо присутствовать при всяких разговорчиках и выявлять смутьянов. Благодаря этому остроумному изобретению тюремные подвалы всегда были полны, а у начальника тюрьмы хватало работы.

Ланцелот (вертя в пальцах рюмку). Я догадывался. Очень уж специфическое устройство.

Фридрихсен. Вот именно.

Ланцелот. Но он же дал мне шапку-невидимку и помог победить дракона. Разве это не искупает его прошлое?

Фридрихсен. Для нас с вами — искупает. А для обывателей такая информация — конец героического мифа. Герой оказался подлецом, всю жизнь работавшим на охранку. И не он один. Господин начальник тюрьмы может многое рассказать и о других героях сопротивления. Например, о…

Ланцелот (перебивая, повышая голос). Кому рассказать?

Фридрихсен. Допустим, специальному корреспонденту «Вечернего Дракона».

Ланцелот. А что случится, если он это расскажет, а «Дракон» опубликует?

Фридрихсен. Это разрушает официальную версию нашей новейшей истории и подорвет основы легитимности нашего режима.

Ланцелот. Так сколько же мы должны заплатить господину тюремщику за сохранность официальной версии нашей новейшей истории?

Фридрихсен. Гораздо меньше, чем мукомолам.

Ланцелот. Я все время слышу об этих чертовых мукомолах. Что с ними такое?

Фридрихсен. Крупнейшая в городе банда. Бьют пестами, а могут и в жернова провернуть.

Ланцелот. Почему же дракон их не истребил, как цыган?

Фридрихсен. Они платили ему дань, а цыгане отказались.

Ланцелот. А теперь они требуют дани от нас?

Фридрихсен. Да.

Ланцелот. Потому что мы не можем их сжечь или свести с ума ядовитым дымом, как это делал дракон?

Фридрихсен. Именно.

Ланцелот. А если собрать горожан, чтобы они разобрались с этими мерзавцами?

Фридрихсен. Вы же знаете, какие у нас горожане. Кроме того, муку эти мерзавцы все-таки тоже мелют. Граждане не захотят остаться без булочек.

Ланцелот. Пожалуй, я сам наведаюсь к этим ублюдкам и объясню им, как надо себя вести.

Фридрихсен. Вы не в форме.

Молчание. Оно продолжается секунду, вторую, третью.

Простите, я не должен был этого говорить… но кто-то должен был это сказать.

Ланцелот (равнодушным, слегка развязным тоном). Да, я слегка неважно себя чувствую. Старые раны, то-се. Ладно, проехали. Кто еще претендует на драконьи вымороки?

Фридрихсен (развязывает тесемки папки, достает листок бумаги). Вот полный список.

Ланцелот (берет бумажку, просматривает, внезапно взгляд его останавливается). А что тут делает господин Вексельбонд? Это вообще кто?

Фридрихсен. Иностранец. Оказывал бескорыстную гуманитарную помощь во время кризиса, связанного с арестом бургомистра и расстройством дел. Поставлял в наш город сахар и масло.

Ланцелот. Не помню никакого Вексельбонда. Но допустим, раз уж мы столько всего уже допустили. Почему мы должны платить за бескорыстную гуманитарную помощь собственностью?

Фридрихсен. Чтобы он поменьше распространялся о том, как ее распределяли. В частности, о некоторых ваших распоряжениях.

Ланцелот. Каких же?

Фридрихсен. В свое время вы подписали распоряжение об экстренном изъятии всех запасов сахара и масла, в том числе из больниц и детских учреждений, и создании единого продовольственного центра.

Ланцелот. Помню. Подписывал. Потому что во всех больницах и детских учреждениях внезапно завелись крысы. Как мне объясняли специалисты, раньше крысы боялись дракона и сидели тихо, а как дракона не стало — обнаглели. И съедали они почему-то сначала масло и сахар.

Фридрихсен. Я сам убежден, что в тот момент это была разумная мера. Но господин Вексельбонд утверждает, что единый продовольственный центр стал центром коррупции и злоупотреблений народной нуждой. В частности, он говорит, что продовольственный центр обслуживал в первую очередь ратушу и администрацию Ланцелота.

Ланцелот. Скорее всего, так оно и было. И что? Много я съел народного масла?

Фридрихсен. Он также утверждает, что ему мешали вести филантропическую деятельность по снабжению населения продовольствием.

Ланцелот (хлопает себя по лбу). А-а-а! Ну как же, как же! Это же тот Вексельбонд, который открыл по всему городу обменные пункты? Масло и сахар в обмен на серебро, золото и произведения искусства?

Фридрихсен. Он самый.

Ланцелот. Если эта мразь еще хоть один раз появится в нашем городе… (Остывает.) Этому человеку мы не дадим ничего. Кому угодно — только не ему.

Фридрихсен. Правильно ли я понимаю, что по остальным кандидатурам возражений нет?

Ланцелот (устало). Если вы уберете от меня эти чертовы документы — нет. Иначе я увижу еще какого-нибудь мерзавца, с которым нам нельзя ссориться, потому что он что-то знает или может сделать. И тогда я все-таки возьму меч и копье и вспомню, что я профессиональный герой. В форме я или не в форме, но прежде, чем уйти из этого прекрасного города, я его основательно почищу.

Фридрихсен. Тогда лучше сразу выпустить из тюрьмы бывшего бургомистра. Он наведет порядок железной рукой.

Ланцелот. Знаю. Поэтому я сдал оружие в музей. Хватит об этом. Делайте то, что считаете нужным. Я подпишу все бумаги. Только оставьте меня в покое хотя бы сейчас. (Сминает листок бумаги в комок и кладет его сверху на пустую рюмку, как шарик мороженого.)

Фридрихсен. Подпишите документ, и вы меня долго не увидите.

Ланцелот. Почему же, заходите, буду рад. Вы мне нравитесь, Фридрихсен. Вы хотя бы не трус. Хотя честным человеком я бы вас не назвал. Ведь в этом списке все-таки есть ваши родственники и друзья, не так ли?

Фридрихсен. В этом — нет. Я собирался вписать их имена в приложение к окончательному варианту. Вы такое обычно подписываете не читая.

Ланцелот. Яи сейчас не буду. Зачем расстраиваться? Готовьте свои документы.

Фридрихсен. Спасибо. (В сторону, громко.) Мальчик, пальто!

Появляется Мальчик с пальто. Фридрихсен одевается.

(Неожиданно тепло.) Держитесь, господин Ланцелот. Мы все должны через это пройти. Когда-нибудь у нас будет нормальный город.

Уходит.

Ланцелот. Хоть немного покоя… (Тянется к бутылке.)

Входит Мальчик.

Мальчик. Вы меня простите, пожалуйста, но там господин Миллер… Ему нужно принять важное решение, но сначала он хочет получить ответ на один вопрос.

Ланцелот. Мог бы и зайти, чего уж там.

Мальчик. Он говорит, что твердо намерен подать в отставку и по этому поводу дать интервью «Вечернему Дракону». В том случае, если вы возьмете сторону господина Фридрихсена.

Ланцелот. То есть он меня шантажирует?

Мальчик. Господин Миллер еще сказал, что не любит подобных методов, но не видит иного выхода из контор… контр… (Запинается.) Господин Ланцелот, я забыл, но, в общем, он это серьезно.

Ланцелот. Тогда пусть идет до конца. Вступит в «Невесты Дракона», например. Туда, правда, берут только девочек, но я подпишу свидетельство, что Миллер — не мужчина, а истеричная баба.

Мальчик. Сейчас «Невесты» очень пупу… полу… популярны.

Ланцелот. Кто это тебе сказал? Опять папа в «Вечернем Драконе» вычитал? У этой Анны-Марии электората от силы три процента. И те в основном — прыщавые девицы, которым не повезло с замужеством.

Мальчик. Откуда вы знаете, господин Ланцелот, какой у них процент?

Ланцелот. Фридрихсен говорил. То есть он называл восемнадцать, но Фридрихсен всегда все раздувает раз в пять — в шесть. Шестью три — восемнадцать. Значит, три процента. Максимум четыре. (Наливает себе, пьет.)

Мальчик. А сегодня на западной стене дворца опять написали: «Дракон жив…»

Ланцелот. Пусть пишут. Дракон мертв. Хоть в этом я уверен.

Мальчик. Там еще было «в наших сердцах».

Ланцелот. Это хуже.

Мальчик. А почему?

Ланцелот. Потому что это правда. В каждом из нас живет дракон. За этот год он поселился и во мне тоже. И я не могу его убить. Черт возьми, я даже в себе не могу убить дракона. Я могу его только напоить… Мне нужен коньяк. Вино меня уже не берет.

Мальчик. Так что же передать господину Миллеру?

Ланцелот. Как же вы меня достали, как же вы меня достали, как же вы достали меня все (Срывается на крик.) Передай, что я господину Фриндихсену лично и его чертовой комиссии пол! Ность! Ю! До! Be! Ря! Ю! И господину Миллеру я тоже пол! Ность! Ю! Доверяю! И пусть они договорятся без меня! Выработают план действий! Хоть какой-нибудь план действий! Могут же они хоть что-то сделать сами?! А теперь вон отсюда! Живо!

Мальчик молча берет пустой поднос. Проходя перед столом, случайно задевает висящую телефонную трубку, та снова начинает раскачиваться и стучать об стол. Ланцелот сидит неподвижно, закрыв лицо руками, пока трубка не перестает стучать.

Занавес.

Действие пятое

Тот же кабинет. На столе — грязная посуда. Возле стола валяется пустая бутылка. Ланцелот спит за столом пьяным сном, закинув ноги за стол. Слышно похрапывание. Входит Эльза. Она в фартуке, волосы убраны под простую белую косынку.

Эльза. Здравствуй, Ланцелот.

Ланцелот (не поднимая головы). Ланцелот на проводе.

Простите, не могу, очень занят, у меня совещание.

Эльза. Здравствуй, Ланцелот. Это я, Эльза.

Ланцелот (с трудом разлепляя глаза). О господи, еще и это! Зачем ты пришла?

Эльза. Я хотела узнать, любишь ли ты меня по-прежнему. Ланцелот (приходя в себя, крайне раздраженно). Люблю, не люблю, сую-даю! Что ты тут делаешь? Почему ты не на приеме?

Эльза. Сегодня нет приемов.

Ланцелот. Ну на дне рождения или на каком-нибудь дурацком празднике! Все нормальные женщины только и делают, что ходят по праздникам!

Эльза. Нормальная женщина не вышла бы за тебя замуж.

Ланцелот. Как быстро ты научилась дерзить, детка. (Наливает себе коньяка, пьет.)

Эльза. Ты много пьешь.

Ланцелот. Я много работаю.

Эльза. Ты меня учил: не лгать друг другу.

Ланцелот (взрывается). Что, что тебе еще от меня надо, чертова кукла?! (Берет себя в руки.) Ладно-ладно, извини, всякое бывает, иди ко мне, крошка (приподнимается, как будто хочет выйти из-за стола).

Эльза (делает шаг назад). Нет.

Ланцелот (свирепея). Что — нет?!

Эльза. Я тебя не извинила.

Ланцелот (неприятно осклабившись, противным голосом). Я вроде бы говорил, что я тебя люблю? Так вот, если ты хочешь это слышать регулярно, будь со мной полюбезнее. Это трудно понять твоим ослиным мозгам?

Эльза. Ты хочешь, чтобы я обиделась. И ушла. Оставила тебя в покое. Так?

Ланцелот (зло цедит слова). Ну что ты, моя шалунья. Моя хорошая, моя теплая лапка. Иди ко мне. Дай лапку. Мордочку выше. Улыбайся. Или не улыбайся, черт подери, только оставь меня в покое!

Эльза. Нет, любимый. На этот раз я не уйду. Тебе придется выкинуть меня силой.

Ланцелот. Тогда уйду я!

Ланцелот резко встает, со стола сыплются бумаги. Уходит. Через секунду после исчезновения со сцены — грохот с силой закрытой двери. Бокал со смятым листком бумаги падает на пол. Слышен звон разбитого стекла. Эльза становится на колени и начинает собирать упавшие бумаги. Из-за кулис тихо входит Шарлемань. Осматривается. Подходит к столу, где лежит папка, оставленная Фридрихсеном. Берет ее, открывает, заглядывает, кладет на стол.

Эльза (с пола, не видя, кто пришел). Пожалуйста, не уходи больше.

Шарлемань. Это я, Эльза.

Эльза (поднимая голову). Папа? (Садится на пол и плачет — молча, беззвучно, навзрыд.)

Шарлемань (присаживается рядом с дочерью, гладит ее по голове). Не надо, успокойся. Не плачь. Все пройдет. Скоро все пройдет.

Эльза. Он же хороший. И я его люблю… любила. (Всхлипывает.) Почему он стал таким?

Шарлемань. Я предупреждал, что ты не будешь с ним счастлива, дочка.

Эльза. Он хороший.

Шарлемань. Наверное, да. Какая разница? Человечки делятся на плохих и несчастных. И несчастные делают несчастными всех, кто рядом.

Эльза. Нет, папа. Я счастлива с ним рядом. Только я не рядом. Я хотела быть с ним, но он меня не пускает. И очень страдает, а я не могу ему помочь.

Шарлемань. Он взялся за невозможное, Эльза. Но понял это слишком поздно. Не нужно ему было возвращаться.

Эльза. Если б он не вернулся, я не смогла бы жить дальше. Ну или радоваться жизни. Папа, я ведь его очень любила… (С неожиданной уверенностью.) Нет, все-таки люблю. Ему ничем нельзя помочь?

Шарлемань. Людям нельзя помочь. Что же тут поделаешь?

Эльза шумно рыдает. Шарлемань неловко гладит ее по голове. Потом замечает болтающуюся телефонную трубку и аккуратно кладет ее на рычаг.

Эльза. Ну почему? Почему у него ничего не получается?

Шарлемань. У них никогда ничего не получается.

Эльза. Я не понимаю.

Шарлемань. Надо немного потерпеть, вот и все. Человеческий век не так уж долог.

За кулисами — шум, звуки возни, потом женский крик. Эльза испуганно оглядывается. Стражник — высокий бородатый мужчина в красном кафтане, за поясом огромный блестящий пистолет с раструбом — втаскивает в кабинет упирающуюся Анну-Марию — высокую, худую, горбоносую, очень некрасивую женщину в ярко-фиолетовом платье с блестками. На ногах у нее зеленые туфли с огромными каблуками. В левой руке Стражник держит длинный кухонный нож.

Анна-Мария (сквозь зубы). Осторожнее. Лезвие отравлено. Эльза (моментально приходя в себя, вскакивает, с радостным удивлением). Анечка? Это ты? (Стражникам, возмущенно.) Отпустите, ей же больно!

Шарлемань встает, отряхивает колени.

Стражник (берет со стола бумагу, осторожно заворачивает в нее нож). Она ж с оружием. Покушаться на господина Ланцелота.

Эльза (изумленно). Аня?! (Стражнику.) Да вы с ума сошли! Отпустите ее немедленно.

Стражник (отпуская Анну-Марию). А бросаться не будет?

Анна-Мария, морщась, потирает локоть. Ковыляя на каблуках, подходит к черному креслу, садится лицом к Эльзе и Шарлеманю.

Анна-Мария. Приветики-кукусики. Зашла на огонек, а тут полно гостеприимства. (Смотрит на стол.) Да я смотрю, вы ни в чем себе не отказываете. Ну и я не буду. (Тянется к бутылке, наливает себе в бокал, отпивает.) Какая гадость этот ваш алкоголь!

Эльза. Пап, дай мне платок.

Шарлемань достает белый носовой платок и отдает дочери. Эльза осторожно вытирает им лицо. Шмыгает носом.

Извини, Ань, я в таком виде.

Анна-Мария. Ладно, я сегодня тоже не гламурна. (Осматривает руку). Черт, синяк останется.

Шарлемань тихо садится в кресло.

Эльза. Анечка, зачем ты пришла с ножом?

Анна-Мария. Зачем приходят с ножом к тирану? Наверное, чтобы сделать ему маленький красивый бутербродик?

Эльза. Не груби, ты не умеешь.

Анна-Мария. Ничего. В тюрьме научусь. Если успею до казни.

Стражник (строго). Вот чего. У вас тут дамские разговорчики, а у меня служба. Я на посту должен стоять и хулиганства, это… того… пересекать. Вы пока посидите, барышня, под свою ответственность. Только ножик я ваш этот заберу. Чем отравлено-то?

Анна-М ария. Какой-то штукой от тараканов.

Стражник (усмехается). Борной кислотой, что ли?

Анна-Мария. Ну да, наверное… А что, плохой яд? В следующий раз попробуем крысиный.

Стражник. Ох… Правильно старые люди говорят: волос длинный — ум короткий!

Уходит, унося нож.

Эльза. Как ты сюда вошла?

Анна-Мария (располагаясь в кресле поудобнее). Элементарно. Моя партия уже месяц посылает твоему супругу цветочки с записочками. Чтобы Ланцелот не забывал, что он убийца. Мы-то помним.

Эльза. Он тоже.

Анна-Мария. А за месяц у этих остолопов-охранников притупилась бдительность. Когда я пришла, они сидели — в карты играли. Никто даже не повернулся. Мальчишка взял мои цветочки и побежал. Все думали, я уйду. А я не ушла. Хлопнула дверью, а сама — за портьеру. (Делает резкий жест.)

Эльза. Зачем?

Анна-Мария. Дождаться ночи. Эти дурни наверняка спят на посту. А я под их храп прошмыгну в кабинетик и исправлю историческую ошибку. Я ж знаю, что Ланцелот обычно здесь дрыхнет, как наклюкается.

Эльза. Он много работает.

Анна-Мария. Не бережет он себя, это точно.

Эльза. И что тебе помешало?

Анна-Мария. Не поверишь: имбирный лимонад. По дороге сюда выпила две большие кружки. В общем, мне понадобилось посетить дамскую комнату. Тут-то меня и сцапали. Олухи. (Отпивает из бокала, морщится.) Надеюсь, мне отрубят голову? Не хочется сидеть в тюрьме, там сыро и крысы.

Эльза. Ничего тебе не сделают.

Анна-Мария. Плохо. Черт, это просто ужасно.

Эльза. Но почему?

Анна-Мария (устало). У нас очень низкий рейтинг. Если бы мне отрубили голову или хотя бы посадили в тюрьму, он вырос бы процентов на пять. А то и на десять. Этого хватило бы, чтобы нами заинтересовались серьезные люди с деньгами.

Эльза. Тебе это кто сказал?

Анна-Мария. Серьезные люди с деньгами.

Эльза. Ты меня прости, пожалуйста, Аня, но, по-моему, в этих вопросах ты не очень хорошо разбираешься.

Молчание.

Анечка, ну вот честно-пречестно. Ты правда любишь дракона?

Анна-Мария. У меня больше ничего не осталось.

Эльза. Ты знаешь, что дракон делал с девушками? Он хотел это сделать и со мной.

Анна-Мария. Я носила кусочек его когтя в бархатном мешочке, помнишь?

Эльза. Тогда все делали разные глупости, потому что боялись.

Анна-Мария. Ты не понимаешь. Я не боялась. Я была готова принести себя в жертву. Просто я была ему не нужна. Я же не такая красотулька, как вы все.

Эльза. Ты правда не понимаешь? Он же девушек… ну, это… (смущается) насиловал. Это очень-очень гадко, наверное. А потом съедал.

Анна-Мария. Он их хотел. А меня никто никогда не хотел.

Эльза. Не понимаю.

Анна-Мария (зло, передразнивая). Ты меня прости, пожалуйста, Эльза, но, по-моему, в этих вопросах ты не очень хорошо разбираешься.

Эльза. Но ведь дракона все равно больше нет. И ты его не вернешь. Даже если убьешь Ланцелота.

Анна-Мария. Твой муж убил законного правителя города и держит в тюрьме его законных преемников.

Эльза. Дракон был злой и жестокий, а бургомистр со своим Генрихом — еще хуже.

Анна-Мария. Знаю. А что сейчас в городе делается, ты знаешь? И как тебе это нравится?

Эльза. Ланцелоту это тоже не нравится.

Анна-Мария (задумчиво). Лучше бы он тогда не вернулся. Тогда бы у нас оставалась хоть какая-то надежда.

Эльза. На что?

Анна-Мария. Что у нас могло бы что-то получиться без дракона… Ладно. Я что могла, то сделала.

Эльза. Анечка, ты заходи как-нибудь просто так, без ножа. Попьем чаю. Пожалуемся на жизнь, поплачем вместе. Папа мне новые туфли подарил, а надеть их некуда.

Шарлемань (все это время сидевший молча и неподвижно). Послезавтра прием в ратуше.

Эльза. Ах, папа, там опять все те же человечки… Анечка, ты, правда, заглядывай. Ну хоть завтра. А сейчас лучше иди домой, пока Ланцелот не вернулся.

Анна-Мария. Может, он меня все-таки посадит в тюрьму? Ну хоть на денечек?

Эльза. Не посадит ни за что. Просто наговорит гадостей, ты будешь расстраиваться. Он в последнее время очень несдержанный.

Анна-Мария. Ну еще бы, столько пить.

Эльза. А что… все знают?

Анна-Мария. Шила в мешке не утаишь.

Эльза. И что говорят?

Анна-Мария. Как сама-то думаешь?

Молчание.

Ох, извини, не хотела. Знаешь, я, наверное, действительно пойду. Глупо как-то получилось.

Шарлемань. Ничего страшного. Жизнь вообще глупая штука.

Анна-Мария. Я заметила… Ладно, чего уж теперь-то. Меня охрана тормозить не будет?

Эльза. Мальчик! Мальчик!

Появляется Мальчик.

(Мальчику.) Проводи Аню. Анечка, ты заходи все-таки. Мне совсем не с кем поговорить. Я сделаю миндальные пирожные.

Анна-Мария. Посмотрим. Завтра у меня разговор с серьезными людьми. Может быть, все-таки дадут денег. Ну, бывай.

Мальчик и Анна-Мария уходят.

Шарлемань. Я, наверное, тоже пойду. У меня работа. Кому-то надо держать дела в порядке.

Уходит, захватив с собой папку Фридрихсена. Эльза устраивается в кресле поудобнее, готовясь ко сну. Внезапно начинает трезвонить телефон. После трех звонков Эльза берет трубку.

Эльза. Ланцелот вышел по делам, это Эльза… Что-о? (Вскакивает, роняет трубку, потом снова ее поднимает.) Что вы говорите? Какой Миллер?

Входит Стражник — тот самый, который ушел с ножом Анны-Марии.

Стражник. Вы меня извините, но там у дверей господин Миллер с какими-то людьми. Говорит, что он, это… (Морщит лоб.) Принял на себя ответственность. И что он наведет порядок.

Эльза (встряхивается, берет себя в руки). Где мой муж?

Стражник. Господин Миллер велел ему оставаться на месте…

Эльза (перебивая). Ой, смотрите, что это? (Показывает куда-то за спину Стражника).

Стражник оборачивается. В этот момент Эльза быстро и бесшумно встает с кресла и прячется за кулисами. Входит Миллер с несколькими людьми, вооруженными холодным оружием.

Миллер (зло). Что, господин Ланцелот, не ждали? Да где же вы? Спрятались? Или уже в зюзю?

Стражник очумело крутит головой, не понимая происходящего.

(Стражнику.) Где господин Ланцелот? У нас к нему ну оч-ч-чень срочное дело.

Стражник (растерянно). Господина Ланцелота нет… Была госпожа Эльза… Ушла куда-то…

Миллер. Болван. (Своим людям.) Обыскать здесь все. А я пока делами займусь.

Садится за стол Ланцелота, перебирает бумаги. Телефон начинает настырно звонить. Миллер берет трубку.

(Хозяйским голосом.) Миллер на проводе. Извините, я занят восстановлением конституционного порядка. Что-что? (Угрожающе.) Да, именно так. Я принял на себя ответственность как законный глава законодательной власти в условиях кризиса исполнительной. Ясно? Очень хорошо. А теперь извините, дела. (Кладет трубку на рычаг.)

Телефон испуганно тренькает.

Бардак развели. Ничего, я им всем покажу. Они у меня узнают, что такое порядок. Я их всех вот так (грозит кому-то пухлым кулачком) держать буду. (Снимает трубку и начинает набирать номер.)

Занавес.

Действие шестое

Бывший кабинет Ланцелота, дневное освещение. Тот же стол. Старый телефон задвинут в угол. Бумаг и бутылок на столе нет, зато имеется большое пресс-папье в форме головы негра. Все кресла, кроме серого, заменены на офисные, на колесиках. За столом сидит Миллер. Перед ним лежит кучка разноцветных сотовых телефонов. Когда поднимается занавес, один из них начинает тренькать.

Миллер (берет трубку). Миллер слушает. Извините, у меня совещание. До свиданья.

Берет телефон и кидает его через плечо в направлении кулис. Тут же начинает трезвонить другой.

(Тяжело вздыхая, берет трубку.) Миллер слушает. Извините, у меня прием. Всего хорошего.

Швыряет и этот телефон туда же. Небольшая пауза, потом начинает дребезжать третий.

(Смотрит на аппарат долгим ненавидящим взглядом, берет трубку.) Миллер слушает. Прости, не могу, очень занят. Бывай здоров.

Поднимает руку с телефоном, но в последний момент аккуратно кладет ее на стол. Берет пресс-папье и начинает сосредоточенно бить по аппаратику. Стол отзывается глухим «бух-бух-бух». Появляется Стражник. Он в зеленом кафтане, за поясом — огромный пистолет с раструбом. При его появлении Миллер быстро смахивает руками пластмассовый сор под стол и принимает деловой вид.

Стражник. Господин Миллер, эта… арестанты доставлены, как вы велели. Пускать?

Миллер (с явным удовольствием, поучающе). Заключенные. Стражник (без уважения). Ну так пускать?

Миллер. Не пускать, а ввести… Ладно, пускай.

Стражник уходит. Тут же начинает звонить один телефон, дребезжать другой, потом к ним добавляется пиликанье третьего, какофония нарастает. Миллер зажимает руками уши, потом хватает первый попавшийся телефон и орет в трубку, перекрикивая звонки.

Если вы еще раз! позвоните мне! не вовремя! к вам придет налоговая! Пожарная!

Все телефоны разом замолкают.

(Твердо.) И санэпидемстанция. До свидания.

Тишина.

(Самодовольно, в пространство.) Не люблю подобные методы. Но с ними только так и можно.

Входит Стражник, подталкивая перед собой двух худых людей в полосатых тюремных робах — один постарше, другой помоложе. Оба босы. На робе того, кто постарше — большая, вылепленная из хлебного мякиша звезда, напоминающая орден. Оба держат руки за спиной — видимо, они связаны или скованы. Старший держится вызывающе. Младший угрюмо зыркает исподлобья. Это Бывший бургомистр и его сын Генрих.

Миллер (к старшему). Вы — бывший бургомистр?

Бывший бургомистр. Любезный господин Миллер! Во-первых, я имею честь быть с вами знакомым еще по старым добрым временам. Неужели я так изменился? Хотя тюрьма не красит даже молодых и здоровых, а я — старый, больной человек. И, пользуясь случаем, охотно признаю, что в вопросах городского управления по сравнению с вами я — совершеннейший чайник. Да-с! Я чайник, заварите меня! (Выгибается, приподнимая правое плечо, открывая рот и делая глупое лицо.)

Миллер. Не паясничать!

Генрих (мрачно). Извиняюсь за папашу — он и так-то был не в себе, а в тюрьме у него совсем крыша потекла.

Бывший бургомистр. И он совершенно прав, мой добрый господин Миллер! У меня нервы в ужасном состоянии. Как вам должно быть известно по старым временам, я болен всеми нервными и психическими болезнями, какие есть на свете, и, сверх того, еще тремя, неизвестными до сих пор. А в тюрьме заболел еще двумя, особенно прискорбными.

Миллер. Какими же?

Генрих. Простатитом, господин Миллер, а также несварением желудка. Нет-нет, я не жалуюсь на питание! Оно превосходно. Это следствие тяжких раздумий над моей порочной некомпетентностью.

Миллер. А простатит — тоже плод тяжких раздумий? Можете присаживаться, оба.

Бывший бургомистр. Присаживайтесь, сказал голубь своей нежной голубке. Присаживайтесь, сказал бензин метилтретбутиловому эфиру. Присаживайтесь, сказал палач, разводя огонь под железным креслом. Разумеется, я присяду, коль вы мне это велите, мой прекрасный господин Миллер. (Садится на корточки лицом к залу.)

Генрих обходит отца и кое-как устраивается в сером кресле. Видно, что скованные руки ему мешают.

Миллер (обращаясь к Генриху). Что, давно здесь не был?

Генрих. С тех пор, как нас посадили.

Миллер. И поделом.

Генрих. Да.

Миллер. Что «да»?

Генрих. Поделом. Мы расслабились. Приняли желаемое за действительное. Решили, что все само образуется.

Бывший бургомистр. Мой сын — шалопай, каких мало, но прислушайтесь к нему, господин Миллер, прислушайтесь! Он говорит правду. Он перечислил самые страшные грехи, которые караются всегда, быстро и беспощадно. Всегда, Миллер, всегда быстро и всегда беспощадно!

Миллер. Вот именно.

Бывший бургомистр. Но мы все равно счастливы, любезный господин Миллер. Тюрьма учит смирению и осознанию. Только теперь я осознал — о да, и как осознал! — всю прелесть той жизни, которую мы с сыном вели в эпоху дракона. Да и вас, признайтесь, в те времена что-то радовало — иначе бы вы, верно, не целовали при каждой встрече господину дракону его длинный, чешуйчатый…

Миллер (перебивая, кричит). Эй, стража!

Появляется Стражник.

Можешь сделать, чтобы этот тип вел себя как подобает? (Показывает на Бывшего бургомистра.)

Стражник (чешет в бороде). Ну… если разрешите.

Миллер. Разрешаю. Не калечить.

Стражник берет за ухо Бывшего бургомистра и тянет. Тот безропотно поднимается с пола и идет вместе со Стражником за кулисы. Оттуда слышится возня, хэканье, сдавленное мычание и громкие стоны.

(Самодовольно.) Не люблю подобные методы. Но с вами только так и можно.

Из-за кулис вылетает Бывший бургомистр и падает на пол. Роба на нем разорвана.

Достаточно?

Бывший бургомистр (с пола, неожиданно спокойным тоном). Я все понял. Прикажи снять наручники.

Миллер. Они тебе мешают разговаривать?

Бывший бургомистр. Когда не думаешь о руках, как-то проще сосредоточиться.

Миллер. Надеюсь, тебе вправили мозги. Эй, стража! Снять наручники с этого арестанта.

Появляется Стражник, легко подымает Бывшего бургомистра, возится за спиной, слышно позвякиванье. Через несколько секунд Бывший бургомистр поднимает руки, встряхивает кистями и принимается массировать запястья.

Генрих. Мне тоже снимите.

Миллер. Если будешь вести себя тихо.

Генрих. Словане скажу.

Миллер (подозрительно). Только без глупостей. (Стражнику.) И с этого тоже сними.

Стражник подходит к Генриху, тот встает. Возня, звяканье металла. Генрих снова садится в кресло, сгорбившись, и начинает тереть запястья.

(Стражнику.) Возвращайся на пост. Если вдруг чего…

Стражник (уверенно). Если вдруг чего, я их обоих одним пальцем уделаю.

Уходит.

Бывший бургомистр. Вот теперь и поговорить можно.

Устраивается в офисном кресле. Отталкиваясь ногами, едет на нем вглубь сцены, потом крутится в нем. После двух оборотов разворачивается в полуоброт к Миллеру. В дальнейшем он в ходе разговора постоянно разъезжает по сцене, крутится в кресле и вообще ведет себя вызывающе.

Плохи твои дела, Миллер.

Миллер (насмешливо). На свои-то посмотрел бы.

Бывший бургомистр. Посмотреть — оно не лишнее… Давай так: я сейчас сам расскажу, что у вас творится, а ты мне скажешь, как было на самом деле и где я наврал. Идет?

Миллер. Попробуй.

Бывший бургомистр (крутясьв кресле, поучающим тоном). Я так думаю, за истекший со дня моего заключения отчетный период наш дорогой спаситель Ланцелот расписался в полном неумении управлять нашим самобытным городом с его уникальной культурой. Во всяком случае, многие уважаемые люди города пришли к такому мнению. И ты тоже, Миллер. Вопрос был только в том, кто успеет больше получить при дележе собственности, оставшейся от дракона. Так?

Миллер. Ну, не то чтобы прямо так, но какой-то смысл в этом есть. Продолжай.

Бывший бургомистр. Тебя, Миллер, кто-то обошел. Ты испугался и решил успеть раньше. И решился на переворот.

Миллер. А вот тут ты как бы лишнее сказал. Я предпринял меры по преодолению кризиса исполнительной власти. Но никакого переворота я, разумеется, не совершал. Это юридически безграмотный термин.

Бывший бургомистр. Да хоть горшком назови. Когда ты, кстати, эти свои меры предпринял?

Миллер. Позавчера ночью.

Бывший бургомистр. Понятно. Ланцелот где?

Миллер. Какое это имеет значение?

Бывший бургомистр. То есть не знаешь. Интересно. А ты его вообще искал?

Миллер. Ну… как бы… в каком-то смысле.

Бывший бургомистр. То есть нет. Решил, что проблема сама рассосалась. Мы с Генрихом вот тоже так думали. Хотя у нас на это было больше оснований. Тогда был реальный шанс, что этот тип околеет.

Миллер. Он… типа того… сильно разочаровался во всем. Мы решили, что он, ну, в общем… не будет проблемой.

Бывший бургомистр. Вы решили? А его спросили?

Миллер. Он сильно пил.

Бывший бургомистр. Бывает.

Миллер. И… вообще, ему стало все равно.

Бывший бургомистр. Это на тебя ему было все равно.

Миллер. Да, он меня недооценивал. Теперь забился в какую-нибудь щель и боится, что я его найду.

Бывший бургомистр. Вряд ли он тебя боится, Миллер.

Миллер. Почему?

Бывший бургомистр. Он волчара. Он бился с драконом и убил его. А у тебя и людей-то нет.

Миллер. Мне снова позвать человека, который с тобой уже беседовал?

Бывший бургомистр. Твой вояка, Миллер, дерется как деревенщина, а избивать связанного вообще не умеет. Мои лакеи могли выбить из человека все что угодно за три минуты и без следов. А этот твой вояка — рубашку порвал, пару синяков поставил, и все. Не умеет он бить и слушать тоже не умеет. И ты такой же, Миллер. Я тебе то, се говорю, а ты пропускаешь. Пришлось хамить.

Миллер. То есть ты сознательно нарывался? А если бы он тебе зубы выбил?

Бывший бургомистр (пожимая плечами). Надо же было понять, с кем имеешь дело. А зубы мне уже выбивал господин дракон, причем трижды. У меня до сих пор стратегический запас вставных челюстей. Могу поделиться, если вдруг чего.

Миллер. Вот как. Ну и что ты понял?

Бывший бургомистр. Что диктатор из тебя, Миллер, как из этого самого это самое… (Поднимает руки характерным жестом.) Без обид. Ты ж меня не затем вытащил из камеры, чтобы я тебе попу полизал на ночь глядя?

Миллер. Дракону ты все места лизал.

Бывший бургомистр. Кто бы говорил, Миллер!.. Ладно-ладно. Итак, ты занял место Ланцелота. Как обосновал?

Миллер. Да, в общем-то, как бы это сказать… Выпустили указ с извещением, что Ланцелота срочно вызвали совершать подвиг повышенной сложности. А меня, типа, назначили временным исполняющим обязанности.

Бывший бургомистр. Да, понимаю. Граждане былине в восторге, потому что ты в городе личность известная и малопопулярная, но бунтовать не стали. Им нечем бунтовать, уж я-то знаю (неприятно улыбается). Кстати, Эльза тоже пропала?

Миллер. Не знаю, не интересовался. А вот отец ее пропал.

Бывший бургомистр (недоуменно). Что? Шарлемань?

Миллер. Ну.

Бывший бургомистр. А вот это очень странно. Очень-очень странно.

Миллер. Почему же?

Бывший бургомистр. Да так, просто странно. Кто-то же должен оставаться.

Миллер. Ты о чем?

Бывший бургомистр. Ну, как бы… городской архив остался без архивариуса. Так никогда не было. При мне, во всяком случае.

Миллер. Ты сентиментален, я гляжу. Стихи писать не пробовал?

Бывший бургомистр. У нас многие пишут, решетки располагают… Давай ближе к делу. У тебя есть проблема, так?

Миллер. Ну как бы типа чего-то вроде того, но…

Бывший бургомистр. Вот, вот, и это тоже, Миллер. Ты не говоришь ни да, ни нет. Потому что если скажешь «нет», то соврешь, а если скажешь «да», то признаешь что-то для себя унизительное. Отсюда все эти «типа примерно»…

Миллер. А вот сейчас ты зарвался. Эй, стража!

Входит Стражник.

Ты плохо объяснил этому человеку его место в жизни. И бить не умеешь. Отведи его в тюрьму и передай охране. Чтоб живого места не было. Лично проверю.

Бывший бургомистр (быстро). Понял, осознал, виноват. Господин Миллер, одну минуточку! Ведь меня всегда можно отправить в тюрьму, правда? Одну только минуточку, прошу!

Бросается из кресла на пол, падает на колени, протягивает руки к Миллеру. Кресло остается на месте.

Миллер (самодовольно). Быстро же у тебя понты кончаются. Ладно, минуту даю. Говори.

Бывший бургомистр отчаянно крутит головой, показывая глазами и подбородком на Стражника.

Миллер (стражнику). Выйди пока.

Стражник уходит. Бывший бургомистр поднимается с колен, отряхивает брюки ладонями, садится в кресло, делает оборот вокруг оси.

Бывший бургомистр (спокойным тоном, как ни в чем не бывало). Мы остановились на том, что у тебя есть проблема, Миллер. Как ее зовут?

Миллер. Фридрихсен.

Бывший бургомистр. Знаю, противный тип. Я его сына сгноил в подземелье. Он у вас кто?

Миллер. Ответственный секретарь Комиссии по разделу имущества, незаконно отчужденного драконом.

Бывший бургомистр. Понятненько.

Миллер. Вчера, пока я был занят делами, он снюхался с неким Вексельбондом, купил «Вечерний Дракон» и договорился с мукомолами.

Бывший бургомистр. Вексельбонд? Круто.

Миллер (подозрительно). А ты-то откуда знаешь? При драконе никакого Вексельбонда не было. Стража много болтает?

Бывший бургомистр. Вексельбонд был. Консультировал господина дракона в инвестиционных вопросах.

Миллер. Что-что?

Бывший бургомистр. Давай к делу. Зачем тебе понадобился я?

Миллер. Сам понимать должен.

Бывший бургомистр (разводит руками). Поздравляю, Фридрихсен, у меня началось раздвоение личности. (Басом.) Ты догадаться должна, чего от тебя хочет господин Фридрихсен, дура стоеросовая. (Тоненько.) Не женское это дело — в догадушки играть. Волос длинный — ум короткий. (Басом.) А ты покумекай, старая астролябия! (Тоненько.) Господин Фридрихсен — человек солидный, ежели ему надоть, он сам скажет.

Миллер. Хватит паясничать! У тебя что-нибудь есть на этого Фридрихсена? На мукомолов этих проклятых? На Вексельбонда, раз ты о нем знаешь?

Бывший бургомистр. Что есть?

Миллер. Ну… компромат.

Бывший бургомистр откидывается на спинку кресла и смеется — тонким, захлебывающимся смешком, на грани писка.

Опять?! Эй, стража!

Бывший бургомистр (крутясь в кресле, развязной скороговоркой). Извини, все в порядке… все хорошо, все отлично, просто зашибись, тебя скоро убьют… (Внезапно повышает голос.) Ты что, спятил, Миллер? Это настоящие бандиты. Компроматом их пугать — как быка дразнить. Они просто придут и тебя кокнут.

Миллер. Зубы мне не заговаривай. У тебя на них что-то есть по старым делам? Меня интересует только это.

Бывший бургомистр (спокойно). Вагон и маленькая тележка. Как на всех.

Миллер. С фактами, доказательствами?

Бывший бургомистр. Что знаю, то скажу. Только, пожалуйста, обеспечь условия. Нормальное помещение, нормальная еда, секретарша…

Миллер. Обойдешься Генрихом… (Внезапно.) Где Генрих?

Бывший бургомистр. Странно, только что здесь был…

Откатывается на своем кресле в сторону. Видно, что кресло Генриха пусто.

Миллер (истошно орет). Эй, стража!

Тишина.

Миллер (пытаясь быть хладнокровным). Что это значит?

Бывший бургомистр. Сейчас увидим.

Миллер. Что?

Бывший бургомистр. Я больше хозяйственник и по работе с массами, а вот по решению проблем с конкретными человечками у нас был Генрих. Его господин дракон лично натаскивал.

Миллер. Он сбежал? А как же стража?

Бывший бургомистр. Боюсь, что добрый человек, который меня так неумело мутузил, уже никого больше не обидит.

Мой мальчик всегда все доводит до конца. Его так учили. (С нежностью.) И он всегда был первым учеником, скотина этакая.

Внезапно и очень громко звонит старый телефон. Миллер оторопело смотрит на него, потом берет трубку.

Миллер (механически). Миллер слушает. Что значит «со мной будет говорить Фридрихсен»? Да кто он такой? Пусть перезвонит лично, и вообще я занят…

Раздается выстрел. Миллера сносит с кресла, он падает в тень, и его тела больше не видно. В кабинет входит Генрих, держа у бедра огромный старомодный пистолет с раструбом, из которого вьется дымок. Он подходит к столу и заглядывает за него.

Генрих (слегким удивлением). Надо же, попал. (Аккуратно кладет оружие на стол.)

Бывший бургомистр. Молодец, сынуля, возьми с полки пирожок.

Отрывает от робы слепленную из хлеба звезду и бросает ее Генриху. Тот ее ловит, вертит в руках, пробует на зуб.

Кушай, не стесняйся.

Генрих. Спасибо, папа. Я не настолько голоден. (Бросает хлебную звезду на стол.)

Бывший бургомистр. Ну как хочешь. А теперь найди кого-нибудь живого и раздобудь телефон Фридрихсена.

Генрих. Папа, я не понял. Мы на свободе. Зачем нам эти жулики и воры? Лучше уж мы сами.

Бывший бургомистр (вздыхая). Ты, сынок, все-таки у меня редкий балбес. У Фридрихсена сейчас все: мукомолы, «Вечерний Дракон», Вексельбонд. То есть бандиты, СМИ, иностранный капитал. А других сил в этом городе нет и не предвидится. И если мы не хотим обратно в каталажку, нужно налаживать отношения.

Генрих. Ты не забыл, что сгноил его сына в каталажке?

Бывший бургомистр. Да, это осложняет наши отношения. Но надо работать с тем, что есть.

Звонит телефон. Бывший бургомистр протягивает руку, Генрих бросает трубку, Бывший бургомистр ее ловит.

(В трубку.) Да, господин Фридрихсен. Нет, не Миллер. У нас тут случилось небольшое происшествие, долго объяснять, может быть, вы приедете лично? Это очень срочно. Что? Да, как бы нечто вроде того, как выражался в таких случаях господин Миллер. Что-что? Думал, не узнаете. Да, это я, а теперь давайте о деле… (Прикрывает трубку рукой и начинает говорить тише, слышно лишь неразборчивое бормотание.)

Генрих. Ох, папа, тебе виднее, но потом не жалуйся.

Занавес.

Действие седьмое

Тот же кабинет, ночное время. Обстановка та же самая, за одним исключением — с потолка свисает веревка, к которой привязан большой мешок. Из мешка торчит голова Бывшего бургомистра. Между мешком и полом — около метра. За столом сидит Фридрихсен. Кресла заняты Мукомолами — спортивного вида мужчинами в красных «народных» рубашках и тренировочных штанах с кедами. Видимые части рук — в синих наколках. За поясами у них длинные ножи, на коленях они держат тяжелые деревянные песты. Рядом с мешком стоит Генрих. В руках у него — такой же пест. В момент поднятия занавеса Фридрихсен разговаривает по мобильному телефону.

Фридрихсен (в трубку). Да, господин Вексельбонд… Понял, господин Вексельбонд… Непременно, господин Вексельбонд… Мы решим этот вопрос, господин Вексельбонд… Как скажете, господин Вексельбонд. Всего наилучшего, господин Вексельбонд. (Осторожно кладет мобильник на стол. В пространство.) Вот же гнида.

Первый мукомол (Фридрихсену). Слышь, ты. Че мы перед этим Векселем пляшем? Может, нам с ним пора поговорить? По-мужски? (Берет пестик и выразительно встряхивает им.)

Фридрихсен. Не пора. Пока он нам нужен.

Бывший бургомистр. Это вы ему пока нужны. Фридрихсен. Генрих! Успокой папашу.

Генрих молча размахивается и бьет пестиком по мешку. Раздается глухой удар. Бывший бургомистр кричит от боли.

Еще.

Генрих повторяет удар, на этот раз бьет по другому боку. Снова удар, снова крик.

Бывший бургомистр. Ну и смысл?

Фридрихсен. Знаешь, раньше я много думал о смысле. Атеперь считаю так: иногда надо просто давать себе волю. Генрих!

Генрих. Слушаю.

Фридрихсен. Знаешь что? Сломай-ка ему что-нибудь. Ребро, например. Нет, не ребро… Руку перебей. Например, запястье.

Генрих подходит к мешку поближе, присматривается.

Бывший бургомистр. А чем я буду подписывать страшные признания?

Фридрихсен. Зачем такой бюрократизм? Да что ты мне можешь рассказать интересного?

Бывший бургомистр. Давай попробуем? Я расскажу, ты послушаешь. Что ты знаешь об иностранных авуарах господина дракона?

Фридрихсен. Каких авуарах?

Бывший бургомистр. Ты же председатель Комиссии по драконьему имуществу? Изучил документы?

Генрих замахивается битой.

Фридрихсен (быстро). Генрих, нет! Ну изучил, и что?

Бывший бургомистр. Тебе не странно, что дра-дра оказался не таким уж и состоятельным господином?

Фридрихсен. Ну почему несостоятельным? Недвижимость, предприятия…

Бывший бургомистр. Драконы любят сокровища. Где золото дракона? Где драгоценности?

Фридрихсен. М-м-м. Я тоже об этом думал.

Бывший бургомистр. Думал? Дракон четыреста лет грабил наш город! Четыреста лет! Должен быть воз золота! И где он?

Фридрихсен. Ты что-то знаешь?

Бывший бургомистр. Без посторонних. Бычье меня напрягает.

Второй мукомол (Фридрихсену). Слышь, ты. Че это чмо тут кукарекает? Может, мы с ним поговорим? По-мужски? (Берет пестик и выразительно встряхивает им.)

Фридрихсен. Не пора… (Задумывается.) Ладно, парни. Посидите там внизу.

Первый мукомол. Че? Вы тут про бабки будете тереть, а мы не при делах?

Второй мукомол. Пусть при нас говорит.

Первый мукомол (Фридрихсену). Давай так: ты там внизу посидишь, а мы с этим перцем сами разберемся. По-мужски. (Похлопывает пестиком по коленке.)

Во время этого разговора Фридрихсен вертит головой, как будто что-то или кого-то ищет. Внезапно его взгляд останавливается на Генрихе, тот отвечает ему взглядом. Две секунды тишины.

Фридрихсен (не сводя взгляда с Генриха). Пожалуй.

Генрих роняет пестик (тот с грохотом падает), оказывается возле Первого мукомола, несильно, без замаха бьет его ребром ладони по шее. Тот падает на колени, потом заваливается на пол.

(Второму мукомолу.) Убери падаль и убирайся сам. Будете хамить — не получите никаких денег.

Второй мукомол. Так бы и сразу.

Уходит, волоча Первого мукомола за шкирку.

Бывший бургомистр. Ну это хотя бы на что-то похоже.

Фридрихсен. Генрих, помоги папе.

Генрих достает нож, вспарывает мешок. Из него с грохотом вываливается Бывший бургомистр. Генрих подает отцу руку, тот хватается за нее, с трудом встает. Видно, что ему сильно досталось. Он с трудом проходит два шага и плюхается в одно из кресел.

Надеюсь, твои сведения того стоят.

Бывший бургомистр. От тебя зависит. Фридрихсен. То есть?

Бывший бургомистр. Я не знаю, где дракон прятал сокровища. Но я знаю того, кто знает. А дальше сам. Если хватит духу.

Фридрихсен. Говори.

Бывший бургомистр. Подойди поближе. Вдруг услышат.

Генрих (поднимает с пола пестик, угрожающе). Папа, ты мне не доверяешь?

Бывший бургомистр. Я тут даже стенам не доверяю. А ты?

Генрих. А это не паранойя?

Бывший бургомистр. Обижаешь. Может, я болен не всеми нервными и психическими болезнями, какие есть на свете, а только половиной. Но паранойя у меня должна быть, это профессиональное. Без нее я не мог бы работать бургомистром. Как и ты — убивать, без своей-то манечки.

Генрих. Не будем об этом, папа.

Бывший бургомистр. И в самом деле. Фридрихсен, так ты что-то хотел услышать?

Фридрихсен подходит, наклоняется. Бывший бургомистр ему что-то шепчет на ухо.

Фридрихсен (выпрямляясь). Не может быть.

Бывший бургомистр. Я бы и сам не поверил.

Фридрихсен. А как ты узнал?

Бывший бургомистр. Кто ищет, тот найдет, а я искал.

Фридрихсен. Не понял.

Бывший бургомистр. Ну подумай сам своей головой. Старик дра-дра был тиран и деспот. Так?

Фридрихсен. Ну-у…

Бывший бургомистр. Хорошо, назовем это иначе. Дракон был правителем авторитарного типа, опирающимся на силовой ресурс. Согласен?

Фридрихсен. Трудно поспорить.

Бывший бургомистр. Во-во. Теперь вопрос: кому доверяют такие правители?

Фридрихсен. Никому.

Бывший бургомистр. А своему ближайшему окружению?

Фридрихсен. Меньше всего.

Бывший бургомистр. Вот именно. И что он в таком случае делает?

Фридрихсен. Ну, я не знаю… Ссорит разных людей в своем окружении. Меняет их время от времени, чтобы не обрастали связями. Заводит фаворитов, чтобы все думали, что правят они, а не он. Время от времени кого-нибудь отдает на растерзание остальным, чтобы отвлечь внимание от себя… Как-то так.

Бывший бургомистр. Это обычные бюрократические приемы. Я спрашиваю, что делает настоящий тиран и деспот?

Фридрихсен. И что же он делает, по-твоему?

Бывший бургомистр. Создает личную службу безопасности. Подчиняющуются только ему и строго секретную. Официально не существующую. Зависящую от него лично. И заточенную именно на контроль ближайшего круга, а также на личные внешние связи. Личные, говорю, связи с внешним миром.

Фридрихсен. Ну да, понятное дело.

Бывший бургомистр. Понятно стало, когда я тебе это разжевал и в рот положил… Ладно, не напрягайся, я тоже не сразу врубился. Теперь — кто стоит во главе этой службы?

Фридрихсен. Тот, на кого никто не подумает.

Бывший бургомистр. Правильно. Тихая, незаметная должность, работа с документами, неограниченный доступ к архивам…

Фридрихсен. Похоже на правду. Но где доказательства? Они вообще есть?

Бывший бургомистр. Есть. Я отследил их маленький бизнес с невестами дракона.

Фридрихсен. Бизнес?

Бывший бургомистр. Ну да. Дракон вообще приторговывал местными бабами, это была значимая экспортная статья. Но была ягодка на этом торте — невесты дракона. Самые красивые девушки города. Девственницы. Тихие, милые, послушные, до смерти напуганные ужасной участью. Эксклюзивный товар. Очень серьезные деньги, особенно от арабов и англичан. Богатые старики готовы платить совершенно непомерные суммы.

Фридрихсен. А! Так вот оно что… Какое безобразие! Ха-ха-ха!

Генрих. Фирма солидная. Дракон еще с турецкими гаремами торговал. И с венецианскими борделями.

Фридрихсен. И этим безобразием заведовал наш старичок?

Бывший бургомистр. Вел учет. Однажды кинул в мусорное ведро промокашку, которой промакивал черновик финансовой ведомости. Имена и цифры в долларах. Попалось на глаза одному мелкому агенту Генриха. Приволок моему сыну, а мой агент выкрал.

Генрих. Иногда мне очень хочется тебя убить, папа.

Бывший бургомистр. Ты бы все равно не понял, сынуля. А я был в теме и разобрался, что за циферки. Я-то их знал.

Фридрихсен. Погоди-погоди… Ведь дракон собирался, так сказать, жениться на его дочке? Это как-то не вписывается.

Бывший бургомистр. Я тоже об этом думал. Странное решение. То ли хотел проверить лояльность… то ли одно из двух.

Фридрихсен. Проверять лояльность таким способом — глупо. Даже если человек не предаст, зло затаит.

Бывший бургомистр. Ну да. Дракон был кем угодно, но не дураком. Значит, одно из двух.

Фридрихсен. Что же?

Бывший бургомистр. Или старик спятил…

Фридрихсен. Чушь.

Бывший бургомистр. Нет. Четыреста лет неограниченной власти хоть кому снесут башку. Даже все три, как у старика дра-дра. Я за ним кое-что замечал.

Фридрихсен. Или?

Бывший бургомистр. Или он что-то знал, чего мы не знаем.

Фридрихсен. Неинформативно.

Бывший бургомистр. Как посмотреть… Интересно, однако, чем все кончилось.

Фридрихсен. В смысле?

Бывший бургомистр. Ну как. Дракон посягнул на дочку архивариуса. Тут, как по заказу, появился Ланцелот. Шарлемань задействует свою агентуру, которая снабжает нашего героя первоклассным оружием и обеспечивает безопасность.

Фридрихсен. То есть фактически убил дракона он?

Бывший бургомистр. Чужими руками. Интересно, что подумал сам Ланцелот.

Фридрихсен. Да ничего. Принял как должное. Он же профессиональный герой, ему мечом помахать — и хорош. А откуда взялся меч — не его ума дело.

Бывший бургомистр. Герой должен быть сумасшедшим. Но не дураком. Иначе он первый свой подвиг не переживет. А Ланцелот — профессионал.

Фридрихсен. Да бог с ним. Меня больше интересует, можно ли через Шарлеманя повлиять на Вексельбонда.

Бывший бургомистр. А меня интересует, можем ли мы как-нибудь повлиять на Шарлеманя.

Фридрихсен. Не вижу проблемы. У нас есть Генрих и мукомолы.

Бывший бургомистр. Допустим. А что есть у Шарлеманя, мы не знаем. В прошлый раз он вытащил из рукава кота, осла, ткачей, оружейников и еще всяких редких специалистов. К тому же он, я так понимаю, исчез?

Фридрихсен. Исчез? Кто это сказал?

Бывший бургомистр. Миллер… покойный.

Фридрихсен. Генрих!

Генрих. Слушаю.

Фридрихсен. Найди господина архивариуса. Не убивай, не пугай. Просто пригласи его на разговор.

Генрих. Я, вообще-то, по силовой части. Искать кого-нибудь — это к папаше. У него агентура и все дела.

Бывший бургомистр. Спасибо, сынуля. Я мог бы заняться этим дельцем, но под определенные гарантии. Я старый, больной человек, в камере сыро, а вы мне все ребра переломали.

Генрих. Папаша преувеличивает. Что-что, бить я умею. Максимум боли, минимум травм.

Фридрихсен. Может, все-таки сломать ему что-нибудь? Хотя нет. Найдешь Шарлеманя — останешься цел и невредим.

Бывший бургомистр. Мне нужны гарантии и полномочия.

Фридрихсен. Получишь. Генрих, а ты присмотри за папой, чтобы он там не болтал лишнего от себя.

Бывший бургомистр. У меня, вообще-то, был год, чтобы поговорить с господином Шарлеманем.

Фридрихсен. И почему же ты не попытался?

Бывший бургомистр. Шарлемань меня сильно недолюбливает. И по старым делам, и за дочку.

Фридрихсен. Ну да, ты же тоже хотел его дочку в жены.

Бывший бургомистр. Да, это была ошибка. Думал, это хороший способ установить отношения. Стали бы как-никак родственники. Стерпится-слюбится, то-се. А он снова вытащил Ланцелота из рукава.

Голос Ланцелота. Я сам пришел.

Фридрихсен. А? Что? Кто здесь?

Вспыхивает круг света, в него входит Ланцелот. В левой руке у него шляпа, в правой — длинный острый меч.

Бывший бургомистр. Хорошая штука — шляпа-невидимка. Надо было обзавестись.

Фридрихсен. Вы пробрались в мой кабинет и подслушивали?

Ланцелот. Вообще-то, это мой кабинет. Непонятно, что в нем делаете вы.

Фридрихсен. Вы сами его покинули, Ланцелот, вместе со своим постом. Допустили переворот Миллера, фактически — его санкционировали. А когда я взялся восстанавливать государственное управление…

Ланцелот. Власть я никому никогда не отдавал. Считайте, что взял внеплановый отпуск. Это очень полезно — походить невидимым по городу, послушать разговоры. А потом посидеть и поработать с документами. (Садится в кресло, кладет меч на колени.)

Фридрихсен. Ичтоже?

Ланцелот. Жизнь я увидел. Скверную.

Бывший бургомистр. Опять двадцать пять. В прошлый раз тебя возмущали парады и изъявления верноподданности. Но, насколько я понимаю, с этими пережитками прошлого ты решительно покончил?

Ланцелот. Нет никаких парадов. И верноподданности. Есть воровство, пьянство, насилие. И ненависть друг к другу. Откуда столько ненависти?

Бывший бургомистр. Это всегда было. Правда, при драконе меньше, при мне больше. Но, вообще-то, это естественно.

Ланцелот. Я видел многие города и страны. Это неестественно.

Бывший бургомистр. Местная специфика. Порченый народец. Дракон же лично нас тут всех покалечил.

Ланцелот. Если дракон завтра воскреснет, его встретят цветами.

Фридрихсен. Чепуха. Все любят повздыхать о старых добрых временах. А сейчас у нас переходный период, хаос, всякие процессы… Обычное бурчание неудачников. Не все вписались в новые реалии. Говорю же — мы тут нормально устроимся. Ну или худо-бедно устроимся. Но вариантов-то нет. Да здравствует умеренная клептократия.

Бывший бургомистр. Умеренной мы не обойдемся. Я год пытался хоть как-то усмирить аппетиты ворья. Бесполезно.

Фридрихсен. Ничего, наворуются и успокоятся.

Генрих. Никто никогда не наворуется. Слишком увлекательное занятие. (Мечтательно.) Вот если бы разбить сотню-другую голов.

Бывший бургомистр. Бей — не бей, того порядка, что был при старике дра-дра, у нас все равно больше не будет. Никогда.

Фридрихсен. Да ладно вам, все устаканится. Так или иначе — как-нибудь проживем. Давайте лучше подумаем о себе. У нас тут, между прочим, так и не решен материально-имущественный вопрос.

Бывший бургомистр. А вопрос о власти вы, случайно, не забыли? Кто из вас тут главный, например?

Фридрихсен (быстро). Ну, я предложил бы договориться. У всех нас есть определенные ресурсы. У меня — мукомолы, газета и Вексельбонд. У господина Ланцелота — меч, отвага и легитимность. Генрих — неплохой специалист в силовых вопросах. Что касается вас (поворачивается к Бывшему бургомистру), то вам уж точно место в тюрьме. Но если прочие участники концессии сочтут, что вам нужно дать шанс, то я их как минимум выслушаю.

Ланцелот. Я ненадолго отлучился, а когда вернулся, то обнаружил в своем кабинете милую компанию убийц, заговорщиков и государственных преступников. Если я прямо сейчас вас всех перебью, у меня серьезно поднимется рейтинг.

Генрих (поднимает с пола пест). Попробуй. Давно хотел узнать, каков ты в деле.

Бывший бургомистр. Генрих, не делай глупостей. Если бы он хотел нас убить, он бы это уже сделал. Не снимая шляпы.

Ланцелот. Твой папаша прав, Генрих. Хотя и я не отказался бы от удовольствия нашинковать в капусту такую гниду, как ты.

Генрих (улыбается). Приятно, когда тебе воздают должное. (Опускает пест.)

Фридрихсен. Ну давайте все-таки признавать реалии! Да, Ланцелот, формально вы остаетесь главой исполнительной власти. Однако после переворота Миллера и последовавших за этим событий относительный вес властных фигур изменился. В том числе — моей.

Ланцелот. Очень интересно.

Фридрихсен. Вы со всеми ссорились, Ланцелот, а я со всеми договорился. Вексельбонд, «Вечерний Дракон», мукомолы. Я консенсусная фигура.

Бывший бургомистр. То есть ты будешь делать то, что нужно им. А им всего-то нужно, чтобы ты занял место дурака Миллера, отдал жирные куски кому следует, а потом тебя отодвинут. Хотя, может, оставят на должности. Для смеха. Или чтобы потом отдать толпе на растерзание, когда все накроется медным тазом. Но править будут они, а не ты. Ланцелот хоть это понимал, потому и не шел на компромиссы.

Фридрихсен. А мне не так много надо. Я не фанатик. За власть не держусь. Я хочу, чтобы у нас был нормальный город, а для себя — стать уважаемым человеком в этом городе. Ну то есть войти в первую тройку самых уважаемых людей.

Из-за кулис на сцену выходит Шарлемань. Он выглядит совершенно так же, как и в начале пятого действия. В левой руке он держит кожаную папку.

Шарлемань. Здравствуйте, господа. Извините, что побеспокоил вас в это позднее время.

Фридрихсен. Шарлемань! Где вы пропадали?

Шарлемань. Простите меня. Случайно обнаружил интереснейшие летописи додраконьей эпохи и увлекся. Совершенно забыл о времени. А когда забываешь о времени, оно забывает о тебе.

Фридрихсен. Папкаувас откуда?

Шарлемань (виновато). Я очень рассеянный человек, господин Фридрихсен. Я случайно взял ее, перепутав со своими заметками. Но как только я открыл и понял, что это не мое, я сразу же поспешил сюда, чтобы ее вернуть. Это, наверное, какие-то важные государственные бумаги. (Кладет папку на стол.)

Бывший бургомистр. Вы очень кстати. Вы просто необычайно кстати, Шарлемань.

Шарлемань (удивленно). Господин Ланцелот, что здесь делает этот человек? Он же преступник. Вы же сами отправили его в тюрьму. И этого… (смотрит на Генриха).

Ланцелот. Не волнуйтесь, Шарлемань, тут все преступники. Господин Фридрихсен, например, совершил государственный переворот. Точнее, это сделал господин Миллер, которого убили. А Фридрихсен занял его место.

Шарлемань. Надеюсь, вы наведете порядок, господин Ланцелот. Ведь это ужасно, когда случаются такие вещи.

Ланцелот. Порядок? О, я бы его навел, если б было что наводить.

Фридрихсен. К вам есть разговор, господин архивариус. Насчет счетов дракона в иностранных банках.

Бывший бургомистр. И золота.

Шарлемань. Не понимаю.

Бывший бургомистр. Бросьте, Шарлемань, бросьте! Именно вы были ближайшим помощником дракона в его самых темных делишках. Вы и ваша семья. Которая так верно служила дракону на протяжении сотен лет.

Шарлемань. Господин Ланцелот! Почему вы молчите?

Ланцелот. Ах да, в самом деле. Присаживайтесь, Шарлемань. Ваше любимое кресло пустует.

Шарлемань (растерянно). Не понимаю… но… хорошо. (Занимает крайнее справа кресло.)

Фридрихсен (иронически). Я в восторге от вашей ловкости. Столько времени водить нас за нос! Вы, именно вы, Шарлемань, вы и ваша секретная служба — вот кто был настоящим драконом!

Шарлемань. Господин Ланцелот. Вы уверены, что разговор с этими людьми имеет смысл?

Ланцелот. Не уверен. Это что-то меняет?

Шарлемань. Ну раз вы так ставите вопрос… Хорошо.

Фридрихсен. То есть вы не отрицаете?

Шарлемань. Чего?

Фридрихсен. Того самого! А теперь поговорим о том, куда девались сокровища дракона. Вы, верно, складировали их в офшорах? Или вкладывали в какие-то зарубежные проекты? Играли на бирже? И где эти деньги? Где?

Шарлемань (устало). Вы ничего не поняли, господа. Никаких счетов нет. Ну, почти. Есть кое-какая мелочевка, но это совсем не то, что вы себе навоображали.

Бывший бургомистр. И куда же утекли все эти золотые реки?

Шарлемань. Это была плата за суверенитет.

Фридрихсен. За что?

Шарлемань. Вы же знаете — во всем мире драконов давным-давно перебили. После чего объявили их вне закона. И охотно уничтожили бы последнего.

Бывший бургомистр. Чтобы освободить жителей города? Не смешите мои тапочки, которых у меня нет.

Шарлемань. Чтобы поделить между собой все ценное, что в нем осталось.

Бывший бургомистр. Вот в это — верю.

Шарлемань. Нам приходилось откупаться от заграницы. Деньгами, золотом, девушками.

Бывший бургомистр. Но своей дочерью вы жертвовать не стали, так?

Фридрихсен. Да ладно — дочь, дочь. Я другого не понимаю: зачем вписываться за дракона, если это так дорого обходится? Ну, подумаешь, убили бы его. Стало бы драконом меньше.

Шарлемань. Все-таки существовать под драконом лучше, чем умереть за дракона.

Фридрихсен. Умереть?

Шарлемань. А как вы себе представляете войну за освобождение нашего города? С жителями никто не стал бы церемониться — ни дракон, ни захватчики. Дракон мобилизовал бы все мужское население, стал бы прикрываться женщинами и детьми, как живым щитом, а захватчики применили бы оружие массового поражения. Большинство горожан погибли бы. Потом начался бы хаос, голод, эпидемии, разруха.

Генрих (спокойно и очень зло). А хорошо бы. Ненавижу эту мразь — горожан. Безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные, легавые…

Бывший бургомистр (перебивая). Не драматизируй, сынок. Вот я люблю свой добрый народ. Особенно во время припадков. (Кричит.) Я люблю-ю свой добрый народ! (Обычным голосом). Видишь, какой бред.

Фридрихсен. Да хватит же! Так, значит, никаких иностранных счетов нет? А как же Вексельбонд?

Шарлемань. Смотрящий. Следил, чтобы ценности регулярно переправлялись нужным людям на той стороне.

Бывший бургомистр. И что мы с этого имели?

Шарлемань. Безопасность. Нас никто не трогал. В мире даже не знали о нашем существовании.

Бывший бургомистр. То есть как «не знали»?

Шарлемань. Политики знали. Но про нас не писали в газетах. А о чем не написано в газете, того как бы и нет.

Бывший бургомистр. Специалисты? Ланцелот тоже не знал, что здесь водится дракон. В той книге, что в Черных горах, о нем ничего не было сказано. А ведь ее пишет весь мир. Горы, травы, камни, деревья, реки…

Шарлемань. В этом мире все имеет свою цену. Траву можно вытоптать, дерево срубить, реку — осушить, даже гору можно срыть, если они будут болтать о том, о чем следует молчать.

Фридрихсен. Дорого же это обходилось, наверное.

Шарлемань. Увы, очень дорого. Мы исправно платили четыреста лет, но в конце концов надорвались. В городе не осталось ни золота, ни серебра, ни красивых девушек. Наша промышленность устарела, наши товары не пользуются спросом. Перемены были, увы, неизбежны. По крайней мере, на какое-то время.

Фридрихсен. Что значит — на какое-то время?

Шарлемань. Назовем это демократическим экспериментом.

Ланцелот. И чем он должен закончиться, Шарлемань?

Шарлемань. Когда вы сказали про работу с документами — что вы имели в виду, Ланцелот? То же, что и обычно?

Ланцелот. Нет. Я наконец-то посетил ратушу и как следует порылся в архиве. Читать вообще полезно. Почти так же, как и гулять по улицам.

Шарлемань. Я так понимаю, вас интересовали книги о драконах? О том, что с ними происходит после смерти?

Ланцелот. Если бы я знал об этом раньше, то обошел бы ваш проклятый город десятой дорогой.

Молчание.

Шарлемань. Поверьте, я оттягивал этот момент, как мог. Все мои агенты работали на вас.

Ланцелот. Спасибо, Шарлемань. Кстати, «Невест Дракона» придумали тоже вы?

Шарлемань. Не то чтобы вот так. Они сами себя придумали. Я только немного помог… с деньгами и все такое… чуть-чуть повлиял на идеологию.

Бывший бургомистр. Я что-то пропустил. Это что за невесты такие?

Ланцелот. Организация. Любительницы дракона. Состоит в основном из некрасивых старых дев, больных на голову.

Бывший бургомистр. Понимаю. Дискредитация протестных настроений. Чтобы продраконовские взгляды и их носители выглядели смешно и нелепо.

Ланцелот. Но даже они стали довольно популярны. К ним, оказывается, прислушиваются. Типа, чокнутые-то они чокнутые, но правда за ними есть.

Шарлемань. Вот даже так? Ну, значит, время уже подошло. Вы понимаете, о чем я, Ланцелот?

Ланцелот. Я могу отказаться?

Шарлемань. Да. Это последнее, что я могу сделать для вас, — отпустить. Берите Эльзу и идите. Вы хороший человек и сделали все, что могли. Вы не заслужили такой участи.

Ланцелот. Нет. Это моя ответственность. Несите, что у вас там, Шарлемань.

Шарлемань. Подумайте еще раз, Ланцелот.

Ланцелот. У меня уже было время подумать. Несите.

Шарлемань. И вас не смущают ваши, так сказать, коллеги? (Показывает на Бывшего бургомистра и прочих.)

Ланцелот. Люди как люди. Мерзавцы, конечно, но это потребуется.

Шарлемань. Хорошо, что вы это понимаете. Я скоро вернусь.

Уходит за кулисы.

Генрих. Папа, что происходит?

Бывший бургомистр. Не кипешись, сынок, скоро все узнаем. Но чует мое сердце — мы попали.

Занавес.

Действие восьмое

Тот же кабинет. Обстановка несколько меняется. Кучи сотовых телефонов на столе нет, свисающей веревки с мешком — тоже. Стол стоит посреди сцены, вокруг него сидят Ланцелот, Фридрихсен, Бывший бургомистр, Генрих. На столе стоит бутыль со светящейся красной жидкостью и три бокала вокруг. Крайнее справа кресло пустует. Шарлемань стоит сбоку, прислонившись к стене, скрестив руки на груди.

Бывший бургомистр. И что это вы нам принесли, Шарлемань? Компот из чернослива?

Генрих. Папа, не смешно.

Фридрихсен. Не нравится мне это.

Шарлемань. Ланцелот. Вы ведь знаете, что это?

Ланцелот. Это кровь дракона. Которого я все-таки не убил. Шарлемань. Вы попытались.

Ланцелот. А вы его спасли. Собрали кровь из сердца и сохранили ее.

Шарлемань. Я поступил так, как должен, чтобы сохранить город.

Бывший бургомистр. Сохранить? Отчего?

Шарлемань. Дракона нельзя убить до конца. В его жилах течет кровь мертвых. Как можно убить мертвого?

Фридрихсен. А душа? У него же есть душа?

Шарлемань. Душа у него заемная. Он пожирает части душ, которые подпали под его власть.

Бывший бургомистр. Но почему его нельзя просто прикончить? Чик — и нету.

Шарлемань. Кровь его сердца впитается в землю, земля родит нового дракона, очень злого и очень голодного. Не знаю, скольких горожан он съест. Может, всех. Может быть, кто-то останется на развод. Вы хотели бы этого?

Фридрихсен (робко). Можно сжечь сердце. Или спрятать ее куда-нибудь.

Шарлемань. Кровь мертвых не горит, она ядовита и со временем растворяет любой сосуд.

Фридрихсен (увереннее). Переливать из одного в другой.

Шарлемань. Это не поможет. Сосуд найдут. Как бы его ни прятали.

Фридрихсен. Кто? Я?

Шарлемань. Вы, горожане. В крови дракона растворены частицы их душ. Они тянутся к ним, это ведь естественно.

Ланцелот. Поэтому они любили дракона, даже когда он их мучил?

Шарлемань. Да. Нельзя же не любить часть себя… Теперь они осиротели и ждут, когда дракон вернется. Они уже устали ждать и скоро начнут искать. А кто ищет — тот рано или поздно найдет.

Фридрихсен. Ха! Идея. А если отнести эту бутылочку в другой город? Пусть дракон рождается где-нибудь подальше от нас!

Шарлемань. Вы не понимаете. Без дракона горожане навеки останутся несчастными, жалкими, потерянными. В конце концов они погибнут от собственных преступлений и нежелания жить. Но они никогда не смогут жить сами, не смогут управлять ни собой, ни другими. Ими должен править дракон.

Бывший бургомистр. И откуда мы его возьмем? Вырастим из этой вашей бутылочки?

Шарлемань. Единственный способ избавиться от драконьей крови — это выпить ее. В человеческой крови она все-таки растворяется. Хотя это очень тяжело, ведь она ядовита. Поэтому приходится пить по капле. И делить между разными людьми — мало кто способен выпить все и не умереть от яда.

Ланцелот. Мало кто?

Шарлемань. В древности такое иногда случалось, тогда человечки были покрепче. Но сейчас… только не обижайтесь, Ланцелот, но я не хочу рисковать ни вами, ни нами.

Ланцелот. Ну да, я умру, кровь в землю… Я это уже слышал.

Бывший бургомистр. Подождите-подождите. Я не понял. Допустим, мы выпьем эту гадость, жертвуя здоровьем, и что? Нам вручат по медали и назначат персональную пенсию?

Шарлемань. Свойство драконьей крови — превращать в дракона то, что ее впитало. Выпивший кровь дракона сам становится драконом.

Бывший бургомистр. Ах вот оно что. Это меняет дело. Это резко меняет дело… Что ж, на таких условиях я готов.

Генрих. Три дракона? Не много ли для нашего городка?

Бывший бургомистр. В самом деле, Генрих, без тебя можно обойтись. Ты нам нужен в виде человечка. Кто будет решать проблемки со всякими нехорошими людьми, которых в этом городе так много?

Генрих. Папа, прости, но в таком случае я начну с тебя.

Фридрихсен. Стоп-стоп. Почему три дракона? Четыре. Нас же (пытается считать, тыкая пальцами, начинает с себя.) раз, два…

Бывший бургомистр. Ты же хотел быть уважаемым горожанином? Будь им! Если хочешь, назначу тебя бургомистром. Ну сам посуди, какой из тебя дракон?

Фридрихсен (упрямо). Вот и посмотрим, какой. Вам я не доверяю. Лучше…

Бывший бургомистр. Да четырех драконов наш городишко не прокормит!

Генрих. И трех не прокормит.

Шарлемань. Перестаньте, прошу вас. (Пауза.) Дракон всегда один. Потому что сердце у дракона одно. Когда вы выпьете всю кровь, вы все вместе станете одним драконом.

Генрих. Как?

Шарлемань. Не сразу. Просто однажды поймете, что вы — одно. А потом это случится на самом деле.

Ланцелот. У того, которого я убил, было три башки… Вот, значит, почему.

Бывший бургомистр. Ему это очень мешало. Не мог прийти к консенсусу внутри себя.

Генрих. Смотря в каких вопросах, папа.

Ланцелот. Явсе время чувствовал, что мне надо выпить. И не хотел пить один… Шарлемань, это можно с вином?

Шарлемань. Да. С вином лучше всего.

Ланцелот. Ну и хорошо. (Кричит.) Мальчик! Принеси документы!

Тишина. Через некоторое время из-за кулис появляется Мальчик с оплетенной бутылью.

Мальчик. Извините, господин Ланцелот, все интересные документы взяли люди господина Миллера, остальное растащили мукомолы. Вот осталось.

Ланцелот. Ничего-ничего, не принципиально.

Шарлемань. Не забудьте, одна капля.

Ланцелот. Мальчик, останься, ты еще нужен.

Мальчик встает возле кресла Ланцелота. Шарлемань берет бутыль (красный свет вспыхивает ярче) и капает в каждый бокал. Мальчик доливает вином. Все разбирают бокалы. Слышны негромкие голоса и позвякиванье.

Быстро же вы приспособились к новым реалиям.

Фридрихсен. А что?

Ланцелот. Да так, ничего. Любуюсь.

Бывший бургомистр. Бросьте, Ланцелот! Добро пожаловать в наш клуб. Конечно, нам всем будет непросто. Я человек сложный, противоречивый. У Генриха с Фридрихсеном тоже свои тараканы, то-се, пятое-десятое. Ну так и вы, простите, не ангел. Ничего, притремся. Человек такая скотина — ко всему привыкает.

Во время речи Бывшего бургомистра Ланцелот трогает Мальчика за плечо и что-то тихо говорит ему. За словами Бывшего бургомистра его не слышно. Мальчик встает, кивает, нервным движением оправляет курточку и убегает за кулисы.

Генрих. Сработаемся. В конце концов (обращается к Ланцелоту) мы оба убийцы.

Бывший бургомистр. Говорят, это очень сближает.

Фридрихсен. Мы будем пить?

Бывший бургомистр. Да-да. В самом деле, чего мы ждем? (Встает, держа бокал за ножку. Говорит быстро, размахивая левой рукой, в правой держит бокал). Итак, самое время для небольшого тоста. По такому случаю позволю себе небольшой приступ логореи, более известной как словоизвержение. Очень интересный симптом, характерный для сенсорной афазии, шизофрении и маниакальных состояний. Я мог бы прочитать на эту тему небольшую, но насыщенную лекцию, но, коллеги, сейчас это не главное. Итак! Сейчас мы делаем первый шаг по долгой и трудной дороге, в конце которой нас ждет полное сплочение на совершенно новом уровне. Когда-то я и мечтать не смел, что у меня будет чешуя, которую не берет алмаз, я буду выдыхать пламя и смогу летать. Счастье полета! Черт! Непрошеная слеза. (Делает вад, что вытирает кончиком безымянного пальца левый глаз.) Ну а теперь, когда это счастье так близко, мы все ждем, что господин Ланцелот, как и прежде, подаст нам решительный пример и, так сказать, возглавит процесс!

Смотрит на Ланцелота. Остальные тоже поворачивают головы.

Ланцелот. Чего вы ждете, коллеги? Пейте же!

Бывший бургомистр (садится). Прошу прощения, у меня внезапный приступ мании преследования, сопровождаемой повышенной подозрительностью. Это ведь, кажется, яд? От яда, между прочим, умирают. Мне хотелось бы убедиться, что доза не смертельна.

Ланцелот (презрительно). А, вы в этом смысле.

Бывший бургомистр. Да, я не профессиональный герой. Но я и не претендую. Вот Генрих — тот может.

Генрих. Я никуда не тороплюсь, папа.

Фридрихсен. Да хватит вам. Я вот совершенно не боюсь. Но меня интересует ряд моментов, которые лучше обудить на берегу, если вы понимаете, о чем я.

Бывший бургомистр. Очень интересно, о чем вы.

Фридрихсен. Шарлемань, к вам вопрос. Нам — то есть будущему дракону — понадобятся ваши возможности. Надо как-то решать проблемы и все такое. С тем же Вексельбондом, например. Вы останетесь архивариусом? Ну, в том же смысле, что и раньше?

Шарлемань. Если вы не будете делать глупостей и прислушиваться к разумным советам, то, возможно, я смогу быть чем-то полезен.

Ланцелот. А что, драконы часто делают глупости?

Шарлемань. Иногда они забываются. Тот дракон тоже возомнил о себе.

Ланцелот. Вы об Эльзе? Он и в самом деле собирался ее продать арабам?

Шарлемань. Вы не понимаете, Ланцелот. Он хотел на ней жениться на самом деле. Думал, что таким образом он… как бы это сказать…

Ланцелот. Станет частью вашей семьи. Ослабит поводок, который вы слишком туго затянули на его шее.

Шарлемань. У него было три шеи.

Бывший бургомистр. Но я тоже об этом подумывал. С тем же результатом.

Фридрихсен. Вы, по крайней мере, в живых остались… (Спохватывается.) Кстати, мы же совсем забыли! Эльза! Как у нас будет с Эльзой?

Генрих. В каком смысле?

Фридрихсен. В таком! Она жена Ланцелота. И если мы все вместе станем драконом, то… вы понимаете? Извините, Шарлемань.

Бывший бургомистр (ухмыляется). Ну да, деликатный момент… Хотя, если что, я не против, девушка в моем вкусе, вы же знаете.

Генрих. Не вижу проблемы. Какая разница?

Фридрихсен. Как-то неловко…

Ланцелот (спокойным, очень неприятным голосом). Сейчас я начну вас убивать, дорогие коллеги.

Молчание.

(Тем же голосом.) Я люблю Эльзу, но приму любой выбор, который она сделает. Останется ли она со мной… или с нами… или уйдет.

Бывший бургомистр. Действительно герой.

Фридрихсен. Да уж. Не знаю, что и сказать.

Шарлемань. Честно говоря, не ожидал от вас, Ланцелот.

Ланцелот (зло). Чего именно? Готовности жертвовать собой? У меня этого добра навалом. Я же профессиональный герой, вы не забыли?

Шарлемань. Нет, не забыл. Но вы меня… удивили.

Ланцелот. Еще нет. А вот сейчас, наверное, удивлю.

Встает из-за стола, и видно, что в правой руке у него меч. Левой он быстро хватает бутыль с кровью дракона, та вспыхивает красным светом. Все замирают. Две секунды тишины.

Шарлемань. Ланцелот. Не делайте глупостей. Вы не сможете стать драконом в одиночку. Даже вы не сможете.

Ланцелот. Яине собирался. Я позвал других.

Бывший бургомистр. Кого-кого?

Ланцелот. Горожан. Почему бы им тоже не принять участие в этом высококультурном мероприятии? Всем вместе?

Генрих. Что?

Бывший бургомистр. Это безумие.

Фридрихсен. Мы так не договоривались!

Ланцелот. Мы вообще не договаривались. Нас поставили перед фактом, и вы радостно согласились. А теперь я ставлю вас перед фактом. Кровь у меня, и я распоряжусь ею так, как сочту нужным. И попробуйте мне помешать (поднимает меч).

Шарлемань (спокойно). Ланцелот. Сейчас я не могу вам помешать. Но поверьте — вы пожалеете.

Ланцелот. Что еще вы можете у меня отнять, Шарлемань?

Шарлемань. Не я. Вы сами. Вы отдадите свободу быдлу и разделите с ним его судьбу.

Ланцелот. Быдлом горжане были при драконе.

Шарлемань. Быдло останется быдлом. И даже если у вас получится, это будет быдло, которое научится сбиваться в кодлу. И будет счастливо скотским единством. Но они и раньше это умели. Когда вас травили и унижали, Ланцелот, они тоже были едины в своем порыве, помните?

Ланцелот. Так, значит, хуже не будет.

За сценой — стук.

(Громко.) Входите!

Появляется хорошенькая Девушка.

Девушка. Здравствуйте. Мальчик сказал, что вы созываете народ. Я пришла.

Появляются двое Горожан.

Первый горожанин. Мы тоже пришли, господин Ланцелот.

Ланцелот. Вы мне верите?

Девушка. Не знаю. Но я подруга Эльзы, она обещала мне свои перчатки, после того, как ее уведет дракон. А вы его убили. Теперь у меня нет перчаток, но Эльза жива. Я до сих пор благодарна, поэтому я здесь, господин Ланцелот.

Первый горожанин. Тут какое дело. Я плакал на параде, устроенном бургомистром, хотя знал, что дракона убил не он, а вы. Дома знал, а на параде плакал. Мне до сих пор совестно… вот я и пришел, господин Ланцелот.

Второй горожанин. А меня он позвал (кивает на первого горожанина.) Ну я и подумал — схожу за компанию.

Ланцелот. Понятно. Что ж, будем работать с тем, что есть.

Из-за кулис появляется Мал ьчик с подносом. На нем — несколко бокалов с вином.

Мальчик. Извините, это последнее.

Ланцелот. Для начала хватит.

Передает бутыль Мальчику, тот роняет капли в бокалы.

Девушка. А что мы должны делать?

Ланцелот. Выпить со мной, прямо сейчас. Одну противную микстуру. Я, вообще-то, собираюсь напоить ею весь город. Но надо с кого-то начинать.

Девушка. Противную? Не хочу-у. (Надувает губки.)

Ланцелот. Что делать — надо.

Девушка. А зачем?

Ланцелот. Это кровь дракона. Если ее выпить, станете драконом.

Первый горожанин. Что? Если мы это выпьем, то станем драконами?

Ланцелот. Нет. Все вместе — одним драконом. С очень многими головами.

Первый горожанин. Огромной тушей с когтями и лапами?

Девушка. Но это… но это так неизящно!

Ланцелот. С когтями — это только если нападет другой дракон. А так ничего не изменится. Внешне вы будете выглядеть как раньше. Но внутри вы будете драконом.

Второй горожанин. Но зачем?

Ланцелот. Чтобы стать собой. Стать нацией. (Выходит на середину сцены, держа свой бокал и бутыль, светящуюся красным светом. Громко.) Люди не могут управлять людьми! Ими должны править драконы! И кем же должны стать люди, чтобы править собой сами? Это же так просто!

Фридрихсен. Чушь какая-то.

Ланцелот. Кстати, куда делись все остальные драконы, в других городах и странах? Их же нельзя убить, Шарлемань? Так где они? Во что они превратились?

Бывший бургомистр (безнадежно). Ланцелот, вы свихнулись. Говорю как профессиональный сумасшедший.

Первый горожанин. А этот что тут делает?

Ланцелот. То же, что и вы. Становится драконом. Если посмеет выпить свою каплю, конечно. Но, кажется, ему расхотелось.

Первый горожанин. Я не хочу быть одним драконом с этим типом. Я помню тот парад.

Девушка. И я не хочу. Раньше было все понятно. Вот мы, вот дракон. Он плохой, но он нас защищает от чего-то совсем ужасного. Зато мы можем сидеть дома и жалеть себя и жаловаться друг другу. Потом дракона не стало, но можно жаловаться, что дракона нет и поэтому нет порядка. А если мы сами станем драконом, на кого же нам тогда жаловаться? На себя?

Второй горожанин. Действительно. Если что, даже винить некого.

Входит — точнее, врывается Анна-Мария. На этот раз на ней ярко-желтое платье в синий горошек, на ногах — красные туфли с огромными каблуками. В руке у нее огромный блестящий пистолет с раструбом. Видно, что он для нее тяжел.

Анна-Мария (громко). Извините, я без стука, вот только прикончу тирана… (Пытается поднять пистолет двумя руками, роняет его, тот падает ей на ногу.)

Девушка. Ой!

Анна-Мария не удерживается на каблуках и падает на попу.

Ланцелот. Здравствуйте, Анна-Мария. (К остальным.) Это Анна-Мария, моя… (на мгновение задумывается) поклонница. Мальчик, подай руку даме. У меня руки заняты.

Мальчик помогает Анне-Марии подняться.

Анна-Мария. Черт, опять не вышло. (Поправляет челку.) Ну чего, рубите голову. Или, черт с вами, сажайте в свою дурацкую тюрьму.

Ланцелот. Вы кстати зашли, Анна-Мария. Мальчик, дай ей бокал.

Анна-Мария. Это вино? Надеюсь, отравленное?

Ланцелот. Да.

Анна-Мария. Отлично! (Пьет залпом. Роняет бокал, пошатывается, опирается о стенку.) Как странно… (Выпрямляется.) Чувствую себя какой-то дурой… которая всю жизнь делала глупости.

Ланцелот. Вы не дура, Анна-Мария. Вы просто не понимали, чего хотели.

Анна-Мария. Наверное, да… А теперь?

Ланцелот. А теперь у вас это есть.

Второй горожанин (решается). Ладно! Дайте мне, я выпью. (Пьет, пошатывается, но удерживается на ногах.)

Первый горожанин. Ну как?

Второй горожанин. Странно… как будто в себя пришел.

Первый горожанин берет бокал, Девушка, поколебавшись, тоже.

Первый горожанин. За знакомство, что ли?

Чокаются, пьют. Девушка теряет равновесие, но Первый горожанин придерживает ее за талию.

Девушка. Ox.

Анна-Мария. Вроде ты снова дома, ага?

Девушка. Ну да… Только… только дом в пыли и паутине.

Анна-Мария. Зато у нас он есть. Это мы сами.

Первый горожанин. А я ничего не почувствовал. Может, это не на всех действует?

Ланцелот. Вспомните, как вы плакали на параде.

Первый горожанин. Да, смешно… (Оторопело.) Мне больше не совестно. Потому что я больше не пойду на такой парад, точно не пойду.

Мальчик. А мне можно выпить?

Ланцелот. Конечно.

Мальчик пьет.

Мальчик (удивленно). И чего?

Ланцелот. А что?

Мальчик. Даже не горько. А все жаловались.

Ланцелот. Значит, с тобой все в порядке.

Мальчик. Это как?

Ланцелот. Потом поймешь.

Передает сосуд с кровью Мальчику, обращается ко всем выпившим.

Несите в город и дайте выпить всем. Каждому по капле.

Второй горожанин. Сделаем.

Анна-Мария. Не беспокойтесь, всем достанется.

Девушка. Я только домой сбегаю, у меня туфли неудобные.

Первый горожанин. Да не нужно, сами управимся.

Девушка. Зайдите за мной? Я живу на улице Драконьих Лапок, дом с зеленой крышей.

Ланцелот. Не теряйте времени.

Мальчик, Горожане, Анна-Мария и Девушка скрываются за кулисами. Ланцелот заметно расслабляется, рука перестает сжимать рукоятку меча. Он почти благодушен.

Бывший бургомистр. А ведь вы, Ланцелот, так и не выпили.

Ланцелот. Авы?

Бывший бургомистр. А зачем?

Ланцелот. Пожалуй, вам и в самом деле незачем. А вот Фридрихсен небезнадежен.

Шарлемань (очень холодно). Я. снимаю с себя всякую ответственность за происходящее.

Фридрихсен. Вот даже так? Вы на пару с Вексельбондом дограбите последнее и смоетесь из города?

Бывший бургомистр. На его месте я именно так бы и сделал.

Шарлемань (столь же холодно). Благодарите господина Ланцелота.

Генрих (привставая). Я могу решить вопрос с этим типом. Ланцелот. Не советую. Эти существа небезобидны. Шарлемань. Что вы имели в виду, господин Ланцелот?

Ланцелот. То, что я сказал, господин архивариус.

Из-за кулис выходит Эльза. Она одета, как во втором действии — фартук, белая косынка.

Эльза. Ты вернулся, Ланцелот.

Ланцелот. Это ты вернулась, Эльза. Кстати, где ты была? В волшебной стране?

Эльза. Ты все уладил?

Ланцелот. В каком-то смысле.

Шарлемань. Познакомься, дочка. Это новый дракон. Точнее, одна из его многочисленных голов.

Эльза. Это правда, Ланцелот?

Ланцелот. Пока нет. Мне сначала нужно выпить вот это (показывает на бокал).

Эльза. Ланцелот. Я прощала тебе очень многое. Даже то, чего нельзя. Но я люблю человека. Я не буду любить дракона.

Ланцелот. Эльза, за эти дни я кое-что узнал. В нашем городе не только интересные архивы, но и хорошая библиотека. У меня как раз образовалось время, и я восполнил кое-какие пробелы в образовании.

Шарлемань. Не все книги одинаково полезны.

Ланцелот. О, я не сомневаюсь в вашей компетенции, (повышая голос) достопочтенный мастер Линдгорст, дрезденский архивариус, знаток магических наук, саламандр по рождению!

Тишина.

Шарлемань (спокойно). Вы ознакомились с сочинением господина Гофмана? Всегда считал его вредным типом, но моей дочери нравились его сказки.

Бывший бургомистр. Вот оно что… Саламандр… Предупреждать надо. (Другим тоном.) Смиренно прошу извинить меня, Ваше благородие… э-э, преподобие…

Шарлемань (презрительно). Сиятельство.

Бывший бургомистр. Ваше сиятельство! Простите нас за все, гм, неровности и шероховатости. Мы не знали.

Шарлемань (столь же презрительно). Не трудитесь. Вы и не должны были этого знать. Но вы часто забывали то, что знать обязаны.

Бывший бургомистр. Что же, Ваше сиятельство?

Шарлемань (тем же тоном). Свое место.

Ланцелот. Интересно, курфюрстам вы тоже это говорили? А чехам? Ведь потом вы отправились в Прагу, почтенный рабби Шемейя Гиллель. Сочинение господина Густава Майрин-ка я тоже изучил, жаль, что так поздно. Вы и там были архивариусом городской ратуши.

Шарлемань. Писаки много болтают.

Ланцелот. А оттуда вас отправили в страну Гад, как принято называть наши места на языке магов… И всегда у вас была дочь. В дрезденский период ее звали Серпентина, в пражский — Мириам. Серпентина вышла замуж за студента Ансельма, Мириам — за пражского ювелира Перната. Так?

Шарлемань (печально). Моя дочь все время влюбляется в человечков. Но это ничего, человеческий век не так уж долог.

Ланцелот. Вы неплохо отработали по Германии. Задержали становление нации лет на сто. Разводя и подкармливая этих милых маленьких дракончиков — князей, владетелей, принцев и как их там еще.

Шарлемань. Это было время расцвета искусств и ремесел, а немцы были куда симпатичнее, чем те, что вышли из рук мерзавца Бисмарка. А потом они стали драконом и развязали две мировые войны.

Ланцелот. А чехи? По ним вы тоже работали?

Шарлемань. Неприятный народ. Слишком много думают о себе. Прага была чудесным городом, пока не стала чешской.

Ланцелот. Кстати, уж если об этом. Студент Ансельм имел шансы вырасти в национального лидера? Как и чех Анастасиус Пернат, которого вы тоже вовремя женили на своей дочке?

Эльза. Ланцелот. Не надо. Я их любила. И тебя я люблю, правда.

Ланцелот. Я тоже. Но это уже ничего не значит. Я остаюсь здесь.

Эльза. Эти человечки — хорошие, я их тоже люблю по-своему. У меня есть подружки, они очень хорошие. Я дарила им свои вещи, делала для них миндальные пирожные и слушала их истории. Но я никогда не вышла бы замуж за местного мужчину.

Ланцелот. Почему?

Эльза. Ты — больше, чем человечек. Ты другой. Ты дух в человеческом теле. И я люблю в тебе это.

Ланцелот (медленно). Я тебя тоже люблю, Эльза. Но я все-таки человек.

Берет бокал, пьет. Его шатает, он делает шаг и падает в кресло. Машинально берет со стола хлебную звезду, оставленную Генрихом, и кладет в рот. С трудом жует черствый хлеб. Эльза в это время молча смотрит на него.

Эльза. Ты все-таки это сделал. (Дрожащим голосом.) Прощай.

Ланцелот. Прощаю.

Эльза (кричит). И это все, что ты мне можешь сказать?!

Быстро поворачивается и убегает за кулисы. Слышны звуки сдерживаемых рыданий.

Ланцелот. И ты меня прости, Эльза.

Бывший бургомистр. Зря вы так с женщиной.

Шарлемань (презрительно). Ланцелот, вы утратили даже ту жалкую крупицу свободы, которая у вас была. Пожалуй, вы меня больше не интересуете.

Ланцелот (хрипло). Я это переживу.

Шарлемань. Переживете? Я могу одним движением пальца испепелить. Вас. Всех. Сейчас.

Поднимает руку, щелкает пальцами. Сыплются искры.

Ланцелот. И чего же вы ждали?

Шарлемань. Пока в ваших руках была кровь дракона, вы были неуязвимы. Кровь дракона слишком насыщена магией.

Ланцелот. Да, с этим вы ошиблись.

Шарлемань. Мы не ошибаемся. Ошибаются человечки. И отвечают за ошибки.

Ланцелот (со злой иронией). Ну так исправьте ошибку. Убейте меня. Эльза ушла, а эти (смотрит на сидящих) по мне не заплачут.

Генрих. Кстати, хорошая идея.

Бывший бургомистр (зло, быстро). Генрих, помолчи. (Раболепно.) Шарлемань, прошу вас! Уделите мне всего минуту!

Шарлемань поворачивает голову — ровно настолько, чтобы видеть собеседника — и делает знак рукой, разрешая говорить.

(Быстро, с умоляющими интонациями в голосе.) Ваше сиятельство! Осмелюсь доложить… заявить… послушайте! Вы очень торопитесь. Ничего особенно страшного не случилось. Ну подумаешь, выпьют горожане по этой капле, ну станут чем-то вроде дракона. Но драконом они будут молодым, неопытным, голов много, ума мало! Им будет несложно управлять. Я мог бы посодействовать, у меня огромный управленческий опыт, вы же знаете, ваше сиятельство! Дайте мне шанс! Впредь буду знать свое место и повиноваться всем указаниям вашего сиятельства…

Фридрихсен (набираясь смелости, перебивает). Э-э-э! Ваше сиятельство, может, я пригожусь? Я ответственный, лишнего себе никогда не позволял.

Генрих. Заткнись, гнида. Шарлемань, из этого города еще можно кое-что выжать. (Уверенно.) Я смогу.

Шарлемань (медленно). Никто из вас мне больше не нужен. Вы все свободны.

Поднимает руку, щелкает пальцами. Свет гаснет, на сцене вспыхивает пламя, раздаются крики боли и ужаса. Что-то с грохотом падает. Свет снова загорается. Там, где сидели Бывший бургомистр, Генрих и Фридрихсен, — кучки дымящегося пепла.

Отдельно валяется пест Генриха.

Ланцелот (несколько оторопело). Почему вы их убили? Шарлемань. Они не оправдали моих ожиданий.

Ланцелот. Они же были готовы вам служить!

Шарлемань. А зачем мне слуги, которые не оправдывают моих ожиданий?

Ланцелот. Вот как… Теперь моя очередь? (Бросает меч.) Шарлемань. Нет, Ланцелот, такой милости я вам не окажу. Слишком хорошо для вас — умереть героем от руки сильнейшего противника. Нет. Вы доживете до старости и умрете в своей постели. Никому не нужным, забытым, жалким. Вас забудут. Вы скоро утратите популярность, потом и власть. Править будут другие люди, помоложе и половчее. Вас иногда будут приглашать на государственные праздники. В лучшем случае.

Ланцелот. Понимаю, ваша агентура приложит к этому все силы.

Шарлемань. Не обольщайтесь. Молодые нации глупы и неблагодарны. Ата, которую вы создаете сейчас — особенно. Она родилась слишком поздно, человеческий материал испорчен. Никаких особых мер почти не потребуется.

Ланцелот. Так все-таки — никаких или почти?

Шарлемань. Утешайтесь этими размышлениями на досуге.

Поворачивается, идет к кулисам.

Ланцелот. Скажите мне только одно.

Шарлемань неохотно останавливается.

Зачем были эти четыреста лет под драконом? Просто ради того, чтобы грабить? Вам нужны деньги, сокровища?

Шарлемань (через плечо). И это тоже.

Ланцелот. Тоже? Есть ведь еще что-то. Почему вы не даете людям жить так, как нам нужно?

Шарлемань (поворачивается). Вам этого не понять.

Ланцелот. Тем более скажите, вам же от этого никакого убытка.

Шарлемань. Если все происходит, как нужно человечкам — тогда таким, как я, нет места в мире. Поэтому вы живете так, как нужно нам. Так было, так есть и так будет. Всегда.

Ланцелот. То есть вы тормозите нашу историю и уродуете нашу жизнь, чтобы уютно устроиться в этом зазоре?

Шарлемань. Тормозим и уродуем? Мы говорим — улучшаем. Как улучшается рыба, становясь балыком. Но рыбе трудно объяснить, что такое «балык».

Уходит.

Ланцелот. Вот и поговорили. (Садится в кресло.) В чем-то он прав. Проблемы у нас только начинаются.

На столе звонит телефон.

(Подходит к столу, берет трубку.) Ланцелот на проводе. Извините, у меня совещание… Что? Вексельбонд скупает продовольствие? Известите ратушу… ах да, вы и есть ратуша. Как? Я перезвоню через пять минут. (Кладет трубку, кричит.) Мальчик! Ма-а-а-альчик!

Тишина.

Черт! Началось.

В этот же момент из-за кулис начинает слышаться неразборчивый шум, сначала очень тихий, на грани слышимости. Телефон звонит снова.

(Хватает трубку.) Ланцелот на проводе. Извините, у меня официальный прием, так что давайте быстро… Как? Мукомолы взбунтовались? Кто ими руководит? Начальник городской стражи?! А где стража? Как это в казармах? Немедленно соедините меня с кем-нибудь… С кем-нибудь, говорю! Как нет связи? Перезвоню через пять минут. (Бросает трубку.) Стража! Стра-а-а-ажа!

Тишина.

(Зло.) Вот так сразу. Не дали даже опомниться.

Шум становится чуть громче, можно уже догадаться, что это шум толпы. Телефон снова звонит. Ланцелот смотрит на него со страхом, но все-таки берет трубку.

Ланцелот на проводе… Что за слухи? Я приказал травить народ какой-то отравой?! Кто распускает эти слухи? Напечатал «Вечерний Дракон»? Когда успел? Арестовать тираж… Ах да, городская стража в казармах, и связи нет. Перезвоню через пять минут, что-нибудь придумаю. Или не придумаю. Ждите.

Бросает трубку мимо аппарата. Трубка повисает на шнуре и колотится о стол: «тук, тук, тук». Ланцелот бросается в кресло, обхватывает голову руками.

(В пространство.) О господи! Ну пусть нам всем хоть немножко повезет вот прямо сейчас. Один раз за четыреста лет!

Шум за сценой все усиливается, не замечать его уже невозможно. Вбегает Мальчик.

Мальчик. Господин Ланцелот! К вам пришли!

Ланцелот (поднимает голову). Зови!

Мальчик. Не могу, их очень много. Целая толпа. И они настру… настра… (Упавшим голосом.) Лучше б вам уйти отсюда.

Ланцелот (легко вскакивая на ноги). Настроены решительно? (Мальчик кивает и мычит что-то утвердительное.) Пойду поговорю с ними.

Мальчик. Но они требуют…

Ланцелот (перебивая, резко). Неважно, чего они требуют! Важно, что они услышат! (Выходит на середину сцены, улыбается. Улыбка больше похожа на хищный оскал.)

Мальчик. Господин Ланцелот! Их очень много!

Ланцелот. Тем лучше. Если все получится, там же отберу и назначу новых людей. Пошлю гонца в казармы. Патрули у продовольственных складов… Остальных поведу к ратуше.

Шум уже очень громкий, слышны отдельные выкрики.

Мальчик. Господин Ланцелот! А если они слушать не будут?

Ланцелот. Там есть те, кто выпил кровь. Мы с ними одной крови. Они меня услышат. Остальные подтянутся.

Мальчик. Господин Ланцелот! Я с вами.

Ланцелот. Нет. Останешься здесь. Будешь принимать звонки. Вдруг что-то важное. Не подведи меня.

Хлопает Мальчика по плечу и быстро уходит.

Мальчик (отчаянно). Господин Ланцелот!

Звонит телефон. Мальчик медлит, потом осторожно берет трубку.

Э-э-э… (В отчаянии оглядывается, никого не видит. Громко, в трубку.) Помощник господина Ланцелота слушает. Говорите быстрее. Ратуша? Кого? Господин Ланцелот занят. При… пра… произносит речь! Перед народом! Потом идет к вам! В ратушу! Открывайте ворота! Или их снесут! Кто снесет? Народ!

Голоса все громче и громче, последние слова Мальчика тонут в шуме и криках толпы за сценой. Занавес начинает опускаться.

(Кричит.) Слышите — народ! Слышите — народ! Слышите — народ!

Занавес.

Заходящее солнце последний раз вспыхнуло меж отрогами Черных Гор, когда Певец выехал из лощины и увидел селение. Беленые халупы, на стенах которых пятнами угасали грубые румяна заката, рощица, заросший лебедой овраг. Скудная местность, живущая тем, что дает природа. В таких краях не странствуют сильные мужи, а жены покидают эти земли, не дорожа их зыбкой, бессильной маной.

В воздухе висела вечерняя сырость, ее мокрые пряди липли к лицу, путались в волосах.

Певец сжал ногами бока единорога. Дух Земли фыркнул, мотнул тяжелой головой, увенчанной адамантовым рогом, и прибавил шагу. Земля содрогнулась под каменными копытами.

Певец потянулся в седле, зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Остановимся здесь, — решил он. — Давно я не ел настоящего мяса и не спал под крышей.

— Й-а-у хочу-у-у у-у-уголька-а-ау, — провыл рыжий волк, дух огня, чья спина мелькала у правого стремени.

— Березы не обещаю, — усмехнулся Певец. — Будь доволен, если у них найдется хоть какое-то дерево, а не кизяк. Тут плохо с лесом.

— Зато вода здесь м-мя-ягкая, как перина в богатом-м дом-ме, — промурлыкал черный леопард, дух воды. Он мягко стелился слева, расплескивая лапами пыль. За ним струилась полоса белого тумана.

— И пиво, надеюсь, недурное, — предположил Певец, поглядывая вверх.

Сверху, из глубины темнеющего неба, на плечо Певца упал голубой сокол.

— Я облетел небо и слушал речи здешних, — сказал дух воздуха. — Это просто мужики и бабы, лишенные маны. О мужах здесь знают, но никто не видел их. Правда, в горах есть пещера. Говорят, там обитает ведьма.

— Ведьма? — Певец улыбнулся. — Это интересно. Пожалуй, наведаюсь к ней… если она молода и хороша собой. Но сейчас меня устроит и поселянка.

Из кустов на дорогу выбежала крестьянская баба в заплатанном тряпье. Увидев золотоволосого всадника на единороге, окруженного духами стихий, она в ужасе бухнулась в пыль лицом вниз.

— Высокий господин, — пролепетала она, — не губите, мы простые люди, мы все сделаем, что прикажете.

Певец поморщился.

— Передай своим: я муж, обладающий силой. Мне нужен хороший дом, сытный ужин, постель без клопов. И грудастую девку, — приказал он. — Все сразу и быстро: у меня много дел.

Где-то заревел испуганный ребенок. Баба дернулась, не смея встать.

— Беги, — позволил Певец.

Крестьянка, лепеча какие-то слова — то ли благодарности, то ли причитания, — вскочила на ноги и, придерживая руками подол, побежала к халупам, переваливаясь на бегу.

Золотоволосый всадник осадил единорога, тот пошел медленным шагом.

Когда сумерки сгустились, Певец уже сидел под низким, закопченным потолком и не спеша разделывал жареного поросенка, снятого прямо со стола деревенского старосты. В очаге трещали остатки дубовой лавки, над ними прыгали языки огня с волчьими головами: дух огня насыщался. Кувшин с просяным пивом издавал ухающие и постанывающие звуки: в нем отдыхал водяной дух. Из мыльни слышался плеск, шорох и хихиканье: красивая дочка мельника готовилась расстаться с опостылевшей девственностью, а пока играла с ветерками, раздувающими банный жар — это резвился дух воздуха. За стеной, в стойле, фыркал единорог, с хрустом разделывающий адамантовыми зубами остатки известковой кладки.

Внезапно уличная дверь распахнулась, и в спину Певца полетел топор.

Певец лениво повел пальцем. Топор повис в воздухе, завертелся блестящим колесом и с хрустом врезался в стену.

— Дверь закрой. Дует, — все так же, не оборачиваясь, распорядился рыцарь.

Из дверного проема высунулось чумазое лицо. Потом появился паренек — длинный, нескладный, с кухонным ножом в руке.

— Ладно, сам закрою, — беззлобно сказал Певец. Дверь с силой ударила парня по лицу. С той стороны донесся всхлип и грохот — похоже, дуралей грохнулся с крыльца.

Приезжий прожевал розоватое распаренное мясо, хлебнул пива, улыбнулся: водяной добавил скверному пойлу вкуса и крепости. Подумал, хочется ли ему Мельникову дочку прямо сейчас, и решил, что та подождет.

— Принеси мне этого дурака, — бросил он духу огня.

Рыжий волк выскочил из камина, в два прыжка пересек комнату, дверь отскочила. Огненный зверь нырнул в темноту и тут же вынырнул, волоча за воротник тело. Дотащив до середины комнаты, волк выпустил добычу, завертелся и ухнул в камин струей сердитых искр.

Водяной дух выплыл из кувшина туманной лентой, прошел над полом, смывая кровь, на миг обвился вокруг разбитой головы паренька. Тот открыл мутные от боли глаза и успел увидеть, как туман рассеивается.

Дух воздуха покинул мыльню и завис над потолком небольшим облачком, готовым выпустить молнию.

Паренек прокашлялся — кровь попала в горло — и, кривясь от боли, кое-как поднялся.

— Хорош, — все также, не оборачиваясь, процедил Певец. — Ты и в самом деле рассчитывал этой железкой убить мужа?

— Тогда убей меня, — парень хотел произнести это гордо и спокойно, но голос сорвался.

Певец все так же, не оборачиваясь, просмотрел парня магическим зрением, прочел его мысли и не обнаружил ничего примечательного.

— Ага, — сказал он, — ты, оказывается, любишь эту девку. Ты настолько глуп, что собрался защищать ее честь. Нет, я не убью тебя. Пошел вон. Если, конечно, не хочешь посмотреть, как я буду с ней забавляться. Я не против — меня это развлечет.

Парень не двинулся с места. Певец поднял бровь.

— Тебе не нравится? В таком случае возьми ее первым, раз это тебе так важно. А я посмотрю, как вы возитесь. Тоже развлечение.

Юнец метнул в Певца ненавидящий взгляд, а затем — кухонный нож.

Певец поднял руку и поймал нож в воздухе. Все так же, не глядя, швырнул за спину, усилив бросок выплеском маны. Стальная полоса вылетела из руки, как птица, и, дрожа, вонзилась в пол у ног парня.

— Не обмочился? — рыцарь наконец повернулся к юноше лицом. — Гм, а ты не так уж плох для мужика. Давай поступим так. Я могу отдать тебе девку и взять другую. Или оставлю ее себе, а тебе… что дать тебе взамен? Если хочешь, твое поле будет урожайно всегда, даже в засуху и в заморозки. Или твой топор сможет рубить железо и никогда не затупится. Или изменю тебе зрение, и ты сможешь видеть сквозь землю и искать клады… Любое желание в пределах разумного.

Ненависть на лице парня сменилась испуганным удивлением, а потом и надеждой. С последними словами рыцаря он упал на колени.

— Господин, — прошептал он, — я хочу стать таким, как ты. Певец расхохотался — так, что в кувшине что-то забулькало. — Вся разница между нами в том, что я муж, а ты мужик, — отсмеявшись, проговорил он. — Знаешь, что такое мужик? Маленький, очень маленький муж. Если хочешь стать настоящим мужем, ты знаешь, что делать. Способ общеизвестен, не так ли?

— Знаю, господин, — парень склонил голову. — Но не могу решиться. Я не знаю, откуда берется сила мужей, как ее найти и что с ней делать. Расскажи мне об этом, и я смогу уйти.

— Вот, значит, как. Похоже, у тебя в голове есть что-то вроде мозгов, — Певец помолчал, собираясь с мыслями. — Попробую объяснить совсем просто… По земле гуляет ветер, не колыхающий деревьев. Он несет силу, которую мужи и жены называют маной. Люди могут ловить этот ветер, но по-разному. Мужчин он несет, а женщин — пронизывает. Поэтому муж должен найти свой путь и идти по нему, а жена — отыскать свое место и удерживать его. Как — этого не могу объяснить ни я, ни кто-либо еще. Это или приходит к тебе, или нет.

— А что сделал ты, чтобы стать мужем? — испуг на лице парня почти прошел, равно как и злость.

— Да просто убежал из дому, — рыцарь усмехнулся. — Из такого же, как твой. Бежал, как только понял, что крестьянин из меня никудышный, да и работник скверный. Сначала добрался до соседней деревни, потом — до города. В городе я голодал и воровал, а когда мне стало везти, я убежал прочь. Потом скитался в окрестных лесах, охотился на оленей. Лес я покинул, когда почувствовал, что привык к нему. Я боялся только одного — оставаться на месте. В конце концов я ощутил между лопаток дыхание ветра, а в руках почувствовал ману. Тогда я увидел путь и с тех пор иду по нему.

— А дальше? — парень смотрел на Певца, полуоткрыв рот.

— Как у всех мужей. Сначала у меня было мало маны и я не умел с ней управляться. Хотя кое-какие штуки у меня получались. Ходил по деревням, показывал фокусы и пел песни, меня даже прозвали Певцом. Но чем дальше я уходил, тем сильнее становился. Когда сила перестала помещаться во мне, я создал себе слуг — из земли, воды, воздуха и огня. Меня признали сильным мужем, и теперь я сам себе хозяин… Вот, пожалуй, и все. Ах да, вот еще что: как-то раз мой путь пересекся с родной деревней, и я заглянул к себе домой. Моя мать была еще жива. Она не хотела говорить со мной, но я ее заставил. И она рассказала, что я был рожден не от мужика, а от рыцаря, путь которого задел краем ту деревню. Он развлекся с ней, а потом ее отдали за деревенщину. Тогда-то я и решил отыскать отца — может быть, наши пути когда-нибудь сойдутся. Сейчас я странствую, разыскивая его следы. Путь привел меня сюда, и я не знаю почему. Все.

— Про меня тоже такое говорили, — пробормотал парень. — Что я байстрюк, а мой отец — заезжий муж.

— Забавно может получиться, — пробормотал Певец. — Может быть, все-таки возьмешь ту грудастую телку? В конце концов, ты ради нее рисковал жизнью. Из нее со временем получится хорошая жена.

— Нет, — парень мотнул головой. — Я никогда не хотел быть мужиком и пахать землю, а теперь и подавно.

— Учти, — сказал рыцарь, — из ушедших выживает меньшинство, а находит свой путь один из ста.

— Или найду, или умру, — пожал плечами парень. — Кажется, мне пора собираться в дорогу.

— В дорогу собираются крестьяне, — поправил его Певец. — Ты же вступаешь на путь, запомни это. И не заходи домой. Или ты никогда не оторвешься от земли.

— Благодарю за совет, — парень поклонился. — Мне пора в путь. Прощай, рыцарь, и спасибо тебе.

— Пожалуй, я пожелаю тебе удачи, — сказал золотоволосый, встал и, не оглядываясь, отправился в мыльню, где заскучавшая девка подремывала в корыте с горячей водой.

Певец вышел, когда небо уже утонуло во мраке. Одеваться он не стал, решив, что приготовленная постель его вполне устраивает. Клопы, правда, все-таки были, так что воздушному духу пришлось обернуться маленькой птичкой и выклевать насекомых. Огненный волк согрел постель дыханием и устроился у очага, а водяной, обернувшись черным леопардом, улегся внизу — сторожить покой хозяина.

Устроившись на ложе, рыцарь отправил волка, чтобы он привел девку. Возможно, решил он, она ему еще понадобится утром.

Девка оказалась понятливой. Сначала она прижалась к телу Певца, а когда он оттолкнул ее — спокойно повернулась спиной. Рыцарь закутался в толстую холстину, которую ему постелили в качестве одеяла, потом подумал и уделил наложнице часть тряпки — ему не хотелось утром обнимать озябшее тело. И тут же заснул — быстро и крепко.

Как обычно, ему снились звезды.

Проснулся он непонятно где. Было холодно, страшно холодно. Кровати не было, не было и слуг. Он лежал на глыбе льда, голый, распластанный, и над ним смыкались своды огромной пещеры. Два огромных сталактита спускались с вышины прямо к нему, их острия почти касались глазных яблок, третий сталактит упирался в пуп. Голую спину кололи острые столбики сталагмитов. С каждым мигом они, казалось, чуть подрастают, бодая и буравя онемевшее от холода тело.

Певец попробовал шевельнуть рукой. Ничего не вышло. Голоса тоже не было. Но главное — он не чувствовал маны: во всем теле не оставалось ни капли силы, как будто холод высушил его досуха.

Видимо, решил Певец, его каким-то образом похитили — победив его слуг — и перенесли в место силы. Старой, настоявшейся за многие годы… а то и столетия.

Откуда-то сверху донесся тихий смешок — несомненно, женский. Так смеются довольные старухи.

— Ты попался, — прошелестело под сводами. — Что ты теперь будешь делать? Ах да, ты же не можешь говорить. Какая жалость! У тебя неплохое тело. Мне будет приятно смотреть, как его проткнут мои колышки… — Сталактиты задрожали, их острия опустились еще ниже, а сталагмиты закололи спину с удвоенной силой.

Певец тем временем собрался с духом. Маны не было, но оставалась воля и умение управлять собой. Он сконцентрировался на горле. То, что мешало говорить, было чем-то вроде льда, разлившегося по мускулам шеи. Рыцарь осторожно пошевелил языком: вроде бы получилось.

— Или, может быть, дать тебе пожить еще немножко? Ты, кажется, еще толком не проснулся и не успел ощутить всю прелесть положения, — старуха гадко хихикнула.

Каменные челюсти чуть-чуть разжались — сталактиты отодвинулись от глаз, сталагмиты как будто стали покороче.

— А ты не очень-то любезный кавалер, — продолжала она, — с этой грудастой девкой ты обошелся как с последней шлюхой.

Певец попытался пошевелить пальцем. Ничего не почувствовал. Тогда он согнул руку. Ощущений не было никаких, но он увидел краем глаза, как шевельнулась тень на стене, и понял, что неподвижность — иллюзия.

— Э, нет, так мы не договаривались, — раздалось сверху. — Лежи спокойно…

Каменные челюсти снова начали смыкаться. Сталактиты нависли над глазами — казалось, острия вот-вот коснутся зрачков.

Рыцарь дернулся в сторону, схватив рукой самый острый сталактит и с усилием — в отмороженных мышцах вспыхнула боль — сломал его.

Тут же он почувствовал, как возвращается мана. Ее было немного — как раз хватило, чтобы усилием мысли расколоть ледяное ложе и упасть в черную воду под ним.

— Куда-а-а… — завыла старуха, но Певец оттолкнулся ногами от ледяной кромки и нырнул в глубину.

Чем ниже он опускался, тем больше росла сила. Когда светлое пятно наверху скрылось из виду, в глазах потемнело от нехватки воздуха, а мышцы свело от холода, он смог наполнить легкие маной и согреть себя изнутри. Потом он утяжелил тело, и оно стало опускаться само. Он падал… падал… падал…

Певец очнулся на ложе. Оставаясь абсолютно неподвижным, приоткрыл глаза. Сторожевые духи спали, не чуя дурного. Мельникова дочка лежала рядом, ее большая грудь мерно поднималась и опускалась, колыхая холстину.

Рыцарь, не шевелясь, прогнал силу по телу, разогреваясь, потом резко повернулся и вцепился девке в горло. Та захрипела и попыталась сопротивляться, но он сдавил так, что у нее полезли глаза из орбит.

— Поклянись маной, что никогда не причинишь мне вреда, — сказал он совершенно спокойно, — или я тебя убью, прямо здесь.

Девушка отчаянно затрясла руками. Вспыхнуло и опало зеленое пламя магической клятвы. Встрепенулись потревоженные духи: из-под кровати ударила струя пара, огонь в очаге защелкал зубами, выбивая из поленьев снопы искр, а с потолка ударила, как тяжелая лапа, воздушная волна. Рыцарь невольно разжал пальцы, и девушка, вывернувшись, выпрыгнула из постели.

— И это все, на что ты способна, ведьма? — спросил золотоволосый.

— Я далеко от дома, — спокойно сказала девка, поправляя волосы. — Но даже здесь я смогла заморочить тебя и твоих слуг. И почти победила. Если бы ты не расколол ту льдину.

— Кстати, что это было? Просто сильный морок? Или ты перенесла меня к себе? Я думал, это невозможно.

— Нет, не так, — девка провела перед собой открытой ладонью, и в воздухе возник зеркальный овал. Девка наклонилась над ним и принялась внимательно изучать шею, ища пятна от пальцев.

— Что же? — не отставал рыцарь.

— Я перенесла кусочек своей пещеры сюда. Сложное заклинание, берет много сил, но результат того стоит. Ты оказался в моем пространстве, оно полностью подавило твою ману. К сожалению, я далеко от дома и смогла перенести сюда только очень маленький кусочек пещеры — ровно столько, чтобы раскрыть его над тобой. Когда ты сломал сталактит, то в облегающем пространстве появилась дыра. Через нее ты смог дотянуться до своей силы, а потом расширить дыру и выбраться.

— Ах, ты та самая пещерная ведьма, — понял Певец. — Что ж, ты хороша, если способна ворожить вдали от своего места. И мою охрану ты обвела вокруг пальца.

— Обычный женский прием. Хорошие слуги не интересуются тем, что происходит в постели господина, не так ли?

— Кстати, может быть, ты вернешь настоящую внешность? — проворчал рыцарь. — Хочу посмотреть, с кем же я кувыркался в мыльне. Надеюсь, меня не стош… не испугаюсь.

— Не много ли чести? — колдунья всмотрелась в зеркало особенно внимательно. — Впрочем, любуйся.

Вспыхнуло серебро, и вместо туповатой деревенской красотки перед Певцом встала высокая женщина с белой кожей и длинными каштановыми волосами. Чуть раскосые глаза, осененные длинными ресницами, смотрели внимательно и недобро, рот был собран в волевую складку. Взгляд Певца скользнул по тяжелым грудям, напряженному животу и гладко выбритому лобку.

— Н-да, — пробормотал Певец. — Недурно. Пожалуй, я и в самом деле был грубоват.

— Нравится? — в голосе ведьмы рыцарю послышалось едва заметное облегчение.

— Объясни сначала, зачем тебе понадобилось… — рыцарь не нашел подходящего слова и просто щелкнул пальцами. — Ведь ты не хотела меня убивать? Я не делал тебе зла, мстить мне не за что, а любовью со мной ты уже занималась. Значит, у тебя есть дело ко мне. Так, может, стоило бы начать со светского визита?

— Я собиралась, — спокойно сказала женщина, — но сначала захотела посмотреть на тебя поближе. Тут подвернулась эта девка, а твой слуга отвлекся. Не могла же я упустить такой случай? И я не хотела причинить тебе вред — просто немножко попугала бы, а потом взяла бы клятву маной, что ты исполнишь то, о чем я попрошу. Теперь придется торговаться, а я этого не люблю. Мы, жены, — собственницы, мы не любим делиться даже малостью… Кстати, я стою и хочу сесть. И, между прочим, Мельниковой дочке ты не предложил ни кусочка свинины.

— Да, бедная девочка. Кстати, что ты с ней сделала?

— Убила, присвоила внешность, девственность и частичку силы. Тело испепелила. Что еще я могла с ней сделать?

— В самом деле. А я отпустил паренька, который пытался убить меня, защищая ее честь.

— Никогда не пойму мужчин, — вздохнула колдунья. — Ты ведь сам направил его на путь. Не боишься, что он когда-нибудь встанет на твоем пути?

— Все возможно, — пожал плечами рыцарь. — А вот мне непонятно, почему вы, жены, так ненавидите друг друга. Вы давно захватили бы мир, если бы действовали сообща.

— Вам, мужам, не понять, — женщина поправила волосы. — Мест силы мало, и чем дольше ты ищешь свое, тем меньше у тебя остается маны. Поэтому на каждое известное место много претенденток. Моя пещера — лакомый кусочек, там очень много силы. Чем старше я становлюсь, тем реже покидаю свой дом. Всегда может появиться какая-нибудь соплюшка с сильной маной, которой повезет. Соплюшкам иногда везет.

— Личный опыт? — поинтересовался Певец. — Ты ведь не первая хозяйка пещеры?

Женщина промолчала, только складка у губ стала резче.

— Ладно, — Певец понял, что больше ничего не добьется. — Насчет еды — кажется, в горнице что-то осталось. Ты сможешь приготовить завтрак по своему вкусу… если у тебя осталась мана после того колдовства.

— Найдется немного, — в глазах ведьмы пробежали искорки, — но если ты позволишь мне распоряжаться твоими слугами, будет гораздо лучше. Тебе ведь не жалко такой малости?

— Договорились, — усмехнулся рыцарь и принялся одеваться.

Когда он вышел в горницу, на столе дымились куски вчерашней поросятины, заботливо разложенные по тарелкам. Пивной кувшин обернулся стеклянным графином с красным вином, а деревянные чашки были превращены в бокалы. Откуда-то появилась зелень и две чистые тарелки. Огненный волк, сидя на полу, тщательно вылизывал длинный нож, зажав его между передними лапами.

На волшебнице был темно-коричневый халат с широким поясом, завязанным под грудью. Волосы были искусно забраны в сложную прическу. Над головой ведьмы колыхалось облачко: дух воздуха поправлял выбившиеся волоски.

— Недурно, — рыцарь сел и взял рукой кусок свинины. Ведьма посмотрела на него с немым укором и вытащила из-за пояса нож и какую-то палочку с двумя зубцами.

— У меня достаточно маны, чтобы держать руки и тело чистыми, — усмехнулся Певец и отправил кусок поросятины в рот.

Женщина аккуратно отрезала ножом кусочек, насадила его на палочку и макнула в чашку с солью и тертой травой.

Мясо было нежным, вино — терпким и вкусным, так что после трапезы Певец слегка расслабился.

— И что же ты хотела мне предложить? — сказал он, откинувшись и опустив руки. Водяной дух поплыл между пальцев, смывая грязь.

— Начну сначала, — сказала ведьма. — Когда я узнала, что к моим пещерам приближается муж, ищущий следы своего отца, я подумала, что ты — тот, кто мне нужен. Когда я посмотрела на тебя, то убедилась в этом. Ты похож на него даже рисунком ауры.

— Так ты знала моего отца? — рыцарь подался вперед.

— Подожди, — женщина загородилась ладонью. — Сначала поклянись маной, что выслушаешь меня до конца и не попытаешься причинить мне вреда.

Рыцарь молча сплел пальцы, вспыхнуло и опало зеленое пламя.

— Что ж, — ведьма опустила голову. — Когда-то путь твоего отца прошел возле моей пещеры. Мне он понравился, и я сделала с ним то же, что пыталась сделать с тобой. Только он не смог освободиться. Ему пришлось поклясться маной, что он останется со мной, пока я не захочу его отпустить. Сперва я думала, что просто развлекусь с ним, пока он мне не надоест. Но он оказался слишком хорош — и как муж, и как мужчина. Я полюбила его и оставила себе. Мы, женщины, — собственницы, мы всегда хотим обладать тем, что нам нравится. Даже тем, что нельзя удержать в плену.

— Ты пленила его, он сошел с пути и стал терять ману, — это был не вопрос.

— Да. Через семь лет он потерял почти все.

Скрипнула дверь, и в щели показалась испуганная и любопытная рожа деревенского старосты. Увидев высокого господина, беседующего с женщиной, одетой не по-местному, он выпучил глаза.

Женщина улыбнулась и щелчком пальцев послала в его сторону длинную искру, она вонзилась мужику в глаз, и тот с воем покатился с крыльца. Певец усмехнулся, взглядом закрыл дверь на засов и на всякий случай запечатал коротким заклятьем.

Ведьма ждала, пока он закончит.

— Семь лет, — наконец сказал рыцарь, осторожно беря бокал за тонкий стеклянный стебелек. — Это много.

— Он был очень силен. А я его очень любила. Старалась делать для него все, что он захочет. Представь себе, я даже водила к нему баб, когда ему надоедала я. В конце концов он захотел от меня ребенка — я пошла и на это.

— Мой единокровник? — заинтересовался Певец. — Вряд ли ты стала бы рожать девочку. Ведь она может вырасти в сильную ведьму и захотеть отнять у тебя пещеру, так?

Ведьма потупила взгляд.

— Я не увидела вовремя пол ребенка, — сказала она виноватым голосом, — а когда все стало ясно, твой отец запретил мне убивать плод… и я послушалась. Кажется, тогда он уже думал о побеге.

— Он убежал? — не понял Певец. — Ты говорила, он поклялся маной, что останется, пока ты не захочешь его отпустить. Теперь он навеки лишился силы и все пути для него закрыты.

— Да, но… Он бежал не один — с новорожденной. А от дочери я, честно говоря, рада была избавиться. Я хотела его вернуть и не хотела, чтобы он возвращался с ней. Поэтому клятва связала его, но не полностью. У него сохранились остатки силы и возможность вернуться на путь.

— Но почему ты его не остановила? — Певец посмотрел на пустой бокал, и тот закрутился.

— Я была в ярости и хотела его вернуть и наказать… но… — колдунья опустила голову еще ниже. — Тебе не понять, ты мужчина.

— И где же он скрылся? — спросил Певец. — Только не сочиняй, что он пошел через Черные Горы. Это невозможно. Горы неприступны.

— Тут вы все ошибаетесь. Есть проход в горе, он начинается в моих пещерах и кончается на той стороне. Я когда-то нашла его и показала твоему отцу. Хотела похвастаться… и вот…

Певец внезапно ощутил дыхание между лопаток, и мана затрепетала в кончиках пальцев.

— Что же там, на той стороне? — небрежно спросил он.

— Я там не бывала, это слишком далеко от моей пещеры, там я бессильна. Но посылала слуг, и они все выведали. Там другой мир. Иные люди. Они не похожи на нас. Их железо тверже нашего, у них есть орудия, извергающие огонь, а воины ходят одетые в блестящую броню. Но они не свободны: их земля поделена на большие куски, и у каждой есть свой хозяин. Они называют эти куски государствами, их хозяев — королями, а себя — их подданными. И еще — у них никто не владеет маной, потому что они в нее не верят. Мужей и жен у них нет, только мужики и бабы. Во всяком случае, твой отец со своим жалким остатком былой силы сумел-таки основать свое королевство, растратив на это последнюю ману. Теперь он прячется в большом замке — вроде тех, которые строят ведьмы, у которых места силы находятся на открытой земле.

— Мужчина прячется в замке? За стенами? — Певец скривился.

— Подданные считают это почетной и завидной участью, — объяснила колдунья.

— И ты все-таки хочешь его вернуть, — задумчиво сказал рыцарь.

— Нет, — ведьма расправилась с последним кусочком мяса и отпила немного вина. — Я до сих пор мечтаю о нем, но никогда не буду с ним счастлива. Нужно было отпустить его тогда… впрочем, чего уж теперь-то. Но меня беспокоит дочь. Место, где стоит дворец, — место силы. Не такое, как моя пещера, маны там чуть-чуть. Но все-таки она там есть.

— Не беспокойся, — Певец улыбнулся. — Если маны мало, она не успевает скопиться. Насколько я понимаю в этих делах, твоей дочке достаточно выйти за пределы места силы — и все, что она набрала, выдует ветром. Вряд ли отец держит ее взаперти.

— Вот именно, — вздохнула ведьма. — Он держит ее взаперти. Наверное, хочет, чтобы она когда-нибудь стала сильной женой, чтобы укрепить свою власть через нее… а может, мечтает отомстить мне. Не знаю. Так или иначе, он не позволяет ей выходить из дворца. Даже на празднества она смотрит с балкона замка. Рано или поздно в ней скопится достаточно маны, и она ее ощутит. Когда же она станет ведьмой, ей захочется больше. А ее отец знает, где маны много… Подожди, я знаю, о чем ты думаешь, — ведьма снова выставила перед собой ладошку. — Я не хочу их убивать — ни дочь, ни ее отца.

— Тогда зачем я тебе нужен? Я так понял, что ты не можешь дотянуться до них, потому что твоя сила не простирается за пределы гор.

— В общем, да, но дело не в этом. Я не хочу их смерти. Мне нужно только одно: чтобы моя дочь осталась бабой. Помоги мне.

— Что ты предлагаешь? — рыцарь в задумчивости закрутил вокруг пальца золотой локон.

— Ее нужно похитить из дворца и увезти. Куда угодно, только подальше от мест силы. Лучше всего, если вы будете постоянно перемещаться с места на место — тогда у нее уж точно не останется ни капли маны. Кстати, девочке сейчас четырнадцать, и она очень красива. Только не обращайся с ней в постели как с дочкой мельника. Пожалуй, — ведьма плотоядно улыбнулась, — я просто обязана дать тебе несколько уроков галантного обхождения…

— Я понимаю, зачем это нужно тебе, — медленно сказал Певец. — Но я не понимаю, зачем это нужно мне.

— Подумай о своем отце. Во-первых, я сниму с него клятву, и он станет свободен. Дальше: если его дочь похитят, он не сможет усидеть на месте. Сейчас он превратился в мужика, чья задница приросла к удобному стулу, который у них называется троном. Но дочь он любит и будет искать. Сначала, конечно, пошлет на поиски кого-нибудь другого — он слишком обленился и закис. Но потом он поедет сам. А мужчину в дороге несет ветер… и дорога может стать путем.

— А может и не стать, — вздохнул рыцарь. — Но ты права, это, по крайней мере, шанс… а для меня — интересное приключение. Хотя ведь его дочь — моя единокровная сестра… — вспомнил он.

— Тебя это беспокоит? — ведьма в упор посмотрела на рыцаря.

— Честно говоря, нет. Я же не собираюсь делать ей ребенка. Я вообще не хочу обзаводиться постоянной подругой. Много славных мужей ушло с пути из-за любви, и твой рассказ — тому подтверждение.

— Просто побудь с ней, пока тебя это будет развлекать. Пусть она привыкнет, что все ее проблемы решает мужчина. И когда ты ее бросишь, она будет думать о мужчинах, а не о собственной силе… Ладно, это уже не твои заботы. Сейчас мне нужно, чтобы ты вытащил ее из дворца и увез. Сможешь влюбить ее в себя? Если хочешь, наложу на тебя заклятье.

— Ну, это я умею, — рыцарь пошевелил пальцами, рассыпав малиновые искры. — Меня больше волнует, как подобраться к этому замку. Если это то же, что и у нас, то у него есть стены, а дворец хорошо укреплен. Я, конечно, могу ворваться силой… но тогда будет понятно, что она у меня есть. Если мой отец настолько жалок, как ты говоришь, он не будет преследовать сильного мужа, потому что для мужика это самоубийство. Значит, мне нужно притвориться безобидным… но чтобы меня пустили в замок и чтобы девочка увидела меня хоть раз. Что ж… погоди. Вспомню молодость. Когда я только-только встал на путь, то ходил по селениям, пел песни и показывал фокусы. Помнится, меня везде хорошо принимали, во всяком случае поначалу… Кто там? — он с негодованием обернулся к двери, и та слетела с петель.

За дверью стояла крестьянка — та самая, которую он встретил на дороге. Она тряслась от страха, но не уходила.

— Высокий господин, — женщина стиснула руки на груди, пытаясь унять дрожащий голос, — пощадите старуху… помогите. У меня горе. Пропал мой сын, старшенький, вчера ушел и не вернулся. Вы ведь сильный муж, вы можете помочь… ну хотя бы скажите, что с ним?

Колдунья нахмурилась и чуть повела пальцем, намереваясь испепелить наглую бабу. Певец покачал головой: ему пришла в голову идея позабавнее.

— Он меня рассердил, и я его скормил заживо своим слугам, — сказал он, смотря в лицо крестьянке и улыбаясь. — А если ты будешь портить мне настроение своей кислой рожей, я отдам им весь ваш клоповник.

Певец залюбовался тем, как бессильная ненависть и обессиливающий ужас сминают лицо старухи. Потом сложил губы в трубочку и дунул. Крестьянку снесло с крыльца, как ветер сдувает луковую шелуху.

Ведьма поощрительно хлопнула в ладоши.

— Баба, скорее всего, повесится, — сказала она.

— Думаю, утопится, — не согласился Певец.

— Хочешь поспорить? Я не против. Любое желание в пределах разумного, — ведьма подмигнула.

— Неплохая идея, — вернул ей взгляд рыцарь. — Интересно, заявится ли мельник за дочкой.

— Какая разница? — улыбнулась ведьма. — Теперь, когда мы договорились, я с удовольствием дам тебе галантный урок. А потом укажу путь. Если поторопимся, утром будешь уже на той стороне. Хотя, если ты хочешь задержаться?..

Рыцаря передернуло.

— Нет, — сказал он.

…Восходящее солнце пламенело меж отрогами Черных Гор, когда Певец выехал из лощины. Селений он не увидел: то были пустынные места.

Он вздохнул, вспоминая тяжкий подземный путь — тьму, сырость, холод. В одном месте ему пришлось плыть под водой, в другом его перенес через завал дух воздуха. Но все это позади, а впереди — новый мир.

Уныло заскрипела повозка. Он позаимствовал ее у местного крестьянина, на свою беду повадившегося собирать сушняк слишком далеко от дома. Крестьянина пришлось оставить в овраге, лисам и волкам.

Певец лежал на соломе и продумывал подробности предстоящего дела. Нужно показать себя волшебником, владеющим маной, но не сильным — дилетантом и недоучкой. Затем — устроить представление, после этого — напугать, ошеломить, сбить с толку. А потом…

— А потом, папаша, ты захочешь меня купить — пока у меня есть сила, которую ты потерял. И сам отдашь мне дочку, чтобы привязать к своему дворцу и пользоваться остатками моей силы, пока она не кончится. Когда я останусь пустым, ты прикажешь меня убить. По твоим расчетам, это случится месяца через три. За это время дочка обрюхатится и уж точно никуда больше не высунет носа… Вот как-то так ты и будешь рассуждать, папа, — вслух завершил свои размышления Певец.

— Р-р-рискованно, — прорычал пес, бегущий рядом с телегой.

Певец скосил глаза и усмехнулся: дух огня в новом обличье смотрелся забавно и безобидно — что, собственно, и требовалось.

— Норма-а-ально, — зевнул лежащий в повозке дух воды, сворачиваясь черным клубочком.

Дух земли молча молотил копытами землю. Длинные серые уши чуть подрагивали.

Под колесом хрустнула ветка. Бабочка-капустница села на край телеги, кокетливо сложилась маленькой белой книжечкой. Дух воздуха нахохлился и посмотрел на нее одним глазом, но склевывать столь жалкую добычу не стал.

Певец усмехнулся. Он чувствовал дыхание между лопаток, мана искрилась в пальцах. Настроение было чудесное, хотелось петь — как тогда, в молодости.

Рыцарь взмахнул рукой. В воздухе зазвучали аккорды.

— Ничего на свете лучше не-е-ту, — Певец потянулся до хруста в костях, — чем… чем… чем бродить друзьям по белу све-е-ту… — Слова сами побежали на язык, резво перебирая гласными. — Тем, кто дружен, не страшны тревоги — нам любые дороги доро-о-ги… Ги?

— Ги, ги, — отозвался дух земли.

— Лучше — ге, ге, — заметил Певец. — Примерно так — ла-ла-ла-лай-ла… ла-ла-ла лай-лай-ла… и вот тут уже гегеканье. Надо будет попробовать… А вот и дорога.

Повозка скатилась с зеленого холма и вылетела на большак, подняв тучу мелкой сухой пыли.

— Наш ковер — цветочная поля-а-на, — вдохновенно голосил Певец, — наше… наши… наши стены — сосны-велика-а-аны… Наша крыша — небо голубое, наше счастье — жить такой судь-бо-о-ю… А что, неплохо. А-ла-ла-лай-ла… а-лала-лай-лай-ла…

Проходящий мимо крестьянин выронил связку хвороста и открыл рот, уставившись на странную компанию.

— Эй, милейший, — Певец свесился с телеги, — как проехать к королевскому замку?

1753 год. Франция. Окрестности Версаля. Олений парк

Луиза вздрогнула и впилась зубами в подушку.

— Кричи, — зашептал король, — мне нравится, как ты кричишь.

— О-ох, — молодая женщина осторожно высвободилась из-под тяжести королевского тела. — Я боялась вас обеспокоить, ваше величество.

— Ты будешь кричать, — прошептал король и впился зубами в мягкий сосок.

Девушка закричала — даже несколько громче, чем требовалось.

— Так-то лучше, — удовлетворенно отдуваясь, произнес король, отодвинулся и дернул за витой шнур. За стеной тихо звякнул колокольчик.

— Вина? — спросил Людовик.

Луиза на мгновение задумалась. Сладкий гипокрас с корицей и миндалем, которым Его Величество восстанавливал силы, она не любила. С другой стороны, королевский напиток помогал ей расслабиться. Людовик не удовлетворен и захочет ее еще раз. Она улыбнулась и согласилась.

Появилась миловидная девушка с двумя кубками. Томно поводя плечиками, она вручила их королю и его любовнице.

Когда она подавала кубок Луизе, то, словно невзначай, коснулась ее руки своей. Луиза вздрогнула — рука девушки была слишком твердой и слишком горячей. Снова вспомнились странные слухи о некоем шевалье на королевской тайной службе, якобы умеющем в совершенстве изображать женщину. Маркиза де Помпадур придавала значение этим слухам.

— На, — король протянул ей кубок. Луиза покорно сделала три глотка и отставила кубок на столик возле ложа.

Она осторожно, слегка морщась от неприятных ощущений, помассировала сосок, прикушенный августейшими зубами. Решила, что пострадавшую грудь нужно будет смазать мазью, а на ближайшие два дня сказаться недужной, чтобы ненадолго отлучить короля от ложа. Его Величество в последние дни слишком страстен. Ее наставница и покровительница, маркиза де Помпадур, предупреждала, что такое с Людовиком случается, когда он на грани охлаждения к очередной пассии. В планы юной Луизы О’Мёрфи, пятой дочери осевшего в Руане сапожника-ирландца, нынешней возлюбленной короля Франции, это не входило. Чтобы обеспечить свое будущее, ей нужен ребенок от Людовика. Потомство короля, пусть и зачатое вне брака, — неплохое вложение… — подумав об этом, она тихо засмеялась.

Король понял ее по-своему и навалился снова.

К счастью для себя и для своего августейшего любовника, маленькая Луиза была не только хороша собой, но и одарена немалым запасом страсти, да и гипокрас сделал свое дело: после недолгого сопротивления тело поддалось и стало приятно. Через пару минут Луиза уже сладко постанывала, потом стоны стали громче, а потом внутри все сладко сжалось и взорвалось, и она со счастливым криком упала вверх, в лазурное небо, полное райских птиц.

— Вот теперь все по-настоящему, — удовлетворенно заметил король. Без лишних церемоний схватил со столика недопитый ею кубок и припал к нему. Запрокинул голову, вытряхивая себе в рот последние капли. Под бородой заходил кадык. Луиза невольно подумала, что Возлюбленный — ее и Франции — все-таки грубоват. Возможно, решила она, это оттого, что Его Величество проводит много времени в занятиях, не способствующих изящным манерам. Король любил рукомесло, самолично разводил лук на грядах, вытачивал из твердого дерева табакерки, был изобретательным кулинаром и вышивал не хуже искусной белошвейки. Однажды он подарил ей премилую бонбоньерку, изукрашенную лентами. Пожалуй, единственным занятием, к которому он оставался равнодушен, было управление государством.

— Луиза, — оторвал ее от размышлений голос Людовика, — ты о чем-то думаешь. Смотри, не увлекайся этим занятием. Мозг подобен ростовщику: он вытягивает соки из сердца и других частей, и они ссыхаются и леденеют.

Женщина посмотрела на короля из-под опущенных ресниц, подыскивая подходящий ответ.

— Вы совершенно правы, Ваше Величество, — наконец сказала она, — но из всякого правила бывают исключения. Маркиза де Помпадур очень добросердечна и при этом чрезвычайно умна. — Луиза чуть надула губки, чтобы подчеркнуть ямочки на щечках.

— Да, да, она очень сообразительна, — досадливо поморщился Людовик, — но в постели подобна мраморной статуе. Представь себе: однажды, когда я пришел к ней… а я был моложе, и кровь у меня была горячее… так вот, она не соизволила меня принять, потому что читала сочинение Цезаря о войне с галлами!

Луиза снова потеребила ноющий сосок, прикидывая, что имел в виду король на этот раз. Решила, что лучше быть поосторожнее.

— Простите бедную простушку, — наконец нашла она нужный тон, — но я не верю, что маркиза посмела бы выказать Вашему Величеству какое-либо неуважение. Нам, слабым женщинам, свойственно увлекаться великими людьми, а Цезарь — почти столь же великий человек, как вы.

Король засмеялся. Девушка, однако, напряглась — смех был невеселый.

— Ты не так уж проста и быстро учишься, — отсмеявшись, сказал король. — Заметь, ты сказала две вещи, никак не связанные между собой, зато обе мне льстят. Как сыр и свинина в лоранском пироге: ничего общего, зато вкусно и радует желудок. А ну-ка, разрежем пирог. Почему маркиза мне отказала? Не думай, как ловчее соврать — скажи первое, что пришло в голову! Ну же! — последние слова король произнес тоном, не терпящим промедления.

— Наверное, в этот вечер она не хотела заниматься любовью, — Луиза растерялась и ответила честно, — так бывает, что сама мысль о постели вызывает отвращение. Но она не могла признаться в этом Вашему Величеству, потому что это задело бы вас больше, чем Цезарь.

— Почему вдруг? — заинтересовался король.

Луиза наморщила лобик, вспоминая уроки маркизы: та умела объяснять такие вещи понятными словами.

— Потому что книжка — это вздорная причуда, — наконец сказала она, — из тех, на которые мужчины сердятся сильно, но недолго. Мужчинам приятно думать, что женщины глупы и слабовольны и не могут противостоять случайным побуждениям, даже самым нелепым.

— Да, маркиза умна, а ты хорошая ученица, — усмехнулся король. — Увы, когда ты пройдешь всю школу, то научишься скрывать изученное на уроках под толстым слоем притворства, как маркиза прячет свои морщины под слоем пудры.

— Но ведь это ради вас, — девушка не заметила, как втянулась в разговор. — Вы же не хотите смотреть на морщины?

— Слава господу, во Франции пока хватает свежих мордашек, — пробормотал король. — Я ценю маркизу за другое, — заговорил он несколько громче. — Она по-настоящему любит жизнь и красоту. Именно этого недостает нашим несчастным французам, которые до отвращения рациональны и по-настоящему любят только золото. Неудивительно, что ересь Кальвина оказалась настолько живучей…

Луиза нахмурилась: разговор становился неприятным и даже опасным. Чтобы отвлечь короля, она повернулась на постели, приняв позу, прославленную кистью Буше — легла на живот, опершись грудью о подушку, и раскинула ноги. К сожалению, спинка ложа была низковата, и грудь легла не так хорошо, как на знаменитой картине. Во всяком случае, король не обратил на ее ухищрения ни малейшего внимания.

— Гугеноты, гугеноты… Год назад я издал указы, объявляющие все гугенотские таинства недействительными, включая крещения и браки, — король погрузился в свои размышления. — И что же? Так называемое общественное мнение вынудило меня пойти на уступки! Во-первых, потому, что они сочувствуют гугенотам, и, во-вторых, чтобы показать, что я, король, не хозяин в своем доме. Впрочем, это даже хорошо, лишь бы они не мечтали о твердой руке… — Король столь же внезапно оборвал речь и дважды дернул за шнур.

Появилась все та же девушка с твердыми руками. На сей раз она принесла токайское в зеленой бутылке и два бокала.

Король, не обращая внимания на юную любовницу, сел на край кровати, свесив ноги. Сам налил себе драгоценного вина, выпил. Потом упер руки в колени и прикрыл веки.

Несмотря на юный возраст, Луиза О’Мёрфи неплохо разбиралась в людях. Этому учил ее отец: он всегда говорил, что всякого человека можно понять, уподобив его какой-нибудь вещи или устройству. С тех пор Луиза отточила умение сравнивать людей с вещами. Например, Буше, непревзойденное искусство которого сделало маленькую Лу знаменитой, сам был похож на кисть, а точнее, на перо. Маркиза де Помпадур была устроена как мышеловка. Его Величество Людовик Пятнадцатый напоминал шкатулку с потайными отделениями и фальшивым дном. Сейчас Луиза видела, как приоткрывается одно из потайных отделений — но заглядывать туда ей не хотелось. Она опасалась, что впоследствии король может пожалеть об оказанном доверии, что могло отразиться на ее судьбе самым пагубным образом.

— Мой повелитель, — промурлыкала она как можно более томно, — совсем забыл свою маленькую Луизу. Я скучаю без ласки…

Внезапно король повернулся и уставился на девушку в упор. Потом так же резко отвернулся и покачал головой.

— Не беспокойся, — сказал он, — не всякие тайны опасны, а лишь те, что способны причинить вред чьему-то сердцу или кошельку. Я и сам стараюсь держаться подальше от этих тайн, особенно связанных с кошельком. Поэтому я не интересуюсь тем, сколько утаивают откупщики, как калькулируются бюджетные дедукции, не хочу ничего слышать про то, почему наши займы размещаются под проценты втрое большие, чем это делают наши враги англичане… и никогда не спрашиваю, откуда берет деньги Шуазель.

Девушка невольно улыбнулась. О том, что Шуазелю покровительствует маркиза, знала вся Франция.

— Зато тайны природы и духа совершенно не волнуют французов, — продолжил король, — а ведь они позанимательнее наших блошиных секретиков. Истинно великие народы, особенно древние, тратили свой досуг не на сплетни, но проводили его в беседах о возвышенных предметах. Вместо пошлой болтовни они спорили о рождении Вселенной, о богах и предопределении. Иногда я жалею, что вынужден жить в эту эпоху, а не во времена Омира и Периклеса.

— Так было угодно Господу, чтобы величайший правитель осчастливил собой лучшую страну в ее золотой век, — Луиза решила твердо держаться уроков маркизы, которая говорила: «Если мужчина ведет себя странно — льсти ему, это вернет ему рассудок… или то, что мужчины называют рассудком».

В комнате внезапно стало очень тихо — как будто прекратился какой-то еле слышимый шум, к которому все привыкли. Девушка невольно затаила дыхание.

— Ты права, — наконец сказал Людовик. — Так было угодно Господу.

Он потянулся к шнуру, но потом, видимо, передумал — рука короля бессильно упала на пышно взбитую постель.

— Я знаю, что говорят обо мне парижане, — сказал король с неожиданной усталостью в голосе. — Когда-то они были без ума от меня, возлагали надежды и даже прозвали Возлюбленным. Я не оправдал их ожиданий. Налоги, бессмысленные траты, неудачная война. После Ахенского мира меня стали презирать. Потом была эта глупая история с Морепа — он писал гнусные стишки про маркизу. Эти стрелы достигли цели: народ возненавидел ее и меня. Если случится новая война, а она непременно случится, никто не захочет сражаться по-настоящему…

Девушка ласково прикоснулась рукой к королевскому плечу, желая отвлечь августейшего любовника от грустных мыслей. Тот вздрогнул, как от удара, и Луиза поспешно отодвинулась.

— И что самое скверное в моем положении — мои добрые парижане никогда не узнают, чего избежали! — король вскочил и, не смущаясь наготой, принялся мерить комнату шагами. — А если бы каким-то чудом узнали это, то проклинали бы меня стократ сильнее, чем сейчас, — почти шепотом добавил он.

Луиза О’Мёрфи забилась в угол и сжалась в комок, обхватив руками колени. Она чувствовала — потайной ящик выдвинулся, и сейчас она увидит, что в нем лежит.

— У Эзопа есть басня о лягушках, уставших от раздоров и просящих у Зевса царя. Сначала добрый Зевс бросил им чурбан, которого лягушки не боялись. Тогда они попросили его о более деятельном правителе, и он послал им водяную змею, которая пожирала своих подданных… Как ты думаешь, Луиза, о чем взмолились лягушки, когда Зевс послал им змею?

— Наверное, чтобы он забрал ее у них и вернул чурбан, — рассудила Луиза, — ведь от него, по крайней мере, не было вреда.

— Ты, кажется, забыла, — король прищурился, разглядывая ее, — что молиться о таких вещах, когда у тебя в царях водяная змея, небезопасно: у царей, которые едят подданных, очень тонкий слух. Впрочем, даже если правитель глух, всегда найдутся лягушки, которые охотно станут его ушами. Поэтому все болото будет громко славить своего повелителя. Что ты на это скажешь?

— Вы совершенно правы, Ваше Величество, — только и нашлась Луиза.

— О нет, это всего лишь половина правды. Есть и другая. Ты помнишь, почему лягушки просили царя? Потому что их мучили постоянные раздоры, ведь лягушки не любят друг друга. У каждой лягушки много врагов. Как ты думаешь, что чувствует лягушка, когда ее врага пожирает змея?

— Не знаю, — пролепетала девушка.

— Зато я знаю. Она счастлива. Во-первых, потому, что ее враг мертв. Во-вторых, потому, что мертв ее враг, а не она сама. Эти два чувства сливаются в одно — в благодарность змее, которая пощадила ее саму и казнила ее врага. И лягушка будет возносить хвалы змее… те, кто останется в живых, но ведь мертвые молчат, не так ли?

— Это какие-то очень злые лягушки, — сказала Луиза.

— Так уж они устроены, — грустно сказал король. — Так уж они устроены.

— Но ведь это только басня, — девушка нахмурила маленькие бровки. — Люди порочны, но у их порочности тоже есть предел. Мой отец — ирландец, и он рассказывал, что ирландцы — не то чтобы очень дружный народ. Но англичан тем не менее все ненавидят за жестокую несправедливость, с которой они правят. Никто не будет любить жестокого и несправедливого правителя.

— Несправедливого? Вот в этом-то вся и штука… Хорошо. Я расскажу тебе одну историю. Потом задам тебе один вопрос. Ты мне ответишь — и мы забудем об этом.

— Как вам будет угодно, — сказала Луиза. Ей было страшно, и в то же время ее томило любопытство.

— Представь себе болото, в котором живут лягушки. Пусть они будут двуногими и похожими на людей. Но внутри они остаются лягушками, скользкими и холодными. Правда, в них есть кое-что человеческое — например, они любят хорошее вино и сыр. Но этого мало, чтобы стать людьми и перестать быть жабьим отродьем. Поэтому будем называть их лягушатниками. Ты слушаешь меня?

Луиза кивнула.

— Отлично. Итак, лягушатники долго жили на болоте, которое под действием сырости разрослось приблизительно до размеров нашей благословенной державы. Лягушатники тоже размножились, построили деревни и города, у них появились воины, священники и, наконец, короли. Лягушатники вели войны, захватывали добычу, заключали союзы — все каку людей. Они даже приняли свет Христовой истины, построили храмы и в них молились Господу. Казалось, еще чуть-чуть, и они станут людьми. Но с холодных северных болот пришла вера, как нельзя более подходящая лягушкам. Она тоже называлась Христовой, но, в сущности, учила тому, как быть хорошей лягушкой. Ибо эта вера учила, что красота и наслаждение небогоугодны, зато богоугодно копить сокровища и воевать с людьми, чтобы отнять у них земли и богатства и сделать их рабами лягушек… Короли лягушек боролись с этой верой, но она одолевала их снова и снова… Проклятые гугеноты!

— Я поняла, — тихо сказала Луиза.

— Нет, не поняла. Ты думаешь, что мной движет тупой фанатизм, что я поддался на нашептывания иезуитов… Знай, я ненавижу этих крыс не меньше, чем жаб, и когда-нибудь от них избавлюсь. Но сейчас они полезны… Слушай дальше, это была присказка, а теперь — сама сказка. Теперь я расскажу о том, чего никогда не было и, надеюсь, никогда не будет.

Луиза поправила волосы.

— Итак. В тысяча семьсот десятом году от Рождества Христова в стране лягушек, в королевской семье, родился лягушонок, которого назвали Людовиком. Он был всего лишь четвертый в очереди к престолу. Но трое умерли, чтобы расчистить ему дорогу, как будто какая-то сила вела его к трону…

— Я знаю историю вашей семьи, государь, — вмешалась Луиза.

— Помолчи! Я говорю о лягушках, — оборвал ее король. — Так вот, тот лягушонок стал королем. Правда, он был болезненным и выжил буквально чудом. Вся страна молилась за его здоровье. Но он выжил, хотя несколько раз оказывался на волосок от гибели. Зато постоянные хвори развили в ребенке… в лягушонке — хорошо, назовем его Людовиком — привычку к чтению и беседам с умными людьми. Даже когда он болел и не мог читать, он часами разговаривал со своими опекунами, выпытывая из них разные подробности о государственных делах… В десятилетнем возрасте он самостоятельно прочел Плутарха в подлиннике, в двенадцать — написал трактат о денежном обращении, заинтересовавший лучшие умы Европы. А в двенадцать лет он прочел в Сорбонне лекцию, посвященную сравнению систем Спинозы и Картезиуса!

— Мадам ничего не рассказывала об этих господах, — на всякий случай заметила девушка.

— При этом, — король разгорячился и снова заметался взад-вперед, — во всех остальных отношениях ему было свойственно потрясающее хладнокровие. Говорят, Людовик познал женщину в двадцать лет, после того, как прочел сочинение, посвященное размножению, и только для того, чтобы понять, что чувствует мужчина. Про него рассказывали, что он испытал и другое удовольствие, чтобы хотя бы отчасти понять чувства женщины — всего один раз, и больше не возвращался к этим занятиям. Также он пробовал все кушанья, о которых читал в книгах, даже самые отвратительные, но только по одному разу. Сам же он был чрезвычайно воздержан в пище и особенно в питье, всем напиткам предпочитая родниковую воду. Его называли новым Марком Аврелием, венценосным философом, — закончил он, даже не пытаясь скрыть отвращение.

— Вы рассказываете это так, как будто подобный правитель и в самом деле существовал и вы его не любили, — озадаченно заметила Луиза.

Король хмыкнул.

— Ладно, слушай дальше. В тысяча семьсот двадцать третьем году Людовик был объявлен совершеннолетним и принял на себя всю полноту власти. На следующий день он заключил своих опекунов в Бастилию. Туда же отправились все, кто его хорошо знал или кому он был чем-то обязан. Он поступил так не потому, что они были в чем-то виноваты или заслужили его гнев, — счел нужным добавить король, — напротив, он был благодарен всем этим людям и считал, что благодарность может побудить его к неверным решениям. Он даже распорядился, чтобы в Бастилии с ними обращались наилучшим образом. И тогда же объявил, что всякий, кто попытается подобраться к нему слишком близко, попадет туда же, будь то мужчина или женщина. Ему не нужны были фавориты, любовницы, доверенные лица или хотя бы друзья — только исполнители приказов. Впоследствии он не позволял никому судить о своих делах, даже одобрительно, без своего позволения. Известно, что он бросил в Бастилию поэта, сочинившего хвалебные стихи в честь короля — но по собственной воле, без приказа свыше…

Юная красавица зачарованно слушала, не решаясь вставить слово.

— Второе, что он сделал после этого, — закрыл Версаль для свободных посещений, — Людовик нервно облизнул губы. — Этот величайший из правителей не доверял никому, и в особенности благородным. Он считал аристократию и духовенство скопищем вольнодумных бездельников, погрязших в роскоши. Однако он боялся ее силы и поэтому задумал натравить на аристократию третье сословие вместе с простонародьем. Для этого он собрал вместе наиболее злокозненные умы того времени и поручил им создать на основе самых скверных учений философов нечто, именуемое Энциклопедией. Эта книга — вернее, собрание книг — содержала множество полезных знаний, но основное ее содержание состояло в нападках на так называемые предрассудки, насмешки над традициями и поношение католической веры. При помощи этой книги началось разложение общества…

— Я слышала про такую книгу, ее выпустил господин Бретон, — растерянно сказала девушка.

— Всего лишь первый том, и до конца издания еще очень далеко, — оборвал ее король. — Но там, в царстве лягушек, это сочинение было изготовлено очень быстро. Неудивительно, если все лучшие умы лягушатников были привлечены к этому проекту, хотели они того или нет. К тому времени все усвоили, что отказываться от предложений короля крайне опасно, даже если речь идет о мелочах. Впрочем, согласие тоже ничего не гарантировало — король не прощал даже малейших оплошностей. Как говорили в ту эпоху, получая версальский паспорт, стоит заехать к нотариусу и позаботиться о завещании…

— Версальский что? — не поняла Луиза.

— Паспорт. При Людовике Версаль превратился в крепость, куда можно было пройти, только предъявив специальную бумагу, подписанную начальником службы безопасности Его Величества. Бумагу называли паспортом. К концу царствования Людовика паспорта выдали всем подданным: без такой бумаги нельзя было даже выйти на улицу. Впрочем, к тому времени на каждого сколько-нибудь значительного человека было заведено так называемое досье, то есть папка, набитая доносами и шпионскими донесениями.

— И все это знали? — Луиза не поверила своим ушам.

— Si, certo! — король почему-то сбился на итальянский. — Ведь эти доносы писали сами францу… лягушатники. Тысячи и тысячи добродетельных матрон и почтенных отцов семейств с увлечением шпионили за соседями, родственниками, даже за родителями, сообщая королевской полиции о мельчайших проступках ближних. Ведь этим доносам давали ход. Иногда человека заключали в тюрьму лишь потому, что переполнялась его папка и надо было очистить местечко на полке. А потом вешали, потому что переполнялась тюрьма и нужно было срочно освободить место для новых узников. Все это знали, как и то, что завтра в тюрьме может оказаться каждый. Поэтому налоги на содержание и строительство тюрем выплачивались особенно исправно…

— Такого не стал бы делать даже английский король, — тихо сказала девушка.

— Просто не додумался, — поморщился Людовик. — С другой стороны, — протянул он, — англичане воспитанные люди. Восставать не в их правилах, но они не одобрили бы подобные новшества и попытались бы что-то придумать. Зато лягушачий народ быстро привык к новым порядкам. Особенно способствовали этому постоянные войны. Король много воевал. И, как правило, побеждал, причем малой кровью. Правда, враги твердили, что эти победы одержаны не столько на поле боя, сколько на тайных свиданиях с политиками враждебных стран, которым платили золотом за их измены. Тех, кто оставался верен своим государям, устраняли интригами и клеветой, в том числе — подложными донесениями о том, что они работают на французов.

Луиза непроизвольно отметила про себя, что Людовик, увлекшись, перестал говорить о лягушках.

— Самым непокорным подкладывали красивых девушек или юношей, а также использовали одурманивающие составы, лишающие воли, — продолжал король, — тех же, кто не попадался и на эти сладкие приманки, тайно устраняли. Король лично разработал множество способов убийства, особенно он любил отравления. Он специально подбирал яды, рассчитанные на возраст, пол и сложение каждой жертвы, и испытывал их на людях, похожих на намеченную им мишень. Говорят, он приказал испробовать новую отраву на герцогине де Шатору, потому что она была очень похожа на супругу одного прусского генерала, который был настолько глуп или настолько честен, что не хотел изменять несчастному Фридриху…

— Почему несчастному? — не удержалась Луиза.

— В том мире прусский король был убит шпионами Людовика. А генерал открыл дверь убийцам. Не хочу называть его имени — здесь и сейчас он не совершил ничего дурного и, надеюсь, не совершит. Но там его имя стало презреннее Иудиного. Хотя он был всего лишь сломлен: после отравления жены ему пообещали, что все его дети умрут, а он был очень привязан к сыну. К сожалению, мальчик убил себя кинжалом, проклиная имя отца, породившего его на свет.

— Но как же тогда ненавидели самого короля?! — вскричала девушка, совершенно потеряв чувство реальности.

— О да. Его боялись и ненавидели все, включая союзников, — король оскалился от злобы. — Но Людовику это было безразлично. История не знала правителя, который так последовательно проводил в жизнь принцип «пусть ненавидят, лишь бы боялись».

— Кажется, этот король вовсе не был христианином, — голос Луизы дрогнул.

— Он и в вере Христовой увидел орудие для осуществления своих замыслов, — Людовик сделал неопределенный жест рукой. — Правда, вселенскую церковь он не жаловал, потому что даже тень подчинения папе была ему отвратительна. Зато он нашел поддержку своим замыслам среди недобитых гугенотов, каковые и составили костяк его тайных служб. Но, окружив себя мстительными гугенотами и сделав их своим орудием, он не принял их веру. Нет, король пошел дальше. По примеру англичан он создал свою церковь и объявил себя ее главой. Французы восприняли это, — с горечью закончил он, — почти без сопротивления.

— Почему? — не поняла девушка.

— Все дело в том, что Людовик не был обычным тираном, — принялся объяснять король. — Тираны жестоки, потому что злы, а самое ужасное в Людовике было именно то, что он вовсе не был зол. Целью его было благо Франции. Благо же он усматривал в богатстве и могуществе государства, и ни в чем более. Подданных он ценил в зависимости от приносимой ими пользы, прежде всего той, которую можно оценить в ливрах. Но он не разбрасывался их жизнями и не лишал достатка без необходимости. Его войны были подлыми, но солдат он берег. Он жестоко подавлял всякое инакомыслие и был равнодушен к искусствам, но покровительствовал наукам и ремеслам, поскольку считал их полезными. У него был дьявольский нюх на новшества. Кажется, он не сделал ни единой ошибки, оказывая поддержку и покровительствуя именно тем ученым и изобретателям, которые предлагали что-то дельное. И здесь он не ограничивался одной Францией, нет — он скупал умы повсюду. Например, двухцилиндровый паровой двигатель сделал для него бывший подданный русского царя, а первую механическую молотилку изобрел аргентинец. Это устройство использовалось также для казней, — добавил он. — Хочешь знать, как именно?

Луиза благоразумно промолчала.

— Итак, благодаря своим преобразованиям Людовик Пятнадцатый навсегда изменил историю Франции и всего мира, — эту фразу Его Величество произнес таким голосом, как будто повторял чужие слова. — Его потомки только следовали намеченным им курсом. Кстати, о потомках, — в голос короля вернулось чувство, — он подошел к этому вопросу весьма педантично. Не испытывая ни малейшей потребности в женщинах, он, когда подошел срок обзаведения потомством, приказал найти нескольких женщин благородного сословия, чьи предки отличались особенным здоровьем и долголетием. Такие были найдены, королевские лекари проверили их здоровье и отобрали трех. Говорят, они были уродливы, но Людовика это не волновало. Он оплодотворил их, дождался рождения потомства, а матерей заключил в Бастилию, чтобы они не мешали. Дети росли под надзором лучших воспитателей. Когда же дети подросли, он поступил так, как обычно поступают в таких случаях турки: убил всех мальчиков, кроме двоих, которые показались ему наиболее способными. Старшего из них он сделал наследником. Впрочем, он умер — говорят, отравился каким-то ядовитым составом собственного изготовления. Тогда наследником стал второй. Подготовив его как должно, Людовик Пятнадцатый передал ему власть и после двух лет ожидания сам принял яд. В предсмертной записке он объяснял свой поступок тем, что его интеллект слабеет, а сын слишком почтителен и может послушать совета отца в ситуации, когда необходимо принять самостоятельное решение.

Король помолчал, переводя дух, потом продолжил:

— В чем-то он был прав. Людовик Шестнадцатый почтительно реализовал все планы своего отца, включая самый грандиозный. А его отец планировал полностью уничтожить благородное сословие и все с ним связанное. Французы должны были стать колесами и приводными ремнями в огромной машине государства, лишенными каких бы то ни было прав, а также и чести. Аристократия никогда не смирилась бы с таким положением, и потому она была обречена. По той же причине были обречены и остатки католической церкви, не смирившиеся с королем в тиаре.

Девушка продолжала молчать.

— В тысяча семьсот восемьдесят седьмом году были созваны так называемые Генеральные Штаты, которые урезали права аристократии и создали систему местного самоуправления. Она работала дурно, поскольку выборная система была изначально дурно спроектирована. Но во всех неурядицах обвинили духовенство и дворян, которые якобы сопротивлялись народному правлению. В тысяча семьсот девяностом году тайными королевскими распоряжениями было расстроено снабжение Парижа и других городов съестными припасами. Это спровоцировало восстания, на подавление которых были брошены верные власти войска под руководством достойнейших людей. Когда они убили достаточно парижан, король внезапно обвинил их в жестокости, назвал убийцами народа и сам встал во главе революции. Начались расправы, продолжавшиеся несколько лет. Людям рубили головы специальной машиной, чтобы ускорить процесс. Потом король объявил палачей преступниками и казнил всех, кто принимал участие в расправах… Все это, разумеется, делалось в интересах государства.

— Но ведь этого всего не было! — не выдержала Луиза. — А вы говорите так, будто видели своими глазами!

— Не видел, — усмехнулся король. — Я родился позже. Гораздо позже.

По позвоночнику Луизы зазмеился холод. Король говорил уверенно, но на безумца не походил.

— С твоего позволения, я опущу те события, которые происходили в течение последующих трех веков. Скажу лишь, что Французская империя неуклонно двигалась в том направлении, которое задал Людовик Пятнадцатый, наращивала свое могущество и шла от победы к победе. Правда, происходило это ценой все большего закрепощения подданных. В конце концов французы вовсе забыли, что такое свобода и наслаждение жизнью, и даже перестали нуждаться в этих вещах. Весь остальной мир смотрел на наше государство с ужасом и омерзением. Но французская опухоль расползалась по земному шару — медленно и неуклонно. В конце девятнадцатого века Франции принадлежала Африка и часть Азии. Из-за права владеть Китаем Франция развязала мировую войну, в которой погибло двадцать миллионов человек. В этой войне французы применили самые мерзкие способы умерщвления людей, начиная от ядовитых газов и кончая распространением болезней. Америка, Германия и Россия смогли остановить французскую плесень, но ненадолго. Вторая война, развязанная Францией, которую к тому времени стали называть Империей Зла, была еще ужаснее — Россия и Германия пали. Но самой страшной войной была третья, которая погубила наш мир. Французские физики изобрели смертоносное оружие, действие которого основано на разрушении мельчайших частиц вещества. Оно может смести горы, но после его применения земля остается отравленной. И этот яд губит не только живущих, но и уродует людей из поколения в поколение. И в две тысячи двенадцатом году, когда против ненавистной Империи встал весь свободный мир, это случилось. Франция, проигрывая войну вольным народам, применила свое подлое оружие, и половина поверхности земли стала навеки непригодной для жизни… Но, так или иначе, французы стали владыками ойкумены. Вернее, того, что от нее осталось.

Король полуобернулся к девушке. По его виску ползла крупная капля пота.

— Я был сделан в подземном убежище на глубине пяти лье от поверхности. Именно сделан. Матери у меня не было: меня, как и других, вырастили в специальной машине, где хранились яйцеклетки… частицы женского тела, из которых образуется зародыш. К сожалению, мой отец, которого я ни разу в жизни не видел, был, видимо, облучен… в смысле — подвергся действию невидимого яда. Поэтому я родился без ног, зато на руках у меня было по восемь пальцев. Это было в пределах нормы, так что меня не забраковали. Чрезмерно изуродованных детей в нашем мире не убивают, а подращивают до юношеского возраста, а потом разрезают на отдельные части. Более-менее годные приживляют в тела тех, кто может за это заплатить. В мое время врачи научились пришивать конечности и заменять больные внутренности, лишь бы они были в наличии… Откровенно говоря, у меня было мало шансов дожить хотя бы до двадцати лет. Но я был наделен острым умом и очень хотел выжить. Я хорошо учился и стал первым учеником в классе. Был мальчик талантливее меня, но я донес на него — он был непочтителен в своих рассуждениях. Его разобрали на органы, а мне досталась его левая нога. Вторую ногу я купил, продав лишние пальцы с рук. Ног тогда было много, а пальцев вечно не хватало, и они стоили дорого.

Луиза чувствовала, как ее кожа покрывается мурашками. Король говорил слишком убедительно — возможно, потому, что не пытался произвести впечатление.

— Так или иначе, я неплохо учился, и мне удалось получить стипендию. К сожалению, у меня не было выдающихся способностей к точным наукам. По итогам экзаменационной сессии мне предложили стать гуманитарием. Конкретно — помощником специалиста по допросам третьей степени. Нет, не палачом, палачей хватало: искусство пытки у нас изучают в начальной школе. Это, кстати, производит самое благоприятное действие на воображение будущих подданных Его Величества — все знают, что их ждет в случае малейшего подозрения в недостаточной верности императору французов. Моя работа состояла не в том, чтобы вытягивать сухожилия, плющить суставы и вводить в вену препараты, усиливающие боль. Я должен был заносить в специальную машину… назовем ее упорядочивателем… так вот, я должен был заносить в нее слова пытуемого и потом специальными средствами выискивать в них противоречия. У меня это отлично получалось, я отправил в операционную несколько сотен уличенных во внутренней измене. Так называлось на нашем языке сомнение в имперских идеалах.

Людовик замолчал, переводя дух. Привычным жестом помассировал щеки, похлопал себя по шее, где уже обозначилась первая складка.

— Поэтому меня перевели в отдел стратегического анализа. В мои задачи входило создание картины ситуаций, в том числе произошедших давно. Я должен был составлять детальные описания событий и отыскивать их причины, явные и скрытые. И в этом я преуспел. Мои аналитические программы были признаны лучшими. За это меня очень хорошо наградили: я получил право на мясные обрезки из Центрального госпиталя. Ты удивлена? — он покосился на Луизу, которая, забившись в угол, беззвучно глотала ртом воздух. — А зря, после ядерной войны свежее мясо стало огромной ценностью… Но следующая моя работа показалась мне странной. Меня посадили за исторические документы очень давней эпохи. Задачей была детальнейшая реконструкция языка, быта и нравов при дворе короля Людовика Великого. Я работал пять лет и стал лучшим специалистом по Франции восемнадцатого века, прежде чем меня посвятили в суть проекта…

— Проекта? — остатки здравого смысла Лауры зацепились именно за это слово.

— Да, проекта. Французские ученые, все те же проклятые физики, создали машину, позволяющую менять направление времени и заглядывать в прошлое. Не спрашивай меня, как это возможно, я не знаю. Материальные вещи таким образом перемещать нельзя, зато можно извлечь из тела человека его разум и как бы вдохнуть его в другое тело. В тело человека, жившего когда-то давно. Казалось бы, такое изобретение не имеет практической ценности. Однако французы решили, что они таким способом могут поменять прошлое. Разумеется, к вящей славе Франции. Ты спросишь, как? — он покосился на оцепеневшую девушку. — Довольно просто. Представь себе, что некий ученый карфагенянин узнает рецепт пороха и способы отлива пушек. В таком случае чем кончились бы Пунические войны? Карфаген победил бы Рим, а потом и все остальные царства своего времени. Примерно того же захотели и французы. Они решили передать Людовику Пятнадцатому знания из будущего. Для этого они задумали лишить его собственной души и впихнуть в его тело душу другого человека, специально подготовленного к такому служению. По их плану, это изменило бы ход истории и позволило бы Франции обойтись без ядерной войны, победив обычным оружием. То, что после этого наша реальность сменится другой, в которой они даже не появились бы на свет, их не слишком заботило — ведь это делалось в интересах Французской империи, величие которой, разумеется, превыше всего!

Девушка тем временем, опомнившись от первого впечатления, пыталась рассуждать здраво. Скорее всего, думала она, у ее венценосного возлюбленного имеется что-то вроде мании. Она слышала, что люди, страдающие подобным душевным расстройством, могут сохранять полную ясность ума в рассуждении о любых предметах, кроме одного, который и составляет предмет болезни. Если этот предмет общеизвестен, маньяка легко раскрыть, но если мания касается чего-то тайного, он может всю жизнь хранить ее в себе… Впрочем, не исключено и то, что король просто испытывает ее доверчивость с непонятной целью. Пожалуй, решила Лаура, это было бы гораздо хуже, чем если бы король и в самом деле был безумен.

— Прикидываешь, сошел ли я с ума или морочу тебе голову? — король посмотрел на возлюбленную через плечо. — Не бойся, я же сказал, что мне от тебя ничего не нужно, кроме ответа на один вопрос. Но сначала выслушай все до конца.

Он перевел дух, вытер потный лоб собственной сорочкой, поднятой с пола.

— Как и все французы, я считал существующий порядок дел единственно возможным. У меня не было ни тени сомнения в том, что Франция устроена наилучшим образом. Впрочем, если бы я думал иначе, то не дожил бы до своих лет. Но, читая исторические книги, я понял, что наша жизнь — жалкое подобие того, что было прежде. В той прошлой жизни были радости, которые стали недоступны даже владыкам нашего мира… Но, скорее всего, я не посмел бы сделать то, что сделал, если бы не он.

Король замолчал.

— Кто? — не выдержала Луиза.

— Истинный Людовик Пятнадцатый. Лучшее творение генетиков Французской империи, — глухо сказал король. — Тот, чей разум должен был занять тело, которое сейчас занимаю я. Специально выращенный клон с измененной структурой мозга. Совершеннейшая биологическая машина, набитая под завязку всеми знаниями человечества. Я видел его всего один раз: мне приказали проэкзаменовать его по истории Франции. Он поймал меня на нескольких мелких противоречиях. А после экзамена сказал: «По вашим вопросам я понял, что вы недостаточно лояльны. Я лично допросил бы вас и получил бы признание во внутренней измене. Но это уже не имеет значения — наш мир необратимо изменится этой ночью. Я позволю вам жить еще шесть часов».

Король запустил руку себе под лопатку и почесал спину. Странно, но этот обыденный жест немного успокоил девушку. Во всяком случае, подумала она, Его Величество не похож на тех сумасшедших, которые в своем бреду забывают о себе и своем теле. Потом она вспомнила о королевских объятиях и пришла к выводу, что в этом отношении король более чем нормален.

— Не знаю, что это было — жалость или гордыня, — продолжал Людовик, — но в обоих случаях это была ошибка. Его слова побудили меня рискнуть. Правда, они пытались меня остановить. Я их убил, всех. Установка, перемещающая разум во времени, сама была оружием — она испускала губительные волны, так что при ее включении умирали все, кроме того, кто находился в самом центре пробоя метрики… Извини, ты все равно не поймешь, что это такое, да и я тоже не понимаю. Но надеюсь, они успели издохнуть в мучениях до того, как машина сработала. Потому что потом этот мир исчез вместе со мной и, надеюсь, больше никогда не возродится. А сейчас я хочу еще вина, — прозаически закончил Его Величество. — Позвони.

Луиза дернула за витой шнур, колокольчик звякнул, через несколько мгновений заскрипела дверь.

На этот раз король самолично осушил оба кубка.

— Я не буду рассказывать о том, как оказался в теле ребенка, о регентстве, о Флери и Вильруа, о войне, о болезни… Все это уже стало прошлым. Так или иначе, я — король Франции Людовик Пятнадцатый, и другого Людовика история не узнает. Я не хочу, чтобы эта страна превратилась в омерзительную Империю, которая погубит мир. Поэтому я поставил своей целью изгнать из Франции дух аскетизма, бессмысленного труда и служения государственным интересам. Я учу французов любить жизнь, ценить роскошь и удовольствия, творения искусства, красивые зрелища, праздность и беззаботность во всем.

— В этом вы преуспели, Ваше Величество, — вздохнула Луиза.

— Но, разумеется, этого мало. Я намерен истребить самые основания того, что в моей версии истории привело к торжеству бесчеловечной машины. Я спасу эту страну и весь мир — пусть даже дорогой ценой. Тем более, — добавил он другим тоном, — что выплачивать ее придется следующим поколениям.

— Что вы имеете в виду, мой король? — девушка встревожилась.

— Ничего такого, что тебе не понравилось бы, — Луиза почувствовала, что Его Величество улыбается. — Я поощряю все пороки, все прихоти, все бессмысленные траты нашей знати. Я отдал налоги откупщикам, и пусть они воруют как можно больше. Поощряю я также займы под большие проценты, лишь бы деньги расходовались на роскошь и увеселения. Я смотрю сквозь пальцы на предательство государственных интересов, на взятки, получаемые нашими государственными мужами у иностранцев — пусть треснут их карманы от преступного золота. При этом я последовательно изгоняю из своего окружения всех толковых людей, особенно же поборников прогресса. Зато при моем правлении французский двор стал самым пышным в Европе. Безумные траты, наглое сибаритство, неистовое мотовство — вот чего я требую от своих верных подданных и в чем подаю им достойный пример. От тех, кто по своему состоянию не способен тратить довольно, я жду разрушительных идей, преступлений, ну или хотя бы старого доброго разврата. Пусть аристократия бесится с жиру, философы проповедуют равенство, а беднота голодает и копит недовольство. Ты скажешь, что это приведет к взрыву? — Он внезапно обернулся. — Да! Такого правления не выдержала бы никакая страна, не то что наша. Пройдет каких-нибудь двадцать, может быть, тридцать лет, и Франция уже не сможет выплачивать государственный долг. Думаю, к тому времени высшие слои окончательно развратятся и не дадут государству выправить положение. Жадная свора продолжит опустошать казну, а когда придет время платить по счетам, переложит всю вину на короля и натравит на него чернь. Если я доживу до этого времени — что ж, пусть так и будет. Но, скорее всего, платить будут мои дети или внуки. Не знаю, как назовут тот кровавый потоп, который зальет Францию, но будет он долгим… Не удивлюсь, если французы все-таки изобретут машину для отрубания голов. Но меня все ж волнует, что они будут думать о нашей эпохе. Как они ее назовут? Что скажешь, Луиза?

На сей раз девушка не задумывалась.

— Они назовут наш век блестящим и галантным, Ваше Величество, и будут нам завидовать, — сказала она совершенно искренне.

Людовик засмеялся.

— Что ж, это лучшее, на что я могу рассчитывать, — заключил он. — В таком случае не будем же разочаровывать потомков, Луиза…

И король вновь привлек девушку к себе.