Опубликовано с согласия David Higham Associates Limited и The Van Lear Agency LLC

Колумб в Старом Свете

Маршруты Колумба через Атлантику

Колумб в Вест-Индии

Путешествие Колумба из Гондураса в Дарьен, 1502–1503 гг.

Для малообразованного генуэзского мальчика скромного происхождения профессия моряка являлась совершенно естественным выбором. Колумб был откровенен по поводу отсутствия у него школьного образования и наиболее красноречиво написал об этом в 1501 году, когда кульминация его карьеры была уже позади, состояния он не нажил, а здоровье было подорвано:

Хотя это написано с целью объяснить происхождение его проекта пересечения Атлантики, создается впечатление, что Колумб описывает долгий и медленный процесс самообразования. Подобно другим религиозным людям в аналогичном положении, Колумб приписывал Богу то, что было им приобретено благодаря собственным усилиям – сочетание книжной учености и практической проницательности, отличавшее его в зрелом возрасте. Но свидетельство Колумба явно говорит о том, что в детстве из всего перечисленного он приобрел очень мало или вообще ничего. Он, конечно, никогда не учился в университете: его предполагаемое место среди выпускников университета в Павии было выдумкой одного из ранних биографов[42]. Оценка Колумба как человека «большого ума, но малого образования»[43], сделанная его другом Андресом Бернальдесом, священником и летописцем того времени, была точной. Колумба отличали характерные интеллектуальные изъяны самоучки. Его разум страдал от недостатков, вызванных беспорядочным усвоением случайных знаний, подобно кораблю, плывущему в беззвездном океане. Он читал внимательно, но не критически. За долгое время он усвоил массу информации, но так и не смог распорядиться ею наилучшим образом. Он мог имитировать различные стили на нескольких языках, но часто допускал глупые или смехотворные ошибки. В своих попытках рассуждать он приходил иногда к причудливым выводам, основанным на самых неубедительных доказательствах, которых он, возможно, научился бы избегать при нормальном академическом обучении. Он предвзято подбирал литературу для чтения, предпочитая то, что подтверждало его теории, и отвергая или искажая то, что в них не укладывалось.

В любом случае, по его признанию, юношеские путешествия предшествовали самообразованию. «С самого раннего возраста, – писал он в 1501 году, – я ходил под парусом по морю, само это занятие побуждает всех, кто им занимается, желать познать тайны мира»[44]. Его мореходный опыт влек его, словно подхваченного ветрами и течениями, в океан географических предположений и догадок. Стремление к славе, скорее всего, пришло к Колумбу постепенно, по мере того как увеличивался его опыт мореплавания. Было бы опрометчиво предполагать, что он начинал свою морскую карьеру с какими-либо конкретными амбициями. Помимо генуэзского происхождения, единственным другим заслуживающим доверия утверждением Колумба о его молодости было заявление, что он вышел в море «в очень раннем возрасте». Дата этого события неизвестна. В биографии, приписываемой его сыну, сказано, что это произошло, когда будущему первооткрывателю было 14 лет. В 1492 году Колумб датировал то же событие 23 годами ранее (если можно доверять расшифровке документа)[45]. В 1472 году Колумб все еще занимался, по крайней мере частично, семейным ткацким делом, хотя это не исключало морских путешествий, совершаемых, например, с целью покупки шерсти или продажи готовой ткани»[46].

Можно с уверенностью сказать, что его плавания с начала 1470-х до середины 1480-х годов могут быть реконструированы по более или менее случайно сохранившимся источникам (см. карту 1). На первый взгляд кажется, что они охватывают огромный диапазон, приводя нашего героя не только в родные воды Генуи в Лигурийском и Тирренском морях[47], но и на восток к границам Средиземного моря на остров Хиос[48], и на запад к самым отдаленным точкам судоходства в Атлантике: в Исландию на севере, Азорские острова в центре и Гвинейский залив на юге[49]. К этому впечатляющему свидетельству об обучении морскому делу следует относиться с осторожностью, поскольку оно почти полностью основано на свидетельстве самого Колумба. Однако оно имеет смысл при внимательном рассмотрении ситуации в Генуе того времени и может восполнить недостаток наших знаний о раннем периоде жизни Колумба, представив нам атмосферу того мира, в котором он жил.

Тем не менее, вероятно, можно считать 1480-е годы решающим десятилетием в формировании мировоззрения Колумба, когда он стал географом, а также практическим мореплавателем и когда он приобрел достаточно знаний, чтобы иметь возможность подкреплять проекты путешествий аргументами, почерпнутыми из письменных источников. По крайней мере, в тот период Колумб на какое-то время отказался от своей купеческой деятельности, занявшись торговлей книгами и составлением карт. Доказательством тому являются подтвержденные свидетельства Андреса Бернальдеса, хорошо его знавшего, и Бартоломе де Лас Касаса, имевшего доступ к его бумагам. Что касается карт, то сам Колумб хвастался, что Бог научил его искусству картографа и что он демонстрировал карты своим покровителям, когда молил их о поддержке[133]. Если эти свидетельства достоверны, то к этому времени Колумб приобрел определенную «книжную ученость», что, судя по заявлениям Бернальдеса и Лас Касаса, должно было произойти в начале второй половины 1480-х годов. С самого начала своей карьеры он имел привилегированный доступ к книгам. Предание о том, что его брат Бартоломео (Бартоломе Колон в испанском написании) присоединился к нему в Лиссабоне, где научился составлять карты, помогает объяснить смену профессии Колумбом и предположить, что начало их совместных занятий в области образования может быть датировано еще более ранним периодом, поскольку постоянное проживание Колумба в Лиссабоне закончилось после 1485 года.

В немногих сохранившихся книгах братьев заметки, нацарапанные на полях корявым и почти неразличимым почерком, являются нашим единственным свидетельством о формировании мировоззрения Колумба из первых рук. В последние годы они были тщательно проанализированы учеными[134]. Трудность датировки книг, которые, возможно, были читаны и перечитаны много раз в течение длительного периода, повышает опасность того, что мы отнесем к раннему периоду жизни Колумба убеждения и интересы, сформировавшиеся гораздо позже.

Некоторые из обнаруженных в них приоритетных интересов трудно вписать в убедительную картину развития мировоззрения Колумба. Например, его интерес к вопросам гидрографии очевиден, но, по-видимому, имеет отношение только к его деятельности картографа, а не исследователя. Он был явно одержим легендой об амазонках, принимая к сведению каждое упоминание о них. Более того, дважды во время своих исследований в Новом Свете ему казалось, что он столкнулся с такими существами или разминулся с ними. Но были ли поиски амазонок частью его «великого замысла»? Возможно, он интересовался ими просто как декоративным элементом для своих будущих карт? Или как источником лестных образов, приложимых к испанской королеве, считавшей себя сильной женщиной? Эти заметки также свидетельствуют о его интересе, почти наверняка сформировавшемся до 1492 года, к вычислениям возраста мира и, как следствие, к вычислениям даты наступления Тысячелетнего царства. С конца 1490-х годов милленаризм[135] стал одной из самых заметных навязчивых идей Колумба, а завоевание Иерусалима, которое, как утверждал, он предложил испанским монархам в качестве будущего проекта перед своим отъездом в Новый Свет, в его поздних трудах трактовалось как эсхатологический символ. Но означает ли это, что Колумб еще до 1492 года являлся фантазером-милленарием, вынашивавшим соответствующий «тайный план»? Разумно предположить лишь то, что ранние заметки указывают на тенденции в мышлении Колумба, которые, возможно, зародились рано и созрели поздно.

Из полудюжины книг, которые он прочитал наиболее внимательно и которые, возможно, оказали на него какое-то влияние, по крайней мере четыре должны были попасть ему в руки до 1492 года. Однако только в конце 1490-х годов Колумб начал (в сохранившихся трудах) объединять всю информацию в то, что можно было бы назвать систематической космографией. Было бы опрометчиво предполагать, что Колумб, например, в 1498 году просто суммировал идеи, которые последовательно развивал до 1492 года. Тем не менее книги, о которых идет речь, остаются бесценным путеводителем по широкому спектру идей, которыми располагал Колумб при разработке своего проекта. Они, по всей вероятности, легли в основу письменного сочинения в его поддержку, которое, как позже вспоминал Колумб, он представлял во время поисков покровительства:

Из этих основных текстов ни один не был более важен для Колумба и вообще для географии его времени, чем «География» Птолемея[137]. Заново открытый западными учеными в начале XV века, этот александрийский сборник II века объединил многие знания и идеи Античности. В Италии и Португалии, где Птолемей пользовался самой долгой и широкой популярностью, авторитет «Географии» был выше авторитета всех других текстов. Опираясь на Птолемея, Колумб узнал или подтвердил некоторые сведения, имеющие фундаментальное значение для разработки планов пересечения Атлантики. Во-первых, то, что мир представляет собой идеальную сферу, – наблюдение неточное, но в то время бывшее общепризнанной истиной, которое служило целям исследователя до тех пор, пока, как мы увидим, он не отказался от нее на основании собственных наблюдений в 1498 году. Во-вторых, Птолемей учил, что известный мир простирается полосой суши от западных оконечностей Европы до самых восточных пределов Азии и что между этими двумя точками лежит промежуточный океан. Это являлось общим местом в средневековой картине мира еще до нахождения труда Птолемея, но он авторитетно подтвердил, что теоретически возможно пройти из Европы в Азию через Атлантический океан. Последним пунктом, в котором сведения Птолемея совпадали с планами Колумба, было то, что к югу от известного мира существовали неизвестные земли: в зависимости от широты, которую он бы выбрал для путешествия, это давало возможность совершить новые открытия. Более того, Птолемей, в представлении большинства читателей, перекрыл восточный путь в Индию гипотетическими землями, окружающими Индийский океан. Нет никаких свидетельств того, что Колумб разделял эту точку зрения, но в то время к ней относились серьезно: в 1490 году Португалия отправила шпионскую миссию в Индийский океан именно для проверки гипотезы. Если бы маршрут вокруг Африки оказался недоступен, это стало бы дополнительной причиной для попытки прямого перехода через Атлантику.

Птолемей оказал поддержку Колумбу и как картографу, и как исследователю. Колумб перенял александрийский принцип построения карт на градусной сетке и фиксации расположения мест по координатам долготы и широты. Обещанная покровителям карта, на которой запечатлены его открытия в Атлантике, была задумана по принципам Птолемея, и попытки – всегда крайне безуспешные – определить долготу и широту различных мест сопровождают его рассказы о путешествиях. Поскольку не сохранилось ни одной достоверно подлинной карты, начерченной рукой Колумба, невозможно быть уверенным, насколько он на практике следовал принципам Птолемея. История создания его карты Нового Света представлена только нетерпеливыми требованиями испанских монархов довести работу до конца, что, скорее всего, означает, что она так и осталась незавершенной. Утверждалось, что карта, которая, вероятно, была создана по результатам работы Колумба, – турецкая карта 1513 года, составленная на основе захваченных испанских документов, – действительно имеет признаки копирования с карты, нанесенной на градусную сетку[138]. Однако поскольку Колумб плохо ориентировался в широтах и, подобно всем его современникам и последователям в течение более чем ста лет, никогда даже отдаленно не приближался к решению проблемы определения долготы, любые усилия, которые он мог предпринять, в лучшем случае предварительны.

В других отношениях принципы Птолемея были менее полезны для Колумба. По мнению Птолемея, которое разделяло большинство современников мореплавателя, известный мир занимал ровно половину окружности земного шара. Хотя Птолемей допускал, что неизведанный Восток может простираться и за этот предел, пересечение Атлантики потребовало бы плавания через половину земного шара – расстояние, наверняка недоступное ни одному судну того времени, особенно в относительно южных широтах, выбранных Колумбом. Более того, расчет Птолемеем длины земной окружности был, по мнению Колумба, слишком щедрым – примерно на 8 % больше той цифры, которой придерживался он сам. Тогда Колумб отказался от Птолемея и занялся поиском других авторитетов, обещавших более короткое путешествие. Сам Птолемей познакомил его с первым из них, Марином Тирским, превысившим оценку Птолемеевой протяженности известной в мире суши на 45°. Эта цифра сохранилась только благодаря тому, что Птолемей отказался от нее. Ближе к концу своей жизни Колумб утверждал, что доказал правоту Марина и неправоту Птолемея[139].

Отношение Колумба к Птолемею является любопытным свидетельством его умственных исканий и проблем научных исследований в то время, когда эксперимент начинал соперничать с традицией как источником научного авторитета. Колумб испытывал глубокое уважение к текстам и, вероятно, даже определенный трепет, что естественно для самоучки. Но знал, что они не способны удовлетворить его страстное желание познать «тайны этого мира», и позже, исходя уже из опыта, всякий раз, когда ему удавалось опровергнуть что-то из сказанного Птолемеем, откровенно ликовал. Он гордился тем, что, вопреки александрийскому мудрецу, смог засвидетельствовать во время путешествия к Золотому берегу, что тропические области пригодны для жизни (хотя, как и со многими наблюдениями Колумба, здесь не обошлось без ошибки: в то время он полагал, что находится на экваторе, тогда как на самом деле находился в пяти градусах к северу от него)[140]. Однако изучение и знание текстов, а также признание авторитета Птолемея, когда это соответствовало целям Колумба, оказали плодотворное влияние на зарождение его идей. Поскольку заметки Колумба о «Географии» Птолемея не сохранились, их нельзя использовать, как и заметки в других книгах, для получения четкого представления о ценностях и приоритетах Колумба, а также о его умственной работе. Однако будет справедливо отвести книгам и чтению первостепенное место в формировании его географических представлений.

Частичные коррективы в труд Птолемея можно было внести на основе путешествия к границам Азии, описанного в «Книге Марко Поло». Принадлежащее Колумбу издание этой книги 1485 года почти наверняка не было приобретено для его библиотеки до 1496 года, но его труды показывают, что к 1492 году он вполне познакомился с восточными топонимами в интерпретации Марко Поло. Текст путешественника был очень старым и тщательно изученным во времена Колумба, но его авторитет вызывал споры. Венецианцу особенно доверяли ученые Италии и Южной Германии, но в других странах и в среде более традиционных ученых к его книге отнеслись скептически. В Испании о книге, по-видимому, было мало известно. Средневековые люди наслушались слишком много басен о несметных богатствах и невиданных чудесах Востока, чтобы с готовностью поверить в истории, столь полные чудес, как рассказы Марко Поло. Расхожее название его книги Il Milione[141] воспринималось как ироничный намек на ненадежные россказни шарлатана. Текст не имел того авторитета, на который Колумб мог бы ссылаться при обосновании достоинств своего плана; но он не обладал критичностью к подбору доказательств и находил Марко Поло особенно полезным в трех отношениях.

Прежде всего, Колумб предположил, что путешествия венецианца по Азии, должно быть, завели его далеко за границы того, что Птолемей считал самым дальним пределом суши. Это само по себе уменьшило бы слишком большой, недоступный для плавания океан Птолемея. Более того, Колумб особо отметил сообщение Марко Поло, что у берегов Азии находится не менее 1378 островов. Это было равносильно обещанию высадиться на сушу еще до появления материка. Наконец, Марко Поло сообщил, что в 2400 километрах от Китая находится весь позолоченный, покрытый садами и обильными водоемами остров Чипангу. Это было первое и на удивление достоверное сообщение о существовании Японии, дошедшее до Европы, но поскольку оно ничем не подтверждалось, то вызывало сомнения. Марко Поло неправильно оценил расстояние до Китая и не дал приемлемых указаний на его местонахождение. Тем не менее Колумб ухватился за Чипангу, как за золотую соломинку посреди океана. Во время своего первого пересечения Атлантики, хотя изначально и не направлялся к этому острову, он изменил курс в надежде найти его. Находясь на Карибах, он часто искал остров и иногда думал, что нашел. Традиционное мнение, что его проект был отклонен португальским двором из-за того, что подкреплялся «фантазиями о воображаемом острове Чипангу», отражает тот факт, что в то время ссылка на Марко Поло портила репутацию мореплавателя[142].

Интерес Колумба к венецианскому путешественнику был, в лучшем случае, далек от научного. Его привлекали экзотические чудеса Востока. По собственноручным заметкам на полях книги Марко Поло можно сказать, что Колумб не проявлял никакого интереса к географии или этнографии и даже к богатству восточных царств. Скорее по ним можно судить о литературных вкусах исследователя, чем о его географических теориях. Марко Поло был по рождению купцом, случайно попавшим на службу. Описанные им путешествия были предприняты на службе у Хубилай-хана[143], который приказал ему предоставлять занимательные отчеты о своих наблюдениях, подобно Шахерезаде, только в мужском воплощении. Венецианец преуспел именно как рассказчик, умеющий развлечь аудиторию. Можно придумать и другие причины, помимо простого любопытства, для его описаний тибетского сексуального «гостеприимства» или воспоминаний об искусных приемах китайских проституток. Его искренние заверения о существовании людей с хвостами, людей с песьими головами и отдельных островов для мужчин и женщин, которые периодически встречаются для размножения, подтверждали репутацию обычного бродяги – рассказчика басен. Но, по крайней мере, Марко Поло действительно путешествовал по некоторым землям, которые так сенсационно описал. А вот другим писателем-путешественником, покорившим воображение Колумба, был печально известный Джон Мандевиль, который предавался еще более богатым фантазиям, чем у Марко Поло, не путешествуя при этом дальше ближайшего книжного шкафа. Что особенно привлекало Колумба помимо удивительных историй, так это списки редких товаров, отмеченных им на полях своего экземпляра книги: «специи, жемчуг, драгоценные камни, золотые ткани, мрамор», а также имбирь, сахар, шелка, копи серебра и ляпис-лазури, дома, утопающие в золоте, изобилие продовольствия и богатых товаров[144].

На первый взгляд, можно было бы надеяться получить больше информации об источниках влияния на географические представления Колумба из его экземпляра книги Пьера д’Альи Imago Mundi. Д’Альи был самым читаемым автором в его библиотеке. Отрывки из его книги и двух связанных с ней космографических и астрологических трактатов были вырваны из контекста, заучены наизусть, соединены в поразительные схемы и использованы в поддержку некоторых из наиболее спорных, даже причудливых, более поздних теорий Колумба. Например, начиная с 1492 года он утверждал, что открыл короткий путь в Азию, в 1498 году – что обнаружил земной рай, а примерно с 1500 года – что его открытия были предопределены Богом как предвестники наступления Тысячелетнего царства. Со страниц д’Альи Колумб почерпнул некоторые из своих предположений о существовании Антиподов и большинство аргументов в пользу малости мира и узости Атлантики, а также вычисление длины градуса Аль-Фергани. К этому же источнику относятся его заметки, которые свидетельствуют об интересе к методам предсказания даты наступления «Тысячелетнего царства». Кроме того, оттуда же он скопировал таблицу продолжительности солнечного дня в день солнцестояния по широте, которую, как увидим далее, использовал во время первого трансатлантического путешествия в качестве базы, пытаясь вычислять широту во время плавания[145]. Влияние д’Альи на Колумба настолько велико, что представляется особенно важным установить время, когда оно было оказано. Книга д’Альи у Колумба не датирована, но известно, что она была издана в 1480 или 1483 году. Хотя эта дата не может считаться окончательной, поскольку Колумб, возможно, имел доступ к более раннему тексту. Одна из заметок на полях относится к 1481 году и написана как будто в настоящем времени, но она может быть цитатой. Неоспоримым свидетельством первого прочтения книги Колумбом служит другая заметка, в которой говорится о событии «этого 1488 года». По крайней мере, примечание в том месте одного из приложенных трактатов, где д’Альи обсуждает астрологические методы предсказания даты конца света, было написано так, как будто 1489 год все еще был будущим. В следующем примечании упоминается «нынешний 1491 год» и март 1491 года рассматривается как будущий[146]. Но, поскольку эта работа, возможно, перечитывалась много раз в течение жизни Колумба, когда он просматривал ее в поисках новых «тайн этого мира», новых ключей к природе своих открытий и новых аргументов в пользу своих утверждений, – невозможно сделать какие-либо достоверные выводы о точной хронологии эволюции идей Колумба. То, что в 1480-х годах он с интересом размышлял о перспективе конца света, не означает, что он уже представлял себе ту роль, которую позже приписывал себе в ускорении данного долгожданного события. В этом отношении заметки на полях книги д’Альи дают возможность не столько проследить эволюцию мыслей Колумба, сколько очертить круг его приоритетов. Самое яркое общее впечатление от его заметок и примечаний – то, что в основе интереса к географическим проблемам, атлантическим проектам и астрологическим прогнозам лежит безграничная любовь к экзотике.

Наиболее испещренная заметками часть книги полна изображений чудес Востока и богатств Индии – золота и серебра, жемчуга и драгоценных камней, реальных животных и сказочных зверей. Тот же образ Колумба, привлеченного экзотикой и возбужденного картинами богатств Востока, возникает при чтении его заметок к географической книге папы Пия II Historia Rerum ubique Gestarum. Издание 1477 года, имевшееся у Колумба, было почти так же густо исписано замечаниями, как и книга д’Альи Imago Mundi (861 пометка у Пия II против 898 у д’Альи). Поля обеих работ испещрены рисунками маленьких кулачков с вытянутыми указательными пальцами, отмечающими места, которые представляют особый интерес или курьез. Они отмечают множество тем, но в подавляющем большинстве в той или иной форме связаны с богатством и разнообразием Востока. Помимо гидрографии, амазонок и экзотики, больше всего привлекали внимание Колумба судоходство на всех океанах, условия обитания во всех климатических областях[147] и вопрос о существовании Антиподов. Обсуждая первый из этих вопросов, Пий II продемонстрировал безоговорочную веру – или решимость верить – в судоходный маршрут между Азией и Европой через Атлантику.

Колумб отметил, например, его историю об индийских купцах, которые, по некоторым сообщениям, высадились на берег в Германии в XII веке. У папы-гуманиста была привычка сопоставлять текстовые данные с эмпирическими, то есть использовать практические результаты описанных плаваний и наблюдаемые свидетельства реальных путешествий, чтобы подтвердить или опровергнуть общепринятые утверждения. Колумб, не имевший образования, но претендовавший на огромный практический опыт мореплавания, порой бросал вызов научным авторитетам, исходя из накопленных знаний в этой области, хотя с течением времени все чаще прибегал к авторитетным письменным свидетельствам в качестве вспомогательных доводов. Возможно, в этом ему примером служил Пий II, или он просто использовал этот метод за неимением лучшего. Это придает его трудам некоторое наукообразие, совмещенное с частыми обращениями к практическому опыту. Можно сказать, Пий II побудил его воспринимать географию как захватывающую область новых открытий, в которой лишь немногие части имеющейся картины не вызывают нареканий, а весь мир открыт для исследований.

Дату прочтения Колумбом книги Пия II нельзя назвать с большей уверенностью, чем в случае с Imago Mundi. Его замечание к сообщению об измерениях широты, выполненных Жозе Визиньо во время плавания вдоль западноафриканского побережья, должно датироваться временем после 1485 года, а другой комментарий, содержащий дополнительную ссылку на первооткрывателя мыса Доброй Надежды Бартоломеу Диаша, – по меньшей мере 1488 годом. Кажущиеся убедительными упоминания о замечаниях, сделанных Пием II в так называемом дневнике Колумба о первом трансатлантическом путешествии, позволяют почти с уверенностью утверждать, что его книга была уже хорошо известна Колумбу до 1492 года. По крайней мере, некоторые ее части были свежи в его памяти, когда он совершал последнее путешествие в 1502–1504 годах[148]. Другие сохранившиеся книги с заметками на полях из библиотеки Колумба – «Естественная история» Плиния и «Жизнеописания» Плутарха. Это поздние издания, 1489 и 1491 годов соответственно, но они были доступны Колумбу до того, как он пересек Атлантику. Их влияние на планы Колумба кажется незначительным. Хотя авторы XVI века традиционно отводили Плинию ведущую роль в разработке планов Колумба, есть лишь одно, причем незначительное упоминание о нем в теоретическом плане, и почти все 24 заметки на полях представляют собой попытки перевести итальянский текст на испанский язык. Один комментарий, в котором упоминается Эспаньола, должен был быть написан после 1492 года. Если Колумб самостоятельно проявил интерес к средствам от глазных болезней, то по крайней мере одну заметку можно датировать периодом после 1494 года, когда у него во время исследования Кубы впервые появилось хроническое болезненное состояние глаз. Помимо лекарств, главным образом от камней в желчном пузыре, интересы Колумба в основном обращены на тот же круг предметов, отмеченных им в книге Марко Поло: золото, серебро, жемчуг, янтарь и «многочисленные диковины»[149].

В книге Плутарха, снабженной подробными комментариями, можно выделить больше навязчивых идей, постоянно занимавших Колумба. Из 437 заметок 99 посвящены предсказаниям, предзнаменованиям, а иногда и более мудреным формам гадания, таким как «заклинание демонов» Нумы Помпилия[150]. В данной области Колумб проявляет особый интерес к видениям и обращает особое внимание на «голоса в воздухе». Нетрудно обнаружить здесь свидетельство интереса, который, возможно, был вызван беседами со своими «голосами». Проявив невиданную широту взглядов, Колумб также отметил доводы Диона Кассия[151] против веры в видения. Следующая наиболее ярко представленная тема – обман как инструмент политики: Колумб отмечал каждый случай уловки политика или стратагемы полководца. Капитан, испортивший компас и подделавший вахтенный журнал, мог найти утешение в подобных примерах. Колумб также проявлял исключительный интерес к случаям крайней флегматичности и хладнокровия, особенно к таким героям, как Брут и Манлий Торкват, которые предали смерти своих сыновей, когда того требовал долг. Колумб никогда не проводил явной параллели с ними, но когда на Эспаньоле в 1500 году был вынужден казнить мятежника, он, оправдывая самосуд, заявил, что без колебаний поступил бы так же с собственным сыном в аналогичных обстоятельствах. Он восхищался бесстрастием Перикла, которого ничто не могло довести до слез, кроме страданий его сына. Колумб мог посочувствовать афинянину, потому что тот переживал за своих сыновей, особенно во время возвращения из первого путешествия через Атлантику, когда думал, что никогда их больше не увидит, и во время своего последнего плавания, когда видел страдания и стойкость младшего сына, который сопровождал его. Его заметки также посвящены видам «хорошей смерти» и вообще тому, как умирали герои древности. Некоторые из его навязчивых идей представлены странными заметками: упоминание жены Манлия как пример сильной женщины, постоянный интерес к местонахождению амазонок. Замечания к анекдотам и нравоучительным историям раскрывают некоторые литературные вкусы Колумба: например, ему понравилась история о краже львенка, который съел своего похитителя, или о двух римлянках, которые умерли от удовольствия, или о любви Нумы Помпилия к орлам, или об удивительном хамелеоне, который может принимать любой цвет, кроме белого. Скрупулезность, с которой он отмечал героев, подверженных «невообразимой похоти», заставляет удивляться, что никто до сих пор не написал книгу, утверждающую, что Колумб был геем[152].

Таким образом, хотя трудно, а то и невозможно составить связное представление о познаниях Колумба в географии на основе его круга чтения, можно получить некоторое представление о его вкусах – любитель книг, но не ученый, скорее читатель, причем с невзыскательным вкусом. Ему нравились и сенсационные, и банальные вещи, нравоучительные и непристойные истории. Он выделял примеры, которые перекликались с его опытом или связывались с собственными амбициями. В его заметках эти амбиции проявляются как материальные, по крайней мере в той же степени, что и научные: он интересовался Азией из-за ее «диковин» и богатства, с помощью которого можно продвинуться вверх по социальной лестнице. Его отношение к научным авторитетам представляет собой любопытную смесь раболепия и отрицания. Он собирал орешки полезной информации, как белка, и разгрызал их, как критик. На основании немногочисленных сохранившихся свидетельств возникает соблазн увидеть, как рос его интерес к научным достижениям с течением времени, и предположить, что его чтение сделалось более целенаправленным с 1498 года, когда он стал систематически обращаться к книгам в поисках аргументов для защиты своей карьеры. Но это не обязательно означает, что он не пытался научно обосновать изложение своих идей до 1492 года.

Начиная с объединения Арагона и Кастилии в единое королевство в 1479 году к стремлению Кастилии к расширению добавились традиционная обеспокоенность Арагона угрозой из Восточного Средиземноморья и безопасностью торговых путей на восток. Ощущение надвигающейся борьбы с исламом, который все больше набирал силу на протяжении века, было особенно сильно в Испании, стране векового конфликта с маврами и недавно начавшегося участия в борьбе с турками. Живая традиция, долго сохранявшаяся у правителей Арагона, соединяла милленаризм с амбициями править в Иерусалиме, чтобы воплотить в реальность титул короля и королевы Иерусалима, который унаследовали Фердинанд и Изабелла. На рубеже XIII и XIV веков в пророческих писаниях испанского врача и алхимика Арнау де Вилановы арагонским королям отводилась эсхатологическая роль, включая обновление церкви, завоевание Иерусалима и создание единой мировой империи[168]. Эта «программа» была заимствована из библейских предсказаний XII века аббата Иоахима Флорского, одного из самых влиятельных источников традиционных хилиастических воззрений позднего Средневековья. Иоахимизм был широко распространен среди францисканцев[169], ставших одними из ближайших друзей Колумба в Испании и, возможно, содействовавших возникновению некоторых его глубоких убеждений. В более поздних трудах Колумб цитировал Иоахима, хотя и не по первоисточникам, и демонстрировал некоторую осведомленность о трудах Арнау де Вилановы. В окружении Фердинанда, по-видимому, началось возрождение традиций милленаризма, когда Колумб появился при дворе в середине 1480-х годов. Некоторые почитатели рассматривали короля как возможного «Последнего императора мира», который выполнит некоторые предварительные условия Иоахима, включая завоевание Иерусалима, для наступления конца света[170].

Для большинства сторонников такой идеи она, возможно, была просто пропагандистским приемом, но пропаганда должна вызывать доверие, чтобы быть эффективной. Во время пребывания при дворе Колумб мог подвергнуться достаточному количеству такой пропаганды, чтобы убедиться хотя бы в том, что монархи серьезно относятся к иерусалимским амбициям. Он мог услышать музыкальное оформление пророчества о том, что Фердинанд и Изабелла завоюют Иерусалим, и песню Хуана де Анчиеты, в которой «Священному Писанию и святым» приписывается видение монархов, увенчанных папой римским перед Гробом Господним короной правителей Иерусалима. В 1489 году он мог быть свидетелем приема группы францисканцев – хранителей места погребения Христа[171]. Согласно более поздним воспоминаниям, Колумб предлагал в обращениях к монархам о покровительстве для атлантического путешествия, чтобы прибыль была направлена на организацию крестового похода на Иерусалим. На протяжении всего дальнейшего жизненного пути мысль о Иерусалиме никогда не покидала его, и он часто вспоминал о нем, как мы увидим, особенно в моменты сильного душевного напряжения. Если, как кажется вероятным из заметок на полях, его интерес к вычислению времени наступления Тысячелетнего царства пробудился уже в 1480-х годах и название «Иерусалим» уже имело для него особое значение, легко понять, почему для него двор «Короля и Королевы Иерусалима» показался особенно благоприятным и вдохновляющим местом.

Спустившись на более обыденный уровень, нужно отметить, что испанская промышленность, торговля и судоходство переживали период процветания, здесь имелись средства для вложений, что создавало дополнительную необходимость поиска торговых путей и экзотических рынков. Конкуренция на всех уровнях между Испанией и Португалией редко была более напряженной, чем на тот момент. В договоре, положившем конец войне 1479 года, два королевства разделили сферы будущей экспансии: Канарские острова, включая все еще не открытые, с частью африканского побережья напротив них, должны были принадлежать Испании, а остальная часть материковой Африки оставалась исключительной добычей Португалии. Однако никакое соглашение не могло быть окончательным в царившей тогда нестабильной обстановке, и к 1482 году, во время переговоров о браке между двумя династиями, все эти условия снова пошли в переплавку[172].

Поэтому было естественно, что в 1480-х годах Колумб в поисках покровителя колебался между Португалией и Испанией. Более того, Фердинанд и Изабелла – не единственные покровители, которых могла предложить Испания; если верить традиции, определяющей 1485 год датой переезда Колумба в Испанию, он, похоже, провел там больше года, завязывая несколько более скромные связи. Заморская экспансия не была в Испании, как в Португалии, давно устоявшейся вотчиной «государственного сектора», жестко контролируемой, а в некоторых сферах строго монополизированной короной. В Испании эта область была открыта для любого испанского подданного, у которого имелись средства и намерения направить несколько кораблей на захват рабов, завоевать берберский город, незаконно торговать в Португальской Гвинее, захватить какой-нибудь из Канарских островов или вторгнуться в королевство Гранада – а то и попытаться переплыть Атлантику, если очень захочется. Предприятия, подобные предложенному Колумбом, добавляли блеск славы к надежде на коммерческую выгоду, и ни то ни другое не было ниже достоинства знатного человека в Испании того времени. В частности, граф Мединасели вложил значительные средства в коммерческие морские предприятия и имел традиционные семейные связи с участниками испанской экспансии на Канарских островах, а герцог Медина-Сидония занимался мореплаванием, поставками продовольствия и торговлей сахаром и был заинтересован в участии в завоевании Канарских островов.

Так что Колумб сначала искал покровительства у этих потенциальных спонсоров. Согласно воспоминаниям Мединасели, он предложил путешествие «в Индии». Обращаясь к этому «мещанину во дворянстве», Колумб, по-видимому, делал акцент на самом блестящем призе, а не на открытии неведомых Антиподов или новых островов. Ему требовалось всего лишь «три или четыре каравеллы, потому что большего он не просил». Его план был воспринят положительно, и Мединасели позже утверждал, что поддерживал его в течение некоторого времени, но потом, похоже, посчитал, что проект такого масштаба требовал королевского одобрения. Путешествие в Индии обязательно означало бы нечто гораздо большее, чем чисто коммерческий проект, включая вопрос о принадлежности посещаемых земель, переговоры с Португалией и, без сомнения, обращение к папе римскому. Отправляя Колумба к королевскому двору, Мединасели, возможно, также учитывал его угрозы предложить свой проект во Франции. Поскольку то была форма шантажа, к которой Колумб часто прибегал в своих более поздних отношениях со своими покровителями, ссылка Мединасели на данное обстоятельство вполне правдоподобна[173].

В начальный период жизни в Испании (если верна столь ранняя дата знакомства Колумба с Мединасели) Колумб вступил в интимную связь с Беатрис Энрикес из Кордовы. Она была дочерью крестьян и воспитанницей своего дяди Родриго Энрикеса де Араны, который стал более-менее состоятельным человеком. Но ее семейные связи, включавшие таких скромных ремесленников, как плотники и мясники, были не тем, что Колумбу требовалось от потенциальной жены. По всеобщему мнению, Колумб не был склонен к сексуальным приключениям. Ему вменялась только еще одна любовная связь вне брака. Его реакция была заметно ханжеской, когда его попутчики вступали в сожительство или беспорядочные половые связи с местными женщинами в Новом Свете. Позже в жизни он усвоил привычки монаха, живущего в обители, носил соответствующую одежду и, как правило, предпочитал общество монахов обществу женщин. Однако неопровержимым доказательством его склонности к Беатрис стало рождение их сына Фернандо в ноябре 1488 года. Фернандо оказался в высшей степени способным мальчиком, которого Колумб признал с гордостью. Он сопровождал своего отца в последнем плавании в Новый Свет, написал о нем воспоминания и стал одним из самых известных литераторов своего времени. Колумб официально усыновил его и недвусмысленно рекомендовал своему законному старшему сыну: «Давай советы своему брату, как старший сын должен советовать младшему. Он – единственный брат, который у тебя есть, и да будет хвала нашему Господу за то, что он именно такой, какой тебе нужен, ибо он оказался очень образованным человеком»[174].

Положение его матери так и не было узаконено: брак с женщиной столь скромного происхождения поставил бы под угрозу с таким трудом завоеванный статус Колумба. Однако Колумб относился к ней, по-видимому, ответственно и даже нежно. В одном из своих поздних писем старшему сыну он напомнил ему: «Возьми Беатрис Энрикес под свою опеку из любви ко мне так же внимательно, как ты заботился бы о собственной матери. Проследи, чтобы она получала 10 000 мараведи в год сверх ее дохода от мясного предприятия в Кордове». В последнем дополнении к завещанию он заявил, что его забота вызвана «очень большими обязательствами» перед ней и призвана «успокоить мою совесть, ибо это тяжким грузом лежит на моей душе». «Причина этого не может быть законно записана», – добавил он с очевидным намеком на незаконность их отношений и столь же очевидным оттенком раскаяния[175].

Вполне вероятно, что Беатрис Энрикес была у него не единственной любимой женщиной в Кордове, поскольку он, возможно, также встретил там даму, с которой не было подтвержденного романа, но была связь, о которой ходило много слухов. Беатрис де Бобадилья слыла одной из самых жестоких и красивых женщин Испании. После романа с самим королем она отправилась на Канарские острова в 1481 году в качестве жены конкистадора Эрнана Перасы Младшего. Когда тот был убит восставшими местными жителями в 1488 году, ей суждено было стать полноправной хозяйкой острова, жестоко подавив восстание и обратив в рабство многих островитян. Она сочетала в себе качества сильной и роковой женщины и давала столько поводов для скандальных пересудов, что любой рассказ о ней неизбежно будет воспринят скептически. Более того, источником истории, связавшей ее с Колумбом, был известный своими сексуальными похождениями Микеле де Кунео из Савоны, сопровождавший Колумба при втором пересечении Атлантики (другие его байки на эту тему включают весьма красочный рассказ о соблазнении местной девушки с помощью веревки). Однако Кунео упоминает о романе Колумба настолько небрежно, между делом, что все это звучит не слишком убедительно. Повествует он об остановке экспедиции в Гомере следующим образом: «Если бы мне пришлось рассказать вам, сколько празднеств и салютов мы устроили там, это заняло бы слишком много времени, и все это ради тамошней хозяйки, в которую в давние времена наш адмирал был влюблен без памяти»[176].

С мая 1486 года по сентябрь 1487 года Колумб, вероятно, бо́льшую часть времени пребывал при испанском дворе, получая содержание от монархов. Именно в этот период, возможно, в конце 1486 – начале 1487 года, если судить по наличию специально приглашенных экспертов, его Атлантический проект был представлен на рассмотрение комиссии «мудрецов, ученых чиновников и мореплавателей», которой монархи поручили оценить его[177]. Это событие породило огромное количество домыслов и множество невероятных легенд, включая печально известную утку о том, что эти «эксперты» считали мир плоским[178]. Однако поддающихся проверке фактов очень мало. Только два члена комиссии известны по именам: ее председатель брат Эрнандо де Талавера (исповедник монархов из ордена иеронимитов, впоследствии ставший архиепископом Гранады) и Родриго Мальдонадо де Талавера, бывший профессор Университета Саламанки, присоединившийся к Королевскому совету в качестве штатного администратора в 1480 году. В своих воспоминаниях Мальдонадо описал итоговое заключение комиссии: «Все согласились с тем, что то, что говорил адмирал, никак не могло быть правдой, но вопреки их мнению адмирал решил отправиться в это путешествие»[179]. Традиционно считалось, согласно описанию Бартоломе де Лас Касаса, что речь шла не о коротком пути в Азию или не только о нем, а о подтверждении существования Антиподов. Моряки, которые позже давали показания на судебном процессе между семьей Колумба и короной, вспомнили о том, что, возможно, вызвало еще одно сомнение у комиссии: португальцы не обнаружили новых земель в Западном океане[180]. Никакие другие свидетельства не находятся достаточно близко к событию, чтобы их стоило рассматривать.

Исход встречи с экспертами вряд ли мог обнадежить Колумба, что объясняет, почему он на некоторое время возобновил усилия найти покровительство в Португалии в 1488 году[181]. Однако это ни в коем случае не было окончательной неудачей. Наше представление о нем как о герое закреплено в исторической традиции, которая всегда была готова использовать романтические аспекты истории Колумба, однако оно может быть обманчивым. Весьма заманчиво принять самооценку Колумба как отчаявшегося изгоя, осыпаемого насмешками, но возможно, было бы лучше подчеркнуть положительные аспекты затруднительного положения Колумба, которые способствовали выходу из кризиса, вызванного выводами комиссии, и в конце концов привели к успеху. Ему суждено было стать автором собственной легенды, в которой он вел одинокую, долгую и решительную борьбу в самых неблагоприятных обстоятельствах, чтобы одержать окончательную победу, несмотря ни на что. Тем не менее объективный наблюдатель при испанском дворе в конце 1480-х годов увидит Колумба в окружении друзей и помощников. Правда, его специфическая космография пользовалась уважением немногих экспертов, но они редко принимают решения, и успех его поисков покровительства зависел именно от политической и финансовой поддержки, а не от просвещенного мнения специалистов. Постепенно, между 1486 и 1492 годами, по-видимому начиная с 1489-го, Колумб постепенно увеличивал число сторонников, которые в конце концов стали непреодолимой силой. Он нашел лоббистов, занимавших высокие посты, и влиятельных лиц, чей политический авторитет был более чем достаточным противовесом скептицизму ученых, но гораздо большего труда стоило ему приобретение сподвижников из числа потенциальных «финансовых ангелов», чья готовность вложиться в предприятие имела решающее значение.

Конечному успеху способствовали многие элементы.

Колумб упорно добивался поддержки своего проекта, будучи способен «уболтать» тех, кого не смог убедить. Он получил материальную помощь благодаря известности и сочувствию со стороны соотечественников-генуэзцев и группы флорентийцев. Рост доверия к целеустремленному политическому руководству в лице католических монархов и их окружения стимулировал создание экспансионистских проектов и инвестиции в них. Соперничество между Испанией и Португалией обострило интерес Испании к заморским завоеваниям и к торговле с Востоком. В некотором отношении война против Гранады, которую Фердинанд и Изабелла начали в 1482 году, также благоприятствовала замыслу Колумба, потому что, хотя отвлекала монархов и поглощала часть их энергии, она создала острую потребность в новых источниках золота взамен утраченных из-за потери гранадской дани. Стимулом, связавшим все эти элементы, стало завоевание Канарских островов, объединившее группу администраторов и финансистов, которым предстояло стать ядром сторонников Колумба.

Мозговым центром испанцев на Канарских островах, сколачивавшим военные группировки, собиравшим группы инвесторов и разрабатывавшим финансовые комбинации, был Алонсо де Кинтанилья, чиновник казначейства, один из самых влиятельных политических деятелей в царствование Фердинанда и Изабеллы. По-видимому, на него была возложена ответственность за организацию завоевания Канарских островов с 1480 года, когда сокращение доходов от продажи индульгенций вызвало финансовый кризис. Он ввел целый ряд мер, включая заклад королевской добычи и обращение за помощью к итальянскому, главным образом генуэзскому, капиталу. Таким образом, он наметил контуры схемы, которая позже станет работать на финансирование путешествия Колумба. Сам Кинтанилья сыграл важную роль в организации такой же поддержки «индийского предприятия» Колумба, как и в случае завоевания Канар. В обоих ситуациях его поддерживали ключевые фигуры – генуэзские купцы из Севильи Франческо Пинелли и Франческо да Ривароло. Пинелли занимался финансами Канарских островов столько же времени, сколько и Кинтанилья, поскольку с марта 1480 года он распоряжался поступлениями от продажи индульгенций для финансирования войны. Первая личная субсидия Кинтанильи подобного рода была выделена в апреле того же года. Пинелли приобрел первую сахарную фабрику на Гран-Канарии и предоставлял займы завоевателям других Канарских островов. Как сторонника Колумба, монархи сделали Пинелли одним из первых администраторов торговли в Новом Свете, когда оформили ее в виде королевской монополии в 1497 году. Франческо да Ривароло, возможно, добился еще большего успеха. Нет никаких свидетельств того, что он внес личные средства в завоевание Гран-Канарии, но его зять был одним из крупнейших инвесторов, семья Ривароло представляла собой сплоченное деловое партнерство, умело управляемое патриархальным главой семьи Франческо. Он сам принимал участие в финансировании завоевания островов Пальма и Тенерифе и стал самым богатым торговцем на архипелаге, чьи интересы в основном сосредотачивались на сахаре и красителях. Он служил опорой Колумбу, помогал финансировать четвертое плавание и управлять его судоходными интересами в последние годы жизни. Некоторые деятели вне круга генуэзцев из Севильи также приложили руку к финансированию завоевания Канарских островов: герцог Медина-Сидония, которого Колумб (согласно традиционному мнению авторов XVI века) рассматривал как возможного покровителя; флорентиец Джанотто Берарди, который, вероятно, оплатил часть личного вклада Колумба в первое трансатлантическое путешествие. Этих совпадений достаточно, чтобы завоевание Канарских островов и открытие Америки можно было в какой-то степени рассматривать как деятельность одной и той же группы людей[182].

Другим источником поддержки Колумба при дворе служило окружение наследника престола, инфанта дона Хуана. Тот был кумиром своего необычного маленького двора в королевском доме. Его окружение официально не выделялось в отдельный двор до 1486 года, но слуги, управляющие и компаньоны инфанта составляли отдельную группу с самого его младенчества в конце 1470-х годов. Все вместе это представляло собой странное зрелище: вялый, слабый мальчик, окруженный самыми выдающимися и могущественными мужчинами и женщинами Испании, а также изысканными ритуалами. Атмосфера, сложившаяся возле принца, передана в описании, оставленном одним из его приближенных, Гонсало Фернандесом де Овьедо, будущим историком Вест-Индии[183]. Свиту инфанта составляли люди поистине блестящие, служба при нем поднимала по служебной лестнице к власти и влиянию при дворе и в королевстве. Среди административного персонала были некоторые полезные люди, такие как Гонсало де Баэса, казначей двора инфанта, позже назначенный на соответствующую должность при дворе королевы; Хуан Веласкес де Куэльяр, хранитель счетов, впоследствии занимавший такую же должность при дворе короля; и Хуан де Кабреро, камергер инфанта, которого повысили, чтобы он служил в том же качестве королю. Знакомство с ними могло принести пользу Колумбу в будущем. То были не простые чиновники, а могущественные люди, ключевые звенья в цепи покровительства, с помощью которой монархи стремились увеличить свою власть. Возможности для получения протекции при дворе инфанта были ограничены, поскольку его свите платил непосредственно королевский секретарь. Тем не менее, как заметил Овьедо, «казначеи могут приносить выгоду в силу своих обязанностей», через них получали прямой доступ к королю и королеве, расширявшийся по мере продвижения их карьеры.

Наряду с чиновниками имелись еще «компаньоны» инфанта: его ровесники, занятые в качестве товарищей и участников развлечений, к ним присоединился и сын Колумба Диего в 1492 году[184], а также группа пожилых людей, опекающих инфанта и занимающихся его развитием. В младшую группу входил Антонио де Торрес, будущий губернатор Гран-Канарии и товарищ Колумба, а в старшую – Николас де Овандо, будущий губернатор Эспаньолы. Роль постоянного опекуна инфанта выполнял брат Диего Деса из ордена доминиканцев, воспитавший своего подопечного, по словам Овьедо, «отлично обученным всему, что подобало королевской особе; в особенности принц был убежденным католиком и изрядным христианином». Однако ум инфанта был поверхностным и негибким, и религиозные штудии – единственное, к чему он проявлял наибольшее пристрастие. Подобному воспитанию способствовала вся атмосфера двора дона Хуана:

Овьедо также утверждал, хотя и менее безапелляционно, что Хуан стал «хорошим латинистом», но по правде говоря, инфант неспособен был говорить на латыни или заниматься какой-либо другой интеллектуальной деятельностью. Он свободней чувствовал себя, рискуя мелкими ставками в азартных играх или пересказывая шутки своего парикмахера, чем за серьезной учебой. Тем не менее в его уборной имелся столик для шахмат, и можно предположить, что он понемногу тренировал свой ум, опорожняя кишечник. Он оставался инфантильным, даже выйдя из отрочества: такое поведение отвечало потребности в безопасности при дворе, где от принца ждали ответственности и величия, намного превосходившего его скромные возможности. Он никогда не спал без света ночника. Он был ненасытным сладкоежкой. Его буфет постоянно полнился сладостями, которыми он мог лакомиться, особенно фруктовым вареньем, густым айвовым желе из Валенсии, воздушными смесями из яичного желтка с сахаром и анисовых шариков. Отчасти это могло быть унаследованным вкусом, – известно, что его родители объедались сластями по крайней мере во время одного королевского визита в Валенсию. Все дети монархов, по-видимому, воспитывались на сиропе из розовых лепестков, что отмечено в хозяйственных отчетах Изабеллы: инфант мог за год выпить сиропа на такую сумму, которой хватило бы, чтобы в течение года содержать вооруженного солдата. Ненормальная жадность Хуана к кондитерским изделиям дополняет другие его инфантильные черты. Можно также предположить, что проблемы принца усугублялись тем, что королевские обязанности Изабеллы лишали мальчика материнской любви. Также этим можно объяснить его преувеличенную привязанность к своей няне, доверенному лицу Колумба Хуане де Торрес-и-Авиле. «Я больше, чем кто-либо другой, должен быть твоим мужем» – вот типичный пример письменного обращения Хуана к ней[186].

Вялый мальчик был окружен изысканными придворными ритуалами. Его обычный день начинался с того, что приходили трое слуг, чтобы помочь ему одеться и умыться в двух серебряных тазах. Оруженосец пристегивал полагающийся инфанту меч и кинжал. Являлись парикмахер и сапожник, которые «выдумывали всякие нелепости». Хуан совершал утреннюю молитву, слушал мессу и садился за уроки с Диего Десой. Когда не было придворных мероприятий или охоты, он развлекался за игорным столом со скромными ставками или раздачей милостыни нищим и просителям, а также чаевых торговцам и прислуге. Больше всего тратилось на одежду. Во время вечернего туалета, когда он мыл руки, воду на них выливал Хуан де Кабреро, или его преемник Хуан де Калатаюд, или, в случае нахождения в это время при дворе инфанта, один из грандов Кастилии в неизменном порядке старшинства: коннетабль Кастилии; адмирал Кастилии; герцог Медина-Сидония; герцог Инфантадо, маркиз Вильена, граф Бенавенте. Наконец, раздеваясь, инфант разбирался с прошениями и памятными записками, накопившимися за день.

Неясно, что особенно расположило членов королевского двора к Колумбу. В отличие от лиц, финансировавших завоевание Канарских островов, у них не было очевидного интереса к Атлантическому проекту, и можно предположить, что за этим скрывались какие-то неизвестные личные связи. Однако несомненно, что в окружении инфанта нашлось несколько преданных друзей Колумба. Самым выдающимся среди них был брат Диего Деса, наставник инфанта, с которым, как явствует из более поздних писем Колумба, он долгое время был в исключительно близких отношениях. В последние годы жизни Колумб с ностальгией вспоминал время, проведенное в доме Диего Десы, упоминал о «братской любви», которую они питали друг к другу, и уверял своего сына, что между ними существует взаимное доверие. Сохранившееся письмо Колумба Диего Десе свидетельствует, насколько полной была эта уверенность, поскольку Колумб позволил себе прямую критику короля, которого он недвусмысленно обвинил в вероломном нарушении обязательств и противодействовать которому, как он жаловался, означало бы «бороться с ветром». Такое опасное обвинение, доверяемое исключительно по секрету, возможно только при наличии особых отношений между кающимся и исповедником. Дружба с Десой оказала огромную помощь Колумбу, когда доминиканец поднялся на службе церкви и государству: наставник инфанта в 1486 году; епископ Саморы в 1494 году, а затем Паленсии, Саламанки и Хаэна; Великий инквизитор в 1499 году; архиепископ Севильи в 1505 году. Именно Диего Десе Колумб приписывал заслугу того, что его открытия были сделаны на службе Испании. «Он был причиной того, что Их Высочества дали разрешение на путешествие в Индию, и я остался в Кастилии, когда уже собирался покинуть страну»[187].

Другие члены окружения инфанта использовались Колумбом в качестве привилегированных каналов доступа к королю и королеве: няня инфанта Хуана де Торрес-и-Авила служила доверенным лицом, с которым Колумб, судя по сохранившемуся письму к ней, написанному в 1500 году, мог откровенничать почти так же свободно, как с Диего Десой. В своем письме он обращается с ней как с посвященной в его отношения с королевой. Ее брат Антонио де Торрес, хотя и не обладал сравнимым влиянием, оказался посланником Колумба к монархам в 1494 году, отправленным обратно с Эспаньолы после того, как сопровождал Колумба во втором путешествии через Атлантику, чтобы выступить в защиту Колумба от его недоброжелателей. Хуану де Кабрере, который был переведен от двора инфанта на должность камергера двора короля Фердинанда, традиционно (с начала XVI века) приписывалась критически важная роль в получении королевской санкции на планы Колумба. Что именно он, предположительно, сделал, неясно, но у него имелась непревзойденная возможность оказывать влияние во время ежедневных встреч с королем для процедуры одевания или их послеобеденных бесед, когда, по словам другого придворного инфанта, последовавшего за Колумбом в Вест-Индию, «король приказывал принести для него небольшое кресло, на которое тот садился и сердечно обсуждал дела с королем, как с человеком, которого любит». Глава двора инфанта Гутьерре де Карденас, зять адмирала Кастилии и обладатель некоторых высших придворных и государственных должностей, традиционно считается другом и сторонником Колумба. Хотя его репутация не подтверждается сохранившимися документами, это мнение, по-видимому, заслуживает доверия, учитывая роль двора инфанта как оплота сторонников Колумба. Деловые интересы Карденаса в торговле канарскими красителями, по-видимому, привели его к тесному контакту с некоторыми финансистами из окружения Кинтанильи[188].

Третья группа, чьей поддержкой заручился Колумб, была связана с морским портом Палос, материально-технической базой его предприятия, включавшей корабли и матросов. Основной фигурой в этой группе, вероятно, был францисканец Антонио де Марчена, единственный придворный астроном, поверивший географическим выкладкам Колумба. Позже Колумб отдал должное исключительной роли Марчены в письме монархам: «Ваши Высочества уже знают, как я семь лет обретался при их дворе, умоляя о согласии на этот проект… и ни разу за все это время не было кормчего, моряка, философа или другого эксперта, который бы не высказался о ложности моего предложения, и мне никто не помогал, кроме брата Антонио де Марчены». Монархи даже предложили Марчене последовать за Колумбом в путешествие через Атлантику, «потому что он хороший астроном, и нам всегда казалось, что он согласен с вашим мнением»[189]. Марчена являлся главой францисканцев провинции Андалусия и одно время служил настоятелем францисканского монастыря Ла-Рабида в Палосе, расположенного с видом на то место, где Гвадалквивир впадает в Атлантический океан. То было суровое и закрытое сообщество, но Марчена – не единственная связь монастыря с суетой двора. Другой настоятель, брат Хуан Перес, был одним из духовников королевы. Колумб посетил Ла-Рабиду летом 1491 года: в легенде, согласно которой он впервые случайно зашел в монастырь шестью годами ранее, выпрашивая по бедности еду для своего заболевшего сына, вероятно, смешались бестолковые показания забывчивых свидетелей и некое романтическое представление о жизни Колумба в то время[190]. Однако визит 1491 года имел решающее значение для продвижения планов Колумба. Он сделался поводом для консультаций с местным врачом и астрономом по имени Гарсиа Фернандес, с судовладельцем Мартином Алонсо Пинсоном, который должен был обеспечить Колумба кораблями для путешествия, и, возможно, с моряком, обычно именуемым Педро Васкесом, который был источником рассказов о мимолетных высадках далеко в Атлантике и мог бы, как кормчий первооткрывателей островов Флорес и Корву, располагать более полезными сведениями, чем среднестатистический древний мореплаватель[191]. Затем брат Хуан Перес связался с двором, возможно, отправившись туда лично, чтобы представить новые замечания по поводу проекта. Последствия его вмешательства были значительными: королева прислала деньги, чтобы Колумб мог одеться подобающим образом для новой аудиенции, и разрешила ему нанять мула, чтобы он приехал верхом. То была серьезная привилегия, предоставленная только потому, что стесненные обстоятельства Колумба сказались на его здоровье, – монархи вели военные действия и насаждали строгую экономию, так что использование мулов было ограничено.

Были и другие лица, о чьей поддержке Колумба нельзя сказать с уверенностью. Во всех ранних вторичных источниках примасу[192] Кастилии, архиепископу Педро Гонсалесу де Мендосе, приписывается поддержка Колумба, но неясно, почему и на каком основании. Королевский духовник, брат Эрнандо де Талавера, фактически возглавлявший комиссию экспертов, отвергшую план Колумба, был тем не менее расценен Пьетро Мартире д’Ангиерой, итальянским гуманистом, нанятым Фердинандом и Изабеллой, как способствовавший успеху Колумба, а Бартоломе де Лас Касас считал его «полезным». Известно, что единственная помощь, которую он оказал, заключалась в том, что он передал часть денег, собранных для первого путешествия, на хранение Колумбу[193]. Колумбу нравилось, возможно из самообольщения, включать и саму королеву в число своих давних друзей при дворе. «Все остальные не верили, но королеве, моей госпоже, Бог даровал дух понимания… и великую силу и сделал ее наследницей всего, как дорогую и горячо любимую дочь». Если учесть всех одиночек, которых Колумб, как предполагается, считал прародителями своего успеха, получилась бы значительная шеренга: Диего Деса, неназванные «два монаха» (одним из которых большинство комментаторов считают Хуана Переса), Антонио де Марчена, Хуан де Кабреро, казначей короны Арагона (к которому мы еще вернемся) и сама королева. Не все из них могли быть однозначно полезны делу Колумба, и мы явно имеем здесь дело с риторическим приемом. Колумб часто говорил о том, что он в особом долгу перед королевой, чтобы по контрасту выставить роль короля в менее выгодном свете. Однако объективные свидетельства показывают, что король был столь же щедр к семье Колумба после смерти королевы, как и они вдвоем при ее жизни[194].

Елейные утверждения Колумба о благосклонности королевы оказали глубокое влияние на историческую традицию, но к ним следует относиться как к непроверенным. Он был мастер галантно изъясняться, и это нравилось королеве. «Ключи от моих желаний я отдал Вам в Барселоне. Если Вы попробуете мою добрую волю на вкус, то обнаружите, что с тех пор ее аромат и пикантность только усилились… Я всецело посвятил себя Вашему Высочеству в Барселоне, ничего не утаив для себя, и это касалось как моего духа, так и моих чести и достояния». Такой тон соответствует фривольной атмосфере двора, где, как и при дворе Елизаветы I Английской, непогрешимая репутация целомудренной королевы позволяла проявлять словесную галантность. Колумб обращался к королеве в прозе в выражениях, очень похожих на те, которые выбрал, например, Хуан Альварес Гато в стихах:

Или же:

Таким образом, Колумб, по-видимому, знал, как привлечь внимание Изабеллы, но вряд ли можно доверять его рассказам или прославляющим Колумба свидетельствам об отношении королевы к таким панегирикам[195].

Можно четко выделить еще одну группу сторонников Колумба, центром которой являлись чиновник казначейства короны Арагона Луис де Сантанхель и, вероятно, его коллега Габриэль Санчес[196]. Сантанхель приобрел некоторые финансовые полномочия в Кастильском королевстве, особенно в управлении делами местных ополчений и в связи с продажей индульгенций. Его близкими соратниками по выполнению этих обязанностей были Алонсо де Кинтанилья и Франческо Пинелли. Важность Сантанхеля для Колумба, по-видимому, заключалась в его роли финансового посредника, объединившего источники инвестиций и средства сбора денег, что в конечном итоге сделало возможным предполагаемое путешествие. Искомая сумма не была запредельной: два миллиона мараведи – это примерно годовой доход провинциального аристократа средней руки, но предприятие было рискованным, ученые мужи относились к нему с насмешкой, а во время войны средств всегда не хватает. Деньги должны были быть собраны воедино, а крупные суммы застрахованы.

Колумб всегда жаловался, что монархи «не готовы выложить больше миллиона». Но это было далеко не так. Общий взнос «государственного сектора» составил 1 140 000 мараведи, включая 140 000, предназначенных для платы Колумбу. Вся сумма была авансирована Сантанхелем и Пинелли в расчете на поступления от продажи индульгенций, и фактически она была полностью возмещена в надлежащее время благодаря выручке от их продаж в бедной епархии Эстремадуры. Часть средств была предоставлена натурой Мартином Алонсо Пинсоном и его сотрудниками в Палосе: город задолжал короне за использование двух каравелл в качестве штрафа. Остальная сумма, включая 500 000 мараведи, номинальным совладельцем которой являлся сам Колумб, была предоставлена синдикатом Кинтанильи. По крайней мере часть из них поступила от Джанотто Берарди, поскольку в завещании, датированном тремя годами позже, был зафиксирован непогашенный долг Колумба в размере 180 000 мараведи. Берарди, однако, вел большую часть дел Колумба во время его отсутствия, и было бы опрометчиво относить эту сумму к расходам Колумба на первое путешествие. Стало быть, королеве не пришлось «закладывать свои драгоценности», чтобы оплатить путешествие Колумба: учитывая бремя, взваленное на плечи обедневших кающихся грешников Эстремадуры, эта легенда кажется особенно нечестивым вымыслом. Монархам также не нужно было изыскивать наличные деньги. К январю 1492 года исчезли финансовые препятствия для отплытия Колумба, которые в конечном счете являлись единственными препятствиями, имевшими значение[197].

К 1492 году или в течение того года масштаб Трансатлантического проекта сузился. Антиподы и неизвестные острова перестали рекламироваться в качестве целей плавания. Короткий маршрут в Азию стал в дальнейшем единственной достойной упоминания целью. Сосредоточенность на азиатском направлении и долгожданный успех в поисках покровительства в итоге оказались связаны между собой. Можно с уверенностью предположить, что практически никто при дворе Фердинанда и Изабеллы в 1492 году не стремился к открытию новых атлантических островов. Последние из Канарских островов, Тенерифе и Пальма, упрямо противились завоеванию. Трудности, с которыми столкнулись португальцы на островах Зеленого Мыса и отдаленных Азорских островах, наводили на мысль, что в дальнейшем открытые земли будет нелегко колонизовать, если только они не явятся исключительно привлекательными приобретениями. И в любом случае первоочередной задачей рассматривалось заселение испанскими поселенцами недавно завоеванной территории Гранадского королевства.

Открытие Антиподов, даже для тех, кто верил в их существование, невозможно было представить обещающим какую-либо конкретную перспективу получения прибыли. Неизвестная земля по определению представляла собой неизвестный риск. Только Восток, сразу вызывавший в воображении золото и специи, был достаточно притягателен для инвесторов. Фердинанд и Изабелла, несшие большие расходы на войну с Гранадой и завидовавшие прибылям, получаемым португальцами в Гвинее, были более склонны поддержать предприятие, обещавшее, пусть и не очень надежно, щедрую прибыль и возможность опередить соперников, нежели проявлять интерес к заведомо невыгодным поискам. В составленном в 1492 году прошении, на котором основывались условия назначения Колумба монархами, он оставил место назначения неопределенным. В своих переговорах с правящей четой он не упускал возможности подчеркнуть свою приверженность поискам пути в Азию. Самое простое объяснение сужения планов заключается в том, что это было сделано в угоду покровителям.

Процесс увеличения числа сторонников Колумба в основном изучен, и его компоненты проанализированы, но вопрос о том, как он развивался, остается нерешенным. Очевидно, дело двигалось медленно, Колумб время от времени впадал в отчаяние. В 1488 году он вернулся на некоторое время в Португалию, чтобы предложить там свой проект, а примерно в 1489 году отправил своего брата Бартоломе в Англию и Францию с той же целью, но столь же безуспешно. По крайней мере однажды, если можно доверять его поздним воспоминаниям, он был полон решимости покинуть Испанию, но его отговорил Диего Деса.

Однако эффективна именно та мельница, которая мелет медленно. Сторонники Колумба создали обширную сеть, разраставшуюся за счет личных контактов, знакомств и дел, основанных на дружбе и общих интересах. Источники его поддержки – генуэзские и флорентийские купцы Севильи, монахи Ла-Рабиды, придворные, спонсоры завоевания Канарских островов, придворные инфанта дона Хуана, казначейство короны Арагона – накладывались друг на друга и образовывали постоянно укрепляющееся плетение. Моральная поддержка постепенно переросла в политическое влияние и в конечном итоге привела к финансовой помощи.

Однако невозможно представить Колумба игрушкой, которой манипулируют богатые инвесторы и влиятельные политики. Следует принимать во внимание его исключительные личные качества – творческое воображение, умение убеждать, харизматичность – при рассмотрении того, как ему удалось воплотить свой проект. Любой, кто читает труды Колумба, может разделить впечатление, производимое им на современников: он предстает как человек, наделенный природным даром риторики и неутомимым красноречием (или, по крайней мере, неутомимой велеречивостью). Все его ошибки, заблуждения и догматы веры излагались с неустрашимой убежденностью. Он обладал силой самоутверждения, которую не могли оспорить никакие насмешки и погасить никакие неудачи.

Его внешность – высокий рост, хороший цвет лица и светлые глаза – обращала на него внимание. Он сделался узнаваемой фигурой при дворе католических монархов, а также в Севилье и Кордове, где жил, стараясь всегда находиться поблизости от королевского лагеря. Колумб был из тех, кто вызывает уважение при знакомстве – к его убеждениям, опыту и, по крайней мере, к настойчивости. Годы поисков покровительства в Испании были, как он позже утверждал, не одинокой борьбой с трудностями, а постепенным наращиванием поддержки во все более благоприятных условиях. Тем не менее то была история личного триумфа, достигнутого отчасти благодаря его усилиям и заслугам.

Завершает тот период жизни Колумба невероятная история, достойная пера романиста. По его возвращении ко двору был приглашен еще ряд экспертов, чтобы снова выслушать его доводы, причем в весьма драматичных обстоятельствах – в королевском лагере во время последней осады Гранады. На этом впечатляющем фоне разыгрывается почти театральная сцена. Еще одна перипетия омрачает судьбу Колумба: ученые в очередной раз высказываются против него. На второй день нового 1492 года Фердинанд и Изабелла въезжают в Гранаду как завоеватели. Только Колумб, один из всех, кому выпала честь помогать им в этом событии, не может разделить общую радость. Он поворачивается спиной к триумфальному празднованию и, безутешный, едет в Ла-Рабиду, зная, что его дело окончательно проиграно. И тут история приобретает явно романтическую окраску: после целого дня в дороге его настигает королевский гонец, требующий немедленного возвращения в лагерь монархов. Перемена настроений при дворе произошла внезапно и вопреки ожиданиям, как случаются все чудеса. Колумб одолевает первую ступень в атлантическом путешествии – он возвращается на муле в Гранаду.

Такого развития событий, однако, еще никто не мог предвидеть, когда Колумб покинул двор, направился к побережью с королевским поручением в кармане и поднял паруса, выйдя из порта Палос-де-ла-Фронтера в районе Сальтес 3 августа 1492 года. То, что от этой экспедиции многого не ожидали, показывает ее масштаб: три небольших судна, экипаж около 88 человек, судя по самой надежной записи. Монархи приказали городу Палос-де-ла-Фронтера предоставить две каравеллы в качестве уплаты штрафа, который муниципалитет задолжал королевской казне. Одной из них была «Пинта» с четырехугольными парусами, названная так, возможно, в честь братьев Пинсон, а другой была «Нинья», принадлежавшая Хуану Ниньо, который также должен был отправиться на ней в плавание по океану. Внешний вид судов неизвестен, все реконструкции вымышлены[203]. «Нинья» была быстрым, ладно скроенным судном средних размеров с треугольными парусами. «Пинта» имела примерно те же размеры, но меньшую скорость. Самым большим кораблем, хотя и ненамного бо́льшим, являлся злополучный флагман «Санта-Мария» с округлым корпусом и тяжелым ходом, а также монограммами Фердинанда и Изабеллы на гроте – единственный корабль, известный нам под своим настоящим именем. Его прозвище «Галисийка», вероятно, отражает не принадлежность, а то, что судно построили в галисийском порту. Экипажи включали в себя басков, в основном были набраны в Палос-де-ла-Фронтере и Севилье, вероятно Мартином Пинсоном, который являлся капитаном «Пинты» и, как глава клана Пинсонов, обладал достаточным авторитетом в Палосе, чтобы уговорить новобранцев, опасавшихся путешествия в неизвестность. Задача вербовки облегчалась королевским помилованием для любого осужденного, отправлявшегося в плавание, но на практике к такому сомнительному источнику рабочей силы прибегали редко. Роль Пинсона была жизненно важной, и можно заключить, что, какие бы разногласия ни возникали между ним и Колумбом в ходе путешествия, они стартовали на условиях взаимного доверия. Впрочем, вследствие вербовки, осуществленной Пинсоном, на всех кораблях имелись его люди, так что, когда они с Колумбом поссорились, командир был напуган, беззащитен и практически изолирован.

Маленькую флотилию не сопровождали ни солдаты, ни поселенцы, поскольку экспедиция носила исследовательский характер. Перед отплытием Колумб взял с собой большой груз, который надеялся обменять на специи и золото. Правда, соколиные колокольчики, бусы и стеклянные безделушки, которые он вез, были больше приспособлены к торговле португальцев в Западной Африке, чем к потребностям изысканных восточных рынков, на которых он надеялся торговать. Хотя Колумб рассчитывал пополнить запасы продовольствия на Канарских островах, он взял соленую рыбу, солонину, сухари, муку, вино, воду и оливковое масло – обычное питание средиземноморских моряков.

Маршрут через Канарские острова оказался удачным маневром в путешествии. Прежде чем Колумб смог открыть Америку, ему нужно было совершить то, что в некотором смысле являлось гораздо более выдающимся открытием: проложить маршрут через Атлантику (см. карту 3). Отправная точка, расположенная дальше к северу, не позволила бы ему поймать попутный ветер. Выбрав Канары, он сразу создал свой шанс на успех. Вероятно, справедливым будет сказать, что во всей истории исследований большинство плаваний совершалось «против ветра», за исключением областей с муссонным климатом, потому что для исследователя так же важно найти маршрут домой, как и выбрать новый пункт назначения. Именно отплытие против ветра делает столь дерзкими и героическими некоторые из самых заметных путешествий в истории – викингов на крайнем севере Атлантики, испанцев XVI века через Тихий океан и Колумба в Новый Свет. Помимо плаваний Колумба, попытки дальнейшего исследования Атлантики в XV веке, о которых мы знаем, предпринимались с Азорских островов или из Бристоля в пояс западных ветров, и поэтому большинство из них потерпели неудачу. Курс Колумба, напротив, был рассчитан почти идеально в обоих направлениях. Он отправился из точки вблизи 28-й параллели, где мог быть почти уверен, что северо-восточные пассаты останутся позади, а по возвращении начал с того, что направился на север, ловя западные ветры, которые привели бы его домой, и быстро их нашел. За исключением его неудачи в исследовании Гольфстрима, открытого европейскими мореплавателями только в 1513 году, ко времени своего второго путешествия в 1493 году (когда усовершенствовал свой первоначальный курс, пересекая океан по чуть более наклонному курсу) он почти точно предвосхитил стандартный оптимальный маршрут галеонов до конца эпохи парусов.

Эта сверхъестественная удача навела некоторых историков на мысль, что он, должно быть, обладал тайным предвидением маршрута, переданным ему «неизвестным кормчим» или выбранным во время какого-то его неизвестного предыдущего путешествия. Прибегать к надуманным объяснениям нет необходимости, хотя некоторые другие обычно приводимые причины столь же несостоятельны. Например, он выбрал Канарские острова не потому, что ожидал найти остров Чипангу на той же широте: из его бортового журнала ясно, что он полагал, что Чипангу лежит южнее выбранного им курса[204]. И он выбрал Канары не просто потому, что там была подходящая гавань, расположенная относительно на западе. Азорские острова и острова Зеленого Мыса лежат гораздо дальше на западе, а Азорские острова, поскольку расположены значительно севернее, обещают более короткий северный путь вдоль уменьшающейся кривизны Земли, чем относительно южные Канарские острова. Достаточно привести два возможных объяснения маршрута Колумба, и каждый может выбрать между ними, если пожелает, в соответствии со своими философскими склонностями. Индивидуалисты будут ссылаться на проницательность Колумба, хорошо осведомленного о морских путях в Атлантике и имевшего возможность в конце 1470-х и начале 1480-х годов наблюдать зачатки создания системы ветров. Детерминисты возразят, что у Колумба не было выбора: как только он связал свою судьбу с Испанией, ему пришлось отплывать из испанского порта, а Канарские острова являлись единственным испанским владением в Атлантике.

Переход на Канары был быстрым и без происшествий. На протяжении большей части перехода Колумб занимался переоснащением «Ниньи», подняв на ней четырехугольные паруса, чтобы поймать попутный ветер, – еще одно свидетельство того, что он знал, каких ветров ожидать. Путь через острова казался затянутым, но было важно привести суда в порядок перед тем, что обещало стать самым продолжительным из известных к тому времени плаваний в открытом море. В дополнение к текущему обслуживанию и переоснастке «Ниньи» необходимо было заменить руль на «Пинте». Нужно было погрузить больше припасов, в том числе обязательно несколько кругов сыра с Гомеры, особенно подходившего для использования в качестве корабельной провизии. И еще пришлось терпеливо ждать благоприятного ветра. Когда в четверг, 6 сентября 1492 года, поднялся восточный ветер, экспедиция покинула Сан-Себастьян-де-ла-Гомеру под мощно надувшимися четырехугольными парусами и, оставив остров Йерро по левому борту, попрощалась с известным миром[205].

Колумб взял курс строго на запад. Его намерение, хотя и не осуществившееся в данном случае, состояло в том, чтобы придерживаться того же курса до достижения суши. Такой план не представлял никаких серьезных навигационных сложностей. Чтобы плыть прямым курсом, требовалось только знание, приобретенное опытом: нужно было наблюдать и учитывать влияние ветра и течений с помощью компаса, имевшегося на всех кораблях того времени. Тем не менее методы навигации Колумба обладали некоторыми любопытными особенностями. Его обычно характеризуют как простого капитана, который использует навигационное счисление пути: то есть следит за своим курсом по компасу, записывает время, пройденное в любом направлении, и оценивает скорость корабля для расчета времени до пункта назначения[206]. Даже этот довольно простой метод требует значительного мастерства, если нужно получить достоверное счисление пути в открытом море. Помимо наблюдения за небом, единственным инструментом учета времени на борту корабля служили песочные часы, которые с получасовыми интервалами переворачивали корабельные юнги, чья небрежность или чрезмерное усердие могли испортить расчеты. Оценить скорость даже с самой приблизительной точностью было в высшей степени эзотерическим искусством в открытом море, где не было неподвижных ориентиров и даже, на большей части пути, обломков. Примечательно, что в ранние века эры парусов навигационное счисление давало такие точные результаты, иначе моряки не могли бы следовать уже известным курсом или попасть в ранее посещенный пункт назначения.

Даже без использования специальных приборов или карт навигационное счисление могло быть дополнено или заменено тем, что морские историки называют «примитивной навигацией по звездам»[207]. В Северном полушарии, ориентируясь по Полярной звезде, это относительно простое умение (хотя сегодня безвозвратно утраченное) культивировалось поколениями и совершенствовалось с практикой мореплавателями позднего Средневековья в католическом мире. Его потенциал продемонстрирован в наше время, в Южном полушарии, где звездное небо гораздо труднее читать, полинезийскими мореплавателями, которые могут прокладывать и запоминать курс через тысячи километров открытого океана, используя только свою мысленную звездную карту и тонкие, едва уловимые особенности ветров и моря, чтобы держать направление. Жители Маршалловых островов хранят сделанные из тростника морские карты, в которых соотнесены друг с другом острова, отмечены характер волн и судоходные маршруты, однако местные мореплаватели Тихого океана могут плавать и без таких вспомогательных средств или навигационных приборов. В ходе эксперимента мореплаватель Пиайлуг с микронезийского атолла Сатавал безошибочно проплыл на гавайском двухместном каноэ от Гавайев, преодолев около 6500 километров открытого моря, до Таити, между островами и через неизвестные ему моря. Единственной информацией, которой он располагал, являлось взаимное расположение звезд[208].

Задача Колумба по удержанию прямого курса могла быть легко выполнена невооруженным глазом опытного навигатора по звездам: необходимо было только постоянно держать угловую высоту Солнца днем и Полярной звезды ночью. Морские карты позднего Средневековья ясно демонстрируют, что мореплаватели той эпохи были вполне способны определять относительные широты невооруженным глазом с допустимой погрешностью. Сам Колумб утверждал, что именно так и поступил на обратном пути 3 февраля 1493 года[209]. Однако то ли из-за недостаточного умения использовать эти примитивные методы, то ли из научного любопытства, Колумб решил выйти за рамки навигационного счисления и примитивной навигации по звездам тремя способами: с помощью карты, попыток получить точные астрономические показания широты и путем ее проверки по времени продолжительности солнечного дня.

Можно было бы предположить, что от карт мало проку в водных пространствах, не нанесенных ни на какие карты. И все же у Колумба имелась карта, сконструированная на основе, как можно предположить, теории малого мира и существования острова Чипангу. Если она напоминала карту, на которую Колумб позже ссылался в переписке с неким английским информатором, сообщившим ему об открытиях Джона Кэбота, то на ней должен был быть изображен остров Антилия, также называемый Остров семи городов, мифический остров, впервые появившийся на карте 1424 года и расположенный посреди океана. Лас Касас убежден, что карта Колумба была составлена Тосканелли. В таком случае она должна была быть построена на сетке долгот и широт, призванных дать хорошее представление о расстояниях, в отличие от обычных морских карт позднего Средневековья, которые показывали только направления в виде локсодромий[210], ведущих от роз ветров в стратегических точках. Эффект заключался в создании тонких, пересекающихся, похожих на паутину линий, но, несмотря на свою эстетическую привлекательность, на картах этого типа почти не учитывались соображения расстояний. Карта Колумба вселила в него какую-то необычную и неуместную уверенность. Время от времени в ходе путешествия он советовался над ней с Мартином Пинсоном, а однажды, в один из решающих моментов, фактически осуществил изменение курса на ее основе, по-видимому сделав вывод о близости суши. Однако не следует переоценивать это событие: Колумб, возможно, неверно интерпретировал обычную морскую карту или просто использовал карту для обоснования собственных расчетов, базировавшихся на теории малого мира и понимании того, как далеко он добрался[211].

Использование адмиралом навигационных приборов отражено в отрывке, предположительно взятом из «Дневника первого путешествия», но опущенном в «Первом путешествии» и сохранившемся только в пересказе, относящемся к 24 сентября 1492 года, когда после серии ложных появлений земли на горизонте опасения Колумба по поводу мятежа на кораблях достигли кульминации. Согласно живописному повествованию Лас Касаса, заговорщики шептались, что «было великим безумием и самоубийством рисковать своей жизнью ради осуществления сумасшедших планов иностранца, который готов умереть в надежде сделаться большим вельможей». Некоторые из них утверждали, что «лучше всего было бы однажды ночью выбросить его за борт и заявить, что он упал, пытаясь определить положение Полярной звезды с помощью квадранта или астролябии»[212].

Обвинение, якобы сочиненное мятежниками, полнится неотразимым мрачным юмором. Оно блестяще воссоздает образ заморского растяпы-ученого, который неуклюже пытается применить свои новомодные методы, в одиночку сражаясь на качающейся палубе с неуправляемым инструментом. Образ, который так раздражал заговорщиков, содержит большую долю правды.

Колумб, несмотря на гордость за свои навигационные приборы, так и не смог воспользоваться ими должным образом, потерпев поражение из-за качки корабля. Измерения, которые Колумб, по его собственным утверждениям, сделал с помощью астролябии, на самом деле были выполнены менее эффектным способом. Он рассчитывал продолжительность дня в пересчете на количество солнечных часов и определял широту по таблице, которую скопировал из Imago Mundi Пьера д’Альи[213]. Допущенные им ошибки в точности соответствуют опечаткам в таблице[214]. Он, по понятным причинам, уклонялся от признания, что обращался к шпаргалке, но недвусмысленно рассказал о своих способах отсчета времени. Если юнгам нельзя было доверить песочные часы, то небесные тела всегда в этом отношении надежны. Каждые 24 часа Стражи в созвездии Малой Медведицы описывают полный оборот вокруг Полярной звезды. Невооруженным глазом можно приблизительно определить, как далеко они продвинулись на своем пути во время наблюдения. Для удобства запоминания и измерения средневековые мореплаватели делили окружность на восемь равных частей, обычно названных в честь частей тела или точек компаса. Таким образом, деление «северо-восток» на 45° называлось «правое плечо» или «над правой рукой», «восточное» деление – «правая рука»; «юго-восточное» – «под правой рукой» и т. д. Наблюдая за передвижением Стражей, Колумб мог рассчитать продолжительность ночи и, вычтя ее из 24 часов, продолжительность светового дня. Например, 30 сентября Колумб наблюдал Стражей в трех делениях, установив продолжительность ночи в 9 часов и дня – в 15[215]. Его одержимость часами светового дня понятна, поскольку он был озабочен вычислением широты – возможно, то была озабоченность картографа, обещавшего королям нанести на карту свои открытия.

Он также внимательно наблюдал за Полярной звездой и в результате наткнулся на одно из самых важных космографических открытий своего времени. Как описано в «Первом путешествии», Колумб осуществил серию наблюдений за изменением магнитного поля: разницей между направлением, указанным стрелкой компаса (магнитный север), и «истинным севером», обозначенным положением Полярной звезды. В Восточном полушарии отклонение к востоку было привычным явлением. Наблюдения Колумба – первые известные зарегистрированные наблюдения изменений в Западном полушарии. 13 сентября он зафиксировал небольшое отклонение в обоих направлениях, возможно, потому что проходил между зонами. Начиная с 17 сентября он отмечал сильное и все увеличивающееся отклонение к западу. Возникает вопрос: определил ли он это явление тем, чем оно на самом деле являлось? Тот же вопрос звучит в более широком контексте его открытия Америки, и полезно увидеть, как разум Колумба борется с концептуальными и классификационными проблемами вписывания нового наблюдения в рамки существующих знаний. Его первая гипотеза, по-видимому, продиктована прагматичностью: он должен был гарантировать уверенность своей команды в надежности компасов и поэтому стремился свести проблему к минимуму, производя наблюдения в наиболее благоприятное время суток, когда Полярная звезда, скорее всего, находилась в самом западном положении. Наряду с постоянным интересом Колумба к осуществлению измерений и записи результатов, это наводит на мысль, что он, по крайней мере, рассматривал возможность того, что кажущиеся колебания были подлинными. К 30 сентября он, похоже, решил проблему для себя, объяснив это явным следствием нестабильности Полярной звезды: «Полярная звезда движется, как и другие звезды, в то время как стрелка компаса всегда указывает в одном и том же направлении». Судя по формулировке, то было объяснение, в которое он верил, а не просто обман, придуманный для матросов[216].

Но довольно о звездах. Что происходило на поверхности океана во время плавания? В рассказе Колумба преобладают четыре повторяющиеся темы: ложные оповещения о появлении земли на горизонте, подрывавшие моральный дух моряков; опасения, что, поскольку ветры быстро уносили их на запад, они никогда не найдут попутного ветра, который доставит домой; растущее напряжение между Колумбом и Пинсоном, а также между командиром и экипажем; и незаметные для других, но подлинные сомнения, которые все больше одолевали Колумба по мере того, как экспедиция удалялась все дальше от суши. Путешественники быстро преодолели опасности, связанные с посланной им на перехват португальской эскадрой и с открытием таинственного Саргассова моря, о котором до этого не знали ничего, что могло бы развеять их страхи, хотя не меньшим было изумление перед этим явлением. Тем не менее коварный элемент неуверенности в конечной цели и в благоразумии их путешествия превратил плавание в сущую муку. В середине сентября поиски Колумбом признаков суши в виде кружащихся в небе певчих птиц, по-видимому, подстегнули его воображение, наведя на мысль о Ноевом ковчеге:

Возможно, тут, в неявном сравнении себя с ветхозаветным патриархом, проявились первые проблески растущей убежденности Колумба, впервые выразившейся во время его обратного путешествия в 1493 году, что у него имелся своего рода личный договор с Богом. 23 сентября он сообщил об «открытом море, подобного которому никто никогда раньше не видел, за исключением евреев, когда они бежали из Египта вслед за Моисеем»[219].

Ощущение опасности, по-видимому, только обострило чувствительность Колумба. Его самый восторженный отзыв об окружающей среде содержится в записи от 16 сентября, кратко изложенной Лас Касасом: «Он сказал, что аромат раннего утра доставляет истинное наслаждение, и единственное, чего хотелось бы, – это услыхать пение соловья». Читатель, внимающий чувственным похвалам Колумба прелестям Атлантики, может задаться вопросом, следует ли их отнести к влиянию на Колумба францисканцев с их почитанием творения или к эстетике Ренессанса, связанной с интересом к реалистичному изображению окружающей природы. Однако слишком часто попытки Колумба воспеть красоту природы могут казаться безвкусными (как здесь, где соловей банально ассоциируется с утром) или плохо выраженными. В частности, его описания ландшафта и растительного мира Карибских островов больше всего напоминают рай Мильтона[220]. Следует помнить, что Колумб писал все это с рекламными целями, чтобы создать более привлекательный имидж Атлантики и тем самым привлечь дополнительные инвестиции и королевскую благосклонность к своему предприятию. Он был заинтересован в том, чтобы подчеркнуть благоприятные и целительные свойства окружающей среды, потому что это помогло бы сделать его маршрут пригодным для эксплуатации. Это отнюдь не значит, что он лично не был убежден в правдивости своих описаний. Например, он настолько часто и настойчиво высказывался о том, что воздух и климат заметно улучшились в 500 километрах к западу от Азорских островов во время плавания, что трудно было поддаться скептицизму, хотя это было скорее плодом его воображения, чем каким-либо реальным эффектом[221].

Вскоре Колумб наполовину признался самому себе в сомнениях относительно расстояния до Индии и с 10 сентября начал фальсифицировать судовой журнал, занижая количество пройденных миль в сообщениях экипажу. При этом он наслаждался ролью манипулятора-одиночки с явным удовольствием и притворной неловкостью. Ему определенно нравилась механика обмана: его самодовольное воспоминание о команде, которую он в молодости обманул, заставив принять Тунис за Марсель, тоже связано с подделанным бортовым журналом. Эти эпизоды напоминают читателю, насколько наши знания о том, что происходило во время путешествия, зависят от источников, непосредственно вдохновленных самим Колумбом. Образы одинокого и уязвимого человека являются проекциями его восприятия самого себя. Да и история заговора против него могла быть плодом параноидального воображения. Доказательства его углубляющегося расхождения с Мартином Пинсоном, которые полностью исключены из «Первого путешествия» и должны теперь собираться по кусочкам из других источников, включая независимые свидетельские показания гораздо более позднего времени, могли возникнуть в первую очередь из-за его недоверчивого характера и нелюбви к сотрудничеству[222].

На самом деле, поскольку приблизительные оценки расстояния Колумбом всегда завышены, фальсифицированный журнал был более точным, чем тот, который он вел лично для себя. У него имелась слабость принимать желаемое за действительное и абсурдная вера в свою «карту островов», что постоянно возбуждало ожидание «увидеть землю» и, следовательно, косвенно неоднократно разрушало надежды. Он приветствовал малейшее указание на близость суши – случайный ливень, пролетающую птицу, предполагаемого речного краба. 25 сентября он заявил, что убежден в том, что его корабли проходят между островами. Он не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы свернуть в сторону и поискать их, хотя и рискнул, с одобрения Мартина Пинсона, занести их на свою карту. 22 сентября он был настолько встревожен беспокойством и недовольством команды, что обрадовался встречному ветру. «Мне нужен был такой ветер, – писал он, – потому что команда теперь поверила, что в этих морях есть ветры, с помощью которых мы могли бы добраться до Испании»[223].

К концу первой недели октября, когда терпение, должно быть, было уже на исходе на всех кораблях, Колумб и Пинсон встретились, чтобы разругаться. До сих пор, с незначительными поправками на смещение курса из-за неблагоприятного ветра, они двигались в западном направлении, туда, где, согласно расчетам Колумба и его драгоценной карте, должны были найти сушу. Пинсон потребовал изменить курс на юго-запад «к острову Чипангу», возможно, потому что именно там он был отмечен на карте. Это наводит на мысль, что Пинсон посчитал оценку Колумбом пройденного ими расстояния преувеличенной. Колумб отказался подчиниться на том основании, что «лучше бы сначала добраться до материка». Возможно, он упорно настаивал на почти неизмененном западном курсе, потому что новые открытия на широте Канарских островов принадлежали, по договору с Португалией, испанской короне: по возвращении его открытия были названы в некоторых документах «новыми Канарскими островами». Однако общепризнанной причиной считается, что он чувствовал – прямой курс будет самым быстрым и поэтому «было бы лучше сначала достичь материка»[224].

В любом случае сопротивление Колумба оказалось недолгим. 7 октября, убежденный, возможно, направлением полета стаи птиц, но скорее мятежными настроениями в команде, он изменил курс на юго-запад. К 10 октября, судя по пересказам, которые, конечно, могли быть приукрашены задним числом, люди уже «больше не могли терпеть». В ту же ночь кризис миновал. На следующий день количество обломков в море увеличилось, и с наступлением ночи все, похоже, с волнением ожидали появления земли на горизонте. В течение ночи поступило несколько заявлений о замеченных огнях на берегу, самое раннее из которых Колумб приписал себе. В пересказе Лас Касаса это звучит так: «Адмирал был уверен, что они находятся рядом с сушей. Он сказал, что подарит шелковый плащ, не считая других наград, обещанных королем и королевой, первому человеку, сообщившему, что увидел землю». В ту ночь Колумбу показалось, что он различил свет на горизонте. В два часа ночи в пятницу, 12 октября, моряк из Севильи, возможно из Трианы, перегнувшись через борт «Пинты», закричал ¡Tierra, tierra![225], а потом ¡Albricias![226]. Прозвучал выстрел из маленькой пушки (условный сигнал к высадке), и на всех трех кораблях вознесли благодарность Богу за то, что их молитвы услышаны. Колумб присвоил себе монаршую награду на том основании, что он видел землю предыдущей ночью, – к никем не отмеченному, но весьма вероятному огорчению наблюдателя из Трианы[227].

Масса времени и усилий была потрачена впустую на попытки определить остров, на котором Колумб совершил свою первую высадку. Топонимика островов, которые он посетил во время этого первого путешествия, очень сильно изменилась, а их описания, за исключением Кубы и Эспаньолы, слишком расплывчаты, неточны и противоречивы. Кроме того, маршруты плавания изрядно искажены в описаниях, чтобы с уверенностью реконструировать маршрут вокруг этих островов. Первый остров, который коренные жители называли Гуанахани, а Колумб – Сан-Сальвадор, был равнинным, плодородным, населенным, усеянным водоемами и хорошо защищенным рифами. Колумб по-разному описывал его то маленьким, то довольно большим, и с тем, что называл лагуной, в центре, а в восточной части у него была небольшая коса или полуостров и пригодная для использования естественная гавань.

За исключением лагуны, непонятно что собой представлявшей, ни одно из определений не может служить отличительной чертой этого острова. Поскольку Колумб шел к нему на широте Гомеры, направляясь на юго-запад (если можно полагаться на то, что написано в его судовом журнале), он мог высадиться практически на любом из Багамских островов или на островах Теркс и Кайкос, которые закрывают Кубу и Ямайку от такого подхода. Чего бы ни стоили испанские карты начала XVI века (возможно, не очень много), но по ним можно предположить, что картографическая традиция отождествляет остров, на котором впервые высадился Колумб, с тем, что сегодня называется Сан-Сальвадор (бывший остров Уотлинг)[228].

Две вещи особенно поразили Колумба, когда тот высадился на берег, чтобы осмотреть остров при утреннем свете. Остров показался ему приятным местом, с обилием воды и фруктовых деревьев. Разумеется, он смотрел на него хозяйским и даже почти отеческим взглядом. Но прежде чем сказать что-либо о природе острова (если можно доверять пересказу Лас Касаса), Колумб описал, как европейцы впервые увидели местных жителей, которых он назвал «голыми людьми». Это было не просто описание, а классификация. Читатель конца XV века сразу понял бы, что Колумб увидел так называемых «естественных людей», а не граждан организованного общества, обладающих законными политическими учреждениями. Установление этого факта, таким образом, подготовило почву для следующего шага – ритуала присвоения суверенитета над данными землями кастильским монархам, осуществленного писцом посредством записи акта о владении под развевающимся королевским знаменем. Одежда служила тем отличительным знаком, по которому судили об уровне цивилизации людей в средневековом латинском христианском мире. На ранних этапах истории Нового Света испанские правители были просто одержимы идеей убедить коренных жителей носить европейскую одежду, – точно так же, как испанцам у себя на родине стоило больших трудов и затрат убедить покоренных мавров «одеваться по-христиански», – они были серьезно обеспокоены наготой местного населения Канарских островов. На более глубоком уровне, с точки зрения двух великих традиций мышления, наследниками которых являлись Колумб и его современники, – классической Античности и средневекового христианства, – социальная нагота может дать основание для любого из двух выводов. Во-первых, она может свидетельствовать о некой природной простоте, которую воспевали античные поэты, а гуманисты ассоциировали с золотым веком. Во-вторых, это могло указывать на состояние принадлежности Господу, которое так ярко и символически выразил святой Франциск Ассизский, когда сорвал с себя одежду на городской площади. Колумб, друзьями которого были как гуманисты, так и францисканцы, явно не применял ни одну из этих парадигм к жителям Карибских островов, но развил выводы, вытекающие из упомянутых положений: местные представляли собой, благодаря невинности, уникальную возможность для распространения христианства; благодаря простоте у них был несравненный шанс получить несомненные блага латинской цивилизации; а из-за своей беззащитности они могли служить объектом беспрепятственной эксплуатации[229].

На островах Колумбу предстояло познакомиться с различными культурами коренных народов, от «отсталого», по его мнению, мира Лукайи до материально богатого и технически впечатляющего мира народов таино на Эспаньоле. Но, хотя он был внимателен к признакам растущей «цивилизованности» на пути к манящим восточным землям, он смотрел на все одними и теми же глазами, и все темы, вокруг которых он выстраивал свои отчеты, уже присутствовали в его отчете о первом контакте 12 октября 1492 года. Во-первых, он постоянно явно или неявно сравнивает коренных жителей с населением Канарских островов, с темнокожими людьми и даже с некими чудовищными гуманоидными расами, которые, согласно народным представлениям, населяют неизведанные уголки земли. Цель сравнений состояла не столько в том, чтобы дать истинное представление об островитянах, сколько в установлении догматических отправных точек: эти люди сопоставимы с другими людьми, населявшими сходные широты, в соответствии с учением Аристотеля; кроме того, они были физически нормальными, а не чудовищными, и поэтому, согласно привычной средневековой психологии, полностью человеческими и разумными. Таким образом, они вполне подходили для того, чтобы обращать их в христианство, что было заявленной целью королевских покровителей Колумба.

Во-вторых, Колумб стремился приписать местным жителям природную доброту. Он изображал их безобидными, невоинственными людьми, не только не испорченными жадностью к материальному, но, более того, улучшенными бедностью. Он приписывал им что-то вроде естественной религии, не направленной на то, что считалось неестественным, например идолопоклонство. Подразумевалось, что они могли быть нравственным примером для христиан. Эта картина сильно напоминает давнюю традицию отношения к язычникам в позднем Средневековье, особенно у францисканских писателей и гуманистов. Факты, увиденные глазами Колумба, были в его сознании отфильтрованы ожиданиями, вытекающими из традиций.

В-третьих, Колумб искал способы использовать местных жителей с целью получения прибыли. На первый взгляд, это расходится с похвалой их моральным качествам, но многие из его наблюдений противоречат друг другу. Неумение коренного населения вести войну укрепило их репутацию невинных людей, но также сделало их «легкими для завоевания». Их нагота напоминала об идиллии на лоне природы или об идеальной покорности Богу, но также наводила на мысль о сходстве со зверями. Их неопытность в торговле, заставившая Колумба восхищаться тем, как они обменивали сокровища на пустяки, доказывала их нравственную неиспорченность и одновременно то, что их легко одурачить. Их умственные способности не оставляли сомнений, что это люди, однако, по мнению европейцев, пригодные только для эксплуатации в качестве рабов. Позиция Колумба была не столько двуличной, сколько двусмысленной: он искренне разрывался между противоречивыми подходами к определению индейцев. Пользуясь научными категориями своего времени, он при этом часто переходил на язык позднесредневековых сказок о феях и русалках или вымыслов путешественников. Он выделял всё, что казалось ему странным, забавным, причудливым или живописным. О каннибалах он отзывался скептически, рассказам об амазонках доверял. На протяжении всех своих путешествий по Новому Свету он колебался между противоположными представлениями о местных народах – как о потенциальных христианах, примерах языческой добродетели, пригодном для эксплуатации имуществе, объектах насмешки. Ни в одном из своих первоначальных впечатлений о Новом Свете – ни о земле, ни о ее жителях – он не утверждал, что обнаружил какие-либо свидетельства того, что он был в Азии. Его восприятие открытия скорее было связано с опытом, который он приобрел во время путешествия по Западной Африке. Например, он называл каноэ алмадиас (almadias) и копья азагайас (azagayas) – два португальских названия, используемые в Западной Африке[230]. Затем он как будто внезапно пришел в себя и вспомнил о поставленной задаче. Поиски золота и азиатских земель начались на следующий день после его прибытия с расспросами об острове Чипангу.

С 15 по 23 октября он исследовал три небольших острова, которые назвал Санта-Мария-де-ла-Консепсьон, Фернандина и Изабелла. Таким образом, он почтил Господа нашего (в Сан-Сальвадоре) и Богоматерь, а также короля и королеву Испании – именно в таком порядке. В сохранившихся версиях его рассказа недостаточно достоверной информации об островах или об их взаимосвязи друг с другом, чтобы можно было надежно определить какой-либо, хотя, вероятно, одним из них был современный Крукед-Айленд, учитывая его размер и местоположение, другим, возможно, являлся современный Лонг-Айленд. Из-за неточностей в оригинале или ошибок транскрипции во многих из его заметок о плавании трудно или невозможно отыскать какой-то смысл, а сохранившиеся источники служат бесполезным руководством по его маршруту через острова.

Однако он чувствовал или, по крайней мере, хотел создать впечатление, что все идет как надо. Коренные жители, несмотря на сходство друг с другом, постепенно становились, в глазах Колумба, одни более «цивилизованными», другие более хитроумными. В одном месте они умели заключать выгодные сделки; в другом женщины были одеты более чем скудно; в третьем дома содержались в чистоте и порядке. Понятые с пятого на десятое с помощью языка жестов или истолкованные наугад из высказываний местных жителей, множились свидетельства близости настоящих государств, возглавляемых «королями». Хотя мы сейчас не знаем точно, куда поместить эти острова на карте Карибского бассейна, они занимали важное положение на карте в воображении Колумба: они постепенно вели к неизвестной «земле, обещающей прибыль». В воображении Колумба первый большой кусок золота, о котором ему сообщили 17 октября, стал образцом чеканки монет какого-то великого правителя. Так каниба, или карибы, сделались для него народом Великого хана.

В течение трех месяцев Колумб плавал по Карибскому морю, раздавая новые названия островам и безделушки местным жителям, «узнавая» упоминания о Великом хане или острове Чипангу в каждой плохо понятой местной легенде или плохо произнесенном названии, которое он услышал, и всегда надеясь, что следующим островом в морской дали может оказаться Чипангу. Прибыв на Кубу 24 октября, он заявил: «Я верю, что это остров Чипангу, о котором рассказывают удивительные вещи. На глобусах и нарисованных планисферах, виденных мною, он расположен в этом районе». Похоже, он очень скоро понял, что это иллюзия, но отказался от нее в пользу еще более смелого предположения, что Куба может быть частью материкового Китая. Это предположение поставило его перед дилеммой: продолжать поиски Чипангу в море или направиться ко двору Великого хана во внутренних районах Кубы. Какое-то время он склонялся ко второму варианту, даже отправил посольство со своим «по-халдейски говорящим» переводчиком навести справки внутри страны, «но, не обнаружив никаких признаков организованного правления, они решили вернуться»[231].

Постепенно, в течение всего периода пребывания на Кубе, Колумб начал все больше подчеркивать особые достоинства этой земли, ценные сами по себе. Темы восхваления местной природы и наслаждения ее красотой, которые затрагивались ранее в его повествовании, теперь сделались доминирующими. Он готовил монархов (возможно, убеждая при этом самого себя) к необходимости колонизации и прямой эксплуатации открытых им земель для получения местной продукции, независимо от той ценности, которую они могли бы иметь в качестве перевалочных пунктов для предполагаемых выгод восточной торговли. Куба представлялась в его высокопарных речах не реальным, а литературным «идеальным островом», она не нуждалась в подробном описании, здесь все было чудесным и прекрасным, и человек жил в единении и гармонии с природой. В общем, самая изумительная страна из тех, что «ни в сказке сказать, ни пером описать». Как правило, Колумб признавался в своей неспособности точно определить «плоды земли» какой-либо местности. Например, он ошибался, когда думал, что узнал мастиковое дерево. Однако он предположил, что столь изобильная растительность должна давать много продуктов, пригодных для торговли.

Его отношение к коренным жителям тоже претерпело изменения, по крайней мере, на первый план вышла одна из привычных тем, потеснив другие. По мере того как уменьшались перспективы выгодной эксплуатации жителей, увеличивалась надежда Колумба на их обращение в христианство. Он создал себе образ облагороженной католической церкви, возведенной во владениях монархов из чистого материала, который Бог предоставил им в открытых землях и который сохранился бы не запятнанным никакими загрязняющими влияниями. «И, Ваши Высочества, когда их дни завершатся – ибо все мы смертны, – они покинут свои царства мирно, свободные от ереси и злобы, и будут хорошо приняты у трона вечного Творца». Проект идеальной апостольской общины в Новом Свете, к которому Колумб часто возвращался, напоминал ту мощную францисканскую идею, которая обусловила активную миссионерскую деятельность ордена в следующем столетии. Эта миссия возрастала в сознании Колумба на протяжении всей его дальнейшей жизни, пока, судя по всему, не сделалась доминирующим элементом в восприятии открытий и не принесла ему ощущение особого достоинства в роли исполнителя ниспосланного свыше замысла[232].

Тем временем некоторые из его спутников по путешествию теряли терпение из-за скудных материальных результатов открытий, невзирая на великие замыслы Колумба в области духовной. 20 ноября Мартин Пинсон без разрешения отправился на поиски золота по островам, либо пресытившись красотами Кубы, либо раздосадованный ее бедностью. После этого раскола в рядах, названного Колумбом «предательством», другие исследователи вряд ли смогли бы долго оставаться на Кубе, и 23 ноября Колумб начал искать попутный ветер, который унес бы его оттуда. Когда наконец Колумб поймал его 5 декабря, случайно, из-за внезапной смены направления, то оказался на самом важном острове, который ему когда-либо доводилось открыть. Самоназвание острова было Гаити, но Колумб, уже использовавший имена членов испанской королевской семьи и, что более важно, святого семейства, почтил нацию, поддержавшую его предприятие, назвав его La Isla Española[233] (или Hispaniola, как ее называют на английских картах). Эспаньола была важной находкой по двум причинам. Во-первых, хотя и оказалось, что это не Чипангу, здесь нашлось изрядное количество золота, а в том и была суть миссии Колумба; без этого он почти наверняка вернулся бы домой, подвергнувшись насмешкам и оставшись в безвестности. Во-вторых, культура коренных народов, процветавшая здесь, обладала достаточными богатствами и мастерством, чтобы произвести впечатление на испанцев. С некоторыми из местных жителей Колумб смог установить, как он думал, дружеские отношения, и он обосновался на их территории как на предполагаемом месте будущей колонии. В том, что сохранилось от его описания, Колумб не упоминает о высоком уровне материальной культуры острова: об искусной каменной и деревянной отделке церемониальных помещений, напоминающих мезоамериканские площадки для игры в мяч; каменных ожерельях, подвесках и стилизованных статуях; богато украшенных резьбой деревянных табуретах (duhos); антропоморфных или зооморфных личных украшениях из золота (çemis). Тем не менее он отчетливо осознавал, что Эспаньола – его лучшая на данный момент находка, с самой многообещающей природой и самыми искусными жителями.

После тщательной разведки северного побережья Колумб установил свой первый контакт с местным государством на Эспаньоле недалеко от современного порта Пор-де-Пе. Он оказал касику, местному вождю, должные почести и рассказал ему, что

Изменения в восприятии Колумба сделанных им открытий предвосхищают все несчастья двойственной политики Испании в Новом Свете. Быстрая нажива, к которой он стремился вначале (экзотические продукты, коммерческая прибыль), была вытеснена образом безмятежного мира, который виделся цельным, с обходительными жителями и всеми домашними удобствами. Но эта неравноправная Аркадия[235] могла быть создана только при наличии социальной и моральной ответственности: индейцы должны были быть «цивилизованы» по образу и подобию метрополии, а колонисты были бы не только хозяевами, но и учителями. Для будущих завоеваний существовало три различных проекта: быстрая и безответственная миграция; долгое построение колониальной утопии; «цивилизаторская» миссия. Испанцы могли присасываться, как пиявки, строить, как пчелы, или раскидывать всеобъемлющую паутину, как пауки. Ни Колумб, ни его преемники так и не разрешили этих противоречий.

Он принялся закладывать основы колониальной империи, когда установил прочную личную связь, сдобренную подарками и укрепленную впечатлением, производимым изрыгающим огонь стальным оружием, с самым важным касиком, которого он смог найти, по имени Гуаканагари, вождем, как полагал Колумб, северной части острова. По договоренности с Гуаканагари он сделал первый шаг к установлению испанского «присутствия», воздвигнув на северном побережье небольшую крепость в Пуэрто-Навидад и разместив там гарнизон из 39 человек, которые должны были остаться собирать золото и ждать новой экспедиции из Кастилии.

Создание укрепленной фортеции являлось действительно новым шагом: оно не противоречило миссии Колумба, но было признаком политики, ранее не предусмотренной. Это можно понять как развитие событий, возникшее в результате появления новых возможностей и разочарования в прежних ожиданиях, с чем столкнулся и что отметил Колумб. Но в тот момент, когда решение было принято, Колумб предпочел (что отныне станет характерно для него) представить это как результат внезапного откровения, как нечто ниспосланное свыше. Произошло все, по его словам, примерно так. В полночь в канун Рождества «Санта-Мария» безнадежно села на мель. Поначалу (если возможно так совместить два взаимоисключающих объяснения данной катастрофы) Колумб был склонен винить ленивого моряка, вопреки приказу оставившего за штурвалом юнгу. Поразмыслив, на следующий день он увидел причину несколько иначе, как результат предательства «людей из Палоса», которые сначала предоставили негодный корабль, а потом не смогли снять его со скал. Он снова искал убежища в уже знакомом читателю изображении себя одиночкой в беде и жертвой заговора. Универсальная парадигма предательства – поцелуй Иуды – демонстрирует, однако, любому христианину, что даже предательству находится место, причем одно из ключевых мест, в гармонии мира. Для Колумба злонравие матросов было предопределено Провидением так же верно, как и подлость Иуды. «Было великим благословением, – писал он, – и явным намерением Бога, чтобы мой корабль сел на мель, чтобы я оставил часть своих людей». То, что явилось результатом предательства, служило, по словам Лас Касаса, несомненным доказательством для Колумба прикосновения длани Божьей. Из этой протянутой руки Колумб теперь, словно чудом, получил «доски для постройки форта, запасы хлеба и вина более чем на год, семена для посева, корабельную шлюпку, конопатчика, пушкаря, плотника и бондаря». Обломки корабля и пожитки экипажа удовлетворили потребности момента. Колумб, очевидно, решил, что хочет оставить там гарнизон. Таким образом, он переложил ответственность за принятое решение на Бога[236].

Потеря «Санта-Марии» обратила мысли Колумба к дому. Он утверждал, что хочет продолжить экспедицию, а его задержка, скорее всего, была вызвана озабоченностью, заметной в пересказах Лас Касаса: добыть как можно больше золота. Начиная с 12 декабря Колумб понемногу собирал золото путем обмена, но поначалу не был склонен верить, что оно добыто на острове. Однако многочисленные подарки в виде золотых изделий в последние две недели декабря, похоже, убедили его в том, что источник золота где-то рядом, и в первые дни января количество свидетельств существования неуловимой «шахты» обнадеживающе возросло. 6 января Мартин Пинсон присоединился к экспедиции с еще большим количеством золота, которое, как он утверждал, получено путем торговли. Он представил оправдания своему поведению, которые Колумб в глубине души отверг как ложь, призванную скрыть алчность, гордыню и даже растрату, но адмирал воздержался от прямого осуждения, «чтобы не дать волю злым деяниям Сатаны, который, как никогда, желал воспрепятствовать этому путешествию»[237].

Ни одного исследователя не убедят лицемерные утверждения Колумба, и он не увидит в траектории его отношений с Мартином Пинсоном ничего, кроме очередной типичной для генуэзца истории дружбы. Колумб был неспособен к умеренности в личных отношениях, и неоднократно его злоба и презрение выплескивались на бывших закадычных друзей. Это не значит, что только Колумб был виноват в том, что нажил соперников и врагов среди близких соратников: Мартин Пинсон, Америго Веспуччи и, как мы увидим, Хуан де ла Коса, Франсиско Ролдан, Перо Ниньо, Алонсо де Охеда. Скорее всего, его любовь и привязанность, часто легко даримые, легко и исчезали; его доверие отдавалось полностью, а любое уменьшение доверия означало его полное разрушение.

Несмотря на недовольство Пинсоном, Колумб, похоже, был искренне удовлетворен результатами своего путешествия. Хотя у него имелись опасения по поводу того, что не обнаружено никаких следов Китая или Чипангу, он был убежден, что Эспаньола представляла собой вполне пригодный для использования актив. Колумб утверждал, что остров больше Испании, и восторженно писал монархам о природных достоинствах «лучшей земли в мире». Последующие события доказали его неправоту. Климат, который он восхвалял, оказался смертельным для испанцев. Коренные жители, которых он характеризовал как миролюбивых и обходительных, показали себя изворотливыми и опасными. Но, исходя из того, что он видел до своего отъезда, оценка Колумба, если принять во внимание преувеличения коммивояжера, получающего комиссионные, вполне оправданна.

Он взял с собой изрядное количество золотых изделий, стручков острого перца чили, немного не очень качественной корицы (возможно, в надежде на обнаружение в будущем более ценных пряностей) и слухи о жемчуге, а также похитил нескольких местных жителей, чтобы похвастаться ими при дворе. Он открыл для Европы ананас, табак – «листья, которые высоко ценятся индейцами», – хотя он еще не знал, для чего они нужны, а также каноэ и гамак – чисто карибская технология, подарок остальному миру, много сделавший впоследствии для улучшения сна моряков. Колумб отплыл 16 января 1493 года, спустя чуть больше года после того, как он впервые получил королевское поручение, пребывая в оптимистичном настроении, размышляя о том, что если Эспаньола и не являлась Чипангу, то, по крайней мере, была «чудом», похожим на страну царицы Савской или страну, из которой волхвы принесли свои дары Христу[238].

На этот раз курс флотилии от Гомеры резко отклонился к югу от прежнего маршрута Колумба, так что 3 ноября 1493 года они впервые высадились на острове Доминика Малых Антильских островов. Только со второй попытки Колумб нашел самый короткий и быстрый маршрут через Атлантику. Тут не было намерения продемонстрировать чудеса навигации: Колумб двигался к цели, оставшейся нереализованной в конце его первого путешествия, – последовать указаниям индейцев насчет пути к якобы богатым островам к юго-востоку от Эспаньолы. Цепь новых островов была открыта, когда он повернул на север и направился к Эспаньоле по маршруту, приведшему его в Пуэрто-Рико, или Сан-Хуан-Баутиста, как он его назвал, через глубины страны индейцев. Первые крупные исследования на берегу были проведены на острове Гваделупе (ныне Гваделупа), названном так в честь величайшей святыни Эстремадуры, которую Колумб посетил незадолго до своего отплытия из Испании.

Если Колумб когда-то сомневался в реальности каннибализма, то теперь он столкнулся с тем, что его спутники, по крайней мере, посчитали неопровержимым доказательством. Врач экспедиции Диего Альварес Чанка, который присоединился к экспедиции, очевидно, потому что недооценил ее тяготы и переоценил выгоды[260], описал это в письме городскому совету Севильи:

Помимо этих диких привычек, воинственность карибов и их свирепая храбрость являлись источниками беспокойства для Колумба, который начал понимать, что завоевание открытых им земель будет не таким легким делом, как предполагалось вначале. Однако доказательство существования каннибализма в Карибском бассейне подтверждало истории, рассказанные древними и средневековыми авторами об антропофагах на крайнем Востоке: это был ошибочный знак того, что Колумб приближался к своей цели. Более того, такой безнадежно неисправимый народ, как карибы, мог быть порабощен без возражений со стороны моралистов в Испании: их преступления против естественного права исключали возможность их защиты[262].

Полные скверных предчувствий, вызванных встречей с каннибалами, испанцы прошли мимо Пуэрто-Рико, жители которого, согласно неожиданному утверждению доктора Диего Чанки, были несведущи в искусстве мореплавания. Наконец, на сей раз без колебаний и ошибок со стороны Колумба, они прибыли на Эспаньолу 22 ноября – еще одно доказательство морского мастерства Колумба, приведшее в изумление его друга и спутника в этом плавании Микеле де Кунео. «По моему мнению, – писал он, – с тех пор, как Генуя стала Генуей, никогда не рождался человек, столь умелый и сведущий в искусстве навигации, как упомянутый господин адмирал». Далее он рассказал о том мастерстве Колумба, доказательств которому было много в дальнейшей карьере мореплавателя: «Ему достаточно было увидеть облако или звезду ночью, чтобы предсказать погоду»[263]. Возможно, это еще один пример того, что ощущения, часто подводившие его в отношениях с людьми, хорошо откликались на знаки природы. Хотя, возможно, не стоит приписывать безошибочный курс от Доминики до Эспаньолы исключительно интуиции Колумба. С ним были проводники-индейцы, знавшие эти воды благодаря путешествиям на каноэ.

Они прибыли к незнакомой части побережья Эспаньолы и, не теряя времени, направились на север, к форту Навидад, который уже более десяти месяцев оставался без помощи, за исключением, как надеялся Колумб, помощи от вождя Гуаканагари и дружелюбных местных жителей. Через неделю флотилия бросила якоря у форта Навидад, приветствуя группу коренных жителей, посланных Гуаканагари на каноэ встретить их. Первые знаки несчастья появились, когда посланники упомянули о войне на острове. Гуаканагари получил ранение в битве с соперничающим вождем, а все христиане из гарнизона форта Навидад были убиты. Колумб отнесся к новости с недоверием, но она с безжалостностью подтвердилась доказательствами, открывшимися при свете следующего утра. Форт Навидад был сожжен дотла, 39 остававшихся там испанцев стали первыми жертвами в длинной череде колониальных войн в Новом Свете. Страх индейцев перед обвинениями в убийствах заставил их разбежаться и спрятаться, что только усилило естественную подозрительность испанцев по отношению к ним. Колумб был склонен признать их правоту, возможно, приписав резню действиям карибов или приняв рассказ Гуаканагари о нападении вождя с востока Гаити в отместку за жестокости христиан на этой земле.

Ранение Гуаканагари сказалось на дипломатии, и среди исследователей разгорелся спор. Фракцию, требовавшую мести, возглавил лидер миссионеров брат Бернардо Бойл, чье евангельское милосердие иногда самым неподобающим образом омрачалось натуральной злобой. Лас Касас обобщает утраченный источник, вышедший из-под руки самого Колумба:

Из этого фрагмента видно, что у Колумба был избирательно просвещенный взгляд на индейских вождей, которого в целом придерживались как он, так и другие подданные испанской короны, готовые приписывать местным племенам сходство, хотя и не полное, с христианскими государствами. Это также показывает, что именно заставило его отказаться от первоначального впечатления о народе Эспаньолы как о покорном и легко поддающемся подчинению. Напротив, теперь он, несомненно, опасался объединения индейцев против испанцев, увидев разрушения, произведенные в форте Навидад.

Вскоре стало ясно, что убитых испанцев преследовали не только местные жители, но и их грехи, поскольку своими бесчинствами они предвосхитили поведение многих будущих колонистов. Колумб действительно предвидел эту опасность, но его надежда на то, что гарнизон не пострадает, подкреплялась уверенностью в том, что, даже если жители островов проявят враждебность, они ничего не смогут сделать[265]. Теперь было бесполезно вспоминать об этом слабом предупреждении, ведь оно создало ложное чувство безопасности. Индейцы жаловались, что солдаты гарнизона перессорились между собой и занялись похищением женщин и кражей золота по всему острову. А вскоре уже Колумб пытался удержать участников новой экспедиции от таких же грабежей. И что было еще хуже, семена преступления, наиболее ненавистного монархам Испании, преступления ереси, были посеяны на Эспаньоле еще до того, как здесь стало проповедоваться христианство, поскольку один воин из гарнизона форта Навидад научил Гуаканагари «некоторым вещам, наносящим вред и уничижающим нашу святую религию». Колумбу пришлось «поправить его в этом и заставить носить на шее серебряное изображение Богоматери». Сообщая Фердинанду и Изабелле такие подробности, Колумб явно надеялся смягчить удар, который должны были нанести известия о резне, и отвлечь своих покровителей от мыслей о том, что его прежние утверждения о пассивности индейцев не соответствуют истине[266].

Колумб успокоил опасения Гуаканагари и восстановил добрые отношения между испанцами и местными жителями, преподнеся вождю большой подарок, состоящий из стеклянных бус, ножей, ножниц, оловянных колокольчиков, булавок, иголок и шпор, стоимостью всего в четыре или пять реалов (136–170 мараведи), «и Гуаканагари поверил, что стал очень богатым»[267]. Ближайшей задачей было выбрать место для постоянного поселения (одним из судов пожертвовали для получения дерева и гвоздей) и провести разведку в глубине страны, одновременно наказав индейцев, которых считали ответственными за резню в форте Навидад. Уже разочарованный в своих ожиданиях от местных жителей, Колумб так же быстро разочаровался в климате и почве – его люди страдали от незнакомых условий среды обитания и продуктов питания, а домашний скот, который он привез из Испании, плохо приспосабливался к местным условиям. Выбирая место для поселения, он колебался между двумя насущными требованиями – нужно было строить быстро и в благоприятном месте, и остановился на неудачном и почти безводном месте просто потому, что оно было поблизости[268]. Второго января 1494 года, всего через два года после начала всего предприятия, был торжественно заложен город Ла-Исабела, первый и самый злополучный населенный пункт европейцев в Новом Свете.

При разведке и размещении гарнизонов на острове Колумб в значительной степени полагался на двух своих подчиненных, Алонсо де Охеду (человека герцога Мединасели и будущего компаньона Веспуччи) и Педро Маргарита, которые, вызвав у Колумба обычные проявления дружбы и вражды, вскоре по приезде в Испанию подали жалобы на адмирала. Ни тот ни другой, по-видимому, не разделяли искреннего энтузиазма Колумба по отношению к его Индиям и не вдохновлялись какими-либо научными или христианскими идеями. Как и большинство их сотоварищей, они были заинтересованы в наживе и отправились на Эспаньолу ради золота, а не ради ее народа или земли. Колумб поставил Педро Маргарита руководить крепостью на берегу реки в глубине страны, чтобы вербовать индейцев для поиска и добычи золота в русле реки, в то время как Охеда рыскал по острову в поисках полезных ископаемых и виновников резни в форте Навидад. Их жестокое обращение с жителями достигло апогея в казни местного вождя за кражу, совершенную членами его общины, – «убийство по суду», которому способствовал сам Колумб, отчасти из ложного понимания справедливости, отчасти из-за давления подчиненных, а частью из-за его неуверенности в том, как нужно обращаться с индейцами. Местные жители проявили себя потенциальной угрозой, они не реагировали на обращение в христианство так, как надеялся Колумб, и оказались неэффективной рабочей силой. Они не вели себя так, как предсказывал Колумб, и тем самым подрывали его авторитет для покровителей и среди подчиненных. Поэтому в сложившихся обстоятельствах Колумб захотел дать им урок – еще один серьезный просчет. Кровопролитие усилило воинственность «движения сопротивления». В то время как уступчивый Гуаканагари оставался спокойным, вождь Каонабу, обвиненный в резне в форте Навидад, находился в шаге от того, что испанцы называли «восстанием». Малочисленные группы испанцев подвергались постоянной опасности.

Массовое порабощение и вывоз местных жителей, имевшие место еще при завоевании Канарских островов, было единственным, что смог придумать Колумб, и в начале 1494 года он принялся за отправку индейцев в Старый Свет. Колумб спокойно относился к противоречивости своей политики – ведь теперь он предлагал экспортировать ту самую рабочую силу, на которую ранее планировал положиться. Он также нарушал четкие инструкции монархов о добром обращении с индейцами и начинал действовать методами, которые церковное право осуждало за пагубное воздействие на христианизацию народов. Однако политические соображения, касающиеся обстановки внутри колонии, а также экономические трудности – поскольку Эспаньола по-прежнему не приносила прибыли, а добытого золота было очень мало – вынудили его использовать единственный продукт, который у него был под рукой для продажи на экспорт. По мере того как обострялась проблема с индейцами, а колонисты волновались из-за нездоровой окружающей среды и обманутых надежд на плодородие и золотоносность местной почвы, Колумб все больше стремился покинуть Эспаньолу и возобновить морские исследования. Действительно, жизнь в Ла-Исабеле становилась невыносимой. По признанию Колумба, лишь немногие мужчины были здоровы, а многие, если верить их жалобам, находились на грани голодной смерти. Были сообщения, возможно впоследствии приукрашенные, о вое привидений по ночам и призрачных процессиях обезглавленных людей, мрачно приветствующих голодающих колонистов на улицах[269].

Душевное состояние Колумба и его опасения по поводу только что созданной колонии можно увидеть в единственном документе того периода, сохранившемся в первозданном виде и написанном собственноручно. Это информационная записка, написанная в конце января 1494 года, с изложением реальной ситуации, которая должна была быть передана Фердинанду и Изабелле гонцом, направляющимся в Испанию[270]. Это была попытка спасти свою репутацию после крушения всех надежд. Структура документа весьма показательна. Он начинается с каскада заверений и похвал достоинствам Эспаньолы, которыми Колумб хотел укрепить королевскую уверенность в его уже дискредитированном суждении об этих достоинствах. Далее следуют обличительные признания, с болью исторгнутые Колумбом из глубин души. Опровергаются одно за другим все прежние ложные предсказания Колумба о золоте, климате, индейцах, и обнажается ужасная реальность жизни на неизведанной земле. Колумб переплетает оправдания с признаниями, причем о некоторых бедствиях, например, о самом страшном из них – массовой резне, сообщается косвенно и уклончиво. Каонабу упоминается только как «очень плохой и, более того, очень дерзкий человек». Колумб быстро переходит к видению будущего этого острова, которому он уделяет много места и подробностей. Несмотря на то что оно описано с энтузиазмом и настойчивостью, как оправдание сегодняшних неудач, это видение во многих отношениях безрадостно. Острова должны быть превращены в ухудшенное подобие Старого Света, засажены пшеницей, виноградной лозой и сахарным тростником, а на пастбищах будет пастись испанский скот. Местные жители должны быть покорены и обращены в христианство, насильно приучены к европейскому образу жизни или вывезены в качестве рабов. Привезенные поселенцы будут заниматься кустарным производством и торговлей или участвовать в военной оккупации территории, но они должны состоять из более сговорчивых людей, чем те, что были в распоряжении Колумба. Он считал, что там нужны люди, заинтересованные в долгосрочном успехе, а не только в краткосрочной эксплуатации колонии. Этот призыв часто повторялся в истории испанского Нового Света. В конце письма Колумб вернулся к постоянной заботе о собственной доле в прибыли, которую должны были принести его открытия.

Он все еще надеялся подтвердить одну из своих иллюзорных идей, доказав предполагаемую континентальную природу острова Куба. Колумб оставил Педро Маргарита править на Эспаньоле (номинально и неэффективно, подчиняясь приказам Диего Колона), снабдив его уже совсем неуместным напоминанием о гуманном обращении с местными. Он отплыл из Ла-Исабелы с частью флота 24 апреля 1494 года (см. карту 4). Прервав исследование побережья Кубы ради бесплодных поисков золота на Ямайке, он всерьез приступил к работе в последнюю неделю мая. Помимо душевного напряжения, вызванного разочарованиями, с которыми он столкнулся на Эспаньоле, адмирал теперь был физически истощен после нескольких недель изнурительного плавания среди мелей и рифов, подстерегающих моряков между Кубой и Ямайкой. Всякий раз, когда он вспоминал этот период до конца своей жизни, боль возвращалась к бессонным глазам, которые «наливались кровью», измученные постоянным бдением[271]. По мере того как проходили дни, почти без отдыха, и все меньше оставалось свидетельств того, что они находятся недалеко от Азии, неудачи начали плохо сказываться на уравновешенности Колумба и его способности трезво рассуждать.

Он укрывался от реальности в двух типичных ментальных убежищах: хилиастической фантазии и настойчивом убеждении, что он все же был прав. Он хватался за любые, самые неправдоподобные доказательства того, что Куба является частью континентальной Азии. Какие-то доказательства он просто выдумывал, другие же находил, истолковывая некоторые местные слова как искаженные варианты географических названий, упомянутых Марко Поло. Он утверждал, что следы крупных животных, включая грифонов, указывают на азиатскую природу открытых им земель. Это не было столь голословным утверждением, каким кажется на первый взгляд, поскольку, например, Пьетро Мартире и другие ученые действительно считали, что крупные животные встречаются только на континентах. Тем не менее на Кубе никогда не было крупных четвероногих, и видения Колумба о мифических грифонах могли быть лишь плодом воображения, выдающего желаемое за действительное, от разочарования, бессонницы и переутомления. Заявление одного из членов его команды о том, что он видел на острове человека в белом, побудило Колумба вытянуть из местных жителей легенду о «невероятно богатом святом короле, владевшем бескрайними землями и носившем белую одежду». Похоже, Колумб приписывал индейцам знание о пресвитере Иоанне, мифическом правителе христианского царства, которое одни находили в Африке, а другие в глубинах Востока[272]. Именно в это время португальский эмиссар Перу да Ковильян приветствовал негуса[273] Абиссинии под тем же именем и в том же стиле.

Наконец, все больше стал проявляться уже знакомый элемент синдрома Колумба – его одержимость Иерусалимом, когда он стал говорить своим людям о том, что нужно покинуть острова, совершить кругосветное плавание и вернуться домой в Испанию через Каликут[274] и землю Гроба Господня. Нам известно, что последний раз Колумб возвращался к своему Иерусалимскому проекту в конце первого путешествия, когда с тревогой размышлял о последствиях утраты «Санта-Марии» и выражал надежду, что гарнизон Эспаньолы соберет столько золота, «что в течение трех лет монархи смогли бы подготовиться к походу на завоевание Дома Господня». «Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука, пусть язык мой прилипнет к нёбу…» Для Колумба мысль о Иерусалиме, похоже, была своего рода епитимьей, когда совесть была неспокойна, а уверенность сильно снижалась[275].

После более трех недель опасного плавания вдоль побережья Кубы, снедаемый разочарованием и питаемый фантазиями, Колумб решил отказаться от исследования Кубы. Он убедил себя, что исследовал 1800 километров побережья (сильно завышенная оценка) и утверждал, что ни один остров не может быть таким большим. Исходя из этого, он обратился к корабельному писцу, который совмещал функции писца и государственного нотариуса, с просьбой записать клятву почти каждого человека на флоте в том, что Куба является материком и что остров такого размера никогда не был известен. Заявление было ложным по обоим пунктам, но Колумб был настолько измучен тяжелым опытом этого плавания, что оставался недоступен доводам рассудка, и практически никто не пытался спорить с ним. Члены команд также поклялись, что если бы поплыли дальше, то столкнулись бы с китайцами. Это было уже очень опрометчивое заявление, чтобы делать его под присягой, но они пообещали твердо придерживаться мнения, в отношении которого поклялись, под страхом штрафа в 10 000 мараведи и угрозы отрезания языка[276]. Требование подобной клятвы и угроза столь жестокого наказания не могли исходить от человека, обладающего разумным самоконтролем. В защиту Колумба, не считая смягчающих обстоятельств, можно сказать только то, что он, возможно, стал жертвой собственной ошибки в вычислениях. Находясь на западной части Эспаньолы, он воспользовался солнечным затмением, чтобы попытаться вычислить долготу. Он установил разницу во времени с Кадисом, где, вероятно, была составлена имевшаяся у него таблица предсказанного времени затмений, в 10 часов, что соответствует 150° долготы и что, по мнению Колумба как теоретика «малого мира», могло означать соседство с Китаем. Колумба подвело известное проклятие студента на экзамене: метод применен правильный, но ответ абсолютно неверный[277].

Более того, Колумб, похоже, в глубине души понимал, что лжет. Его друг из Савоны, Микеле де Кунео, был освобожден от присяги, а пункт о наказании показывает, насколько Колумб не был уверен в поддержке своих людей. Бо́льшая часть экипажа, вероятно, принесла клятву просто для того, чтобы успокоить адмирала, или из страха, что он может попытаться привести в исполнение свою угрозу совершить кругосветное плавание с заходом в Иерусалим. В самой Испании, похоже, никто долгое время не воспринимал всерьез миф о континентальной Кубе, хотя загадочный мыс, изображенный на карте, сделанной в самой ранней картографической традиции Нового Света (на карте Кантино 1502 года), может представлять собой попытку показать как островную, так и материковую Кубу[278].

Поначалу эксперимент обещал успех. Запасшись, как обычно, провизией на Канарских островах, Колумб благополучно добрался до нового пункта отправления – островов Зеленого Мыса. Здесь христианский мир граничил с еще более неизведанным миром, чем на самой Эспаньоле. Образ жизни в тех местах можно понять из завещания Альваро да Каминьи, генерал-капитана и основателя колонии на островах, написанного через несколько месяцев после визита Колумба. В нем он распределяет медную посуду, рабов и контракты на закупку сахара, составлявшие его богатство, и выражает беспокойство по поводу скудости и нищеты колонии, безразличия метрополии к жизни колонистов, угрозы от беглых рабов. Его племянник и преемник Педро Альварес мечтал построить город, «который после завершения строительства станет одним из самых великолепных в мире». Однако это была пустая мечта: постоянных колонистов насчитывалось всего 50 человек и почти все они являлись ссыльными преступниками, а нехватка продовольствия не позволяла принять большего числа людей. То была «коварная» земля, там не было товаров, которые можно было бы обменять на богатства материка. Последние имелись только в Сантьяго. Большинство островов пустовали, если не считать прокаженных, ищущих якобы целебную черепашью кровь, испанцев, собирающих красители, торговцев раковинами, которые можно было продать на Африканском материке. На острове Боа-Вишта Колумб питался мясом одичавших коз, брошенных несостоявшимися колонистами. Впечатление от навевающих тоску первозданно пустых островов испортило настроение Колумбу: возможно, у него появились настойчивые мысли о том, во что может превратиться Эспаньола. По его словам, даже название архипелага вводит в заблуждение: острова «настолько безводные, что я не видел ничего зеленого. Поскольку все мои люди болели, я не стал медлить»[307].

Через несколько дней после отплытия из Сантьяго он попал в штилевую полосу – безветренное морское пространство между зонами северо-восточного и юго-восточного пассатов – и в середине июля оказался в штиле под палящим солнцем. От жары корабельное вино превратилось в уксус, вода в пар, а пшено в труху; солонина запеклась или протухла. «И вдруг все пришло в беспорядок, потому что не было ни одного человека, который осмелился бы спуститься под палубу, чтобы починить бочки или позаботиться о припасах»[308]. Если бы им на помощь не пришло небо, пасмурное в течение большей части тех восьми дней, что они провели в штиле, они бы не выжили. Рассказ Колумба об их спасении из штилевой полосы довольно путаный. С одной стороны, он утверждает, что достиг намеченной цели – широты Сьерра-Леоне, с другой – ясно дает понять, что пошел бы дальше на юг, если бы ему благоприятствовал ветер. Как бы то ни было, самой неотложной задачей было избежать удушливой жары.

Эта стратегия могла обернуться катастрофой, так как обрекала экспедицию на то, чтобы держаться в полосе штиля. Но удачно случившийся юго-восточный ветер, необычный в то время года, спас флот от сурового испытания и понес его на запад. К концу июля Колумб заподозрил, что приближается к меридиану Эспаньолы, но еще не заметил никаких признаков новой земли. Он находился далеко от демаркационной линии, разделявшей зоны кастильской и португальской экспансии, и удовлетворился хотя бы тем, что на пройденной параллели не было ничего, что лежало бы на португальской стороне. Южный континент, если он и существовал, по-видимому, ускользал от него. Теперь он принял нехарактерное для себя малодушное решение: пока ветер все еще был попутным, запастись провизией и водой на Малых Антильских островах, которые посетил во время своего предыдущего путешествия и которые, как он верно определил, находились к северу от его местоположения. Изменив курс на север, Колумб не знал, что Американский континент находится всего в нескольких километрах к западу, примерно в той точке к югу от дельты Ориноко, где побережье Венесуэлы поворачивает на юг, к Бразилии.

Так случилось, что судьба не обделила его самым впечатляющим открытием, поскольку несколькими днями позже он достиг материка Нового Света. Однако изменение курса снизило ожидание найти новый континент, не дававшее ему покоя в начале путешествия, и обратило мысли к островам, которые он ожидал увидеть на новом маршруте. Таким образом, когда он наткнулся на Америку, замешательство по ее поводу – остров или континент? – оказалось еще большим.

В том путешествии Колумб переживал эпизод особенно сильного преклонения перед Святой Троицей, которую призывал при каждом удобном случае и которой специально посвятил третье пересечение океана. Когда в последний день июля он впервые в этом путешествии увидел сушу в виде трех невысоких, но четко выделяющихся холмов на северо-западе, то был поражен силой такого совпадения, в знак которого «мы возгласили “Храни нас Господь!” и другие песнопения, и все мы вознесли великую благодарность Господу». Он дал этому острову название Тринидад[311]:

Троица холмов, раскрывающаяся первому же взгляду, – прекрасно рассчитанный прием теологической семиотики. Остров был плодороден, и воды на нем оказалось достаточно, чтобы компенсировать потерю припасов из-за жаркой погоды во время путешествия. В Колумбе это также пробудило надежду на то, что он находится на Востоке: местные жители не были похожи ни на темнокожих, живших на той же широте по другую сторону океана, ни на карибов и араваков, живших на островах дальше к северу. Скорее они выглядели «как мавры», носили «тюрбаны» и проявляли коммерческую смекалку. Однако, как обычно, первое впечатление Колумба вышло обманчивым: тюрбаны были просто цветными хлопчатобумажными повязками, а коммерческая смекалка – прелюдией к враждебности.

Когда он осматривал побережье, необычное состояние моря больше всего поразило и даже напугало его, приблизившегося к проливу между Тринидадом и материком – Tierra de Gracia[313], как назвал ее Колумб, – где река Ориноко впадает в море. Он вспоминал об этом два или три месяца спустя:

Ни один европеец прежде не наблюдал устья, подобного устью Ориноко, выбрасывающего столь огромное количество воды с такой яростной силой, и Колумб долгое время в недоумении размышлял о том, что же это было. В конце первой недели августа «проворная каравелла», которую он отправил в бухту на разведку, подтвердила наличие большой реки, «и повсюду вода, которая была такой сладкой, и ее было так много, что я никогда не видел ничего подобного». Он наконец объединил эти наблюдения и размышления: «И тогда я предположил, что видимые линии течения и те стены воды, которые поднимались и опускались в заливе с таким грохотом, должно быть, были результатом столкновения пресной воды с соленой»[316].

Данное открытие дополнило растущее число свидетельств того, что Колумб огибал огромный материк. Он еще не забыл о перспективе найти южный континент. На одном этапе путешествия он предался размышлениям, напоминающим предположение Пьера д’Альи о том, что люди-антиподы могли обитать в самой отдаленной части Евразийского континента, или, как выразился Колумб, говоря о своих открытиях: «Эти земли – другой мир, и римляне, Александр и греки прикладывали огромные усилия, чтобы завоевать его»[317], то есть земли азиатские и одновременно «другие». Вероятно, именно об этой небывальщине, чуде, рожденном где-то на небесах, он думал, когда писал в своем дневнике у берегов Венесуэлы: «Ваши Высочества завоюют эти земли, которые представляют собой другой мир»[318]. Свидетельства, подталкивавшие его к признанию континентальных размеров находки, также заставили его переосмыслить отношение оной к Азии. Ему было совершенно необязательно пересматривать свою оценку размеров земного шара или свою убежденность в том, что он близок к границам Востока. Колумб знал, что традиционная космография не дает возможности расширить евразийскую сушу в его нынешнем местоположении. Новый континент, каким бы близким он ни был к Азии, должен отличаться от нее.

Эти соображения подталкивали его к истинному пониманию природы Америки, когда пришло убеждение, что огромная масса пресной воды, которую он наблюдал, предполагает большую протяженность суши, по которой она должна была протекать. Колумб был осторожен, делая неизбежный вывод, но он действительно размышлял над утверждениями о существовании большого континента на юге, о котором (теперь он заявлял, что помнил об этом) индейцы Малых Антильских островов говорили во время его второго путешествия. Наконец, 13 августа, находясь рядом с островом Маргарита, он записал в своем дневнике одно из самых важных заявлений в истории исследований: «Я считаю, что это очень большой континент, который до сих пор оставался неизвестным»[319]. Это не мимолетное озарение: Колумб придерживался того же мнения, когда вернулся на Эспаньолу, сообщив монархам о своем открытии «огромной земли, находящейся на юге, о которой до настоящего времени ничего не было известно»[320].

Таким образом, в течение нескольких дней после того, как Колумб обнаружил материковую часть Америки, он правильно оценил ее природу. Хотя он явно недооценивал (причем сильно) ее удаленность от Азии, но недвусмысленно определил различие между Азией и обнаруженной землей. Он, конечно, не доказал, что эта земля была «новой»: таких доказательств не будет еще долго, до открытия Берингова пролива более 200 лет спустя. Впрочем, репутация Колумба как первооткрывателя Америки опиралась на прочную основу: он не только был первым, кто обнаружил этот континент в ходе сознательного исследования и зафиксировал открытие, но и оценил свое достижение и сообщил об этом во всеуслышание. Было бы ошибкой считать открытие Колумба случайным или приписывать заслугу в понимании сущности открытия какому-либо более позднему исследователю. В некотором смысле Колумба опередили в правильных выводах о его находках такие ученые, как Пьетро Мартире, который с самого начала классифицировал их как «антиподные земли»; но то были теоретические предположения, основанные на реалистичных расчетах размеров земного шара. Обнаружив материк и представив доказательства того, что Новый Свет включал в себя неизвестный континент, Колумб превратил предположения в эмпирически проверяемые факты. Научный прорыв Колумба – не будет преувеличением назвать его так – был признан в его время и цитировался ранними биографами. Хотя в течение следующих десяти лет Веспуччи, Вальдземюллер и другие приняли этот факт, пришли к нему более или менее независимо и помогли сделать общеизвестным и общепринятым, Колумб, несомненно, оставался первооткрывателем.

Он хотел задержаться для исследования побережья Благословенной земли и той земли, которую коренные жители научили его называть «Пария». Однако вернулась мучительная болезнь глаз, которой он страдал на Кубе четыре года назад. К тому же он мог сознавать, что пренебрегает обязанностями, ожидающими его на Эспаньоле. Полагаясь на возможность позже вернуться сюда для исследований, он повернул на север и удалился от побережья 15 августа[321].

Страдая от боли в глазах и стараясь тем не менее писать депеши монархам, он вернулся к своему обычному настроению в этом путешествии – задумчивости и горечи. Он оставался столь же самоуверенным, как и всегда, и превосходные степени в его письмах лились так же свободно. Но в то же время он включал в них воспоминания о достижениях Португалии в Африке в явной попытке упрекнуть своих покровителей, чтобы пробудить в них чувство долга. Воспоминания об обращении с ним при дворе выплеснулись наружу, возможно непроизвольно, глубоко прочувствованными. Он проникся жалостью к себе и нарочитым раскаянием: трудно удержаться от впечатления, что размышления о превосходстве духовных целей были актом покаяния за его жадность к материальным благам. «Я переношу тяготы, – восклицал он с преувеличенным возмущением, – не для того, чтобы собирать сокровища или находить богатства для себя, ибо, конечно, я знаю, что все суетно, свершаемое в мире, кроме того, что служит чести и служению Богу и не предназначено для накопления богатства, или для потакания тщеславию, или для многих других вещей, которыми мы пользуемся в этом мире и к которым мы относимся лучше, чем к тому, что служит спасению души»[322]. Во всех заметках, написанных на борту корабля или вскоре после высадки, Колумб, цепляясь за прежние надежды, тем не менее, почти перестал полагаться на покровительство монархов и стал больше надеяться на Бога – благословенное состояние, примером которого служили францисканцы, которыми он так восхищался, и индейцы Эспаньолы, когда он впервые увидел их через призму своей наивности и простодушия.

В этом эмоционально нестабильном настрое он рассматривал, без всякого анализа или критики, наблюдения, сделанные им во время путешествия. Он был не в том состоянии, чтобы рационально обрабатывать информацию. Сначала он вспомнил об изменении климата, которое, как утверждал, наблюдалось во время его первого путешествия примерно в 500 километрах к западу от Азорских островов. Он вспомнил сладкую воду и хороший воздух залива в Парии, которые в ретроспективе казались просто неестественно идеальными. Он вспомнил, что устьев рек там было четыре, как в библейском раю. Наконец, он привел записи своих астрономических наблюдений, которые редко были достаточно точными, чтобы стать источником полезных идей. Похоже, он усердно работал над совершенствованием своих талантов наблюдателя за звездами со времени первых двух путешествий, когда его предполагаемые показания широты обычно были неверны на 100 %, а попытка определить долготу по затмению привела к несусветной ошибке. Во время третьего путешествия он провел многочисленные измерения положения Полярной звезды и подтвердил свое открытие: она имеет тенденцию отклоняться от фиксированного положения, традиционно приписываемого ей. Теперь он действительно верил, что может измерить движение Полярной звезды в небе, хотя в этом он был чересчур оптимистичен. Колумб поставил себе задачу получить показания с точностью, недостижимой с помощью простого квадранта или астролябии на борту движущегося корабля. Его открытие, состоявшее в том, что угол возвышения постепенно уменьшается независимо от широты, очевидно, было заблуждением. Вместо того чтобы винить в имеющихся отклонениях несовершенство методов наблюдения и приборов, Колумб, как убежденный эмпирик, принял эти данные и постарался придумать им объяснение. Он пришел к выводу, что корабль, должно быть, плыл в гору:

Так что предполагаемое изменение климата к западу от Азорских островов следовало объяснить тем, что корабли там «начали постепенно подниматься к небу»[323].

Возможно, этот вывод не был столь странным или столь наивно эмпирическим, как может показаться на первый взгляд. Колумб мог здесь апеллировать к сильно искаженному прочтению космографической традиции относительно нерешенной проблемы ориентации мира в пространстве и к вопросу о том, находятся ли Северный и Южный полюса на «вершинах». Предполагаемая ссылка на Аристотеля была в очередной раз взята у д’Альи:

Пьер д’Альи в отрывке, который, очевидно, был известен Колумбу, высказал предположение о наличии выпуклости, нарушающей сферичность Земли[325]. Но Колумб на этом не остановился. Он пошел в своих размышлениях еще дальше. Расположение и доступность открытой им дельты с четырьмя реками на «краю Востока» подтолкнули Колумба к еще более рискованному выводу:

Теперь Колумб вышел уже далеко за рамки «доказанного» им. К мнимой груди мира он добавил воображаемый сосок и поместил на его вершине Эдемский сад. Учитывая тот факт, что Эдем традиционно помещали на крайнем востоке, он допустил две ошибки: предположил, что сам действительно находится на окраине Востока, и сделал вывод из своих ложных астрономических ориентиров, что приблизился к «плодоножке» мира. Будущие исследователи Америки будут искать цели не менее химерические, а иногда и менее заслуживающие доверия, чем земной рай, включая Атлантиду, страну амазонок и источник вечной молодости. Но ни новая теория Колумба о форме планеты, ни его вклад в определение местонахождения рая не оказали никакого влияния на его современников.

Тем не менее следует сказать, что даже ошибки Колумба несли в себе зерно истины, поскольку мир не является идеальной сферой и действительно расширяется к экватору, хотя и не совсем так, как он утверждал. Точно так же, как его наблюдения за изменением магнитного поля, какими бы неумелыми они ни были и как бы неопределенно ни интерпретировались, раскрыли великую научную истину, и так же, как неверная теория о малости мира вдохновила его на великое открытие, так и поиски земного рая, подвергшие сомнению господствующее мнение о том, что мир идеально сферичен, открыли возможность нового и более реалистичного восприятия формы планеты. Предположение, что Эдем может быть обнаружен эмпирическим путем, не было таким уж несуразным – в каком-то смысле это был великий научный прорыв, смелое вторжение науки в область веры. Местоположение рая в прошлом было объектом вполне респектабельных размышлений, и Колумб мог рассматривать это как подходящую тему для того вклада, который он чувствовал себя способным внести. Было что-то героическое в убежденности, с которой Колумб верил, что благодаря сочетанию божественного руководства и научных наблюдений он сокрушил «Птолемея и других мудрецов, писавших об этом мире»[327].

В целом из двух новых гипотез, сформулированных Колумбом во время этого путешествия, – о континентальной природе Америки и о местонахождении Эдема – первую следует признать более многообещающей. Трагедия заключалась в том, что ее заслонила вторая. Поскольку земного рая следовало ожидать на востоке, первая гипотеза стала зависеть от все более отчаянных доводов Колумба в пользу предположения, что найденные им земли были азиатскими. В недатированном письме, написанном, вероятно, в конце 1499 или начале 1500 года, он отказался от самого многообещающего из своих утверждений – об открытии неизвестного континента:

То, что это была именно «неизвестная» земля, являлось прозрением самого Колумба, и его отказ от нее представляет собой печальное событие по сравнению с ее триумфальным открытием в августе 1498 года.

В первые годы существования этого института, известного как энкомьенда, колонист пользовался неограниченными личными услугами своих индейцев, хотя по закону эти права неоднократно отменялись короной и заменялись делегированием прав на долю в дани, причитающейся суверену. Со времен Колумба, по крайней мере до 1530-х годов, энкомьенда доминировала в колониальном обществе Нового Света. Люди стремились получить энкомьенду для своих нужд, но ее деятельность как института была также востребована государством. Лас Касас приравнивал жажду энкомьенды к жажде золота. «Золото, за которым они пришли, – жаловался он, – состояло в наделении их индейцами». Большинство индейцев завоеванных территорий, похоже, были включены в систему, которая некоторое время пользовалась чем-то вроде институциональной монополии в области политики в отношении индейцев. За исключением правительства в Санто-Доминго на Эспаньоле, местных вождей (большинство из которых так или иначе входили в состав энкомьенд) и муниципальных советов, на завоеванных землях не было другого инструмента социального, экономического и политического регулирования. Энкомьенда охватывала все аспекты колониальной жизни. Все военные учреждения зависели от обязанности владельца энкомьенды служить. На нее также возлагались надежды на успешную христианизацию. Торговля, добыча полезных ископаемых и промышленность – все было связано с системой энкомьенды (хотя с течением времени в меньшей степени), а связь с сельским хозяйством была еще крепче.

В связи с этим важно рассмотреть, насколько историки были правы, приписывая введение энкомьенды Колумбу. Когда испанцы пришли в Новый Свет, в их истории не было известно ничего, что по-настоящему напоминало бы энкомьенду. Предоставление земли, власти, легальных прав и дани – все это имело место в предыдущем опыте колонизации, но никогда прежде личные услуги не предоставлялись таким образом. Это более чем очевидное доказательство, позволяющее представить распределение индейцев среди колонистов как делегирование или отчуждение суверенных прав. Порабощение индейцев можно описать в таких терминах, поскольку оно привело к изменению статуса местного населения с королевских подданных на личное имущество. Но в сохранившихся текстах ранних пожалований энкомьенд нет ничего, что было бы несовместимо с королевским вассалитетом. Действительно, до прихода монахов-доминиканцев на Эспаньолу нет никаких свидетельств того, что кто-либо вообще рассматривал эти пожалования с юридической точки зрения. Такие акты всего лишь определяли группы индейцев, чьими личными услугами мог воспользоваться бенефициар, причем на него возлагались и военные обязанности, и обязанность по обращению индейцев в христианство. Вопрос о праве не поднимался: единственный намек на это содержался в положении о том, что получатель энкомьенды должен обучать коренных жителей законам веры, поскольку именно на этом принципе, закрепленном в булле 1496 года, была основана легитимность испанского завоевания. Действительно, эпоха Колумба была одержима вопросами прав и законности, но далеко не так сильно, как некоторые более поздние историки. Еще один элемент делает институт энкомьенды отличным от всего, что было известно ранее: фактически не упоминались пределы предоставляемых услуг. Почти всегда часть индейцев (самых молодых и самых старых) освобождалась от службы, и обычно оговаривалось, что местные жители должны были работать на «сельскохозяйственных землях и в поместьях», а также в копях, если таковые имелись. Другими словами, услуга должна была распространяться на все виды деятельности, для которых она требовалась испанцам, и никаких практических ограничений на это не существовало.

Откуда взялась идея этого уникального в свое время учреждения, если она не была разработана и применена Колумбом? Записи об управлении Эспаньолой адмиралом утеряны, они утонули вместе с обреченным флотом в 1502 году. Теория о том, что энкомьенда была еще одним творением его изобретательного ума, основывается на утверждениях историков, писавших позднее, в XVI веке, прежде всего на свидетельстве Антонио де Эрреры, выдающегося антиквара времен правления Филиппа II, что «адмирал раздавал в наследство сельскохозяйственные угодья, откуда произошли все энкомьенды индейцев»[344]. Первая часть этого заявления содержит факты, вторая – выводы Эрреры, но одно не обязательно вытекает из другого.

Скорее всего, в первом случае Колумб распределял не индейцев, а землю, которую индейцы были обязаны обрабатывать, причем размер земельного участка был указан, и, следовательно, объем работ ограничен. Другими словами, он предоставлял права на землю с подразумеваемым ограниченным правом использования рабочей силы, а не энкомьенду с ее отсутствием каких-либо прав на землю и каких-либо ограничений на услуги индейцев. Лас Касас, похоже, придерживается той же точки зрения, когда говорит, что Колумб распределил земли Эспаньолы и позволил испанцам заставлять индейских вождей предоставлять людей, чтобы обрабатывать поля[345].

Гранты такого типа были вполне уместны в данных обстоятельствах. Подобные примеры зафиксированы еще в 1508 году на Эспаньоле. Стоит напомнить, что с 1497 года Колумб был прямо и недвусмысленно уполномочен выдавать земельные наделы. Нет никаких свидетельств, что он когда-либо выдавал или распределял что-нибудь другое. Напротив, есть веские основания полагать, что он как раз не вводил энкомьенду. Во-первых, такая деятельность не имела прецедента, тогда как предоставление земельных участков соответствовало почти всему предыдущему опыту колонизации. Во-вторых, трудно понять, как энкомьенда или что-либо подобное могло вписаться в планы Колумба по созданию торгового предприятия с постоянно обновляемым населением: в этом случае энкомьенда была неуместна, разве что нашлись бы колонисты, которые решили (что они делали, но редко) устроить свою жизнь на новых землях или, по крайней мере, остаться там надолго. Тем не менее, со слов спутника Колумба, Микеле де Кунео, мы знаем, что большинство его людей намеревались вернуться в Испанию при первой же возможности[346]. Их потребность в рабочей силе лучше всего была бы удовлетворена за счет организации индейцев в группы, не закрепленные за отдельными испанцами лично, подобные созданным Колумбом для добычи золота.

Наконец, следует принять во внимание позицию Лас Касаса. Его знания об адмирале были почти непревзойденными в свое время. Он приехал жить на Эспаньолу вскоре после окончания правления Колумба и мог получать информацию о его учреждениях из первых рук. Он был самым ярым критиком системы энкомьенды, поскольку считал ее непреодолимым препятствием на пути обращения индейцев в христианство и преступлением против естественного права. Хотя Колумб был его героем, Лас Касас всегда осуждал бесчинства, совершенные им в отношении индейцев, особенно злоупотребление их порабощением и разрушительные последствия карательных кампаний в 1494–1496 годах. Если бы Колумб был признан ответственным за введение энкомьенды, трудно понять, как Лас Касас мог не заметить этого факта или, зная об этом, воздержаться от комментариев. Тем не менее в «Истории Индий» дни Колумба предстают как золотой век, испорченный только бесчинствами его подчиненных, до того, как началась систематическая эксплуатация индейцев. В представлении Лас Касаса Колумб дает право на существующие злоупотребления, причем неохотно и в качестве временной меры, а не инициирует введение системы.

Чтобы согласовать мнение Лас Касаса с другими письменными свидетельствами, не нужно приписывать последующим губернаторам оригинальность, которую мы не хотим подозревать у Колумба. Остается вероятность того, что отношения между индейцами и испанцами, закрепленные в энкомьенде, уже сложились сами собой во времена правления Колумба и что первые разрешения на энкомьенду, выданные последующими губернаторами, просто оформили существующую практику. Пример Парагвая (если можно привести отдаленный, но в чем-то схожий пример) наводит на мысль, что это вполне возможно: там испанские колонисты приобретали личные услуги почти случайно – или, скорее, местные жители предоставляли услуги добровольно, когда испанцы брали их дочерей в жены или сожительницы[347]. У Лас Касаса есть неоднозначный, но наводящий на размышления отрывок, который дает возможность предположить, что ситуация в Парагвае была аналогична ситуации на Эспаньоле:

Возможно, именно здесь, в случайных результатах «братания» с местными, а не в предполагаемом осуществлении некой правовой идеи с помощью законодательства, о чем нет никаких свидетельств, кроются истоки энкомьенды. Этот вывод важен в качестве примера того, как институты испанской империи в Америке формировались не «действиями государства», как утверждали некоторые историки, а факторами жизни в Новом Свете. Колумб, скорее всего, не вводил энкомьенду, но беспомощно наблюдал, как социальные условия, созданные испанским присутствием на Эспаньоле, во взаимодействии с местными обычаями неизбежно вели к установлению этой формы на земельных наделах, которые он выделял, и местным рабочим группам, которые он создавал.

Перед отъездом Колумб разослал множество деловых писем, а также написал то, что можно было бы назвать общим отчетом о карьере, адресованным папе римскому, содержащим просьбу назначить членов религиозных орденов для проповеди христианства на новых землях, которые будут открыты. В этих письмах безошибочно чувствуется возбуждение, как если бы старый адмирал уже ощущал вкус приключений, возрождающий его надежды и вновь поднимающий самооценку. С плохо скрываемым волнением он повествовал корреспондентам о предстоящем плавании. «Еще одно путешествие во имя Святой Троицы, – писал он папе, – совершено будет во славу вас и в честь святой христианской веры». «Я возвращаюсь в Индии во имя Святой Троицы», – объявил он управляющим Государственным банком Генуи. Новое поручение прервало работу Колумба над историей его путешествий «в стиле Записок [о Галльской войне. – Ред. ] Цезаря». Он говорил со всей возможной уверенностью о возобновлении королевской благосклонности: «Мой господин король и госпожа королева желают оказать мне честь больше, чем когда-либо»[389].

И все же невозможно обмануться этими доказательствами энтузиазма: они перекрывают, но не снимают тревоги Колумба. Письмо папе римскому, в частности, содержало некоторую озабоченность, встречавшуюся еще в горьких жалобах 1500 и 1501 годов: открытие местонахождения земного рая, планируемое отвоевание Иерусалима, утверждение о библейской географии Нового Света, происки Сатаны с целью разрушить замысел Колумба. Все эти темы повторялись с характерной для адмирала настойчивостью. Открытия были описаны с некоторыми преувеличениями; хотя привычные экспансивные эпитеты опущены, на читателя обрушивается впечатляющий шквал фантастических статистических данных: 1400 островов, 1600 километров азиатского побережья, 3800 километров побережья Эспаньолы. «Это остров Таршиш. Это он. Это Офир, Офаз и Чипангу, и мы назвали его Эспаньола».

Из писем Колумба в Рим и Геную создается впечатление, что он готовил обращение через головы монархов к потенциальному покровителю или, по крайней мере, искал убежище на случай дальнейшей опалы. Для подданного Фердинанда и Изабеллы обращение к папе с просьбой назначить духовенство напрямую, без оглядки на монархов, являлось незаконным, а то и предательским действием. Более того, адмирал обещал озвучить свои жалобы на монархов святому отцу в частном порядке. Неясно, было ли когда-либо закончено и отправлено письмо папе римскому, но обращение Колумба к Генуе вызывает аналогичное предположение. Изложив сдержанную жалобу по поводу увольнения с поста губернатора и заверив корреспондентов в своих неизменных сыновних чувствах по отношению к родному городу, Колумб, по крайней мере, обозначил основания для возможной смены покровителя. Его обещание направить часть своих доходов на облегчение налогообложения в Генуе, очевидно сделанное для того, чтобы завоевать расположение отцов города, похоже, возымело действие. Ответ директоров Государственного банка включал в себя одни из самых неумеренных похвал, которые Колумб когда-либо получал, за то, что «благодаря вашему трудолюбию, энергии и предусмотрительности вы открыли столь обширную часть суши на другом конце света, которая оставалась неизвестной на протяжении всех предыдущих веков людям, живущим в нашем полушарии»[390]. К несчастью, Колумб не получил этого обнадеживающего послания до возвращения из последнего и самого катастрофического путешествия.

Когда Овандо отплыл в Вест-Индию в феврале 1502 года, его флот насчитывал 30 судов. Когда Колумб последовал за ним в мае, у него было четыре каравеллы. С ним находились его братья, хотя Бартоломе, по его словам, неохотно согласился на путешествие[391], а также умница Фернандо, сын адмирала, которому было всего 13 лет. Колумбу было поручено провести разведку – более подходящее задание, чем смешанный груз обязанностей, которые он исполнял во время своих последних двух путешествий. Его целью было «отправиться на разведку в страну Парию», то есть возобновить исследования, прерванные во время третьего путешествия. Однако он планировал не повторять бесплодных плаваний вдоль побережья – андалузские нарушители появлялись там с 1499 года, – а расширить обследование побережья от Парии далеко на север, чтобы проверить протяженность материка в северном направлении и все-таки разведать желанный маршрут в Азию. К тому времени уже стало известно, что континентальная часть Нового Света, открытая Колумбом в 1498 году, занимала значительную часть Южной Атлантики. Колумб предполагал, что можно будет проплыть через промежуток между островами, которые он обнаружил во время своих предыдущих путешествий, и этим новым континентом, пересекая западную часть того, что сейчас называется Карибским морем. Таким образом он достигнет неуловимой страны золота и пряностей. В то же время Васко да Гама совершал второе путешествие в Индию по своему проверенному маршруту на восток. Если предположения Колумба были верны, то два исследователя могли бы встретиться на Востоке, пройдя с двух сторон всю окружность земного шара. Колумб предложил это монархам, которые с энтузиазмом ответили:

Колумб надеялся, что данное путешествие приведет к реализации несбывшихся амбиций, исправлению неудач, подтверждению его притязаний и в результате увенчается успехом. С тех пор как впал в немилость, его поддерживали моменты периодической экзальтации, надежда, за которую он цеплялся и которую подпитывали причудливое самовосприятие и недостижимый проект никому не нужного крестового похода. Теперь он находился во власти прежнего возбуждения и был морально плохо подготовлен к ожидавшим его разочарованиям, так как путешествие, в которое он вложил столько оптимистичных надежд, должно было стать самой очевидной неудачей его жизни. Оно закончилось не в Азии, а в бездне нищеты и почти отчаяния. Сбитый с пути ураганом, измученный невыносимыми встречными ветрами, ослабленный малярией, атакованный враждебными индейцами на панамском побережье, заброшенный в конце концов на Ямайку, где им всем угрожала голодная смерть, и покинутый многими из его людей, Колумб был вынужден на склоне лет искать убежище в мистицизме, фантазиях и стремлении выдавать желаемое за действительное.

Переход был самым быстрым в его жизни – 21 день пути от Гран-Канарии. Но на этом обычное плавание закончилось. На протяжении всего оставшегося пути он почти не встречал попутного ветра или течения. Монархи предупредили его со всей серьезностью, чтобы он не прерывал путешествия ради остановки на Эспаньоле и не нарушал приказа Овандо. В конце концов, они были предупреждены францисканскими миссионерами, пользующимися безусловным авторитетом, что появление Колумба в колонии было бы смертельно опасно для мира на острове. Приказ был сформулирован тактично: «Потому что нельзя, чтобы это путешествие было отложено», и ему было дано разрешение: «Когда вернетесь, с Божьей помощью, если сочтете это необходимым, можете сделать там короткую остановку на обратном пути»[393].

Это были не те инструкции, которым Колумб был готов подчиниться. Он был оскорблен тем, что его отстранили от губернаторства на Эспаньоле. Его юридическая петиция раскрыла, под безразличной интонацией речи от третьего лица, причиненную ему боль:

Это не означает, что Колумб на самом деле хотел вернуться к обязанностям губернатора: напротив, он предпочитал заниматься исследованиями, но, находясь в Испании, боялся, что «все там идет к катастрофе»[395], – у него было собственническое отношение к острову, и он хотел посмотреть, как идут дела в колонии. Он также хотел юридически защитить свою значительную денежную долю и, предположительно, удостовериться в доходах от добычи золота, которые было необходимо собрать и передать Испании от его имени.

К тому же Санто-Доминго был единственным постоянным портом в этой части Атлантики. Это была разумная предосторожность, и одновременно им овладело непреодолимое искушение заглянуть туда, прежде чем продолжить исследования. Когда он прибыл к Эспаньоле 29 июня, возникла острая необходимость в поиске убежища. Бушевал ураган, и Колумб, который знал эти воды лучше, чем кто-либо другой, безошибочно прочитал знаки. Он послал весточку Овандо, прося впустить его в гавань и предупреждая о надвигающемся шторме. Губернатор проигнорировал его просьбу и пренебрег предупреждением. «Родился ли когда-нибудь человек, – воскликнул Колумб, – который, за исключением самого Иова, не умер бы от отчаяния, получив отказ в убежище, рискуя жизнью и душой, своей и своего сына, братьев и товарищей, в той самой земле и гаванях, которые, по воле Божьей, проливая кровь, я добыл для Испании?»[396] Часть флота, доставившего Овандо из Испании, отправилась в путь, ничего не подозревая, перед лицом урагана, в то время как суда Колумба искали убежища в небольшой естественной гавани, которую он знал поблизости.

В ту ночь его флагманский корабль держался стойко, но другие каравеллы потеряли снасти и спаслись только благодаря удаче и смелости мореплавателей. Судьба уходящего флота подтвердила предостережение Колумба. Было потеряно 19 кораблей и более 500 человек. Среди погибших были Франсиско де Бобадилья, заковавший Колумба в цепи, и его старый враг Ролдан[397]. Также пропала самая крупная партия золота, когда-либо отправленная в Испанию. Единственным кораблем, достигшим Кастилии, был тот, на котором находилась часть доходов самого Колумба.

Борясь с южными ветрами, Колумб не мог непосредственно возобновить свое исследование побережья Парии. У него не было иного выбора, кроме как направиться на запад, пока к концу июля 1502 года он не наткнулся на побережье Белиза, недалеко от Бонакки на восточной оконечности островов залива. Заслуженно прославившийся пересечением Атлантики Колумб теперь совершил второе транснавигационное плавание, по Карибскому морю, которое было менее впечатляющим, но по-своему не менее примечательным. Если учесть задержки, вызванные штормом и неблагоприятными ветрами, то на этот переход ушло почти в два раза больше времени, чем на пересечение всего океана. Сложные течения, переменные ветры, опасные рифы и мели, а также штормовая погода делают Карибское море опасным даже для тех, кто хорошо его знает, а Колумб отправился туда без подготовки и, по-видимому, без местных проводников на борту. Он был настолько впечатлен достижением, что, оглядываясь назад, чувствовал, что им руководило божественное вдохновение – «своего рода пророчество», доступное только посвященным в астрономию, – и что ни один из его профессиональных кормчих не смог бы снова найти дорогу[398].

Побережье Гондураса было континентальным по внешнему виду, с очевидными внутренними районами высоких гор. Это подтвердили местные жители, которые произвели на Колумба впечатление более «цивилизованных», чем островитяне, поскольку были лучше одеты, занимались дальней торговлей и были искусны в обработке меди. Побережье тянулось с востока на запад. Вопрос заключался в том, была ли эта земля соединена с континентом, открытым Колумбом в Парии. Если так, то это соответствовало бы планам Колумба продолжить свой путь на запад и искать Индию в данном направлении. Однако он решил повернуть на восток и плыть против ветра в направлении своего прежнего открытия (см. карту 5).

Колумб заявил об обязательстве перед монархами выполнить свое обещание вернуться к «народу бразильского леса». Однако может статься, объяснение его поведения кроется скорее в неверной информации, полученной от индейцев. Он понимал, что на выбранном им курсе лежит пролив, ведущий через перешеек к большому океану. Он, по крайней мере мысленно, отождествил этот пролив с Малаккским проливом, через который Марко Поло прошел у подножия «Золотого Херсонеса»[399] (или Малайского полуострова, как его теперь более прозаично называют). Если бы это было так, то Индия должна была находиться за его пределами. Колумб действительно плыл вдоль побережья перешейка, и океан, омывавший его с запада, был Тихим. Но пролива не было, и, даже если бы он существовал, «Золотой Херсонес» все равно находился бы в трех-четырех месяцах плавания за его пределами. У Колумба еще не было надежного переводчика. Он захватил в плен индейца, которого окрестили, дав ему имя Хуан Перес, и готовил его к этой работе, но пока что общение с местными жителями осуществлялось с помощью знаков. В биографии, авторство которой приписывают его сыну (она претендует на особую авторитетность в отношении путешествия, в котором участвовал юный Фернандо), говорится: путаница возникла из-за того, что местные информаторы назвали проливом узкую полоску суши, Панамский перешеек, а Колумб принял его за водный пролив «в его обычном значении, согласно его великому желанию»[400]. Не в первый и не в последний раз Колумб был введен в заблуждение тем, что принимал желаемое за действительное.

В течение почти четырех месяцев адмирал и его люди терпели лишения в погоне за химерическим проливом, сначала в изнурительной борьбе с ветром, а позже, когда побережье повернуло на юг у мыса Грасьяс-а-Дьос, к этому добавились малярия, ужасная погода и проливной дождь. Корабли были повреждены, а люди болели. Брат Колумба Бартоломе пострадал сильней прочих. В районе Кариари около 10-й параллели на побережье современной Коста-Рики Колумбу рассказали об освоенных и богатых золотом землях, находившихся, по-видимому, на противоположной стороне перешейка. Но в конце сентября Колумб был уже сам «близок к смерти». Раздумья, охватившие его при виде сына во власти болезни, обернулись воспоминаниями о доме и жалостью к себе:

После еще нескольких недель бесплодного и вредного для здоровья плавания вдоль побережья, к концу октября 1502 года Колумб действительно оказался в золотоносной стране, провинции Верагуа, недалеко от современной границы Коста-Рики и Панамы. Наличие золота на время остановило поиски пролива. Колумб, как всегда, выдающий желаемое за действительное, понадеялся на то, что это будет его самым прибыльным открытием на тот момент, путешествием, которое обогатит его правителей и заставит замолчать недоброжелателей, и что «трудное и хлопотное путешествие еще может оказаться самым успешным»[402]. Но неблагоприятная погода не позволила ему так легко совершить столь великое завоевание. Его и многих его людей, страдающих от лихорадки, гнали шторма и мучили дожди по мере продвижения дальше вдоль негостеприимного побережья до устья реки Кулебра:

Колумб, без сомнения, преувеличил свои беды или изобразил их чересчур ярко под влиянием лихорадки и продолжающихся невзгод, но только в конце ноября он смог начать возвращение в Верагуа. Это наводит на мысль, что, возможно, он был неискренен, утверждая, что чувствовал себя обязанным вернуться туда из-за погоды: только соблазн найти золото мог оправдать описанные подвиги и выносливость. Даже сейчас неблагоприятные ветры и непогода продолжали мешать ему, так что только на праздник Богоявления в 1503 году маленькая флотилия прибыла в устье реки, которую Колумб назвал Белен (Вифлеем) в честь этого дня. Верагуа оказался жалкой наградой таким страданиям. Поначалу обстоятельства благоприятствовали. Индейцы гуайми казались дружелюбными и готовыми к торговле. Экспедиция под командованием Бартоломе Колона обнаружила богатые залежи золота вверх по реке. Золота действительно было в изобилии, но из-за крутизны склонов и обилия дождей добраться до него было невозможно. Испанцы вскоре почувствовали серьезные препятствия в виде потоков воды, которые каскадом низвергались по склонам гор, смывая все инструменты и даже обрушиваясь в море и разбиваясь об испанские корабли с такой силой, что канаты натягивались и рвались.

Более того, отношения с индейцами быстро ухудшились, как всегда случалось, когда проявлялись алчность и ненасытность рядовых исследователей. Колумб намеревался оставить брата и гарнизон на укрепленном посту на берегах реки Белен, чтобы открыть торговлю и подготовить крупномасштабную добычу золота, в то время как он с остатком флотилии доставит новости на Эспаньолу и организует доставку инструментов и припасов оттуда. Но индейцы стали вести себя угрожающе, а низкая вода загнала корабли в устье реки. Не было ни убежища на берегу, ни спасения на море. После долгого пребывания в тропиках корабли были изъедены термитами. Никто не знал, как долго они будут оставаться пригодными к плаванию. В апреле, в самый мрачный момент долгого испытания, сложились идеальные условия – душевное одиночество, отчаяние, лихорадка – для того, чтобы Колумб вновь ощутил присутствие Бога.

Это самый длинный и подробный отчет Колумба о его контактах с небесным голосом, либо потому, что в данном случае голос имел сказать больше обычного, либо потому, что в данном случае обстоятельства были наиболее тяжелы, а голос наиболее утешителен. Голос здесь приобрел новую тональность союзника в рассказе Колумба о самом себе и выразителя некоторых из его самых горьких жалоб на Фердинанда и Изабеллу. Например, Вест-Индия и океан были изображены как дарованные Богом непосредственно Колумбу лично, как владения, которые Колумб, наделенный божественной властью, передал монархам. Это было не только искажением фактов, поскольку Колумб получил свою власть с позволения монархов, это был чрезвычайно подрывной постулат: легитимность средневекового правления зиждилась на предположении, что власть имущие предопределены Богом и что именно божественное избрание возвышает монарха над всеми подданными. Для кого угодно, кроме короля, заявлять, что его честь дарована ему непосредственно от Бога, было во времена Колумба – хотя и были прежде такие случаи – невообразимым вызовом королевской власти. На протяжении большей части своей речи глас насыщен библейскими и литургическими аллюзиями. Его идентичность подтверждена такими расхожими фразами, как «Не бойся, но имей мужество» и «Повернись к нему и признай свою вину». В частности, голос заимствовал кое-что из книг Иова и Иеремии, – тексты которых, по мнению Колумба, в некотором смысле применимы к нему самому, – и из эсхатологического дискурса Христа, который, возможно, был прилежно изучен таким читателем, как Колумб, который надеялся сыграть свою роль во взятии Иерусалима и радостно предвкушал конец света. Голос отобрал в качестве образцов для Колумба впечатляющий список библейских персонажей, традиционно считающихся прообразами Христа. Однако в середине его речи есть два предложения, в которых послание лишено библейских одежд – как раз после того, как упоминание об Аврааме дало голосу повод к введению концепции Завета. «Привилегии и обещания, которые дарует Бог, Он не разрушает», кажется, перекликается с «Господь дал клятву, которую он не изменит», хотя термин «привилегии» обновляет посыл и косвенно намекает на тот самый спорный момент между Колумбом и его покровителями. Затем следуют два контрольных предложения. «Также Он не говорит, после того как Ему оказали услугу, что Он не это имел в виду и что Его слова следует понимать иначе» – это уже прямой упрек Фердинанду и Изабелле. К счастью для Колумба, голос избавил его от необходимости многословно обвинять их в недобросовестности. Одна и та же жалоба лежала в основе всех прошений, с которыми Колумб обращался к короне в последние годы жизни: он не получил вознаграждений, которые монархи обязались выдать ему в 1492 году. Следующая фраза голоса не очень понятна, но, по-видимому, ее смысл заключается в том, что Бог принимает только добровольное мученичество, в то время как Колумбу таковое навязали жестокие монархи.

Голос столь точно выражает мысли Колумба исключительно походящим для его целей образом, что критически настроенный читатель почти неизбежно задастся вопросом, не было ли все это обманом, намеренно придуманным для передачи закодированного и рискованного «подтекста». Критику, как известно, труднее всего оценить искренность, но есть несколько причин полагать, что Колумб искренне верил в небесный голос. В конце концов, то было третье явление, а вот единичный случай точно вызвал бы подозрения. Часто повторяющиеся явления вызывают недоверие, как все чрезмерное, но три случая – это не слишком мало и не слишком много, чтобы можно было легко поверить. С каждым разом описания Колумба становятся все более четкими и подробными, и одним из объяснений этого может быть растущая уверенность в присутствии тревожного явления, которое постепенно становилось привычным. Каждый раз обстоятельства были схожими и способствовали мистическому переживанию у человека, чьи чувства соответствующим образом настроены: в этом последнем случае Колумб особо упомянул, что его на самом деле лихорадило и что он был одинок и в отчаянии, когда услыхал глас. Наконец, различного рода явления – обычно физические знаки появления Девы Марии, а также «голоса» и видимое нисхождение других небесных существ – являлись частью распространенного религиозного опыта во времена Колумба. Это не обычное явление, но и не эксцентричное, и в целом оно все еще приветствовалось и даже активно пропагандировалось церковью. Официальные взгляды изменились в Испании со второго десятилетия XVI века, когда провидцы-визионеры сделались объектами скептицизма и даже подозрений[408]. И хотя начало этих перемен уже можно обнаружить во времена Колумба, тем не менее исследователь жил в мире, где вмешательство высших сил вызывало всеобщее уважение. Те, кто обычно скептически относится к явлениям подобного рода, возможно, захотят признать, что способность Колумба к самообману была настолько велика, а мистический опыт, с его мессианскими рассуждениями и возмутительным эгоизмом, настолько характерен, что во всем этом эпизоде есть доля правды.

Когда Колумб пришел в себя, ему удалось вызволить своего брата и недолго просуществовавший гарнизон до того, как индейцы смогли расправиться с ними. Как и во время своего второго путешествия, он пережил крушение надежд, что привело его к состоянию, напоминающему временное помешательство, но от которого он оправился, чтобы сплотить своих людей и избежать непосредственной опасности. Однако изъеденные червями корпуса кораблей сделали побег чреватым новой опасностью. Казалось, единственная надежда состояла в том, чтобы как можно быстрее добраться до Эспаньолы. Откачивая и вычерпывая воду, исследователи продвигались вдоль побережья на восток. Хотя его космографические выкладки были всегда очень неточными, навигационное чутье Колумба не пострадало. Он понял, что им необходимо еще больше отклониться на восток, прежде чем они смогут оказаться с подветренной стороны от Эспаньолы. Однако его авторитет на флоте был не очень высок, и он признавался в разногласиях со своими кормчими. Все сходились во мнении, что они находятся гораздо дальше к востоку, чем он предполагал, и что им следует как можно скорее убраться с материка. Матросы наверняка боялись оказаться брошенными на южноамериканском побережье, а при таких обстоятельствах хитроумные вычисления адмирала не могли внушать полного доверия. Его можно было заподозрить, например, в попытке продолжить исследования на побережье Парии или в том, что он все еще пытается найти пролив в Индию. Фактически к тому времени, когда покинули побережье полуострова Дарьен 1 мая 1503 года, они провели разведку почти до известной ранее северной оконечности Южноамериканского континента. Колумб доказал, что материк действительно продолжается непрерывно от Гондураса до Бразилии. Это было последнее достижение в самом впечатляющем списке открытий для любого исследователя.

Его описание кошмарного бегства на север, пожалуй, слишком драматично, чтобы в него можно было поверить. У него осталось только два полуразрушенных корабля, «продырявленные больше, чем пчелиные соты, с экипажами, пребывающими в панике и отчаянии». Их первая попытка уйти от побережья была сорвана штормами, и они вернулись обратно под спущенными парусами. На флагманском корабле утратили три якоря: «в полночь, когда весь мир вокруг меня находился в состоянии постоянного непокоя», якорные цепи оборвались на судне-компаньоне, и возникла угроза его столкновения с флагманом. «Каким-то чудом мы не оказались разбиты вдребезги». Вторая попытка была не более успешной, хотя на этот раз их отбросило назад на безопасную якорную стоянку. После еще одной восьмидневной задержки они наконец отошли от побережья, «по-прежнему при встречном ветре и в худшем состоянии, чем когда-либо». Чтобы удержаться на плаву, команда беспрерывно откачивала и вычерпывала воду насосами, ведрами и кастрюлями с камбуза[409]. Размышления об этом пробудили в Колумбе презрение к кабинетным мореплавателям, с которыми ему приходилось бороться дома:

Как и предсказывал Колумб, они повернули на север слишком рано: курс привел их к побережью Кубы. Последняя отчаянная попытка добраться до Эспаньолы до того, как продырявленные суда пойдут ко дну, не увенчалась успехом, поскольку ветер был против них, и пришлось высадиться на побережье Ямайки, в современной бухте Святой Анны[411]. По сути, они потерпели кораблекрушение, поскольку их корабли были непригодны для плавания, а ближайшее испанское поселение находилось более чем в 720 километрах отсюда, включая более 160 километров открытого моря, – в Санто-Доминго. Расстояние было легко преодолимо на каноэ, но любопытной особенностью испанских исследований Карибского бассейна является то, что они мало чем были обязаны местным знаниям; культуру коренных народов недооценивали, а местным ремеслам не доверяли. Позже, в XVI веке, каноэ сделались основным средством осуществления испанской торговли, и именно с помощью каноэ в итоге Колумб был спасен с Эспаньолы. Однако поначалу идея прибегнуть к столь простому и эффективному виду транспорта, по-видимому, не приходила в голову потерпевшим кораблекрушение. Их первоочередной задачей было выживание. Снабжение зависело от того, что можно получить от индейцев по обмену, и им пришлось довольствоваться неаппетитной диетой из мяса грызунов и маниоки. Испанцам в Новом Свете не удавалось поддерживать дружеские отношения с местными. Они слишком много требовали, а товаров для обмена недоставало, и вскоре потерпевшие кораблекрушение остались голодными и оттолкнули коренных жителей. Колумб проявил всю свою былую находчивость и изобретательность во время кризиса. Затмение должно было произойти 29 февраля, и он, естественно, практически предвкушал его в надежде определить время и предполагаемую долготу[412]. Предсказав затмение, он предвосхитил одного из персонажей Райдера Хаггарда[413] и запугал индейцев, заставив их возобновить поставки продуктов.

Те же способности пригодились во время восстания среди группы его людей. Братья Поррас, Франсиско и Диего, были назначены командующими экспедицией королевским казначеем Алонсо де Моралесом. Колумб взял их неохотно, и они так и не поладили. Братья Поррас задумали вернуться на Эспаньолу на каноэ вместе с другими недовольными. У Колумба не было иного выбора, кроме как отпустить их, но они потерпели неудачу и были вынуждены вернуться, чтобы жить, терроризируя индейцев. В распоряжении адмирала было мало средств принуждения, за исключением силовых. Но порох и дробь были уже израсходованы, а моральный дух его верной команды явно подорван. Он попытался поступить с братьями так же, как поступил с Ролданом, то есть прибегнуть к уговорам и умиротворению, но они отвергли все его попытки. Их недисциплинированность поставила под угрозу всю экспедицию, угрожая нарушить хрупкое перемирие в отношениях Колумба с местными жителями. Колумб приписал начало военных действий мятежникам:

Нельзя было рисковать еще одним случаем самовольной «борьбы за справедливость» – ловушкой, в какую попал Колумб в истории с Адрианом де Мухикой. Так что Колумб отпустил мятежных братьев. Позже губернатор Эспаньолы не пожелал наказать их, и они смогли присоединиться к хору недоброжелателей Колумба в Испании. «Преступники явились ко двору с наглыми лицами», – возмущался Колумб в письме своему сыну. «О такой наглости, о таком гнусном предательстве никто прежде не слышал»[415]. Тем временем Колумб предпринял шаги для спасения экспедиции. Его верный подчиненный Диего Мендес де Сальседо был одним из самых смелых участников экспедиции. Он сослужил хорошую службу в переговорах и боевых действиях с индейцами на материке и на Ямайке. По его признанию, некоторые недовольные жаловались, что он был любимцем Колумба, которому адмирал доверял «все почетные должности». Его новая задача состояла в том, чтобы добраться до Эспаньолы на каноэ с индейскими гребцами в сопровождении второго каноэ с генуэзским офицером Бартоломео Фиески на борту. Расстояние было ничтожным, если судить по современным стандартам мореходства и жизнеобеспечения на малых судах, но Мендес высказал мысли всех, когда ответил, что это невозможно. Он принял это предложение, выказав явное нежелание и только после того, как призыв добровольцев не увенчался успехом.

Под слоем драматизации видна неподдельная гордость за то, что было потом воспринято как героический поступок, который он отметил в завещании и велел указать в надписи на своей могиле. Обстоятельства путешествия почти оправдали его опасения: каноэ с трудом выгребали против течения, пресная вода закончилась, гребцы начали умирать от жажды, а сам Мендес заболел. Наконец, после пятидневной работы веслами, оба каноэ благополучно достигли Эспаньолы, хотя и в точке, расположенной далеко от Санто-Доминго.

Свободное время, которое выпадало Колумбу на Ямайке в промежутках между борьбой за выживание, войной с мятежниками, попыткой послать за помощью и общением с индейцами, было посвящено размышлениям на географические темы и утешительному планированию будущего. Понятно, что, находясь в отчаянных обстоятельствах и под впечатлением от рухнувших надежд, он, скорее всего, не мог подчинять эти размышления строгому контролю и дисциплине. Он погрузился в неразумную жалость к себе, усугубляемую чувством неподдельной опасности:

Как всегда в трудную минуту, остатки прежних помыслов и иллюзий затопили обезумевший мозг Колумба, на этот раз смешавшись со страхом старости. По его словам, он побывал на расстоянии десяти дней пути от реки Ганг; он видел коней массагетов с золотыми уздечками, которые живут рядом с амазонками; он едва избежал воздействия колдовства их шаманов; в Верагуа он обнаружил копи царя Соломона; а теперь он отправится дальше, не только для того, чтобы вернуть Иерусалим, но и для того, чтобы обратить китайского императора в христианство. Он повторил свое заявление о том, что открыл земной рай[418]. Наиболее тревожной особенностью психического состояния Колумба в это время являлось то, что он пытался обойти факт своей неудачи в поисках пути в Азию, бессмысленно утверждая, что он преуспел в этом. Вспоминая все ошибки, которые допустил, и даже те, от которых отказался, он теперь настойчиво утверждал, что был прав с самого начала. Его великое достижение в признании истинной природы Американского континента и исследовании его протяженности на север вплоть до Гондураса было скрыто под ложными утверждениями о том, что Куба является частью Китая, что все открытые им земли были азиатскими и что все элементы его оригинальной теории о пересечении Атлантики, вплоть до ложного значения длины градуса, были правильными. «Этот мир тесен, – заявлял он. – <…> Теперь опыт доказал это. <…> Мир, говорю я, не так велик, как говорят обычные люди»[419]. Когда удача делала его прозорливым, Колумб способен был преодолеть последствия ошибок и продемонстрировать гений мореплавателя и заслуги первооткрывателя. Но его письма с Ямайки с их упрямым возвращением к ложным утверждениям знаменуют фактический конец его интеллектуального развития, триумф одержимости под зловещей звездой.

Он писал их, не будучи уверенным в том, что выживет, а письма будут прочитаны. Тянулись месяцы, а от Диего Мендеса не было никаких вестей, и перспективы потерпевших кораблекрушение выглядели безрадостными. Мендес с трудом добрался до Санто-Доминго, но обнаружил, что губернатор Овандо отнюдь не сочувствует бедственному положению Колумба. Он отказался выделить корабли для его немедленного спасения и обязал Мендеса дождаться следующей флотилии из Испании и нанять суда за свой счет. Только после семи месяцев проволочек Овандо отправил Диего де Эскобара удостовериться в бедственном положении Колумба – неблагоприятный выбор эмиссара, поскольку Эскобар являлся ветераном мятежа, присоединившимся к восстанию Ролдана на Эспаньоле в 1499 году. Однако к тому времени, когда он прибыл, Колумб был рад даже виду врага, поскольку это показывало, что Мендес со всем справился и что помощь в конечном итоге придет.

Письма, которые Колумб отправил Овандо в ответ, были, в данных обстоятельствах, образцами такта: он написал о своей благодарности и уверенности в добрых услугах Овандо, поздравил губернатора с его назначением на должность великого командора ордена Алькантары[420] и благоразумно подавил искушение пожаловаться на отсрочку его спасения.

Лас Касас высоко оценил эти слова как свидетельство искренности письма и бесхитростности натуры Колумба[422]. На самом деле они кажутся надуманными и совершенно неискренними.

Спасательное судно прибыло в июне 1504 года. Потерпевшие кораблекрушение томились на Ямайке почти год. Они избежали гибели при кораблекрушении, смерти от голода, враждебных индейцев и воинственных мятежников. Пьетро Мартире сравнил их ситуацию с положением Ахеменида среди циклопов[423][424]. В официальном отчете об их подвигах королевскому совету Испании, составленном Диего де Поррасом в качестве писца, говорилось просто: «Мы были на Ямайке, не выполняя никакой службы. Никто не знает, по какой причине мы отправились на Ямайку, кроме чистого каприза»[425].

Конечно, то, что сын ткача умер титулованным адмиралом, вице-королем и губернатором, что он стал основателем аристократической династии и заявил о своих притязаниях на славу, сделавшую его имя знакомым каждому образованному человеку в западном мире, – достижения, достойные внимания любого наблюдателя и уважения большинства. Но можно справедливо возразить, что о заслугах Колумба следует судить по его вкладу в развитие человечества, а не по тому, чего он добился лично для себя. Его современники по-разному оценивали этот вклад. Новый Свет не засиял для всех в мире тем блеском, который отражался во взгляде Колумба. Для любого, кто действительно хотел попасть в Азию, это была полоса препятствий, оставшаяся от каменного века. После открытия в XVI веке Новый Свет стал постепенно отдаляться от Старого Света, развивая внутренние экономические системы, креольскую идентичность и, наконец, независимые государства. Когда Руссо подсчитал преимущества и недостатки, которые принесло человечеству открытие Америки, он пришел к выводу, что было бы лучше, если бы Колумб проявил больше сдержанности. С ним соглашались столь разные современники, как аббат Рейналь[444] и Сэмюэл Джонсон[445]. С тех пор судьба Америки, в определенной традиции, представляется символом разграбления природы и развращения естественного человека. И если влияние Старого Света на Новый нельзя назвать благотворным, то влияние Нового Света на Старый проявлялось медленно. Только с улучшением коммуникаций и массовой миграцией в XIX веке или, скорее, с возникновением трансатлантического партнерства во время мировых войн XX века вес Америки сместил центр тяжести западной цивилизации из ее европейского сердца. Даже сегодня потенциал большей части континента остается нереализованным. Спустя 500 лет после открытия час Америки все еще не настал.

Тем не менее огромные размеры новых земель по ту сторону Атлантики и большое количество новых народов, о которых услышал Божий мир, почти не оставляли сомнений у поколения Лас Касаса и Фернандо Колона в потенциальной важности событий, связанных с жизнью Колумба. В 1552 году историк Франсиско Лопес де Гомара[446] уже охарактеризовал открытие Нового Света как величайшее событие со времен вочеловечения Христа. Однако тот же автор отрицал, что Колумб действительно был первооткрывателем этих земель[447], – и это типичное мнение в то время. Колумб еще при жизни жаловался на то, что его «лишили чести его открытия», и, хотя он имел в виду ограниченность своего признания, а не возвышение притязаний соперников, репутация адмирала неоднократно страдала от попыток приписать открытие нового мира кому-то другому.

В ранней истории споров доминировали юридические пререкания между наследниками Колумба и монархами Испании по поводу невыполнения королевских обещаний 1492 года. В атмосфере предвзятости первой половины XVI века приветствовался любой источник сомнений, которые могли быть брошены на утверждение Колумба о том, что он выполнил свою часть сделки. Говорили, например, что Новый Свет был частью владений царя Геспера, или что заслуга в открытии принадлежала Мартину Пинсону, или что оно принадлежит «неизвестному кормчему», который случайно прибыл в Новый Свет раньше Колумба и перед смертью поделился своими знаниями с генуэзцем. Именно эту последнюю историю повторил Лопес де Гомара, причем Лас Касас слышал, что к ней относились как к общеизвестной, когда он был молодым человеком на Эспаньоле до 1516 года. В 1535 году Гонсало Фернандес де Овьедо отверг ее как вульгарный слух, но она повторяется до сих пор[448].

Были даже получены свидетельские показания, почти наверняка не без умышленного лжесвидетельства, чтобы опровергнуть полностью подтвержденный факт, что Колумб ступал на материковую Америку во время своего третьего путешествия в 1498 году. Сыновья первооткрывателя, Диего и Фернандо, энергично возражали против этих заявлений. У Диего сохранились показания многочисленных добросовестных свидетелей со стороны его отца, а Фернандо много писал в защиту его притязаний. Надо сказать, что, какой бы ни была роль Мартина Пинсона в первом трансатлантическом путешествии, о котором мы никогда не узнаем всей правды, он присоединился к нему лишь на поздней стадии, когда планы Колумба уже продвинулись дальше.

Хотя Колумб был знаком со многими рассказами мореплавателей о неизвестных землях на западе и записал некоторые из них вместе с другими свидетельствами в поддержку своих теорий, история неизвестного кормчего неприемлема в ее нынешнем виде: она исходит из предвзятых источников, не подтверждается никакими современными авторитетами и опирается на предположение о случайном пересечении, нигде иным образом не зафиксированное, на широте, по которой плыл Колумб (хотя случайные пересечения происходили и южнее, на маршрутах, которые, как известно, не посещались до Колумба)[449]. Аргумент о том, что неизвестный кормчий должен был существовать, потому что иначе Колумб не знал бы, куда плыть, напоминает иронический довод Вольтера в пользу Бога: если бы Он не существовал, Его необходимо было бы выдумать. Неизвестный кормчий не требуется даже в качестве утешительной выдумки. Колумб собрал достаточное количество сведений о землях на западе, согласно своим правилам и путем исследований, не прибегая к секретным источникам. По его признанию, собранные им материалы включали рассказы моряков об атлантических землях, которые составляли лишь одну тонкую ниточку в паутине свидетельств. «Уверенность», которую, как предполагается, он проявил и которая, как утверждают некоторые, может объясняться только каким-то предыдущим открытием Америки, является, как мы видели, еще одним мифом. Предполагаемый мореплаватель вряд ли мог сильно помочь, поскольку его информации было недостаточно, чтобы лишить Колумба уверенности в том, что он нашел Азию. Сомнения адмирала на сей счет, когда они возникли, были явно вызваны его наблюдениями.

Соперников Колумба вскоре сделалось еще больше, когда стали известны рассказы Веспуччи о его путешествиях. Нет никаких сомнений в том, что утверждение Веспуччи (справедливости ради следует сказать, что оно скорее выдвинуто от имени Веспуччи) о посещении континентальной части Нового Света до Колумба является ложным. Оно основано на предшествующем рассказе о его приключениях с Алонсо де Охедой в заливе Пария. Колумб появился в тех краях на год раньше них, и отчет Колумба почти наверняка послужил непосредственным источником для попытки, сделанной Охедой. Современные поклонники Веспуччи делают больший акцент на утверждении, что флорентиец был первым, кто осознал истинную природу Америки как континента, отдельного от евразийской суши. Но, как мы уже говорили, у Колумба есть преимущественные права и в этом отношении, и если мнение Колумба колебалось, то мнение Веспуччи не было более однозначным или неизменным. Он недвусмысленно поддержал веру Колумба в близость Нового Света к Азии. Всего через год после смерти Колумба Мартин Вальдземюллер предложил назвать новый континент в честь Америго Веспуччи, которого он провозгласил географом, равным Птолемею, но шесть лет спустя он отказался от этого предложения и восстановил честь открытия Колумба. Тем временем новое название начало приживаться. Бессмысленно говорить о неверном названии, но важно понимать, что оно может быть оправдано хотя бы успехом Веспуччи как публициста, если не первооткрывателя.

Ирония заключается в том, что слава Веспуччи пришла поздно, после смерти Колумба, и не повлияла на близкие личные отношения между двумя исследователями. Веспуччи было разрешено пользоваться книгами Колумба, он был свидетелем при составлении предварительного завещания Колумба, и он жил в доме Колумба в последние месяцы его пребывания в Севилье. В то время суждение Колумба о нем было вполне оправданным. «Фортуна, – писал он, – отнеслась к нему так же неблагоприятно, как ко многим другим. Его труды не принесли ему той пользы, которой они заслуживают». Образ двух недооцененных мореплавателей, утешающих друг друга в Севилье, вызывает симпатию. Это подтверждается и другими источниками: в 1502 году Пьетро Рондинелли сообщил ту же версию положения Веспуччи, вознагражденного далеко не по заслугам. Колумб был настолько расположен к нему, что пригласил его присоединиться к своему лобби при дворе и был явно удовлетворен результатом. Таким образом, два великих соперника за лавры первооткрывателя Америки обменивались соболезнованиями и рекомендациями[450].

Более поздние авторы добавили к соперникам Колумба скандинавов из протоисторических саг или даже валлийцев и ирландцев из еще более отдаленных и туманных мифов. Открытие валлийцев, наряду с открытиями шотландцев, поляков, венецианцев и прочих в том же роде, можно отнести к области фантастики. Об ирландском открытии невозможно сказать что-то больше того, что оно технически осуществимо. Америка могла быть достигнута благодаря плаваниям отшельников, которые с VI по VIII век искали пустынные острова в Северной Атлантике по религиозным соображениям. Письменный источник в виде истории о поисках святым Бренданом земного рая настолько необычен по меркам агиографической литературы того времени, что возникает соблазн прочитать его как рассказ о реальном путешествии. Но все, что есть в тексте, можно объяснить, не прибегая к утверждению о высадке Брендана в Новом Свете. Бритва Оккама[451] вычеркивает Америку из списка[452].

От викингов невозможно так просто отмахнуться: то, что они могли добраться до Америки из своих поселений в Гренландии, само по себе вполне возможно, хотя большинство археологических «свидетельств», приводимых в поддержку этой теории, совсем не впечатляют. Однако, найденные в Л’Анс-о-Медоуз близ пролива Белл-Айл в Ньюфаундленде, они более или менее убедительны. История, рассказанная в сагах, изобилует противоречиями, но ее можно довольно связно обобщить. В 987 году Бьярни Херьольфссон попытался отплыть из Исландии в Гренландию маршрутом, не знакомым никому из его команды, заблудился и увидел ранее неизвестную землю. Спустя 15 лет Лейф Эйрикссон, сын Эрика Рыжего, основателя скандинавской колонии в Гренландии, последовал за находкой Бьярни и проплыл вдоль длинного побережья, частям которого он дал названия Хеллуланд, Маркланд и Винланд. Описание последнего в саге во всех отношениях соответствует Северному Ньюфаундленду. Последовала колонизаторская миссия под руководством Торфинна Карлсефни, торговца, вдохновленного историей Лейфа, но скандинавы столкнулись с «отвратительными» местными, которых они называли скрелингами, и были вынуждены отказаться от нее в неизвестное время в начале XI века[453].

И все-таки не следует отрицать скандинавское открытие Америки. Возможно, оно началось случайно, но было продолжено в духе подлинных исследователей. Исландцы оставили запись об этом в традиции своего времени, и она сохранялась по крайней мере до 1347 года, когда в исландских анналах было упомянуто последнее торговое путешествие в Маркланд. Теперь, когда карта Винланда из библиотеки Йельского университета, некогда преждевременно провозглашенная подтверждением саг, оказалась подделкой, нельзя сказать, что традиция упоминать Винланд продолжалась впоследствии или передавалась с помощью изображений на картах до тех пор, пока ее не возродили антиквары XVI века. Предположение о том, что Колумб мог обнаружить соответствующую информацию во время своего путешествия в Исландию в 1477 году, выдвинутое некоторыми учеными почти без колебаний[454], крайне опрометчиво. То, что сделал Колумб, совершенно не похоже на достижения скандинавских мореплавателей и по любым разумным меркам неизмеримо более значительно. Во-первых, если не принимать во внимание предположение о том, что он что-то нашел в Исландии, эти путешествия были полностью независимы друг от друга. Во-вторых, маршрут норманнов через Атлантику пролегал по ледяным вехам: фактически он связывал Исландию и Гренландию с Маркландом, а Америку со Скандинавией лишь косвенным и в лучшем случае очень прерывистым образом, в то время как Колумб открыл прямой и легкодоступный маршрут. Это, конечно, не умаляет доблести исландских мореплавателей, которые проделали столь долгий путь в неблагоприятных условиях, но это различие важное. В-третьих, исландцы были хранителями впечатляющего, но периферийного форпоста Северной Европы, которая в то время только-только становилась младшим партнером латинского христианского мира. Их контакты со скрелингами не имели никакого культурного значения, в то время как Колумб действительно помог «закольцевать» мир: он открыл два новых маршрута – трансатлантический и транскарибский, – установивших связь между большими, ранее разделенными цивилизациями Мезоамерики и Средиземноморья. Он также открыл пассатный маршрут, который провел его преемников по великой магистрали между Южной Атлантикой и Европой в XVI веке к остальной части мира[455]. Наконец, Колумб был первым в непрерывной традиции трансатлантического мореплавания, которая продолжается и в наше время, следовательно, именно он является нашим первооткрывателем Америки. Исландские путешествия умаляют эту роль не больше, чем предполагаемые китайские путешествия к Тихоокеанскому побережью Америки или открытие, сделанное первыми обитателями этого континента, когда они пересекли скованный льдами Берингов пролив более 20 000 лет назад.

Альтернативный аргумент, все еще связанный с викингами, но чаще озвучиваемый поклонниками Веспуччи, заключается в том, что открытие Америки Колумбом было ничем не лучше открытия исландцев, поскольку он наткнулся на Новый Свет совершенно случайно и не смог правильно его распознать; нельзя сказать, что человек что-то «открыл», если он не определит правильно сущность своего открытия. Также говорилось, что ни Колумб, ни кто-либо другой до него не предполагал существования еще одного континента и поэтому некорректно говорить об «открытии» того, к чему европейцы теоретически не были подготовлены. Скорее всего, открытие Америки происходило постепенно, по мере накопления информации и того, как под влиянием дальнейших исследований предположения адаптировались в соответствии с фактами. Сейчас общее мнение таково: можно сказать, что человек открыл что-либо, только если он осознает истинную сущность своего открытия. В противном случае это событие является простой случайностью, которая пройдет незамеченной, если только кто-нибудь другой не предложит объяснение, которое нашедший не смог предоставить. Пенициллин просто останется в колбе до тех пор, пока ее не вымоют, а комета скроется из глаз незамеченной. Однако все было по-другому, когда Колумб буквально наткнулся на Америку.

Прежде всего, возможность именно такого открытия, какое сделал Колумб, – открытия континента, отдельного от Евразийского материка, – служила предметом серьезных обсуждений и активных споров и даже ожидалась с волнением некоторыми учеными еще до отплытия Колумба. Как только он вернулся со своим сообщением, значительное число ученых комментаторов поспешили сделать вывод, что он обнаружил тот самый, ожидаемый мир Антиподов. Сам Колумб во время третьего путешествия верно отождествил материк, на который впервые ступил, с ожидаемым всеми неизвестным континентом. Впоследствии, в период практически помешательства, вызванного перенесенными страданиями, он отказался от этой идеи; а когда он все еще придерживался ее, его мнение о близости открытой им земли к Азии было сильно преувеличено. Однако Америку не нужно было «изобретать»[456], поскольку в дискурсе того времени имелись подходящие термины для ее описания и классификации, и Колумб был одним из первых, кто ими воспользовался.

Разумеется, открытие Америки было процессом, который начался с Колумба, но продолжался и после него, причем с перерывами, и этот процесс не был полностью завершен до нашего времени. В конце концов, в Америке еще многое предстояло найти. Описание очертаний берегов Южной Америки не было полностью закончено примерно до 1540 года. И хотя к тому времени очертания Атлантического и Тихоокеанского побережий Северной Америки были примерно известны, северное побережье оставалось скрытым подо льдом до тех пор, пока Руаль Амундсен[457] не проложил себе путь через него в 1905 году. По главному спорному вопросу между Колумбом и последующими исследователями – об отношении Америки к Азии – Фернандес де Овьедо указал в 1530-х годах, что отнюдь не вся истина еще известна, и так оставалось до начала XVIII века, когда был исследован Берингов пролив. Многие важные физические особенности внутренних районов были все еще неизвестны в конце XVIII и не нанесены на карту до начала XIX века. Только появление аэрофотосъемки в нынешнем столетии позволило охватить последние районы, которые не поддавались исследованию до 1970-х годов, и раскрыть последние секреты Южной Америки. Каким бы долгим ни был этот процесс, Колумб сохраняет за собой первостепенное значение как его инициатор. Надо сказать, что он поразительно далеко продвинулся за свою короткую карьеру на фоне процесса в целом: высадившись на некоторых островах Багамского архипелага, он исследовал бо́льшую часть побережья Кубы, Эспаньолы, Ямайки, Пуэрто-Рико, Малых Антильских островов вплоть до Доминики, Тринидада и побережья материка от устья Ориноко до Гондурасского залива.

Последний аргумент против приписывания открытия Колумбу поднимает еще одну концептуальную проблему. Говорят, что только с крайне европоцентристской точки зрения можно было говорить об «открытии» земли, которая была хорошо известна ее коренным народам на протяжении тысячелетий. Один весьма уважаемый ученый даже утверждал, с легкой иронией, что американское открытие Европы предшествовало европейскому открытию Америки, когда одно карибское каноэ сбилось с пути и пересекло Атлантику, и что знание этого было якобы секретом Колумба[458]. Если принять такой довод всерьез, то будет трудно отрицать, что в таком случае приоритет открытия Америки принадлежит самим американцам. Но такой научный аргумент сделал бы любое «открытие» бесполезным термином, ограничив его необитаемыми землями. При этом упускается из виду, что открытие – это не вопрос пребывания в каком-то месте, оно предполагает нахождение путей и установление маршрутов доступа к нему извне. Поэтому первичное заселение Нового Света, за которым последовала изоляция от остального мира, явно не было открытием в этом смысле.

Столь большое полушарие, разумеется, предоставляло простор для обширных внутренних исследований. Можно говорить об исследованиях, зафиксированных на картах эскимосами, североамериканскими индейцами и мезоамериканскими народами, а также инками, причем в последнем случае информация фиксировалась особым мнемоническим способом (кипу), который мы до сих пор не полностью понимаем[459]. То, что ранние испанские и португальские исследователи полагались на местных проводников, причем в некоторых случаях в путешествиях на большие расстояния, наводит на мысль, что в Новом Свете имелась своя история внутренних исследований, о которой можно только догадываться. Но и это не делает прокладывание маршрутов, о которых раньше никто не знал, таких как пересечение Колумбом Атлантики, менее важным открытием.

Несмотря почти на 500 лет старательного умаления заслуг Колумба, роль в открытии Америки составляет основу его репутации как исследователя. Но следует вспомнить и другие его заслуги: расшифровку системы ветров Атлантики, открытие магнитных колебаний в Западном полушарии, вклад в картографирование Атлантики и Нового Света, эпическое пересечение Карибского бассейна, демонстрацию континентальной природы некоторых частей Южной и Центральной Америки, наблюдение о несовершенной сферичности земного шара, наконец, его поразительные интуитивные способности в навигации. Любая из них принесла бы исследователю непреходящую славу, а вместе они составляют непревзойденный список достижений.

Колумб был необразованным человеком, знавшим о своем невежестве, но бросившим вызов общепринятой мудрости своего времени. Преклонение перед старыми текстами не мешало ему испытывать восторг всякий раз, когда удавалось скорректировать их на основе опыта. Это делает его одним из последних светочей средневековой космографии, стоявших на плечах своих предшественников, и одним из первых маяков Научной революции, основанной на предпочтении эксперимента авторитету. Такие же парадоксы наблюдались во всех чертах его характера. Склонность к фантазиям и принятию желаемого за действительное плохо уживалась в его голове с усвоенными с детства соображениями торговли и прибыли. В отношениях с монархами и заботе о своей семье мистицизм сочетался с материализмом, лишь чуть менее интенсивным – как у богатых гуру, которые сегодня одинаково хорошо известны в духовных обителях и деловых кругах. Хотя религия оказывала на него мощное влияние, оно тем не менее было странным образом ограничено в реальной жизни: его пожертвования на религиозные цели немногочисленны, а благотворительность распространялась главным образом на семью. К индейцам, которых он обнаружил на новой земле, он относился с прозелитским рвением и грубым пренебрежением. Он был отъявленным обманщиком и вечной жертвой самообмана, но при этом редко сознательно лгал. В общении с подчиненными он был попеременно расчетлив и простодушен. Он хотел иметь почитателей, но не умел сохранять друзей. Жажда возвышения, осознанное стремление к «статусу и богатству» не мешали ему в то же время в определенной степени гордиться своим скромным происхождением и сравнивать адмирала-ткача с королем-пастухом. Он любил приключения, но плохо выносил связанные с ними невзгоды. Самым парадоксальным из всего этого является то, что помимо исследований островов и материков в океане Колумб невольно исследовал пограничные области между гениальностью и безумием в себе самом. Периоды стресса выводили его из себя, иногда, возможно, даже сводили с ума, и во время последнего из таких болезненных состояний он одержимо хоронил свои самые светлые идеи и так и не воскресил их.

Вероятно, это помогало ему быть провидцем со вкусом к фантастическому и достичь того, чего он достиг. Задача, которую он поставил перед собой, – пересечь океан напрямую из Европы в Азию, – была на самом деле не под силу ни одному судну его времени. Возможно, поэтому цель, которую он достиг, – проплыть из Европы в Новый Свет, – была за пределами понимания многих его современников. Колумбу было недостаточно совершить в высшей степени невероятное – он хотел «покорить то, что казалось невозможным». Он умер великолепным неудачником, потому что не добрался до желанного Востока. Но его неудача принесла то, что в долгосрочной перспективе оказалось гораздо бо́льшим успехом: открытие Америки.

Нельзя отдать ему должное, не сделав скидку на слабость, которая делала его беспомощным перед лицом несчастий. Он слишком боялся неудачи, чтобы встретиться лицом к лицу с неблагоприятной реальностью, возможно, потому что слишком многое зависело от успеха: не только его личная гордость, но и притязания на материальное вознаграждение, на котором основывались его надежды для себя и своих наследников. Трудно поверить, например, что его настойчивость в отношении континентального характера Кубы была чем-то иным, кроме извращенной самоподдержки внутренней убежденности. Также трудно полагать, что он действительно чувствовал в отношении своих неверных и противоречивых расчетов долготы ту уверенность, на которую претендовал. Честолюбие, двигавшее им, было фатальным для личного счастья. Кто угодно остался бы доволен такой славой, таким богатством, таким количеством открытий, таким потрясающим социальным возвышением, но не Колумб. Его взгляд был всегда прикован к несделанным открытиям, незавершенным инициативам, несовершенным достижениям и неудачным крестовым походам. Вместо того чтобы быть довольным своими достижениями, он был возмущен своими ошибками, не успокоенный всеобщим признанием, озлобленный клеветой. Непримиримый характер заставил его жить в напряжении и умереть в тоске. С иным складом натуры он, возможно, ничего бы не добился, но из-за него же он никогда не мог почивать на лаврах и наслаждаться успехом. Для него было типично отречься от своего достижения в открытии нового континента, потому что он не мог смириться с неудачей в попытке достичь старой цели. Он любил хвастливо повторять: «Когда я взялся за это дело, все они говорили, что это невозможно», не признавая, что «они» все-таки были правы.

Хотя ни одна галера не смогла бы пересечь Атлантику, художник данной гравюры из Базельского издания «Письма Колумба» выбрал образ, намекающий на прибыльную торговлю, которую, как утверждалось в произведении, можно обрести в новых землях: «на этой Эспаньоле, самом подходящем и наилучшем месте для золотых шахт и торговли, как с материком по эту сторону океана, так и с тем, что на противоположной стороне, принадлежащей Великому хану, торговля принесет хорошую прибыль». Подчеркивалась возможность эксплуатации коренного населения: «Что бы у них ни было, если вы попросите отдать вам, они никогда не ответят отказом». Художник также запечатлел настойчивые утверждения Колумба о «невероятной» и «неисправимой» робости местных. Фигуры в восточных головных уборах на гравюре изображают купцов из предполагаемой близлежащей азиатской страны, возможно, подданных самого Великого хана. Деревья – изображения упомянутых в книге «чудесных сосен». В фантастических скалах на заднем плане есть некий романтический оттенок, напоминающий фламандскую пейзажную живопись того времени.

Гравюра на дереве, изображающая галеру у острова Эспаньола со сценой торговли, из того же издания. Hulton-Deutsch.

На этом изображении видна самая ранняя известная попытка изобразить Колумба в виде статуи на носу корабля. Сцена на острове точно иллюстрирует текст: «Жители [Эспаньолы]… все ходят обнаженными… хотя некоторые женщины прикрывают себя только в одном месте листком травы или кусочком хлопка. У них нет никакого оружия, кроме посохов. Много раз мне случалось посылать двух или трех человек в какую-нибудь деревню, и навстречу выходила бесчисленная орда жителей, и все убегали». «Дивные на вид» пальмы тоже присутствуют в тексте. На заднем плане, не связанные с текстом, изображения местных хижин (bohios) близки к ранним рисункам с натуры. Они контрастируют с более сложными зданиями на ранних гравюрах. Величественный король Фердинанд демонстрирует роль «Письма Колумба» в продвижении политических притязаний Кастилии.

Гравюра на дереве, изображающая Колумба, приближающегося к берегам Эспаньолы, на переднем плане король Кастилии и Арагона Фердинанд, из одного из последующих изданий «Письма Колумба». Hulton-Deutsch.

Изготовленный в Нюрнберге в 1492 году, глобус Мартина Бехайма является старейшим сохранившимся глобусом в мире. Через несколько месяцев после возвращения Колумба из Нового Света Бехайм прибыл в Лиссабон с письмом от своего соотечественника Иеронима Мюнцера, в котором предлагалась трансатлантическая экспедиция в поисках короткого пути в Азию. «И какую славу вы обретете, если сделаете обитаемый восток известным западу и подчините себе эти восточные острова!» По глобусу видно, что Бехайм был теоретиком малого мира. Подобно Колумбу, он уменьшил протяженность океана до судоходных размеров, использовал идеи Марко Поло и Джона Мандевиля и выделил остров Чипангу, восхваляемый как «самый благородный и богатый остров Востока, полный пряностей и драгоценных камней», а также золота. Ментальная карта Колумба слегка отличалась, делая мир еще меньше по размерам и помещая Чипангу дальше на юг.

Глобус Мартина Бехайма из Нюрнберга, 1492 г. Германский национальный музей, Нюрнберг.

На этой карте мира, приобретенной Альберто Кантино, агентом герцога Феррар-ского в Лиссабоне, до ноября 1502 года, главной целью было изобразить «острова, недавно открытые в областях Индий». Линия, проведенная по Тордесильясскому договору 1494 года между зонами кастильской и португальской экспансии, образует толстое ребро с севера на юг, причем Бразилия по отношению к нему расположена почти правильно. Карибы отмечены надписью: «Антильские острова короля Кастилии, открытые Колумбом, адмиралом, каковым он и является, упомянутых островов, по приказу высочайшего и могущественного принца, короля Фердинанда, короля Кастилии». Изображение Малых Антильских островов, Эспаньолы и Ямайки сделано по сообщениям Колумба. Куба показана дважды, как остров и континент (если только не предполагается, что полуостров слева был обнаружен благодаря незарегистрированному открытию Флориды или Юкатана). Изображено больше Багамских островов, чем Колумб знал из опыта.

Деталь планисферы, приобретенной Альберто Кантино в Лиссабоне в 1502 г., первой достоверно датированной карты, отражающей открытия Колумба. Библиотека Эстенсе, Модена.

Аналогично карте Пири Рейса, эта карта, подписанная Хуаном де ла Косой, показывает Новый Свет как сплошной массив суши, на котором скрыт перешеек, где Колумб искал пролив во время своего последнего путешествия. Также есть большое изображение, слишком потрепанное для воспроизведения здесь, святого Христофора, несущего младенца Христа на спине, возможно, намек самопровозглашенную роль Колумба – Christo Ferens[460]. Хотя по карте разбросаны разные розы ветров, роза Девы является самой большой и заметной, расположенной поперек тропика Рака в центральном положении. Стиль изображения на карте напоминает гравюру на дереве, с которой, предположительно, Дева была скопирована. Хотя она изображена с младенцем Христом в окружении ангелов, а не в короне и без сопровождения Троицей, изображение напоминает запрестольные образы, которые, предположительно, отмечены мистической подписью Колумба.

Деталь карты мира, подписанной Хуаном де ла Косой, на которой указан 1500 г., но обычно относимой ко второй половине первого десятилетия XVI в. Военно-морской музей, Мадрид.

Когда Мартин Вальдземюллер опубликовал свою большую карту мира для иллюстрации нового издания Птолемея в Страсбурге в 1507 году, он отвел Веспуччи почетное место, изобразив его руководителем экспедиции и первооткрывателем Нового Света, на месте и в позе, соответствующих самому Птолемею. В карте Tabula Terre Nove[461], опубликованной в 1513 году, эта несправедливость исправлена путем добавления надписи (слева): «Эта земля с прилегающими островами была открыта генуэзцем Колумбом по приказу короля Кастилии».

В отличие от карт Кантино, Хуана де ла Косы и Пири Рейса, она не имеет ничего общего с обычной морской картой. Вместо тонкой паутины локсодромии, предназначенной для того, чтобы моряки могли определять направления от точки к точке, на этой карте используется «научный» метод расположения, основанный на сетке координат, предложенной Птолемеем.

Карта Tabula Terre Nove Мартина Вальдземюллера, напечатанная в Страсбурге в 1513 г. в качестве иллюстрации к дополнительному тому из 20 карт новых открытий в издании Вальдземюллера «Географии» Птолемея. Британская библиотека.

Реакция Османской империи на открытия Колумба отражена на карте Пири Рейса 1513 года. Он утверждал, что среди ее источников были карты, составленные самим Колумбом и захваченные в море Кемалем Рейсом[462] в 1501 году. Длинная надпись на пергамене слева кратко описывает первое пересечение Колумбом океана. Изображение Малых Антильских островов напоминает о втором путешествии Колумба и похоже на карту Хуана де ла Косы, составленную несколькими годами ранее. Пири Рейс удивил своих соотечественников, скопировав картографические и изобразительные условные знаки современников-христиан. Изображение отдыхающих на спине кита иллюстрирует эпизод из легенды о святом Брендане.

Сохранившаяся часть карты мира Пири Рейса, 1513 г. Дворец-музей Топкапы, Стамбул.