Такова уж история, что любое происходящее событие нельзя рассматривать отдельным и самостоятельным. Вспоминаются строки из стихотворения Есенина: «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». При анализе биографии исторического деятеля, причин возникновений того или иного события: конфликта, войны, любого другого изменения, следует обращаться к истокам, пытаться найти корень, узреть, когда стали зарождаться предпосылки. Иногда этого корня и обнаружить нельзя, столь глубоко уходит в глубину времен, а порой произрастает событие не из одного корня, а из нескольких сразу, чтобы сплестись в замысловатое кружево, которое разглядывать и разгадывать в нем фигуры и сюжеты, так непросто, но интересно.

Если мы с вами взялись говорить об Иване Антоновиче, то один из корней трагической судьбы этого человека мы находим ни много, ни мало, а за 70 лет до его появления на свет. В конце 60-х годов XVII века на Руси правит царь Алексей Михайлович, прозванный Тишайшим. Он счастлив в браке с Марией Милославской, которая честно исполняет главное предназначение монаршей жены: на свет появилось более десятка детей. Может быть, именно это и подорвало здоровье царицы, в 1669 году она умерла.

Вроде бы необходимости вступать в новый брак нет у Алексея. К тому времени живы семеро детей, из которых двое – мальчики: Фёдор да Иван. Наследниками обеспечен. Но с другой стороны, этому мужчине всего 40 лет. Царь чувствует в себе силы и для новых семейных свершений, а главное, это чувствуют окружающие люди. Например, близкий соратник, и можно вполне уверенно сказать, друг – Артамон Матвеев. Один из первых ярких западников в русской политике. Царь любит бывать в доме у Матвеева, а у того и амбиции к карьерному росту, и родственница в наличии очень подходящая, чтобы скрасить жизнь царственному вдовцу. Не прогадал. Запала в душу Алексею Михайловичу эта 19-летняя Наталья Нарышкина. В 1671 году она становится ему женою. Организатор брака Матвеев после свадьбы становится думным дворянином, потом окольничим, потом московским дворянином, фактически заправителем всех дел государственных. Но Артамону Сергеевичу было невдомек, что он, своей ролью свахи, создал корень, из которого вырастут ситуации, которые не только убьют самого же Матвеева, но и станут проблемами для страны в целом, и царской семьи в частности.

С той поры появилось две противоборствующие при власти политические силы, называемые по фамилиям родов, из которых происходят жены Алексея: Милославские и Нарышкины. У первых из козырей были наследники Федор и Иван, у вторых маленький, но всё же мальчик Петр.

Сам Алексей Михайлович меньше всего хотел вражды между своими потомками, потому в наследники свои определил, как и полагается, старшего своего сына, рожденного Марией Милославской. Но Фёдор не стал продолжателем рода, он правил всего шесть лет, в основном болел. Хоть успел побывать в двух браках, потомства не оставил (родившийся в 1681 году мальчик Илья вскоре умер). По логике на опустевший трон должен был воссесть следующий по возрасту Алексеевич, а именно Иван.

Но Нарышкины оказались проворнее. Заручились поддержкой бояр и церкви, возвели на престол своего маленького царя, при котором могли бы продолжать укреплять свою власть – 10-летнего Петра. Рассудили просто, лишенный своей очереди Иван – юноша слабый и болезненный, сильно не обидится. Да и что он может сделать? Действительно, сам 16-летний Иван Алексеевич сделать ничего не мог, да он и не стремился ни к какой власти, ему, может, и в радость было, что в покое оставили. Но тут формируется новый корень нашей истории. Не воспринимаемая никем всерьез по причине принадлежности к женскому полу, 25-летняя Софья Алексеевна, которая за годы правления слабого брата Федора уже привыкла к возможности влиять на власть и политику, учинила настоящую бурю. Ей не хватало смелости предъявить собственные права на престол, да и без петровских реформ, не готово было общество к такому крутому повороту. Посему со своим любезным другом Василием Голицыным они вступили в сговор со стрелецким командиром Иваном Хованским, чьи полки устроили бунт, в котором как раз и погиб упомянутый Артамон Матвеев, а также некоторые Нарышкины, да и многие другие. Но главное, в результате этой Хованщины на престоле оказалось сразу два царя при регентстве Софьи. Она, конечно, в итоге проиграет, окажется в монастыре, но влияние на историю уже она оказала, обеспечив короной сразу и Петра, и Ивана. А это уже прямое влияние на события нашей книги. Ведь и оба этих царя имели потомство, и два клана стали восприниматься равными в правах на престол.

Иван V был абсолютно инертен в отношении политики, но, несмотря на свои серьезные проблемы со здоровьем, раннюю смерть в 29 лет, оказал на развитие событий колоссальное влияние. Он успел подарить жизнь пятерым дочерям, про двух из них мы ещё вспомним.

Но прежде нам надо найти ещё два корня, а они оба кроются уже в петровских делах. Первый русский император, который, как и его отец Алексей Михайлович, был женат дважды, образовал тоже две ветви наследников. Но если у папы всё было чинно и благородно, в привычной и законной последовательности: свадьба, а лишь затем дети, то у Петра Первого, отправившего первую жену в монастырь, к моменту официального вступления во второй брак, имелись уже от невесты две дочери. Один корень. Другой кроется в том, как Петр изменил порядок престолонаследия.

В начале 1720-х император остался в ситуации, когда у него нет человека, которому можно передать в будущем власть. Сын от Евдокии Лопухиной царевич Алексей после обвинения в заговоре и пыток в заключении, таинственно, но так необходимо умирает. Оставшийся сиротой внук и полный тезка императора Петр Алексеевич мало пока интересует деда, тот всё надеется, что появятся наследники во втором браке, от Екатерины (урожденной Марты Скавронской), но там, как назло, мальчики хоть и рождаются, но рано умирают. А ведь придется передавать власть когда-то. А кому? «Я подумаю об этом завтра», – решает государь в духе Скарлетт О’Хара, и принимает Указ о престолонаследии 1722 года.

Согласно этому документу отменялась существовавшая многие века традиция передачи власти прямым потомкам по мужской линии. Теперь император сам был волен выбирать, кому передать власть. С одной стороны, очень удобно, но главное в этой ситуации – успеть назвать преемника до скорбного часа своего. Увы, Петр Великий с этой задачей не справился.

И она началась. Теперь влиятельные личности политического Олимпа страны решали, кто возглавит страну, а не монархи. Всесильный друг и соратник Петра Александр Меншиков сумел осуществить после смерти своего государя переход власти к его безутешной вдове Екатерине. Не стихийное решение. Сам Меншиков когда-то и познакомил Марту Скавронскую с Петром, а уж она умела быть благодарной, к тому же теперь у нее не осталось другой поддержки. Потому Александр Данилович мог не переживать за сохранение своего влияния. По всей логике, Екатерина, не имея сыновей, должна была назначить наследницей одну из своих дочерей, но одна вышла замуж в Голштейн, другая, Елизавета Петровна, вполне могла подойти на эту роль, если бы не ряд препятствий. Активная и харАктерная взрослая женщина никак не устраивала Меншикова, да и пресловутое рождение ее вне брака, могло тоже оказаться зыбкой почвой для того, чтобы строить на ней своё светлое будущее.

Наиболее удобной кандидатурой представлялся забытый всеми к тому времени сын опального царевича Алексея, Петр. Одиннадцатилетний мальчик должен был не только сохранять власть Меншикова, но и вступить в брак с его дочерью, чтобы уже навсегда укрепить его позиции. Убедить Екатерину I объявить наследником чужого ей мальчишку Александр Данилович сумел. Видимо, под гарантии безопасности дочерям. Дочь Екатерины и Петра Анна объявлялась наследницей, только если Петр II умрет, не оставив потомства. После Анны Петровны должно было править её потомство.

Но Меншикову не довелось воплотить свой план в дальнейшем. Как и Артамон Матвеев был сметен последствиями своих дел.

Мальчик на троне, Петр II, перейдя из рук Меншикова в руки клана Долгоруковых, теперь должен был обеспечить их мечты, женившись на княжне из их фамилии. И опять крутой поворот случается. Ослабленный организм после переохлаждения на параде не перенес оспы, Петр умирает, подведя черту под прямой мужской линией наследования рода Романовых. Сам он не успел назвать своего преемника – кто же ждал, что жизнь императора прервется в 14 лет? Да и кто бы ему дал такое право – преемника называть.

Вспоминаем мы, что есть завещание Екатерины I, по которому должна вступать в право наследование теперь её дочь – Анна Петровна. Но её нет уже на свете два года. Значит «потомство её», а потомство есть. Двухлетний Карл Петер Ульрих в Голштинии. Если бы исполнили волю императрицы, то уже в 1730-м году стал правителем Петр III. Он действительно станет императором, но спустя 31 год, будучи той одиозной личностью, которой явно бы не стал, если б тогда, в два года, был привезен в Россию и взят под опеку. Надо полагать, что регентом при нем стал бы тогда кто-то из Долгоруковых, которые так неудачно выпустили из рук Петра II.

Но от следования заветам Екатерины было решено отказаться, словно их и не было вовсе. На этом этапе были отстранены от принятия решений все птенцы гнезда Петрова. Власть ведь была в руках московских фамилий. Помимо Долгоруковых это влиятельнейшие Голицыны. Задачей было не упустить нити управления государством, а для этого планировалась тонкая работа по выбору очередного монарха. Не было и речи, чтобы возводить на престол кого-то из потомков Петра Первого. Хватит, наигрались в реформы, в формирование новых элит. Нужен тот, кто обеспечит если и не контрреформы, то по крайней мере, не будет продолжать петровское дело. Кого-то из своей среды выбрать, зачинить новую царскую династию, не решались. Требовался тот, кого на законном основании примет народ, но кто при этом будет совершенно лишен властных амбиций. А потому обратили взор на дочерей Ивана V, которых при дворе называли просто «Ивановны». Их три. Старшая, Екатерина, хоть и вернулась домой, сбежав от неудачного брака, все еще продолжает оставаться замужем за живым супругом. Да не просто живым, но ещё и «беспокойным», как характеризовала[7] его жена английского резидента леди Рондо в своих письмах. С таким багажом и потенциальной угрозой старшей из сестер не приходилось надеяться на престол. Самая младшая из сестер, Прасковья, в морганатическом браке состоит, да и болезненная какая-то. Остается только одна подходящая кандидатура.

Анна Иоанновна, как и ее старшая сестра, волей своего дяди была выдана замуж за иностранного принца. Вообще, для Петра I племянницы, представлялись настоящими козырями, которыми можно было вершить внешнюю политику. Законные по рождению, даже порфирородные, как называют родившихся уже после вступления на престол отца. Мать тоже из благородного дворянского рода. Идеальный вариант для постоянно активного матримониального рынка Европы. Старшую Екатерину дядя выдал за герцога Мекленбург-Шверинского. Пока оставим эту пару.

Анне предстояло выйти замуж за герцога Курляндии, что располагалась некогда примерно на западе современной нам Латвии. В 1710 году приехал юный, но уже повидавший и побег, и жизнь в изгнании, Фридрих Вильгельм в Санкт-Петербург жениться. Разумеется, он не представлял точно, как выглядит его суженая. Вероятно, был показан ему прежде некий портрет, который, как мы понимаем, передает ровно ту достоверность, которую позволено художнику обеспечить. Но 18-летнего правителя Курляндии внешность Анны интересовала если не в последнюю, то уж точно не в первую очередь. Может быть, и портрета не видел никакого. Он благодаря России и ее победе над Швецией смог вернуться в свое герцогство из долгой вынужденной жизни на чужбине, а уж породниться с влиятельнейшим Петром, о таком можно было только мечтать. При таких обстоятельствах на его власть точно никто не покусится.

Разумеется, был подписан брачный договор. Вероятно, Фридрих Вильгельм на какую-то минуту почувствовал себя полноправным партнером российского государя, оттого и попытался прописать[8] пункты, регламентирующих, что его Курляндия не обязана участвовать в войнах России, которая в свою очередь должна вывести все свои войска с территории герцогства. Конечно, не стал на это Петр Алексеевич соглашаться, более того, сумму приданого он разбил на две части: 40 тысяч рублей непосредственного самого причитающегося в таком случае и 160 тысяч в качестве займа на конкретную цель выкупа заложенных владений. При этом, определяли, что супруг должен ещё и регулярно выплачивать своей жене по 10 тысяч ригсталеров, а если с ним что случится, то ежегодная её пенсия должна составлять 100 тысяч рублей.

На том и порешили. Свадьба состоялась в ноябре 1710 года.

Начиналось всё чинно и благородно – с венчания 11 ноября. Но уже здесь возникли первые сложности. Фактический глава русской церкви митрополит Стефан отказался проводить венчание[9] по православному обряду. Причина очевидна – жених состоит в лютеранской вере. Поэтому проводить таинство было доверено архимандриту Хутынского монастыря Феодосию, который был духовником Петра, а посему не смог отказать. Для церемонии пришлось нашему священнику произносить фразы на латыни, чтобы герцогу понятнее было, чтобы мог и ответить «да», когда следует. Царь держал венец над Фридрихом Вильгельмом, а над невестой держал Александр Меншиков.

Ну а затем всё веселье и началось в лучших традициях и привычках петровского двора. Стреляли орудия, играла музыка, плясали люди, на потеху им были разнообразные карлики, их, кстати, Анна Иоанновна очень потом любила, может именно с этим радостным днем они у нее и ассоциировались. Карлики даже выскакивали из пирогов, читая приветственные речи. Ели много, пили еще больше. Гуляния продолжались даже глубоко за полночь, уже непосредственно в спальне у молодых. Наедине их оставили лишь около трех ночи.

Но гульбища этим не были завершены. Продолжались они без остановок неделю, затем другую. Когда стало очевидно, что повод свадебный уже и отстает по временной шкале все дальше, то решено было обновить причину торжеств. Срочно организовали новую свадьбу. Кого на этот раз сочетать браком? В 20-х числах ноября женили карликов и карлиц. Устроили потешную процессию из людей с различными физическими особенностями – радостям публики не было предела. Чтобы читатель не переживал, что это как-то шокировало молодую Анну, вспомним, что в 1740-м она фактически повторит эту трагикомедию, устроит шутовскую свадьбу. Сама же будет руководить маскарадной комиссией, в том числе и по устройству легендарного ледяного дома. В нем заставит проводить первую брачную ночь впавшего в немилость князя Голицына с Авдотьей Бужениновой.

Лишь в январе 1741 года Фридрих Вильгельм сумел начать сборы домой, вернее сказать, позволили ему домой собираться. Но отправиться в путь ему было непросто. Болел, его лихорадило. Пришлось переносить дату выезда. Наконец, ему стало совсем уже лучше. Выехали. Дело сделано. Анна Иоанновна замужем. Отношения с Курляндией славно закреплены. Можно ставить галочку?

Не так все просто. Проехав около сорока километров от очень гостеприимного Петербурга, 18-летний герцог банальнейшим образом умер. Не выдержал он, по всей видимости, всей широты русской свадьбы и ее последствий. Так все для него старались, а он вот как…

Вся надежда была, что окажется вдова в положении, ведь брак фактически состоялся, но, увы. Молодая герцогиня логично полагала, что ее теперь оставят жить в России, но всемогущий дядя через некоторое время приказал все же отправляться в Митаву (нынешняя Елгава) курляндскую.

Девятнадцатилетняя Анна была вынуждена жить, хоть и с титулом герцогини, но в чужой стране, без мужа, без детей, без перспектив. Она просилась вернуться, но Петр не позволял, женщина была символом российского контроля над герцогством. По брачному договору полагалась ей пенсия в случае смерти супруга, но платить маленькое государство попросту было не в состоянии. Сумма оказалась неподъемной. Да и не хотелось прагматичным курляндцам содержать русскую царевну. Потому к Анне был приставлен гофмейстер Петр Бестужев-Рюмин, в задачи которого входило изыскивать средства для ее существования, а заодно следить и за самой герцогиней, и за делами в герцогстве, которое попало под власть местных дворян, а ими, в свою очередь, руководили из Речи Посполитой.

Анна писала письма Петру, писала своей матери. Хотела поддержки моральной, от дяди еще и денег ждала. Правда, и того, и другого получала в ответ весьма скромно. Российский царь лично и придирчиво согласовывал, сколько и на какие цели выделять племяннице, какие сумму ей можно тратить на еду, на одежду, на украшения.[10] А мать, Прасковья Фёдоровна, постоянно находила поводы в чем осудить, да за что отчитать.

Могла ли тогда Анна надеяться, что когда-то станет самодержицей российской? Ответ очевиден, вряд ли даже такую перспективу она в фантазиях для себя формулировала. Просто проживала свою жизнь. Хотела лишь одного – обычного человеческого, если позволите, сугубо женского счастья. А реализовать его не было возможности. О возникшей её близкой связи с находившемся рядом Бестужевым-Рюминым, который был старше почти на 30 лет, тут же стало известно в Петербурге. По этой причине испортились и без того непростые отношения с матерью. Вдовствующая царица простила свою дочь лишь незадолго до своей смерти, да и то, после вмешательства и личной просьбы императрицы Екатерины Алексеевны, которая всегда благоволила курляндской «пленнице».

«Пленнице». Вот мы и встретились с этим словом. Надо сказать, что в данном контексте это понятие всё же притянуто весьма. Да, не было возможности у Анны сделать что-то без разрешения родни, нельзя вернуться в родные края, но в будущем мы увидим куда более тяжелые условия для высокородных пленников, в судьбе которых отчасти будет виновна и сама Анна.

А пока к заботливой Екатерине, жене своего дяди Петра писала она письма, полные отчаянья, буквально умоляя договориться с императором, чтобы прекратил её мучения, чтобы счел завершенным её столь быстротечный брак, чтобы позволил вернуться и жить новой жизнью. Писала письма и самому Петру с просьбой о помощи, обращалась даже к другим влиятельным политическим особам страны, что уже не вполне достойно для лица монаршей крови. Лишь вызывала раздражение, но в жизни ничего не менялось.

Петр, вместе с тем, всерьез размышлял о возможностях нового брака для Анны, что ей было хорошо известно, но всерьез ни во что эти идеи не воплотились. Наиболее реальным кандидатом в её вторые мужья стал[11] внебрачный сын короля Польши Августа Второго. Его звали Мориц, он был графом Саксонии. Достойная фигура. 1726 год. Ей 33, ему 30. Анна, по всей видимости, даже искренне влюбилась в него. А дворянство Курляндии было готово избрать его своим герцогом, хороший человек, сын правильного человека. А самое главное, уже не было сурового к племяннице Петра. Правила Россией к тому времени добросердечная Екатерина. Но у руля была не она, а Меншиков. В его планы не входило, чтобы неподконтрольный Мориц становился герцогом, не готов он был выпускать из-под влияния и Анну, а именно это произойдет, если она обретет мужа. Против курляндской короны для саксонского герцога выступали и в самой Польше. В итоге ничего из задуманного не случилось. Анна вновь осталась одна. Занимательно, что история страстной любви Анны и Морица из Саксонии будет в нашем повествовании, но это будут уже совершенно другие люди.

А пока с Анной Иоанновной был рядом Бестужев-Рюмин, эти отношения были непростыми. Она, с одной стороны, просила, чтобы его не отзывали в Петербург, боялась остаться одна, а вместе с тем, позже будет утверждать, что он расхищал её имущество и ввергал в долги. В конечном счете, им все же пришлось расстаться.

Просилась Анна разрешить вернуться и во времена Петра II. Но и здесь не находила никакого отклика. Она была никому не нужна в Петербурге, она была никому не нужна и в Миттаве. Следовало просто жить и доживать свой век.

Правда, еще до отъезда пожилого Бестужева-Рюмина, в жизнь Анны постепенно, но уверенно входил другой мужчина – Эрнст Иоганн Бирон, а после отставки первого, так и вовсе стал главным и единственным для неё. Он происходил из балтийских немцев. Его амбиции были серьезно выше тех возможностей, которые ему могло позволить право рождения. Уже несколько лет он состоял на службе у Анны Иоанновны, пройдя путь от секретаря до камергера.

Интересно, что этот человек до того, как приблизился к герцогине, не был женат. Вступил он в брак уже в чине ее камергера, в 1723 году, а ведь ему на тот момент было уже 33. Близость к Анне, кажущаяся поспешной женитьба, породили волну слухов о том, что брак нужен был для легитимизации детей, которые рождались в результате близкой связи с герцогиней. В частности, французский дипломат Жак Иоахим Тротти де ла Шетарди, к примеру, утверждал[12], что сыновья Бирона Петр и Карл «бесспорно дети царицы Анны». А сам брак этот француз сравнивает с другой женитьбой для прикрытия, в которую вступят в будущем граф Линар и Юлиана Менгден – сравним чуть позже и мы.

Но современные исследователи, в частности, Игорь Курукин[13], снижают уровень вероятности материнства Анны по ряду причин. Среди таких обозначено, что сложно было бы в маленькой Курляндии скрывать подобные пикантные детали, но как раз не сохранилось свидетельств современников о том, что в те годы ходили подобные слухи. К тому же, в роду Биронов предания о родстве с императрицей не существовало.

Столь большое значение личной жизни и возможному потомству Анны Иоанновны мы придаем потому, что эти обстоятельства как раз и обнажают дальнейшую проблему престолонаследия, которую ей предстоит решить в будущем, при непосредственном участии теперь уже её постоянного спутника, Бирона.

Но прежде чем выбирать наследника, нужно сначала взойти на престол. Это случилось в 1730-м году. Как мы говорили ранее, после безвременной и скоропостижной кончины юного Петра II Верховный тайный совет решал, кого возвести на престол. Вспомнили тогда, сколь жалобно и как давно просится Анна Иоанновна вернуться в Россию, на протяжении уже трех прошедших правителей. Решили, что взрослая и истосковавшаяся на чужбине женщина будет очень благодарна им за такой невероятный поворот в своей жизни, а оттого согласится на всё, в том числе и на то, чтобы поделиться властными полномочиями – по факту передать всю власть Верховному тайному совету, абсолютное большинство из которого составляли князья из рода Долгоруковых и Голицыных.

Входящей на престол императрице отныне полагалось:

1) Управлять только согласно заключениям Верховного совета

2) Ни заключать по своему решению мира, ни объявлять войн

3) Не налагать новых податей, не раздавать должностей

4) Не казнить дворян без явных улик

5) Не конфисковать никакого имущества

6) Не иметь и не отчуждать казенных земель

7) Не вступать в брак, не избирать преемника без соглашения Верховного совета

Она согласилась. Всё подписала. Фактически в тот момент в России было прекращено самодержавие. Роль монарха стала номинальной, церемониально-выставочной. Эпохальное событие, в духе тенденций, происходящих в Западной Европе. Но в отличие от той же Великобритании, где появилась конституционная парламентская монархия, в России в те моменты форма управления в государстве изменилась на олигархическую, что означает господство правящей аристократической или финансовой верхушки. Ведь у нас нет сведений, что члены Верховного совета собирались проводить выборы или делиться с кем-то своими полномочиями.

Конечно, Бирон приехал с Анной. Она с ним советовалась и в этом вопросе. Всё подписала с его ведома и одобрения. Этот хитрый камергер прекрасно понимал, что ничего не кончилось, а только начинается. Пусть не было у него на тот момент плана, но он умел пользоваться обстоятельствами. Сама же Анна Иоанновна приехала и стала жить обычной жизнью, призвавшие её князья могли быть спокойны.

Но они не могли не заметить, что оказалось много недовольных тем, что государыня оказалась лишенной полномочий. В первую очередь, это происходило не потому, что народ переживал о роли императрицы в политике, а потому, что не хотели отдавать власть Долгоруким, которые и становились в этом положении дел фактическими правителями государства. Были возмущены дворяне, недовольны гвардейцы. Ну и народ у нас традиционно выступал за сильную самодержавную власть.

Стали поступать челобитные с призывом вернуть единоначалие. Всё закончилось тем, что Анна Иоанновна разорвала подписанные ею ранее соглашения с Верховным советом. Заявила, что вступила на престол не по выбору того Совета, а по праву наследства, она ведь дочь царя. Самодержавие было восстановлено. Россия выбрала свой политический путь на будущие 187 лет.

Но при всей своей полноте власти правительница не могла сделать главного – выйти замуж. Известно[14], что её руки всерьез добивался будущий король Португалии Иосиф Эммануил, он даже приезжал с этой целью в Москву. Человек был достойно принят, но как сообщается, Анна (см. рис) не хотела и слышать о новом замужестве. Возможно, дело в том, что в свои 38 лет она могла себе позволить не вступать в вынужденный брак с человеком, который ей не интересен как мужчина.

К тому же, у нее рядом любимый человек был. Не имеет никакого значения, что он был женат на другой, а главное – не ровня по происхождению. Разумеется, Россия совсем недавно уже видела пример, что император может в жены брать простолюдинку. Петр Первый сделал безродную Марту Скавронскую не просто своей женой, но и императрицей. Но всё же имело значение, что в том случае мужчина брал в жены. Такое еще стерпеть могли, но вот, чтобы мужем у императрицы стал выходец из мелкопоместных – такое было за гранью допустимого. Да и зачем ей выходить замуж? Все равно Эрнст Иоганн всегда рядом. А позаботиться и так она сможет о любимом. Бирон становится герцогом Курляндии, то есть обретает тот титул, который был у давно умершего законного мужа Анны. Но ехать туда фаворит не спешит, ведь в его власти теперь не маленькое герцогство, а вся Россия.

К тому же, он и не скрывает, «кто в доме хозяин», напротив, демонстрирует это до неприличия явно. Он говорит только на немецком, открыто заявляет, что русскому языку учиться не хочет. Анна принимает чиновника из коллегии иностранных дел фон Бреверна[15], в этот момент влетает разъяренный Бирон с криками, что более не позволит её (императрицы) слугам себя мучить и беспокоить. Затем убежал, громко захлопнув за собой дверь. Как повести себя Анне Иоанновне в ответ на подобную выходку? Встает, подходит к окну, открывает его, чтобы подышать воздухом. Иной реакции она себе позволить не может. Она императрица, ей нельзя впадать в истерику. Она слишком любит этого мужчину, чтобы как-то его серьезно пресекать, готова терпеть.

Начинается период Бироновщины. Главное теперь для фаворита – свои позиции упрочить, ведь случись что с Анной – все достижения покатятся в пропасть. Иных оснований быть при власти, кроме любви этой женщины у него нет. Следует заранее и правильно определить наследника престола.

Правление Анны Иоанновны пришлось на 1730–1740 годы. Уже в 1730-м, как Бирон в своей Записке объясняет[16], принципы выбора наследника были сформированы и предложены Анне Иоанновне. Сразу же после её отказа португальскому принцу, с позволения императрицы, вице-канцлер Остерман и Обер-Шталмейстер Левенвольд преподнесли видение, что коль уж она не собирается выходить замуж, а наследника полагается иметь в наличии, то уже сейчас необходимо озадачиться его созданием. Они предложили выдать племянницу, принцессу Мекленбургскую за иностранного принца, и уже среди детей от этого брака выбирать не по старшинству, а по предпочтению Анны Иоанновны.

Инициаторы тут же изложили причины, по которым не следует делать наследницей саму двенадцатилетнюю Елизавету Катарину Кристину (как тогда еще звали Анну Леопольдовну). В первую очередь опасались того, «чтоб народ не отдавал более почтения восходящему, нежели заходящему солнцу», чтобы и сама дочь старшей из сестер не решила раньше времени занять трон. Кроме того, боялись, что уже на правах отца наследницы явится отец девочки и начнет свои порядки чинить.

Тогда она не ответила, но слова мудрых мужей запали в сердце, к тому же сконструировать иную схему она сама не могла. Но всё надеялась, что успеет, время есть. Ведь она еще молода.

Благодаря современникам[17] мы можем увидеть облик императрицы. Её описывают излишне полной, но при этом чрезвычайно хорошо сложенную. Что это значит, постарайтесь представить сами. Анна Иоанновна легко и ловко движется. У неё смуглая кожа, черные волосы, но глаза при этом темно-голубые. Особо отмечают её царственный взгляд, строгое соблюдение своего высокого достоинства, которые вовсе не мешают быть приветливой в общении, разговорчивой, улыбчивой. Несмотря на годы, проведенные за границей, говорит императрица со всеми исключительно по-русски. Видимо, со всеми, кроме Бирона.

Нарисовали портрет? Теперь вернемся к вопросу наследника. Определилась она с кандидатурой уже в 1732-м.

Давайте поглядим, кто из её родственников жил в то время и мог претендовать на роль наследника. Как мы знаем, возрастного и гендерного ограничения в то время уже не существовало, с петровских времен монарх был волен выбрать сам себе наследника.

Мы помним, что семья их царская – две ветви потомков Алексея Михайловича: одна ветвь по Петру I, другая по Ивану V. Именно его дочерью и была Анна Иоанновна, поэтому очень логично, что выбор она сделала, скажем так, из своего гнезда. Но прежде чем рассмотрим её решение, поглядим, кто был из потенциально возможных претендентов по петровой ветви.

Между прочим, в начале 1731 года была жива ещё Евдокия Лопухина, это первая жена Петра I. Да, ей за 60, но прав она имела, возможно больше, чем кто-либо другой: законная жена императора, бабушка другого императора, сама благородного происхождения. Правда, более 30 лет она уже находилась в монашеском постриге. Евдокия Федоровна, к слову, была очень символично обласкана Анной Иоанновной на церемонии коронации[18] – императрица пригласила эту царственную монахиню на церемонию, вошла к ней в ложу, просила дружбы. Но Лопухина умерла в августе 1731 г., да и, в любом случае, назначать преемником пожилую монахиню никто и не собирался. Живых потомков у неё не осталось.

Смотрим теперь на потомство Екатерины I Алексеевны, императрицы и второй жены Петра. Здесь тоже не густо. Из детей её живой к тому моменту была лишь Елизавета. Про неё мы уже говорили. Своенравная, живущая развеселой свободной жизнью женщина, привыкшая с ранних лет к самостоятельности, не внушала Бирону уверенности, равно как когда-то Меншикову, в том, что с ней он сохранит свои позиции. С другой стороны, она была для него сдерживающим фактором, запасной фигурой, которую он мог ввести в игру, если возникнут проблемы с будущим правителем. Именно поэтому Бирон отговорил Анну Иоанновну отправлять Елизавету в монастырь, хотя у неё было соответствующее намерение во избежание будущих проблем. Надо признать, очень правильно предвидела ситуацию императрица. Были и другие виды на Елизавету. Но к ним вернемся к ним позднее.

И, конечно же, был тот, кто должен был унаследовать власть по завещанию Екатерины – Карл Петер Ульрих. Сын Анны Петровны, почившей в 1728-м и герцога Гольштейна. Не обратили на него внимания в 1730-м Долгоруковы, не обратит внимания и Анна Иоанновна. Пусть живет себе в Гольштейне, в Петербурге он пока никому не интересен.

Есть версия[19], что герцоги Мекленбургские имеют славянские корни. Ещё в 12 веке князем Мекленбурга стал король западнославянского народа лужичан, а при Карле V его потомки были возведены герцогское достоинство.

Дочь Ивана V Екатерина была волей своего дяди Петра выдана замуж за герцога Мекленбург-Шверинского Карла Леопольда уже не юной девочкой. Невысокой полной женщине было уже 25 лет. Но это обстоятельство в таком случае не имело значение. Жениху шел 39 год, для него этот брак уже был третьим. Причем, виной тому не ранняя смерть благоверных, а разводы. Уж очень непростой характер был у герцога: называли его и невоспитанным, и бессовестным. Чего хотя бы стоит приписываемый ему поджог резиденции родного брата по причине какой-то обиды, который привел к пожару в целом городе[20]. Именно наша царевна подарила первого и единственного ребенка этому сумасброду. Девочку назвали Елизаветой Екатериной Христиной, крестили по протестантскому обряду.

Но рождение дочери счастливому браку это не способствовало. Ещё три года претерпевала нападки и обиды мужа гордая Екатерина, наследница русских царей, а потом, как и предыдущие жены Карла Леопольда, оставила его. Вернулась в Санкт-Петербург с маленькой дочкой.

Елизавета Екатерина Христина достаточно долго прожила в России, не меняя свою вероисповедания. Причин тому было несколько. С одной стороны, организовывать религиозный переход несмышленому ребенку рановато, да и ситуация могла измениться, ведь если бы Анна Иоанновна сформулировала иначе свои династийные планы, то девочку можно и нужно было выгодно выдать замуж в Европу. Когда стало окончательно понятно, что именно по линии племянницы будет оформлено наследование, то и к православному обряду девочку привели.

Выбрали ей имя новое, да не из тех трех, что у неё были от рождения. Назвали Анной, конечно же в честь великой тётушки, но, известно[21] что имя созрело не к крещению, а гораздо раньше, по крайней мере, она так подписывала и до того свои письма, словно это было неким домашним именем. Ну а после таинства крещения бездетная императрица обрела, наконец, пусть и нареченной, но дочь, став крестной матерью девочки. Словно став более не нужной, вскоре умирает родная мать Анны Леопольдовны.

Девушка поселилась во дворце императрицы, со всеми плюсами и минусами этого судьбоносного изменения. Но главное, её наконец-то стали всерьез обучать и воспитывать. Учить премудростям дворцового этикета, да и вообще светской жизни ей была определена вдова французского генерала госпожа Адеркас.

Наставлять в вере православной было поручено архиепископу Феофану Прокоповичу. Это один из образованнейших людей России того времени. Судите сами о его личности: в молодом возрасте оказался в Европе, слушал лекции в крупнейших университетах, учился в Риме в иезуитской коллегии. Он не понаслышке понимал, что такое смена веры. Когда-то он переходил в униаты, затем вернулся в православие. Был соратником еще Петра I, участвовал в организации его реформ. Автор исторических, юридических, богословских и художественных сочинений, в том числе и стихотворных. Но его влияние на Анну, к сожалению, или к счастью, не распространялось далее религиозных вопросов. Да и стать для нее таким влиятельным духовником, которым был, к примеру, Торквемада для Изабеллы Кастильской не получилось. У девушки скоро будет другой серый кардинал.

В вере её Прокопович наставил хорошо, но что касается других наук, то здесь дело обстояло куда хуже. Первое время, воспитывалась она лишь мамой да бабушкой, которые не считали, к примеру, чтение занятием полезным, да и в принципе, проведя жизнь в бытовых радостях мало что могли сообщить о важности саморазвития. Миних прямо говорит[22], что «воспитанная под надзором своей матери… получила с детства дурное направление». Немецкий и французский язык ей поучить удалось, особенно благодаря Адеркас, но это уже когда за ее воспитание взялась тётя. Тогда же и появится интерес к европейской легкой романтической литературе. Вместе с тем, история, география, арифметика были усвоены плохо[23]. И вот таким людям уготовано было в те годы приходить во власть.

Есть описание принцессы Анны, данное[24] ей в том же 1733 году, когда и состоялся переход в православный обряд. Пред нами предстает девушка посредственной наружности, робкая, но не деланно, как полагалось юной особе, а именно от природы. По ней «нельзя сказать, что из нее будет». Здесь же в противовес дается восторженное описание, казалось бы, забытой Елизаветы, родной дочери Петра, которая названа очень милой, даже красавицей, с большими живыми глазами, которая знает несколько языков, прекрасно танцует, со всеми разговаривает вежливо. Большой вопрос, конечно, насколько можно вести сравнение 15-летней девочки с 24-летней женщиной, тем не менее, мы уже на этом этапе видим, насколько разное производили впечатление эти две будущие политические соперницы.

На следующий год, 1734-й, повторяется, что в Анне нет ни красоты, ни грации, и «ум ее не выказал еще ни одного блестящего качества». Она выглядит степенной, молчаливой, никогда не смеется, что по мнению леди Рондо, супруги английского посла, происходит «скорее от тупости, нежели от рассудительности». Суровое суждение, даже жестокое в отношении столь молодой девушки, но у читателей этой книги будет возможность увидеть, что за «птица» вырастет из этого «гадкого утенка».

Кстати, если уж выбрали орнитологические термины, то самое время вспомнить ещё одну «птицу», которая нашла себе у Анны Леопольдовны не только кормушку, но и удобное тихое болотце, которое, как известно, любой кулик хвалит.

Звали её Юлиана. Она дочь лифляндского барона Магнуса-Густава фон Менгден из весьма древнего рода, который еще в XV веке разделился на две ветви: вестфальскую и лифляндскую[25]. Первая линия быстро пресеклась, а лифляндские Менгдены продолжили свою генеалогию. Юлиана Августа родилась 22 мая 1719 года, стало быть на несколько месяцев младше Анны Леопольдовны.

Когда Юлиане было 17, Анна Иоанновна решила принять несколько девиц из лифляндского дворянства ко двору в гоф-фрейлины. Жена барона фон Менгдена привезла аж трех своих дочерей, и все они были приняты радушно. Некоторое время спустя еще и четвертая их сестра прибыла. Знатность приглашенных особ позволила им рассчитывать на мужей из самого высшего света. Старшая, Анна Доротея, вышла замуж за сына Миниха. Вторая, Мария Аврора, за медика Елизаветы Петровны графа Лестока. Самая младшая, Якобина (Бина), была определена в невесты младшему брату Бирона (её давайте запомним, она нам встретится).

А Юлиану Анна Иоанновна отправила служить своей племяннице. Госпожа Менгден стала не просто фрейлиной для принцессы. Она сумела завоевать ее расположение, превратиться в единственного ближайшего друга. Юлиана умела не только исполнить любую просьбу, но и оказывать большое влияние на мысли, чувства, поступки Анны Леопольдовны.

Что представляла из себя Юлиана Магнусовна, нам можно судить только косвенно: по поступкам да по рассказам её ненавистников, а их она плодить умела куда скорее, чем доброжелателей. Из положительных качеств называют разве что умение вести светские беседы на французском, печь немецкие кексы с тмином, называемые «kümmelkuchen»[26]. Хотя и это уже немало.

Даже всемогущие Бироны не могли миновать[27] этого стража, отделившего принцессу мекленбургскую от остального мира. О плохом самочувствии Анны Иоанновны в последние ее дни фаворит отправлял своего сына рассказать племяннице-принцессе, но та отказалась принимать – а потребовала, чтобы всю информацию изложили именно Менгден. Есть версия[28], что если бы в тот момент Анна Леопольдовна проявила хоть чуточку заботы об умирающей императрице, то та, в свою очередь, укрепилась бы в посещавшей ее мысли оставить престол принцессе Мекленбургской напрямую, а не ее сыну. Судя по всему, тут ситуацию, как по нотам, сыграл Бирон. Анне Иоанновне на вопросы о непосещении племянницей дружно сообщали, что та тоже болеет весьма, потому и не приходит. Неизвестно, нездоровилось ли на самом деле настолько принцессе, что не могла навестить тетушку в предсмертный ее час – или просто-напросто не хотела, или просто окружение пыталось скрыть это нежелание за оправданием о нездоровье, или все же говорили так, наученные Бироном. В один из дней какая-то придворная дама зачем-то сообщила[29] государыне, что Анна Леопольдовна настолько нехороша, что уже и причастилась, что ожидает таинства соборования маслом, не веря в свое выздоровление. А на следующий день племянница вдруг явилась. Вполне живая, свежая, даже в каком-то веселом настроении. Очень тогда разгневалась Анна Иоанновна и на свою несмышленую родственницу, и на всех тех, кто лгал о ее трагическом нездоровье.

Но это всё позже. Пока императрица жива, даже почти здорова. Анна Леопольдовна еще свободна, детьми не обзавелась. Ведет обычную девичью жизнь. Некоторое время всё происходило достаточно спокойно, если не считать борьбу за её руку со стороны Биронов, но случилось юной Анне встретить на приеме у императрицы посланника Саксонии графа Морица Карла Линара. Сердце принцессы растаяло при виде этого мужчины, который уже разменял четвертый десяток, был в два раза старше. Вот они, новые Анна и Мориц Саксонский.

Чтобы понять, как мог так сильно вскружить голову юной девочке этот мужчина, мы взглянем на отзыв о нем будущей Екатерины II. Она увидит его лишь через полтора десятилетия после описываемых событий, саксонец будет тогда ещё старше, но все равно «в полном смысле фат». Высокого роста, хорошо сложен, рыжевато-белокурый, с нежным, как у женщины, цветом лица[30]». И это в пятьдесят лет. Что же можно говорить о нем в возрасте, когда был в самом расцвете сил. Не зря же он хвастался, что у него целых восемнадцать детей, значит, далеко не только нашей принцессе он голову вскружил.

Забыв о любых, пусть даже элементарных нормах приличия, которые должны быть присущи даже не племяннице императрицы, а просто молодой незамужней девушке, Анна пишет ему письмо[31]. Да, фактически уподобившись пушкинской Татьяне, только почти за век до неё. В отличии от благородного Онегина, Линар отреагировал очень положительно. Вне зависимости от того, сколь интересна как женщина была Линару поклонница, подобный шанс налаживания близких интересов с особой императорской семьи, открывала большие перспективы для графа, как для представителя интересов другой державы, так и, возможно, для него лично. Он написал ответ.

Разгорелось из искры пламя. В представлении несомненно наивной Анны Леопольдовны, их роман имеет смысл и право на развитие, она хочет стать его женой. Многого ли она просила у своей всесильной тетушки? Но Анне Иоанновне не до подростковых забав. Да она не могла не вспомнить, как когда-то сама просила разрешения устроить свою личную жизнь с другим саксонским Морицем. Сожалела ли императрица в эти дни, что так и не случилось тогда ей стать женой, не важно. Но понимаем, что тогда было вовсе не до лирики – она конструирует наследника, здесь нет места побочным любовным чудачествам. Да и всезнающий Бирон уже донес, как следует, императрице всю ситуацию, обрисовав опаснейшие перспективы столь близкого общения с зарубежным ловеласом. Безусловно, это могло привести не только к позору правящей династии, если отношения зайдут слишком далеко, но также и к прямому каналу утечки самой деликатной информации из Дворца в Европу.

Возмущение самодержицы повлекло за собой отъезд Морица Линара из России, обновление окружения принцессы, а главное – прозвучало прямое указание от Анны Иоанновны племяннице, что мужем её станет Антон Ульрих Брауншвейгский и никто иной, вне зависимости от того, какие соображения на этот счет имеются в юной несмышленой голове, какие кипения происходят в девичьем сердце.

Именно этот момент, когда фактического ребенка лишили любимой игрушки, а вместо нее вручили, ну если не веник, то что-то абсолютно не вызывающее и малейшего интереса, повлияет на будущую систему ценностей Анны Леопольдовны. Эта любовь станет для нее идеей фикс, главным делом всей её жизни, за ней она не будет считать важным ничто иное. А пока до поры останется несбыточной мечтою.

Теперь надзор за племянницей со стороны императрицы усилился. Смотреть за Анной, воспитывать её, императрица назначила проверенную свою гувернантку, госпожу Рек, которая сменила Адеркас. В течение нескольких лет девушка оставалась фактически взаперти[32]. Вне утвержденного времени к ней никто не мог входить. Выходить самой в общество можно только по торжественным дням. Это не могло не повлиять на её мировосприятие и на особенности вести дела, когда она станет уже фактической правительницей государства. Её единственным другом, связывающим с внешним миром, в те годы и была Юлиана Менгден. Оттого и влияние, потому и доверие безграничное. Как для узника становится лучом света надзиратель, который приносит вести о том, что происходит на свободе.

С матерью будущего наследника определились, как мы видим, очень быстро. Выбор отца для конструируемого государя – дело важное. Нужно со всех сторон тщательно всё просчитать.

В списке кандидатов был[33] бранденбургский маркграф Карл, но прусским двором путем интриг эти планы были расстроены. Взамен была предложена другая кандидатура. Это был 19-летний Антон Ульрих, второй сын герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского (Люнебургского). Интересный факт, что родной теткой этого человека была мать покойного Петра II – Шарлотта Кристина, проигравшая борьбу за сердце своего мужа, цесаревича Алексея Петровича, пятнадцатилетней крепостной девке Евросинье и не пережившая последствий вторых родов.

Но, конечно, не это родство стало определяющим фактором для выбора. Принц приходился племянником Елизавете Кристине, жене Карла VI, императора Священной Римской империи. А еще приходился братом другой Елизавете Кристине – жене прусского наследника Фридриха (будущего Фридриха II). Весомость семьи просто монолитный аргумент.

Как утверждают современники[34], Антон Ульрих был привезен в Россию ещё подростком, с той целью, чтобы жил рядом с принцессой, чтобы между ними могла возникнуть взаимная привязанность. Хотя, вероятнее, столь раннее приглашение жениха определялось не заботой о юных сердцах, а обусловлено совершенно иными причинами: он должен быть воспитан при русском дворе, не успеть обрасти связями на Западе, не поддаться там влиянию, которое стало бы проблемой в будущем. Это удалось. Европа фактически забудет о своем родственнике, отправленном в Петербург.

Прибыл принц Брауншвейгский в Санкт-Петербург, аккурат ко дню рождению Анны Иоанновны[35]. Императрица его приняла радушно и буквально по-родственному, несмотря на то, что гость не порадовал ни внешностью, ни умением вести беседу. Сразу же позвала его на праздничный семейный обед, распорядилась, чтобы после показали будущему зятю всё великолепие русского двора. А вечером, Антон Ульрих непременно должен был быть на представлении сложной иллюминации. Для нее заготовили 25 тысяч ламп. Непонятно, какой из двух поводов винить, но в тот день запланированного зрелища так и не случилось, так как погода тому неумолимо противилась, сильнейший петербургский ветер не дал зажечь иллюминации. Пришлось отложить её проведение для иного случая.

В мае Антону Ульриху уже посчастливится присутствовать на церемонии крещения по православному обряду будущей супруги, когда она из Елизаветы Екатерины Христины превратилась в Анну Леопольдовну.

Хорошо бы теперь нам взглянуть на прибывшего принца, разглядеть этого человека. В глазах Х-Г. Манштейна он обладал «наилучшим сердцем и прекраснейшим характером в мире», обладал мужеством, даже неустрашимостью в том, что касается военного дела. Как увидим дальше, вне поля боя Антон Ульрих был совершенно иным.

Ему удалось проявить свои боевые качества во время военного похода под руководством Миниха. В чине полковника кирасирского полка он направлен был в Бессарабию. Участие принца не было исключительно ритуальным. Он в составе войск прошел через выжженную степь и принял активное участие в боевых действиях по взятию Очакова. Анна Иоанновна отметила его заслуги не только присвоением Антону Ульриху генеральского чина, но и, что немаловажно, написала письмо его матери, в котором подчеркивала не просто участие, но и героическое отличие. Он действительно со шпагой наголо вел вперед отряды на штурм, под огнем противника, не страшась турецкого огня. Со знаменем в руках останавливал отступающих наших солдат, когда сначала не удавалось форсировать ров под сплошным огнем. Одна пуля пробила кафтан отважного молодого вояки, две другие попадали в его лошадей, первую лишь ранило, а вторая и вовсе убита была[36].

На следующий год ему вновь предстояло воевать. Финал боя был не такой радостный, Очаков был сдан, но это никак не бросает тень на личную военную доблесть Брауншвейгского принца. Он не заставил сомневаться в своей храбрости, получил высочайший орден Андрея Первозванного, заслужил новый чин. Вернулся в Петербург боевым, бравым воякой.

Но вот в мирной жизни – это был другой человек. Главное, чего не доставало будущему отцу императора, это широты мысли, при всех, разумеется, прочих его положительных качествах. Князь А. И. Черкасский называл[37] его легкосердным, милостивым, но невысокого ума. Это значит, что в хитросплетениях отношений при дворе он совершенно не ориентировался, а некоторый набор интриг полагалось вести перманентно, как зарядку для поддержания физического тонуса.

Что касается внешнего вида принца Брауншвейгского, то по воспоминаниям современников, он был белокур, красив. Черты лица его описаны как женственные. Вести себя он правильно не мог – держался весьма натянуто, что объясняли страхом, так как содержался в России в очень строгом порядке. Да в добавок ко всему ещё и заикался. Миних, который знал его и на поле боя, однажды публично охарактеризовал[38] этого человека следующим образом: «Не знаю, рыба он или мясо».

В приглашенном женихе разочаровалась даже выбиравшая его императрица, ну и, конечно, он совершенно не был, что называется, «мужчиной мечты» для Анны Леопольдовны. Она не находила интереса ни во внешности, ни в характере своего будущего мужа. Брауншейгский принц не вызвал положительного чувства даже в её раннем возрасте. Что уж говорить о тех временах, когда в жизни принцессы появился красавец Мориц Линар. Тут соперничество даже и не смогло созреть, настолько неравные были задатки у двух мужчин.

Анна Иоанновна, удалив саксонца из страны, сделала большое одолжение Антону Ульриху. Нет, вовсе не потому, что теперь ему откроется сердце Анны Леопольдовны. Отъезд Линара из страны за несколько лет до рождения Ивана Антоновича напрочь устранил риски любых сомнений об отцовстве. Будь он в те годы в Петербурге, непременно бы упоминался как вероятный биологический родитель.

Антон Ульрих знал, что обещанная ему невестой совершенно не хочет выходить за него замуж. Знал, что Бирон активно продвигает своего сына на роль мужа для принцессы. До него стали доходить разговоры, которые распространялись с подачи опять же Бирона, что приглашен сюда принц был на службу, что свадьбы с Анной Леопольдовной ему прямо никто не обещал. Расстроенный молодой человек писал даже своей матери жалобные письма, прося содействия, чтобы не оказался он забыт и брошен.

Дошло до того, что вокруг потенциальной невесты принца стали виться придворные с тонкими намеками от Бирона о том, что ей куда более подойдет в мужья сын столь сильного политика. Фаворит императрицы был вполне уверен, что наилучшим вариантом будет женить на Анне Леопольдовне своего старшего сына Петра. То, что ему сейчас семнадцать лет, что на шесть лет младше потенциальной невесты, фаворита не останавливало. Эта идея встретила категорическое непринятие Анны Иоанновны. Но была надежда, что племянница сама откроет сердце Петру, поймет, какую мощную политическую поддержку обретет этим браком. Она сама не догадывалась, поэтому мысли на этот счет были высказаны принцессе Мекленбургской прямо через уважаемую и почетную придворную даму Чернышеву. Существуют разные версии, как она отклонила кандидатуру Бирона-сына. По некоторым, вежливо сослалась на его малый возраст. По другой версии, сказала, что привыкла во всем слушаться императрицу, полагаться на её волю. Потому согласна выйти замуж за принца Брауншвейгского.

После этого, вероятно, заручившись поддержкой императрицы, а, возможно, по её настоянию, Антон Ульрих решительно отправился к Анне Леопольдовне и прямо потребовал выбрать между ним и Петром Бироном. Леди Рондо в одном из своих писем сообщает, что девушка раздраженно сказала, что она с отвращением относится к каждому из них, и что предпочла бы умереть, чем выходить замуж за любого из обозначенных кандидатур. Но из уважения к императрице, понимая, что выбор ограничен, принимает решение связать свою судьбу с принцем Брауншвейгским.

Понятно, что в тот момент для Бирона-старшего и принц, и принцесса стали заклятыми врагами, но переубедить Анну Иоанновну он не мог. Её Величество отвечала своему фавориту, что фигура Антона Ульриха не устраивает ни её, ни племянницу. Но ведь люди её круга не всегда вступают в брак по любви. Очевидно, что на одной чаше весов был человек с колоссальными родственными связями в европейской монаршей семье, а на другой чаше весов исключительно амбиции безродного Бирона.

Правительница подчеркивала, что никто не планирует допускать Брауншвейгского принца к реальной власти в стране. Важно было обзавестись наследником от его брака с Анной Леопольдовной, ну и нехорошо было б огорчать западных партнеров, возвращая племянника знаковых фигур ни с чем. К тому же, судя по всему, подлости от выбранной кандидатуры правительница не ждала, характеризовала его «скромным и сговорчивым»[39], а это было очень важным обстоятельством в таком щепетильном вопросе как передача власти.

Нечего далее рассуждать, пора свершить задуманное. Анна, Антон Ульрих, скорее под венец!

Бракосочетание Анны Леопольдовны и Антона Ульриха состоялось спустя шесть лет после его переезда в Россию. Раньше были другие заботы, в первую очередь, Русско-турецкая война. Да и сам брак требовал, как мы видели, тщательной уверенности императрицы в правильности своего выбора. Приняла, что никакой иной рациональный вариант невозможен, а если и дальше тянуть, то не ровен час, любимый Бирон, а то и сама племянница, чего-нибудь учудят, что разрушит и это, пусть не идеальное, но стройное положение дел.

Да и тянуть далее уже не только рискованно, но и неприлично. Принцессе Анне уже за двадцать. Возраст для женщины XVIII века совсем не юный. Официальное совершеннолетие в ту пору наступало для девушки в 13 лет. До той поры она – юный ангел, а затем происходит изменение в восприятии. Проводилась[40] по такому случаю даже церемония, когда носимые до 13 лет на балах крылышки, пришитые к платью, в день вступления в новый возрастной период, торжественно подрезали. Теперь девушка становилась официально предметом интереса для молодых людей, выбирающих себе невест. Не знаем мы, подрезали ли крылья Анне Леопольдовне в 13 лет, но даже если и так, то с поры объявления её совершеннолетней минуло 9 лет. Так долго «ходить в девках», пусть и при наличии объявленного жениха, просто неприлично, а уж тем более для столь известной персоны.

1 июля 1740 года состоялась официальная церемония торжественного въезда посла императора Священной Римской империи. Ведь не просто за сына князя Брауншвейг-Вольфенбюттель-Бевернского выдавали принцессу, а за члена императорской фамилии. Назавтра посла публично принимает Анна Иоанновна и в тот же день состоялась церемония торжественного обручения герцога Брауншвейгского с принцессою Анною. Долго им в официальном уже статусе жениха и невесты ходить не пришлось. Стать мужем и женой предстояло на следующий день.

Событие вызывало пристальный интерес не только в России, за ним следили в Европе. Французы, например, были чрезвычайно недовольны, воспринимали брак почти как политический союз Петербурга и Вены. Правда ни в одной из этих столиц так всерьез не считали. Для России главным международным событием той поры был мир, заключенный с Османской империей, скрепленный победой русского оружия. Такой мир имеет смысла куда больше, чем призрачные союзнические отношения, основанные исключительно на брачных обетах.

Датой свадьбы выбрали 3 июля, по окончанию летнего поста. Готовили церемонию не наспех. Подготовка началась еще загодя. Особого внимания требовали оформление платьев невесты, экипажей.

Свадьба началась около 7 утра[41], когда стали собираться в Зимнем дворце высокие гости. Весь этот свадебный марш невесты прошествовал до Летнего дворца, а оттуда через Зеленый мост вышли на проспект и направились к церкви Пресвятой Богородицы Казанской. Это был новый храм, освященный буквально пару лет назад. Здесь же будут венчаться и Петр III с Екатериной II и Павел I с первой своей супругой. Ни одна из этих пар не обретет семейного счастья – дело, конечно, не в церкви, а личностях, но такое печальное совпадение имело место. А в начале 19 века на месте того храма будет воздвигнут известный всем нам Казанский собор.

По дороге к храму во время свадебной церемонии были выстроены гвардейские полки, вдоль которых и шествовала процессия. Играла музыка. Наконец, императрица, принцесса Анна и все сопровождающие лица прибыли к храму. Жених со своей свитой, а также иностранные гости, их там и ожидали.

Архиепископ Амвросий произнес длинную речь в качестве благословения. Неоднократно там упоминались знатность и благородство происхождения, в частности, были слова о трех домашних сокровищах Анны и Антона. Таковыми были названы: славные предки их семей, августейшее родство с первейшими монаршими семьями Европы, пресветлые природные гербы их. Елизавета Петровна, когда в будущем вступит на престол, запретит публикацию и распространение этой речи, возможно и потому, что она сама не могла похвастаться наличием всех этих «сокровищ», лучше других помнила о том, кем была по происхождению её мать.

Во время свадебной церемонии всюду раздавался грохот: стреляли вверх стоявшие в строю гвардейцы, стреляли выстроенные перед церковью пушки, раздавались раскаты выстрелов со стороны Адмиралтейства.

Затем вся честная компания возвратилась в Зимний дворец. Началась церемония поздравлений и вручений подарков. Первым этого права был удостоен, конечно, посол Габсбургского императорского дома.

Ближе к полудню начался торжественный обед под аккомпанемент непрекращающихся выступлений музыкантов и продолжающейся пальбы из пушек. Вечером устроена праздничная иллюминация. А перед домом, где пребывал австрийский посол, устроено три фонтана, из которых на радость людям вместо воды разливалось белое и красное вина. Поздравления продолжались до позднего вечера, слившиеся в единое мероприятие с балом и ужином.

Несколько дней веселилась столица. Торжественное убранство центра города (для всех), театральные представления (для избранных), все новые винные фонтаны (для тех, кто успел). В финале, уже в воскресенье – фейерверк на Неве.

Новая монаршая ячейка общества создана, остается теперь быть им счастливыми и счастьем своих радовать народ.

12 августа 1740 года после 16:00 на свет появился идеальный для династических целей ребенок: мальчик, здоровый, с идеальной родословной. Тут же раздалась пальба с крепостей[42]. В ту же минуту все знантнейшие и именитые персоны Петербурга направили свои экипажи ко Дворцу – выразить свое почтение. Им сообщили, что приезжать следует уже завтра в одиннадцатом часу, тогда примет их поздравления императрица. Приглашение было разослано и иностранным послам.

Отменили все государственные заседания, как сообщалось «для нынешней всенародной радости». Празднование продолжалось несколько дней.

На 17-е число был назначен торжественный молебен, на котором присутствовали члены синода, сената, генералитета, министры, знать. Был зачитан торжественный манифест.

Объявили, что 29 августа будет широкое празднование тезоименитства новорожденного, то есть именин. Дата выбрана по ближайшему дню в честь Иоанна Крестителя – великий праздник Усекновения главы пророка. Но когда пришло время организовать торжество, императрице придворные напомнили, что негоже праздники устраивать, как в этот же день надо совершать поминовение по её отцу – Иоанну Алексеевичу. Решила тогда правительница, что с будущего года поминки будут 28 августа, а именины 29 августа, тогда приличия окажутся соблюденными. А на этот раз празднования решили не проводить. По большому счету – это такая мелкая деталь в сравнении со значимостью самого факта рождения хорошо запланированного ребенка.

Радость императрицы Анны Иоанновны была неподдельная. Её последнее время всё чаще огорчала племянница, совершенно не нравился Антон Ульрих. Но эти двое сделали свое дело, воплотили задуманное ею. Теперь на них можно не обращать внимания. Есть наследник, который и будет править после. А она пока уходить на покой не собирается. Будет время воспитать малыша. Она дает ему династическое имя – Иван, в честь своего отца, в честь других великих государей Ивана Васильевича, Ивана Великого.

Нет, теперь Анна Иоанновна не отпустит от себя наследника. Она становится ему крёстной матерью, забирает от родителей, ребенок будет жить рядом с ней. Впервые этот человек оказывается оторванным от матери. Занимательно, что императрица стала зачинателем новой традиции отбора детей. В будущем Елизавета Петровна заберет маленького Павла у Екатерины, а та, в свою очередь, займется воспитанием с рождения внуков Александра и Константина.

Сообщается[43] интересная легенда, наверняка сочиненная уже постфактум: якобы Анна Иоанновна после рождения ребенка заказала математику Эйлеру и еще нескольким ученым составить гороскоп на будущую жизнь Ивана Антоновича. Модное дело тогда, воспринимается многими почти как научное изыскание. Так вот, результат получился настолько удручающим, что составители этого звездного прогноза поспешили срочно выдумать что-то другое и предоставить императрице, а первоначальный вариант никому не показывать. Хотя, чего бояться? Головы тогда за плохие вести не рубили.

Анне Иоанновне тогда уже было не до гороскопов, по всей видимости. Она болела. Ей стало плохо 5 октября. У неё были проблемы с почками, в результате чего были проблемы с очищением организма. Врачи лечили от проявлений, от симптомов, но никак не от причин[44]. Через несколько дней камень стал выходить и, так как был слишком велик, запер мочевой канал, вызвав воспаление.

Разумеется, болезнь императрицы потребовала принятие срочных формальных мер в отношении назначения наследника. Она подписала манифест об объявлении таковым Ивана Антоновича.

Нам следует особенно рассмотреть этот документ, так как создавался он людьми умными, далеко смотрящими, воспринимающими предстоящую смерть Анны Иоанновны лишь как поворотный момент в своей карьере, на котором нужно подстелить соломки как следует, чтобы хватило и на другие возможные резкие виражи истории.

В манифесте от 6 октября 1740 вполне ожидаемо говорилось:

«Назначаем и определяем после Нас в законные наследники Нашего Всероссийского Императорского Престола и Империи Нашего любезнейшего Внука, благоверного Принца Иоанна, рожденнаго от родной Нашей Племянницы Ея Высочества благоверной Государыни Принцессы Анны в супружестве с Светлейшим Принцем Антоном Улрихом Герцогом Брауншвейг Люнебургским, которому Нашему любезному Внуку Мы титул Великого Князя всея России всемилостивише от сего времени пожаловали».

Но следом прописывалось условие не менее важное, чем предыдущее. Касалось оно возможного обстоятельства, при котором бы Иван Антонович умер, не оставив наследника. После случая с Петром II с вероятностью подобного развития дел нельзя было не считаться.

«В таком случае определяем и назначиваем в наследники первого по нем Принца брата его от вышеозначенной нашей Любезнейшей Племянницы Ея высочества благовернои Государыни Принцессы Анны, и от Светлейшаго Принца Антона Улриха Герцога Брауншвейг Люнебургского раждаемоаго, а в случае и его преставления других законных их тогоже супружества рождаемых Принцов всегда первого таким порядком как выше сего установлено».

Это установление требует особого внимания, потому как влечет за собой множество последствий, ограничений, гарантий, которые, казалось бы, скрыты за обычной заботой о будущей преемственности.

Во-первых, оно лишало право на престол саму Анну Леопольдовну. Будучи внучкой царя, племянницей императрицы, матерью императора, она оказывалась вынутой из череды престолонаследия. Даже в случае смерти Ивана, к ней престол не переходит.

Во-вторых, обрезался путь на престол и для отца малыша, а вместе с ним и многочисленным членам европейских монарших фамилий, которые теоретически могли бы высказать притязания на российскую корону по причине родства с Иваном Антоновичем.

В-третьих, «благоверная Государыня Принцесса» оказывается навеки прикована к нынешнему нелюбимому мужу, так как только дети от этого брака могут гарантировать ей близость к власти.

В-четвертых, это установление, ограничивающее по ряду направлений, создавало большие возможности по причине того, что прямо открывало право на престол для будущих братьев и сестер Ивана. О том, что на этот счет думал Бирон, мы вскоре узнаем.

Кстати, Бирон. Теперь ему необходимо было закрепить свои позиции. Ведь императрице всё хуже, не ровен час, простится со всеми. Следует успеть закрепить за собой регентство. Верховные сановники понимали прекрасно, что стране нужен регент при малолетнем императоре, который обеспечит преемственность текущей политики, будет предсказуем и понятен. Так многим представлялся именно фаворит Анны Иоанновны. У Бирона вечером 5 октября для обсуждения этого вопроса собрались[45] генерал-фельдмаршал Миних, и вся политическая знать: А. Черкасский, Бестужев-Рюмин, А. Ушаков, А. Куракин, И. Трубецкой, Н. Головин, Р. Левенвольде, которые высказали свою поддержку. Был там и граф Остерман, идеолог и учредитель кабинета министров при Анне Иоанновне, который, пытался одновременно быть вне заговора, а в то же время выражал надежду на будущую дружбу.

Единомыслие было лишь кажущимся, искренне Бирона мало кто из них поддерживал, да это и сам кандидат понимал. Он видел, что главным его соперником в вопросе регентства выступает принцесса Анна Леопольдовна. Стало быть, ее стоит привлечь на свою сторону. Он подсылал к ней разного ранга вельмож, которые старались аккуратно призвать её поддержать кандидатуру курляндского герцога. Не удавалось. Понимая, что ей политически не обыграть Бирона, мать наследника заняла крайне неудобную для всех позицию – и поддержку не высказывала, и открытого отказа не давала, уповала то на Божий промысел, то на волю императрицы.

А что же сама Анна Иоанновна? По всей видимости, она размышляла. Да, ей был дорог Эрнст Иоганн, важно было его обезопасить. Но непомерные амбиции могли привести к непоправимым последствиям для страны и самого этого фаворита.

А дни шли. Императрица словно передумала умирать, даже полегчало ей. О регенте принимать решения не хотела, хотя вопрос перед ней регулярно поднимали и кабинет-министр Бестужев-Рюмин, и Остерман.

В своей Записке[46] Бирон с упорством утверждает, что он всячески противился назначению себя регентом, что за него решили всё вельможи, которые единодушно решили сделать герцога регентом, и заявляли, что так будет, даже если Императрица и не подпишет их представления, и скончается без надлежащих о сем распоряжений. По его словам, к итоговому подписанному документу о регентстве он не имел никакого отношения. Вместе с тем, как говорят[47], императрица, подписывая указ, говорила Бирону: «Жаль мне тебя, герцог, ты сам стремишься к своей погибели!».

Если же верить словам Бурхарда-Христофора Миниха[48], то составили завещание Бирон, Остерман, Алексей Черкасский. За несколько часов до кончины императрицы они предложили подготовленный проект документа ей на согласование. Читали вслух. Она слушала, молчала. Когда речь дошла до того, что до совершеннолетия Ивана Антоновича регентом будет Бирон, то Анна Иоанновна наконец-то отреагировала. Да так, что видно было, что идея не ее, более того, она предпочла бы иную судьбу любимому мужчине. «Надобно ли это тебе?», – спросила государыня Бирона. Ответ не приводится. Он, конечно, не бил себя в грудь, что ему это жизненно необходимо. Скорее всего, смиренно промолчал в ответ, так что было понятно, что этот вопрос для него сейчас куда важнее, чем увядание Анны. Она и подписала ему регентство, а фактически – гарантированный приговор.

Известна мистическая легенда[49], связанная с последними днями императрицы. В один из темных октябрьских вечеров, обходя дворец, караульный замечает в тронном зале императрицу, которая находится там одна, да и к тому же никак не отвечает на высказанное приветствие. Взволнованный солдат докладывает согласно уставу вышестоящему руководству, а далее информация доходит до Бирона. Тот ругается, говорит, что это полная ерунда, Анна Иоанновна в своих покоях, он свидетель, так как только от нее вышел. В итоге в тронный зал идут все вместе, включая саму государыню. И там они действительно лицезреют ещё одну императрицу. Как поступать в такой ситуации непонятно, но двойник исчезает сам. Анна Иоанновна печально замечает, что это плохой знак, и дни её сочтены.

Любимый Эрнст Иоганн Бирон плакал, стоя на коленях перед угасающей Анной Иоанновной. Она смотрела на него. Думала о нем в эти минуты. Потом, словно осознав, что его уже ничего не спасёт, лишь сказала ему: «Небось!»[50]. Ему и не оставалось ничего другого теперь, кроме как не бояться – идти ва-банк.

Императрица Анна умерла 17 октября 1740 года в возрасте 47 лет.

Похоронили её не сразу. До погребения пройдет много дней и событий.

Ещё некоторое время назад о том, чтобы возвести на престол Елизавету Петровну, мало кто помышлял, но засилье курляндских, немецких фамилий во власти, выяснение отношений между людьми, с которыми вообще мало себя ассоциировал народ (да и русское дворянство), привело к тому, что образ этой женщины стал преображаться буквально на глазах. Ей словно забыли рождение до брака, нескрываемую вольную личную жизнь, словом, всё то, что делало её раньше если и не маргинальной личностью, то явно недостойной для власти. Теперь её имидж складывался из понимания того, что она дочь великого Петра, русская цесаревна, что сильна характером и доброжелательна ко всем вне зависимости от титулов и происхождения.

В поддержание своего русского образа Елизавета умело использовала и внешнюю сторону: ездила на санях, которые были расписаны в русском народном стиле, на ней были соболья шапочка, из-под которой нарочито виднелась русая коса[102].

Это так контрастировало с тем засильем иностранных имен во властных и околовластных кругах, что не могло не сыграть в пользу Елизаветы. Давайте просто представим, как для русского человека могли восприниматься новости о том, что происходит во Дворце.

«Страной правит младенец – сын принцессы Мекленбургской от Антона Ульриха, герцога Брауншвейгского. Благодаря содействию графа Бурхарда Миниха удалось свергнуть Эрнста Иоганна Бирона, передав регентство Анне Леопольдовне, которая крутит роман с Карлом Морицом Линаром при содействии её фрейлины Юлианы Менгден».

Что интересно, свергнувший Бирона Миних, по бытовавшим тогда слухам, был не прочь свергнуть и Брауншвейгскую фамилию. Он якобы предлагал свои услуги опытного свергателя Елизавете в деле возведения её на трон взамен Брауншвейгской фамилии. Этим предложением он только разозлил дочь Петра. Резко его прервав, она заметила, что корону может получить и без него: «Ты ли тот, кто дает корону, кому хочет?»[103]. Такие соратники ей были ни к чему. И без Миниха было достаточно подталкивающих её к получению власти. Недоставало лишь её личной решимости.

В представлении народа Елизавета превратилась в аутентичную русскую цесаревну. Она дочь великого Петра, а мать… пусть у нее мать и неизвестного точно происхождения, но она была крещена, и была даже нашей императрицей. Значит, она дитя двух законных правителей России.

Недовольства властью фиксировались на разных уровнях, в вину им ставили многое, например, Михайло Алексеев, крестьянин, прилюдно в церкви заявлял, что «как де как государь настал, так и хлеб у нас не стал родитца», за что примерно был наказан кнутом для вразумления[104].

Ну и активно старалась Заграница в деле смены власти в России. Первый министр Франции кардинал де Флери направил в Петербург наставления к послу де ла Шетарди с тем, чтобы способствовал всеми способами низвержению правительницы и главнокомандующего войсками[105]. Глава французского правительства продолжал верить, что смена власти повлечет за собой лояльность со стороны новой императрицы и согласие на выгодный для Швеции мир. Как окажется после, западные политтехнологи просчитались по поводу Елизаветы, тем не менее иностранные государства оказывали влияние на процесс смены власти в стране и политическое, и финансовое, и информационное.

Дела французов не вызывали восторга у английской короны. Британцам, напротив, было важно не допустить смены власти в пользу Франции. Посланник Лондона Финч сообщил Анне Леопольдовне, что известно ему о заговоре Елизаветы против нее. Это были не единственные донесения на сей счет, но великая княгиня предпочитала опасаться не дочь Петра, а его внука, тринадцатилетнего сиротку Карла Петера Ульриха. Известно, что она неоднократно вслух упоминала: «Чертушка в Голштинии живёт»[106]. В частности, она вспоминала о существовании внука Петра, когда в июле 1741 года после начала войны со шведами, граф Линар резонно предложил объявить, что Елизавета находится в сговоре с противником, и тем самым понудить ее к подписанию отказа от любых притязаний на престол. Регент тогда и сказала, что проблем это не решает, так как тот самый «чертушка» живет и в любой момент может объявиться.

Но подтверждений этим опасениям никаких всерьез не было, более того, петровский внук жил уже сиротой при Кильском дворе. Там не ожидали, что когда-либо его жизнь будет связана с Россией. Якоб Штелин, который в будущем будет одним из доверенных лиц императора Петра III сообщал[107] впоследствии, что в 1740 для мальчика воспринималась более вероятной другая корона – его учили шведскому языку, лютеранскому богословию. У Штелина даже хранились образцы упражнений юного герцога в шведском языке. Учил он его, переводя заметки газетные. А в них речь шла о смерти императрицы Анны, о восшествии на престол её племянника Иоанна Антоновича. Видимо, по логике учителей, мальчик, внимая шведскую лексику, должен усваивать и то обстоятельство, что путь на российский трон для него закрыт. В общем-то, даже наведя небольшие справки о жизни и быте Карла Петера Ульриха, можно было немного выдохнуть относительно опасности с его стороны.

Следовало обратить внимание на более близкие признаки грядущей непогоды. Ведь сообщения о планах Елизаветы продолжали поступать. Это были уже не тревожные звоночки – гремел главный набат! Вице-канцлер Андрей Иванович Остерман[108] рассказал Анне, что Елизавета устраивает тайные совещания, сообщил о секретных переговорах между нею, доктором Лестоком и французским послом де ла Шетарди, которые уже вылились в составленный заговор. Остерман просто требовал от регента принятия мер, пока не поздно. Следовало хоть как-то отреагировать, даже если очень не хочется. Тем более, что уж если и воспринимать со страхом далекого Голштинца, то его большой портрет висит как раз в кабинете Елизаветы Петровны[109], а портрет государя Ивана Антоновича там не помещен.

Вариантов развития событий было множество. Анна Леопольдовна выбрала самый глупый из всех. Решила сообщить самой же кузине о том, что стало известно. Конечно, некоторые историки и даже современники оправдывают регента тем, что он старалась действовать аккуратно, дабы не спровоцировать общественное возмущение, которое неминуемо привело бы к расследованию, а то и аресту Елизаветы Петровны. Представьте, «немцы» бы отправили под арест русскую цесаревну.

Это, во‐первых, большой скандал – еще не утихли страсти по Бирону, к тому же нанесение обиды Петровне могло с большей вероятностью спровоцировать мятеж её сторонников.

Но в столь тонком анализе политической жизни и вариантов развития событий Анну Леопольдовну заподозрить сложно. Вероятнее, она предпочла действовать по наименее трудозатратному пути, предпринять то, что она лучше всего умела – побеседовать. И побеседовала.

23 ноября Анна сообщает Елизавете, что планирует выслать из страны Шетарди, а Лестока арестовать[110], а это значило – лишить ее ближайших соратников. При этом, великая княгиня делится информацией, что и про саму Елизавету есть сведения об участии в заговоре.

Можно только лишь представить, к каким последствиям могло привести заявление регента, матери императора, что Елизавета «корреспонденцию имеет с армиею противника», а «вашего высочества доктор ездит ко французскому посланнику»[111].

Но к такому повороту событий дочь Петра была готова, разумеется, как любой обвиненный, вне зависимости от степени реальной вины, она начинает возмущаться, отрицать. Сначала четко отвечает, что никаких дел с неприятелем отечества не имеет, а по поводу того, куда ездит её лейб-медик Лесток уточнит непременно и доложит. Потом впадает в слезы, уже переходя фактически к упрекам Анны Леопольдовны, что она верит таким доносам. Дальше стандартный набор про «разбитое сердце», «не могла никогда подумать», «так вот же какого ты обо мне мнения», «мы же сестры». В итоге уже не допрос устраивает регент, а успокаивает Елизавету, убеждая, что она изначально не верила ни единому слову. И впредь не поверит. На том и расстались.

Что тогда решила для себя Анна мы не знаем, а вот заговорщица решила, что откладывать задуманное больше нет возможности. Перед ней маячила альтернатива быть помещенной в тюрьму или, как компромиссный вариант, в монастырь. Третьего варианта при бездействии не было. Регента убедят, что заговор реален – вопрос лишь времени.

Потому уже в ночь с 24 на 25 ноября 1741 года Елизавета Петровна совершила аккуратнейшую операцию по захвату власти.

В сопровождении Лестока, Воронцова, Шуваловых она призвала гвардейцев, караульных Зимнего дворца, прямо сообщив, что идет добывать трон, который принадлежит ей по праву, как дочери Петра. Отправила гренадеров собирать верных людей, затем объявилась с крестом в руках в казармах Преображенского полка. Присягнули ей здесь, для того крест и нужен был. Далее поклялись на верность и караульные солдаты Семеновского полка. В это время Брауншвейгская семья безмятежно спала.

Совсем недавно для возведения в регентство Анны Леопольдовны арестовывали в спальне Бирона. Теперь нарушен сон был самой мекленбургской принцессы. Интересно, что точно мы знаем лишь о том, что в спальне находилась сама Анна. А вот кто был с ней – источники разнятся. Точно не было Морица Линара, он уехал. Точно не была она одна. По одним рассказам была она в одной постели с нелюбимым, но законным супругом. По другим сообщениям, рядом с ней была Юлиана Менгден. Когда нет четкой уверенности, надо предполагать самое логичное, потому возьмем за базу ситуацию, что была регент с мужем, как никак, надо укреплять свои права – чем больше детей народится в браке, тем спокойнее.

Ещё один вопрос – врывалась ли в спальню Анны Леопольдовны вместе с гренадерами сама Елизавета Петровна. Часто ей даже приписывают патетические речи о том, что, дескать, «Вставай сестрица! Я дочь Петра! Пришла за тем, что по закону принадлежит мне!». Эта фраза встречается в разных вариантах, но не факт, что была она сказана. Во-первых, не перед кем было изображать театральную сцену, а главное незачем. Елизавета понимала, что совершает незаконное дело, гордиться здесь нечем, тем более перед бедной испуганной Анной, которая по сути-то ничего плохого не сделала, ни у кого престол по своей инициативе не отбирала. Большие исторические события происходят, как правило, очень скучно и прозаично, и лишь потом обрастают лозой удивительных подробностей, на которых гроздьями навешиваются афористические высказывания участников тех событий.

Значит, гренадеры вошли в спальню Анны и Антона Ульриха, кратко и сухо объявили о смене власти, сообщили об аресте. Паники не было. Женщина, ставшая вдруг бывшим регентом, встала, оделась, как удалось, – впопыхах. Наученный горьким опытом её супруг никому не перечил, его вообще словно не было заметно. Вероятно, что он, активный участник боевых действий, в этот момент просто сломался. Когда уже Анну увели, он сидел не вполне одетым, встать не хотел, даже когда ему прямо это указывали, пришлось солдатам на него набросить простыню[112], чтобы хоть как-то прикрыть, да на руках унести вниз. Оставалась ещё полугодовалая Екатерина. Гвардейцы могли справляться хорошо со взрослыми людьми, а вот ребенок давался в руки сложнее. Возникла суматоха среди военных, нянек девочки. В итоге не смогли её удержать и уронили на пол. Это падение не прошло бесследно, Екатерина Антоновна ударилась головой и в результате на всю жизнь стала глухой[113], а следовательно, и имела проблемы с речью.

Иван Антонович так и не был коронован. Либо не успели, либо короноваться должна была прежде его мама. Тем не менее, больше года он был фактическим правителем, от его имени издавались указы и манифесты, совершались реформы, осуществлялись наказания и милости. Теперь уже и не правителя, а максимум – маленького принца, надо было тоже собирать в дорогу. Его не будили, чтоб ненароком так же как сестренку не уронить, да и чтобы не было сцен с криками испуганного ребенка. Ждали пока проснется, а как тот глазки открыл, так собрали и доставили во Дворец Елизаветы. Там же содержались его родители и сестренка.

Поплатились за бездействие своей беспечной правительницы, а равно и за свою безынициативность и многие чиновники самого высшего ранга. Остерман закончит свои дни в Берёзове, куда когда-то были отправлены так же павшие с высот небосвода Меньшиковы, Долгоруковы. Уже ушедший в отставку Миних тоже будет осужден и отправится в сибирский Пелым, откуда уже выезжал помилованный Бирон, вроде бы даже эти заклятые коллеги по несчастью даже пересеклись по дороге, с пониманием дела молча приветствуя друг друга.

Как и любая революция пожирает своих детей, этот переворот тоже через некоторое время нанесет удар по ярким его исполнителям. Де ла Шетарди будет уличен в неприятных выражениях и тайных сговорах относительно Елизаветы, лишен русских наград и выслан из страны. А лекарь Лесток арестован и с конфискацией имущества отправлен в ссылку до конца жизни Елизаветы[114]. Но это случится потом.

Как много поворотов судьбы могло произойти с этой женщиной. Она могла остаться непризнанной дочерью русского царя, если б не случилось чудо, и Петр не женился на их с сестрой матери. Её могла ждать судьбы французской королевы, если б случился задуманный брак с будущим Людовиком XV, Версаль и конкуренция с мадам Помпадур. Но французы как-то замолчали этот вопрос. От этого намерения у Елизаветы осталась на всю жизнь любовь к Франции и французской культуре.

В другом варианте дело почти дошло до свадьбы. Это случилось в уже таком далеком 1727-м. Елизавете было всего восемнадцать лет. Избраннику – двадцать. Женихом был принц Гольштейн-Готторпский Карл Август. Двоюродный брат герцога Голштинского, за которого вышла замуж сестра Анна Петровна – именно от них и родился Карл Петер Ульрих. Но жених заболел и умер во время приготовления к свадебной церемонии. Незакрытый гештальт этот Елизавета завершит через женитьбу своего наследника на племяннице своего жениха Софии Августе Фредерике (будущей Екатерине II).

Были и другие варианты, с кем связать судьбу Елизавете. Могла и в Португалию уехать. Даже персидский шах Надир просил её руки. Хотели её принять в свою семью и Долгорукие, и Меншиков через женитьбу на Елизавете своих сыновей. Была версия даже связать ее судьбу с тем самым Морицем Саксонским, с которым не получилось у Анны Иоанновны.

В конце концов, могла быть много раз отправлена в монастырь, а то и в заключение двумя Аннами. Но нет. Ничего из этого не случилось. Словно целенаправленным потоком вела её жизнь в эту ноябрьскую ночь, в этот новый день.

Одинокая 32-летняя женщина во дворце. Своем дворце. Перед дворцом полки выкрикивали ей, Елизавете Петровне: «Виват!», «Ура!» – всё в честь нее. Она держала на руках свергнутого Ивана, умилительно и, словно даже искренне, приговаривала: «Ах ты, невинный бедняжка!». А мальчик радостно реагировал на крики солдат, повторял за ними: «Ура! Ура!». Тетушка печально замечала ему: «Ты не знаешь, что против себя же говоришь!»[115].

Оставь его при себе, Елизавета! Вырасти себе наследника из него! Нет. Не будет этого. Она запустит новый хоровод исторических событий.

Давайте заметим иной символизм ситуации. На руках Елизаветы в этот момент смещенный ею мальчик, рождение которого было сконструировано. Анна Иоанновна соединила родную племянницу и немецкого принца, чтобы получился Иван Антонович. Сама же дочь Петра, будучи бездетной, ровно также создаст пару из своего родного племянника и немецкой принцессы, в результате на свет появится очередной плод нелюбви – Павел Петрович. Как и Анна Иоанновна, Елизавета заберет под свою опеку будущего новорожденного. Ровно как и сегодня Ивана она будет через 13 лет держать на руках того малыша. Будущего императора Павла I, которому суждено быть убитым на этом же месте, во дворце, который будет им построен на месте Елизаветинского. Такой вот узел исторический на месте современного нам Михайловского замка.

Из подписанной Елизаветой Петровной за год до переворота, 10 ноября 1740 года, Клятвенного обещания[116]:

«…обещаюсь и клянусь Всемогущему Богу пред святым Его Евангелием в том, что хощу и должен… Его Императорскому Величеству своему природному и истинному Государю Иоанну Третьему, Императору и Самодержцу Всероссийскому, верным, добрым и послушным рабом и подданным быть и во время его… малолетства… Его Величества Матери Ея Императорскому Высочеству Великой Княгине Всероссийской Анне… во всем должное повиновение и послушание отдавать… устав свято и ненарушимо содержать и без всяких отмен по оному поступать и в том во всем живота своего в потребном случае не щадить… В заключении же сей моей клятвы целую Слова и Крест Спасителя Моего Аминь»

Елизавета Петровна понимала, что пришла к власти она хоть и на волне народной любви, но все равно незаконно, да и, как-то, не по-человечески. Она не вписана ни в одно завещание. Из аргументов – только отец. Надлежало теперь ей объяснить современникам этой истории цели и задачи. Никто, конечно, не собирался лить слезы по ушедшему со сцены, так толком и не появившемуся Ивану Антоновичу или по Анне Леопольдовне с её свитой. Здесь даже не требовалось особенно оправдываться. Хоть и высказывается порой мнение, что благодаря своей мягкости, Брауншвейгская фамилия завоевала симпатии в гвардии и в высшем обществе, оставив о себе сожаление[117]. Если б действительно было так, то не случился бы никакой переворот, уж тем более, при поддержке гвардии. Скорее всего, это нотки последующей ностальгии, которая непременно возникает во все эпохи «по прежним славным временам».

Но ведь Елизавета не регента сменила. Свергла она малолетнего и законного императора Иоанна III, который ничего плохого в своем правлении совершить не мог чисто физически, а значит и пытаться обвинить его в чем-то невозможно. Новая императрица выбирает другое решение – предать малыша забвению, как будто его никогда и не существовало вовсе. Была Анна Иоанновна, затем некая неразбериха между Бироном и Анной Мекленбургской, и вот явилась она – матушка-государыня-благодетельница. А чтобы про Ивана не вспомнил никто в будущем, то приказала переделать печати государственные с его именем, монеты с этим младенческим ликом перелить. Уничтожена была даже медаль, отчеканенная в память об упокоении императрицы Анны Иоанновны, ведь там был изображен ребенок, передаваемый России с неба[118].

Поручено собрать со всей страны бумаги, изданные в период этого краткого правления и передать в Сенат. Не только указы с его именем изымались. Все документы, которые содержали даже упоминание его титула: манифесты, присяжные листы, церковные книги, проповеди, формы поминовений (это всё сжигали). А указы, грамоты, регламенты – то требовалось поместить в Сенате и Тайной канцелярии под строго ограниченным доступом к ним, а при выдаче справок по ним не следовало упоминать имя и титул монарха. Эти документы получили рабочее название «с известным титулом».

Но одно дело документы. Что же делать с теми живыми людьми, которых от власти-то отстранили. Они же, вон там, сидят, дышат, разговаривают. Вопрос требовал незамедлительного решения, но какого именно, Елизавета никак не могла понять.

Решение было принято в начале декабря 1741 года. Всю семью было решено выпроводить из России. Можно даже сказать, достойно выгнать. Елизавета Петровна говорила, что отъезд Брауншвейгского семейства – дело решенное, что выделит деньги путевые издержки, сохранит к ним почетное обхождение. Императрица оставляла Анне орден Св. Екатерины, а Ивану и Антону Ульриху Андреевские ордена. Это известно из донесений французского посла, который также сообщал, что Брауншвейгскому семейству будет назначено ежегодное вознаграждение, сумма которого будет зависеть напрямую от того, как они будут себя вести. Надо полагать, что отсутствие выражения рефлексии по былым временам и негативных высказываний семейства в адрес российской власти, могли повышать сумму довольствия.

Елизавета Петровна решила узнать, чего б ещё хотелось Анне Леопольдовне для благополучного отъезда. На тот момент свергнутая регент могла просить чего угодно. Более того, чем больше высказала бы своих обычных меркантильных хотений, тем сильнее формировала бы уверенность правительницы, что материальными благами можно всегда насытить аппетит уезжающих. Но Анна попросила лишь одного: не разлучать её с Юлианой Менгден, чем очень разозлила правительницу[119]. Вероятно, подобная сентиментальность, в представлении Елизаветы, представлялась слабостью, которой могут воспользоваться недоброжелатели за рубежом. Да и Менгден была хорошо известна – прямой канал воздействия на ум и сердце Анны; амбициозная донельзя, она могла и сама надоумить принцессу на опасные мысли и действия. Тем не менее, просьба была удовлетворена. А вот насчет материальных благ Елизавета ещё вопросы задаст.

Расселась бывшая правящая семья по зимним повозкам да покинула Санкт-Петербург в два часа ночи. Со всем их нехитрым скарбом, с преданными им людьми: две сестры Менгден, три камер-юнгферы, карлица, сидельница, две кормилицы, прачка, и другие[120].

Сопровождать было поручено надежному Василию Салтыкову, бывшему ранее генерал-полицмейстером. В качестве конвоя была определена команда в сто человек.

Согласно инструкции, которую получил Салтыков, следовало препроводить вверенных ему особ через Нарву, Дерпт, Ригу к границе Российской империи, до Митавы. Во время пути надлежало обеспечивать должное почтение, выказывать уважение, кормить их и содержать до самой границы наилучшим образом, чтобы вообще не было у них никаких поводов для жалоб. В Митаве сопровождаемым следовало предоставить свободу, перенаправив заграницу, а конвою и самому Салтыкову вернуться в Санкт-Петербург.

Была и другая, секретная инструкция, где указано, чтобы в пути ни с кем принц и принцесса не встречались, не общались, ни под каким предлогом. Если те какие-то письма решат направить, то их перехватывать и отправлять в Кабинет Её Императорского Величества. Но запрещать писать не следовало, говорить о том, что их послания не дойдут до адресата, тоже не дозволялось. Таким образом, в Петербурге могли быть в курсе настроений и намерений политэмигрантов.

Казалось бы, всё предусмотрено, скоро уже бывшая императорская семья окажется в Европе и заживет новой жизнью, которая уже не будет связана с российской историей. Но этот момент всё как-то не наступал. Анна Леопольдовна, а особенно Антон Ульрих, могли отметить, что уж очень эта поездка тягучая и нудная. Лошади словно не торопятся, да их и не погоняют особо. Царила какая-то медлительность, которую урожденные немцы могли запросто списать то ли на природную русскую неповоротливость, то ли просто на свойственную этим местам зимнюю хандру, когда кажется, что все готовы впасть в спячку, подобно медведям и не наблюдать эти скучные холодные дни с совершенно коротким периодом тусклого света. Каждая остановка этого каравана по дороге в Митаву превращалась в потерянный день. Часто и по два дня готовились к следующему переезду.

Невдомек было принцу с принцессой, сопровождающим их лицам и даже конвою, что вся эта нерасторопность была четким исполнением еще одной, третьей, самой секретной инструкции. В ней Елизавета и распорядилась двигаться очень медленно, делать длительные остановки.

Даже то, что после долгой остановки в Нарве, в Риге вновь возникли проблемы с починкою обоза, и приходится расположиться в цитаделе на постой – это всё указания императрицы. Салтыков исполнял всё четко. Теперь требовалось ждать новых указаний.

Всезнающий француз Шетарди писал в те дни, что Елизавета находится в волнении относительно прибытия из Киля своего наследника Карла Петера Ульриха (того, что так боялась Анна Леопольдовна). Новая императрица определила его своим наследником и ждала его приезда. Чтобы доставить этого подростка в Россию, требовалось преодолеть и Мекленбург, и Брауншвейгское герцогство, а потому возможны различные провокации. Для гарантии безопасности проезда и требовалось задержать родню правителей этих земель. Совершался обмен принцами с Европой.

Но можно эту тему развить и в ином направлении. Елизавета Петровна изначально не планировала никого никуда отпускать. Но если сразу же об этом заявить, то могут возникнуть в Европе препятствия по вывозу «голштинского чертушки». Следовательно, объявляется, что Брауншвейгское семейство будет отпущено, эта информация доходит до иностранных послов, осуществляется фактическая отправка людей к границе, но то обоз сломается, то ещё какая чисто бытовая проблема приключится, вектор-то задан. В пользу этой версии говорит и то, что после прибытия уже в Россию герцога Гольштейн Готторпского, вопрос о продолжении следования на Запад Брауншвейгского поезда не поднимался. В начале февраля 1742-го будущий Петр III уже оказался в Петербурге, но в Рижском замке семья Ивана VI оставалась аж до декабря того же года.

Летом 1742 года случилось событие, которое потрясло Елизавету Петровну и показало ей не гипотетическую, а реальную опасность, которая исходит от беззащитных, казалось бы, Антона, Анны и двух их детей. Александр Турчанинов, который был камер-лакеем, то есть придворным служителем невысокого уровня во дворце, вступил в сговор с двумя военными из Преображенского и Измайловского полков. По всей видимости, эти люди во время одной из своих встреч домечтались до скорейшего продвижения по службе. Наиболее кратким для того путем они выбрали государственный переворот. Решили, что Елизавету и её наследника Петра Федоровича следует умертвить, а на престол вернуть Ивана Антоновича. Далее по плану было – купаться пожизненно в благодарности Брауншвейгского семейства. Разумеется, преступниками заговорщики себя не считали, они придумали себе оправдание, что восстанавливают справедливость, припомнили даже Елизавете её рождение вне брака. Дальше планирования дело не зашло, и за такое в прежние времена их бы непременно казнили, но новая императрица дала обет, что не будет никого лишать жизни. Потому заговорщики остались живы, правда им вырвали ноздри, а Турчанинову еще и язык, да и отправили в Сибирь[121].

Это событие укрепило Елизавету в мысли, что нельзя семью Брауншвейгскую далеко отпускать от себя. Должны под контролем быть, причем, все они. Конечно, верный Василий Салтыков за ними смотрит, в этом нет сомнений. Но, представляется, что он слишком мягок к узникам. Закрывает глаза на многое, не сигнализирует о показательных моментах в поведении семьи. Хорошо, что информация поступает и по другим источникам. Именно из них, а не от Салтыкова, Елизавета узнала, что тот подвергается брани от Анны Леопольдовны, а Иван Антонович, которому уже два года исполнилось, играл недавно с собачкой, бил ее в лоб, а на вопрос, кому он хочет голову отсечь, отвечает, что Василию Федоровичу. Интересно, не ту ли он лупил собачку, что досталась от Анны Иоанновны, что изображена на том портрете с ним и Юлианой Магнусовной?

Императрица в письме запросила об ответе, действительно ли такой непорядок имеет место. Салтыков в ответе писал, что ежедневно с принцессой видится, ничего кроме учтивости не слыхал, если ей что-то надо, то просит с почтением. А что касается, малыша и его поведения, то тот и вовсе почти ничего не говорит. Василий Федорович убеждал Елизавету, что если б что подобное случилось, то непременно бы сообщил, но нет ведь повода, а кто такое ей пишет – лишь на гнев в отношении него хотят вывести[122].

Об опасности, исходящей для правительницы от свергнутой фамилии напоминали даже иностранцы. Французский посол уверял, что содержать их следует в российской глуши. Елизавета слушала, думала, но решений никаких не принимала. Разве что повелела держать своих неприкаянных родственников не в самой Риге, а рядом с городом, в крепости Дюнамюнде, куда и перевезли семью в декабре 1742-го года. Во время этого переезда семья лишилась большей части своих вещей, перешедших во владение людей, их сопровождавших[123], а может быть и не только. Ведь где-то во дворцах как раз пересчитывали ценности.

Активно велось следствие в Санкт-Петербурге, сразу по нескольким направлениям. С одной стороны, рассматривали деяния бывших чиновников, людей Двора. Интересовали и политические дела, и проблема недостачи драгоценностей. В первую очередь, важные вопросы были заданы в письме Юлиане Менгден. Спрашивали у нее, где тот или иной сервиз, алмаз, золотые вещи, потребовали отчитаться о том, на какие цели и в каком объеме фрейлина получала от Анны денег, на что их фактически тратила. Отдельно нужно было рассказать сколько алмазов было отдано Морицу Линару. Запрашивали о судьбе бироновских сбережений после его ареста. Юлиане Магнусовне четко указали, либо она говорит правду, либо «в противном случае будешь предоставлена Ея Императорского Величества Высочайшего и правосудному гневу»[124], что рисовало очень не радужную картину. И ведь над этой женщиной угроза действительно нависла. Вице-канцлер Бестужев говорил, что едва удалось не допустить привоза фрейлины в Петербург для следствия и пыток. Важно, что наряду с вопросами о деньгах и ценностях вкралось и требование поведать о том, с кем какие имела она тайные связи, в том числе и «по отмене престола российского». Этот пункт нужен был для того, чтобы в любой момент превратить дело Менгден в политическое. Если б нащупали подтверждение замысла о короновании Анны Леопольдовны, то это очень пришлось бы на руку – объяснили бы всем, что скинули заговорщиков, которые намеревались захватить власть.

Юлиана Магнусовна упираться не стала, рассказала все, что ей известно о том или ином ценном предмете, но на политический вопрос, конечно, дала полный отказ в любых противоправных действиях или намерениях. О том, насколько искренне отвечала, сложно судить. Но показала она, например, что графу Линару было выдано Анной 20 000 рублей, а от нее самой алмазных пряжек на 2 000 рублей.

Допрашивали и других фрейлин, служанок, снова задавали вопросы Юлиане. Конечно, они все жаловались Анне Леопольдовне, что их подвергают таким допросам. Бывшая регент решила сама сделать заявление. Салтыкову и Гурьеву она объявила, что нет у них никаких алмазов, которые бы достались после смерти Анны Иоанновны и ареста Бирона, разве что имеется складень из некоторых переломанных для того вещей, да складок на руки из больших каменьев и часов бриллиантовых. Остальные же бриллианты следует искать в шкафу, в черепаховой табакерке.

Но теперь Елизавете срочно нужно было разыскать опахало с красными камнями и бриллиантами. Она требует Салтыкова добиться ответа у принцессы. Тот за ее подписью присылает ответ, словно полный уже обиды и раздражения: «…осталось с прочими алмазными вещами, а я его к себе не бирала и никого им не подарила, в чем могу бесстрашно и присягнуть».

Допрашивали и Антона Ульриха, ему тоже следовало отчитаться о своих алмазах, табакерках, и других вещах. Он очень нервничал, винил свою супругу в их бедах, называя именно ее беспечность первопричиной их нынешнего положения, упрекал в сокрытии крупиц поступающей извне информации. При этом, сама Анна со свойственной ей меланхоличностью продолжала придерживаться видимой невозмутимости[125].

Но не камушками едиными волнует семейство Елизавету. Грянул новый гром. Обиженный в чинах при смене власти подполковник Иван Лопухин ходил и жаловался, что его обделили, а государыне и дела никакого нет, потому что только и знает, что пьет и гуляет. Может быть такие слова и не заметили, но он же добавил, что Елизавета незаконнорожденная, а значит и прав на трон не имеет. На Лопухина донесли, а он на допросе стал валить всё на свою маму. Наталья Федоровна, якобы зналась с австрийским послом, господином Боттой, а уж он ей обещал помочь вернуться принцессе Анне, указывал на поддержку и со стороны прусского короля Фридриха. На обвинении матери Лопухин не остановился. Рассказал, что информацию та обсуждала ещё с Анной Бестужевой и её дочерью. А это уже серьезно. Как никак, родственники вице-канцлера Бестужева-Рюмина. В итоге на дыбе оказались Иван Лопухин, его отец, мать, упомянутая графиня Бестужева. Выявили всех, кто в заговоре участвовал, кто хотел восстановить власть Анны Леопольдовны. Приговорили их всех к колесованию, но снова Елизавета помиловала заговорщиков. Свой обет о том, что никого не лишит жизни, она держала всю свою жизнь. Россия, наверное, была единственная в мире страна, где не практиковалась в те годы смертная казнь.

Заговорщиков секли кнутом, урезали языки, да отправили в ссылку, лишив всего имущества. Прочих подельников сослали в армейские полки, в матросы, а один из камергеров отправлен в деревню.

Кстати, австрийский посол ко времени следствия страну покинул. Потому стал считаться главным заговорщиком. А упомянутый прусский король Фридрих, дабы отвести от себя всяческие подозрения стал писать письма через своего посла, напрямую, выражая заботу о Елизавете и ее правах на трон. Он советовал императрице принять жесткие меры в отношении опасного Брауншвейгского семейства. Советовал спрятать, заточить их в Сибири, да в таком месте, чтобы и название было мало кому известно[126].

Теперь уже ни о какой свободе, ни о какой Европе не могло быть и речи. Нельзя их и в столицу привозить.

В 1744 году семья уже находилась в Ораниенбурге. Часто его путают то с Оренбургом, то с Ораниенбаумом, то с одноименным городом в Германии. На самом деле, это место находится в Липецкой области и сегодня называется городом Чаплыгиным. В те годы это была Рязанская губерния. Сюда Брауншвейгскую фамилию перевели в январе из крепости. За это время окружение постепенно редело. Свиту из числа урожденных иностранцев постепенно высылали в родные края, да и тех, кто из числа местных, отщипывали, да определяли жить в разные части страны.

Кстати, важное событие произошло в семье Анны и Антона Ульриха за это время. В 1743 году у них родилась ещё одна дочь. Супруги, безусловно, верили в чудеса, назвали девочку Елизаветой. Наивные, ждали, что растает сердце императрицы, узнав о таком милом посвящении. Нет, Елизавета лишь больше волновалась, ведь это очередной претендент на престол в период, когда она еще свою власть совсем не укрепила.

Жила семья в Ораниенбургской крепости, а именно, в деревянных покоях. Там было шесть комнат. Помещение для Ивана Антоновича было отдельно, он проживал там с приставленными к нему сидельницей и карлицей. Именно эти женщины стали для ребенка главным источником информации о мире, по всей видимости, они и обучали его понемногу, закладывали основы и религиозного мировосприятия.

Летом 1744 года принято судьбоносное решение, которое и расставит все по местам на долгие годы. Ответственным за этот переезд был назначен барон Николай Корф, пользующийся неограниченным доверием Двора, в том числе и за счет того, что был женат на племяннице Екатерины I, а значит, кузине нынешней императрицы. Ранее он уже реализовал деликатное дело – привез в Санкт-Петербург из Киля наследника Елизаветы.

При реализации новой задачи по переезду Брауншвейгской фамилии, решено было окончательно разлучить свергнутого малыша-императора с его семьей. Их всех вместе отправляли на Север, в Холмогоры, но уже мальчик теперь будет жить отдельно. Это не единственная потеря, с которой пришлось смириться семье. Запрещено было ехать с ними и их свите. Отлучен был от Антона Ульриха его товарищ и адъютант полковник Геймбург. Но больнее всего давалось расставание Анне Леопольдовне с Юлианой Менгден – принцесса не представляла свою жизнь без ее поддержки, без этого постоянного общения. Николай Корф сообщал о том, что лишение общества Менгден введет принцессу в совершенное отчаяние. Но, разумеется, это никого не волновало. Корф даже не решился сразу сообщить об этом Анне – отвечал, что подруга ее приедет позже.

Словно в насмешку чувствам Анны среди тех служителей, кого следовало взять с собой числилась фрейлина Менгден, но не Юлиана, а Якобина – её сестра. Та самая, младшая из девиц Менгден, которая должна была выйти замуж за брата Бирона. Свадьба не состоялась. Случилась эта ссылка. Предстояло Бине заменить сестру рядом с принцессой. Пусть и родня, но нрав эта женщина имела совершенно иной – совершенно не была подружкой Анне Лепольдовне, постоянно ругалась с Антоном Ульрихом, вступала в интимные отношения с караульными, да и не только. В общем, была не в помощь, а в совершеннейшую тягость. Кроме этой одиозной Менгден дозволялось тогда семейству иметь и других служителей: камердинера, кормилиц для детей, поваров, прачек, портного, башмачника и еще некоторых.

Решено было, что новым местом пребывания семейства будет Соловецкий монастырь. Но пока добрались до Архангельской губернии, началась осенняя непогода. Переправа к монастырю была невозможной. К тому же, оказалось, что Анна Леопольдовна снова в положении. Да и самочувствие у нее было опасное. Корф был прав, Анна в дороге осознала, что она лишена навсегда и сына, и Юлианы. С ней приключилась истерика. Приводили в чувство как могли, в частности, пускали кровь. Пришлось разместить всех в Холмогорах, сначала чтобы перезимовать, а потом и вовсе решили выбрать это место для их жизни.

Места в Холмогорах подходящего не было: ни монастыря, ни крепости. Самым приемлемым помещением признали дом местного архиерея. Иван Антонович жил в одном доме со своей семьей, но в другой его части. Столь тайно, что родители даже не подозревали об этом, у них не было никаких сведений о его судьбе.

В целях конспирации и обеспечения нового уровня безопасности, малышу даже повелели сменить имя. Теперь его называли Григорий. Ему всего четыре года. Он сидит в полном одиночестве. С ним никто не общается. Единственное контактирующее лицо – капитан Миллер. Можем только предполагать, как общался он с ребенком, учитывая все установленные ограничения на взаимодействие с узником. Было запрещено даже учить ребенка грамоте.

На некоторое время оставим его одного в пустой комнате, как большую часть времени он и проводил. Проследим за тем, как жила без Ивана Брауншвейгская семья в другой части дома.

Когда семья прибыла в Холмогоры, то им, как людям верующим, понадобился священник. Корф не мог самолично принимать такого решения. Обратился к государыне. Та разрешила бывшей императорской семье бывать на службе только в церкви в самом архиерейском доме, не покидая его. Чтобы проводить службу дозволили привлечь одного священника из числа монахов, дьякона и пономаря. При этом, общение между верующими и клириками не дозволялось. Но церковная служба в христианстве предполагает и исповедь, а это не просто общение, а тайная беседа, один на один. Секретничать было нельзя, потому к исповеди и причастию велено было не допускать. Откладывать до прибытия в Соловецкий монастырь, где им будет выделен особый духовник, который и исповедует, и причастит.

В качестве новогоднего подарка в конце декабря 1744 года мини-колония получила от Ея Императорского Величества три большие бочки венгерского вина и более двух десяток различных водок. «Обрадуй и заплати Господь Бог Ее Императорскому Величеству нашу всемилостивейшую государыню…», – отвечали узники[127].

Но ведь не безродных крестьян Елизавета упекла в застенки. И Анна, и Антон Ульрих – члены европейских фамилий, почему не звонят во все колокола на Западе? Ответ до банальности прост. В близком родстве Анны Леопольдовны не было столь влиятельных особ. А вот у её мужа дядюшки и тетушки были серьезные, хотя бы вспомнить Марию-Терезию да Фридриха II. Первая не вспомнит о своих родственниках в принципе. Хотя, к примеру, Петр III будет все свое недолгое правление подозревать[128] австрийский двор в симпатиях к свергнутому Ивану Антоновичу. Но даже эти подозрения канули в пучине глубокого молчания Вены.

А вот у прусского короля маршал де Бель-Иль интересовался, не планирует ли тот вступиться за несчастного племянника. Фридрих отвечал[129], что между царствующими особами он считает родственниками только тех, кто с ним на ладах. Именно Фридрих напоминал Петру III[130] о вероятности мятежа в пользу узника, что освободить его из тюрьмы вполне возможно сделать заговорщикам при помощи иностранных денег. Явно такими предупреждениями дядя не способствовал обретению свободы страдательным племянником.

По сути дела, мы видим, что в вопросах монаршего родства политика превалирует над кровными узами, а приведенные в оправдание прусским монархом слова – не более чем отговорка, ведь другой наш свергнутый правитель – Петр III – будет просто обожателем Фридриха, но и он не дождется от него никакого заступничества в скорбный час. Аналогичную ситуацию с молчанием евпропейских корон мы встречаем и в XX веке; разве мало было родственников среди действующих государей у Николая II и его супруги? Кстати, некоторая нота созвучия в скитальническо-затворнической судьбе последних Романовых и Брауншвегского семейства встречается. У кого из семейств судьба трагичнее, судить как-то неприлично. Вспомним утверждение классика, что каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Ещё 1 февраля 1742 года Елизавета Петровна в одном из рапортов[131], поданных ею, обратила внимание на то, что принцесса Анна и Антон Ульрих содержатся в разных комнатах, пусть и в одном доме. Она соответствующего распоряжения не давала, потому потребовала «отныне вместе быть». Пятого числа ей доложили, что «принцессу Анну с мужем в одни покои свели». Пришло время пожинать императрице плоды своего шага по укреплению изгнанной семьи. В сентябре 1743-го на свет появилась первая из рожденных в неволе.

А ровно через полтора года после Елизаветы Антоновны на свет появляется еще один ребенок. Уже здесь, в Холмогорах. Для того, чтобы роды прошли успешно, барон Корф лично ездил в Архангельск, чтобы найти бабку повивальную (с нее взяли расписку о неразглашении) и кормилицу (было куда сложнее, пришлось действовать и угрозами, и обещаниями, чтобы уговорить жену бочара поехать неведомо куда неизвестно к кому).

Роды прошли. Ребенок появился на свет. Но на сей раз всё оказалось куда серьезнее. Это был мальчик. Его, продолжая наивно верить в умягчение сердец, родители называют Петром в честь отца императрицы. Но в Санкт-Петербурге всё воспринимается совершенно иначе. Елизавета раздражена появлением нового законного (по завещанию Анны Иоанновны) наследника мужского пола. К тому же, полученное имя воспринимается не как жест уважения государыне, а как проявление амбиций – императорское имя. Назвали бы Леопольдом, или Фердинандом в честь родных дедов, было бы спокойнее – понятно, что люди не претендует на российскую историю, живут своим Брауншвейгским мирком. А тут, видите ли, Петр!

И ведь сколько в российской истории было случаев, когда правящая семья никак не могла обзавестись наследником. Это история и Василия III на протяжении нескольких десятков лет, и Федора Иоанновича, и Петра I в последние годы жизни, да и в будущем, Александр I, Николай II.

Да и сейчас в столице сидит на троне государыня, которой никогда не завести своего родного законного ребенка, не сделать его наследником. В 1742 она привезла своего племянника, чтобы вырастить себе преемника, а он совершенно не радует ни внешностью, ни манерами, ни умом[132]. Но других нет кандидатур, приходится довольствоваться тем, что есть.

А здесь, в далеких Холмогорах, свергнутое семейство, где жена изначально своего супруга терпеть не может – один за другим дает жизнь крепким детишкам, тут вам и мальчики, и девочки. Будь у власти – так это и крепкая династия, и выгодные браки с европейскими монаршими семьями обеспечены.

Правда, приключается с этими здоровыми детьми разная беда в раннем возрасте. Специально уж, или нет, но совпадения уж очень странные. Екатерину маленькую, помним, уронили при совершении переворота. Петр тоже в детстве повредился как-то так, что у него небольшие горбы образовались, ноги были искривлены. Елизавета Антоновна тоже голову в детстве сильно расшибла. Хотя, дети… что с них взять.

Тем временем, барон Корф убеждал Елизавету, что не следует везти семейство в Соловецкий монастырь. В Холмогорах они находятся под надежной охраной, а там, в строгом монастыре, возможно и волнения спровоцировать. Ведь, как говорил Корфу архиерей, который в той обители жил двадцать лет, не допускаются на территорию монастыря не только женщины, но даже мужчины безбородые, даже скотина женского пола. А привести им туда людей жить, среди которых немцы, женщины – может быть оскорбительно. Да и доступ к монастырю большую часть года ограничен – неизвестно, что там будет происходить с семейством. К тому же как наладить снабжение семьи – не на шею же местной братии их определять, а везти для узников продукты придется из Устюга или Архангельска, а это связано с большими издержками.

22 марта 1745 года Елизавета с его доводами согласилась, издав соответствующий указ. По нему «известных персон» следовало впредь содержать в Холмогорах, в том же доме, где и находились к тому времени[133]. Но следовало предпринять дополнительные меры – огородить церковь, в которой они бывают, высоким забором, чтобы никто с архиерейского двора их видеть не мог. Вход в храм тоже был перенесен с этой же целью.

Добившись того, что в Соловки Брауншвейгское семейство не отправят, барон Корф получил и новости для себя – его служба здесь заканчивалась. Следовало возвращаться в Петербург, а дела передать майору Гурьеву. Но, как нам уже известно, Елизавета практиковала дополнять свои указы новыми вводными. Так и теперь Корфу, прежде чем вернуться, следовало поговорить с принцессой Анной в очередной раз о том, кому она раздала свои «алмазные вещи», так как многие из них так и не были обнаружены. К этому поручению было собственноручно приписано императрицей: «А ежели она запираться станет, что не отдавала никому никаких алмазов, то скажи, что я принуждена буду Жулию (Менгден) разыскивать, то ежели её жаль, то она её до такого мучения не допустит»[134]. Думается, что такой аргумент не мог не подействовать на Анну Леопольдовну. Она дружить и дорожить близкими людьми умела, потому, скорее всего, рассказала об алмазах всё, что было ей известно. Где и у кого они оказались, мы не знаем, так как Елизавета ждала от Корфа личный доклад по возвращению. Но предположить судьбу некоторых камней можем – тут мог быть замешан любимый Мориц Линар, который, по некоторым свидетельствам взял с собой приличное количество драгоценностей, чтобы в Европе изготовить корону для планируемой некогда коронации Анны II. Церемонии не состоялось, а значит сырье и деньги, в количестве, весьма превышающем ранее озвученное Юлианой Магнусовной, могли оставаться у саксонского графа.

Но и на этом поручения не исчерпывались. Прилагалось еще одно указание, но оно уже больше не уезжающему барону, а тем, кто остается сопровождать дальнейшую жизнь Брауншвейгского семейства. Было сказано, что если кто умрет из узников, то тела их следовало подвергнуть необходимым анатомическим процедурам, а затем в спирте скорейшим образом прислать «к нам» в сопровождении специального офицера. Впрочем, это касалось Анны и Ивана Антоновича, в отношении остальных требовалось также провести анатомию и поместить в спирт, но отсылать в Петербург тела не следовало – надо было сообщить и ждать указаний. Интересно, что все эти распоряжения Корф должен был дать Гурьеву устно, не передавая самого документа – «цыдулу» следовало назад привезти.

Но почему столь разный подход ко всем? В первую очередь, фигуры Анны Леопольдовны и бывшего императора Иоанна известны всем, фигурируют в указах, манифестах, их кончина должна быть четко зафиксирована не только в документах, но и наглядно, чтобы никаких слухов не плодить, чтобы самозванцы не появились. Да и самой государыне будет спокойно, если лично своих родственников в последний путь проводит, избежав любых приключений на этом фоне. Про остальных детей общественность не очень осведомлена, а Антон Ульрих уже никого не волнует, но каждый такой случай следует рассматривать отдельно, потому и приказано сообщать и ждать ценных указаний. Но вскоре уже Гурьеву поступило дополнительное поручение, которое касалось непосредственно посмертной судьбы Ивана Антоновича. Указывалось, что если случится ему умереть раньше, чем родителям его, то прежде показать его мертвое тело Анне и Антону Ульриху, лишь потом отправлять в Санкт-Петербург. Этим шагом императрица старалась исключить возможность повторения истории, когда в 1605-м году Мария Нагая, мать царевича Дмитрия Угличского признала им въехавшего в Москву Лжедмитрия I, тем самым дополнительно легализовав самозванца.

Впрочем, все Брауншвейгские ещё молодые, здоровые. К чему сейчас о погребении волноваться?

За прошедшие одиннадцать месяцев с рождения Петра Антоновича Брауншвейгского, императрица как-то свыклась с мыслью о продолжении этого рода и новом мужском наследнике, но ей несут уже новое сообщение. Снова роды. И года не прошло, а снова успешно на свет появился очередной холмогорский мальчик. А имя не Антон и не Ульрих – самый настоящий русский Алексей. В прошлый раз была отсылка к отцу Елизаветы, теперь к деду. Тут ещё всё сложнее – это же общий их с Анной Леопольдовной предок. Может быть, попытка напомнить, что они её родня, но с другой стороны если посмотреть… государыня даже не стала развивать эту мысль – изорвала поданный ей рапорт[135]. «Уже пятеро детей. Сколько ж их ещё будет?», – наверняка, в сердцах подумала императрица. Ведь её кузине всего 27 лет. Репродуктивный возраст в самом разгаре.

Нисколько больше не будет. Всё на этом. Елизавете Петровне сообщили, что принцесса Мекленбургская не пережила последствий последних родов и отдала Богу душу. Не будем думать плохо про правительницу и допускать мысль, что ее эта новость обрадовала, сообщим лишь дальнейшие действия.

От Антона Ульриха потребовали, чтобы он лично написал письмо, в котором бы сообщил эту прискорбную новость. Требовалось это, чтобы избежать кривотолков и иметь подтверждение, что умерла Анна от естественных причин. При этом, следовало ему так написать его, чтобы не упоминать роды, лишь только огневицу – жар или лихорадку. Ни у одного из историков мы не нашли упоминания наличия такого письма, наверняка оно имело место, но все равно по своему содержанию не в полной мере устраивало, потому и кануло в Лету.

Я. П. Шаховской, обер-прокурор Святейшего Синода, сообщал[136], что 19 марта 1746 года Елизавета повелела ему объявить Синоду, чтобы умершую Анну Леопольдовну погребли в Троицком Александро-Невском монастыре в Санкт-Петербурге. Похороны должны были пройти по церковному чиноположению, осуществить его следовало духовным персонам. Каких-либо иных церемоний производить не дозволялось. Особенно императрица отметила, как надлежит именовать усопшую – исключительно «благоверная принцесса Анна Брауншвейг-Люннебургская». Конечно же, мужа и детей на похоронах не было.

К восьми утра 21 марта собралась ко двору знать выразить свое соболезнование. А к десяти часам в Александро-Невский монастырь прибыли императрица Елизавета и великая княгиня Екатерина (да, она уже была в России). В черных платьях, в окружении придворных. По некоторым свидетельствам, императрица даже изволила плакать. Скорее всего, так и было. Елизавета была дамой импульсивной, не могла не чувствовать себя, пусть и опосредованно, но частично виновной в столь ранней смерти своей родственницы. Понимала она, что ничуть не лучшая судьба ждет оставшегося Антона Ульриха и его детей.

«ИДИОТ, – а, м. 1. Человек, к-рый страдает врожденным слабоумием. 2.Глупый человек, тупица, дурак (разг. бран.). II уменьш. идиотик, – а, м. (к 1 знач.; обычно о ребенке). II ж. идиотка, -и.»

Словарь С. И. Ожегова[137]

В. В. Стасов – известный публицист и архивист второй половины XIX века, готовил по поручению директора Библиотеки М. А. Корфа информацию о Брауншвейгском семействе для императора Александра II. В своей рукописи момент ухода из жизни Анны Леопольдовны он завершает словами: «…детям приходилось вдруг лишиться матери и остаться с одним идиотом отцом». Его начальник решил смягчить формулировки. Зачеркнул слово «идиотом», но дописал потом карандашом: «почти идиотом». По всей видимости, подобное отношение к Антону Ульриху было сформировано и из записок современников, и из его писем, в которых он выставляет себя в совершенно нелепом свете. Такие записки мы еще упомянем. Впрочем, они в большей степени говорят не об ограниченности ума, а о страхе и попытке сберечь себя и своих детей.

О жизни оставшейся Брауншвейгской фамилии, а это, если не считать Ивана, были Антон Ульрих и дети: Екатерина, Елизавета, Петр и Алексей, мы знаем очень мало, а то, что известно, не может не вызывать печаль относительно того, в каких условиях им приходилось жить.

Помните, в самом начале их поездки из Петербурга императрица Елизавета требовала у приставленного к ним генерала-аншефа Салтыкова, чтобы никакой нужды у семейства не было, чтобы оказывался им почет и уважение? Со временем снижались не только чины главных надзирателей, но и требования к условиям содержания.

Постепенно эта жизнь все меньше отличается от той, которую ведут настоящие заключенные-уголовники, изолированные от общества за жестокие злодеяния.

Когда уезжал Корф, он оставлял своему преемнику инструкцию из двух десятков пунктов. Уже из нее мы видим, что семье не разрешалось общение не только с посторонними, но даже с людьми из охраняющей и обслуживающей команды, за исключением тех, кто имеет на то письменное разрешение. Кормить их следовало «без излишеств», хоть и рекомендовалось закупать провизию в «пристойных местах». Одежду, как для семейства, так и для остального штата, следовала брать из имеющегося, докупать только в случае если недостает. Значит, носить следовало каждую вещь, пока не износится.

Но принявший эту инструкцию Гурьев всячески спешил избавиться от своих холмогорских обязанностей, регулярно просил вернуть его к прежней службе.

Из писем уже нового надзирателя над семейством Максима Вымдонского начала 1750-х годов[138] мы видим дальнейшее ухудшение ситуации. Денег на содержание узников и всей команды катастрофически не хватало. Терпели нужду Антон Ульрих и четверо детей (которые оставались при нем) даже в самых базовых человеческих потребностях. Им нечего было носить. Дети росли, одежда изнашивалась. Новая поступала редко. Дошло до того, что отец семейства просил переделать его единственный кафтан на платья для детей. Несмотря на то, что эта одежда была единственной, которая оставалась ему впору – сильно располнел принц в заключении.

В марте 1753 года он писал императрице, что «не могу получить ни для себя, ни для детей своих никакого платья, а в еде и питье также чувствительна значительная разница, и я сообщил об этом приставленным ко мне офицерам, но не могу получить от них никакого положительного ответа. В другом письме того же года принц сообщал, что просил башмаки и обувь для себя и детей, но не получил ответа, отдал тогда чинить старые, но оказалось, что их уже никак не исправить»[139].

Не получали они и должного медицинского ухода. Старались обходиться теми средствами, которые сами могли обеспечить, перетерпеть, а уж при сильном жаре – опять же самостоятельно пускали себе кровь. Призвать доктора можно было, но делали это крайне редко, так как приходящий лекарь непременно издевался над заключенными: то шуточно излишне расшаркивался перед ними, то насмехался, а то и просто кричал. Ему уже и говорили: «Хочешь дай лекарство, не хочешь – не давай, только не ругайся». Хорошо хоть дети заболевали не часто. Хорошее, качественное потомство получилось у Антона Ульриха и Анны Леопольдовны: выжили все родившиеся, редко болели даже в заключении, успешно перенесли оспу.

Немаловажно здесь, что жили они вместе. Были семьей, общались, мечтали, заботились друг о друге. Отец, худо-бедно, по мере своих возможностей, учил детей читать, писать, рассказывал о мире. О хорошем образовании, конечно, не могло быть и речи. Антон Ульрих в принципе переживал, не окажется ли преступлением домашнее обучение грамоте, оттого и писал ходатайство на имя Елизаветы Петровны, разрешить познавать, читать и писать, аргументируя высокими мотивами, как теми, что дети живут и ничего не знают о Боге, не знают о Слове Божьем. Императрица не сочла необходимым отвечать. Это можно было понять по-разному. Предпочли счесть не как отсутствие разрешения, а как молчаливое согласие. Чтению обучились, писать тоже (правда, нельзя им было письма слать, да и не было знакомых адресатов у них в целом мире). Иностранных языков детям отец не давал, хотя владел, по крайней мере, немецким, французским. Судя по всему, считал это излишним. Антоновичи говорили только на русском языке, да притом с проявившимся у них северным поморским выговором[140].

Из одного окна члены семьи могли видеть только часть реки, песчаную большую дорогу из другого, третье окно выходило в сад, где росли березы, папоротник и крапива. В сад они могли выходить, прямо из своих комнат по лестнице. Эта возможность представляется чуть ли не райской, если сравнить её с тем, в каких условиях жил Иван Антонович. В саду им позволялось[141] не только ходить и дышать, но работать, вести небольшое хозяйство, включающее даже кур и уток. А это уже возможность сохранять свой человеческий облик, совершая осмысленную полезную деятельность, поддерживать свое здоровье, занимаясь физическим трудом. А в качестве особого развлечения, которое, надо полагать, случалось далеко не каждый день, можно было на карете с лошадьми отъезжать от дома на целых 200 саженей, что равняется почти половине километра. В этом путешествии они могли видеть, например, помимо своего места пребывания еще и луг, мечтали на нем погулять, но им это уже было не дозволено.

Но и следует отметить, что в общем, жизнь всей этой холмогорской компании, включающей в широком смысле и охрану, и служителей – не была тихой. Взрослые, да притом молодые, люди были заперты в одном помещении. Оттого и проявлялись склоки, страсти, скандалы. Главный надзиратель Максим Вындомский был человеком тщеславным, любителем выпить, вспыльчивым. Он умудрился рассориться с командой – постоянно писал в Петербург доносы на всех, обвиняя во всех грехах: от пьянства, до покушения на свою жизнь.

Фрейлина Бина Менгден в череде своих связей родила от лекаря ребенка в 1749 году. После родов её и ранее склочный характер стал совершенно невыносимым, вплоть до того, что она шла на самые немыслимые поступки. Известен случай, когда Антон Ульрих в слезах разыскал офицеров, чтобы сообщить, что к нему в покои явилась Бина, подняла шум и крик, да намеревалась пройти в комнату, где лежали больные оспой дети. Принц её не пускал. Менгден устроила истерику, кричала, что как он её хочет бить, так и государыню он бить собирается. Чем дальше, тем её расстройство становилось всё хуже. Бина была сначала помещена в одиночное заключение, а через несколько лет изоляции отправлена в Ригу, где её ждала смерть от рук грабителя. К делу это, конечно, не относится, но упомянули, чтобы распрощаться с этой женщиной в нашей книге.

Кстати, что касается отношений принца с прекрасным полом, то Антон Ульрих не впал в целибат после смерти супруги, а состоял в отношениях известной степени с женщинами из обслуживающего персонала. Он даже периодически обзаводился новыми внебрачными детьми[142] (эти дети в 1780-х получат от императрицы пожизненные пенсионы, а одна из дочерей по имени Амалия выйдет замуж за поручика Карикина).

Принц вообще казался окружавшим его в Холмогорах людям человеком обаятельным. «Сам батюшка» его называли. Эдакий толстенький добрый чудак, перед всеми заискивающий, который любит, когда его кто угостит пирогом, да и сам готов делиться с караульными всем, что у него есть, а было у него не много – дарил он обноски своих шелковых чулок да износившиеся и ставшие тесными одежды. Мог и водкой угостить, ему она была положена, поставлялась, – наливал тайком и караульным и вполне открыто угощал заходившего к нему, в первую очередь, по этой причине Вындомского[143].

Про Ивана Антоновича родные, конечно же, вспоминали, только не знали, что с ним стало. У Елизаветы Антоновны, старшей из сестер, хранился в качестве главной и единственной семейной реликвии старый рубль с изображением профиля её брата, которому довелось когда-то числиться главой государства.

В 1755 году был задержан конокрад, который оказался известным в те годы авантюристом и беглым преступником Иваном Зубаревым. Следствие выяснило, что человек этот прибыл недавно из-за границы, где попал под влияние Кристофа Манштейна. Того самого, который когда-то арестовывал Бирона, а потом после прихода к власти Елизаветы и опалы, бежал в Пруссию, поступил там на службу и был теперь генерал адъютантом у Фридриха Великого. Вот этот самый Манштейн завербовал Зубарева, ввел его в заговор, в котором участие принимал еще, судя по всему, брат Антона Ульриха – генерал-майор прусской армии Фридрих-Франц Брауншвейг-Вольфенбюттельский. Зубарев должен был прибыть в Холмогоры, попасть к герцогу Брауншвейгскому и подготовить его и Ивана Антоновича к побегу. Следовало добраться им до Архангельска весной, где за ними прибудет корабль из Пруссии под видом торгового судна. Далее план был в том, что как только узники окажутся на свободе и заграницей, прусский король объявит войну Елизавете и приведет на трон снова Ивана. Зубарев, утверждал, что для выполнения порученного и прибыл в Россию, стал перетягивать на свою сторону раскольников, но был задержан.

Стоит ли верить словам этого мошенника нам – непонятно, но власть тогда отнеслась серьезно. Даже если все это ложь, то нарисована вполне реальная картина, какой может быть угроза от того, что здесь размещается бывший император.

Едва Елизавета прочла показания, тут же было дано указание Ивана Антоновича перевести из опасных близостью к морю Архангельских земель в Шлиссельбургскую крепость, которая располагалась на нашей внутренней Ладоге, да и ближе к Петербургу. В январе 1756 года Елизавета издала соответствующий указ. Само перемещение из Холмогор бывшего императора должно было быть осуществлено в полном секрете. Елизавета писала капитану Вындомску в Холмогоры, что никому нельзя сказывать о том, что арестант вывезен. Следовало продолжать доклады о том, что Иван находится на прежнем месте под караулом. Остающихся же членов Брауншвейгской фамилии она требовала содержать еще строже, прибавить охраны, чтобы никто не прознал о вывозе узника.

Путь из Холмогор в Шлиссельбург – было предпоследнее путешествие Ивана Антоновича. Он прибыл в свою финальную обитель. Покинет ее при жизни лишь однажды и ненадолго.

В то помещение, куда был помещен в Шлиссельбургской крепости юноша, которому только шел шестнадцатый год, было запрещено входить абсолютно всем[144], вплоть до генерала или фельдмаршала. Никого нельзя было впускать. Никто не должен его видеть, и никого ему нельзя лицезреть. Но если надобно караулу войти его комнату, как описано «для убирания в казарме всякой нечистоты», то прежде арестанту следовало спрятаться за ширмой, чтобы никакого контакта быть не могло. Выходить нельзя никогда на прогулку, не то что на улицу, даже в коридор. Запрещено даже было сообщать Ивану место, где он содержится, хотя много ли он понимал в географии родной страны? При этом, за судьбой заключенного незримо и постоянно следил сам глава Тайной канцелярии А. И. Шувалов, который и распоряжался жизнью и бытом Ивана Антоновича, естественно с позволения императрицы, с постоянным ей докладом.

Требовал он, чтобы надзиратели немедленно сообщали всё, что арестант о себе или же иное что важное (читаем «политически важное») говорить будет. Помимо прочего, в инструкции Шувалова при помещении узника в Шлиссельбург запрещалось тому писать письма. Значит умел владеть пером, выводить буквы. Зачем лишать его «чернил, бумаги и всего того, чем можно способ сыскать писать», если он неграмотный? Вряд ли мы можем допустить, что Александр Иванович выдумывал требования в отрыве от реальности. Опасались в Петербурге не только незваных гостей к Ивану Антоновичу, коих следовало сразу же брать под караул, но и даже писем на его имя – входящую корреспонденцию следовало не распечатывать, а отправлять к самому Шувалову, помещая под арест того, кто пытался послание донести до сведения заключенного адресата.

Всё это действие с переездом из Холмогор в Шлиссельбургскую крепость было настолько тайным, что незамедлительно разлетелось в виде слухов по стране. Некая Авдотья Кирова[145] в Архангельске закупала какую-то провизию для двора. На постоялом дворе встретила офицера. Тот направлялся из Холмогор, где и состоял в охранном корпусе семейства. По какой-то надобности он рассказал случайной знакомой о жизни узников, о том, что Ивана Антоновича перевели в Шлиссельбург. Авдотья тоже решила, что эта информация заслуживает распространения и сообщала её всем, с кем ее сводила судьба по дороге из Архангельска в Петербург. О новом месте пребывания бедного бывшего императора, о том, что содержится Брауншвейгское семейство в условиях холода и голода, что главный из надсмотрщиков по фамилии Вындомский пьет и бесчинствует. Не успела она вернуться в столицу, как уже была арестована. Но слова её назад не воротишь. Сарафанное радио всегда работало без сбоев. Авдотья была лишь выявленным каналом распространения, по той же или схожим схемам слухи о бедных арестантах витали всё время.

Что значит – лишить ребенка полноценного общения? Отбросив сострадание к маленькому человеку и все наши моральные переживания по этому поводу, обратимся к мнению психологов на этот счет. В соответствующей литературе мы находим много признаков, указывающих на то, каким человеком мог вырасти Иван Антонович без нормального общения, без обычного детства. Утверждается, что если ребенок лишен даже обычной нормальной игры, полноценной фантазии, которая формируется через нее, то тщетно ожидать развития полноценного человека[146].

При неразвитом чувстве общности, которое и не могло развиться у заключенного с ранних лет Ивана Антоновича, у ребенка начинают развиваться невротические комплексы, которые в свою очередь приводят к отклонениям в развитии личности[147], формируется тревожность, неуверенность, зависть, напряженность, полная зависимость от окружения, а иногда нарушения трансформируются, напротив, в комплекс доминирования и господства. Для полноценного формирования личности важны социальные отношения как по вертикали (отношения со взрослыми), так и по горизонтали (между сверстниками) – тогда человек получает представления о мире, формирует навыки общения, усваивает нормы и правила поведения, ценности[148]. Да, ценности тоже не формируются в вакууме, так как становление внутреннего мира человека неразрывно связано с общением[149], а общение со старшими представляет собой для ребенка единственно возможный контекст, в котором он постигает человеческий опыт, а потому, общение – главный фактор психического развития детей.

Собственно говоря, при полном отсутствии общения или его доведения до взаимодействия исключительно на бытовом уровне непременно лишили бы Ивана Антоновича любых цивилизационных проявлений личности, что может быть и избавило его от множества переживаний, которые были ему присущи.

При высокой степени изоляции от общества в раннем возрасте, Иван не научился бы человеческой речи, ведь формирование речи возможно только при условии нахождения ребенка в человеческом общении в возрасте до 10 лет, после уже способность усвоения языка резко падает[150].

Но он не представлял собой лишь безумное человекоподобное существо, а был человеком, пусть и не в идеальном своем состоянии.

Нам известно, что он сильно заикался. Но эта же проблема с юношеских лет была и у его отца, как мы помним из описания Антона Ульриха еще до женитьбы на Анне Леопольдовне. Однако, Иван заикался, по всей видимости, куда серьезнее. Этот недуг был у него приобретенный, так как, знавшие ребенка до четырех лет, никогда не сообщали о том, что у него есть проблемы с речью. Теперь же, по описанию его охранников, чтобы что-то вразумительное произнести, Ивану требовалось сдерживать и поддевать кверху свой подбородок. Но учитывая то, что он все же мог вести речи, и тому есть свидетельства, подобные нарушения речи происходили с ним приступами, например, в период сильных волнений, а их, как мы увидим в дальнейшем, было предостаточно.

Неизвестны нам подробности, как тот, четырехлетний мальчик, оставленный некогда совершенно одним в комнате архиерейского дома в Холмогорах, проживший так много лет, научился грамоте, познал религию. Однозначно, это не тот багаж знаний, который мог быть ему заложен во младенчестве, когда он находился на попечении своих родителей, Юлианы Менгден и нянек. А значит кто-то подпитывал его своим общением, развивал элементарные навыки. Есть версия, что читать его научил еще в Холмогорах охранявший его майор Миллер[151].

Единственными книгами, которые за свою жизнь прочел Иван Антонович, – были, судя по всему, исключительно образцы религиозной литературы. Но тема веры была воспринята им очень глубоко. Читал он настолько много, что все книги знал практически наизусть и мог легко в спорах с охраняющими его привести нужную цитату из Евангелия, Апостола или других книг. Разумеется, воспитание на христианской литературе сформировало в нем и соответствующее мировоззрение. Он много молился, в вопросах веры был очень ревностен.

Ему было запрещено иметь письменные принадлежности, но потребность в выражении своих мыслей пресечь было нельзя, он старался писать хотя бы кусочками осыпавшейся штукатурки, хотя бы до той поры, пока не заметят и не пресекут.

Один из самых одиозных русских императоров Петр III, тот самый, которого Анна Леопольдовна когда-то боялась больше других возможных претендентов и называла «голштинским чертушкой», еще до прихода на трон, очень интересовался личностью и судьбой своего, так скажем, коллеги – Ивана Антоновича. Но заботливая тетушка императрица Елизавета препятствовала их встрече. Не доверяла каждому из них, потому и сводить вместе не следовало.

Вместе с тем, существует устойчивая легенда[152], что сама Елизавета Петровна встречалась с узником по той причине, что разочаровалась в выбранном наследнике. Для неё и для всего двора он оказался не Великим Петром, а невесть каким великим человеком. Поэтому Елизавета задумывалась сменить преемника своего, даже готова была вести переговоры о передаче его Швеции, на корону которой урожденный Карл Петер Ульрих тоже, напомним, имел династические права. Но иных кандидатур не было в родстве. Вот и вспомнила Елизавета про Ивана. К тому же, возвращение его из мучительной ссылки очень хорошо было бы воспринято и в стране (народ любит страдальцев), и за рубежом – оно стало бы позитивной новостью, всё же родня иным монаршим семьям.

А в 1746 году Петр Федорович сильно болел, да настолько, что врачи и двор стали опасаться за жизнь наследника. Лорд Гинфорд, английский посол, писал[153] тогда в Великобританию инсайды, что если с принцем что-то случится, то вернется принц Иван, хотя может быть и без родителей.

Если в действительности были столь серьезные размышления о замене наследника и дело дошло до «собеседования», то, как гласят легенды, привозили юношу аж в столицу, а императрица виделась с ним, одевшись в мужской костюм, изображая доктора. Встречи было две. По одним неподтвержденным сведениям, одна случилась у Синего моста, там был дом Шувалова. Собственно, он и курировал вопрос с помещением Ивана в Шлиссельбург и условия его пребывания там.

Елизавета спросила «Какой-де ты человек?». Иван Антонович отвечал: «Я не знаю, какой я человек». Представляется маловероятным, что этими фразами беседа себя исчерпала. Скорее, она облеклась в эту форму, чтобы не явить истинных тем разговора.

У Нидерландского посла была другая информация. Он сообщал, что по пути из Холмогор в Шлиссельбург Иван Антонович прожил целый месяц в Петербурге в доме вдовы главы Тайной канцелярии. По этой версии, Ивана привезли в Зимний Дворец на ужин, где за ним и наблюдала одетая в мужской костюм Елизавета.

Были ли эти встречи в действительности, или просто мысли о них воплотились в легенды – мы не знаем, но мы видим результат. Менять наследника Елизавета Петровна не стала. Это могло быть как по причине того, что Иван был не в себе, так и наоборот, по причине того, что он слишком хорошо всё понимал, был осведомлен о произошедших с ним событиях детства – а это уже было опасно для императрицы лично. Мог ведь Иван Антонович в сердцах и пригрозить, не умел быть таким же искусным актером и лжецом, как Елизавета в той последней беседе с Анной Леопольдовной, когда уверяла регента в своей верности и благонадежности.

Каким могла Елизавета Петровна лицезреть Ивана Антоновича мы можем можем представить. Его описывают белокурым, даже рыжим человеком, среднего роста, с очень белым лицом, орлиным носом и большими глазами[154]. Портретов, конечно, не сохранилось, но мы предложили нейросети[155] по этому описанию сложить образ. Это, конечно, ее фантазия. Наше воображение рисует не хуже, правда, у каждого из нас формируется свой Иван Антонович.

То, что он «бел лицом» – совершенно не удивительно, учитывая, что всю жизнь проводил взаперти без солнечного света, а вот орлиный нос и большие глаза – тут он похож на папу своего, правильнее сказать, видимо, в папину породу. Эти нос и глаза мы видим как и у самого Антона Ульриха, так и более отчетливо даже у его сестры – датской королевы Юлианы Марии, её мы ещё встретим в нашем повествовании – сыграет важную роль в судьбе Брауншвейгского семейства.

Подробнее о том, каким человеком был Иван Антонович, мы узнаем из тех донесений, что направлялись начальником караула. В последние годы жизни Елизаветы, скажем, в 1759-м, когда узнику было 19 лет, его описывали[156] физически здоровым человеком, но якобы с расстройством ума. Здесь следовало бы нам обратить особое внимание на это донесение и поразмыслить над ним. Сообщается, что узнику чудится, что его портят шептанием, дутьем, пусканием изо рта огня и дыма.

Однозначно, не типичное поведение. Подобные помешательства встречаются и сегодня у людей, наверняка, и ими явно заинтересуются специалисты. Но чтобы заполучить такую фобию необходимо начитаться подобных статей в газете или наслушаться рассказов. Как человек, проведший всю сознательную жизнь в заключении может обрести вдруг боязнь порчи? Да и слово он такое откуда знает?

Складывается впечатление, что именно охранники сами, от злобной скуки запугивали Ивана. Рассказали ему о том, что случается с людьми, если кто на них «нашепчет», а дым изо рта, которого так боялся молодой мужчина, мог быть простой, но неведомый ему табачный дым.

Следующее в донесении упоминание «помешательства» – это то, что Иван Антонович как-то приходил бить одного из караульных, а за заступничество и второго грозился наказать. На первый взгляд, действительно, неподобающее поведение. Явная беспричинная агрессия. Но ведь далее следует, что при этом он называл охранников «еретиками». Заключенный, как нам известно, был человеком очень религиозным: читал не только Евангелие, но и Апостол, Минею и другую литературу. Возможно, эта важная часть его жизни могла быть подвергнута солдатским шуточкам, вот и вспылил искренне верующий, пошел на защиту Слова Божьего по примеру святых, жития которых он знал чуть ли не наизусть.

Это предположение только усиливается, если принять во внимание доклад Овцына от 1760 года, в котором он словно не об охране бывшего императора сообщает, а о поведении пятиклассников в школе: «Арестант здоров и временами беспокоен, а до того его доводят офицеры, всегда его дразнят»[157] или же «его всегда доводят офицеры, ежели б они поступали порядочно, он бы, конечно, был смирен, понеже он ноне меня боится, а они всегда его дразнят и тем доводят до всякого непорядку, что я сам много раз у дверей слушал».

И ведь это лишь пара из многочисленных донесений, в которых утверждается, что его охранники всячески изводят, а он злится, пытается защищаться, в том числе, угрожая силой. Не нашлось тогда в стране того, кто мог бы унять караульных, которые делают невыносимым существование безвинно обреченного на вечное заключение.

То-то смеху было в такие моменты у караула, вот и прослыл он дурачком, чтобы если от него вдруг какая жалоба и дойдет (что, конечно, маловероятно), никто ей не поверит. А еще важно было, чтобы информация о буйстве, помешательстве Ивана Антоновича распространялась всё шире, тогда не будет желающих его во власть привести, не будет вопросов, к чему нужна его изоляция – он просто опасен для общества и для себя.

Нам известно и то, что попытки Ивана защитить себя или нарушить какие-то требования его охраны наказывались. Его лишали чая, ему не давали целых чулок, бывший император был вынужден ходить в дырявых, что сильно ему не нравилось. В донесениях сообщается, что после таких санкций узник был долгое время тих и мирен. Именно так уняли его в июле 1761-го[158]. Но не скрывалось ли за фразой о «лишении чая» что-то более серьезное? Тем более, об угрозе избиения мы знаем точно из рапорта от 25 сентября, когда, возмутившись тому, что «подпоручик колдует», Иван налил из чайника горячей воды в чашку и бросил в обидчика. На это ему пригрозил Овцын, что «ежели он будет драться, то его будут бить, платье отберут и пища будет не такая». Надо признать, Иван Антонович был не робкого десятка, рявкнул в ответ: «Врешь, я вас всех буду бить до смерти», и пытался даже воплотить свои слова в реальность – хватал то бревно, то скамейку, то чайник, чтобы огреть того подпоручика[159].

Тут, надо признать, насилие над арестантом не было местной инициативой. Согласно инструкции шефа Тайной канцелярии Шувалова А. И., времен Петра Федоровича, караульным поручалось сажать арестанта на цепь, бить плетью и палкой, если он будет «чинить какие непорядки» или говорить непристойности. Никогда не узнаем, как часто на самом деле пользовались этим правом охранники, но то, что применялось оно в отношении заключенного охранниками, – нет сомнения.

Случилось это, например, 18 сентября 1761 года, когда Иван напал на самого Овцына, а ведь этот капитан был отнюдь не образцом милосердия, на него жаловались и сами караульные – то он какого-то служащего за пустяк покалечил, то заставлял вверенных ему солдат гладить себе ноги и чесать голову по часу времени[160].

А что было делать самому арестанту? Иногда буйствовал, другой раз пытался как-то их напугать: «из нас каждому, заходя, в глаза дует и фыркает и другие многие проказы делает, а во время обеда на всех взмахивает ложкою и руками, кривляет ртом, глаза косит… и он, увидя, что я робею, более всякие шалости делает»[161]. Ну не дитя ли? Именно над этим фактически ребенком и глумились взрослые мужики.

Вот про ложку упомянули, надобно подробнее рассказать здесь про застолья. Обедали охранники с арестантом вместе, за одним столом. А еда, надо сказать, поставлялась качества уж неизвестно какого, но в масштабах серьезных, не пример тому, как жили в Холмогорах. До пяти блюд в обед, до пяти блюд вечером, а еще ежедневно выделялось по бутылке вина (позже прекратили), по шесть бутылок пива, и еще квасу[162]. Полагалась ему солонина, говядина, курятина, мед, хлеб, яйца, молоко, а в пост соленую осетрину, рыбу сиги, чернослив[163]. Но, учитывая, как над арестантом любили поиздеваться, да «лишить чая», то много ли этой еды доходило до рта Ивана Антоновича?

А еще всё интересовались в Петербурге, что же думает о себе этот «безымянный» «Григорий», кем себя представляет. Шувалов попросил[164] этот вопрос капитана Овцына выяснить. Интересно, что вроде бы как раз такое спрашивала Елизавета во время встречи. Или не было встречи? Или надобно периодически проводить этот профилактический опрос, чтобы следить за динамикой?

Овцын в ответ передал слова арестанта о своей личности. Тот сказал, что он принц здешней империи и государь. Называл себя человеком великим, у которого подлый офицер отнял имя и переменил его. Вероятно, в голове у Ивана смешались все те офицеры, которые его когда-то отняли от родителей, те, что новое имя нарекли, а также сведения о том, что есть у императрицы новый принц-наследник.

Ответ такой в Петербург Овцыну было передавать страшновато, еще подумают, что он сам наставляет узника в таких мыслях. Потому и добавил, что, услышав подобные заявления, сказал, чтобы «о себе пустоты той впредь не думал и впредь того не врал», на что Иван Антонович рассердился и кричал.

Когда же случилось Петру III занять престол, то он скоро озаботился о Шлиссельбургском узнике. Фактически в первую неделю правления был издан указ, чтобы охраняющие противились сколько могли, если решат у них узника забрать, а главное – «арестанта живого в руки не отдавать». По его указанию сжигали дела с упоминанием бывшего императора. Удивительно, что ревность и опасение граничили у Петра с состраданием к дальнему родственнику. Австрийский посол даже якобы слышал от самого императора, что тот намерен отыскать в Иване природные способности и употребить с пользой на военную службу[165]. Конечно, можно было бы отнести подобные речи к проявлению внешнего благородства во время общения с иностранными (тем более австрийским) посланниками, но он на самом деле словно пытался все больше узнать и понять, как должно поступить с заключенным.

Бытует мнение[166], что во время своего краткого и резонансного правления Петр Федорович, планировал освободить Иоанна Антоновича из заключения. По первой версии, не с тем, чтобы он рядом с ним жил, а отправить к родне его в Брауншвейг. Получилось бы такое яркое проявление родственного сострадания, ну и хороший жест в глазах европейских монарших домов.

Но есть и более занимательное и практичное предположение, которое объясняет мысли об освобождении узника. Вступая на престол, Петр III не назвал своего сына Павла наследником, а, по некоторым сведениям, высказывал сомнения в своем отцовстве. В манифесте о восшествии на престол говорилось лишь об абстрактных «по высочайшей его воле избираемым наследникам и назначаемым наследникам».

Действовать он планировал ровно по закону о престолонаследии Великого Петра. Статус жены Екатерины и их общего сына были лишь оговорены в форме церковного вознесения молитв на службах. Про Павла был издан отдельный указ, в котором говорилось, что «много зависит будущее благосостояние отечества» от качества его воспитания[167]. Но так можно сказать о любом человеке, исходя из трюизма, что «дети – наше будущее». Значит, Петр Федорович подстелил соломку для возможной смены своего наследника?

Других детей, кроме Павла, у императора нет и, возможно, и не будет, учитывая, что за все годы отношений вне брака, ребенка не появилось. Нет у него родных братьев и сестер, нет кузенов, кого выбирать в преемники он собрался? Как ни странно, самый близкий родственник – это тот узник, Григорием названный, что в Шлиссельбурге заточен, тем более, что он мог знать о том, что, разочаровавшись в нем самом, Елизавета рассматривала уже эту кандидатуру. Потому и поехал на смотрины[168].

До того справлялся Петр Федорович, говорит ли по-русски Иван Антонович, чтобы понять, в каком вообще состоянии сознательности находится узник. Ему отвечали, что говорит чисто (заикание страшное куда-то делось?), но редко когда даже одно слово произнесет (и этот тот, который готов был ругаться и спорить с охранниками?). Узнав, что всё же диалог возможен, император решился на личную встречу. Она состоялась, по всей видимости[169], 22 марта 1762 года. Зачем-то Петр был одет в офицерский мундир, будто заключенный может различать чины и звания. Увидели они там высокого и физически развитого человека, но, как сообщается, с расстроенными от одиночного сидения умственными способностями. Присутствовавший на встрече обер-маршал Нарышкин попросил обитателя камеры представиться, тот назвался «Императором Иваном». Еще одно свидетельство, что понимает, что является свергнутым правителем. Знал также, что ему пытаются вменить чужое имя Григорий.

Вообще же, эта встреча настолько обросла версиями и расхождениями, что нельзя быть уверенными ни в одной из них. По некоторым источникам, Иван был полон надежд вернуться на свободу и, в соответствии со своими правами, надеется возвратить трон, расправиться со свергнувшей его императрицей (в чем тогда умственное расстройство?). По другим сведениям, заключенный называл себя Григорием, утверждал, что государь Иоанн уже умер, это свидетельство мы еще встретим в будущем. Вполне может быть, что в процессе беседы были высказаны сразу две столь разные версии от самого заключенного, ведь даже если и знал о своем происхождении, то, находясь всю жизнь в заключении, мог иной раз и заговариваться. Мысли могли путаться, ведь ему говорили в том числе, что он Григорий с самого детства. На фоне такого противоречия и условий содержания мог развиться тот недуг, что иногда зовется раздвоением личности.

Тем не менее, в истории остались воспоминания участников той экскурсии в Шлиссельбург. В каждой есть некоторые детали, которые помогают нам взглянуть на узника, на его быт. Генерал Унгерн Штернберг сообщал[170], что увидели они Ивана в темнице, окно которой снаружи заложено поленницей дров, отчего солнечный свет не проникает в комнату. Одежда его белая, но очень грязная. На ногах лишь туфли. Светлые волосы, «подстриженные в скобку, как у холопа». Заключенный отвечал, что он император, что посажен в тюрьму злыми людьми, хочет снова взойти на трон, так как мечтает о прекрасной одежде и людях, которые бы ему прислуживали. А тем, кто его сюда упрятал, кто причинил зло – он отрубил бы головы. По сведениям генерала, на вопрос Петра, откуда всё это известно, бледный мужчина отвечал, что сообщила ему Дева Мария и ангелы, а затем «начал нести околесицу», рассказывая об этих видениях.

Ивану были интересны пришедшие люди, он разглядывал их одежду, оружие.

Петр Федорович спросил, чего бы хотелось узнику, тот отвечал, лишь «побольше воздуху, больше света». Присутствовал в делегации и тот самый барон Корф, что много лет назад организовывал переезд семьи на север, благодаря которому они не попали на Соловки, а остались в Холмогорах. Именно его называл узник в числе тех, кто с ним хорошо обходился – память, как видим, была отменная. Гости пришли не с пустыми руками – получил узник, например, табакерку и часы. Если с первым презентом вопросов не возникает, то совершенно непонятно, зачем заключенному с детства человеку часы? Может быть, это был такой тонкий намек от императора, что придет время свободы и надо уже считать часы, – если так, то надо полагать, этот символ адресатом остался непрочитанным. Если только этот знак не был адресован свите самого гостя.

Через неделю после встречи Иван Антонович получил ещё подарки от Петра: в основном одежду. Через Унгерна Штернберга был передан шелковый халат. Бывший император был так рад, что бегал по комнате и любовался на себя «как дикарь».[171] Исходя из этого описания, французский мемуарист Массон однозначно называет «очевидное слабоумие естественным следствием его образа жизни».

Проблему с нехваткой воздуха и света должна была решить перестройка темницы, были даже составлены планы, но остались нереализованными, как нерешенным остался вопрос об освобождении. Подаренные часы продолжали тщетно отсчитывать минуты, дни, месяцы…

Править Петру Федоровичу случилось даже меньше, чем когда-то малышу Иоанну. Поэтому не успел освободить. А, может, и вовсе не думал всерьез об этом – и это лишь один из оттенков страшного образа третьего Петра, созданного современниками, в первую очередь, его вдовой, пусть и не всегда беспочвенно. Ведь для всех страшно, что может оказаться на свободе человек, которого свергли с трона, который в любой момент может предъявить свои права, внести большую сумятицу в жизнь страны и правящих кругов, начать мстить за погубленное детство, за своих родных. Кроме того, в письме Петра Федоровича своему кумиру Фридриху II в мае, то есть, спустя полтора месяца после посещения Ивана Антоновича, говорилось, что им предприняты меры по усилению охраны Шлиссельбургского заключенного[172]. Да, это писал император в ответ на предостережения от прусского короля, Фридрих и этого правителя стращал возможностью бунта. Истинной целью посещения свергнутого государя в застенках могли быть вопросы безопасности, желание убедиться собственными глазами, что никакой угрозы тот человек не предоставляет, что охрана качественная, стены крепкие, замки на месте.

Не оттуда ждал непогоды император. Всего два месяца оставалось ему до грандиозного сюрприза от супруги. Снова во дворце ожидали беду из более далеких мест, чем те, где она на самом деле созревала. В июле 1762 года был совершен классический дворцовый переворот: когда Петр Федорович находился в Ораниенбауме, его жена в Петербурге в казармах Измайловского полка провозглашалась императрицей. Сам император после недолгих и хаотичных метаний подписал отречение и был отправлен в свой последний путь в Ропшу, где спустя неделю очень неожиданно, но удобно для всех скончался, как было заявлено, от приступа геморроидальных коликов. Объяснялось всё слабым кишечником и чрезмерным употреблением алкоголя. При вскрытии нашли ещё несколько болезней, в частности большие проблемы с сердцем. В общем, распереживался, запил, болезни обострились, и умер. Очень вовремя. Но никто в такую версию не поверил. Виновницей в гибели стали считать Екатерину, которая сотворила это руками Алексея Орлова. Ну или Орлов проявил инициативу в решении вопроса таким образом, на который сама новоявленная императрица не могла и решиться, но внутри, вероятно, тайно мечтала.

Петра Федоровича больше нет, но был ещё один «привет» Ивану Антоновича от него. Как известно[173], Петр III после свержения по воле Екатерины должен был вселиться в крепость, где томился к тому времени Иван. По этому случаю имело место распоряжение о переводе последнего в Кексгольм (современный Приозерск), а в Шлиссельбурге следовало выбрать лучшие комнаты, сделать в них максимально возможные удобства. Там и должен был коротать свой век свергнутый муж-император, но его скорая смерть в Ропше сделала ненужными все эти приготовления. Ивана вернули в Шлиссельбург.

Как раз благодаря идее с помещением Петра Федоровича в Шлиссельбург и случился тот «подарок» – путешествие[174] Ивана Антоновича. Комендант Шлиссельбургской крепости Силин (или Савин[175]), получив секретное предписание о «безымянном колоднике», вывел на Божий свет узника, усадил его в лодку, которая должна была доставить их в Кексгольм. Можно было и по суше добраться, но рисков больше – мало ли кто там бродит, а по Ладоге – одно удовольствие. Из рисков – лишь потонуть, да утопленников не наказывают. Можно только представить, сколь удивителен был внезапно открывшийся для Ивана Антоновича мир. Тут всё – и небо, и безграничная вода, шум волн, деревья, запахи, цвета, цветы. Вряд ли для путешественника имело значение куда и откуда его доставят. Все пять чувств его были задействованы на восприятие окружающего мира. Если верить Пушкину[176], для уездных барышень, воспитанных в глубинке, в частных имениях «звон колокольчика есть уже приключение, поездка в ближний город полагается эпохою в жизни», а ведь они не были невольницами, в отличие от нашего героя: гуляли, воспитывались, общались, читали. Сколь ярче описываемых были впечатления для Ивана.

Как по заказу, для того, чтобы узник ощутил все прелести поездки, все проявления природы – началась буря. Эпичным было бы развитие событий, если волны поглотили свергнутого императора – вот была бы почва для появления самозванцев. Но комендант решил не испытывать судьбу и пристал к берегу у деревни Морье, она существует и в наши дни. Разумеется, незамедлительно майор отправил донесение[177], что сошли с маршрута, поведал, где находятся и по какой причине. Сообщил, что планирует ожидать прибытия более надежных судов, следующих в Кексгольм, чтобы гарантированно доставить узника живым. Но в ответ ему пришло указание вернуть сопровождаемого назад в Шлиссельбург. Петру Федоровичу размещение там более не требовалось.

Но почему именно в Шлиссельбург хотела Екатерина заселить своего первого мужа? Могла отправить в любую другую тюрьму, мест хватает. Живший в те годы в России французский поэт и историк Клод Карломан Рюльер приводил интересную версию[178]. По его словам, когда Петр III посещал Ивана, то в число людей, которых брал с собой на встречу, включил жену Екатерину. Для того, чтобы очень нетонко намекнуть ей, что именно сюда поместит её в скором будущем. А затеянная перестройка темницы для расширения пространства и решения обозначенной узником проблемы нехватки воздуха сочли за начало строительство тюрьмы, куда Петр желал заточить свою жену и сына[179].

Ну вот она и хотела ответить ему на ту угрозу тем же местом.

Но Екатерина никогда об этом не говорила, а ведь обязательно рано или поздно упомянула бы о таком намерении мужа. Суета со срочными переездами объясняется просто тем, что было после переворота очень волнительно. Действовать следовало очень быстро. Можем только представить, сколь страшной была для новой императрицы мысль, что совсем рядом с ней, захватившей власть, живут и здравствуют два ещё молодых, а главное – по крови и по праву – законные, но свергнутые государи. Внезапное избавление от одного из них не сильно способствовало снижению напряженности, ведь теперь на Екатерину падала ещё и кровавая тень. От этого и фигура оставшегося в живых узника становилась ярче.

Интересно, что Иван Антонович пережил Петра III ровно на два года, тоже был убит летом, тоже в неволи – рядом, всего в 80-ти километрах от места гибели старшего родственника. А ещё они оба так и не успели за время своего недолгого правления короноваться. Петру в этом вопросе повезло больше – коронация прошла посмертно, через много лет, благодаря стараниям нелюбимого сына. Ивану обзавестись потомством не посчастливилось, но в забвении узнику кануть никак не удавалось. Уже два десятка лет спрятан он был от глаз людских, а память всё жила, будоражила и волновала Петербург.

Помнили об Иване Антоновиче не только во Дворце. Даже самый простой люд помнил, что где-то томится бывший император. Более того, понимали все, что это обстоятельство тяготит нынешнюю власть. Тлеет, так сказать, костер потенциальной угрозы для власти, некоторые смельчаки пытались даже подлить в него масла, чтоб самому погреться.

Зафиксирован случай[180], когда в 1754-м году беглый крепостной Алексей Алексеев пожаловался на Акинфия Надеина, копииста вотчинной коллегии. Суть доноса заключалась том, что копиист, в порыве мести своему начальнику, пытался нанять Алексеева с тем, чтобы тот составил ложное обвинение. Надлежало сообщить в компетентные органы, что указанный человек в кругу своих знакомых произносит такие слова:

«Вот-де, как ныне жестоко стало. А как-де была принцесса Анна на царстве, то-де порядки лучше были нынешних. А ныне-де всё не так стало, как при ней было. И слышно-де, что сын ея принцессы Анны, бывший принц Иоанн, в российском государстве будет по-прежнему государем».

Придумавший такой донос Надеин оказался прав, подобное сообщение требовало серьезнейшего разбирательства, но то ли пожадничал он в цене для нанимаемого клеветника Алексеева, то ли испугался беглый дворовой и пошел каяться. Началось следствие. Надеин упирался, что никого к подобному не подбивал.

Тогда дознание шло весьма сурово – пытке подвергли и Алексеева, и Надеина. Крепкие оказались. Один по-прежнему утверждал, что никого не подсылал, а второй упирался, что была попытка подкупа его. Следствие решило провести вторую пытку. Нет результата. Третью. Никто не сдается. Виновный был все равно определен – они оба признаны таковыми. Сослан Алексеев в Сибирь навечно на работы на казенных заводах. А Надеин отправлен в Оренбург на нерегулярную службу. Инцидент исчерпан. Нечего играть на темах, которые на нерв у властей давят.

Но ведь это не единственный случай. В материалах Тайной экспедиции имеются сведения о нескольких десятках дел, где к имени свергнутого императора обращались «солдаты и чернь»[181]. Приведем ещё интересный случай на эту тему, он важен и сам по себе, и для очередного исторического вопроса. Иеромонах Арсений (Мацеевич) некогда проявил себя настоящим героем – отказался присягать Бирону, поддержал Иоанна Антоновича, его родителей. За это получил во времена Анны Леопольдовны сан епископа и назначение митрополитом Сибирским и Тобольским. Не присягнул он и Елизавете, когда та свергла Ивана. Императрица на него не сильно обиделась, решила не кнутом, а пряником воздействовать. Перевела митрополитом Ростовским и Ярославским, ввела в состав Синода. Но он так и не присягнул. Его активная позиция против политики Екатерины II по секуляризации земель Церкви, выраженная в многочисленных протестных письмах, а в конце и провозглашении анафемы всем обидчикам церквей и монастырей, привела к тому, что он был извергнут из сана и простым монахом сослан в монастырь под Архангельском. Но и оттуда был слышен его голос. Он упрекал императрицу в том, что она в неволе содержит невинного человека, свергнутого императора. Подчеркивал, что присягал на верность лишь ему. Развивая свою мысль о законности того или иного монарха, Арсений открыто утверждал[182], что если Екатерина хочет обрести легитимность, то ей следовало бы выйти замуж за Ивана Антоновича. Подумаешь, она старше на одиннадцать лет, зато все проблемы бы решились этим шагом. Запугивал пророчествами, что Брауншвейгская семья вернется, а править будет Петр Антонович, следующий по старшинству сын Анны Леопольдовны и Антона Ульриха, как и положено по завещанию Анны Иоанновны. В общем, бывший митрополит наговорил себе до расстрижения из монашества, ссылки в Ревельскую крепость, перемены имени на Андрей Враль.

Озвученная Арсением версия о том, почему бы Екатерине не выйти замуж за Ивана Антоновича – при всей своей фантастичности не лишена политической логики, а кроме того, можно при большом желании найти признаки, тому подыгрывающие. Скажем, визит императрицы к Иоанну Антоновичу в 1762-м. Зачем он потребовался? Ведь там был уже совсем недавно Петр III (между прочим, это еще один аргумент в отрицание того, что посещала с ним Ивана). К тому же любые нужные ей подробности о жизни и личности узника ей принесут по первому требованию.

Что хотела увидеть Екатерина? Вполне может быть, что вариант замужества хотя бы в совершенной теории, мог ею рассматриваться. Честно признаться, это был бы идеальный вариант для всех. Ликвидировалась бы давняя мозоль – не было бы больше тайного узника. Императрица обрела бы недалекого умом мужа, который никак не мешает ей править, а через него получает легитимность по линии от самой неоспоримой правительницы Анны Иоанновны. При правильно выстроенном пиаре, так и вовсе стала бы спасительницей исконной царской династии. Но не все так просто. Понимала императрица и подводные камни, которые при всем этом потенциально безоблачном плавании обязательно бы возникли.

Первое обстоятельство – её сын. Павлу Петровичу почти восемь лет. Он законный наследник, правнук Петра I, по нему нет никаких вопросов у общества. Появление у него царственного отчима создаст ненужный конфликт. Ведь между «отцом и сыном» всего 14 лет разницы. А если просто допустить, что Екатерина и Иван в браке обзаведутся ещё детьми, как тогда отрегулировать вопрос наследия – это же прямейший повод для новых дворцовых переворотов. А Екатерина, как и любой другой правитель, пришедший в результате свержения предыдущего, хотела, чтобы такое впредь не повторялось, по меньшей мере, с ней и с ее ближайшим потомством.

Другое дело, что пока о вопросе передачи власти сыну Екатерина и не помышляла, она будет править всю свою жизнь.

Но здесь, как раз и кроется второе обстоятельство. Ведь, введя в игру такую Ивана Антоновича, мы получили бы персонажа, который с большей вероятностью может избавиться от своей супруги уже благодаря своему окружению, которым обрастет, выйдя на свободу. А вдруг ему подскажут ее ликвидировать, как неблагонадежную, которая раз уже свергла и погубила своего мужа?

Всё же она зачем-то едет смотреть на него. Через пару лет в манифесте по итогам происшествия в Шлиссельбурге она всенародно расскажет и том своем визите. Позже мы поговорим о том особо, а пока ограничимся предположением, что встреча с Иваном Антоновичем нужна была ей для того, чтобы, сославшись на него в будущем, сложить публике образ этого человека. Выходить замуж ни за него, ни за кого другого она бы не стала. Хотя народ очень фантазировать был горазд на эту тему, была даже версия, что Екатерину следует выдать за одного из братьев Ивана – Петра или Алексея (по-видимому, распространились тогда слухи, что сам бывший император не в полном здравии умственном). За такие разговоры распускавшие их офицеры были отправлены в ссылку[183].

Но возникала ли мысль у Екатерины даровать свободу узникам? Не могла не возникать. Как сообщал в своих донесениях английский представитель Бакингемшир[184] такой жест доброй воли предлагали советники новой императрицы, а неназванные представители духовенства просили исправить ошибку Петра Первого и установить строгий порядок престолонаследования. Екатерина тогда строго запретила всем касаться этой темы. Но вопрос об освобождении Брауншвейгского семейства витал в воздухе, соединившись с идеей клириков, возникла, и по всей видимости, была предложена государыне идея того, что, опасаясь новой смуты в случае вневременной кончины наследника Павла Петровича, хорошо бы освободить узников и установить их во вторую очередь наследования престола. Тогда, случись что трагичное с императрицей и её сыном, власть спокойно перейдет далее.

Английский посол даже, поспешив, докладывал о принятом решении об освобождении семьи, отправки их в Европу с установленной суммой довольствия. Но дальше иностранных донесений эта идея не развилась. Мы с вами видим, что с момента своего заключения Иван Антонович встречался с двумя, а то и тремя правящими государями, которые не праздно глазели на него, а всерьез думали о том, как можно применить эту личность для пользы дела. Каждый из них мог даровать ему свободу одним своим словом, даже привести к власти. Но все остались на своих местах: Иван в Шлиссельбурге, отец, братья и сестры – в Холмогорах.

Но жест доброй воли всё же необходим, и, как мы сейчас увидим, он был важен, как демонстрация для Запада. К тому же и повод появился.

Узнав о том, что вместо Петра III на престол воссела Екатерина II, Антон Ульрих тотчас написал письмо ей, видимо, хорошо был проинформирован о происхождении новой государыни – писал ей на немецком[185]. Называя себя «пылью и прахом», выражал верноподданство, поздравлял, желал многого и ей, и её наследнику. В частности, уповал, что Бог дарует «долгую жизнь и еще более счастливую, славнейшее и приятное царствование», которое Он даровал «достославнейшей императрице Елизавете Петровне, величайшей на всем свете монархине». Генералисимус выражал радость по поводу того, что снова обрели они «несчастные червяки» всемилостивийшую и державнейшую императрицу в лице Екатерины. Какими только эпитетами не славословил он новую государыню, как только не принижал свое достоинство. О свободе не просил. По крайней мере, эта просьба высказана не была явно.

Настоящей целью письма было напомнить новому правителю о своей семье и бедственном положении. Возможно, разжалобить. И тогда, кто знает, может и настанет неожиданный день свободы. Но формальной причиной письма выбрал Антон Ульрих ходатайство о дозволении обучать детей. Как следует из строк Брауншвейгского принца, его сыновья и дочери уже «почти достигли своего полного возраста, и некоторые из них страдают разными болезнями, и ничего не знают о Боге и Его святом Слове». Утверждал, что несмотря на то, что дети ходят в церковь, но там они «смотрят и слушают, ничего не понимают». Сам он, как сообщает, стар, слаб, болен, не в состоянии учить.

Екатерина не стала поддаваться на эту игру в экивоки, она ответила по существу дела. Вовсе не про учение, а про их положение. Сообщила, что давно имеет жалость по этой фамилии, но пока «избавление соединено с некоторыми трудностями», и ей требуется время. Пока же обещает «стараться облегчать заключение». Такой яркой надежды за все прошедшие два десятка лет никто никогда им ещё не дарил.

Вопрос этой семьи действительно занимал императрицу в то время. Уже 17 ноября 1762 года была составлена и передана генерал-майору Бибикову секретная инструкция[186]. Александру Ильичу следовало отправиться в Холмогоры и встретиться там с Антоном Ульрихом. Предложить пленному принцу возможность, дарованную ему по человеколюбию, выйти на свободу. Объяснить также надо было, что, исходя из «государственных резонов, которые он по благоразумию своему сам понимать может, дети с ним отправиться не могут. Но если он всё же предпочтет уехать, то сыновья и дочери принца будут содержаться достойно и при первой же возможности приедут к нему. Екатерина в инструкции призывала Бибикова всячески обнадеживать Антона Ульриха, убеждать, что всё делается ради того, чтобы скорее его и детей от злоключений избавить. Но это еще не все. Переговоры были лишь первым заданием.

Вторым, может быть, более важным было поручение оценить, как мыслит пленник, а особенно какие нравы и понятия у детей. Ведь, напомним, сам Антон Ульрих не имеет никакого политического значения. Его и выпустить не опасно. Анны Леопольдовны больше нет, новых детей, имеющих права на престол создать не сумеет. А вот Елизавета, Екатерина, Петр и Алексей – наследники по завещанию Анны Иоанновны, пусть оно много раз и нарушено, но всё же официальный и весомый документ. Бибикову надлежало изучить весь быт семьи: где живут, чем питаются, в каких занятиях проводят дни.

Знала Екатерина, что не согласится принц уехать без детей, а потому и наказала своему посланнику в таком случае пожелать Антону Ульриху набираться терпения оставаться в нынешнем состоянии до тех пор, пока не появится возможность и детей его освободить.

Бибиков выполнил всё порученное. Принц уезжать в одиночку отказался, а наблюдений о Брауншвейгском семействе Александр Ильич привез императрице столько, да такого живого характера, что чрезвычайно ее разозлил. Например, он очень тепло отзывался об уме и талантах тезки государыни – Екатерины Антоновны, которая умудрялась их проявлять несмотря на обретенную в день переворота глухоту и сопутствующее косноязычие. Бибиков, не желая того, показал, что держит взаперти императрица простых, невинных беззащитных и добрых людей. Ему даже пришлось на несколько месяцев удалиться с глаз подальше, под Рязань, чтобы не навлечь на себя гнев и опалу.

В правление Екатерины Иван Антонович прожил всего два года. Она ничуть не облегчила его содержание. Да и с чего бы ей делать это, когда имя его вновь всплыло в народе. Резкий, спорный и нелогичный приход к власти новой правительницы вызывал большие недовольства. Канувший в Лету Петр Федорович тоже восторга не вызывал, чтобы уж слишком по нему печалиться. Потому и вспомнили о законном, обиженном императоре Иване. Прусский посол Гольц писал императору Фридриху донесения о мятежниках, которые были недовольны тем, что Екатерина извела мужа, захватила власть, притворяется набожной, а сама смеется над религией. Толпа является периодически ко дворцу, требует встречи с императрицей. Иногда выходит и сама, иной раз передает подачки. Неспокойна и гвардия, за исключением Измайловского и конного полков. Открыто ведутся в народе и среди солдат разговоры, что надо бы государем сделать Ивана.

Разные ходили слухи, например, в 1763 году солдат Кирилл Соколов[187] зачем-то стал распространять непроверенную информацию, что Иоанн Антонович живет теперь в Москве, и на его сторону уже перешел Преображенский полк. Все подобные разговоры несли в себе зачастую не просто мысль о возможных политических изменениях, но о некоем содержании выгоды. Стремящийся к власти правитель непременно должен наказать неугодных народу людей у власти, а простым людям дать, скажем, денег в виде прибавки к солдатскому жалованию или в другом каком выражении.

Эти разговоры приводили к тому, что ужесточалось содержание узника. За ним были еще прочнее закреплены надсмотрщики Власьев и Чекин, те самые, что изводили его и издевались всячески. Только им дозволялось получать медицинскую помощь в случае болезни. По инструкции[188] караульным можно было приглашать лекаря, но чтобы в этот момент «безымянный колодник» был изолирован. А вот если сам Иван заболеет, то здесь допускать несогласованного императрицей врача не дозволялось, но ведь согласованного тоже не было. Зато имелось другое распоряжение, которое косвенно отвечает на вопрос о поисках путей выздоровления. Сказано, что если «занеможет опасно» и не будет надежд на выздоровление, то следует призвать священника, чтобы исповедовал и причастил. Стало быть, если занеможет не опасно, то в принципе никаких мер принимать не надо. Для человека, содержащегося в крепости в непростых условиях, это фактически расширение ворот, через которые он может покинуть сей бренный мир. Вроде никакого преступного действия нет. Просто человек умирает от болезни. А отказ от предоставления врачебной помощи – так это еще доказать надо, да и никто не будет доказывать. Ведь никто явно не поставил в упрек Екатерине смерть во время родов её первой, нелюбимой снохи. Бытовали слухи, что императрица приказала врачам не сильно упорствовать в помощи жене Павла, оттого и не смогла женщина перенести родов. Но случай с Натальей Алексеевной недоказуем, а Иван Антонович умер совсем по другим причинам, не по болезни, потому и не можем мы Екатерину обвинить, что ей свойственен такой метод устранения неугодных родственников.

Была у правительницы и альтернативная версия будущего для узника. Караульным надлежало вести такие диалоги с заключенным, чтобы подвигнуть его к монашескому пострижению. Зачем-то следовало сообщить, что имя ему тогда будет изменено с Григория на Гервасия. Почему именно это имя было выбрано заранее и чем должно привлечь, неизвестно. Можем предположить, что Иван почитал святого с этим именем. Например, известны святые братья Гервасий и Протасий – мученики первых веков христианства. Они подверглись гонениям, провели какое-то время в заключении в темнице, прежде чем были казнены. Но через пару веков их тела были обнаружены. Нетленные мощи святых являли чудеса и исцеления, но главное, стали доказательством истинности православия в борьбе с арианами в Медиолане. А мы помним, наш герой очень яростно не любил ереси, потому судьба бывших узников, которые после смерти помогали отстаивать истинность веры, могла отозваться в душе Ивана.

Тоже ведь, очень красиво бы сложился паззл, если отстраненный некогда император решит стать монахом, порвав со всеми земными страстями, приняв обеты нестяжания, безбрачия и послушания в монастыре с крепкими стенами. Общественное мнение на то было бы положительным.

У князя Владимира Крестителя было очень много детей, одних сыновей было рождено более десятка. К выбору имен подходил креативно. Были и Вышеслав, и Мстислав, и даже Позвизд. Мы помним, что Владимировичи устроили междоусобицу, не жалея своих людей, в борьбе за лучшее и высшее княжение. Сначала борьба разразилась между Святополком, прозванным Окаянным, и Ярославом, прозванным позже Мудрым. Когда Святополк потерпел поражение, то на сцену вышло поколение младших братьев, а именно Мстислав, прозванный Храбрым или Удалым. Заметный был человек. «Могуч телом, красив лицом, с большими очами, храбр на ратях, милостив, любил дружину без меры, имения для нее не щадил, ни в питье, ни в пище ничего не запрещал ей»[190]. Он лично в поединке одолел касожского князя Редедю. Но увы, умер молодым. Сыновей не оставил. Ярослав тогда занял все его владения.

А во Пскове сидел тихо князем Судислав, никого не трогал. Был младшим из Владимировичей и, скорее всего, единоутробным братом Мстислава. Это и беспокоило Ярослава. Хоть Судислав брат и ему самому, но почившему противнику всё же более родственник. Потому очень кстати младший «был оклеветан», как пишет летописец, перед старшим. От греха (и своего, в том числе) подальше Ярослав посадил Судислава во Пскове в поруб. А это, надо вам сказать, тяжелейшие условия. Маленькая бревенчатая изба без окон и дверей – чтобы вызволить надо не просто дверь открыть, а прям вырубать топором, так как иных ходов нет. Есть лишь маленькое отверстие, куда хлеб да воду подают. Вот и всё. Сколько в таких условиях может человек прожить?

Судислав, если верить летописцу, прожил так почти четверть века, 24 года. Пережил Ярослава. А теперь, согласно лествичному праву, как старший в роду, последний из поколения своих братьев, имел больше других прав на главный княжеский престол. Тем не менее, так называемый Триумвират Ярославичей (дети Ярослава: Изяслав, Святослав и Всеволод) принимает решение освободить дядю из заключения. В летописях не уточняется, но можем мы себе представить, в каком состоянии извлекли из поруба этого многолетнего узника. Вряд ли кто будет столь оптимистично утверждать, что Судиславу удалось каким-то чудесным образом сохранить физическое и психологическое здоровье за эти годы взаперти в темноте. Но раз есть человек, то есть и риск, потому Ярославичи не решились на полную свободу последнего из Владимировичей. Они заставили его принести им крестное целование, то есть клятву верности, отказаться от всяческих притязаний на княжеский престол. Но и после этого не пустили любоваться луговыми цветами, наслаждаться шумом берез и свежестью ветра. Судислав был пострижен в чернецы и отправлен в монастырь, где прожил всего четыре года.

Но в веках осталась добрая память, что племянники дядю освободили, доброе дело сделали. Наверняка и старшим поколением современников такой поступок был высоко оценен с моральной точки зрения. Хотя при этом лишь изменены условия и место заключения Судислава.

Такой же вариант решения «Иоанновского вопроса» виделся Екатерине. Но вряд ли узник отказался становиться Гервасием, он человек набожный, с радостью бы посвятил себя молитве и служению Богу. Скорее, не готовы были в Петербурге к переводу хорошо спрятанного политического анонимного арестанта в новый статус обычного монаха. Потому не сработал и этот вариант. Да и нравы не те, что в Древней Руси, сейчас, в наш прогрессивный XVIII век, и чернеца могут короновать, и пострижение признать недействительным, было бы желание, а желающие найтись могут легко. Наверняка Екатерина, для которой был риск оказаться в монастыре волею её супруга, прокручивала в голове не раз варианты того, как она могла бы оттуда с достоинством выбраться. Но давайте эту идею мы сейчас не будем далеко отбрасывать, она вскоре нам пригодится для одного любопытного рассуждения.

Что остается Екатерине? Ждать, когда жизненный путь бывшего императора истончится естественным ходом лет?

В качестве страховочного варианта напомним, действовало распоряжение на то, что если кто-то, вне зависимости от чина и должности, но без письменного распоряжения императрицы, захочет забрать арестанта, то сопротивляться, а если не удается противиться, то узника «умертвить, а живого никому его в руки не отдавать». Но это был очень маловероятный вариант. Екатерина с каждым годом сильнее укрепляла свою власть, а столь отчаянного безумца, кто мог бы решиться брать приступом Шлиссельбургскую крепость и вызволять Ивана, сложно было себе представить.

Когда-то очень давно, ещё во времена Петра Первого некоторый переяславский полковник Федор Мирович оказался в числе тех предателей, кто вместе с Мазепой встали на сторону шведского короля против России. Оказалось, что решение принято неверное, шведы нам тогда в Северной войне проиграли. Карл XII был убит. Мазепа оказался в Османской империи, а Федор Мирович стал жить в Польше. Своей испорченной судьбы и репутации человеку оказалось недостаточно. Вспомнил он, что в России остался сын его Яков. Стал Федор через него пытаться на своей исторической родине дела свои выстраивать. Самому показываться не с руки, так он Якова в Польшу регулярно вызывал для поручений своих. Дело это незамеченным не осталось. Выявили этот канал коммуникаций с беглым предателем. Яков Федорович был осужден и сослан в Сибирь. Лишился всего имущества. Спасибо папе. Пришлось обосновываться в далеких краях.

Там и дети родились. Среди них был Василий[191]. Мальчик очень талантливый. Играл на скрипке, расположен был к иностранным языкам, учился хорошо. В 22 года уже был офицером Смоленского пехотного полка. Но с детства Василию Яковлевичу не давали покоя рассказы его отца, запали в душу и никак не покидают. Рассказывал Яков Федорович, какие замечательные были земли у них в собственности в переяславских деревнях, как их отобрали. Грезил Василий вернуть семейное имущество. Да не просто мечтал вечерами, а решительно писал ходатайства в различные инстанции.

В феврале 1762 года такое прошение дошло до самой Екатерины Великой, она отписала его на рассмотрение в Сенат. В апреле, не дождавшись положительного решения, Мирович снова пишет. Теперь уже самой императрице. Письмо полно печали[192]. Пытается разжалобить рассказом о тяжелой судьбе трех «неимущих сестер» его, которые «в девичестве в Москве странствуют». А причиной тому называет «давнее приключение злосчастного и вредного нам предка нашего». Просит Екатерину, чтобы сестрам пожаловала из отписанных от них деревень или хотя бы пенсион от великодушия своего выделила. Не сжалилась императрица и призвала довольствоваться её прежней резолюцией. При том, отписала письмо она уже 9 июня, то есть, спустя два месяца. А эти два месяца были, разумеется, полны надежд. Которые вновь оказались пустыми.

Интересно в этой ситуации, что подпоручик Мирович, который был внуком перебежчика, сыном ссыльного, сумел сделать неплохую военную карьеру. Видимо, действительно хорош был Василий Яковлевич. Но каким образом с этой родословной и нескрываемой неудовлетворенностью в вопросе возврата конфискованного имущества, он смог попасть в караул в столь стратегическое место, где содержался столь значимый в политическом смысле узник? Вероятно, никого не посетила мысль, что накопившееся недовольство может быть воплощено в опасное действие.

А ведь он еще, едва заступив на караул в крепость узнал о том, что там содержится Иван Антонович. Как следовало из материалов дела, поведал ему о том некий отставной барабанщик, имени которого Мирович не запомнил. Случилось это еще в 1763 году, то есть до всех вышеназванных писем. Значит ли это, что написание писем происходило параллельно планированию смены власти в стране, а писанные им нижайшие просьбы – изначально лицемерные? Да и к чему писать, если ты задумал привести на трон нового правителя?

Ответов на этот вопрос может быть много. Начиная от того, что он, зная, что идет ва-банк, понимая возможность неуспеха, пытался обеспечить своих сестер. Сомнительная перспектива. Другим объяснением может быть его последняя надежда, он был готов в любой момент отказаться от планов, если б ему пришел положительный ответ. Это уже вернее.

Ну и третье объяснение может быть лишь такое, что он действовал по чьей-то указке, этот таинственный «кто-то» и устроил его в Шлиссельбург, и рассказал где, кем и как охраняется Иван Антонович, настоял, чтобы тот писал просьбы – это нужно было для того, чтобы для будущего следствия был очевиден личный мотив Мировича. Причем, таинственный кукловод на самом деле был нацелен не на освобождение узника, а именно на его устранение при попытке освобождения. Так и случилось. А расследование как раз и определило обиженного на власть виновника.

Очень сложно принять ту совершенно невероятную легкость, с которой 24-летний поручик организовал попытку спасения сверженного императора какой-то абсолютно топорной подготовкой. В одной из важнейших тюрем России, где содержится особая категория заключенных, Мирович разрабатывал подложный указы и манифесты, проводил работу по вербовке сторонников.

В мае 1762 он понял, что ему нужен единомышленник в лице поручика великолуцкого пехотного полка Апполона Ушакова. Василий Яковлевич обратился к тому не в свободное время, не где-то в бане или углу темном, а пришел во время караула и прямым текстом предложил вместе совершить это дело. Тот сначала испугался, но потом осмелел и согласился. Читая эти показания, складывается впечатление, что речь шла не о вызволении бывшего императора, а о рядовом солдатском похищении со склада ящика тушенки.

Через пару дней новоиспеченные друзья-сообщники чувствовали себя настоящими рыцарями. Если бы тогда было кино, то они представляли бы себя героями крутого триллера. Они отправились в храм, там же, в крепости, где отслужили службу по себе, но не как по живым, а уже как по погибшим. Резонный вопрос возникает: «Ребята, если вы настолько не верите в успех того, что замышляете, зачем же идете на это?». Но они договариваются всё исполнить в течение недели после того, как императрица уедет в Лифляндию. Неплохие знания планов главы государства. Она и правда собирается.

План заключался в следующем:

1. В условленное время Мирович отвлекает караул крепости;

2. Ушаков на шлюпке в полночь подбирается к пристани;

3. Разумеется, его засечет часовой, но следует назваться курьером от государыни;

4. Затем, назвавшись полковником Арсеньевым, вручить Мировичу, как караульному офицеру заранее подготовленный указ императрицы;

5. Далее Мирович должен прочесть всем караульным указ, в котором говорится об освобождении Ивана Антоновича;

6. Затем Василий Яковлевич берет с собой восемь человек и арестовывает коменданта крепости;

7. После чего Ушаков и Мирович должны направиться к месту содержания бывшего императора, силой указа прогнать часовых, освободить узника;

8. Далее Ивана Антоновича везут в Петербург. Там представляют его военным, стоявшим лагерем на Выборгской стороне и собравшимся людям;

9. Всех собравшихся на месте приводят к присяге;

10. Дальше захватывают орудия, палят из пушек. Все в страхе. К присяге приводятся все полки Петербурга;

11. Дальше уже по всем госучреждениям разносятся заготовленные манифесты;

12. Императрицу Екатерину и ее наследника Павла в отдаленное и уединенное место заточению предать только останется.

Такой вот порядок действий родился в голове Мировича. Не удивительно, что они заранее о себе за упокой молились. Но ведь вели всё дело к свершению намеченного. Десять дней они осматривали местность, составляли указы и манифесты. И тут Мировичу пришло, непременно свыше, последнее предупреждение. Его сообщник Аполлон Ушаков был направлен в Смоленск военной коллегией для сопровождения суммы денег, обещал скоро вернуться, но в этой поездке нелепо утонул. Самое время остановиться, или хотя бы призадуматься о всех этих знаках. Но нет, поручик намерен довести задуманное до конца.

Он отправился вербовать новых сторонников. Даже в Петербурге, во дворце, он пытался на свою сторону привлечь лакея – не удалось. Пьяного капитана какого-то хотел охмурить, вовлечь в темное дело – опять промах.

Умудрился не наткнуться на того, кто был бы верен присяге и тотчас донес бы об организации мятежа. Даже комендант крепости оказался не в курсе происходящего.

В летнюю июльскую ночь на 5-е число, в 1764 году опасные мысли облеклись в безумные действия. Василий Мирович распространил среди солдат гарнизона ложные манифесты о том, что Иван Антонович принимает власть, чем склонил их на свою сторону[193].

«Недолго владел престолом Петр Третий, и тот от пронырства и от руки жены своей опоен смертным ядом, по нем же не иным чем как силою обладала наследным моим престолом самолюбная расточительница Екатерина, которая по день Нашего восшествия, из отечества Нашего выслала выслала на кораблях к родному брату своему, к римскому генерал-фельдмаршалу князю Фредерику Августу, всего на двадцать на пять милионов денег золота и серебра в деле и не в деле и сверх того она чрез природные слабости хотела взять себе в мужья подданного своего Григория Орлова с тем, чтобы уж из злонамеренного и вредного отечеству ея похода и не возвратиться, за что, конечно, она пред его страшным судом не оправдается.»[194]

В этом манифесте нагромождено всё, что только можно себе представить – эдакий винегрет из солдатских баек и околодворцовых сплетен. Упомянут даже брат императрицы, князь Ангальт-Цербстский, через которого якобы она выводит деньги зарубеж, чтобы не вернуться уже из той пресловутой поездки в Ригу, предварительно обязательно выйдя замуж за Орлова. Этим набором казарменных страшилок и делал переворот Мирович.

Инициатор действовал с большой долей лукавства, убеждая одних солдат, что другие уже согласились. Потом вторым ставил в пример первых. Удавалось, знаете ли.

Итак, мятеж. Мирович с 38 солдатами начинает захват крепости. Комендант, выйдя на шум, схвачен – главный бунтовщик сбил его прикладом с ног[195].

Мятежники теперь направились освобождать Ивана Антоновича. Охрана «безымянного колодника» действовала по инструкции – открыла огонь. Мирович продолжал считать, что он сможет убедить всех, вслух зачитывал свой поддельный манифест. Цель и на самом деле в эту минуту выглядела очень достижимой. Подтянули пушки к казарме. Вдруг, тишина. Видимо, сдается караул.

Темнота. Мирович вбегает в казарму, чтобы первым предстать пред очи бывшего и теперь уже будущего императора. Но ничего не видно. Темно и тишина. Скорее, огня! Несите свечи! В сполохе видит трех человек. Двое спокойно стоят вдоль стены. Третий лежит на полу.

Этот, уже бездыханный, мужчина – потомок первых царей Романовых, некоронованный, но фактический и законный бывший император Российской империи Иоанн III Антонович. Это в глобальном масштабе. А в микромасштабе – это крушение всех надежд, всей жизни Василия Яковлевича Мировича. Который то ли сам чуть не совершил государственный переворот, то ли будучи пешкой в большой игре, устранил камушек, столь сильно натираюший во властной туфле.

Неудавшийся бунтовщик понял, что это тотальное поражение. Даже логичной ярости по отношению к убившим Ивана охранникам не последовало. Просто назвал их бессовестными, попытался устыдить, что пролили невинную кровь, спросил, не боялись ли Бога, такое совершая. Те в ответ сказали, что действовали по имеющимся инструкциям, даже протянули в подтверждение бумагу, чтоб убедился. Мирович, конечно, ничего читать не стал. Сказал тем, кто в него поверил: «Они правы, а мы нет». Признал, что ничем уже ситуации нельзя помочь. Опустился вниз к телу Ивана, поцеловал в руку и ногу[196].

Далее, как докладывал уже Панину комендант, Мирович целовал солдат, убеждал их, что всё, что случилось лишь его вина, а не их. Но решать было уже не ему. Комендант решился скомандовать арест мятежников, приказ исполнен.

Сохранилось предание[197], что в столице еще за три недели до трагического события святая Ксения Петербургская с плачем ежедневно причитала: «Реки налились кровью, там каналы кровавые, там кровь, кровь, кровь!». Может и правильно, что конкретных имен она тогда не называла. Смысла в том никакого не было. На выручку бы никто не отправился, а популярность за счет политических прогнозов в планы Блаженной не входила.

Да и не только Ксения распространяла мрачные прогнозы. С середины апреля на имя императрицы поступали анонимные сообщения о том, что должно произойти. На них Екатерина реагировала даже как-то раздраженно: «Всё это презрения достойно», и отдавала их Панину[198]. Последнее получила она 20 июня перед самым отъездом в Ригу. А мы помним же, что Мирович и Ушаков как раз за ориентир для свершения дела брали именно эту лифляндскую командировку императрицы. Значит, и в Шлиссельбурге было известно про поездку, и в Петербурге было известно о планах, которые были известны якобы лишь двум заговорщикам. Не пытался ли кто-то из них (возможно, и сам Мирович) остановить то, на что они по какой-то причине решились?

Но никакой деятельной реакции властей не последовало. Здесь можем предположить (лишь предположить) два варианта причины такой беспечности. То ли Екатерине действительно было столь безопасно осознавать, что Иван Антонович находится в глухих застенках на острове под надежной охраной, да и нет в стране уже таких сил, которые способны на столь масштабный бунт, а мелочь всякую уже пресекать научились. То ли императрица и сама знала, что произойдет в Шлиссельбурге, потому и не требовала никаких действий или проверок. Потому и уехала из Петербурга, чтобы даже физически дистанцироваться от того, что произойдет. Именно в Риге и настигло её сообщение о том, что нет больше в живых страдальца. Панин ей писал: «Важность злодейства, предпринятого и Божьим чудным промыслом на веки тем же самым пересеченного, усмотреть соизволите во всем пространстве». Она отвечала, что удивлена произошедшему в Шлиссельбурге. Одобряла исполнение инструкции и добавила, что допрос виновных должен происходить не публично, но и не скрытно[199]. Эти письма несомненно были теми следами, которые должны увидеть и современники, и потомки. Потому и искать в них подробных обсуждений произошедшего не стоит.

Каким был настоящий доклад о событии, какой была реакция, мы в точности знать не можем. Но что значило указание проводить допросы не публично, но и не скрытно? Екатерина понимала, что главным подозреваемым в общественном мнении является она сама. Скрыть произошедшее не получится – слишком высокая жертва у преступления, да и более двухсот человек уже было задействовано, шила в мешке не утаить. Поэтому нужно действовать не скрытно, но скурпулезно отбирать то, что будет явлено на суд народного мнения.

Такой удел любого правителя – если в период его пребывания у власти гибнет его политический оппонент, хоть от пули, хоть от молнии или простуды, – с того момента не отмыться в истории от тени подозрения. Вопрос о причастности Екатерины к убийству будет открытым всегда.

Ну и, конечно, сразу после случившегося появились слухи в Петербурге о смерти Ивана Антоновича. Задолго до озвучивания официальной версии властей. Только через месяц, 17 августа, вышел манифест Екатерины. Задачей этого документа было не сообщить новость о произошедшем, а ответить обществу и истории на все вопросы, расставить всё по местам.

Поэтому начала она с утверждения, что Иоанн Антонович, которого она зовет принцем, в виду того, что фактической коронации не произошло, был «незаконно во младенчестве определен ко Престолу». Интересно сообщено о свержении этого младенца: «Советом Божиим низложен навеки, а скипетр законно наследный получила Петра Великого дочь, наша вселюбезнейшая Тетка… Елизавета Петровна». Хорошее начало! Свергнут незаконный правитель, получается Божьим Промыслом, а уже законную власть получила «Тётка наша», вот и обоснование своей законности: не по мужу даже, а уже прямо по «Тётке». Про Петра Федоровича ни слова, словно его не было. Линия преемственности: Петр I, Елизавета, Екатерина II.

А далее в манифесте пассаж о «природном нашем человеколюбии», и первенстве мысли облегчить страдания принцу в «стесненной его от младенчества жизни». И вот здесь и понадобился тот визит Екатерины к Ивану, о котором мы говорили ранее. Она сообщает свои впечатления об этом человеке: тягостное, почти невразумительное косноязычество, лишение разума и смысла человеческого. Сообщает, что не знал он ни людей, ни рассудка, не мог доброго от худого отличить, не мог книг читать, а «за едино блаженство себе почитал довольствоваться мыслями теми, в которые лишение смысла человеческого его приводило». По этой причине, утверждает императрица, и было наилучшим решением – оставить его в том же месте. Выводит она это свое заключение, как некое благо по отношению к Ивану, основанное исключительно на заботе о нем.

Какого разного мы видим Ивана Антоновича в начале года глазами тех, кто посещал его с Петром Федоровичем, и теперь глазами Екатерины. Наблюдения императрицы отличаются даже от донесений о его состоянии и пребывании, которые получали монархи в разное время.

Вряд ли за год узник внезапно настолько деградировал. Скорее всего, здесь проявляется литературно-описательный талант Екатерины Алексеевны по формированию образов людей, её окружающих. Ведь именно она создала в своих записках тот образ своего мужа, который и вошел в историю. Мы же верим, представляем Петра Федоровича со всеми солдатиками, повешенной крысой и прочим[200]. Она любила и понимала историю и творила её своими руками, много писала о прошлом и объясняла настоящее в переписках и с иностранцами: с Фридрихом Великим, с Дидро, с Вольтером. Знала, что история и потомки поверят написанному. Потому и предлагает нам довольствоваться тем принцем Иоанном, которого она описывает, ведь она видела его собственными глазами, а мы нет.

Охранявшие Ивана Антоновича Власьев и Чекин также после случившегося написали характеристику на убиенного ими: косноязычный обжора, который ест и вкуса даже не различает, не знает, где дурное, где хорошее, а сам сердит, горяч и свирепый[201]. То, что надо – ничего человеческого!

Давали они показания[202], что беседовал узник сам с собой, утверждал, что тело у него Ивана, который был прежде императором, но давно от мира отошел, а сам он – небесный дух, которого зовут святым Григорием. Это, в принципе, могло быть правдой, именно так ему могли когда-то объяснить перемену имени, или он сам мог сформулировать для себя такое объяснение несовпадения прошлых воспоминаний с нынешним положением дел. Караульные также сообщали, что Иван им рассказывал, что бывает часто на небе, что в общем-то могло быть как фантазиями, так и и восприятием снов. Ну и традиционно, как мы встречали ранее, клеймил их еретиками и носителями нечистого духа.

Такое описание было очень на руку императрице. Не могла же Екатерина сознаться в том, что встретившись с человеком разумным, пусть и косноязычным или заикающимся, оставила и дальше существовать в застенках. А вот если он не в здравом уме, то и зазорного ничего в его изоляции нет.

По поводу душевного нездоровья Иоанна всё же были сомнения у современников. И все эти сомнения собирали многие, в том числе и иностранные резиденты. Английский посол в донесениях сообщал[203] об известных ему утверждениях, что бывший император лишь не желает получать образование. Якобы на самом деле он прекрасно знает о своем положении и потому по политическим мотивам скрывает свои способности. Тем более, при хождении подобных мнений, императрице следовало тщательно сформулировать свою версию произошедшего.

В манифесте Екатерина объясняет, что поставила при Иване караул надежный, не только чтобы мятеж при помощи него никто не совершил, но и, чтобы никто «не покусился иногда его обеспокоить». Всюду забота сквозит у неё. Конечно, она сообщает, что мятеж учудил «по крови своей Отечеству вероломный» внук изменника, соратника Мазепы.

Но надо отдать должное Екатерине, она не попыталась назвать убийцей Мировича, хотя было бы куда проще сообщить, что этот негодяй и мятеж организовал, и когда осознал провал своей авантюры, – умертвил великого князя. Правительница признала, что именно поставленная по её приказанию охрана лишила жизни Ивана Антоновича. Оправдывая это действие Власьева и Чекина, императрица объясняет, что увидели офицеры в делах Мировича силу непреодолимую и неизбежно приводящую к гибели большого количества народа от последующего в обществе мятежа, если б вверенный им был освобожден. Приняли они тогда решение остановить такое развитие событий «пресечением жизни одного к несчастью рожденного». Екатерина справедливо добавляет, что караул прекрасно отдавал себе отчет, что если упустят арестанта, то сами могут быть подвержены строгости законов.

Манифест заканчивался словами о передаче дела Мировича на рассмотрение Сенату с Синодом с повелением, по итогам обсуждения дать императрице предложение в соответствии с государственными законами.

На следствии, на суде его просили назвать сообщников, на что смутьян отвечал, что таковых нет, и вряд ли кому нужно, чтобы невиновных оболгал. Когда настаивали, подсудимый обратился к генерал-губернатору – предложил, если угодно, он может назвать его самого[204]. По всей видимости, чиновник отказался от такой чести.

По итогам следствия наказание получили[205] несколько человек: три капрала и три рядовых, которые наиболее рьяно помогали мятежу. Приговорены к прогону сквозь строй в тысячу человек десять раз (один из них – двенадцать раз) и на пожизненную ссылку на каторжные работы. Военный и лакей, которые не поддались на вербовку, но вовремя не донесли о сей попытке, тоже были осуждены. Первый был разжалован и приговорен к шести месяцам тюрьмы. Придворного били батогами и отправили рядовым в дальние земли.

Самого Мировича через месяц приговорили к колесованию. Добрая императрица заменила его на более гуманное обезглавливание. Мирович держал себя очень достойно и на суде, и перед казнью.

Казней публичных давно в России не было, люди собрались с интересом, но ожидали, как и сам Мирович, что помилуют. Ну вырвут что-нибудь, ну кнутом обходят как следует, да сошлют в безвозвратное путешествие на Восток страны. Был в толпе зевак и 21-летний поэт Гавриил Державин. Из его слов нам известно, что народ ждал милосердия, спокойно взирали на происходящее, ожидая счастливого финала, но внезапно палач опустил топор. Затем поднял голову мятежника, собравшиеся единогласно ахнули и затряслись настолько, что мост поколебался, где они стояли, что аж перила обвалились[206]. Видимо, чтобы погасить это неприятное удивление народа состоявшейся публичной казни, был запущен слух, превратившийся в городскую легенду[207], что Екатерина-то помиловала, конечно, осужденного, передала указ Орлову, а дальше кто-то замешкался, как бывает, и просто не успели. Указ прибыл, но спустя пять минут после завершения экзекуции – экая досада.

Это была последняя публичная казнь, совершенная на Сытном (Обжорном) рынке, что сохранился и по сей день на Петроградской стороне в Санкт-Петербурге.

В любом случае, с Мировичем было покончено. Он лишен головы, его тело сожжено[208]. Заодно и завершилось дело «известной персоны», «неизвестного узника», чья судьба прошла через руки четырех императоров и двух регентов.

Но стоит ли винить Екатерину Вторую в смерти Ивана Антоновича – вопрос, часто поднимающийся и в наши дни. На него следует дать однозначно отрицательный ответ. Во-первых, нет доказательств, что ею инспирировано убийство или исполнено с согласия, а про презумпцию невиновности забывать не следует даже в делах давно минувших дней. Во-вторых, если бы ей нужно было физически устранить Ивана, то он всегда мог бы простудиться, заболеть и вполне естественно отбыть на встречу со своей мамой в лучшем из миров. Не к чему было городить опасное предприятие с мятежом и покушением, тем более таким нелепым, в котором охраняемый погиб от своих же часовых, а не от мятежников. В-третьих, у государыни и так была репутация весьма подмочена вопросами прихода к власти, становиться хотя бы косвенной убийцей не одного, а двух бывших русских императоров – ей было совершенно не нужно. Иван Антонович содержался очень надёжно, долго в таких условиях он бы не протянул, а потому его естественное продолжение жизни, было куда надежнее, чем устранение.

Вместе с тем, соседство в историографии инструкции Екатерины о необходимости устранения в случае попытки освобождения узника и точном и скором ее исполнении (например: «…согласно инструкции, выданной Екатериной II, был убит стражей[209]») крепко фиксирует тень вины на императрице за безвременную насильственную кончину Ивана.

Пусть косвенно, но отводит тень от императрицы ее соратница и подруга, Екатерина Дашкова[210], впавшая позже в немилость и подвергшаяся опале. В своих Записках она рассказывает, что в письме о смерти Ивана, которое правительница получила, еще находясь в Риге, сообщалось, что Мировича часто видели приходившим по утрам в дом княгини Дашковой. За нее вступился генерал Панин, который приходился двоюродным дядей мужу Дашковой, а с самой Екатериной Романовной состоял в доверительных отношениях. Часть дома, где княгиня проживала, она как раз и уступила генералу. Петр Иванович сообщил императрице, что Мирович действительно бывал в том доме, где проживала, в то время и Дашкова. Но являлся будущий мятежник к нему самому, но по его личному делу, которое к тому моменту рассматривался в сенате. Оправдывались посещения еще и тем, что Мирович состоял некоторое время на службе у Петра Панина флигель-адъютантом. С его племянницей, пояснил генерал Екатерине, встреч никаких не было. Видимо, Екатерина, поверила Панину.

Сама же княгиня в мемуарах дополнительно подчеркивает, что не могла встречаться с Мировичем, так как она занимала отдельную часть дома от той, где жил дядя. Были и разные входы. Просители приходили к нему постоянно, но утром, а она вставала позже, потому никого не видела и не слышала, и уже тем более, не догадывалась о чаяниях одного из приходивших устроить государственный переворот.

Дашкова пишет, что грустно и жалко ей было «видеть ложное влияние, отуманившее мозг Екатерины до того, что она готова была подозревать истинных патриотов и самых преданных ей друзей».

А коли так, то можно ли считать, что государыня сама была во главе заговора? Не похоже на то, а вот побеседовать с Петром Паниным на эту тему было бы очень интересно.

Исследователи творчества великого русского классика не довольствуются лишь изданными произведениями. Тщательному анализу и изучению подвергаются и сохранившиеся черновики, заметки. Осенью 1867 Федор Михайлович уже работал над своим нетленным романом «Идиот». Именно в набросках к нему была обнаружена[211] идея о создании поэмы «Император», которая должна быть посвящена Ивану Антоновичу и его отношениям с Мировичем. Увы, замысел Федора Михайловича так и остался нереализованным, но мы по зафиксированной его концепции можем понять ход мысли, узнать, как именно раскрыть эту трагедию хотел нам Достоевский.

Ивана Антоновича классик планировал ввести в поэму юношей в возрасте около двадцати лет, который не умеет говорить. При этом, человек этот обладал бы буйной фантазией, видел сны, а в них даже некую девушку.

Задумавший переворот Мирович подкупает охрану арестанта и сближается с ним. Именно будущий бунтовщик, по версии писателя, занимается развитием Ивана. Учит его пониманию Бога, говорит с ним о Христе. Показывает с чердака мир вокруг, красоты русской природы.

Они говорят о жизни и смерти. Новоявленный друг даже убивает кошку, чтобы наглядно продемонстрировать ничего не понимающему в вопросах бытия узинку, как умирает живое.

На этом этапе сюжет закрутился бы тем, как Василий Яковлевич знакомит бывшего императора со своей девушкой, которая по совместительству еще и дочь коменданта крепости. Показывает её великолепно (по бальному) одетую, чтобы пробудить интерес арестанта к жизни. Та знает, кто перед ней, и, уже глядя сквозь Мировича, тешит себя надеждой стать императрицей.

Иван Антонович восхищен ею настолько, что Мирович даже ревнует. Но узник не понимает в чем причина этого недовольства, ведь ничего плохого он не сделал.

Лишь на этом этапе ему объясняют, кто он такой на самом деле. Обсуждают, сколько добра можно сделать, если вновь вернуть престол.

Литературный Иван Антонович делать добро очень согласен, но не может принять информацию, что они с Мировичем будут не ровня друг другу по социальному статусу. Даже заявляет, что готов отказаться быть императором, лишь бы сохранить дружбу. Далее полагалось быть рассуждениям на эту тему. Но в конечном итоге замысел Достоевского приводил к тому, что произошло и в реальности. Бунт. Там император заколот шпагой старым комендантом.

Федор Михайлович помечал на будущее представление о смерти узника: «Тот умирает величаво и грустно».

Некоторые исследователи творчества писателя находят много общего между характерами того Ивана Антоновича, которого видел Достоевский, и его же князем Львом Мышкиным из «Идиота». Восхищение дочерью коменданта сравнивается с тем трепетом, которое возникло у князя перед портретом Настасьи Филипповны, а потом и перед нею самой во время их первой встречи на праздновании ее дня рождения. Трепет искреннего восхищения в лучах ревности Рогожина. Словно напоминая о том, что мысли автора занимал исторический сюжет, князь Мышкин дома у Парфена Семеновича видит «две-три книги; одна из них, история Соловьева, была развернута и заложена отметкой». В другом же месте главный герой говорит про себя: «я был двадцать четыре года болен, до двадцатичетырехлетнего возраста от рождения». Двадцать четыре года – это фактически годы жизни Ивана Антоновича. Именно в этом возрасте мятеж Мировича прервал его земной путь, а при успешности задуманного – мог бы стать точкой вхождения в общество человека, напрочь лишенного представления о нем. Бывший император оказался бы совершенно таким же «идиотом», которым был князь в романе. Точно так же вызывал бы у людей смех, жалость, раздражение, непонимание и, верно, так бы и кончил свою жизнь, как главный герой в книге.

Так что, перечитывая «Идиота», мы можем представлять, что он вобрал в себя и часть образа Ивана VI. А встреча творчества Достоевского со шлиссельбургскими событиями 1764 года произойдет еще и при публикации очередной части «Братьев Карамазовых» в Русском вестнике»[212]. В той же книжке журнала публиковался роман Г. П. Данилевского «Мирович».

От литературных фантазий вернемся к прозаическим задачам 1764-го года. Что делать с телом бывшего императора? Конечно захоронить, но где и как – это вопрос не технический, а глубоко политический. Помните, как погребли Анну Леопольдовну? Всё чинно и благородно: доставили в Санкт-Петербург, с исполнением всех христианских погребальных традиций упокоили её тело в храме Александро-Невской Лавры, где останки регента благополучно пребывают и до наших дней. Казалось бы, и здесь так поступить надлежит. Но вовсе нет.

Анна Леопольдовна получала все почести, как принцесса Мекленбургская, как племянница бывшей императрицы, но не как бывшая правительница, об этом и слова никто не поднимал. А на каком основании устраивать почетное погребение Ивану Антоновичу? Он, простите, кто? Сын принцессы Мекленбургской, принц Брауншвейгский, внучатый племянник Анны Иоанновны.

Конечно же, нельзя проводить похороны этого человека, как почившего императора. Опрометчиво было бы и погребать его в общедоступном месте. Это захоронение могло стать местом силы для сомневающихся в легитимности нынешней власти, обосновавшейся за счет двух полноценных переворотов.

Напомним, что ещё когда семейство только оказалось в Холмогорах, Елизавета дала распоряжение на случай смерти кого-то из них. Люди ведь живые, а значит, в любой момент могут перестать быть таковыми. По её приказу, если отойдут в мир иной Анна Леопольдовна или Иоанн Антонович, следовало в спирту привезти в Петербург. С первой, как мы увидели, так и поступили.

Но относительно бренного тела «Безумного арестанта» были иные указания. Согласно распоряжению Панина, надлежало почившего предать земле там же, на территории крепости, «где не было бы солнечного зноя и теплоты». Никаких церемоний не предусматривалось. Нести надлежало в тишине солдатами из караула[213]. Вскоре и императрица подтвердила это указание. «Безымянного колодника» без огласки следовало хоронить «по христианской должности» в Шлиссельбурге.

Где именно он погребен, осталось для истории неизвестным. А значит, есть повод для новых и новых предположений.

Даже известное местоположение могилы не дает защиты от самозванцев, например, Емельян Пугачев объявлял себя Петром III, хотя было известно, где покоится император. Даже странно, что в истории с Иваном самозванцев было так мало.

Объявился через 24 года в Лифляндии некий человек, стал называть себя Иваном Ульрихом. Допросили его в канцелярии Рижского и Ревельского генерал-губернатора. Правильно назвал имена отца и матери. Про братьев и сестер, что логично, ничего поведать не мог. О судьбе своей рассказывал, что в 1762 году комендант крепости его отпустил. Да еще как красочно! Пришел, пал на колени перед узником и сказал: «Ищи случая, спасай жизнь, а я на твое место человека, похожего на тебя уговорил»[214]. Тот и был заколот вместо него.

Сразу видно, что появившаяся личность не обладала всеми деталями биографии того, за кого себя выдавала, ведь, как минимум до 1764 года точно находился в крепости безымянный узник. Но, допустим, что календарей не вел человек, называл года примерно. Было еще обстоятельство. Фамилию коменданта, столь доброго к нему, указывал Ребиндер, хотя по факту таковым в то время был Бередников. Но и здесь тоже можем сделать допущение, что человек мог напутать что-то, ведь обе фамилии похожи тем, что содержат набор звуков «Б», «Р», «Д», «Н», «Е». Мог и не расслышать правильно, когда комендант ему представился, а переспрашивать не стал.

Но вот называться столь нелепо «Иваном Ульрихом» было бы для настоящего бежавшего узника странно. Даже в бытность под охраной Иван именовал себя куда более четко и правильно. Не мог он потом забыть и начать путать свое имя.

Поведал задержанный также, что, помимо свободы, комендант крепости даровал при освобождении еще и 3000 рублей золотой и серебрянной монетой. Но на этом рассказ «Ивана Ульриха» не заканчивался. После освобождения из Шлиссельбургской крепости отправился он в Запорожскую сечь, где у казаков доучился грамоте и знанию российских законов. В составе казачьего полка пришлось сходить повоевать под Очаков. Потом его носило в Астрахань, в Крым, в Санкт-Петербург. В Холмогорах бывал, чтобы справиться о судьбе своей семьи. Далее решил он отправиться в Курляндию к герцогу Петру Бирону (сыну и преемнику Эрнста Иоганна Бирона), чтобы узнать все подробности и причины своего низвержения, заточения. Герцог благоразумно его не принял, предложил письменно изложить свое дело. Ну а прочитав, приказал арестовать гостя.

2 апреля 1788 года «Иван Ульрих» был доставлен в Петербург, где следствие тайной экспедиции разрешило ситуацию. Опознали в сей личности кременчугского купца Тимофея Ивановича Курдилова, находящегося в бегах по причине множественных долгов. Громкого разбирательства не последовало. Курдилов-Иван Ульрих сгинул в небытие. Если действительно это был беглый купец, то непонятно, на что он надеялся. Разделить судьбу Лжедмитрия? Сомнительная мечта. Вероятность успеха в его деле была куда ниже, чем у того же авантюриста Мировича. Не проще ли уже, коль убежал от кредиторов в Курляндию, представиться совсем иным именем и попробовать начать другую тихую жизнь, устроившись на службу.

Есть другой вариант – следствие на самом деле не выявило истинной личности «Ивана Ульриха», задержанный продолжал упорствовать, называя себя императором в изгнании. В такой ситуации, вне зависимости от того, является ли человек самозванцем, либо есть минимальная вероятность, что его фантастическая история может быть правдива, следует информационный шум нейтрализовать. Очень правильно его тогда отождествить с некоторым беглым мошенником, чтобы закрыть вопрос и не возвращаться к нему.

Но сам вопрос того, куда делся Иван Антонович (его тело) после бунта Мировича, закрыть никак не получалось. Интерес к фактическому месту захоронения проявляли на самом высоком уровне уже буквально спустя несколько десятилетий после гибели бывшего императора. Активный интерес проявлял Александр I, который по некоторым сведениям[215] дважды приезжал в Шлиссельбургскую крепость с тем, чтобы был произведен поиск тайной могилы. Надо полагать, что если такое поручение в действительности имело место, то искали уж точно прилежно, но не нашли ничего. Впрочем, перерыть на глубине двух метров весь остров вряд ли возможно, да и большие изменения с тех пор произошли в крепости. Много перестроено. Хотя даже был известен ориентир. Называлось[216], в частности, в 1810 году, что «тело его погребено в Шлиссельбургской крепости, в соборной церкви Святого Иоанна Предтечи. В годы правления Николая I, а именно в конце 1830-х годов очень интересовался крепостью маркиз де Кюстин. Ему удалось даже внутри нее побывать и спросить о местонахождении могилы Ивана. Сначала, вроде не расслышав вопрос, ему зачем-то стали показывать пролом, сделанный в стене крепости пушкой Петра I при осаде. Отвлекали, переводили беседу на другую тему. Но когда он второй раз повторил просьбу, то его подвели как раз к церкви, где рос куст бенгальской розы, сообщив, что именно на этом месте было захоронение.

Если Иван был действительно погребен у церкви, то в 1770-х храм уже перестраивался, потому и не смогли бы люди по приказу Александра найти здесь его останков. А, может быть, и нашли все же тогда останки Ивана VI, но решили их не извлекать, а насадили розовый куст над могилою. К нашему времени куст тот не найти, да и храм был полностью разобран и перестроен в XIX веке, возможно, даже не точно в том самом месте. В XX веке подвергся бомбардировкам во время Великой Отечественной Войны. Пребывает сегодня в состоянии руин.

Существует и иная версия захоронения. Согласно ей, тело сначала было выставлено для прощания в упомянутой церкви Шлиссельбургской крепости[217], но привлекло столько внимания и сочувствия, что решено было переправить в Большой Тихвинский Богородицкий монастырь. Там уже погребли в паперти у самого входа в Успенский Собор. Эта версия логически неправдоподобна с самого начала. Были строгие указания хоронить без огласки, а значит, вряд ли бы выставляли тело в церкви, да уж так, что могли туда приходить сочувствующие. Да и из какого числа были те приходящие, ведь место это – строго охраняемый режимный объект на острове. Даже в Холмогорах, когда Антона Ульриха хоронили, смогли сделать всё четко и без огласки.

Между тем, упомянутый ранее директор Императорской публичной библиотеки Модест Корф, собирая информацию для Александра Второго по теме Брауншвейгского семейства, прорабатывал в том числе и версию с погребением в Тихвине. Это было спустя почти век с момента гибели Ивана Антоновича. Корф (тоже Корф, как и тот, что сопровождал семейство в ссылке), обратился к архимандриту Тихвинского Успенского монастыря за информацией о том, что ему там на месте известно по поводу обозначенной версии. Удивительным витиеватым почерком и высоким слогом ему отвечал архимандрит Владимир (Кобылин). Сообщает[218], что сам уже десятый год доискивается сведений о погребении на территории монастыря Ивана Антоновича, но в архивах ничего на эту тему не имеется. В качестве источника информации, указывающего на такую возможность он приводит книгу «История XVIII столетия или обстоятельное описание всех важнейших происшествий к достопамятных переменах, случившихся в XVIII Столетии…», также XIX века, да и в переводе с немецкого. Там он как раз нашел то описание, что мы встречали ранее о том, что «стекался народ» в церкви в Шлиссельбурге: «посещения ко гробу так умножились, что велено было тело запереть, и после перевезти оное в Тихвинской Монастырь». Архимандрит добавляет, что если и было такое на самом деле, то совершалось все в тайне, а значит, никаких письменных доказательств не найти. Но там, где нет документов, всегда найдется место для сведений некоей бабушки. Вот и настоятель сообщает Корфу, что «в нонешнем году кончавшаяся» 82-летняя В. М. Харламова сказывала одну историю.

Когда для её знакомой копали близ собора на монастырском кладбище могилу, найден был богатый гроб, обложенный золотыми галунами, а в нем лежало хорошо сохранившееся тело в мундире екатерининских времен. Но точно не помнила, даже когда именно эта находка была сделана. Без подробностей был рассказ и другого тихвинского мещанина, тоже почившего к тому времени. Сказывал, что как-то ночью был привезен гроб в монастырь из Шлиссельбурга, незамедлительно предан земле, а утром было лишь заметно место, которое сравняли с землей и присыпали песком. При этом, все же какое-то предполагаемое место было известно настоятелю, ведь он признавался, что не решился указать его, когда к нему несколько лет назад приезжал император. Теперь же признавал, что не мешало бы означить место захоронения каким-либо памятником, дозволив удостовериться на деле о том месте.

Тихвинский монастырь – не остров. Вокруг проживают люди. Если бы в действительности было известно о тайном и скором захоронении, а уж тем более, обнаружении погребенного человека в нетипичном для здешних мест одеянии, то такая информация не утаилась бы от распространения и стала бы очень популярной версией. Тогда бы не искал Александр I захоронения именно в Шлиссельбурге, сориентировался бы на Тихвине, но нет свидетельств, что в его правление даже интересовались этой гипотезой.

Между прочим, Тихвинский монастырь находится на пути из Шлиссельбурга в Холмогоры, а значит, имеет смысл вспомнить и обнаруженное[219] в 2008 году неизвестное захоронение в Холмогорах. Там, откуда Иван был вывезен задолго до своей смерти.

Логично предположить было, что останки принадлежат также неизвестно где похороненному, но умершему как раз в Холмогорах, папе – Антону Ульриху. Но содержимое могилы шло вразрез с такой версией. Во-первых, захоронен там мужчина в возрасте от 19 до 30 лет, во вторых толщина стенок гроба достаточно широкая – до 4 сантиметров, что, возможно, было предусмотрено для дальней транспортировки тела умершего. Изготовлен гроб из сосны, но не той, которая растет в Холмогорах, а из карельской. На останках обнаружили[220] следы насильственной смерти, похожие на те, которые по описанию нанесли Ивану Антоновичу охранники во время мятежа Мировича. В проведенных исследованиях называется 25 признаков, по которым можно отождествить найденного с бывшим императором, но некоторые из них достаточно условные, например, «выявленное на черепе резкое отклонение лба сзади» сравнивается с теневыми (!) портретами Брауншвейгских принцев.

Но в то же время много логичных сопоставлений особенностей скелета с деталями жизни Ивана VI: несинхронность возрастных изменений – следствие 20 летнего пребывания в заключении, резко выраженные остеофиты надколенника – результат религиозного образа жизни и частого моления на коленях, и т. д.

Чрезвычайно высоко эту версию в 2010 году оценивал представитель центра судебно-медицинской экспертизы[221]. В том же году директор Института Археологии РАН заявлял[222], что гораздо больше оснований не доверять тому, что эти останки принадлежат Ивану Антоновичу, так как есть прямое указание императрицы похоронить в Шлиссельбурге, ослушаться никто не мог. А не обнаружена там могила Безымянного узника лишь потому, что довольно сложно идентифицировать место, которое нигде и никак не отмечено. Не считал Холмогорскую версию главной и опрошенный историк в 2019 году[223].

Но самое главное, когда мы оцениваем какую либо спорную гипотезу, следует понимать резон произошедшего события. Сегодня не представляется логичным перевозить тело Ивана Антоновича за тысячу километров, чтобы похоронить его так же инкогнито, как можно было сделать это в Шлиссельбурге.

Отдельно хотелось бы привести самые необыкновенные версии.

В первой из них место действия уже вспоминаемый Тихвинский монастырь. Но на этот раз речь не о том, что привезли туда тело захоронить.

В 1799 году строили стену вокруг обители[224]. Когда копали яму для фундамента, обнаружили прелюбопытнейшую находку. Подземное место жительство монаха-отшельника. Что же здесь удивительного? А то, что нашедший в этом ските свое пристанище не был достойно погребен после смерти. Его останки были здесь же, они были просто засыпаны землей. Как умер, на коленях перед иконой, таким и нашли. Монахи тело извлекли, но оно на воздухе развалилось на части. В двух ящиках его перезахоронили за алтарем Успенского собора монастыря. Историк Исаакий Мордвинов, который изучал этот вопрос (кстати, умер и был также похоронен возле того же собора), утверждал, что есть основания у него полагать, что таинственным узником мог быть Иван Антонович[225].

Конечно, это мог быть совершенно иной монах, который искал уединения в полном отрешении от общения с внешним миром. Но почему-то сразу в памяти всплывает, как настойчиво предлагали Ивану Антоновичу принять постриг с именем Гервасий. Интересно, в какой монастырь его тогда бы разместили? Содержали бы вместе с остальной братией? Ну не замуровывали же его навеки в подземелье?

Но по этому поводу логично разместить и другую историю. Тут уже место действия Кексгольм (ныне – Приозерск). Его уже упоминали, когда говорили о планах Екатерины Великой после воцарения перевести Ивана Антоновича из Шлиссельбурга, чтобы освободить место Петру Федоровичу. Но сейчас речь пойдет о другом эпизоде. В 1802 или 1803[226] году молодой император Александр Павлович прибыл в Кексгольмскую крепость, где содержались заключенные. Там ему рассказывают о судьбе каждого. Напоследок сообщили, что уже три десятка лет имеется в наличии и особый узник, который числится как «Безымянный» и содержится замурованным в погребе.

Александр Павлович потребовал с ним встречи, но разговор в присутствии других людей не состоялся. Арестант потребовал говорить тет-а-тет. Привели его в комнату к царю. Узник попросил закрыть шторы – совсем отвык от света. Остались наедине для разговора.

Вроде бы после этой беседы у императора даже были слезы на глазах. Он незамедлительно даровал свободу этому человеку, и бывший заключенный еще почти двадцать лет прожил на свободе в городе Кексгольме, но так никому и не открыл своего имени, хоть со многими людьми и общался.

Если отнять три десятка лет от периода посещения Александром крепости, то получается время рубежа 1760-х‐1770-х годов. Достаточно близко к тому времени, когда был убит Иван Антонович (1764 г.). Это наблюдение, а также само лишение имени, строжайшее соблюдение тайны, привело в последующем к попыткам отождествления Безымянного с Иваном Антоновичем. Но эта версия является непопулярной. В неизвестном заключенном историки узнают других людей, например, Ивана Пакарина[227] (сейчас не будем вдаваться в судьбу этого человека, к нашей истории отношения не имеет). К тому же, есть интересный рассказ об освобождении Кексгольмского узника, где приводятся слова человека, якобы жившего и служившего в те годы в крепости[228]. В нем не называется имя, но приводятся детали и даже фразы, сказанные узником. Узнать в нем нашего эмоционального и весьма инфантильного, чрезвычайно религиозного Ивана Антоновича, живущего в мире, сопряженном с фантазией, очень сложно. Именно таким мы привыкли видеть его в донесениях охранявших в Шлиссельбурге людей. А если представить, что сверху наложилось ещё 30 лет полнейшего одиночества в замурованной камере, в полной темноте, на хлебе и воде, то вряд ли мы можем ожидать здравых речей. Кексгольмский Безымянный же производит впечатление человека, который был заключен во взрослом осознанном возрасте. Сохранил трезвость ума. Отлично понимал происходящее. Приводится его фраза на вопрос, где ему угодно остаться жить: «Где-нибудь, только не здесь. Поместите меня в городе, а потом можно устроиться. Но поскорее, я устал». Нет, это не Иван Антонович. А кто именно – не тема данной книги.

Если бы это оказался Иван Антонович, вряд ли бы его император оставил просто так жить, где придется, наверняка бы нашел ему новое место жительства под контролем. К тому же мы же помним, что Александр приезжал в Шлиссельбург и озадачивал местных служащих отыскать могилу, значит не встречал он в живых его.

Отца семейства, Антона Ульриха, принца Браунвейг-Вольфенбюттельского не стало 4 мая 1774 года. Своего первенца он пережил на десять лет, а супругу почти на тридцать. Умер, почти полностью потеряв зрение, после 33 лет заключения, так ни разу не попросив о свободе. Он нижайше ходатайствовал о разных милостях, о прогулках, о разрешении обучать детей грамоте, называл себя при этом уничижительными словами, но об освобождении никогда прямо не просил. Оставить детей он не хотел, даже когда ему это и предлагали. Понимал, что им никогда не даруют свободу, ведь после смерти Ивана, оставшиеся сыновья и дочери принца в первой очереди на престол, пусть по забытому, но официальному завещанию императрицы Анны Иоанновны.

Ему было 59. Сложно представить, как восприняли дети его кончину. Мир они видели в заключении сильно искаженным, да и отец был для них всем. Он единственный, кто знал о жизни за пределами их ограниченного пространства, мог рассказать, научить, позаботиться, в конце концов.

Теперь его не стало. Детям даже нельзя было присутствовать на похоронах. Они не знали, где находится его могила. Никто не знал. Провожали Антона Ульриха в последний путь лишь военные из караула. Известно, что майской ночью на 6-е число тело принца уложили в гроб, обитый черным сукном с серебряным позументом, и похоронили возле церкви, рядом с оградой, неподалеку от дома, где содержали арестантов. Погребение состоялось даже без отпевания, так как усопший был лютеранин по вероисповеданию, а пастора вблизи, понятно, не было. Могила никак особо обозначена не была. И по сей день эта загадка не разгадана. Вопрос поднимался неоднократно. В архивах сохранился[229] рапорт настоятельницы Холмогорского Успенского женского монастыря игумении Ангелины, который она составила в 1913 году. Запрос ей поступил из епархиальной Духовной консистории. Сообщает, что место погребения принца Антона Ульриха Брауншвейг-Люнебургского с точностью указать невозможно. Но известно, что он был погребен у северной стены Храма Успения Богородицы. Игумения также знала, что около ста лет назад, в 1808-м, рабочие строили каменную стену ограды и нашли его тело. Перезахоронили ли куда Антона Ульриха, или вернули в эту же могилу – история умалчивает. По мнению настоятельницы, тело погребено под каменной стеной-оградой в расстоянии до 5 метров от храма.

Нас от письма игумении отделяет бурный 20-й век, когда монастырская территория превращалась то в лагерную, то в совхозную. Найти там останки опального принца очень будет сложно, даже если вдруг это кому-то и понадобится сделать.

Спустя четыре года после смерти Антона Ульриха, в марте 1780 года императрица пишет письмо сестре усопшего принца Брауншвейгского Юлиане Марии, датской королеве (в то время она была фактическим регентом при правлении болеющего пасынка). Сейчас мы с вами почувствуем весь вкус политического цинизма XVIII веке. Женщина, родного брата которой три десятка лет держали в заключении без всякой вины, получает послание, начинающееся обращением «Государыня Сестра»[230].

Екатерина пишет, что «сердце мое сокрушалось от судьбы, постигшей почившего Герцога Антона Ульриха Брауншвейгского и детей его с принцессой Анной Мекленбургской», а потом она, якобы с самого дня восшествия на престол считала одной из первых обязанностей смягчение их несчастья до срока освобождения. «Этот срок теперь наступил», – великодушно сообщает российская правительница. Еще бы! Уже троих нет в живых. Остались лишь те, кто всю жизнь провел взаперти.

Дальше уже куда суше и конструктивнее объясняется, что если датская королева и ее пасынок-король одобрят, то уже летом морским путем готова отправить к ним оставшихся членов семейства с сохранением ежегодного пенсиона.

Дания соглашается принять детей почившего герцога. В мае снова Екатерина пишет. С благодарностью за принятое решение. Она прилагает инструкцию, в которой четко расписано, кто и как сообщит Антоновичам о принятом решении, как их будут доставлять, в чьем сопровождении.

К тому же императрица прикладывает важную характеристику на семью, чтобы у датчан было понимание, с кем придется иметь дело. Из нее следует, что за долгое время жизни в Холмогорах, эти люди воспитывались и жили в постоянном одиночестве, в отдалении от людей. Они знают только русский язык. Исповедуют православную веру. У старших принца и принцессы здоровье «не особенно постоянно», а младшие названы более живыми. Сообщается, что главным в их компании является мнение Елизаветы Антоновны.

На каждого из переезжающих в Данию членов семьи полагалось по 8000 рублей в год. Отдельно будут содержаться за счет русской казны состоящие при остатках Брауншвейгской фамилии церковь и священник.

Вроде бы все технические детали оговорены. Но есть и межстрочное политическое послание. Екатерина сообщает Юлиане Марии, что «дети незнакомы с касающимися их обстоятельствами, а, следовательно, они в этом пункте решительно не осведомлены». Что из этого следует? Своего рода предупреждение датской короне, что именное её виной будет, если вдруг у детей проявятся политические амбиции и мстительные настроения. А чтобы уж точно поняли намек, который и так не очень тонкий, на обороте обложки инструкции добавлено: «Если кроме указанных здесь подробностей потребуется еще совет, я имела бы только сказать Das ein stilles christliches leben jederzeit das beste ist[231]». Именно так. Всё письмо написано на французском, а последняя фраза по-немецки. Урожденная немка урожденной немке сообщала, чтоб понятнее было главное условие передачи племянников датской королеве.

В следующем письме Екатерина разъясняет статус освобождаемых. Говорит, что будет считать их свободными лицами знатного происхождения. Но еще раз спешит напомнить, что статус у них один, лишь тот, который достался по отцу, – принцы и принцессы Брауншвейгского дома. Именно так и никак иначе их и следует величать. И снова подчеркивает, что «сами они не могут знать про себя, кто они».

Очевидно из всех этих писем, что Екатерина волнуется, освобождает их в буквальном смысле дрожащими руками, в голове ее рисуются страшные картины объявления их притязаний на престол, поддерживаемыми иностранными монархами. Одно дело было расправиться со внутренними самозванцами вроде Емельяна Пугачева, или наивной самозванкой Таракановой, но когда объявляется претендент с иностранной армией, то это прямой путь к новой Смуте, а её детали она хорошо знала – любила историю и понимала.

Чтобы подготовить семью к отправлению, к ним был отправлен Алексей Мельгунов, генерал-губернатор Ярославский, Вологодский и Архангельский. Благодаря этому визиту мы знаем об Антоновичах чуть больше.

Они встретили Мельгунова в передней, кланялись в пол, просили не оставлять[232]. Он бывал у них на протяжении почти недели. Обедал с ними, ужинал.

Давайте поглядим на них (описание Мельгунова), почти сорокалетних людей, без прошлого, без цели.

Они все невысокого роста, говорят по русски с поморским говором, не злобливые, а напротив даже, человеколюбивые.

• Старшая Екатерина белокурая, похожа на отца больше. Некоторые зубы почернели и раскрошились. Не слышит, очень плохо говорит, понимает или по губам или знаками. Слов её почти нельзя разобрать. Робкая, вежливая и стыдливая. Тихая, но веселая. Готова повторять за смеющимися, даже если не знает причины смеха.

• Елизавета больше похожа на мать. Самая разговорчивая, разумная и обходительная из всей семьи. Руководит их маленьким отрядом. Как и сестра тоже жертва падения. В детстве она пролетела вниз всю лестницу, теперь с ней случаются приступы головной боли, особенно на изменение погоды. Чтобы облегчить страдания, на ее правой руке фонтанель (видимо, для быстрого кровопускания). Также имеет частые проблемы, связанные со слабостью желудка.

• Петр, мы ранее писали, в детстве тоже каким-то образом повредился. Имел впереди и сзади по небольшому горбу, косолапость, кривоногость. Страдает от геморроидальных припадков. В остальном физически здоров. Прост, робок, застенчив, но очень любит смеяться, когда даже для того повода нет. Очень боится любого упоминания крови.

• Алексей – самый младшенький, ему «всего» 34 года. Как и брат очень простой, они повадками детей напоминают. Но этот имеет здоровое сложение. Более связный, смелый. Нрав очень веселый. Оба брата белокуры и похожи на отца.

Вместе с генерал-губернатором заключенные принцы и принцессы проводили свой досуг. Диалог в основном строился с самой бойкой, с Елизаветой Антоновной. Та рассказывала, что уже давно они просят уже разрешения свободно проезжаться, но ответа не получают. Теперь уже и боятся прогневать, прося снова. Рассказывала, что если бы им была дарована свобода, то отец, еще когда был живой, планировал уехать с ними вместе «в свою землю».

Антоновичи честно признавались Мельгунову, что когда-то хотели жить в большом свете, научиться светскому обращению, но теперь им дорого привычное место их совместного уединения и этот образ жизни. Теперь им нужно было не много – они честно озвучили свои желания. Сугубо бытовые и очень привязанные к нынешнему месту. Хотели разрешения бывать на лугу, чтобы посмотреть цветы, о которых только слышали от других, просили они позволить ходить взаимно в гости с офицерами и их женами. А еще им очень нужен был портной, чтобы шил одежду. Императрица по доброте своей регулярно присылала им столичные корсеты, чепцы и другие вещи, но увы, они не могут разобраться с тем, как ими пользоваться – слишком мудреные, хотели чего попроще, но взять было неоткуда.

Просили баню перенести подальше – боялись пожара. Ходатайствовали и за служащих: прибавки жалования им, а еще разрешения выходить из дома кормилицыным детям. Это интересный момент. Почему действовал запрет на выход для детей служанок? По всей видимости потому, что их папой был Антон Ульрих или, возможно, кто-то даже из мужчин Антоновичей.

Впервые их желания были услышаны. Им дали все, что они просили, но ненадолго. Теперь им вопреки хотению была дарована свобода и возможность покинуть страну.

Оставшееся в живых Брауншвейгское семейство было чрезвычайно взволновано, узнав о предстоящем отъезде. Реагировали так, как умели: плакали, падали на колени, в чем-то клялись. Елизавета Антоновна попросила, чтобы жить им дозволили в маленьком городке, «мы не умеем обходиться с людьми, да и при том не разумеем их языка».

Несколько раз им пришлось еще устрашиться. Первый раз, когда они увидели огромное море и узнали, что им предстоит по нему плыть на кораблях, которых они тоже не представляли себе. Второй раз они ужаснулись, уже когда судно приставало к Новодвинской крепости. Антоновичи почему-то решили, что их обманули, и вместо свободы привезли в тюрьму. По всей видимости, о возможности заточения в крепости они слышали ранее. Возможно, как-то дошла информация о судьбе их старшего брата. Иначе крепость была бы просто крепостью, ведь они ее тоже никогда не видели.

Далее их ждал фрегат «Полярная Звезда», на котором они должны были отплыть навсегда из России. Прощались с Мельгуновым, плакали, падали на колени, клялись.

Но зачем Екатерина отпускала этих взрослых детей, кому она хотела сделать лучше? На внутренней политической ситуации это никак не отразилось. Да и Екатерина уже прочно сидела на троне. Бенефитов в международной политике тоже не заработала страна. Исключительно из гуманных соображений? Ради конкретно этих Елизаветы, Екатерины, Петра и Алексея? Но так и их освобождение счастливыми не сделало. Они были русскими людьми, иными себя и не воспринимали. Не сказать, что жили они припеваючи в Холмогорах, но это был их тихий уютный, а главное привычный уголок. А что их ждало на чужбине?

Родная тетя-королева таки не нашла возможности никогда с ними встретиться. Но отслеживала их судьбу. Периодически сообщали о достойном поведении. Навещал их датский принц Фердинанд. Антоновичи традиционно плакали, целовали руки. Тот в течение двух дней с ними столовался, подарил два перстня и две табакерки. Как уж они потом делили меж собой это богатство – неизвестно.

Брауншвейгское семейство поселили в просторном доме в Горсенсе на большой городской площади. Была своя церковь, русский священник. В услужение предоставлены камергер, смотритель, две фрейлины, лекарь, два камердинера и другие полезные и нужные в хозяйстве люди.

Первой не стало младшей из сестер – Елизаветы Антоновны. Она умерла всего через пару лет. Говорят, очень тосковала по прошлой жизни, по тем людям, которых они оставили в Холмогорах, по своим сводным братьям и сестрам.

Младший из братьев, Алексей Антонович пережил сестру на пять лет. Он был самый общительный из своих родных, его очень любили окружающие. Её не стало 20 октября, а его 22-го. Это не просто совпадение. Именно вспомнив о столь скорбной годовщине Алексей упал в обморок и ослабленный недавно перенесенной болезнью, так и не пришел в себя.

Двенадцать лет Екатерина и Петр жили вдвоем. Жили воспоминаниями. Брат ушел из жизни в 52 года, зимой 1798-го. Самая старшая осталась совсем одна. По всей видимости, с годами очень изменилось и качество жизни.

Сохранилось письмо Екатерины Антоновны, которое она тайком писала своему духовнику Феофану (Михайловскому). Оно датировано 20-м ноябрем 1802 года. Это уже совершенно другая эпоха. Нет уже в живых никого из Брауншвейгского семейства, нет красавца Морица Линара, нет амбициозной Юлианы Менгден, нет уже даже Екатерины Великой, а история России узнала еще один дворцовый переворот, убивший Павла Петровича.

Екатерине Антоновне 61 год. Напомним, она глухая с младенческих лет. С четырех месяцев живет в заключении. Теперь осталась совершенно одна в Горсенсе. Пишет[233]:

«Что мне было в тысячу раз лючше было жить в холмогорах нежеля в Горсенсе. Что моя мы придворные датские всегда не любят и часто от того я плакала».

Жалуется в письме, что эти её придворные много раз просили переписать на них в наследство те деньги, которые ей выделяются из России. Принцесса не хотела этого делать, насильно заставляли, даже пить не давали. Те, кто вроде бы находится у нее в услужении каждый день уезжают в гости и на прогулки, а ее оставляют дома, и женщине даже не с кем даже поговорить. Запирают в комнате, никого к ней не впускают, хотя вряд ли кто уж очень стремится к ней в гости.

Просит, чтобы по смерти ее никаких денег не посылали больше, а что останется – назад в Петербург отправили.

«И я теперь горячи слезы проливаю проклинаю себя что я давно не умерла».

На обратной стороне письма отдельные извинения адресату, что письмо написано это письмо «не хорошо», объясняет, что приходилось писать украдкой, постоянно прятать, когда входила фрейлина.

Письмо написано, пусть и с орфографическими ошибками, но почерком очень даже приличным для человека, который нигде не учился, провел всю жизнь взаперти. Значит, не только научили её писать и читать, но и была практика письма. А вот тут вопрос – кому она могла писать? Ответ находим тоже в архивах; тренировка письма у нее была в духовных её занятиях. Например, она переписывала заглавия из сборника проповедей на церковные праздники, делала выписки из религиозной литературы, например из «Пролога» – древнерусского сборника житий святых, поучений и притч[234]. Видимо, это и было её единственным занятием и развлечением после смерти родных.

В 1803-м Екатерина Антоновна писала и самому Александру Первому. Тоже жаловалась на тяжелую жизнь вдали от родных ей Холмогор, куда мечтала вернуться. Ответа не получила. Дожила свой век, даже пережила. Умерла в 1807 году. А слуги её всё же получили ту пенсию, о которой так мечтали, непонятно каким методом уговорили. Им продолжали до конца жизни выплачивать полную сумму жалования, как они и до этого получали, а после их смерти женам выдали единовременный, но годовой оклад. Накопленные деньги были завещаны Датскому наследнику Фридриху и его потомкам.

Так заканчивается история этого многострадального семейства. История, которую вкратце можно пересказать так: «Девочка с матерью бежала от отца-тирана под крыло тетки-императрицы. Выросла и встретила свою большую любовь, нашла верную подругу, но была выдана замуж за нелюбимого человека. Оказалась на самой вершине власти, но была свергнута, разлучена с подругой и любимым, умерла в заключении. Родила пятерых здоровых детей, но никто из них никогда не увидел свободы».