К читателю

Невозможно выразить мою благодарность за сообщение о том, что «Борьба со смертью» издается на русском языке и что «Охотники за микробами» также заинтересовали советского читателя.

Уже давно, с того времени как я кончил «Борьбу со смертью», в моих книгах появился, как сказали бы у вас, сильный «левый уклон». В «Борьбе со смертью» вы можете видеть нетерпение, с которым я наблюдаю неумение медицинских сил моей страны использовать все возможности науки для предохранения людей от болезней и для их лечения. Но в те дни, когда я писал эту книгу, мое невежество было так глубоко (глубже, чем сейчас, когда оно еще безгранично), что я думал, будто в умственной косности врачей лежит причина смерти. Теперь я знаю, что это лишь частично так и что для страдания, несчастья и смерти есть более важная причина, чем микробы, расстройства секреции или пороки конституции. Я знаю, что господствующая причина смерти - бедность. Я вижу, что наука никогда не сможет победить при безусловно вырождающемся, но все еще жестоком и могущественном экономическом строе, от которого страдает Америка и большая часть земного шара.

Уяснив это себе, я связал изучение социального и экономического строя с изучением истории медицины. От этого моя работа стала более современной, и это отразилось в моей книге, которая скоро выйдет в свет под заглавием «К чему сохранять им жизнь?» Это, по-просту говоря, открытая атака на наш экономический строй, в котором господствует доллар. И она нападает на наиболее уязвимое место нашего строя. Она критикует его не потому, что не каждый владеет «Фордом» и ванной комнатой, - она попросту указывает, что при нашей системе, у людей нет надежды на жизнь или на избавление от страданий, которое могла бы дать наука, если бы наука была для всего человечества, для масс, а не для избранных.

В этой книге нет слов «капитализм», «коммунизм», даже «социализм». Для многих «средних американцев» эти слова являются еще страшным пугалом. Вы можете развить перед «средним американцем» соображения коммунистические по своей сущности, не употребив этих слов, и он серьезно выслушает вас и в семи случаях из десяти с вами согласится. У «среднего американца» против этих выражений выработалось нечто вроде условного рефлекса (по Павлову). Но, поверьте мне, в сотнях случаев на тысячу он уже освобождается от своей старой веры и преданности системе барыша, которая все еще правит нами. Идет уже глубокое брожение. И странно, что наши так называемые интеллигенты-писатели, пишущие для масс, еще себе этого не уяснили. И видя, как американец пугается и «закусывает удила» при слове «коммунизм», они решают, что он неисправимый, толстокожий капиталист. Это не так. Много сотен тысяч, даже миллионы, уже потеряли веру в старый экономический порядок вещей.

Вам, может быть будет интересно, что мой герой, человек, который, по-моему, сделал больше всех живущих для науки, - это Павлов. Если бы его учение о высшей мозговой деятельности было использовано так, как оно могло бы быть использовано уже в наши дни,-это открыло бы для человечества огромные возможности.

Я желаю успеха изданию моей не очень достойной книги «Борьба со смертью». Я говорю «не очень достойной» потому, что в ней нет еще правильной оценки того, чем должна быть наука для всего человечества. Нет зрелости. Но я надеюсь, что в последней моей книге мне удалось покончить с моим невежеством.

Ваш во имя человечности и следовательно - науки

Поль де Крюи.

Врачи говорят нам, что есть неизлечимые болезни. Знаете ли вы, что такое неизлечимая болезнь? Это болезнь, о которой врачи ничего не знают. Сама болезнь не возражает против того, чтобы быть неизлечимой.

Чарльз Ф.Кэттеринг

Пролог

Я не хочу умирать. Есть еще слишком много птиц, пения которых я не знаю, и мне потребуется много времени, чтобы изучить его. А я уже не моту рассчитывать прожить больше, чем двадцать лет. Сейчас, когда я начинаю писать эту историю подвигов борцов со смертью, мне тридцать девять лет; и статистики уже выглядывают из-за своих арифмометров и счетных линеек, чтобы сказать мне, что пятьдесят девять лет, - немного больше или немного меньше, - вит срок, который может рассчитывать средний американец мужского пола.

Но разве невозможно, что мои борцы со смертью, если я буду слушаться их, помогут мне обмануть свирепую арифметику статистиков?

Я ненавижу мысль о смерти. Слишком весело бороться с сильными, синими водами озера Мичиган. Я хочу срубить еще много тысяч молодых деревьев, построить баррикады из бревен и мешков с песком и помешать озеру снести наш дом, стоящий в конце Голодной улицы. Но... теперь уже скоро смерть придет ко мне так же, как она сейчас пришла к желтым кленовым и коричневым буковым листьям, которые опадают за моим окном в этот холодный октябрьский день.

В марте исполнилось тридцать девять лет с тех пор, как я взошел на мост жизни, среди, может быть, сотни тысяч других американцев, родившихся в этот же день этого же года, Все эти годы наша стотысячная когорта бедных и богатых, мужественных и робких подвергалась обстрелу невидимых стрелков, которых худощавый Карл Пирсон, знаменитый английский статистик. называет стрелками смерти.

Тридцать тысяч моих братьев и сестер, родившихся вместе со мной в марте 1890 года, уже пали, а нам, уцелевшим семидесяти тысячам, Карл Пирсон дал мрачное изображение наших шансов на дальнейшую жизнь. Оно просто, как рисунок ребенка. Оно ужасно, как судьба, Оно называется «кривой продолжительности жизни» в таблице смертности. Это всего только тонкая кривая, спускающаяся по листу бумаги. Каковы же мои шансы, когда я, тридцати-девятилетний, стою на этой кривой? До сих пор спуск с нее был довольно пологими удобным, но, начиная с сорока лет, я должен уже увертываться от метких выстрелов стрелков смерти, стреляющих не хуже чемпионов по стрельбе. Как раз теперь, когда я начинаю немного узнавать жизнь, мой путь на этой кривой спускается все круче; ряды моей когорты редеют быстрее. По ночам мне снится, что я скольжу с крутого склона этой кривой, как со скалы, в бездонную пропасть. Я жил недостаточно долго даже для того, чтобы примириться с необходимостью смерти.

Утром, после страшного сна, я просыпаюсь с мыслью о стройных черных дубах и крепких кудрявых кленах, ждущих ударов моего топора на берегу озера Мичиган, И я вспоминаю небольшую, но все растущую армию друзей, которые верят в меня, постоят за меня, укажут мне выход из отчаяния, охватывающего меня во время периодических приступов глупости и слабости.

Тогда, я знаю, что я не должен умирать. По как могу я не подчиниться предсказаниям моих расчетливых палачей? Помогут ли мне борцы со смертью? Я знаю, что нет мне обратного пути - вверх по кривел Карла Пирсона. Когда-нибудь один из стрелков смерти подстрелит меня, Все же где-нибудь я найду способ увертываться хотя бы от случайных попаданий этих стрелков.

И я пошел в лаборатории, где работают борцы со смертью, где они смотрят в микроскопы, взвешивают, измеряют спорят; в библиотеках я перелистал бесконечные тысячи пожелтевших страниц научных отчетов, которые иногда вызывают сердцебиение, словно бомба, ударившая в бруствер. Я узнал, что последние 50 лет жизнь, в среднем, заметно удлинилась. Младенцы, рожденные в 1850 году, могли надеяться прожить только до 35 лет, современные же младенцы обладают прекрасными шансами существовать еще и в 55 лет. Это огромный шаг вперед, ободряющий современных младенцев. А как сильно борцы со смертью увеличили шансы на продолжительную жизнь моих современников и однолеток по сравнению с такими же шансами людей, достигших моего возраста, в 1850 г.? На, этот вопрос ответ не так благоприятен. В 1850 году тридцатипятилетние люди могли надеяться прожить еще 25,3 года. В 1850 году началась настоящая научная борьба со смертью. Как раз тогда смелый Игнац Земмельвейс впервые нашел способ препятствовать проникновению смерти в человеческий организм извне. Правда, он так и не дождался полного признания своего замечательного открытия.

Как раз в то время, когда Земмельвейс умирал, помешанный и забытый, взошла сверкающая плеяда неистовых охотников за микробами, возглавляемая Пастером. Среди них был и бородатый Роберт Кох, научивший всех их аккуратности и точности. Вдохновляемые этими соперниками (Пастер и Кох искренно ненавидели друг друга), толпы младших борцов сражались то с одной, то с другой опасной болезнью. Они не останавливались ни перед чем в попытках спасать детей. И вот...

Пастер и Кох

Как обстоит дело сейчас, через 75 лет после величайшего открытия? В 1850 году люди, дожившие до 35 лет, могли расчитывать еще на 25,3 года дальнейшей жизни. В 1925 году, в год моего тридцатипятилетия, это число увеличилось до 25,4.

Ценою дерзаний, трудов, тонких экспериментов, рассуждений борцы со смертью подарили долголетие младенцам.

III

Но, вероятно, и для мужчин и женщин моего возраста они сделали нечто большее, чем эта несчастная одна десятая года продления жизни, полученная статистиками на огромном материале. наверное, они удлинили жизнь и некоторым старикам. Я знаю, что борцов со смертью нисколько не беспокоят эти пессимистические цифры. Они невежественны в статистике, они отворачиваются от кривой продолжительности жизни, а сердцем они знают: все, что Земмельвейс, Пастер, Кох и вся их команда сделали для повышения шансов на продолжительную жизнь младенцев, они сами сделают для людей в расцвете лет. Они знают, что, по существу, пет ничего невозможного в открытии способа остановить медленное затвердевание наших артерий. Когда-нибудь, какой-нибудь искусный врач научится приостанавливать постепенное утомление наших сердечных мышц. Так, понемногу, они будут оттеснять смерть...

Но достигавшие их до сих пор неудачи предостерегают меня от излишнего увлечения распространенными средствами продления жизни.

Я сдержан в отношении удлиняющих жизнь экспериментов потому, что ученые так же смертны, как и обыкновенные люди, и стремление к продлению собственных дней легко может затуманить их острое зрение, извратить здравый смысл, спутать научную интуицию. Посмотрите на Мечникова.

Этот человек был подлинным пионером фантастических экспериментов, посвященных продлению жизни. В своей теории фагоцитоза он был точен, насколько вообще возможна точность в нашей жалкой, неточной бактериологии. Но в возрасте около пятидесяти лет он был встревожен мыслью, что жизнь убегает от него, и стал первой жертвой своих нелепых попыток продления жизни.

Мы умираем слишком рано, потому что мы отравлены вредными кишечными бациллами - вот была его навязчивая идея... И он доказывал ее справедливость на себе с упорной, если не безумной неутомимостью в течение 20 лет.

Он не пил пе курил. Даже когда он чувствовал себя прекрасно, он ощупывал, выслушивал, исследовал себя с помощью самых точных методов медицинского ремесла.

Он вечно гнул спину над микроскопом, старательно встряхивал пробирки, исследуя свою кровь и свои испражнения. Он удивлял булочников, требуя, чтобы булки посылались ему завернутыми в стерильную бумагу, не пропускающую сокращающих жизнь микробов. Стремясь окончательно погубить этих микроскопических злодеев, он чуть ли не ведрами вливал в себя простоквашу, содержавшую особых болгарских бактерий, которых он искренно считал способными продлить его жизнь. В погоне за гигиеной, оп влачил жалкое существование и умер семидесяти одного года.

Автор не совсем правильно оценивает попытки Мечникова, который, кстати, был крупнейшим ученым, - предложить свою теорию старения и свои собственные методы борьбы за удлинение жизни. Если его идеи в настоящее время получили ряд существенных изменений и дополнений, то нельзя отказать в большом остроумии и частично в полном соответствии с современными

Установка автора в этом случае крайне субъективна. Прим. ред.

Теперь в медицине широко распространен лозунг: «Показывайся врачу не реже, чем раз в полгода». В сущности, мне предлагают следовать примеру китайцев, которые платят своим врачам не за лечение болезней, а за поддержание здоровья. Но, заглянув в нелепую путаницу суеверий, составляющих китайскую медицину, я только поражаюсь, как удается восточным врачам зарабатывать себе на пропитание. А когда я думаю о тонком строении протоплазмы, образующей мое тело, и о безмерном невежестве наблюдающей за мной медицины, я удивляюсь, как могут врачи обещать мне отремонтировать меня, словно они монтеры, берущиеся за ремонт наношенного мотора.

Китайская медицина- народные лечебные средства, имеющие широкое распространение главным образом в Китае и Тибете. В арсенале восточной медицины особое значение имеют различные растения, например лечебный корень женьшеня листья некоторых растений и т.д. В последнее время средства восточной медицины изучаются специальными комиссиями крупных медицинских учреждений. - Прим. ред.

Они обещают продлить мне жизнь, если я позволю им предпринимать такой ремонт в то время, когда. я чувствую себя совершенно здоровым.

Я удивлен. Посылаю за проспектами и не могу надивиться огромному (величиной в словарь медицинских деятелей) перечню исследователей, принявших участие в коммерческом предприятии продления жизни.

Я изучаю труды статистиков и узнаю, что отдалю смерть, если начну беспокоиться о своем здоровье, будучи совершенно здоровым. Я должен склониться перед авторитетом ученых статистиков Найта и Деблина. Их цифры показывают, что смертность среди здоровых людей, подвергающих себя периодическим осмотрам и исследованиям, меньше, чем среди легкомысленной толпы, которая не тревожится, пока чувствует себя хорошо. Я не могу судить о точности этих данных, но число дюдей, вовлеченных в этот эксперимент продления жизни, так ничтожно, что мой здравый смысл склонен считать все полученные результаты игрой случая.

- О, нет, - отвечаю я на все любезные советы.

И все же...

Это все неверно, Другие, в равной мере достойные доверия, врачи считают, что эти эксперименты над здоровьем - вздор, который может превратить здоровых людей в ноющих ипохондриков, лишающих себя вкусной еды, крепких напитков и других удовольствий из страха перед десятью лишними делениями кровяного давления или следами белка в моче. Старый целитель сердец Мэкензи всегда утверждал, что первый узнает о болезни сам больной. Оп говорил, что паше тело, почувствовав беспричинную усталость, боль, само посылает нас к врачам, Тело сигнализирует об опасности задолго до того, как дорогие приборы, вроде рентгеновского аппарата или электрокардиографа, отметят что-нибудь вообще. никто не будет отрицать, что Мэкензи был мастер распознавать первые признаки грозящей здоровому телу опасности, старт крадущейся смерти. И все же...

Кровяное Давление - давление, которое кровь оказывает ка стенки кровеносных сосудов. Высота артериального кровяного давления подвержена значительным колебаниям в зависимости от пола, возраста, характера работы, положения тела и т.д. Велико влияние также и психических моментов. На основании высоты кровяного давления можно судить о работе сердца, о состоянии мускулатуры сосудистой системы. При целом ряде заболеваний наблюдается повышение и понижение кровяного давления. Для измерения кровяного давления существуют специальные приборы, представляющие собой видоизменение различных систем манометров. - Прим.ред.

Кардиограф - прибор, служащий дли записи движений сердит без вскрытия трудной клетки. При различных заболеваниях сердца отмечаются изменения форм кривой движения (кардиограммы). В настоящее время большое распространение получил электрокардиограф - прибор, регистрирующий электрически токи (токи действия) сердца. При заболеваниях сердца наблюдаются изменения электрокардиограммы. - Прим.ред.

Что говорят специалисты по пересадке желез? Может ли мне помочь их магический скальпель? Определенными хирургическими операциями они обещают поддержать мою энергию. Они поставили смелые и оригинальные эксперименты на крысах и утверждают, что им удалось продлить жизнь дряхлых, почти умирающих животных.

Автор имеет в виду нашумевшие несколько лет назад работы Сергея Воронова, пытавшегося получить омоложение организма путем пересадки (животным и людям) под кожу половых желез молодых животных. Железы эти вырабатывают поступающее в кровь вещество, являющееся, по мнению Воронова, стимулятором ряда процессов в организме и приводящим к омоложению. Одновременно с Вороновым опубликованы работы венского биолога Штейнаха, пользовавшегося несколько иной методикой. Оба метода омоложения вызвавшие первоначально большой интерес, практически по целому ряду причин себя не оправдали и пе вышли за пределы лабораторных исследований. - Прим, ред.

Австриец Штейнах - один из таких секреторных дел мастеров. С того момента, как его изыскания появились в серьезнейших научных журналах, было бы дерзостью с моей стороны сомневаться в их точности.

Своим скальпелем Штейнах произвел у самцов и самок крыс обмен их половых желез. Тогда произошло нечто фантастическое: самцы белых крыс утратили отвагу, стали ласковыми и ручными, и можно было наблюдать, как самки начали разыгрывать отцов семейств.

Если такие основные изменения возможны, ..

Восхищенный Штейнах взял двух самцов одного помета. Это были дряхлые старики, как молью изъеденные старостью. Записи показывали, что им было уже 26 месяцев. Из двух братьев один, - крыса А- все время дремал, он дрожал и с трудом держал открытыми свои слезящиеся глаза. Состояние его брата было еще хуже, он был так плох, что Штейнах счел его недостойным фотографирования.

Эксперимент...

Сверкнул скальпель Штейнаха, и вот - крыса В, пробужденная от наркоза. и совершенно изменившаяся. Штейнах, секреторных дел мастер, перевязал выводные протоки половых желез несчастного старого самца В. Теперь должны были регенерировать определенные клетки половых желез и влить свои стимулирующие жизнь гормоны в уже осужденное на смерть тело.

Через два месяца неоперированный самец А отправился к праотцам. Но пока он умирал, волшебные изменения происходили в теле оперированного самца В. Словно перевели назад стрелку часов его жизни. Доктор Перл, рассказывающий об этом опыте, говорит, что оперированный самец В представлял собой образец веселого молодого крысенка. Он был молодцом во всех отношениях, пережил самца А на полных восемь месяцев и, наконец, умер, достигнув трехлетнего возраста.

Действительно ли удалось Штейнаху сделать нижнюю часть кривой продолжительности лизни (короче она называется - L-кривая) менее крутой, хотя бы для крыс? В этом эксперименте была одна маленькая неточность: бы, если бы Штейнах просмотрел протоколы, то увидел бы, что зарегистрировано много белых крыс, которые жили до сорока месяцев и дольше без операции и прочих фокусов омолаживания.

Но все-таки живое вещество бессмертно. Я должен признаться в некотором упадке духа после переправы через все эти нравоучительно-гигиеническое шарлатанство, через недостоверную и предвзятую статистику, через опереточную науку омолаживания железами бесхвостых обезьян. Все это угнетает меня, и я снова смотрю на опадающие желтые листья буков и кленов за моим окном. Нет... борьба за продление человеческой жизни, за смягчение роковой крутизны нижней части L-кривой - эта борьба в тысячу раз более тонкое, опасное, трудное дело, чем хочет меня уверить эта жизнеудлиняющая, омолаживающая, псевдонаучная чепуха.

Но вещество жизни, из которого я сделан, может существовать вечно. И каждый настоящий, дельный борец со смертью знает это, верит в это и вдохновляется величием этой мысли. Только когда я возвращаюсь мыслью к настоящим ученым, работающим над основами биологии, я забываю L-кривую и не замечаю, как падают коричневые и желтые мертвые листья. Я снова стою в забросанной бумагами рабочей комнате старого безбожника Жака Леба. Это был приветливый человек, чьи неистово горящие черные глаза шесть лет назад перестали вглядываться в изначальные причины жизни.

Жак Леб - крупнейший американский биолог, особенно известен своими работами в области искусственного партеногенеза, т.е. развития яйца без оплодотворения. Одним из первых применил физико-химические методы к изучению биологических объектов. Леб являлся резко выраженным представителем вульгарного механицизма, и несмотря на большое значение полученных им экспериментальных данных, - общетеоретические воззрения Леба не раз подвергались жестокой и справедливой критике. - Прим.ред.

Закрыв глаза, я вижу его в Вуд Холе, как всегда неутомимым, нервно шагающим по лаборатории. На минуту он забывает свои насмешки по адресу дорогих коллег. Забывает свою ужасную философскую систему, согласно которой возникновение жизни представляет собой чистую случайность, и пристально смотрит в маленький сосуд, содержащий в себе яйца ничтожного обитателя моря - морского ежа. Это жалкое создание вознаграждает себя за свое ничтожество громким именем Strongylocentrotus purpuratus. Леб знает, что эти яйца, если их держать не оплодотворенными в их естественной среде - морской воде, умирают через двадцать три часа.

Он экспериментирует. Дни проходят у Леба в этих экспериментах. Но порция за порцией погибают яйца через двадцать четыре часа или еще раньше. Леб продолжает экспериментировать.

В силу какой-то извращенной логики этот темноглазый Леб к новым порциям яиц морского ежа маленькой пипеткой прибавляет чуть-чуть цианистого калия, самого смертельного из всех ядов. Яйца живут не один, но два дня, продолжают жить и 75 часов. В этой ядовитой ванне втрое удлиняется естественный срок их жизни.

Если теперь к ним прибавить сперму морского ежа. - они деятельно развиваются в бойких личинок. Так Леб удлиняет жизнь с помощью химии.

Он продолжает наблюдать. Грезил ли кто-нибудь до него о возможности побудить яйцо к развитию, не оплодотворяя его спермой самца? Да конечно же это выше сил человеческих, и какой угодно дьявольски изобретательный учений не возьмется за это. И что общего (хоть с какой-нибудь стороны) может иметь такой опыт с осужденным на смерть телом человека или какого-нибудь другого животного? Леб нагибается над яйцами в плоской чашечке. Он возится с ними, словно домашняя хозяйка, старательно совершенствующая свой соус.

Он погружает яйца морского ежа в слабую масляную кислоту (это кислота, придающая специфический запах прогорклому маслу). Он осторожно промывает их, помещает в морскую воду, а потом в воду несколько более соленую, чем морская. Он совсем не прибавляет спермы. Конечно, эти яйца погибнут.

Вместо того, чтобы погибнуть, яйца начинают делиться, развиваться и, в конце концов, вырастают в стаю весело плавающих личинок, совсем не имеющих отца. Смерть - это химический процесс. Ее можно обойти. Ее можно покорить. И жизнь может продолжаться, создавая с помощью химии новые жизни.

Я знаю, от получивших химическое бессмертие яиц морского ежа еще далеко до предотвращения неизбежной старости, медленного умирания моих костей и мышц. Но никто не может отрицать мое право хвататься соломинку, приободряться мыслью, что продолжительность какого-то вида жизни, - неважно в какой степени скромного, - может управляться человеком.

Я продолжаю странствовать по лабораториям, рыться в библиотеках, и узнаю еще более ободряющие новости, Я расскажу сейчас о замечательных опытах брата Жака Леба - менее знаменитого Лео Леба. Лео Леб знал, как любой выросший в деревне ребенок, что, когда животное умирает, не все части его тела умирают одновременно.

Можно совершенно раздавить змее голову, хвост ее будет продолжать шевелиться, не умрет, как говорят старики, до захода солнца. Сердце черепахи сильно бьется еще долго после того, как тело несчастного создания должен признать мертвым каждый медицинский эксперт. Такие переживающие ткани (не помню какого животного) Лео Леб и поместил в пробирки с питательным бульоном, которым пользуются для выращивания бактерий. Эти ткани не только продолжали жить, но начали расти. Первые примитивные опыты Леба были уточнены, при чем постановка их была упрощена совсем не знаменитым биологом Россом Гаррисоном в Йэльском университете. Гаррисон избегает популярности, его портреты не печатаются в воскресных номерах газет.

Культура тканей (эксплантация) - один из наиболее популярных в настоящее время методов экспериментальной биологии, давший чрезвычайно плодотворные результаты; в основном она заключается в том, что кусочек ткани или органа помещается в специальный сосуд в небольшом количестве регулярно сменяемой питательной среды. В качестве последней используется плазма (жидкая часть) крови с добавлением различных веществ. При помощи метода культуры тканей могут быть разрешены вопросы о биологических свойствах клеток, их происхождении, взаимоотношениях тканей, протекании различных трудно поддающихся изучению в целом организме биологических процессов. - Прим.ред.

Возможность сохранять живыми в пробирках и чашках ткани животных спустила. со своры целую стаю ученых гончих-и началась охота. Самый знаменитый из охотников - Алексис Карель, француз, получивший Нобелевскую премию, первый хирург, сумевший зашить артерию так, что она продолжала. участвовать в кровообращении. Миллионы знают его имя, тысячи - имена братьев Леб, и только десятки слышали о Россе Гаррисоне.

Уже больше семнадцати лет прошло с тех пор, как Карель начал выращивать крошечные кусочки куриного сердца вне самой курицы: в особо приготовленной питательной среде. Особенно удивительным кажется опыт Кареля, если сравнить его убеждения с философской системой атеиста, Жака Леба. Леб всегда сомневался в непреложности установленной богом смерти, Карель - набожный католик. Улыбающийся Карель и его верный ученик Эбелинг продолжают пересаживать кусочки этого живого куриного сердца в чашки со светлой питательной средой, где эти кусочки возобновляют свой рост. День за днем, месяц за месяцем, год за годом служит Эбелинг этому таинственному, бьющемуся кусочку куриного сердца. Год за годом темноволосый Эбелинг в строгой белой форме охраняет этот ритмически бьющийся кусочек в Рокфеллеровском Институте, на правом берегу Гудзона, в Нью-Йорке. Когда я знал его, Эбелинт работал без отпуска из-за этого этот кусочка курицы. Вот уже семнадцать лет живет этот кусочек; умирающие клетки заменяются вновь выросшими...

Потенциальное бессмертие.

Кроме данных Кареля, культивировавшего в продолжение многих лет кусочек ткани куриного зародыша, следует сослаться на работы ряда авторов (Метельникова и Галаджиева, Вудреф и др.), культивирующих в продолжение многих лет (около 20) одну и ту же культуру инфузорий. При условии регулярной смены питательных веществ такая культура обладает, по видимому способностью в продолжение исключительно долгого срока размножаться, не испытывая никаких проявлений старческого вырождения. - Прим.ред.

2024 - есть большие сомнения в чистоте опыта Кареля, повторить его не смогли.

Почему не будет этот кусочек куриного сердца продолжать биться семнадцать столетий? Будет, если последующие поколения Карелей и Эбелингов будут достаточно сумасбродны, чтобы служить ему. На мгновение я забываю мертвые, опадающие листья. Я думаю о жизни обыкновенной курицы. Я вспоминаю, что Раймонд Перл, который, среди многих ученых званий, имеет звание ученого куровода, писал о продолжительности жизни кур. Я знаю, что средняя продолжительность жизни обыкновенной домашней курицы редко больше двух лет, Долголетние породы не выживают дольше четырех лет. Перлу не удалось сохранить в живых дольше семи лет самых крепких породистых кур.

А Карель и Эбелинг сохраняют живым кусочек куриного сердца вот уже в 9 раз дольше предельного срока жизни его обладательницы.

Это кусок жизни, не низшей и жалкой, как жизнь морского ежа, но занимающей относительно высокое место в ряду живых существ. Пока есть люди, чтобы служить ему, у него нет причины умирать. Это заставляет меня забыть крутой склон Пирсоновскоп кривой, с которой я скатываюсь скользя. Я смотрю в будущее и содрогаюсь от величия этого эксперимента. Уже не только сердце курицы Карель и Эбелинг сохраняют живым в стеклянных чашках. Они вырастили, отдельно от их обладателей, самые различные ткани морских свинок, собак и даже людей. В бурные дни северо-западных ветров, когда я втаскиваю мешки с песком в грохот и вихрь прибоя озера Мичиган, мое дыхание становится чаще, чем это бывало десять лет назад. Стареет мое сердце. Но я поднимаю двухсотфунтовый мешок и смеюсь, и черпаю силу в мысли, что, наперекор моей собственной смерти, вещество этого старого кровяного насоса. может жить вечно. Не слишком ли пессимистично большинство наших борцов со смертью? Не должны ли они тверже верить в прочность вещества, жизни, за сохранность которого они борются? Разве не хватает на всех мужества Жака Леба? Леб, много размышлявший над замечательным фактом сохранения жизнеспособности отделенной от животного ткани, написал: «Это приводит к предположению, что смерть не принадлежит к основным свойствам отдельной клетки. Смерть - участь только более сложных организмов, в которых различные типы клеток тканей находятся во взаимной зависимости».

Сохранение потомства инфузории на протяжении бесконечно длинного ряда поколений, также упомянутые выше данные Кареля позволяют некоторым ученым (в том числе, по-видимому, и Де-Крюи) думать о возможности бессмертия живого вещества. Здесь имеется, однако, принципиальная ошибка. Речь идет только о сохранении потомства исходной особи клетки, так как регулярно происходящий акт деления завершает собой индивидуальную жизнь одной особи, и получившиеся в результате деления две клетки находятся в начале своей индивидуальной жизни. Кроме того, постепенное осложнение организации высших животных, резкая специализация клеток и тканей, вызывая сложные взаимоотношения, усиливая действия продуктов распада и т.д., приводит к резкому уменьшению продолжительности жизни. Поэтому практически дело «борьбы со смертью» сводится не к осуществлению принципиально недостижимого бессмертия, а к такой радикальной борьбе со старостью, болезнями и другими причинами (главным образом социально-экономическими). сокращающими продолжительность жизни, чтобы смерть наступила естественно, в результате изнашивания организма; разумеется, при этом должна резко удлиниться и продолжительность человеческой жизни. В этом только смысле можно говорить о "борьбе со смертью». Прим. ред.

Если бы это было так! Ведь Леб не был человеком, способным обманываться необоснованными надеждами на немедленное продолжение жизни. И он пишет дальше: «В таком случае возможно, что один или несколько типов клеток вырабатывают вещество, которое постепенно отравляет такие важные органы, как, например, дыхательный центр».

С новой силой я тащу следующий мешок песка. Неужели какие-то еще неизвестные, еще не родившиеся исследователи не сумеют справиться когда-нибудь с этими, убивающими нас ядами? Старый Леб, с мрачно горевшими глазами, дополняет свои доводы: «Если это так, то преступление смерти нужно поставить в вину какой-то паршивой овце в стаде наших тканей и органов».

Рассмеявшись, я спешу со своим мешком к месту самого сильного прибоя. Неужели ни одному из всех изобретательных лабораторных работников не удастся превратить паршивую овцу в здоровую?

VII

Многих ученых рассмешит моя надежда. Моим учителем патологии был старый Альфред Скотт Уарсзин. Я боялся его и многим в нем восхищался. У пего был огромный, тридцативольмилетний опыт работы у секционного стола. Одним из его последних трудов была блестящая книга, «О старости», написанная им, тогда. мышцы его собственного сердца. уже предательски ослабели. В этой книге оп показывает мне, как нелепы мои мечты об удлинении жизни. Уарсзин был еще крепким, здоровым, румяным человеком, и жизнерадостность искрилась у него в глазах. Он умел смеяться, и его нельзя назвать пессимистом. Это был своего рода поэт - полу-веселый, полу-мрачный. Он установил закон: «Смерть - неизбежное последствие всякой жизни».

Потратив всю жизнь на трагическое, подробнейшее изучение трупов всех возрастов, от мертворожденных детей до людей, чудесным образом доживших до 83-или 90 лет, и все же умерших, Уарсзин пришел к следующему выводу:

Смерть начинается в самый миг таинственного соединения яйца матери со сперматозоидом отца. В этот миг живые часы, которые превратятся в тело ребенка, обладают наибольшим зарядом энергии. При погружении сперматозоида в яйцо, он теряет свой подвижный жгутик, приведший его к цели. Так бывает со всеми. Так было со мной. Еще в утробе матери я потерял жаберные щели, а перед самым рождением умер и осыпался мягкий, тонкий волосяной покров, защищавший меня. Прежде чем мне исполнилось восемь лет, погибли и выпали мои молочные зубы, в период полового созревания отмерла, выполнив свое таинственное назначение, зобная железа...

Зобная железа - загрудная, зобная или вилочковая железа- железа внутренней секреции, расположена грудной области, достигает своего максимального развития в возрасте от 6 до 14 дет, а затем постепенно перерождается. Влияет, по-видимому. на целый ряд функций организма- рост, борьбу с ядами и т.д. - Прим.ред.

Уарсзин, своего рода. ликующий наблюдатель смерти, доказывает мне, что в моем теле рука об руку с развитием, которое мы называем ростом и жизнью, идет разрушающая смерть. Это чудовищно и непреложно. Одна часть меня умирает, чтобы дать оставшейся более полную жизнь. Так, в конце концов, я должен умереть весь, чтобы дать место новым когортам людей, рожденным после моей когорты 1890 г. Я должен уступить дорогу моим детям... Только в моих детях, - слабое и горькое утешение, -я могу надеяться жить дальше.

Мне нечего возразить, и все же я восстаю против ужасной логики Уарсзина. Он глубоко ученый человек, но он всю жизнь провел в покойницкой и за микроскопом, разглядывая тонкие, красиво окрашенные срезы мертвых тканей. Я вспоминаю слова неуклюжего Раймонда Перла - и бодрость возвращается ко мне. Перл замечательно изучил вопрос о продолжительности жизни. Он лучший знаток могущества смерти. Отрывистые насмешки этого заики парализуют всякие попытки экспериментального продления жизни, но в конце своей книги «Биология смерти» Перл говорит мне: "Естественная смерть не является неизбежным последствием жизни".

Я делаю это своим девизом. Волны озера Мичиган играют у моих голых ног, ударяют в песчаную насыпь позади меня. Они стремятся к моему дому. С бьющимся сердцем я иду за новым мешком песка.

VIII

Увы, девиз, взятый мною из книги Раймонда Перла, не больше, как проблеск отдаленной надежды. Оснований надеяться на продолжение моей собственной жизни я в нем не нахожу. А сам Перл приводит множество оснований считать срок моей жизни уже установленным.

«Чем определяется, - спрашивает Перл, - то обстоятельство, что Джон Смит умирает 53 лет; а Генри Джонс доживает до гораздо более почтенного возраста - 85 лет?» Значительную часть своей жизни Перл изучал предельную продолжительность жизни животных, низших и высших. От ничтожных жучков до высокородных принцев и герцогинь, членов королевских домов Европы. Оп складывает, вычитает, делит -и разворачивает этот клубок цифр в простое, попятное, доступное чувству изображение.

«Человечество, с точки зрения продолжительности жизни, похоже на множество часов с восьмидневным заводом, принадлежащих небрежному владельцу, который завел их неодинаково и не заботится об их сохранности». (Какой прекрасный портрет небрежного бога!)

- Некоторые, - говорит Перл, - получили полный завод, и идут все восемь дней,

Мне кажется, что под этими часами Перл подразумевает тех из моей когорты 1890 тот, которые и в 80 лет все еще будут цепляться за кривую Пирсона. Я надеюсь быть в числе их - но буду ли я?

- Другие, - продолжает Перл,-он завел всего лишь наполовину, и они останавливаются через четыре дня.

Тогда я спрашиваю: что те лежит в основе этой недобросовестности, небрежности великого часовщика вых часов? Мне отвечает старый Александр Грехэм Белл.

Этот мастер на все руки не удовлетворился изобретением телефона, запусканьем змеев и попытками летать. Приближаясь к концу кривой своей собственной жизни, оп занялся изучением продолжительности жизнь вообще. Внезапно зарылся в путаницу цифр генеалогического дерева замечательной семьи Хайд, где известны точные даты рождения и смерти 1606 мужчин и 1352 женщин. Белл все это свел к следующим унылым фактам:

Матери и отцы Хайд, дожившие до 80 лет и больше, имели детей со средней продолжительностью жизни в 52 года. Отцы и матери Хайд, дожившие до 60 лет, оставили детей, чья жизнь, в среднем, равнялась 32,8 годам, Перл резюмирует с убийственной язвительностью:

«По-видимому, подбор долголетних родителей - лучшая гарантия собственной долговечности».

Но как подобрать родителей? И каковы мои собственные шансы? Мои родители и предки оставили мне не слишком блестящее долголетия. Но ведь это только статистика. Я вспоминаю, что статистика- ложь, бессовестная ложь, и немного успокаиваюсь. Но Перл снова приводит меня в отчаяние своими опытами с маленькими, красноглазыми, коричневыми мушками Drosophila melanogaster, с этими хрупкими, безобидными, крошечными существами, которые жужжат во всех углах фруктового сада.

После куроводства Перл занялся разведением мух. Бесчисленные тысячи мух выкармливал он в бутылках с широким горлом, дно которых он покрывал питательным желе.

Есть что-то карикатурное в огромном Перле, который столько лет провел, согнувшись над этими бутылками, где заключались браки между крошечными братьями и сестрами - мушками. Но после многих лет точных расчетов и записей деторождений и смертей миллионов потомков таких брачных пар, причем Перл сводил недолговечных мужей с долговечными женами и наоборот, он вышел из своей лаборатории, уверенный в том, что... что долговечность у мух наследуется точно в трех к одному, в отношении, открытом знаменитым монахом Менделем для распределения наследственных признаков у различных сортов гороха.

Хорошо известно, что ученые наделали много ошибок, применяя к человеку данные, полученные на подопытных животных. Нетрудно изречь с важным видом, что большое расстояние отделяет человека от плодовой мушки, Все же повседневные наблюдения и здравый смысл служат основаниями для заключения, сделанного Перлом из существующего положения вещей:

«Мы можем с достоверностью утверждать, что главный фактор работы механизма живых часов, определяющий продолжительность их хода, - наследственность».

Пусть так. По Перл приводит меня просто в отчаяние своим спокойствием и покорностью.

Оп назвал меня в лицо невежественным мальчишкой, я настаивал па том, что борцы со смертью должны победить эту отвратительную неумолимость. Я знаю, что наука на стороне Перла, и все-таки хочу сделать попытку, - пускай нелепую, - подделать завещание своих предков, Не могу ли я обойти - ну, хоть немного - закон наследственности?

Если даже наследственность главный фактор, определяющий мою долговечность, то все же ведь только самый ярый педант сможет утверждать, что все зависит от исходного завода часов мол жизни.

Если даже мои голландские предки оставили мне слабую надежду на продолжительную жизнь и если часы заведены не до отказа -то разве не могу я регулировать скорость их хода?

Известен жестокий остроумный эксперимент биолога Слонэкера, поставленный им белых крысах. Он поместил четырех крысят, почти сразу после их рождения, во вращающуюся клетку, вроде беличьего колеса. В клетке. был установлен точный счетчик оборотов, несчастные четыре крысы были вынуждены жить на бегу. У этих вечных марафонских бегунов было трое братьев. Эти счастливцы сидели в такой же клетке, ели точно такую же пищу и жили точно в тех же условиях, с той лишь разницей, что они вращали свою клетку только тогда, когда чувствовали необходимость в моционе.

Четыре крысы, осужденные на, вечное движение, пробежали 8715 километров и умерли, в среднем, спустя 29,3 месяцев. Три их брата, бегавшие по своему усмотрению, дожили, в среднем, до почтенного для крыс возраста- 40,3 месяца.

Может быть, лучше мне не так утомляться? Я знаю, я слишком кичусь своей физической силой. Было бы лучше уменьшить скорость трехкилометровых заплывов. Когда, озеро Мичиган вновь будет угрожать нашей плотине, - вместо того, чтобы стараться самому втащить в прибой все бревна и мешки с песком - не лучше ли мне звать на помощь своих друзей? Не должен ли я считаться со своим возрастом?

Разумеется, жестокого опыта с семью белыми крысами Слонэкера совершенно недостаточно, чтобы установить правила поведения. Но это не все, что я могу сообщить.

Я вспоминаю опыты моего старого товарища по путешествиям, Джека Нортропа, поставленные им под руководством Жака Леба, Этот Нортроп больше всего похож викинга, просто смешно представить себе его возящимся с маленькими плодовыми мушками. В глубине души он своей лаборатории придает не больше значения, чем своему огороду, и всегда предпочитает охоту и рыбную ловлю научным занятиям и разведению картофеля. Все же он служит для меня идеалом ученого.

Нортроп выращивал и выкармливал отдельные партии этих маленьких насекомых в различных температурных условиях. Население одной бутылки проводило всю свою жизнь в холодном месте, при постоянной температуре в 10 градусов Цельсия. Другие бутылки он помещал в термостат с различной, более высокой температурой, не выше все же 30 градусов Цельсия.

Стремление Жакт Леба, учителя Нортропа, доказать, что каждое живое существо является всего лишь маленькой, бездушной физико-химической машиной, доходило до маниачества. «Что же такое эти плодовые мушки, - спрашивал Леб с язвительным смешком, - если не маленькие центры химических реакций?»

Не увеличит ли жизнь при более высоких температурах скорости этих реакций, так же, как нагревание ускоряет ход реакций в пробирках?- Не будут ли эти мушки, в зависимости от все повышающейся температуры, жить все быстрее, а. следовательно- меньше?

Именно так и случилось. От выхода из яйца. до момента смерти самые северные мушки, жившие при 10 градусах, доживали, в среднем, до почтенного для плодовых мушек возраста- 127,5 дней. Это почти то же самое, как если бы удалось искусственно породу людей, живущих по 127,5 лет. Но чем теплее, тем короче мушиная жизнь, - математически точная зависимость, - и самые южные мушки, носившиеся в своих бутылках с скоростью, умирали в среднем не позднее, чем на 21,5-й день.

Автор сам указывает, что данные о прямой зависимости между температурой окружающей среды и продолжительностью жизни относятся только к низшим организмам. По отношению 5к высшим и особенно к человеку, это положение в его наиболее простой форме неприменимо, т.к. в этих случаях продолжительность жизни определяется огромным количеством взаимодействующих факторов, среди которых температура среды уже потому не может играть особой роли, что высшие животные обладают своей собственной прекрасно регулируемой постоянной температурой тела. - Прим. ред.

Хорошо, что еще сохранилась свобода личности, охраняющая нас, людей, от неистовых экспериментаторов, вроде Леба и Слонэкера, хотя я и согласен, что нелепо обобщать данные о зависимости между скоростью и продолжительностью жизни, полученные на семи крысах и нескольких миллионах плодовых мушек. Чтобы доказать, что мы, люди, можем, живя осторожно, удлинить нашу жизнь, я думаю, они бы посадили многих из нас в огромные беличьи колеса. Наше счастье, что финансовые и политические тираны еще не настолько пристрастились к научной истине, чтобы предпринять подобные исследования. Но Раймонд Перл разыскал великолепные по точности записи, показывающие, что чем тяжелее условия жизни человека, тем скорее он умирает.

В этом автор ошибся. Фашисты, например, проявляют большой "интерес" к науке, и вся построенная ими расовая "теория" представляет собой не что иное, как чисто политическое демагогическое мероприятие, направленное к достижению совершенно определенных практических целей - усилению террора и преследований в интересах финансовой буржуазии. - Прим.ред.

Перл смог сделать свою работу только благодаря статистической системе главного гражданского управления Англии и Уэльса. Английские статистики в графе смертности «работающих мужчин» отмечают род их занятий и возраст. Перл много потрудился, разбирая эти бесконечные записи обо всех работающих англичанах- от занятых легким трудом английских священников до шахтеров и молотобойцев. Перл искал ответа на вопрос: отражается ли интенсивность физического труда на продолжительности жизни?

Это нелегкая задача - разбить сотни различных видов заработка на отдельные группы по возрастающей тяжести труда. Он установил пять групп для работы в закрытых помещениях и пять групп для работы под открытым небом. Первую группу составляли люди спокойных профессий - священники и профессора колледжей, а в каждую последующую группу входили работники все более тяжелого труда и представители 5й группы буквально в поте лица добывали себе кров и пищу.

Перл исключил все смерти от профессиональных несчастных случаев - они бы только спутали общую картину, и без того очевидно, что быть углекопом не так безопасно, как занимать пост секретаря при какой-нибудь герцогине. Он исключил вообще все несчастные случаи. Если человек гибнет под колесами поезда, то совершенно несущественно, был ли он грузчиком или, как говорит Перл, физически слабым священником, чья самая тяжелая работа заключалась в выигранной с трудом крокетной партии...

Выводы из таблиц и графиков Перла неопровержимы и печальны. Не так просто уморить тяжелой работой человека до 40 лет. Но после этого возраста такая работа. стремительно ускоряет его жизнь. Сравним две крайности: членов 1-й труппы, обладателей синекур, намозоливших лишь те части, на которых они сидят, и членов 5-й группы- людей с мозолистыми ладонями. Это невыгодное сравнение для представителей 5-йi группы старше 40 лет. От сорока пяти до пятидесяти пяти лет их смертность на 13% выше смертности «трудящихся» 1-й группы. В возрасте от пятидесяти пяти до шестидесяти четырех эта разница возрастает до 19%.

Автор показывает очень отчетливо, что социально-экономические моменты - образ жизни, условия труда и т. д. - отражаются самым определенным образом на средней продолжительности жизни человека. - Прим. ред.

Очень похоже то, что, укоротив жизнь огромного большинства рабочих всего мира пропорционально тяжести их труда, мы, остальные, можем жить довольно долго. Теперь я краснею при мысли о моей войне с мешками песка и рубке леса. Мне стыдно. Я- любитель, по желанию начинающий и прекращающий работу. Теперь понимаю, почему добрый старый Джо Недервельд, -мы звали его адмиралом, - часто дулся меня, когда я молодым парнишкой работал его подручным. Мы копали и мне тогда и в голову не приходило заботиться о моей L-кривой. Я был здоровяком и кидал в воздух сразу две лопаты грязи. Я гордился своей силой и ворчал на старого Джо, который работал медленно и полегоньку.

Теперь я понимаю. Он замедлял ход часов своей жизни- инстинктивно. Он должен был провести всю свою жизнь за такой работой и, как все,- хотел жить долго. Инстинкт Джо Недервельда делает более убедительной науку Слонэкера, Леба, Нортропа и великолепную статистику Раймонда Перла.

Теперь я понимаю, почему борцам со смертью так трудно заставить L-кривую человечества в целом спускаться менее круто. Миллионы, которые в старости заниматься более-менее тяжелым физическим трудом, дохнут с голоду, эти миллионы, а не наши франтоватые тысячи понижают «средний статистический возраст».

Эти миллионы ждут долговечности не от врачей, или, во всяком случае, не столько от врачей, сколько от инженеров изобретателей, заставляющих работать машины.

Эти высказывания Де-Крюи очень наивны. Трудящиеся могут ждать разрешения основных вопросов их жизни (в том числе и проблемы здравоохранения) не от успеха техники, не от введения новых машин (появление которых в условиях капиталистических стран только увеличивает безработицу), а от радикального разрешения основной проблемы социального строя, разрешения, которое может дать только пролетарская революция. - Прим.ред.

Но все же я воспользуюсь уроками Слонэкера, Жака, Леба, Перла, и Джо Недерведьда и попробую ослабить, замедлить темп моей жизни. Я знаю, -я эгоистичен. Когда я думаю о моих братьях-рабочих, я чувствую себя подлым лентяем. Каждый должен делать свою долю тяжелой работы. Тогда, никому не придется тратить на нее всю жизнь. Эти мысли заставляют меня ненавидеть мое легкое ремесло писателя. Но, не имея сил победить свой эгоизм, я стараюсь успокоить свою совесть: я пилю и колю дрова и этим обманываю себя, воображая, будто и я делаю часть общей настоящей работы. Но даже и здесь, -эгоистически стремясь к долголетию, - я буду работать, не напрягаясь.

Чтобы дольше жить, я последую старой поговорке, сложившейся задолго до появления остроумных изысканий ученых вроде Леба и Перла: "Не надо жечь свечу с обеих концов".

Как бы то ни было, но, вероятно, борцы со смертью способ дать мне какой-нибудь шанс на продление моей жизни за сорок лет. Уже сделаны открытия, позволяющие победить или даже истребить некоторые из болезней, засорявших сорокалетние механизмы живых часов. Этих побед недостаточно, чтобы изменить статистику смертности, но, может быть, потому лишь, что большинство людей слишком бедно, чтобы приобрести изобретенные уже средства обманывать смерть. А частично, может быть, потому, что многим из наших врачей не хватало ни времени, ни желания следить за ходом побеждающих смерть открытий.

Но даже в утопическом мире, где каждый был бы достаточно богат, чтобы оплатить заботы одареннейших врачей, и где все врачи были бы так же талантливы и самоотверженны, как лучшие из наших теперешних врачей, насколько можно было бы продлить жизнь большинства?

Экономист, профессор Ирвинг Фишер, написал недавно книгу «Как ЖИТЬ» (как раз то, чему я хочу научиться) и разослал крупнейшим врачам список из девяноста болезней. От этих крупнейших авторитетов Фишер хотел узнать:

«На сколько процентов, по Вашему мнению, может быть снижена смертность от каждой из этих болезней?» Почтенные доктора ответили с неожиданной честностью. Они ответили на все вопросы: от трагического нуля, возможного предотвращения смерти при раке, - до удивительных, обнадеживающих семидесяти процентов удачного лечения туберкулеза легких. Тогда Фишер пригласил проворного статистика Форсайта обработать все эти оценки возможного спасения жизни. Форсайт определил их среднюю величину и вычислил, насколько может быть, в среднем, удлинена жизнь человека, больного одной из этих девяноста болезней.

Оп составил таблицы смертности на основании статистических данных США за 11 лет, предположив, что применены все указанные опрошенными врачами средства, спасения.

Увы! Все средства, в изобилии затраченные на каждого, в том (невозможном) случае, если безработный будет окружен таким же уходом, как и мистер Джон Д. Рокфеллер, увеличат только на тринадцать лет среднюю продолжительность нашей жизни.

Необходимо помнить, что пессимистические выводы автора относятся, конечно, к США. В наших условиях, особенно по разделу детской смертности, профвредностей, туберкулеза и т.д., имеется очень резкое снижение смертности и, следовательно, повышение цифр, характеризующих среднюю продолжительность жизни. Это является прямым следствием нашей социалистической революции. - Прим.ред.

Это мрачно. Особенно при сопоставлении с издевательским утверждением Перла, что можно чуть ли не на 20 лет удлинить свою жизнь, если суметь выбрать себе достаточно долговечных папу и маму, бабушек и дедушек.

И все же есть надежда. Подвиги борцов со смертью, - историю которых содержит в себе эта книга, - покажут вам это. Опрошенные Фишером крупнейшие врачи честно признали равной нулю возможность предотвратить смерть при раке. По все же они должны согласиться, что несколько жизней было спасено операциями, рентгеновскими лучами, радием. И если не сегодня, то завтра будет раскрыта тайна почему та или иная ткань нашего организма, внезапно взбунтовавшись, убивает нас. Хирурги описывают замечательные наблюдения.

Современное положение вопроса о раке Де-Крюи излагает несколько субъективно. Прежде всего, процент излечений при некоторых незапущенных формах рака является далеко же талия ничтожным, как пишет Де-Крюи. Особенно благоприятны такие формы, как рак кожи, губы, языка, грудных желез и т.д. Речь при этом идет не о случайном рассасывании опухоли, а о результате обдуманных медицинских мероприятий. Изучение биологических свойств раковой опухоли предпринимается сейчас в самых широких размерах и дало уже ряд интереснейших результатов: так, в настоящее время выделены те химические вещества, которыми может быть вызван искусственный (экспериментальный) рак. - Прим. ред.

Иногда злокачественная опухоль, которую все с уверенностью считали смертельной, вдруг начинает уменьшаться и, в конце концов, исчезает совсем, сама по себе, спонтанно, безо всякого лечения. Здесь ключ к тайне рака. Какой-нибудь простой хирург в операционной, или еще неизвестный безбородый юнец, выбивающийся из сил в лаборатории, заставят человеческое тело выдать секрет этих случайных самоизлечений от рака, Это неизбежно, как завтрашний рассвет. Найдется человек, подобный Майноту, достаточно зоркий, чтобы видеть в темноте, достаточно бодрый, чтобы знать, что нет неизлечимых болезней. Только несколько лет назад злокачественное малокровие было так же загадочно, как и рак. Вы прочтете в этих приключениях борцов со смертью, как Майнот разгадал эту загадку. Найдется борец с раком, подобный ему.

То же и с нефритом. Я знаю, что вхожу в возраст, когда смерть начинает старательно целиться в меня. Но неужели причина, в силу которой люди болеют почками именно в моем возрасте, всегда будет так же непонятна, как теперь? Неужели сохранится эта смущающая меня сейчас путаница теорий предупреждения и лечения этих болезней?

Некоторые из этих теорий похожи больше на проповеди морали, чем результаты научных изысканий. Болезни почек, - учат они, - возникают или развиваются, если вы живете в свое удовольствие. Чтобы помешать смерти целиться в мои почки, я должен сесть на диэту. Уныло думать, что после целого дня борьбы с холодным прибоем Мичигана я не получу своего стакана. виски, а вечером, играя Бетховена, не смогу выпить пива. Но я пожертвую всем и приобрету диэтические привычки коровы, если только я буду знать наверное, что это поможет мне сохранить здоровые почки. Но борцы со смертью не уверены в этом.

Несколько лет назад лечение тяжелого диабета тоже казалось безнадежным. Но Бантинг, сын фермера, неизвестный, осмеянный знаменитейшими профессорами, открыл инсулин. осмеянный Вы прочтете в этой книге как его неопытность, его полное незнание того, что теоретически возможно и невозможное привели его к цели. Другой такой же человек раскроет тайну нефрита.

Уже ночь, и неистовый норд-вест все еще сотрясает мой дом... Последние дни, пока я писал эти строки, были ужасны. 22 октября шторм отнял у нас три метра берега и в клочья разнес плотину из мешков с песком и бревен, которую мы строили целое лето. Небольшой железнодорожный паром «Мильвоки» пошел ко дну со всеми людьми. Я хотел быть оптимистичным, но сегодня ночью зловещее озеро Мичиган снова. напоминает мне о безжалостности природы, о беспомощности людей.

Наш домик дрожит от ревущих ударов прибоя внизу, я всматриваюсь в темноту и думаю, думаю о смерти, целящейся мне в сердце. Конечно, старый Джемс Мэкензи, целитель сердец, немного утешает меня. Он учит меня не бояться слабых толчков моего верного кровяного насоса, небольших неправильностей , из-за которых врачи превращают людей в пожизненных инвалидов. Если же стрелок смерти серьезно ранил мою сердечную мышцу, или если ему удалось пробить течь в моем сердечном клапане, Мэкензи научил врачей прописывать digitalis, настойку из наперстянки, которая поддает жару в старую машину; и он показал, что можно спасти сердечную мышцу, если не утомлять ее.. , Но сможет ли какой-нибудь гений, вроде Бантинга, Майнота на МНОГО лет отодвинуть постепенное утомление всякого сердца? Я сомневаюсь в этом. Но для братства борцов со смертью нет ничего невозможного.

ветер перестал сотрясать дом, удары прибоя ослабели. Между стволами наших старых буков, сквозь листву молодых дубов и кленов, востоке видна узкая, бледная, золотистая полоса. Это- утро. Жизнь все-таки хороша, надежда бодрствует. Я думаю о замечательной способности протоплазмы, -- вещества жизни, из которого построено мое тело, - восстанавливаться, хотя бы частично, после нанесенных повреждений, приспособляться к опасностям. Только еще начинают исследовать природу этой замечательно приспособляемости.

Вам известны примеры этой способности. Человек заболевает туберкулезом почек. Хирург удаляет эту почку. Вторая почка поспешно увеличивается и легко выполняет двойную работу. Микробы поселились в клапане сердца. Они начинают пробуравливать его. Тогда сердечная мышца таинственным образом набухает, становится плотнее, крепче, человек доживает до самых преклонных лет. Или в нас проникли тифозные бациллы. Без помощи врачей ваше тело немедленно вырабатывает защитные химические вещества, разводит для этого большой огонь - у вас сильно поднимается температура. Так приспособляется тело присутствию микробов тифа. Веками боролись с жаром, всегда старались снизить температуру, не догадываясь, что высокая температура - иногда полезна. Страх перед повышением температуры был всеобщим. Роясь в нашем лучшем старом учебнике медицины, я не нахожу шт одного намека на полезность жара.

Мне кажется, что самый увлекательный из рассказах о борцах со смертью- это история странного, одинокого, затравленного австрийца Юлиуса Вагнер-Яурега. Он всю жизнь презирал медицинскую догму о вредности жара, и как только представилась возможность, - он ждал ее тридцать лет, - поставил решительный эксперимент. Вызывая прививками малярии сильнейший жар у больных прогрессивным параличем, он сжег в них этот страшный, неизлечимый недуг. Вы прочтете о его злоключениях и об опасности отчаянных попыток, прочтете и о том, как Уилис Г. Уитней, не врач, а инженер-физик - открыл электрическую лихорадку, безопасную и поддающуюся точной регулировке. Вы поймете, каким образом Уитней воспользовался приспособляемостью нашего организма для победы над одной из самых страшных среди терзающих нас болезней. Это только начало благодеяний повышенной температуры, которую мы умеем применять теперь во всяком случае - без вреда.

XII

Солнце уже встало; по стволу бука бегут дятлы, испуская веселый, хриплый яик-янк-янк, две синицы, играя, дерутся из-за куска сала, прибитого к дубу как раз против моего окна. Всех вокруг побуждает к жизни солнце, бледное ноябрьское солнце Мичигана. Вот где моя крепчайшая надежда, надежнейший из хирургов, терапевтов, любых борцов со смертью, лучший из лучших, старейший из врачей- старый доктор Солнце.

Я забываю свои тревожные мысли о медленном продвижении вперед ученых, объединенных в братство борцов со смертью, трудящихся над смягчением крутизны нижней части L-кривой, вычерченной для каждого нас. В это солнечное утро я вспоминаю, как трое дилетантов в борьбе со смертью, трое моих почтенных дядюшек, учили меня медленно стариться и сохранять молодость только посредством жизни солнце и свежем воздухе.

Эти простые средства борьбы со смертью основаны на инстинкте, а не на рассуждениях и не опираются на выразительную статистику. Моя надежда, достигнуть крайней точки L-кривой когорты 1890 года, оставаясь сильным, загорелым и, в разумном смысле слова, здоровым... эта надежда возникла наблюдения над жизнью этих троих людей. Каждый из них расхохотался бы, если бы услыхал, что его называют ученым борцом со смертью. Но все же они боролись с нею, ненаучно, без громких слов, но инстинктивно просто.

Эти три старика, которые оказывают мне честь, позволяя называть себя дядюшками, необычайно моложавы для своих лет. это сразу меня в них поразило, а позже я убедился в том, что они настоящие дети природы, прожившие всю жизнь на воздухе и солнце. Их предки пе отличались особой долговечностью. В детстве они не обладали исключительно могучей конституцией. Но они создали свою конституция(я знаю, вы скажете, что конституция всегда наследственна) в холодной воде, дрожа, на сыром ветру, загорая под горячим живительным солнцем.

Они редко болеют насморком. В их дыхании вы не услышите бронхиальных хрипов. Они не получают воспаления легких, даже побывав в таких переделках, после которых вы побились об заклад на сто против одного, что пневмококки их одолеют.

Возможно, что эти проклятые козявки и сейчас сидят у них в горле, но они не знают об этом, химизм их загорелых тел достаточно мощен, чтобы справиться с атакой самых вирулентных микробов.

Здесь врачи перебьют меня. Здесь они скажут, что влияние ультра-фиолетовых лучей - старая история. Я отвечу им: - Вы считаете, что это старая история. Ну, еще бы! Такая же старая, как и само человечество, когда-то свободное и дикое, которое истребляли титры, а не микробы кори или сифилиса. Врачи, конечно, скажут, что существует хорошо разработанная наука лечения ультра-фиолетовыми лучами, и что они сами посылают слабогрудых, бледных пациентов погулять в солнечный деть. Вот то-то и есть. Девяносто девять врачей из ста, всегда чертовски небрежно неточно прописывают солнце, самое сильнодействующее средство в их аптеке.

Конечно, эта книга расскажет вам чудесные подвиги борьбы со смертью волшебника Ролье, совершенные с помощью солнца Швейцарских тор; подвиги трагически погибшего Нильса Финзена, который обманул природу и дал новые силы обремененным дурной наследственностью, обреченным людям, применив в туманном Копенгагене угольную дугу, как солнцеподобный источник энергии. Но, к сожалению, научное применение естественного и искусственного солнц только еще начинается.

Все же я продолжаю учиться долговечности у моих трех неученых дядюшек. Неизвестно, насколько Джордж Корсан перешагнул за семьдесят лет. Его руки, лицо и значительная часть тела потемнели огрубели, как старая кожа. Это пловец, перед которым я краснею за свой кроль. Он легко обгоняет меня в беге на любое расстояние.

Чэз Осборн тоже давно уже перешел библейский семидесятилетний возраст. Лицо у него высохло и загорело, как у старого вождя краснокожих. С марта до ноября каждое утро, в четыре часа, он бросается с берега своего маленького острова в холодную воду реки св. Марии. Только взглянув на эту воду, вы почувствовали бы головную боль.

Джеку Майнеру далеко за шестьдесят. У него не бурое, а медно-красное, веснушчатое лицо. Он свободно везет семисот-фунтовую тележку с мокрой глиной по узким мосткам своего кирпичного завода и, пробежав на охоте несколько миль так, что я не могу за ним угнаться, дышит совершенно ровно.

Всю жизнь эти люди обновляли сопротивляемость своей протоплазмы, не подозревая этого. У них есть много друзей, живущих такой же жизнью индейцев, И во всех них еще сильно торит огонь жизни и, несмотря на их положение на кривой Пирсона. Я знаю, что старый Сэхем Осборн когда-нибудь умрет, как и Корсан и веснушчатый Джек Майнер, по они до конца сохранят молодость. Может быть, они умрут уже завтра, может быть - не доживут до восьмидесяти лет, может быть - еще девяносто лет будут дышать дымом костров срубленных ими деревьев.

Это цивилизованные варвары, редкая мутация скованной цивилизацией белой расы. Я постараюсь походить на них, Конечно, я надеюсь, что победы борцов со смертью, неукротимость которых будет описана в этой книге, дадут мне относительно долгую жизнь.

Но самую большую надежду на долговечность я черпаю в мудрости моих трех дядюшек.

Лечебное и предохранительное значение разумного пользования физкультурой, умеренного физического труда т. д. общеизвестно и не может подлежать никакому сомнению. Едва ли, однако, можно поверить в то, что разрешение гигантской задачи продления человеческой жизни может дать пропагандируемая де Крюи жизнь "цивилизованных варваров". Дело здесь обстоит много сложнее и требует комбинаций разнообразных факторов условий, в первую очередь изменения социально-экономический условий жизни трудящихся. - Прим, рев,

Книга I. Три врача. Земмельвейс. Спаситель матерей

Разве не нелепо думать, что сражаться со смертью должны только ученые в лабораториях, а не врачи у постели больного? Простой врач Земмельвейс первый решил найти средство сделать деторождение безопасным для матерей.

Нет человека, у которого бы хватило времени и таланта написать подлинную историю подвигов всех борцов со смертью. В наиболее полных историях медицины, которые я просматривал, столько же, если не больше, внимания уделяется организаторам медицинского дела и теоретикам, сколько настоящим пионерам и борцам. Я постараюсь здесь только показать, какими людьми были некоторые из таких борцов и благодаря какой удаче или случайности и каким чертам характера каждый из этих немногих сделал возможным невозможное.

Земмельвейс - первый в этом ряду. Если вы спросите, кто же такой этот Земмельвейс, вы не обнаружите исключительного невежества. В прошлом году из десяти дельных американских врачей, спрошенных мною о Земмельвейсе, только один имел не совсем туманное представление об этом странном венгерском немце.

Это был несчастный и, пожалуй, в некотором смысле жалкий человек, но среди всех борцов со смертью несомненно один из самых оригинальных, - только врач, но горевший желанием найти верное средство сделать роды безопасными для родильниц. Отыскав его, Земмельвейс доказал,- задолго до Пастера и раньше Листера,- что не всегда смерть возникает внутри нашего тела, что она может проникать в него извне. Впервые в истории человечества он показал, как можно в некоторых случаях ограждаться от смерти.

За много лет до того, как Роберт Кох наконец обнаружил существование смертоносных микробов, Земмельвейс нашел простой способ защиты от невидимых микробов, нашел способ защиты от невидимых убийц, самого существования которых он и не подозревал.

Величайший позор для современной медицины - бессмысленная смерть от родильной горячки более чем 7000 американских женщин в год. Именно от этой болезни нашел Земмельвейс почти совершенные предупредительные средства. Уже больше восьмидесяти пяти лет прошло с тех пор, как несчастный венгерец показал способ преграждать путь страшнейшему из микробов - гемолитичеокому сттрептококку, который до сих пор убивает одну из восемнадцати замужних американок, умирающих в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет.

Во всех отношениях история Земмельвейса - печальное предостережение по адресу всех нас, обреченных доверять знаниям и могуществу медиков. Изгнание Симмельвейса из Вены за его спасительное для матерей открытие - одна из самых позорных глав в истории медицины.

Его несчастьем были его честность и прямодушие. Даже когда он, с горечью вернувшись в свой родной Будапешт, доказал, неопровержимо доказал правильность своего метода предупреждения родильной горячки,- во всей Европе гинекологические светила продолжали издеваться над ним, и во всей Европе молодые матери продолжали бессмысленно умирать. Наконец, Земмельвейс написал замечательную, полубезумную статью, теперь забытую, кричавшую врачам Европы: «Пора прекратить убийства!» Тогда они стали прислушиваться.

В Соединенных Штатах еще и сейчас смертность от родильной горячки больше, чем в любой цивилизованной стране, кроме может быть Чили; еще и сейчас наши матери продолжают умирать, как и во времена Земмельвейса.

Снова необходимо напомнить, что речь идет о США. В СССР роженица и мать поставлены в исключительно благоприятные условия во время беременности, родов и кормления. Общеизвестен закон о предоставлении женщине продолжительного отпуска по беременности, распространенный и на женщин-колхозниц, а также проект декрета о запрещении абортов. Широко развернута сеть лечебных учреждений, специально занимающихся охраной здоровья матери и ренка. Всем известно, какое внимание уделяется разрешению задачи обезболивания родов. Таким образом, принимаются все меры к тому, чтобы сделать это важнейшее событие в жизни советской женщины легким и радостным.- Прим. ред.

Вот его история.

Еще не достигнув совершеннолетия, Игнац Земмельвейс показал свою настойчивость и самостоятельность. Его отец, солидный будапештский купец, в 1837 году отправил его в Вену изучать право. Одного случайного посещения анатомического театра, в обществе приятеля медика, оказалось достаточно, чтобы Игнац выбросил за окно все юридические книги и поступил на медицинский факультет.

Это был весельчак, с блестящими, широко открытыми глазами, настоящий венгерец - энтузиаст и фантазер. Он жил и веселился, как умеют жить и веселиться только в Вене. Был одним из тех молодых людей, о которых говорят обычно, что они плохо кончат, но вдруг сдал докторский экзамен и выбрал самую безотрадную тогда специальность - акушерство. В апреле 1844 года, гордый званием доктора медицины, он начал работать в качестве ассистента знаменитого первого родильного отделения Венского главного госпиталя.

В этом месяце тридцать шесть из двухсот восьми матерей умерли в родильном отделении от родильной горячки. Тогда родить ребенка было немногим безопасней, чем заболеть самой тяжелой формой воспаления легких. Среди одетых во фраки профессоров и поддакивающих им гладко, остроумно говорящих ассистентов Земмельвейс был исключением. Все его считали чудаком, он никак не мог примириться с гибелью молодых матерей. Это мучило его. Роженицы были преимущественно брошенные бедные девушки, объекты «благотворительности», в большинстве случаев ставшие матерями без благословения церкви... Но для Земмельвейса это были люди.

Полный надежд, он помогал им переносить долгие муки первых родов; оставлял их, измученных, но сияющих от счастья, с новыми крошечными существами у груди.

Два дня... и то здесь, то там сиянье счастья переходило в зловещий румянец неистового жара.

Три дня... и Земмельвейс содрогался, слушая, как их нежная болтовня с младенцами прерывалась страдальческими стонами. «Это пройдет, не беспокойтесь»,- говрил он, зная все тверже, что лжет, утешал их.

С испугом на лицах, с запекшимися ртами, глядели они на него и просили воды, немного воды, все больше и больше воды. Он старался улыбкой рассеять их тревогу, когда у него под пальцами все учащался пульс и, наконец, переставал поддаваться счету.

Четыре дня... Земмельвейс все еще возился с ними, спрашивал имена их детей, маскируя свой ужас перед страшными сине-фиолетовыми пятнами, которые появлялись у них на руках и на ногах. Так грустно было смотреть на их уже почти восковые лица и слышать шопот их бледных губ: «Теперь лучше. Теперь боли гораздо слабее, доктор»... Он отворачивался, чтобы скрыть от них, что это облегчение - милосердное предвестие смерти.

Так Земмельвейс наблюдал в течение двух лет, с 1884 по 1886 год, одну за другой смерть от родов. Казалось бы, он должен был скоро привыкнуть к, ней, как привык его шеф, старый профессор Клейн. Но он, напротив, страдал от нее все сильнее и с чудовищной бестактностью мучил старого Клейна, надоедал ему глупыми вопросами. Старый Клейн был бы очень рад видеть большинство этих молодых женщин живыми и любующимися на своих детей, но что же он может сделать? Старый Клейн учил Земмельвейса, как его самого учили другие профессора, научившиеся от еще более старых профессоров: существует невидимый миазм, убивающий этих несчастных матерей: это - «неизвестное, эпидемическое воздействие атмосферно-космически-теллурического происхождения»,' всепроникающее, неумолимо отравляющее, убивающее их».

Старик Клейн был последним звеном длинной цепи людей, совершенно безответственно повторявших старинные бредни. Я допускаю, что он был' просто вздорным стариком, но он не был одинок. Умнейшие гинекологи Европы верили в эту чепуху. Он мог бы опереться также и на авторитет устрашающе ученого Рудольфа Вирхова, каторый тогда уже готовился стать верховным жрецом патологии."

На основании одного незначительного факта Земмельвейс показал всю нелепость этой теории происхождения родильной горячки. У Клейна, в первом родильном отделении, четыреста пятьдесят одна женщина погибли в 1846 году - за один год. Следующая дверь из той же прихожей вела во второе родильное отделение, где смертность была в пять раз меньше.

Если этот миазм, это «атмосферно-космически-теллурическое воздействие» [1], был всепроникающим, почему же не проник он во второе родильное отделение? Земмельвейс становился надоедлив, подчеркивал это, становился невыносимым со своими вечными вопросами. Ему не понадобилось особых усилий, чтобы установить эту разницу в смертности. Он узнал о ней от несчастых рожениц. Прием в оба родильные отделения производился в разные дни: в воскресенье принимали в первое, в понедельник во второе и т. д.

Было хорошо известно всем, и даже старому Клейну, что несчастные женщины всячески хитрили, льстили, даже пытались задерживать схватки, только чтобы попасть в спасительное второе отделение. Они надоедали всем своими увертками и плутовством. Многие из них, увидев, что ошиблись в расчете и должны будут лечь в роковое первое отделение, бросались в ноги Земмельвейсу и, обхватив их, рыдали: «Доктор, отпустите меня домой». Земмельвейс становился язвительным. Он издевался пад старым Клейном и, горько смеясь, спрашивал во всех кафе и винных погребках Вены: «Как это может быть, чтобы смертельное «атмосферно-космически-теллурическое влияние» действовало только по воскресеньям, вторникам и субботам?»

Несмотря на эти насмешки, профессор Клейн усердно добивался для Земмельвейса полного ассистентского места на 1846 год. Ои был вынужден к этому,- весь медицинский факультет только и говорил о том, какой замечательный работник вышел из веселого кутилы.

Рано утром, прежде чем начинали топить печи, его уже можно было видеть в покойницкой, со скальпелем в руке, над трупом матери, накануне вечером покинувшей навсегда своего пятидневного ребенка. Точная, страшная картина разрушений, произюдимых родильной горячкой в телах этих женщин, запечатлелась в мозгу венгерца. Прямо из покойницкой он спешил вместе со своими помощниками-студентами в первое родильное отделение, где, улыбкой ободряя молодых рожениц, он ощупывал их ловкими, осторожными пальцами, чтобы определить, скоро ли кончатся роды. За этой улыбкой он прятал свой ужас перед вечным контрастом смерти и новой жизни, жизни, появление которой в одном случае из пяти сопровождалось смертью.

Казалось, покойницкая комната следовала за ним. Её слабый, но ужасный запах словно прилипал к его платью, даже к его старательно вымытым рукам. Но Земмельвейс не обращал на него внимания, даже гордился им. Он часто говорил студентам, что этот исходящий от них запах покойницкой свидетельствует, что они прилежные труженики, истинные исследователи. В этом первом родильном отделении матери продолжали умирать, - до тридцати человек из ста в особенно ужасные месяцы. Старый Клейн осторожно держался в стороне. Вся ответственность падала на Земмельвейса.

Когда он проходил через палаты, то чувствовал на себе презрение медицинских сестер, даже сиделок. Он уже жалел о своей откровенности, потому что скандальные слухи расползлись по всем венским кафе. В городе заговорили о том, что надо принять меры. Была назначена комиссия, - а ведь известно, что такое комиссия... Эта комиссия состояла из серьезных, почтенных старых врачей, которые знали, что надо найти какой-нибудь недостаток,- и вот они его усмотрели в перполнении, хотя во втором отделении лежало больше рожениц на меньшей площади. Погрузясь в свои кресла, светила медицины решили, что причина устрашающей смертности от родильной горячки лежит в недостаточной осторожности, с которою обследуют рожениц врачи и студенты-мужчины. Безопасное второе отделение обслуживали акушерки. - «Женщины осматривают, естественно, деликатнее».

Земмельвейс смеялся. Что за чепуха! Разве каждый рождающийся ребенок не повреждает мать гораздо сильнее, чем любые исследующие ее руки? Так почему же не все женщины гибнут при родах?

Он должен был признать перед самим собой свою полную беспомощность. Вечер... Он прикорнул в кресле своего служебного кабинета. Но вдруг вскакивает. Что случилось?

Он слышит в коридоре слабый звон. Звон приближается, становится громче, зловещее. Опять этот священник. Мимо его двери проходит маленькая процессия - священник в облачении и прислужник, предшествующий ему с колокольчиком в руке; последнее причастие. Уже четвертое за сегодняшний день. Земмельвейс закрывает лицо руками, затыкает уши; чтобы не слышать этого проклятото звона. Садится, думает.

Здесь есть возможность эксперимента. Одна из тридцати более или менее нелепых теорий возникновения родильной горячки видит причины ее возникновения в испуге. В первом родильном отделении священник со своим ужасным колокольчиком должен пройти через пять палат, переполненных рожающими женщинами; - какие впечатления для них! - прежде чем попасть в комнату, где лежат умирающие. А во втором отделении он входит в эту комнату прямо с улицы. Во имя человечества, Земмельвейс просит священников проходить незаметнее, без колокольчика. Они соглашаются. И все-таки матери в первом отделении продолжают умирать. Но колокольчик все звенит у Земмельвейса в ушах, погоняет его. Вот что еще можно испробовать: во втором отделении акушерки кладут женщин во время схваток на бок, в первом - их держат на спине. Земмельвейс распоряжается класть на бок. Женщины продолжают умирать.- «Я, как утопающий хватался за соломинку; - пишет Земмельвейс. - Все было сомнительно, все было непонятно, только огромное число смертей было несомненной действительностью».

... Внезапно его уволили. До Земмельвейса ассистентом был Брейт, и вот Брейт захотел вернуться в клининику. Брейт не особенно волновался из-за гибели рожениц и не донимал профессора Клейна разговорами на эту тему. И Клейн предпочел взять ассистентом Брейта. Всю зиму Земмельвейс изучал английский язык, собираясь съездить в Англию и Ирландию и выяснить, почему там в клиниках гораздо меньше случаев родильной горячки. Но затем Брейт получил кафедру в Тюбингене, и Земмельвейсу предложили вернуться на работу в главный госпиталь. Вы думаете он был слишком горд, чтобы... Он согласился.

Земмельвейс вернулся к своей работе в первом родильном отделении после небольшого отдыха в Венеции. Он затаил свои чувства и говорил всем, что искусство Венеции исцелило его от полубезумных идей о лежащей на нем ответственности за гибель рожениц и за его неспособность отыскать причину этой гибели. Не успел он еще войти в покойницкую, как ему рассказали, что его друг, патолого-анатом Коллечка умер от заражения крови; неосторожный студент поранил его на вскрытии.

На вскрытии... Постойте, дайте подумать... Да... Дайте сюда поскорее протокол вскрытия Коллечка. Руки Земмельвейса дрожали, перелистывая страницы. Да... Несомненно. Как слеп он был, как глуп! Заражение крови... Им заболел Коллечка, порезавшись в покойницкой. Заражение крови... Но что же такое родильная горячка, если не заражение крови? Как глуп он был! Как часто рассматривал он воспаленные внутренности женщин, погибших от родильной горячки. Ну, конечно же! Та же картина. Нет никаких сомнений. Эта мысль пронзила его стрелой. Даже не мысль, а глубочайшая уверенность, которую он ощутил всем телом. Через рану, нанесенную соскользнувшим ножом студента, трупный яд вошел в тело Коллечка. Рана? Разумеется. Во время родов изранена вся внутренняя поверхность матки. А трупный яд! Как проникал он в тело женщин? Теперь он понял это и задрожал. Да ведь он сам, он и его студенты вносили в тело этот яд. Разве месяц за месяцем ежедневно не приводил он своих студентов прямо от секционного стола в родильное отделение? Они мыли руки, конечно, но разве еще часами не сохранялся на них этот слабый трупный запах?

Разве он сам, Земмельвейс, несчастный дурак, не гордился им, не хвастался этим свидетелвством его научного усердия? И он, и его студенты с этим незримым ядом на руках осматривали женщин. - Он был убийцей!

Гораздо скорее, чем бледные слова могут это рассказать, страшная, мрачная истина открылась ему. Вот почему второе отделение было безопаснее: акушерки не делали вскрытий. Вот почему молодые первородящие женщины погибали чаще: роды длились дольше, а чем дольше были роды, тем больше исследовал он их своими смертоносными руками. Вот почему матери, преждевременно родившие на улице, по дороге в клинику - выживали: он совсем не осматривал их. - Земмельвейс умел смотреть правде в лицо: убийцей был он сам.

Если бы у нас в Америке, где ежегодно семь тысяч матерей гибнут от родильной горячки, если бы у нас, стариков, в которых уже целит смерть, было больше похожих на Земмельвейса людей, мы... Но не стоит об этом говорить. Истина открылась ему, она жгла его. Он не пытался оправдываться незнанием, и он был абсолютно не академичен. Он не рассуждал о природе трупного яда, а немедленно стал искать способы его обезвреживания.

Шесть недель спустя. Май 1847 г. Семмелъвейс окончил вскрытие. Он долго моет руки мылом. Потом погружает их в газ с хлорной водой. Трет и полощет их в этой воде так долго, что производит впечатление маниака. Моет их до тех пор, пока они не делаются совсем скользкими. Во время мытья все время нюхает их. Наконец, кивает головой - не осталось ни малейшего следа трупного запаха. Стоящие вокруг студенты улыбаются и острят. Этот великий момент кажется им глупым. Земмельвейс не спускает глаз со студентов, моющих и трущих руки в хлорной воде. Под его взглядом они перестают улыбаться - в нем уже горит огонь фанатизма. Шутки плохи. Потом они обходят палаты родильного отделения. Как всегда, женщины лежат с искаженными болью лицами и со страхом перед родильной горячкой в глазах. Разве может быть иначе?

В апреле смертность среди рожениц - восемнадцать процентов. Земмельвейс ввел мытье рук хлорной водой в конце мая. Июнь... И смертность снизилась почти до двух процентов. В июле умерла только одна мать из ста. Это было даже гораздо меньше числа смертных случаев в безопасном втором отделении. Как видите, студенты напрасно смеялись над Земмельвейсом. Он действительно смыл смерть.

В романе бы всё на этом благополучно окончилось. И, если бы это зависело только от матерей, будущее Земмельвейса было бы обеспечено, потому что бедные женщины и брошенные девушки спокойно могли теперь ложиться в первое отделение, уже никто больше не называл клинику разбойничьей пещерой. Они сами и их мужья, а если у них не было мужей, то их родители, ни капельки не интересовались, каким образом Земмельвейс спасал их от смерти. Они все выбрали бы его профессором и повысили бы ему оклад. Но в действительности...

В действительности существуют профессора, и это называется организованным знанием, чистой наукой, академизмом. А ни в одной из бесконечного ряда толстущих книг, по которым доктора учатся искусству акушерства, среди нагромождения громких слов о чудовищной неизбежности «атмосферно-космически-теллурической» причины родильной горячки, ничего не было сказано о мытье рук хлорной водой.

И что было хуже всего - Земмельвейсу еще не было тридцати лет, - начинающий ассистент. Правда, он наглядно показал, впервые в истории, каким образом заражение крови проникает извне в здоровое человеческое тело. Но Земмельвейс был ребячлив, неотесан, без эрудиции, без академического лоска. Профессора называли его венгерским озорником. Обыкновенной дезинфекцией хлорной известью, которую за несколько центов можно купить в каждой аптеке, Земмельвейс сумел перехитрить истребляющую женщин смерть. Первый в истории человечаства. Но победив смерть кусочком хлорной извести, он обрёк на осмеяние всю официальную науку о тридцати неизвестных причинах родильной горячки, наполнявшую трудно произносимыми словами толстые учебники в течение трёх столетий. Спасением стольких женщин в июне и в июле он доказал, что все гинекологи, не моющие руки хлорной водой, несут тяжелую ответственость.

Хуже всего было то, что Земмельвейс прямо заявил им об этом. Неудивительно, что профессор Клейн и его ученые коллеги пожелали избавиться от Земмельвейса.

Если вспомнить, как часто теперь печатают научные открытия раньше, чем успевают их сделать, то можно предположить, что Земмельвейс наполнил своим открытием все научные журналы Европы. Ничуть не бывало. - Он говорил, что у него «врожденное отвращенье ко всякому писанью». На его стороне было всего трое профессоров. Все трое - не гинекологи. Специалист по кожным болезням Гебра, терапевт-клиницист Скода и знаменитый патолого-анатом Рокитанский. Они даже читали доклады о открытии и сравнивали его с Дженнером.

Он сам продолжал работать в первом родильном отделении, все снижая и снижая смертность от родильной горячки, когда произошел ужасный случай.

Октябрь 1847 г. В палате лежало в ряд тринадцать женщин, ожидавших начала родов. Они были совершенно предохранены от трупного яда, ибо сам Земмельвейс следил, чтобы все мыли руки хлорной водой, прежде чем войти в палату.

Вдруг весь ряд, начиная с женщины, лежавшей на койке № 2,- двенадцать человек - заболели родильной горячкой. Одиннадцать из них умерли. Причину он угадал мгновенно: у первой в ряду роженицы, занимавшей койку № 1, был рак матки. Ее гноящаяся поверхность ничем, в сущности, не отличалась от того разлагающегося вещества, с которым Земмельвейс и его студенты имели дело на.секционном столе. Эту женщину они осмотрели первой и потом продолжали осмотр вдоль по ряду, моя руки только мылом и водой. Как глуп он был!

Но это было новым фактом. Родильная горячка передается не только от трупов, но от любой гнойной болезни живого тела. Необходимо мытьё хлорной известью между каждыми двумя осмотрами. В 1846 году в первом родильном отделении от родильной горячки умерло 459 матерей. Теперь был конец 1848 г. Из ЗЗ56 лежавших там в этом году рожениц погибло только 45.

Но тут старый Клейн подставил ему ножку. Рассерженный старый профессор подучил своего друга Розаса - подхалима и интригана - довести до сведения начальства, что Земмельвейс принимал участие в революции 1848 года. Когда Земмельвейс в 1849 г. снова выставил свою кандидатуру на ассистентское место в клинике, Клейн взял на его место некоего Брауна, который заранее дал понять, что считает смешным усиленное внимание к чистоте рук, а Земмельвейсу предложил обучать студентов акушерству на чучелах - Земмельвейсу, первому научившемуся спасать от смерти живых матерей.

Земмельвейс вернулся на свою родину, Будапешт, и через месяц после его ухода в первом отрелении умерло двадцать женщин. Клейн предоставил всему идти своим ходом. Новый ассистент Браун поддерживал Клейна, все еще считавшего, что мытье рук хлорной водой - просто глупость.

В день, когда Земмельвейс приступил к своей новой работе - почетной и бесплатной - в госпитале св. Рохуса в Будапеште, из шести женщин, только что родивших в этой дыре, одна умерла, другая была при смерти, четверо лежали в тяжелой родильной горячке. Ну, ещё бы! Акушер был одновременно и старшим хирургом и приходил к ним, когда на руках у него еще оставался запах от гнойных операций.

Таковы были страшные в своей простоте наблюдения Земмельвейса. Исключая один за другим источники септической инфекции, он в течение шести следующих лет работы в этой трущобе св. Рохуса потерял от родильной горячки всего 8 человек из тысячи. Выжившие 992 женщины и их мужья ликовали.

Медицинский персонал ворчал, особенно врачи. Земмельвейс раздражал их своей «идиотской» чистоплотностью. Он разъяснял, он увещевал, он приставал к сиделкам и сестрам, мучил акушерок, обрушивался на студентов и даже почтенных врачей, заставляя всех дезинфицировать не только руки, но и инструменты, щипцы, бандажи, даже судна. Просто маниак.

Он получил кафедру в Будапештском университете. В университетской клинике роженицы лежали на ломаных кроватях, под рваными одеялами, на тюфяках, из которых торчала солома. Комнаты были полны дымом из химических лабораторий и вонью из больньчных уборных и покойницкой, доносившейся со двора, куда выходили окна. Даже эту клинику неутомимо, настойчиво, восстанавливая всех против себя, он сумел защитить от смерти. Чистота была его единственным средством. Он не ставил никаких опытов. У него не было ни помощников, ни средств на нужные исследования. Ни одного опытного животного, ни одной пробирки. Он не имел понятия о микробах. Этот фантастический венгерец вытирал пот с высокого, смелого лба. Не выходил из палат родильного отделения, уничтожая малейшие источники заражения, за двумя небольшими исключениями: он не знал, что здоровые с виду врачи и акушерки могут быть носителями стрептококков, и не подозревал опасности половых сношений непосредственно перед родами.

В 1856 г. он сделал свое последнее открытие. В университетском госпитале он достиг замечательных результатов: роженицы больше не умирали. Но вдруг смертность вспыхнула снова. Погибали женщины, рожавшие на постельном белье, зараженном гнойными выделениями ранее умерших больных.

Госпитальное начальство экономило на стирке белья. Земмельвейс поднял шум, но ничего не добился, и в этом нельзя особенно винить начальство, которое, в конце концов, нисколько не рисковало погибнуть от родов. Земмельвейс взвыл. Он схватил смертоносные грязные простыни и отправился с ними в служебный кабинет к директору здравоохранения фон Тандлеру, этот изящный господин содрогнулся - и матери перестали умирать...

Гроза готовилась изнутри. За одиннадцать лет он нашел только двух сторонников среди всех профессоров Европы. В то же время повсюду десятки тысяч матерей продолжали умирать. То здесь, то там вспыхивали так называемые эпидемии родильной горячки с такой силой, что родильные дома закрывались. Но при этом так увеличивалось число абортов, детоубийств и подкидывание детей, что их приходилось снова открывать.

До сих пор Земмельвейс не напечатал ни одного слова: он только писал своим коллегам простые, грубоватые письма, сообщая о полученных результатах. Они не обращали на него внимания. В Вене продолжали смеяться над ним. Наконец ему надоело, что там его называют «сумасшедшим из Будапешта», надоел Браун, лгавший, что при дезинфекции хлорной водой смертность от родильной горячки нисколько не уменьшалась, и в 1861 г. шедевр Семмельейса «Этиология: происхождение и профилактика родильной горячки» появился перед смущенными взорами европейских гинекологов. Не существует более нелепой, путанной, многословной, полной повторений и в то же время более точной, классической и душераздирающей учёной статьи. Оглушенные светила гинекологии ответили на этот документ молчанием - им нечего было ответить.

Это молчание Земмельвейс принял за оскорбление, стал бомбардировать обидчиков открытыми письмами.

«Перед богом и людьми, - написал он вюрцбургскому профессору Сканцони, - обьявляю вас убийцей». Сканцони ничего не ответил. Тогда Земмельвейс непростительно согрешил не только против хорошего вкуса, но и против врачебной этики, излив свое негодование в медицинском журнале, причем угрожал обратиться, минуя коллег врачей, прямо к больным.

«Муж, знаешь ли ты, что значит звать врача или акушерку к твоей жене в тяжелую минуту родов? Это значит поставить ее жизнь на карту. И если ты не хочешь остаться вдовцом, не хочешь, чтобы твои дети лишились матери,- купи на два цента белильной извести, раствори ее в воде и не позволяй врачу или акушерке осматривать твою жену, прежде чем они в твоем присутствии не вымоют рук раствором извести. Не допускай их к ней, прежде чем ты сам не увидишь, как они моют руки до тех пор, пока руки не сделаются скользкими».

И через все письмо проходит, как ужасный припев, воинственный клич: «Пора прекратить убийства». И вдруг, когда все с ним уже согласились, когда перепутанные профессора Вены и всей Германии стали исполнять его требования, он выполнил свою угрозу.

Как раз тогда, когда это было уже не нужно. На улицах он стал останавливать совершенно незнакомых молодых девушек, гулявших с молодыми людьми, и убеждал их позаботиться об этом умывании хлорной водою перед родами. Его молодая жена Мария обратила внимание на странную неуверенность его походки. На торжественных обедах он ел, как дикарь, и малейшее противоречие выводило его из себя и приводило к ссоре со всеми, кроме его собственных маленьких детей. Он сам растерянно спрашивал жену: - Что со мной сделалось? Что-то не в порядке с моей головой.

Лето 1865 года. Мария с младшим, еще грудным, ребенком на руках, увозит его в Вену. Каким триумфом могло быть это возвращение! Как раз тогда профессор Шпет, - тот самый, которому Земмельвейс послал первое открытое письмо,- повел себя как порядочный человек, признав в печати; что только чистота, абсолютная чистота рук и инструментов может предохранит матерей от родильной горячки. Признание опоздало..

... 12 августа 1866 г. знаменитый Листер сделал свою первую антисептическую операцию и преградил смерти вход через операционные раны. Это произошло через восемнадцать лет после того, как Земмельвейс показал, каким образом проникает в тело смерть, и нашел,- гораздо точнее Листера,- средство задержать ее. Но кто не помнит Листера?

17 августа Земмельвейс умер. Когда его привезли в сумасшедший дом, у него болел палец, глубоко порезанный во время его последней будапештской операции. Открытая им смерть от заражения крови сжалилась над ним. Всего две недели прожил он, заживо похороненный, сумасшедшем доме.

В конце своей статьи Земмельвейс рассказывал, как он уверен в том, что родильная горячка почти никогда не происходит от «самозаражения» рожениц.

Он говорил, что его отчаянье по поводу гибели стольких тысяч матерей утихает только при мысли о том счастливом будущем, когда ни одна роженица не будет погибать от вносимой в нее инфекции. «Но если мне, не дай бог, увидеть своими глазами то счастливое время не доведётся, - писал Земмельвейс, - то уверенность, что такое время неизбежно должно рано или поздно придти, будет утешать меня в мой смертный час».

Ему не удалось дожить до этого счастливого времени. Вот почему необходим грустный эпилог к жизнеописанию этого трагического венгерца. Не потому ли так коротка наша жизнь, что врачи не умеют пользозаться такими замечательными открытиями?

Семьдесят лет прошло с тех пор, как Земмельвейс написал свое пророчество. И до сих пор ежегодно семь тысяч матерей убивает, - нет для этого другого слова,- чье-то неумение в борьбе со смертью от заражения крови пользоваться простым средством забытого венгерца - чистотой. Это происходит не оттого, что Земмельвейс забыт, хотя он забыт совершенно. Не нужно помнить о нём, чтобы спасать рожениц: его средства борьбы со смертью так просты.

Даже в Америке, где скандально часты случаи родильной горячки, на протяжеиии ряда лет в Чикагском родильном доме из 26212 рожениц только одна умерла от родильной горячки. Вот когда исполнилось пророчество Земмельвейса. Как видите, это просто и совершенно осуществимо. Это замечательное достижение принадлежит Де Ли. Де Ли сделал заново, во всей их простоте давно сделанные открытия Земмельвейса. Ему была свойственна фанатическая чистоплотность безумного венгерца...

Большую часть своей тридцатипятилетней медицинской жизни Де Ли проработал в самых различных крупных больницах, где всего насмотрелся. Во всех этих больницах Де Ли наблюдал родильную горячку и начал громко говорить об отчаянном состоянии больниц. Об этом уже шептались и многие другие врачи. До нас, простых смертных, этот шопот не доходил. В одной первоклассной больнице вспыхнула эпидемия родильной горячки,- заболело десять человек, из них шестеро очень тяжело, а трое умерло. В следующей больнице - двадцать случаев родильной горячки, шестеро больных умерло. И так далее, во всех больницах.

Эти происшествия, хотя они и держались в тайне, побудили Де Ли заявить, что родильные отделения общих больниц - места, опасные для деторождения.

Разумеется, это звучит иронически. Ведь все эти больницы обладают великолепными лабораториями, где охотники за микробами занимаются высокой наукой, изучая смертоносные свойства этого пронырливого микроба - гемолитического стрептококка, которого Земмельвейс никогда не видел, о котором даже никогда не слыхал. Но в этих самых больницах биллионы стрептококков притаились в засаде, а многие из таких больниц представляют собой просто вооруженный лагерь этих микробов.

«Разумеется, трудно оградить больницу от инфекции. Нужны сверхчеловеческие усилия, чтобы задержать всех стрептококков, то и дело проскальзывающих из терапевтического и хирургичеекого отделений, из лаботорий, из покойницкой в палаты родильного отделения». Нет, это не слова Земмельвейса, - это сказал Де Ли в 1927 году.

Но вы спросите: неужели наши современные средства дезинфекции недостаточно могущественны? Вместо Земмельвейсовского старого тазика с хлорной водой у нас есть прекрасные автоклавы, стерилизаторы всех сортов, резиновые перчатки, маски, дорогие, испытанные дезинфицирующие средства, на которых наживают состояния их изобретатели.

Земмельвейс, не знавший о существовании гемолитического стрептококка, видел причину родильной горячки в «гнилостной животной материи». А у нас асть целые тома сложнейших бактериологических изысканий, от которых закружилась бы голова у этого простого человека.

Все дело в том, что у нас нет Земмельвейса, который применял бы для стерилизации эти великолепные приспособления и дорогие дезинфицирующие средства. Вместо него у нас есть... Давайте назовем это «человеческим легкомыслием». Де Ли объясняет, что если бы автоклавы всегда стерилизовали свое содержимое, если бы прачечные всегда стирали и кипятили белье, если бы персонал всегда дезинфицировал руки перед каждым осмотром, то...

Короче, все сводится вот к чему: если бы все они, как Земмельвейс, достаточно серьезно относились к гибели матерей, то не искали бы никаких оправданий. «У гроба больных, погибших не по нашей вине, мы не нуждаемся в извинениях», - сказал Де Ли.

Всё это и привело Де Ли к организации Чикагского родильного дома. В нем возродился Земмельвейс. Мрачный опыт человеческого легкомыслия и широко распространенной в Америке халатности побудили Де Ли избрать единственный возможный путь: изолировать матерей от этой смерти.

Но мы должны быть практичными. Только часть рожающих женщин может снизить свои шансы на смерть от родильной горячки, ложась на роды в сверхчистые больницы, огражденные от инфекции, вроде Чикагского родильного дома и других.

Мы должны быть практичными, мы не можем ждать того дня, - Де Ли и другие делают все возможное, чтобы приблизить его, - когда родильные отделения всех больниц будут абсолютно отделены от общих зданий, а такая изоляция удержит за порогом смерть от зараженя крови.

Большинство американских матерей рожают дома. Некоторые еще счастливее - у них есть постоянные врачи, которые соблюдают правила асептики и не спешат от пациентов с ожогами, абсцессами, гниющими ранами, воспаленными глотками прямо к постели роженицы. Врачи, в большинстве, не начинают осмотра рожениц, не переменив по меньшей мере халата, и пользуются абсолютно стерильными инструментами и материалом. Многие исследуют женщин только в стерильных резиновых перчатках.

Но мы должны быть практичными. Остается еще достаточно врачей, не знающих о Земмельвейсе, слишком занятых или беспечных, чтобы быть опрятными,- родильная горячка все еще убивает одну из восемнадцати женщин, умирающих в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет. Как мотут быть уверены отцы и матери, что врач бережно отнесется к родам?

В Америке издавна знают выход из положения: закон об ответственности. Бостонский врач Де Норманди предлагает каждый случай родильной горячки протоколировать в судебном порядке, чтобы было точно установлено, кто именно виноват. Давно известно, как помогают такие законы. Шестнадцать штатов уже издали закон об ответственности за гибель роженицы от родильной горячки. А насколько снизилась в этих штатах угроза этой жгучей смерти?

Но отцы, а особенно матери, могут добиться практических результатов. Они могут сплетничать. В своих женских клубах, в обществах благочестия, в кружках кройки и шитья, между прочим и совершенно неофициально, они могут узнавать, в какие именно больницы легли на роды их товарки, не вернувшиеся домой. Болтая в антрактах между официальными занятиями - шитьём, картами и спасением души, они могут допытываться, какой именно врач принимал ребенка у такой-то рожавшей дома женщины и оставил ее ребенка сиротой, а мужа - вдовцом.

Они могут даже систематизировать эти сведения, проверять их. Хорошим врачам, чистым больницам нечего бояться. А ведь все больницы стремятся иметь пациентов, все врачи - люди, и когда бойкот* будет угрожать их заработку, все врачи имеют возможность отвести такую угрозу.

'Это место книги Де-Крюи звучит очень странно для советских читателей. Серьезные разговоры о бойкоте врача и его «лечебного заведения», как об одном из возможных средств для насильственного внедрения известных медицинских идей, - кажутся нам весьма странными. Это возможно, конечно, только в условиях капиталлистических стран, где частная практика для многих врачей является единственным заработком, заработком чисто коммерческого типа, имеющим все признаки торгового предпрнятия.- Прим. ред.

У них есть областные медицинские общества, где, несмотря на все профессиональные предрассудки, отравляющие эти организации, я видел признаки растущего духа общественности. Доктор С. Г. Торнтон в Лебаноне (штат Кентукки) - вовсе не пионер борьбы со смертью, как Земмельвейс, и не блестящий его последоватоль, как Де Ли. Но Торнтон выработал свой план. В медицинском журнале Кентукки он изложил этот план. Он выслушал доклад о том, как 308 матерей в штате Кентукки умерли от родов. Он сам старый врач, и у него за двадцать семь лет практики не было ни одного случая родильной горячки. Он говорит своим коллегам, что в ученом докладе о том, как и почему погибли эти 308 рожениц, не хватает одной детали... - Там не указаны имена лечивших их врачей. «Если бы они были названы, мы бы знали, где начинать борьбу», - пишет Торнтон.

Это, может быть, грубо, жестоко, но это единственный путь к преодолению халатности и чудовищной безответственности медицинского сословия. И план Торнтона гораздо мягче мер, которые принял Земмельвейс по отношению к себе самому, когда понял, что был непосредственной причиной гибели рожениц.

Он далеко не так жесток, как требование мягкосердечного Оливера Уенделя Холмса. Еще до Земмельвейса Холмс - из сопоставления некоторых фактов - пришел к заключению, что родильная горячка заразительна. Он ознакомился с наблюдениями английского врача Уайрмаха и ирландского врача Коллинса, которые знали, что чистота полезна, но не выработали, подобно Земмельвейсу, точную науку чистоты. Этим мы обязаны исключительно Земмельвейсу. Холмс был гораздо суровее чувствительного доктора С. Г. Торнтона. Он написал: «Мы должны гарантировать снисхождение всем врачам, бывшим до сих пор причиной стольких бедствий, но теперь настало время, когда существование в практике врача родильной горячки нужно рассматривать не как несчастный случай, а как преступление».

Но будем практичными. Нельзя сажать врача в тюрьму по обвинению в убийстве роженицы. Женщины нуждаются не в нелепых законах, не в отвлеченной науке о гемолитическом стрептококке, а в хороших врачах, вроде Торнтона, прямодушие которого приближается к всесокрушающей честности Земмельвейса.

Бантинг. Нашедший инсулин

Разве не безумие со стороны борцов со смертью сдаваться в бою только потому, что в их распоряжении нет богато оборудованных лабораторий и неограниченного количества обезьян и морских свинок? Бантинг был молодым хирургом, был неизвестен в ученом мире и работал в помещении, которое только из вежливости можно было назвать лабораторной. Но недостаток в подопытных животных он возмещал силой воли и упорством.

Первое, что поражает в Бантинге, как и в Земмельвейсе, - это его простота и обезоруживающая честность. Как и у Земмельвейса, у Бантинга не было ни богато оборудованной лаборатории, ни средств на покупку собак, - ничего, что помогло бы ему сделать его глубокое открытие, и так же, как Земмельвейс, канадец Бантинг и не думал сдаваться в борьбе с человеческими страданиями, несмотря на неудачу крупнейших физиологов, пытавшихся выделить инсулин, несмотря на уверенность некоторых теоретиков, что это вообще невозможно.

Открытие инсулина только чуть-чуть опоздало для спасения моего отца. Поэтому я всю жизнь с благоговением относился к Бантингу и его волшебному лекарству. Я называю инсулин волшебным, потому что принимающие его диабетики - среди них мог быть и мой отец- часто живут дольше не страдающих диабетом людей. Это, конечно, выдвигает Бантинга в первые ряды современных борцов со смертью.

Мой отец - тень крепкого прежде человека - умер от диабета в 1917 г. Это случилось всего за четыре года. Как можно было этого избежать, вы узнаете дальше.

Незадолго до смерти впалые щеки сделали его похожим на собственный его дагерротип, старый и выцветший, снятый с него в юности. В эти весенние дни он большей частью лежал без сознания. Однажды он посмотрел на меня внезапно прояснившимся взглядом и спросил: «Поль, что такое смерть?»

Вот почему меня так захватывают события, разыгравшиеся в несколько жарких ночей 1921 года в Торонто.

Кто же был Бантинг, которому удалось это чудо?

Конечно, Бантинг даже и не пытался найти инсулин. Диабет - внутренняя болезнь, а Бантинг никогда и не помышлял в эти тяжелые для него послевоенные дни о какой-либо другой деятельности, кроме хирургической. Огромное количество точных, сложных ученых теорий, объясняющих, каким образом убивает нас сахарная болезнь, было построено физиологами и биохимиками. Бантинг не имел о них представления, ибо никогда не собирался быть специалистом по диабету. Он не был блестящ, только упорен. С войны он вернулся с глубокой уродливой раной на руке. «Я сохраню руку»- ответил он хирургам, признавшим ампутацию необходимой для спасения его жизни.

Он сохранил ее.

Некоторое время он работал врачом в детской больнице в Торонто. Потом - стал практикующим хирургом в маленьком городке штата Онтарио - Лондоне. Прождав своего первого пациента двадцать восемь дней подряд и установив, что за месяц практики он заработал только четыре доллара, он взял место преподавателя в медицинской школе Западного Онтарио не из научного честолюбия, а для заработка. Он должен был работать там во вторую половину дня.

Он внимательно относился к преподавательской работе и ночь за ночью просиживал в своей комнатушке, готовясь к лекциям следующего дня, пока в ночь на 30 октября 1920 года, в эту необыкновенную ночь…

Этой ночью он упрямо, по-крестьянски, ворочал в голове странную мысль о том, что если бы у нас не было поджелудочной железы, мы бы все погибли от диабета. Конечно, давным давно, еще студентом, он узнал, как велико значение поджелудочной железы для пищеварения, как энергично работает этот настоящий маленький ферментный завод, изливающий через проток, ведущий в кишечник, тот таинственный сок, который растворяет сахар, расщепляет жир и белок, чтобы мы могли пользоваться ими.

В эту ночь, Бантинг сидел, согнувшись над книгами, и думал о том, как немец Минковский вырезал у собаки поджелудочную железу. Несчастное животное после этого с невероятной быстротой худело, и все труднее становилось утолить его жажду и голод. Потом собака уже лежала, и у нее только хватало сил дотянуться до воды, которая немедленно выделялась в виде мочи с высоким содержанием сахара... Меньше чем в десять дней собака погибла от сахарной болезни.

Это должно заинтересовать студентов! Бантинг рылся в джунглях литературы о поджелудочной железе, разыскивая сведения о том, как немецкий ученый Лангерганс обнаружил в этой замечательной железе странные маленькие островки, группки клеток, сильно отличающихся от ферментных клеток, вырабатывающих панкреатический сок1. Эти островки Лангерганса не имеют выводных протоков; для чего же служат эти островки?

Бантинг охотно сказал бы студентам, что именно эти неизвестного назначения клетки Лангерганса предохраняют нас от диабета. Можно так перевязать у собаки выводящий проток поджелудочной железы, что ни одна капля панкреатического сока не будет вытекать оттуда, и собака не заболеет диабетом. Но если вырезать всю железу...

Давно, уже давно пора кончать ночную работу. А студентам завтра утром он скажет: американский ученый Опай исследовал поджелудочные железы погибших от сахарной болезни людей и нашел, что в них клетки Лангерганса имеют вид ненормальный, патологический.

Может быть, они вырабатывают гормон? Не выделяют ли в здоровом состоянии эти клетки в нашу кровь продукт внутренней секреции, нечто таинственное, какой-то «X», который помогает всем клеткам нашего организма сжигать часть сахара, дающего им энергию? Но никто не находил еще этого спасительного «X».

В эту октябрьскую ночь 1920 года Бантинг читает о том, как десятки ученых долгие годы безуспешно искали этот таинственный «X». В следующий вечер Бантинг снова за своим столом. Он уже подготовился к лекции. В Европе и Америке миллионы людей болеют диабетом, тысячи из них умирают. Дети, внезапно пораженные им, превращаются в чахлых карликов и гибнут. Молодые мужчины и женщины в цвете лет, мучимые жаждой, которую они не могут утолить, и голодом, которого не могут насытить, гибнут медленней, чем дети, наблюдая, как их жизнь изливается в потоках сахара.

Чего они могут ждать от Бантинга? Он первый рассмеялся бы, если бы ему сказали, что через час...

Он совершенно убежден, - и охотно рассказал бы об этом своим студентам, - что у этих осужденных людей таинственно заболевают Лангергансовы островки поджелудочной железы. Но кто может их вылечить?

Можно продлить жизнь этих несчастных детей на несколько дней, жизнь взрослых больных - на несколько месяцев, посадив их на диету Гильпа-Аллена [3] , которая, в сущности, является вежливым синонимом медленного умирания. Вот и все.

III

Уже давно пора спать. Лениво перелистывает он полученный сегодня выпуск журнала «Хирургия, акушерство, гинекология». Хм, хм... смотри-ка! Новая работа о поджелудочной железе и сахарной болезни. Забавное совпадение! Работа Моисея Барона... Кто же такой этот Моисей Барон? Посмотрим...

Бантинг склоняется над страницами, и больше не существуют для него ни студенты, ни его маленькая, медленно растущая хирургическая практика. Работа Барона... Здесь есть нечто, чорт возьми!

«При желчных камнях, закупоривающих выводной проток поджелудочной железы, клетки, вырабатывающие панкреатический сок [2] , сморщиваются, дегенерируют, умирают. Но клетки островков Лангерганса остаются совершенно здоровыми».

Бантинг погрузился в чтение. Честное слово, у этих больных при жизни не наблюдается никаких признаков диабета. И смотрите - то же и у собак! Так пишет Барон. Если перевязать им выводной проток поджелудочной железы и зашить рану, собаки продолжают жить, как ни в чем не бывало. Если спустя некоторое время исследовать их поджелудочную железу, то обнаруживается, что ферментные клетки дегенерировали, но клетки островков Лангерганса совершенно здоровы, - совсем как у людей с желчными камнями. И собаки не заболевают диабетом...

Бантинг уже не старательный хирург и не жалкий преподаватель. Он идет спать, но в голове у него смятенье. Он лежит... его мозг работает. Мозг у него болит от усилия, которое он позже тонко определил как «усилие перекинуть мост между двумя отдельными идеями». Он не может заснуть. Его мозг напряжен, как при попытке восстановить внезапно ускользнувшее из памяти имя или давно слышанную мелодию.

Вот что мучило его:

Как для лечения больных диабетом собак, лишенных поджелудочной железы, использовать островки Лангерганса из дегенерированной поджелудочной железы собаки, у которой выводной проток этой железы перевязан?

В два часа почн он облегченно вздохнул, встал, зажег свет и нацарапал в записной книжке:

«Перевязать у собаки выводной проток поджелудочной железы, подождать шесть-восемь недель, пока наступит дегенерация, вырезать и экстрагировать».

Он лег спать. На следующее утро он уже знал, что не рожден быть хирургом.

Бантинг в кабинете Маклеода, профессора Физиологического отдела Медицинского института в Торонто. Он подыскивает слова. Он пришел убедить профессора. Но все, что у него есть, это три короткие фразы в записной книжке, жгучая уверенность, план действий. Но слова? Нет, не у Бантинга.

Какой контраст! Бантинг - деревенский хирург; Маклеод - крупнейший в Северной Америке специалист по углеводному обмену. Это почти смешно. Бантинг похож на изобретателя, объясняющего свое изобретение, не имея чертежей.

Маклеод был человеком важным и занятым. Что, в сущности, привело к нему доктора Бантинга? В чем его план?

Бантинг подыскивает научные выражения. Вот, если перевязать проток... выводной проток поджелудочной железы... у собаки... Клетки, вырабатывающие панкреатический сок... эти клетки... дегенерируют... клетки островков останутся здоровыми, и тогда...

Профессор Маклеод хотел знать, доказана ли эта дегенерация клеток после перевязки протока достоверно, точно, научно. Не собирается же Бантинг, - ведь он, в конце концов, не ученый, - посвятить годы на изучение анатомии, физиологии поджелудочной железы. И знаком ли он с биохимией крови? И с клинической картиной диабета?

Бантинг стоял перед Маклеодом, как когда-то перед хирургами, собиравшимися ампутировать ему руку... Да, хорошо, разве профессор Маклеод еще не понял, о чем речь? Нужно создать такую дегенерированную, с перевязанным протоком поджелудочную железу. Выработка панкреатического сока в ней прекратилась. Клетки Лангерганса в ней не повреждены. Нет панкреатического сока, разрушающего их. В них и находится этот гормон, этот «X», продукт внутренней секреции, необходимый для сжигания сахара. И тогда...

Но откуда, все же, доктор Бантинг знает, что в поджелудочной железе происходит внутренняя секреция? Не может ли здоровая поджелудочная железа каким-нибудь иным способом предупреждать диабет? Не может ли эта железа изменять состав крови, удаляя из крови яды, препятствующие сгоранию сахара в организме? Там может не быть никакого «X», это не необходимо!

Профессор Маклеод еще немного развил это предложение и в самое короткое время привел к абсурду навязчивую идею Бантинга.

Профессор Маклеод был занятым человеком, но Бантинг мялся, кланялся, переступал с ноги на ногу - и не сдавался.

Но откуда Бантинг знает, что ферменты поджелудочной железы вредят клеткам Лангерганса? Если это не так, к чему перевязывать проток?

Бантинг чувствует, что это так. Он повторяет, - он чувствует.

Слов нет, большая заслуга профессора Маклеода - терпение, с которым он выслушивал эти фанатические научные предложения. Но, наконец, он задает Бантингу вопрос, на который тому уже совершенно нечего ответить.

Как может Бантинг надеяться добиться того, что не удалось крупнейшим физиологам мира?

Да, но Бантинг чувствует...

Хорошо, чего же хочет Бантинг? Конкретно!

- Я бы хотел иметь собак и ассистента на восемь недель, - ответил Бантинг.

Профессор Маклеод будет славен вовеки тем, что он дал Бантингу ровно столько, сколько тот попросил, - ни больше, ни меньше!

Бантинг хотел бросить практику, преподавание, отрезать все пути к отступлению, - так говорил он своему старому учителю, знаменитому хирургу Старру. Но и Старр, и его друзья Галли и Робертсон, и великодушный темноглазый В. Е. Гсндерсон - все считали, что отказываться от уже начатой карьеры хирурга- это, мягко выражаясь, безумие. Они считали, что если он, вернувшись в Лондон (Онтарио), закончит там учебный год, то остынет к этой дикой идее. И они советовали ему вернуться. «Вот я и вернулся», - рассказывал Бантинг.

Но он не только не остыл к этой идее, а, наоборот, увлекался ею все сильнее. Всю зиму эта мысль наполняла его, жгла.

У него не было ни животных, ни пробирок, никакого подобия лаборатории. Поэтому он читал и читал о диабете и о поджелудочной железе и о глубоких ошибках самых выдающихся ученых, кормивших поджелудочной железой больных диабетом или впрыскивавших им вытяжки из этой железы. Такое лечение не имело никакого смысла. Навязчивая идея все больше разжигала его. Он совершенно не заботился о расширении своей практики. Когда у него глаза уставали от чтения, он садился писать картины, не имея ни представления о том, как это делается, ни какого-нибудь опытного человека, который мог бы его поучить. Писал маслом, но акварельными кисточками, потому что никогда не видел никаких других... Но писал картины.

10 мая 1921 года. Вот, наконец, он научный работник. Он сидит в жалкой, мрачной норе Медицинского института в Торонто, - частное лицо, без званья, без всякого вознаграждения. Он продал свою обстановку и инструменты. О, этого хватит на жизнь, пока...

Это было просто смешно. Он стоял перед лабораторным столом, он, не поставивший в жизни ни одного опыта и твердо убежденный, что им уже полностью раскрыта тайна сахарной болезни. Стол составлял всю его лабораторию, потому что остальная часть этой отвратительной комнаты была занята под учебную химическую лабораторию. Здесь стоял Бантинг, и в его распоряжении было все, что обещал ему Маклеод: десять собак и восемь недель, в течение которых он должен ответить на сложнейший медицинский вопрос. II ассистентом у него был не доктор, а студент-медик, двадцати одного года.

Предполагалось, что этот ассистент, мистер Чарльз X. Бест, - большой специалист по количественному определению сахара в крови и моче. Он должен был определять этот сахар у собак, у которых Бантинг собирался вызвать диабет. В биохимии крови и мочи Бест смыслил несколько больше Бантинга, потому что Бантинг в ней просто почти ничего не смыслил. У Беста были светлые волосы, широко открытые голубые глаза, свежее лицо. Ничего общего с угрюмой наружностью Бантинга. Вероятно, его самым ценным качеством было полное, - как и у Бантинга, - непонимание безумия этой безнадежной затеи с десятью собаками и восемью неделями.

Началось с неудачи.

Они немедленно перевязали проток поджелудочной железы у нескольких из десяти собак, предоставленных Бантингу Маклеодом. Здесь Бантинг был в своей стихии. Четыре года работы у знаменитого Старра сделали из него ловкого хирурга, и эти довольно сложные операции были закончены с успехом. Все собаки быстро оправились.

6 июля, когда истекло уже семь недель и было зверски жарко... К этому времени поджелудочные железы с перевязанными протоками должны были уже дегенерировать. Клетки, вырабатывающие панкреатический сок, должны были уже погибнуть. Уцелевшие клетки островков Лангерганса молено было уже вводить лишенным поджелудочной железы, умирающим от диабета собакам. Такие животные уже были приготовлены...

Увы! Вот лежат на столе под наркозом собаки с пе- ревязанным протоком поджелудочной железы, и у обеих эта железа находится в совершенно нормальном состоянии. Какая неудача! И осталась всего одна неделя...

Но препятствия только разяшгают Бантинга. Склонив голову над вскрытыми телами животных, не отрывая глаз от лезвия ножа, он быстро, уверенной рукой обнажает протоки, которые, как будто, так туго перевязал...

Вот дурень! Он перевязал их слишком туго! Образовалась гангрена, началось отделение яшдкости, и, естественным путем, образовался новый проток, - отверстие в стенке старого протока.

А осталась только одна неделя...

Со всех ног бросились Бантинг и Бест по узкой длинной винтовой лестнице в чердачную комнатку, служившую им операционной. Там не было окон. Маленькое отверстие в потолке пропускало больше тепловых, чем световых лучей. Там, задыхаясь от запаха эфира, прооперировали они остальных собак, а пот так и струился у них по лицам.

Оказалось, что дело не так плохо. У некоторых собак уже трудно было найти поджелудочную железу,- так сильно была она атрофирована. Чтобы удвоить, утроить шансы на успех, Бантинг дополнительно перевязал им протоки, наложив лигатуру [4] не одинаково туго в различных местах. Потом они зашили операционные раны и снова стали ждать, изнемогая от июльской жары.

Вот наконец возможность проверить навязчивую идею. 10 часов утра 27 июля. Восьминедельный срок, предоставленный Бантингу, уже истек. Бесту перестали платить жалованье, и он вынужден брать взаймы у Бантинга. Никакими тракторами нельзя было уже оторвать Бантинга от его маленького черного стола. Несколько недель тому назад, как только началась работа, Маклеод уехал в Европу. И снова мы должны отметить заслугу профессора Маклеода - он не написал, чтобы по окончании 8 недель Бантингу не давали продолжать работу. Он оставил его в покое, не больше.

В пасмурный жаркий день на столе лежала истощенная жалкая собака.. За девять дней до того Бантинг вырезал ей поджелудочную железу и каждый день брал у нее из вен шприцем кровь, а Бест помещал эту темную кровь в колориметр [5] и отмечал все нараставшее количество сахара. Собака уже с трудом вставала, она еле шевелила хвостом, когда они подходили к ней. Все время испытывала страшную жажду и была голодна, как волк, что точно соответствовало картине тяжелого диабета у людей. Лишенный поджелудочной железы организм не мог сжигать сахар.

Накануне они дали ей сахарной воды, но ни капли глюкозы не осталось внутри организма для поддержания истощенных тканей. Весь сахар вышел в потоках мочи.

Этим утром, 27 июля, она доживала последние минуты. Глаза у нее остекленели, и она еле могла поднять голову. Тут же рядом лежала другая собака, бодрая, здоровая. Несколько недель назад Бантинг оперировал ее и перевязал ей выводной проток поджелудочной железы. И вот...

Тошнотворный запах хлорофрома. Бантинг быстро вскрывает живот этой здоровой собаке, ищет, находит, осторожно вытягивает то, что уцелело от поджелудочной железы. Так!

Все в порядке... Сильнейшая дегенерация, размер железы не больше пальца. Теперь только и слышно, что слабое дыхание больной собаки, односложные восклицания Бантинга и Беста и звон стали. И вот, остатки того, что было когда-то поджелудочной железой, заморожены и лежат на ступке.

Бест разрезает их, растирает пестиком, разбавляет физиологическим раствором, фильтрует через бумагу, подогревает до температуры тела, набирает в шприц. Готово...

Бантинг наклоняется над шеей больной, осужденной на смерть собаки. Блеск стекла и металла, и жидкость, приготовленная из замороженной, атрофированной после перевязки выводного протока поджелудочной железы входит в яремную вену издыхающей от диабета собаки.

Час проходит, как минута. Бест выпрямляется. Он стоял, согнувшись над колориметром и, как одержимый, все измерял и измерял количество сахара в крови больной диабетом собаки.

- Фред, - говорит Бест,-сахара стало меньше! Уже только 0,1.

Это почти не больше содержания сахара в крови у совершенно здоровых собак.

Наверху, в собачнике, Фред Бантинг не нуждался в измерениях Беста, чтобы убедиться в фантастике происходящего. Собака, которая не могла уже даже дотянуться до воды, чтобы смочить свой пересохший зев, подняла голову и взглянула на Бантинга. Бантинг не отрываясь смотрел, как она села. Через час она уже стояла- этот час показался мигом сиявшему от неистового счастья Бантингу. Собака посмотрела на него, помахала хвостом. По всем правилам науки она должна была уже околеть, а вот она ходит. Покачиваясь, - но ходит.

Вверх и вниз, вверх и вниз по узкой винтовой лестнице, обливаясь потом и не замечая этого, носится Бест с мочой этой необычайной собаки к своему химическому столу. Вчера, как обычно, вся сахарная вода, которую они давали, вытекала из нее. Сегодня ее организм снова может потреблять сахар. Это невероятно! В течение следующих пяти часов количество свободного сахара в ее моче упало... почти в семьдесят пять раз относительно вчерашнего его количества. Наверху Бантинг- один, в жаре, наблюдает за собакой, которая смотрит на него благодарно и машет хвостом.

... На следующий день собака околела.

VII

И разве можно было надеяться на продление чуда? Ведь они ввели в лишенную поджелудочной железы собаку ничтожную часть вырезанной у другой собаки железы с перевязанным выводным протоком. Ну? Бантинг косится на Беста и не решается высказать то, что они оба думают: сколькими собаками надо пожертвовать, чтобы хоть немного продлить жизнь одной больной диабетом собаки? Ведь практически это совершенно не применимо!

И потом, быть может, это не чудесное выздоровление, а только случай. Бантинг смотрит на Беста - и они снова поднимаются по винтовой лестнице, мечтатели, безумцы, пионеры. Ничто не может их остановить. Нет, это не было случайностью, вот 4 августа уже и другая погибавшая от диабета собака, как библейский Лазарь, встала с одра смерти. Но, увы...

Проклятье, безнадежность, бессмысленность дальнейших попыток! Во-первых, возвращение собаки к жизни - мрачная шутка, длящаяся всего несколько часов. И во-вторых: продлить чудо можно, только повторяя впрыскивания вытяжки из дегенерированных поджелудочных желёз других собак. Вот в этом и заключалась бессмыслица.

Чтобы в течение трех дней поддержать жизнь этой спасенной ими 4 августа собаки, они должны были убить двух здоровых собак, использовать обе их атрофированные поджелудочные железы. Это же нелепость!

Все три дня Бантинг не спал. Он пробовал чем-нибудь заменить впрыскивания экстракта поджелудочной железы: приготовлял вытяжки из печени, потом из селезенки - оба экстракта оказались одинаково бесполезными. Нет, это просто великолепно, до чего правильной оказалась мысль, озарившая Бантинга октябрьской ночью 1920 года. Все эти три дня были сменой надежды и отчаянья для несчастной околевавшей собаки. Весь второй день бегали Бантинг и Бест от лабораторного стола на раскаленный чердак и обратно. У них был небольшой запас экстракта из поджелудочной железы. В полночь собаке стало хуже, и тогда работа закипела. Это было замечательно. В полночь, в час, в два, в три часа ночи - дозу за дозой вводили они в яремную вену собаки. Ей становилось все лучше и лучше. В четыре часа, в утренних сумерках, когда просыпались петухи, они ввели ей последнюю порцию экстракта-все, что у них оставалось. В семь часов утра Бантинг и Бест смотрели воспаленными глазами на химическую пробу Беста, показывавшую, что моча собаки не содержала ни капли следа сахара.

... Но на следующий день она околела!

Уже давно они превысили число 10, число собак, которым думал сначала удовольствоваться Бантинг для доказательства правильности, своей идеи. Маклеод все еще был в Европе и не имел ни малейшего понятия о том, что делает Бантинг. Он и не воображал, что в это время в его собственной лаборатории происходит самая волнующая во всей истории науки авантюра, героями которой являются сын фермера, деревенский хирург, и студент-медик четвертого курса. Бантинг не мог попросить еще собак у Маклеода. «Но мы достали собак»,- рассказывал Бантинг.

19 августа, 3 часа утра. Бантинг сидит одиноко на чердаке. «Я сидел и наблюдал симптомы умирания у собаки № 92», - рассказывал он. Собака № 92 была их любимицей, ей позволяли бегать по лаборатории, а теперь она издыхала. Восемь дней уже они поддерживали ее живой, здоровой, с небольшим количеством сахара в крови, почти без сахара в моче. Несмотря на отсутствие поджелудочной железы, она весело бегала по лаборатории, как будто призрак смерти не витал над ней. И вот она издыхала.

- Я любил эту собаку, - рассказывал Бантинг.

Они взяли пять дегенерированных поджелудочных желез у пяти собак, чтобы сохранять ей жизнь всего восемь дней. Что могло быть нелепее, ужаснее? Но она так помогала ему! Она вскакивала на стол и лежала спокойно на боку, пока Бантинг брал у нее кровь для химических определений Беста. Рискнув ее жизнью, они доказали, что впрыскивания вытяжки из недегенерированной поджелудочной железы бесполезны. С ней же они поставили опыты, из которых вытекало, что спасительные сахаросжигающие свойства экстракта поджелудочной железы увеличивались, если для экстрагированья применялась кислота, вместо спирта. Она столько раз чудесно воскресала после впрыскивания ей экстракта дегенерированной поджелудочной железы, что Бантинг уже с полной уверенностью видел в нем спасительный «X». Он даже придумал уже название этому таинственному веществу из Лангергансовых островков дегенерированной поджелудочной железы: «Айлетин» [6] - вот имя, которое оно должно было получить, и не получило.

А теперь собака № 92 издыхала, и у них не было ни капли экстракта. Бантинг сидел в горьком раздумьи.

Зачем продолжать эту жестокую игру? Айлетин существовал реально. Он не был плодом его безумной фантазии. Айлетин возвращал издыхающим от диабета собакам способность потреблять сахар, возвращал им жизнь. Но он был почти бесценен, дороже самых редких драгоценных камней, а на свете существовали миллионы больных диабетом, нуждающихся в нем, сотни тысяч умирали от недостатка его.

«И вдруг меня осенило», - рассказывал Бантинг.

На следующее утро Бест уже наркотизировал совершенно здоровую собаку, у которой никогда не был перевязан взводной проток поджелудочной железы. Бантинг торопливо оперирует собаку. Бест собирает жидкость из ее двенадцатиперстной кишки. Им нужен секретин, вещество, вырабатываемое стенками тонких кишок, которое, поступая через кровь в поджелудочную железу, заставляет ее производить панкреатический сок. Так или иначе, Бантинг должен избавиться от этого панкреатического сока, разрушающего спасительный айлетин. Четыре часа подряд слабо дышит собака под наркозом, а Бантинг впрыскивает ей ее собственный секретин до тех пор, пока панкреатический сок не перестает вытекать из выводного протока истощенной секретином поджелудочной железы. Тогда они поспешно вырезают ее, замораживают, растирают.

Скорее на чердак, где в клетке, при последнем издыхании, лежит собака № 92!

Уже семь часов вечера. Еще одно впрыскиванье. Ее остекленевшие глаза прояснились, и теперь, когда Бантинг открывает дверцы клетки, она вскакивает, вертится вокруг него, кладет лапы на колени этому жестокому и ласковому хозяину, который так часто обрекал ее на смерть, так часто ее спасал.

«Я никогда не забуду радости, с которой я открывал ее клетку», - рассказывал Бантинг.

Но снова... нелепо, неприменимо. Нельзя истощать сложной операцией поджелудочные железы живых собак, или коров, или свиней для миллионов больных людей, чьи жизни изливаются из их тел потоками сахара. Этот способ научен, изящен, но... бесполезен. Бантинг тряхнул головой. Он не теряет надежды.

И почему бы ему не надеяться? Собака № 92 продолжала жить. Это было великолепное достижение: двадцать дней она прожила без поджелудочной железы. Потом она околела, наконец, приведя Бантинга в отчаянье. В нем не было ничего от настоящего академического холодного ученого. Не только головой, но всем телом и душой отдавался он работе. Он строил бессмысленные планы, измышлял неосуществимые опыты, только чтобы поддержать искру жизни в собаке. Вдруг, в три часа ночи, осенила его идея преодоления трудности, и он схватился за нее и рванулся вперед. Кто мог остановить его?

VIII

Уже ноябрь... И наконец Бантинг у цели. Облетели все деревья, кроме белого дуба и бука. Наступила холодная зима в Онтарио, и теперь уже Бантинг и Бест нашли верный способ добывать в неограниченном количестве спасительный экстракт поджелудочной железы, айлетин.

Маклеод вернулся из Европы, но он был занят своими собственными экспериментами, не имевшими ничего общего с диабетом. Бантинг остался без гроша, Бест тоже, и, почти дойдя до цели, они имели вид потерпевших неудачу.

К ним на помощь пришел профессор В. Е. Гендерсон. Он предоставил Бантингу место преподавателя при своей фармакологической кафедре, но Бантинг был освобожден от преподавания и просто получал деньги на поддержание своей жизни, необходимой для дальнейших экспериментов.

Какими сложными, какими глупыми казались им в ноябре их летние опыты! Теперь они сохраняли как угодно долго и совершенно здоровыми лишенных поджелудочной железы диабетических собак с помощью поджелудочной железы нерожденных телят.

Это оказалось совсем просто. Как Бантинг сразу не догадался? Однажды ночыо, когда он уже почти отчаялся, ему попалась в руки старая работа ученого Лагена о поджелудочной железе новорожденных детей. Эти железы богаты клетками островков Лангерганса, но клетки, вырабатывающие панкреатический сок, слабо в них развиты.

Бантинг - одинокий филин - внимательно просмотрел эту статью. Как-то сверхъестественно удачлив был Бантинг именно при ночных своих чтениях.

Разумеется, то, что правильно для новорожденных младенцев, правильно и для новорожденных животных, еще более правильно для зародышей: незадолго до рождения у них поджелудочные железы должны состоять почти исключительно из островков Лангерганса. С этой новой идеей Бантинг рано утром явился к профессору Гендерсону.

- Но где вы будете доставать нерожденных щенят, Бантинг? - спросил Гендерсон.

Практически неприменимо и это. Случать и ждать...

Нет, им некогда. Бантинг - сын фермера, он знал толк в скотоводстве. Он знал, что коров часто посылают на случку до того, как резать. Тогда они становятся жирнее. В следующий полдень Бантинг и Бест вернулись с бойни с поджелудочными железами девяти трех-и четырехмесячных зародышей телят. Все шло великолепно, точно так, как он предполагал. Экстракт из этих желез мгновенно снизил опасно высокое содержание сахара в крови первой же больной диабетом собаки, на которой они его испробовали. Теперь заботы были позади. Он словно набрел на золотые россыпи айлетина, новые идеи так и кипели у него в голове.

Вот уже и от телячьих зародышей они перестали зависеть, так как нашли, что могут пользоваться большими поджелудочными железами взрослых, только что убитых телят и из них добывать этот драгоценный айлетин, если только применять для экстрагирования не физиологический раствор, а кислый спирт. Кислый спирт лишал активности вредоносный панкреатический сок и экстрагировал готовый к употреблению айлетин.

Это было так просто! Почему все исследователи пробираются сквозь джунгли неизвестного с закрытыми глазами? Но ведь все задачи очень просты, после того как они решены.

Вот уже январь 1922 г., и белая с черным, похожая на шотландскую овчарку, сука № 33 прожила 70 дней после того, как у нее была вырезана поджелудочная железа. Уже шестьдесят дней тому назад ей полагалось бы издохнуть.

Как не открыл Бантинг сразу этого простого способа обезвреживать панкреатический сок кислым спиртом? Известно, что нет ничего сложнее простоты.

На дворе стоял январь. И эта собака, помесь шотландской овчарки, тяжело больная прожила в семь раз дольше, чем ей полагалось по всем правилам науки.

Джо Джилкрист одновременно с Бантингом поступил на медицинский факультет, а раньше, когда они были мальчиками, Бантинги и Джилкристы вместе праздновали День Благодарения. Внезапно, во время войны, Джо заболел диабетом. Все эти пять лет он худел, в моче у него почти постоянно был сахар, и все сильнее от него пахло ацетоном.

Доктор Джилкрист знал, что значит диабет в его возрасте. От природы жизнерадостный, под влиянием тяжелой болезни он впал в мрачное отчаянье. Из последних сил занимался он практикой - очень незначительной - в Торонто, чтобы как-нибудь прокормить свою мать. Из последних сил тащился он на прогулку, чтобы заставить свой больной организм сжигать сахар, а не перерабатывать жир в ацетон. Он применял ужасную, голодную диету доктора Аллена, последнее, почти безнадежное средство для молодых диабетиков. Количество пищи по этой диете не насытило бы и младенца; его было слишком мало, чтобы поддержать жизнь, но слишком достаточно, чтобы ее оборвать. В 1921 году он случайно встретил Бантинга.

- Может быть, очень скоро у меня будет кое-что для тебя, - сказал ему Бантинг.

Наступил октябрь, и Джилкрист заболел воспалением легких - одной из тех инфекций, которых больше всего боятся диабетики. Эта болезнь настолько ухудшила его состояние, что он не мог съесть и ста граммов углеводов в день, без того чтобы в его моче не показался сахар. Его жизнь висела на волоске, он не мог работать и знал, что одного или, самое большое, двух настоящих обедов было бы достаточно, чтобы убить его. Если бы он только утолил - не больше! - непрестанно терзавший его голод, наступила бы кома, и он бы уже больше не очнулся.

Пожалуй, это было бы лучше всего. Разве не легче умереть без сознания, не понимая, что это конец?

Но Джилкрист продолжал жить, хотя... Кто мог бы упрекнуть его, если бы он убил себя? Кто мог бы упрекнуть его в том, что он недостаточно надеялся на Фреда Бантинга? Бантинг был ему известен как прилежный работник, но отнюдь не гений. И кто же был Бантинг для Джилкриста? Товарищ по футболу, а ведь нет пророка в своем отечестве...

Но вот уже Бантинг перешел от собак к людям. Прежде всего, он впрыснул айлетин себе, потом своему помощнику, Чарли Бесту, чтобы убедиться, что такое спасительное для собак вещество совершенно безвредно для людей. Потом он впрыснул этот новый «X» нескольким очень тяжелым диабетикам в Главном госпитале в Торонто. Разнеслись фантастические слухи. Тогда Бантинг поехал в Коннетикут, в Нью-Хевен, и прочел там перед медицинским советом университета доклад об этом странном веществе и поразительном его действии на диабетических собак. Хотя он и заикался при докладе и не успел всего рассказать, - ему дали недостаточно времени, в этот день еще предстояло много важных научных докладов - все же слухи об айлетине распространились в медицинских кругах и даже среди больных...

Вот наконец 11 февраля 1922 г. Джилкрист сидит в лаборатории вместе с Фредом Бантингом и Чарли Бестом. Он - их подопытное животное, и состояние его почти не лучше, чем у собаки с вырезанной поджелудочной железой. Заставит ли этот новый айлетин сжигать сахар в организме Джо? Они дали ему съесть тридцать грамм чистой глюкозы, после чего велели ему дышать в спирометр так глубоко, как только ему позволяла еле тлевшая в нем жизнь. Будет ли его тело сжигать сахар, которым они его накормили, вместо того чтобы пожирать само себя, сжигая свои жиры и протеины? «Не идет», - говорит Бантинг, глядя на газометр. - «Дыхательный коэфициент 0,7», - сообщает Бест.

Джилкрист видел такие изменения у собак. Он понимает, что значат эти мрачные цифры, так же хорошо, как Бантинг и Бест.

Быстрым ударом иглы они впрыснули ему айлетин. Они ждут.

Час, два часа - и никаких изменений. Количество углекислоты не увеличивается: организм Джо не сжигает сахара, которым его накормили.

Бантинг был в полном отчаянии и едва решался смотреть на Джо. Он отправился на вокзал и уехал к своим. Это было бегство. Старая история - то, что отлично помогает собакам, совершенно бесполезно для людей.

Бантинг уехал слишком рано. Бест убедил Джо остаться. «Давайте, впрыснем еще раз», - сказал он ему. И когда после второго впрыскивания Джо дохнул в спирометр, - он заметил, как это ни странно, что ему легче дышать. Он почувствовал, что у него снова есть легкие, и он начал сильно дуть, как дуют деревенские парни, измеряющие силу своих легких на ярмарочных пневмометрах. Потом он спросил:

- Чарли, это сделало со мной ваше впрыскивание?

Внезапно, впервые за много месяцев, в голове у него прояснилось, и ноги утратили свою страшную тяжесть. Он поспешил домой, позвонил по телефону Бантингам и просил их рассказать Фреду, как только тот приедет, что случилось, пока он садился в поезд. Дома он поужинал. Впервые за несколько лет съел настоящий ужин. После ужина он взял с собой двух своих маленьких двоюродных братьев и пошел с ними гулять. «И я никогда этого не забуду, - рассказывал Джилкрист, - никогда...»

«Все оборачивались на меня. Я гулял, улыбаясь во весь рот. Я тащил за собой двух мальчишек и улыбался».

На следующее утро ноги у него снова отяжелели. Но это неважно, он вернется в лабораторию, ему снова впрыснут айлетин!

... Ему не могли снова впрыснуть айлетин. У Бантинга и Беста айлетина больше не было!..

Это были тяжелые дни для Бантинга, хотя, казалось бы, теперь должен был наступить поворот к лучшему. Профессор Маклеод убедился, что этот молодой человек с его легкомысленными планами добился того, что не удавалось величайшим физиологам мира. Разумеется, Маклеод гордился тем, что дал Бантингу первых десять собак и ассистента на восемь недель. Теперь Маклеод прервал свою собственную работу и вместе со всеми своими ассистентами занялся изучением этого спасительного айлетина Бантинга и Беста. Прежде всего, Маклеод настоял, чтобы название «айлетин» было изменено на «инсулин» - этого, вероятно, требовало уважение к латыни или еще что-нибудь, - не знаю. Маклеод и его ассистенты работали с устрашающей энергией, уточняя открытие Бантинга и Беста, которое те сделали лишь в общих чертах. Маклеод знал толк в настоящей науке... Но Бантинг не интересовался такими мелочами. Он был озабочен спасением безнадежно-больных людей, хлынувших в Торонто за айлетином. После его короткого, косноязычного доклада, прочитанного в Нью-Хавене перед научным ареопагом, разнеслись слухи об айлетине, и больные сбегались к нему. Было тяжело отвечать матери, умоляющей о спасении привезенной вялой иссохшей дочурки: «Мы очень сожалеем, но...»

Началась страшная суматоха. Все хотели изучать инсулин. Вернулся из отпуска д-р Коллин, и Бантинг показал ему, как они добывали свой айлетин, экстрагируя его из поджелудочной железы слабым и потом очищая его самым крепким спиртом. Коллин начал сам частным образом работать и как будто нашел способ получать инсулин настолько чистый, что он был совершенно безвреден для людей. Требовалось огромное количество инсулина для всех этих умиравших людей, надеявшихся, прибегавших к ним и находивших у них только койку, на которой им предоставлялось умирать.

Маклеод уже официально посадил Коллина за производство чистого инсулина в большом масштабе. Бантинг и Бест оказались в этот момент просто лишними. К несчастью для Коллина, его способ, дававший прекрасные результаты в лаборатории, оказался непригодным в качестве метода массового производства. Для Бантинга это было трудное время. Он был без работы. Он совершенно прожился и нуждался в деньгах. Больные люди возвращались из Торонто под бременем жесточайшего разочарования. Жизнь бедняги Джо Джилкриста висела на волоске.

Профессор Маклеод выступил перед Американским физиологическим обществом - самой ученой организацией американской медицины, такой ученой организацией, что она даже, да простится нам это выражение, несколько заплесневела. Профессор Маклеод сообщил важные новости. Он имел огромный успех.

- Предлагаю Обществу выразить профессору Маклеоду и его сотрудникам единодушное восхищение его превосходными результатами, - сказал Будиэт из Чикаго.

- Мы все поздравляем профессора Маклеода и его сотрудников с их замечательным открытием, - сказал д-р Аллен, знаменитейший из специалистов по диабету. Это Аллен усовершенствовал голодную диэту д-ра Гельпа.

Аллен в Рокфеллеровском институте, на собаках, научно доказал, что Гельпа был прав. С неограниченным количеством собак, в богатейшей лаборатории мира, где вам не воспрепятствуют за неделю разбить столько стеклянной посуды, сколько Бантинг и Бест употребили за все время их работы, - Аллен доказал, что голодание может немного продлить жизнь диабетикам. Со стороны Аллена было благородно поздравить Маклеода. Аллен сам пытался снижать содержание сахара в крови впрыскиванием экстракта из поджелудочной железы. «Но эти опыты оказались неубедительными, потому что экстракт был чрезвычайно ядовит, так что состояние животных, которым он вводился, не улучшалось, а, наоборот, заметно ухудшалось», - признался Аллен.

- Я приношу Обществу глубокую благодарность от имени моих сотрудников и от своего, - ответил Маклеод.

Тем временем Бантинг и Бест остались уже совсем без инсулина. Джо Джилкрист не знал, сколько еще выдержит волосок, на котором висела его жизнь. Больные, волоча ноги, возвращались домой - умирать. Тогда Бест снова показал себя верным помощником Бантинга.

Коннаутская лаборатория дала Бантингу и Бесту денег на собак, кроликов, химические вещества и на покупку неограниченного количества поджелудочных желез. С обычною для них поспешностью они начали работу, на которой сорвался Коллин.

- Я был «подопытным человеком», самым главным кроликом у Фреда и Чарли, - рассказывал впоследствии Джо Джилкрист. Каждая новая порция инсулина, постепенно делавшегося менее ядовитым и более концентрированным, была испробована на Джо. Бест в Коннаутской лаборатории наблюдал за изготовлением инсулина.

Все это было не так просто. В январе Коллин нашел, что инсулин - палка о двух концах, и придумал остроумный способ измерять его вредоносность. Он впрыскивал инсулин здоровым кроликам, и у них заметно понижалось количество сахара в крови. В конце концов этого сахара становилось так мало, что наступала кома, страшные судороги и смерть. Доза, необходимая для смертельного исхода, служила стандартной единицей, с которой они и сравнивали действие каждого нового препарата. «Подопытным человеком» для таких проб служил Джилкрист.

Бантинг н Джилкрист в Инвалидном госпитале в Торонто на канадских ветеранах показывали настоящие чудеса. Они давали инсулин только самым безнадежным диабетикам, и немедленно эти бедняги снова вступали в ожесточенный бой с нависшей над ними смертью. Они называли Джо Джилкриста не «доктором», а «капитаном».

Однажды, сделав себе впрыскивание из нового препарата инсулина, Джо начал сильно потеть, хотя в комнате было холодно. У него подогнулись колени. Он не соображал, что делает, не мог подыскать нужных слов. Ему стало страшно. Он рассказывал потом, что чувствовал себя, как несчастный кролик, которому ввели слишком большую дозу инсулина и который мечется в испуге и как безумный прыгает на столы и скамьи.

Джо спасся, применив простой способ профессора Гендерсона. Гендерсон рассказал когда-то Бантингу, что впрыскнванье небольших доз сахара мгновенно повышает слишком снизившееся количество сахара в крови у кроликов, буквально воскрешая их.

Джо и его ветераны были целой стаей подопытных кроликов - в эти первые дни мая и июня 1922 года, когда инсулин был еще необработан и опасен. От абсцессов, образовавшихся после впрыскиваний, руки, бедра, ноги у них были покрыты шрамами, и можно было поклясться, что на них не осталось места для нового укола. Но они жили. Они не должны были больше голодать; силы вернулись к ним, и они перестали быть жалкими объектами государственной благотворительности.

- Сегодня мы себя прекрасно чувствуем, господин капитан, - рапортовали они Джо.

Они получили снова возможность работать, зарабатывать себе пропитание, быть людьми. И они только смеялись над страшным жжением и болями, сопровождавшими впрыскивание этого инсулина первых дней.

А Бест все трудился над тем, чтобы сделать инсулин безопасным и безболезненным.

- Мы совершенно не были ни мучениками, ни героями,- говорил Джилкрист, - мы все знали, что мы умираем. В таком положении пробуешь все, что угодно.

Из этой покрытой шрамами команды Джо Джилкриста - экспериментальных кроликов инвалидного госпиталя в Торонто - с 1922 г. до сего дня ни один не умер от диабета. Некоторые из них умерли, но от других причин.

Недавно, поздней ночыо, я сидел и болтал со здоровым Джо Джилкристом. Мне было жутковато. Девять лет назад, в тяжелое для Бантинга лето 1921 года, Джо был вечно голодным мешком костей. С 1922 года он должен был не существовать. И вот он сидит, энергичный врач, успешно работающий, смеющийся, уверенный, что у него столько же шансов на долгую жизнь, как и у любого другого человека. И все это от двух маленьких впрыскиваний бантинговского «X», которые он делает каждый день. Словно я говорил с выходцем из гроба...

Май 1922 года. Едва год прошел со времени первых, неуклюжих опытов Бантинга и Беста за маленьким черным столом на тесном, жарком чердаке. Теперь Бантинг, Джилкрист, Кемпбелл, Флетчер и другие врачи в Торонто начали почти воскрешать людей могущественным инсулином, который день и ночь добывал для них неутомимый Чарли Бест. До тех пор больше шестидесяти процентов диабетиков убивала кома. Так погибали все больные диабетом дети. Тела их уже не могли сжигать углеводов, и источником энергии для них служил жир. Расходование жира сопровождалось образованием ацетона, окислявшего кровь, отчего и наступала кома.

Теперь эти дети оживали, как ожила когда-то знаменитая собака № 92. Просто не верилось!

Приходили больные, терявшие в моче до двух тысяч калорий, иногда и больше, в виде сахара и кислот. Они приходили, задыхаясь; несмотря на голод, - их рвало, стоило им только что-нибудь съесть; несмотря на жажду, - они не могли удержать в себе ни капли жидкости, когда пили. Они все время мерзли. Их больные поджелудочные железы не могли больше превращать пищу в гликоген - животный крахмал, который, после его переработки печенью и мышцами в сахар, сгорая, служит источником энергии живого организма. За неимением сахара, тела этих несчастных поглощают собственные ткани, занимаются чудовищным самопожираннем. Глаза у них делаются как кисель. Кожа превращается в сухой пергамент. Мышцы - тают. И наконец - кома, милосердный конец. До мая 1922 года почти ни один диабетик не приходил в себя после комы, чтобы рассказать, что он испытал... Ни один - до тех пор, пока Бантинг и его помощники не начали вводить им инсулин. Тогда внезапное дрожанье век, торопливое бормотанье: «Где я?»

Бантинг и его помощники возвратили жизнь восьми из первых двенадцати впавших в коматозное состояние.

И не только жизнь они возвратили им, но и силы, и здоровье.

Есть ли еще во всей истории борьбы со смертью такое волшебное средство, которое почти одинаково хорошо помогает и при последних судорогах, и в самом начале болезни?

Теперь смерть после комы необязательна для диабетиков. В 1927 г. у бостонского врача Джослина из 1241 больных диабетом умерло 43 человека, причем ни один из них не умер от комы.

И в другом отношении инсулин Бантинга отменил законы развития диабета. Раньше, до Бантинга, дети умирали неизбежно. Чем старше был больной, тем менее безнадежно было его положение. Теперь развитие диабета подчинено общему закону жизни. Джослин утверждает, что нет пределов - кроме предела человеческой жизни вообще - сроку жизни больного диабетом ребенка. По всей Америке продолжают умирать диабетики от комы, но в этом Фред Бантинг не виноват. Виноваты плохие врачи. «Я думаю, что множество смертей не имеет другой причины, кроме недостатка знаний у врачей»,- сказал Джослин.

У хороших врачей пациенты уже не должны умирать от диабета. Их убивает враг стариков - артериосклероз. Джослии думает, что диабет, благодаря Бантингу, сможет помочь раскрыть тайну затвердевания человеческих артерий.

Диабет начинается при избытке жира, и диабетики обречены на смерть от избытка жира, потому что при слишком жирной пище-жир проникает в кровь и заносится в артерии. Так смотрит на это Джослин.

Если Джослин может предотвращать гибель диабетиков от затвердевания артерий диетой с небольшим количеством жиров, - какие выводы должны из этого сделать те из нас, которые не страдают диабетом, но стоят пред страшнейшей из всех угроз - старостью?

Вот к чему должны привести в конце концов забытые эксперименты Бантинга: диабетики, сохраняющие здоровье с помощью инсулина и точной, правильной диеты, должны научить нас всех иначе расходовать жизнь. Бантинг, конечно, улыбнулся бы своей медленной крестьянской улыбкой, если бы в те трудные дни ему сказали, что этот «X», за которым он так гнался, увеличит средний возраст страдающих диабетом пациентов доктора Джослина на десять лет по сравнению со средним возрастом всех жителей Массачузетса.

Конечно, инсулин не лекарство, потому что страдающие тяжелой формой диабета должны, пользуясь инсулином, регулировать его действие правильным количеством пищи. Но многое могут постепенно уменьшать его дозы, и это имеет такой вид, как будто, избавившись от груза больной поджелудочной железы, организм способен оправиться.

«Впрыскиванья инсулина младенцы переносят лучше детей среднего возраста, дети - лучше юношей», - утверждает Джослин.

Воспоминания возвращают меня к последним дням моего отца, умиравшего под веселый стрекот кузнечиков, такой же веселый, как в это майское утро, когда я пишу. Он охотно бы впрыскивал себе дважды в день инсулин.

И вот я сижу перед этим простым и честным Фредом Бантингом, похожим больше на фермера, чем на почтенного ученого.

Сотни тысяч спасенных Фредом Бантингом смягчают мою боль о том, что он родился немного слишком поздно, чтобы вернуть силы и жизнь моему отцу.

Недавно я имел честь провести вечер в общество чрезвычайно ученых исследователей. Мы уютно сидели и научно сплетничали.

Двое из них насмешливо улыбнулись, когда я назвал имя Бантинга, об открытии которого говорил, пожалуй, слишком восторженно.

Они считали, что инсулин открыт, в сущности, не только Бантингом; а когда я их припер к стене фактами, они сказали, что если это действительно сделал Бантинг, то ему просто повезло, и такого второго открытия он уже не сделает.

А кто сделает?

Майнот. В борьбе со смертью

Не настоящая ли лаборатория - голова человека? Его сообразительность, глаза и руки - не лучшие ли его приборы? Майнот - практикующий врач - нашел средство борьбы с одной из самых таинственных и опасных человеческих болезней не в лаборатории, а в частной практике.

Без инсулина Бантинга Майнот вряд ли прожил бы достаточно долго, чтобы попытаться, для лечения погибающих от злокачественного малокровия людей, кормить их печенкой. До 1925 года не было более страшной болезни, чем это постепенное исчезновение крови. Диагноз злокачественного малокровия равносилен был смертному приговору, более непреложному, чем вынесенный уголовным судом.

В 1920 году Джордж Р. Майнот и Вильям Мерфи объявили, что спасли сорок пять больных, давая им каждый день огромное количество печенки. Когда костный мозг этих людей таинственным образом отказывался вырабатывать красные кровяные шарики, все они стояли на краю могилы. Их кормили печенкой - и ни один из них не умер. Кроветворная деятельность организма восстановилась у всех. Все выздоровели.

Это была самая потрясающая новость во всей история борьбы со смертью. Казалось бы, в наши дни, когда медицина стала такой научной, лекарство от общепризнанно роковой и неизлечимой болезни может быть придумано только в сверкающей стеклом и металлом лаборатории, каким-нибудь чудовищно ученым теоретиком. Но вот два молодых врача утверждают, что они уже нашли такое лекарство - от болезни настолько смертоносной, что даже шарлатаны не брались за ее излечение. Они предлагают средство до того неожиданное, что ученые смутились и покраснели, и в то же время такое простое, что его понял бы и ребенок.

Что же удивительного в том, что и после открытия Майнота люди продолжали умирать от злокачественного малокровия, хотя необходимость в этом уже миновала? До сих пор...

Его открытию недоставало элемента сложности - почти необходимой вуали всякой научности. Не только врачи, но и больные нуждаются в таинственных научных фокусах, чтобы уверовать в возможность спасения от такой смертоносной болезни.

Но это было так просто, что не могло быть правдоподобно. Майнот, правда, был профессором Гарвардского университета... но в кормлении печенкой не было ничего от высокой науки. Скорее это напоминало какое-то варево ведьмы, приготовленное в Вальпургиеву ночь. Странным казалось, что это лечение придумал такой консервативный врач, как Майнот, потомок невозмутимых Майнотов из Новой Англии, живущий в лучшем квартале Бостона, где так скептично отношение к искусствам и наукам...

Открытие Майнота было, в сущности, таким же глубоким и значительным, каким оно казалось грубым на первый взгляд. Ему не довелось, как Семмельвейсу, присутствовать при мрачных экспериментах, поставленных природой на матерях, которые умирали в обоих родильных отделениях Венского госпиталя. Его не толкал вперед логически стройный бред, силой проведший Фреда Бантинга через его первые опыты на чердаке. Но вот что роднит Майнота с Бантингом и Семмельвейсом: он тоже ненавидел человеческие страдания и не мирился с неизбежностью гибели. Он был настоящим борцом со смертью.

Тот, кто знал Майнота молодым врачом, никогда бы не подумал, что ему удастся сделать такое смелое, простое открытие. Ему не пришлось прокладывать себе путь в Гарвардский медицинский институт, он ни разу не закладывал своих часов для покупки книг... В его семье уже давно занятия наукой и медициной стали традицией, и этого одного было уже достаточно, чтобы помешать ему сделать что-либо глубоко оригинальное. Его отец, Джемс Джексон Майнот,- отличный домашний врач лучшего бостонского общества, некогда активный работник главного Массачузетского госпиталя. Его дед, Джемс Джексон, один из лучших американских врачей, был старшим врачом главного госпиталя. Брат его деда, Джемс Френсис, занимал это же место, а его двоюродный брат, Чарльз Седжвик Майнот, был выдающимся биологом, специалистом по биологической теории смерти, автором серьезной книги «Возраст, рост и смерть». Таким образом, Джордж Р. Майнот, о котором и будет идти речь, слишком хорошо начинал, чтобы чего-нибудь достигнуть.

На его пути стояло серьезное препятствие - очень слабое здоровье. Он был хрупким, умным, рано развившимся ребенком, как бы уже обреченным на какую-нибудь тяжелую болезнь. Слабость здоровья не помешала ему стать довольно известным врачом. Он много работал. Он был замечательным работником.

С самого начала он проявлял просто фантастический интерес ко всяким заболеваниям крови и изучал кровь не у кошек и обезьян, а у больных людей. Если порыться в архивах главного Массачузетского госпиталя, где в 1912 г. он был ассистентом, то можно найти в написанной его дрожащим почерком истории болезни одной несчастной, безнадежно больной женщины, - теперь уже давно умершей, - следы его тревог и раздумья.

«Даже во время прогулок на свежем воздухе она чувствует слабость, и состав ее крови не изменяется... Надо думать, что соляная кислота должна ей помочь, так как у нее недостаток этой кислоты в желудочном соке. Но для того, чтобы ее вылечить, нужно знать, как лечить злокачественное малокровие».

Это, несомненно, нужно было знать всем врачам, но они этого не знали. Майнот отличался от них наивностью и непониманием того, что такое лечение невозможно. Он не мог постигнуть, что (как разъяснил сэр Вильям Ослер) существуют болезни неизлечимые, которые навсегда такими и останутся.

Возможно, что у Майнота не было достаточного почтения к веским суждениям китов медицины вроде Ослера или старого Томаса Аддисона [7] . Еще в половине минувшего века Аддисон открыл эту странную болезнь крови, и до сих пор она оставалась такой же точно таинственной и смертельной, как в тот день, когда о ней впервые рассказал своим студентам этот ворчун с квадратным лицом.

«Эта болезнь приближается медленно и коварно,- говорил Аддисон. - Больной с трудом может установить дату, когда он впервые почувствовал слабость, которая вскоре начинает так стремительно расти».

Зоркость, с которой Аддисон отличал одну болезнь от другой, была так же необычайна, как и его твердое убеждение, что лекарства в большинстве своем бесполезны и далее являются простым шарлатанством. В этом было что-то страшное.

«Лицо бледнеет, - говорил Аддисон, - белок глаза принимает блеск перламутра. Общий вид скорее вялый, чем изнуренный. Наблюдается все растущее отвращение к каким-нибудь усилиям, неприятное ощущение слабости и одышка.

Аддисон был устрашающе-заботливым старым врачом. Он столько времени тратил на наблюдение тяжелых болезней, что совсем не успевал зарабатывать деньги. Часто по ночам вставал с постели и будил сиделок, врываясь среди ночи в больничные палаты, чтобы осмотреть какого-нибудь больного, которого он позабыл исследовать днем.

Он только и думал, что о своих больных, и надеялся, что они поправятся, хотя, говорят, часто забывал прописывать им лекарства. Что ж, это тоже помогало.

«Вся поверхность тела бледная, мягкая, восковая; губы, десна и язык кажутся бескровными... аппетита нет, - говорил Аддисон. - Наступает сильная вялость и слабость. Ничтожное усилие или волнение вызывает одышку. Больной не может больше вставать с постели, мысли у него путаются. Он впадает в состояние полной апатии и неподвижности и в конце концов - погибает».

Так это было, так и оставалось все шестьдесят лет. От Аддисона до сэра Вильямса Ослера, который так удивительно умел ободрять больных, врачи сочувственно сидели около многих тысяч несчастных, кровь которых становилась все водянистее - до тех пор, пока их бледные как полотно лица не покрывали полотном. Вот что служило утешением врачам:

- Нет другой болезни, в которой вскрытие чаще подтверждало бы клинический диагноз, - сказал доктор Ричард К. Кэбот. Иными словами, врачи всегда могут быть уверены, что они правильно назвали причину, убившую их больных.

III

Все, кто работал с Майнотом в те первые годы в Массачузетском госпитале, замечали, что он столько возился со своими больными, словно каждый из них был единственным доверенным ему пациентом в больнице. В случаях злокачественного малокровия он так подробно писал истории болезни, словно о ней еще не было ничего известно. С научной точки зрения было вполне допустимо верить, что кровь этих больных становится все водянистее потому, что в их телах существует какой-то таинственный яд, который растворяет их красные кровяные шарики.

Майнот посмотрел на это с противоположной точки зрения. «Разве невозможно, что кровь этих больных бледнеет, потому что их костный мозг не может производить новых красных кровяных телец?»

В этом вопросе, которым он задался, не было ничего оригинального, но этот взгляд на вещи не был распространен в науке. Майнот постоянно брал кровь у больных злокачественным малокровием и уносил ее в лабораторию. Там он размазывал эту кровь тонким слоем на самых чистых стеклах и смотрел в микроскоп на круглые плоские кровяные тельца, имевшие под мнкроскопом вид красновато-зеленоватых картонных фишек на серо-белом фоне... Вот что было интересно: каждому из больных злокачественным малокровием по временам внезапно становилось лучше...и в это время у них в крови появлялись красные кровяные тельца особого вида.

При окрашивании препарата синей краской в некоторых из этих маленьких красных фишек появлялась яркая синяя сетка. Часто в начале таинственного улучшения в состоянии больного число таких красных телец было очень велико... Они назывались «ретикулоцитами». Предполагалось, что это молодые красные кровяные шарики, только что влившиеся в кровяное русло из костного мозга - этой фабрики крови.

Ретикулоциты как-то обнадеживали Майнота. Но неделю, месяц, полгода спустя состояние больных снова ухудшалось, и меньше становилось этих молодых красных кровяных клеток. Потом число их снова увеличивалось, и снова надежда обольщала несчастных, и снова увядала - и тогда обычно наступал конец. Больные злокачественным малокровием жили обычно года два- три после начала заболевания. Несколько человек прожили десять лет. Но все умирали. Почему же их костный мозг неспособен был приготовлять новую кровь?

Вероятно, было немало умников в Бостоне, смеявшихся над тем, как Майнот продолжал изучать так хорошо изученную болезнь. Затем Майнот отправился в университет Джона Гопкннса и все работал с кровыо, с кровью, с кровью. Было что-то маниакальное в том, как он всегда появлялся в лаборатории с кровью своих больных.

- Чорт возьми, Майнот, разве вы не видите, что это болезнь костного мозга? - спросил Райт.

Теперь Майнот был снова в Бостоне, в лаборатории доктора Джемса Райта. И он заставлял Райта смотреть в микроскоп на препараты костного мозга несчастных, только что умерших от злокачественного малокровия. Не так просто было спросить о чем-нибудь Райта. Это был патолог, ужасно вспыльчивый и в гневе сильно бранившийся и чертыхавшийся.

- Но, доктор Райт, что это за клетки слева внизу поля зрения? Это мегалобласты [8] ? - спросил Майнот.

- Да какого дьявола мне нужно знать, как вы их называете! Можете называть их мегалобластами или какими-нибудь другими бластамн. Но разве вы не видите, что это - молодые клетки? - ответил Райт.

Было очевидно, что Майнот его раздражал. Но Майнот продолжал:

- Что же означают такие клетки в костном мозгу у больных злокачественным малокровием?

- Да вы что, больны? Разве вы не видите, что костный мозг этих молодцов переполнен молодыми клетками, которые не могут вырасти, не могут превратиться во взрослые красные кровяные шарики? Почему?

Тут Райт разражался эпической браныо по поводу позорной слепоты Майнота.

- Но как... - снова начинал Майнот.

- Да, как? - ревел Райт. -Как? Как? Как? Если бы мы только знали, как это происходит...

Так Райт, свирепея все сильней, раскрывал перед Майнотом микроскопическую картину этой тяжелой болезни крови, делал её осязаемой, реальной.

- Чорт его знает, как или почему, - спрашивал Райт. - Почему эти молодые клетки костного мозга не могут превратиться в красные кровяные шарики?

Майнот жадно слушал, смотрел, думал.

- Вы знаете, что значат эти клетки? - спрашивал Райт. - Они значат, что весь костный мозг ведет себя как раковая опухоль, как зародышевая недифференцированная ткань, которая вытесняет костный жир, все другие ткани, но не дифференцируется. Костный мозг старается изготовить кровь, но не может. Но оставьте меня в покое. Какого чорта вам нужно от меня?

Райт ненавидел, когда его прерывали. Он все утро провел с Майнотом, потом еще много дней. Райт был замечательным учителем. Его теперь уже до некоторой степени забыли, потому что он все время оставался в своей маленькой лаборатории, работая и бранясь, редко печатая свои научные работы, и почти никогда не появлялся в научных собраниях. Райт был патологом, - круг его интересов ограничивался выяснением вопроса, каким образом болезни убивают людей, и он совсем не интересовался тем, как спасти их от смерти.

Майнот постепенно постигал всю безнадежность положения: злокачественное малокровие было, по существу, раком костного мозга. Но что может быть ужаснее раковой опухоли, гнездящейся глубоко внутри, в костном мозгу, в плечевых костях, в позвоночнике!

Тогда же Майнот начал понемногу практиковать в Бостоне и думал, что в частной практике он сможет работать так же основательно, как и в университетской лаборатории. Он бесконечно возился с каждым пациентом - богатым и бедным, приходившим к нему, так же, как когда-то в Массачузетском госпитале или в Гарвардском медицинском институте, где он теперь занимал некоторое положение. Он был другом всех своих пациентов. Хотя они все были для него экспериментальными «животными», он никогда не забывал, что это люди.

- Мне можно гулять, доктор? - спрашивал его какой-нибудь больной.

- Вы можете дойти до реки, но не дальше. Можете пройти еще до второго дома по реке и оттуда кратчайшим путем вернуться домой, - отвечал Майнот. И он садился к столу и на клочке бумаги набрасывал план прогулки. Потом повторял: - Помните, самой короткой дорогой. - Его синие глаза горели, и пациент сразу понимал, что доктор не шутит. У него была необычайная память на все, что случалось с его больными. Он знал, как они спят, знал их мелкие радости, семейные неприятности, знал все, что они ели, до последней крошки.

За это время он просто собаку съел на всякого рода болезнях крови и очень тонко разбирался в различиях между вторичными анемиями, являющимися следствием кровотечения, глистов, рака, сифилиса, малярии или беременности, и с первого взгляда отличал от каждой из этих вторичных анемий - страшную, безнадежную злокачественную анемию.

- Может быть, что-нибудь можно сделать, доктор, что-нибудь? - спрашивали больные, когда он осматривал их вместе со старым опытным врачом Роджером Ли. Одни уже не могли шагу ступить от слабости, другие еле ворочали своим сухим изъязвленным языком. Пока они лежали спокойно, они чувствовали себя сравнительно сносно - и только слабели, слабели, слабели.

- Можно попробовать операцию, если вы только вынесете ее, - отвечал им Майнот, - но мы ничего не можем обещать, - жестокая честность была в его глазах, - вы понимаете - ничего не можем обещать.

С 1914 по 1917 г. у девятнадцати обреченных пациентов Ли и Майнота хирурги удалили селезенку. Поразительно, как часто при злокачественном малокровии наступает так называемая ремиссия - кровь больных делается гуще, слабость уменьшается. Так продолжается месяцев девять, иногда год. Майнот внимательно следил за своими лишенными селезенки больными. Он бесконечно изучал их кровь в поисках этих окрашивающихся в синий цвет молодых красных кровяных клеток - ретикулоцитов. Часто он наблюдал увеличение их числа как раз после удаления селезенки... Потом они снова исчезали, а у человека, к несчастью, только одна селезенка. Больным снова становилось хуже, и они умирали. Умерли все. Все девятнадцать человек.

Это было больно Майноту. Всем тонкостям поведения у постели больного его научил известнейший балтиморский врач Тэйер, ученик самого Вильяма Ослера. Несомненно, врач может значительно облегчить состояние больного спокойным, веселым видом. Это личное влияние. Несчастье заключается в том, что никакое личное влияние неспособно сделать кровь гуще.

Майнот употребляя адские усилия на то, чтобы восстановить и поддержать кроветворную способность у своих пациентов. К сожалению, ему недоставало той покорности року, которая составляла обаяние врачей типа Ослера. Майнот пробовал все.

С Роджером Ли он занялся переливанием крови. Это пробовали уже и раньше. В 1914-17 гг. они сделали сорока шести больным семьдесят вливаний здоровой крови.

- В течение двух-трех недель наблюдалось известное улучшение в 50% случаев, - говорил Майнот.

В конце концов они умерли все.

Неизбежность, с которой они умирали, была позором, личным оскорблением для Майнота. Он был необычайно чувствителен к этому - необычайно, потому что обычно врачи понемногу привыкают к смерти своих больных.

Даже тогда, когда обнаруживалось, что эти переливания не помогают восстановлению кроветворной способности, даже тогда Майнот продолжал вливать в своих больных здоровую кровь. Даже тогда...

- Больные в течение известного времени продолжают жить, если их повторно наполнять кровыо, - говорил Майнот. - «В некоторых очень тяжелых случаях это является временным спасением» - писал он.

Почти непонятно, почему он так держался за такое бессмысленное средство. Он знал, что все они умрут.

Авторитеты всего мира знали, что такие больные не выживают. Майнот был слишком впечатлителен. Ему бы следовало поучиться у Ослера, у знаменитого Ослера, современного Гиппократа. Тогда бы Майнот перестал так нервничать по этому поводу.

- Мысль, что существует большое количество болезней, против которых мы сейчас бессильны и которые едва ли можем надеяться одолеть когда-нибудь, приводит некоторых нз нас, врачей, в такое отчаянье, словно мы ответственны за существование этих болезней, - так говорил Ослер в своей знаменитой речи, произнесенной в нюне 1909 г. в Торонто.

- Мы врачи, а не волшебники, - продолжал Ослер, - и хотя наши безнадежные больные имеют право на самый внимательный уход и мы должны делать всё возможное, чтобы облегчить их страдания...

Конечно, Майнот не верил в колдовство, не был суеверен, мыслил научно, но кроме того, он был впечатлителен.

- Но мы не должны дискредитировать искусство врачевания шарлатанскими обещаниями исцеления или затяжным лечением тех, кого старый Бертоноль называл «неизлечимыми хрониками».

Никто не знал лучше Майнота, какая неизлечимо-хроническая болезнь злокачественное малокровие. Он никого не обещал исцелить. Но он не мог перестать ужасаться при виде умирающих людей.

Майнот был профессором Гарвардского медицинского института, работал врачом в больнице, где специально изучался рак. Там же он наблюдал несколько больных, у которых тоже были не в порядке кроветворные органы, которые умирали от лейкемии - другой страшной болезни крови. Бывал он также в Питер-Бент-Бригхэмском госпитале и состоял консультантом по болезням крови в старом Массачузстском госпитале. В промежутках между этими занятиями вклинивалась его частная практика. Хотя в то время его главная исследовательская работа состояла в изучении рака, все же ему часто попадались и случаи злокачественного малокровия. Он все время старался разгадать загадку роста клеток. Почему некоторые клетки в организме перестают развиваться, почему они остаются опасными клетками-младенцами, как выразился Джемс Райт?

В 1921 году Майнот стал себя плохо чувствовать. Он был большого роста, худ как щепка, но в этом году вернулся из отпуска еще более исхудавшим... Как-то он с удивлением заметил, что начал покупать себе после завтрака бананы -раньше он этого не делал. Стал очень много есть, но нисколько не полнел. Он не переставал работать, - никогда не случалось ему бросать работу хотя бы на день, - но у него болела спина, ему все время хотелось пить, и чувствовал он себя скверно. Как-то раз он заперся у себя в лаборатории и начал себя исследовать. Вот он стоит у Бунзеновской горелки, кипятит в пробирке какую-то жидкость и наблюдает, как ее голубой цвет медного купороса превращается в зеленый, потом в желтый и, наконец, в грозный, зловещий, красный цвет. - Обнаружилась такая резкая положительная реакция на сахар, какую редко можно наблюдать в моче, - рассказывал позже Майнот.

Ему было всего тридцать четыре года. В этом возрасте сахарная болезнь так же опасна, как саркома. Майнот был женат, и у него были маленькие дети. Он обратился к специалисту по диабету, и если бы вы не знали, что он борется за жизнь, вам показалась бы смешною педантичность, с которой Майнот следовал всем указаниям предписанной ему голодной диеты. Он взвешивал на маленьких весах каждый кусочек, который съедал, и принимал приглашения на обед только в те дома, куда мог взять с собою свои маленькие весы.

Непрерывно мучил его голод, и он знал, что утоление этого голода убьет его. Он уже превратился в тень. Ему становилось все хуже и хуже, несмотря на диету, и только неистовое желание жить отгоняло от него смерть. И так как эта голодная диета поддерживала в нем искру жизни, то он необычайно увлекся возможными чудесами излечения всех болезней различными специальными диетами.

Но вот Бантинг нашел инсулин, и это спасло Майнота. Он выздоровел стремительно, волшебно, как все спасенные инсулином. Его все возраставшее увлечение диетой, диетой, диетой непреложно вело его к тому удивительному открытию, которое уже брезжило вдали и о котором он еще ничего не знал. Наступил 1922 год, а оживший Майнот еще понятия не имел о том, что его открытие в двух шагах от него. Но может быть прав Биль Кастль, спросивший:

- Если заранее знать, что откроешь, то какое же это, чорт возьми, открытие?

Еще в 1910 году Майнот начал расспрашивать не только больных злокачественным малокровием, но и всех пациентов, что они едят. Студенты, прикрывая рот ладонью, шептали: «Вот уже доктор Майнот открыл, что старая миссис Бланк никогда не ела шпината до десятилетнего возраста». - И фыркали.

Майноту уже казалось, что он напал на след чего-то очень значительного, когда он установил, что больные злокачественным малокровием в большинстве были очень разборчивы в еде. Майнот задавал своим пациентам необычайные вопросы, на которые ни у одного другого врача, вероятно, не хватало ни времени, ни терпения. Он не оставлял их в покое и был очень недоволен, когда они говорили ему, что каждый день едят мясо. И он продолжал их выспрашивать, действительно ли они съедали это мясо, и какое, и сколько, и он замечал, что многие не притрагивались к мясу, хотя оно и стояло у них на столе, и отдавали странное предпочтение маслу и жирам.

Прикрывая рот ладонью, студенты говорили: - Доктор Майнот открыл, что этот пациент съедает два или даже больше куска хлеба с маслом за обедом. - И хихикали.

А Майнот, наблюдая, как больные злокачественным малокровием становятся все бледнее, совсем восковыми, как некоторых разбивает паралич и всем делается все хуже и хуже, продолжал донимать их вопросами.

Его идеи ни на чем не основывались, его выводы были парадоксальны, как утверждение, что 2X2 = 5, ненаучность его рассуждений смешила далее бездельников-студентов.

- В Америке особенно много случаев злокачественного малокровия наблюдается в северных штатах, - говорил Майнот.

Он знал, что в этих штатах производятся главным образом молочные продукты.

Но что из этого следует? Множество северян едят, кроме масла и сливок, сколько угодно всяких еще других вещей. И существуют миллионы пожирателей сливок и масла, у которых нет ни малейших признаков злокачественного малокровия.

Может быть диета с очень небольшим количеством жиров?..

Постойте-ка. Злокачественное малокровие кое в чем похоже на пеллагру, испорченное пищеварение, нервность...

Ну, а Гольдбергер доказал, что в основе заболевания пеллагрой лежит недостаток в пище мяса, белков.

Он вспомнил, что диета, богатая печенкой, была довольно неопределенно признана врачами «полезной» в случаях спру [9] . Ну, а ведь все больные спру - малокровны.

За такие рассуждения каждый профессор логики поставил бы ему единицу. Действительно ли пеллагра так уж похожа на злокачественное малокровие? Разве пеллагра не излечивается при питании мясом и молоком? Разве сам он, Майнот, не кормил своих больных в огромных количествах мясом и белками? А ведь они умерли все.

В громадной книге «Новости питания» Майнот набрел на довольно туманные данные о значении белков печени. Кормление печенью ускоряет рост молодых белых крыс. Если цынготных морских свинок выкормить печенью белых крыс, у них повышается количество гемоглобина в крови.

Но что из этого следует? Злокачественное малокровие не есть только недостаток гемоглобина. Нет. Майнот вспомнил крики старого Райта: «Это болезнь костного мозга. Эти молодые клетки не могут вырасти в красные кровяные шарики».

Вырасти?.. Майнот задумался. Печень?

В этой толстой книге он просмотрел все относительно печени. Что же общего у болезни костного мозга с ускоряющей рост крыс печенью? Но вот что там рассказано про... львят.

Львята, которых содержатели зверинцев пытались выкормить мясом, погибали один за другим. Болели рахитом, у них были слабые кости... Кости?

Майнот призадумался. А дальше он прочел: «Но львята, питавшиеся печенкой, жиром и костями, вырастали в здоровых, сильных животных».

Итак: кости больны у львят, если их печенкой не кормить; кости крепки, если львят ею кормить. Заболевание костного мозга при злокачественном малокровии...

Это не были тонко придуманные исследования. Майноту никто не дал десяти миллионов долларов на организацию института изыскания средств против злокачественного малокровия или для изучения целебных свойств печени. Материалом его снабжала только частная практика, а разве может, быть научным исследователем практикующий врач? Только неясные, туманные мысли проносились у него в вихре других забот, среди тысячи других занятий. Но это был Майнот...

Вот еще научные данные, которые могли бы скорее обескуражить Майнота, чем приободрить. Врачи Уиппл, Хупер и Робшейт-Робинс обескровливали здоровых собак до тех пор, пока кровь не становилась совсем бледной. Тогда они кормили этих собак печенью, и нормальный состав крови восстанавливался.

Но ведь это было не злокачественное, а «вторичное» малокровие, которым собаки заболевали вследствие потери крови. И в медицине считалось азбучной истиной, что такое вторичное малокровие ничего общего с злокачественным не имеет. Нельзя привить собаке злокачественное малокровие...

Уиппл и не утверждал, что питание печенью может помочь при злокачественном малокровии, и даже не придавал особого значения именно печени. Он нашел, что бычье сердце и мышцы также излечивают малокровие у собак. «Вареная печенка так же полезна, как вареное мясо», - сообщал Уиппл.

Майнот знал, что все мясо на свете не могло помочь даже и одному его больному. Несмотря на то, что он заставлял их есть мясо, - они все умирали. Вареная печенка так же полезна как вареное мясо, - для собак, больных вторичным, а незлокачественным малокровием; так зачем же пробовать ее на людях?

Так Майнот начал кормить печенкой своих больных.

VII

У него нехватило духа испробовать это питание на своих больных в госпитале - товарищи засмеяли бы его. Поэтому он начал давать печенку одному из своих частных пациентов. Майноту очень повезло - у этого больного была сравнительно легкая форма злокачественного малокровия, и ему предстояло еще довольно долго жить. У него был еще отличный аппетит, и самое главное- это был необычайно добросовестный человек, в роде самого Майнота.

- Попробуйте есть раза два в неделю печенку,- сказал ему Майиот и посоветовал еще есть как можно больше мяса и поменьше масла и не пить сливок. Предписал ему также сырые овощи и фрукты и велел соблюдать осторожность в отношении сахара и крахмала.

Таким образом, Майнот предписал ему не только печенку,- это не было экспериментом.

Это было нечто, подобное стрельбе слепца в белку на дереве. Возможно, что это хорошее лечение, но кто может назвать это научным экспериментом? Да, это была наука, но не в обычном смысле слова.

- Пожалуйста, ешьте печенку два раза в неделю, - повторил Майнот.

Больной пошел домой и стал есть все, как ему велел Майнот, а печенки несколько больше предписанного. Может быть, это было его любимое кушанье. Во всяком случае установлено, что он ел ее чаще, чем два раза в неделю. Майнот успел уже позабыть о нем, у него было много тяжелых больных и много других дел. Инсулин сделал из него нового человека, и он работал на всех парах. Но вот наконец тот человек зашел к нему. «Бедняга»,- подумал Майнот про себя.

Он бегло взглянул на него, потом всмотрелся пристальнее.

- Ого! - воскликнул Майнот.

- Да, - сказал больной, - я чувствую себя гораздо лучше.

- Да, я вижу, что вы чувствуете себя лучше, - ответил Майнот.

Но Майнот уже сотни раз видел других больных, которым, как и этому, становилось лучше, потом хуже, потом, может быть, опять немного лучше, а потом наступал конец. Он посмотрел его кровь, - она была немного краснее.

- Продолжайте вашу диету, - сказал Майнот, - и не забывайте о печенке.

В 1923 году у него был еще один случай злокачественного малокровия - женщина, в худшем состоянии, чем первый больной. Майнот дал ей точно те же указания. Он знал, что они конченные люди. Что за проклятая болезнь! Она не могла уже обмануть его, но обманывала этих несчастных. Мрачно подшучивает природа над некоторыми людьми. При этой болезни крови ужасно улучшение, предшествующее смерти и обнадеживающее больных. Все меньше будет крови у этой женщины, кровь будет еле течь из пальца, тогда в следующий раз Майнот захочет взять ее, чтобы приготовить препарат. Они погибнут все от голода или паралича, они будут слабеть и слабеть, пока болезнь не сжалится над ними и не освободит их от страха, слабости и усталости, пока не убьет их.

Снова Майнот перестал думать об этих двух больных, занятый своими исследованиями рака в Хэнтингтоне. Рак... Это было так же безнадежно, но все же можно было спасти больного, если захватить болезнь в самом начале.

Но эти двое пришли к нему снова, один за другим. Ого! Чорт возьми! Вот уже у обоих лучше вид...

- Да, доктор, я уже давно так хорошо не чувствовала себя, - сказала больная искренно.

Разумеется, состояние крови у них улучшилось, но не удивительно ли, что они почувствовали себя лучше гораздо раньше, чем у них в крови можно было установить значительное увеличение количества эритроцитов?

Впрочем, им, конечно же, станет снова хуже.

- Не можете ли вы есть печенку каждый день? - спросил их Майнот. - И, пожалуйста, взвешивайте ее. Съедайте в день сто двадцать граммов.

Как жаль, что большинство больных злокачественным малокровием были так разборчивы в еде. Если бы только у них был аппетит, можно было бы придумать для них подходящую диету. Но печенка? Это совсем не лакомство. - «Я сам не люблю печенки» - признавался Майнот.

Дней через десять эти двое опять пришли к Майноту, и прямо к нему на службу. У них появилась какая-то новая, странная твердость в походке, и кончики ушей чуть-чуть порозовели. Даже на лицах, уже столько времени восковых, появился слабый розовый оттенок.

- Удивительно, как возвратился ко мне аппетит, - сказала женщина, - и я могу теперь есть, доктор. Язык совсем уже не болит.

Так это продолжалось весь 1924 год. Майнот, - как он мне потом рассказывал, - не слишком много думал об этом, но все же у него уже очень скоро было десять больных злокачественным малокровием, которым он предписывал съедать столько-то граммов нежирного мяса, столько-то сырых овощей, как можно меньше жирной пищи, и, наконец, по меньшей мере четверть фунта печенки в день.

Это было совершенно нелогично. Он сам не решался еще вполне поверить, но когда некоторые из этих десяти человек говорили, что не любят печенки, он всячески убеждал их есть ее, делал все, что мог, в борьбе с отсутствием аппетита, с привередливостью, с болью изъязвленного языка. Он рылся в поваренных книгах, выискивая способ вкусно приготовлять печенку и писал им подробные иструкции, со свойственной ему обезоруживающей педантичностью. А если они все-таки отказывались, - страшным блеском загорались у него глаза, и, быстрыми движением вскинув голову, он говорил:

- Вы должны есть печенку. - И они ели. «Все же я был довольно равнодушен к печеночной диете»,- рассказывал Майнот.

Поздняя зима 1925 года. Все десять человек еще живы. Одним из них уже следовало быть на том свете, другим - лежать при смерти. У некоторых число эритроцитов в кубическом миллиметре крови должно было уже понизиться до полутора миллионов, в то время как у здоровых людей этот же объем содержит пять миллионов эритроцитов. Но посмотрите на них. Вот они здесь, и у них - два миллиона двести тысяч, три миллиона восемьсот тысяч красных кровяных шариков в каждом кубическом миллиметре.

А у одного, честное слово, больше четырех миллионов, и это уже приближается к нормальным пяти миллионам. И они чувствуют себя гораздо лучше и уже не имеют этого воскового вида, а Майнот, все еще не отдавая себе сознательно отчета в том, что это значит, но может быть, уже поняв подсознательно, - продолжает настаивать на печенке: - Ешьте печенку, не забывайте про печенку, ешьте печенку каждый день.

В этом, пожалуй, и заключается главное различие между Джорджем Майнотом и любым другим врачом на свете. Другой врач сказал бы: «От времени до времени немножко печенки было бы вам полезно».

VIII

И каждый другой врач, - особенно, если бы он был настоящим ученым, -должен был сказать при виде всех этих поправляющихся людей: «Ах, какое странное совпадение! О, какое поразительное совпадение!»

И каждому из этих десяти он противопоставил бы множество несчастных из своей обширной клиентуры, которые тоже возвращались к нему радостные, с улучшенным составом крови, а потом... Но ведь их десять человек, и все поправляются, все сразу. Майнот был слишком осторожен, чтобы довериться такой ничтожной статистике, - он знал, что при этом заболевании всегда наблюдаются улучшения и ухудшения... Но втайне, помимо всякой логики, был убежден, что «это» - нечто совсем другое. Десять одновременно выздоравливающих, с краской и надеждой на лицах, окрепших, с большим числом эритроцитов в крови. И все сразу, все вместе. Но тысячи воспоминаний, накопившихся за двенадцать лет горьких наблюдений над умирающими... И только впервые - десять живых, поправляющихся людей.

- Я тогда ни с кем не говорил об этом, потому что мне еще нечего было сказать. Я еще не был энтузиастом печенки, - рассказывал Майнот.

И он просто продолжал кормить печенкой больных.

Майнот говорит, что Мерфи первый внушил ему этот энтузиазм. Вильям П. Мерфи не был в современном смысле слова ученым, а был просто молодым врачом, за 5 лет до того получившим диплом. Он не происходил, как Майнот, из самого шикарного квартала Бостона, но с неменьшим увлечением, чем Майнот, изучал болезни крови. Майнот слегка намекнул Мерфи на то, что произошло с этими его десятью пациентами, и вскользь спросил, не хочет ли Мерфи испробовать эту диету на очень тяжелых больных злокачественным малокровием, лежавших в Бригхэмском госпитале.

Это предложение доставило Мерфи много хлопот. Он не мог достать хорошей печенки. Больничная администрация была вообще очень консервативна, а бычья печенка- пища слишком тяжелая и грубая даже и для здоровых людей, не то, что для таких тяжелых больных. Вообще, в больнице отлично кормили пациентов. Но покупать каждый день печенку для нескольких человек было... ну просто глупо. Смехотворная диета. - Это было для Майнота неприятным препятствием.

Но Мерфи, который раньше сам терпеть не мог печенки, вдруг начал есть ее с удовольствием и всем расхваливать, как искусный коммивояжер, энтузиазмом приправляя это недостаточно вкусное блюдо. «Я казался сам себе продавцом печенки», - говаривал Мерфи. Эту комедию он разыгрывал в угоду Майноту, высмеивая цеховую науку в Питер-Бент-Бригхэмском госпитале. Восемь месяцев длилось это, с мая до зимы 1925 г., и было не так-то просто.

Но вскоре Мерфи взволновался, насколько может вообще взволноваться флегматичный, медленно говорящий молодой человек. Люди, о которых он знал, что они должны были лежать при смерти, а то и в могиле, ощущали голод, вставали и ходили, просили побольше печенки, потому что сами чувствовали, что все дело было в печенке. Чудеса да и только.

Просто замечательно, как Майнот все это держал в секрете. Почти противоестественно! Он был членом клуба, который посещали лучшие врачи Бостона, крупнейшие ученые. В феврале 1926 года он пригласил их всех к себе и после обеда начал рассказывать им о научной работе, которой был в то время занят. Он ни слова не сказал о печенке, а говорил о лимфобластоме [10] . Он показал им протоколы, из которых вытекал удивительно странный факт: красные кровяные шарики у больных злокачественным малокровием принимали нормальные размеры и форму, когда число их снова возрастало до пяти миллионов.

Никто из его слушателей не спросил, каким же образом, чорт возьми, у больных злокачественным малокровием число красных кровяных шариков снова возрастало до пяти миллионов?

Но вот начали носиться в воздухе слухи. Близкий друг Майнота, доктор Джемс Ховард Минс из Массачузетского госпиталя, пришел к нему с вопросом: «Ты слышал о замечательных результатах, полученных кем-то в Бригхэмском госпитале при кормлении печенкой больных злокачественным малокровием?»

Научная вера Майнота заключалась в абсолютном, непоколебимом преклонении перед твердо установленными фактами. И вот теперь у него было подтверждение его первых удивительных результатов. Мерфи ничего не знал о наблюдениях Майнота...

Такой способ самоубеждения требовал большой выдержки, но теперь он был готов к спору с каждым скептическим другом. «Но, Джордж, - спросил его один из них, - почему печенка?» Злокачественное малокровно не является болезнью вроде рахита или цынги, происходящей от недостатка витаминов. Никто не ест много печенки регулярно, так что и не недостаток печенки вызывает злокачественное малокровие. Как же печенка может быть средством от него?

С некоторого времени Майнот и Мерфи увеличили ежедневную порцию печенки, которую прописывали своим больным, от четверти фунта до полуфунта. Все пациенты ели с каждым днем все больше печенки.

- Но, Джордж, - увещевали Майнота друзья, - это не может быть именно печенка. Это не может быть так просто. - И многие советовали ему не торопиться с опубликованием этого открытия.

Майнот и Мерфи давали все больше печенки своим пациентам - столько, сколько эти несчастные могли проглотить. Майноту было недостаточно улучшения самочувствия. Он запихивал в них печенку до тех пор, пока они не поправлялись. Многим она была противна, но Мерфи спрашивал их, имеет ли это значение, если теперь они все снова чувствуют в себе силы и жизнь. Мерфи умел убеждать самых капризных. Просто удивительно, до чего действовало это чисто эмпирическое средство. Оно помогало всем больным злокачественным малокровием, за исключением тех несчастных, которые совсем ничего не могли есть. В первые два года четверо погибли таким образом, и это было ужасно.

Как-то пришла одна пациентка и спросила Мерфи, непременно ли нужно варить печенку? Нельзя ли растирать сырую печенку в кашицу и принимать ее в апельсинном соке? Майнот и Мерфи последовали ее совету, хотя она и не была доктором медицины...

Теперь в Бригхэмский госпиталь поступали больные при последнем издыхании. У них кровь была в десять раз бледнее нормальной. Они были вообще почти обескровлены. Их приносили на носилках, без сознания. Майнот и Мерфи садились у их постелей и вливали в них сырую растертую печенку через желудочный зонд.

В течение двух, трех, четырех, пяти дней. Они не переставали вливать ее, хотя дыхание было уже еле заметно. Они не останавливались до тех пор, пока можно было уловить хотя бы слабое биение сердца. Они продолжали вливать, если веки хоть чуть-чуть дрожали, и не успокаивались, прежде чем эти люди, приговоренные к смерти и от слабости, уже не поднимавшие головы, снова не открывали глаз. Они стояли около них и давали им печенку, печенку, и еще печенку, и наблюдали, как жизнь возвращается к этим конченным людям, как у них открываются глаза, начинают шевелиться губы, как они, наконец, шепчут, что им немного лучше.

Через неделю они уже сидели и громко просили чего-нибудь поесть. Меньше чем через две недели им уже хотелось гулять.

Наконец, в 1920 году открытие Майнота выходит из сумрака первых попыток на яркий дневной свет официальной науки. В том же важном научном обществе веселого Атлантнк-Сити, где Маклед привел в волнение туго накрахмаленные манишки сановников медицины описанием открытия Бантинга, Майнот рассказал о том, как он и Мерфи спасали людей печенкой. Он хотел озаглавить свой доклад «Лечение злокачественного малокровия печенкой». Но его друзья, из осторожности, неразлучной с современной наукой, посоветовали ему изменить это заглавие, и он назвал доклад «Лечение особой диетой»...

К концу доклада по собранию пронесся взволнованный гул...

Как, никто из них не умер?

После доклада Майнот со всех ног бросился к себе в гостиницу, где его ждала жена. «Я кинулся к своим протоколам, я снова пересмотрел их все, - рассказывал позже Майнот,- я еле верил сам, что рассказал им правду».

Майнот дал своему грубо-эмпирическому открытию точнейшее теоретическое обоснование. Вы помните, что и раньше, в страшные дни, когда злокачественное малокровие было неизбежно смертельным, у жертв его бывали периоды улучшения. Вы помните, как Майнот нашел, что в эти короткие периоды появляются в крови обреченных молодые клетки с окрашивающейся в синий цвет внутренней сеткой, - ретикулоциты.

Потом начались чудеса: он стал кормить больных печенкой, и даже прежде, чем у них кровь становилась гуще, как только они начинали чувствовать себя, странным образом, лучше, Майнот подсчитывал число этих ретикулоцитов в их крови, поступавших туда из костного мозга.

И это была математика, - да, да, это было слишком точно, чтобы оставаться медициной. Чем меньше было красных кровяных шариков в крови его пациентов к началу лечения, тем стремительнее возрастало количество ретикулоцитов в течение первых пяти дней усиленного питания печенкой.

Это служило научным доказательством того, что эти несчастные были правы, утверждая, что «чувствуют себя лучше». Это было первым признаком того, что заболевший костый мозг снова брался за выработку крови. Это был сверхточный метод измерения возможных лечебных свойств того или иного заменяющего печенку средства, измерения достаточно быстрого (занимавшего только несколько дней) для того, чтобы жизнь пациентов не подвергалась опасности. Было совершенно необходимо найти такую замену, потому что желудки многих больных не переносили таких количеств печенки, как бы хорошо она ни была приготовлена. А как только они переставали набивать желудок печенкой, - им снова становилось хуже.

Несомненно, что в организме всех больных злокачественным малокровием отсутствует таинственное «нечто», и чтобы получить его, они должны есть печенку, есть не переставая и в огромном количестве.

Открытая Майнотом проба на число ретикулоцитов значительно облегчала поиски заменяющего печенку средства. В несколько дней можно было выяснить, обладает ли та или другая пища, то или другое впрыскиванье возбуждающими кроветворную способность свойствами. Теперь открытием Майнота заинтересовались и настоящие ученые. Эдвин Дж. Кон, профессор физиологического отделения Гарвардского медицинского института, начал исследовать печень, искать, что представляет собою этот таинственный исцеляющий «X». Он нашел, что вместо огромного количества печенки можно пользоваться небольшими дозами экстракта из нее.

Один вид экстракта за другим готовил Кон чисто научными методами, и Майнот с Мерфи пробовали их на своих пациентах. День за днем смотрели они в микроскоп препараты бледной крови этих людей, чтобы установить, заставляет ли тот или другой экстракт работать их больной костный мозг. Они внимательно смотрели, искали этих обнадеживающих ретикулоцитов.

Что было делать с людьми, до того объевшимися печенкой, что они были готовы скорее умереть, чем продолжать ее есть? Это были какие-то муки Тантала наизнанку, это было страшное зрелище...

Кон преподнес им экстракты не слишком невкусные и чрезвычайно целебные; достаточно было принимать ежедневно совсем понемногу, чтобы продолжать жить. Но эти экстракты стоили громадных денег, а ведь всем известно, что в Америке далеко не в каждом супе есть курица.

Что было делать больным, не имевшим средств на ежедневную покупку экстракта, спасающего их от смерти?

Эти мрачные, хотя и не чисто научные вопросы терзали Майнота и Мерфи.

Мерфи вместе с молодым студентом Боуи начал варить бульон из печенки, стараясь сделать его как можно крепче, так, чтобы из большого количества печенки получалось совсем немного легко проглатываемого супа. Потом Боуи перешел к доктору Вильяму Кастлю, который работал вместе с Майнотом в его лаборатории. И вот для удобства и спасения жизни больных злокачественным малокровием бедняков Кастль и Боуи приготовили домашний суп.

Кастль, который представляет собою самое фантастическое сочетание деревенского лекаря и глубоко оригиналыюго исследователя, занялся приготовлением экстрактов из печенки, - вопросом, который так научно разрешал профессор Эдвин Р. Кон в лаборатории физической химии Гарвардского медицинского института. Билль Кастль, у которого во всем его длинном худом теле не было ни следа научного самолюбия, утверждал, что идею эту ему внушила одна пациентка, и вот, минуя все сложные научные изыскания Кона относительно «X», Кастль сварил бульон из печенки, такого же вкуса, как и обыкновенный мясной бульон.

Его можно приготовить из самой дешевой, как будто годной только для собак, печенки и сделать его вкусным и целебным.

Самые бедные люди могут достать мясорубку, две кастрюльки, тряпку для процеживания и стакан.

Домашний суп Кастля обладает таким же возбуждающим кроветворную способность организма спасительным действием, как и лучшая печенка.

Самые бедные люди, дорожащие своей жизнью, - а на это имеют право даже самые бедные люди, - могут наскрести двадцать центов и купить себе жесткой печенки, купить себе жизнь и работоспособность.

Дело, конечно, не столько в целебных свойствах печенки - в данном случае - сколько в том, чтобы именно «наскрести» 20 центов в условиях безработицы и нужды. - Прим. Пер.

XII

Самое замечательное в поведении этих бостонских врачей - это то, что они в своих лабораториях не превратили простое открытие Майнота в бесплодную, проклятую академическую теорию. Нет, они как можно скорее отдали его на служение человечеству, сделали его доступным для самых бедных из этих несчастных людей.

Эта история еще далеко не закончена, а потому и не может быть рассказана здесь до конца. Простой метод подсчета ретикулоцитов, молодых красных кровяных шариков, найденный Майнотом, привел исследователей к неожиданным, глубоким открытиям. Самые удивительные, значительные из этих открытий принадлежат Биллю Кастлю. Билль все время думал о причинах странного отказа костного мозга от кроветворной работы.

Он был одержим идеей, что в этом виноват желудок, именно желудок. Старые красноносые пьяницы часто заболевают злокачественным малокровием...

Люди, чудом выжившие после полной резекции желудка (при раке желудка), погибают от злокачественного малокровия. Не вырабатывает ли нормальный желудок из принимаемой пищи какого-то «X», который поступает в кровь и заставляет работать костный мозг?

У Кастля не было лабораторных животных, на которых он мог бы экспериментировать. И у лабораторных животных не бывает злокачественного малокровия - это преимущество людей. Но Билль Кастль был не похож на лабораторных ученых (с самой неожиданной стороны) - он превратился в свое собственное подопытное животное.

Он подверг себя чудовищному эксперименту. Мучаясь и смеясь, он предоставил свой здоровый желудок в распоряжение больных злокачественным малокровием. Изо дня в день, из недели в педелю, по утрам, натощак, Билль Кастль съедал непрожаренный бифштекс и, немного погодя, засовывал глубоко в глотку палец до тех пор, пока...

Ура! Есть! Несомненно! Его желудок вырабатывал из этого куска мяса таинственный «X», ибо, когда он кормил непосредственными результатами своего эксперимента тяжело больных злокачественным малокровием, количество ретикулоцитов в их крови увеличивалось, так же как и при кормлении печенкой.

После этого врачи Шарп, Стерджис и Айзекс, у которых в Мичиганском университете существует удобная лаборатория по изучению злокачественного малокровия, - обратили самоистязание Кастля на служение человечеству. Они нашли вентрикулин - порошок из сушеных свиных желудков, средство такое же действительное, как печенка, но гораздо более вкусное.

Кастль продолжал работать и нашел, что при впрыскивании в кровь целебное действие экстрактов профессора Кона неимоверно увеличивается по сравнению с их действием при проглатывании.

Кастль, Стерджис и Айзекс показали, что больным злокачественным малокровием достаточно приходить в больницу раз в месяц или даже в шесть недель. Маленькое впрыскивание в вены руки, - и вот они уже больше не должны есть печенку или вентрикулин, не должны каждый день варить суп из печенки для того, чтобы быть здоровыми и работоспособными.

Насколько мне известно, это во всей истории первая действительно неизлечимая болезнь, от которой борцы со смертью нашли настоящее лекарство. Это называется гигантским достижением науки, но если разобраться как следует, то дело отнюдь не в науке, а только в Майноте.

Книга II. Красный дом на холме Спенсер. В счастливой долине

На холме в Вашингтоне, над рекой Потомак, стоит длинное низкое здание из красного кирпича, обладающее каким-то обаянием ветхости и этим отличающееся от современных нарядных институтов.

Возможно, что из других институтов выходят более значительные открытия. Но нигде я не встречал исследователей, которые так поражали бы меня равнодушием к опасностям своей профессии. В этом институте - дурной запах и внешний беспорядок. Его сотрудники - рядовые пожарные науки, готовые по первому сигналу потушить ту или другую смерть.

Болезни, с которыми они борются, часто неэффектны и мало распространены. Люди, которых они спасают, - часто очень незначительны. Но среди работающих в красном кирпичном доме существует убеждение, - о котором они никогда не говорят, - что не только нужно, но даже очень приятно рисковать собственной головой в борьбе с болезнями, хотя бы и не влияющими на статистику национальной смертности.

Весна 1922 г. Спенсер, состоящий на службе в департаменте здравоохранения, получил приказ отправиться в долину Биттер-Рут в западной Монтане. Весною, когда пробуждается вся природа, там появляется странная, страшная болезнь - пятнистая лихорадка Скалистых тор, от которой гибнут охотники, пастухи, фермеры. Но зачем заставлять кого бы то ни было терять время на разгадку тайны пятнистой лихорадки? Ведь она убивает за год всего нескольких жителей этой счастливой долины, к тому же самых незначительных. «За целый год от этой лихорадки умирает меньше людей, чем от кори один месяц в самом маленьком городке», - писал один выдающийся врач Биттер-Рута. Почтенные горожане Биттер-Рута считали, что даже мысль об этой болезни угрожает процветанию их долины, славившейся коровами и земляникой,

Правда, на западных склонах холмов вы могли бы заметить деревянные домишки фермеров, опустевшие, с настежь раскрытыми дверьми. Скрипы и стоны дверных петель -это, если у вас достаточно воображения, заупокойная по забытым фермерам, которые внезапно почернели и умерли. Но число таких фермеров было ничтожно, значение их в политической жизни Биттер-Рута- сомнительно. Так о чем же беспокоиться?

Весна. 1922 года. Спенсер в Вашингтоне упаковывает свой лабораторный багаж, готовит к отъезду жену и двоих детей. В сущности, эта пятнистая лихорадка чрезвычайно неприятная штука. В некоторые годы она убивала каждого заболевшего. В 1917 г. сослуживец Спенсера, Мак-Клинтик, изучавший ее в окрестностях Суитхаузкрика, заразился и умер. Никогда не умирало меньше восьми человек из каждых десяти заболевших, но зато очень редко заболевало в год больше десяти человек. Так о чем же говорить?

Монтанский врач Мак Прей пробовал приготовить предохранительную сыворотку, чтобы защитить своих сограждан, но однажды он проснулся с красными глазами и болью во всех костях. Через десять дней он умер. И все-таки деловые люди Биттер-Рута считали, что на пятнистую лихорадку не стоило обращать внимания. Разговоры о ней вредили делам. Вы находились в полной безопасности, если остерегались совершенно определенных ущелий на западных склонах холмов. Бот и вся наука!

Из вагона выходит доктор Р.Р.Спенсер (лабораторная кличка, - Спенни) с женой и двумя детьми. На вокзале в Гамильтоне его не приветствовал гром оркестра, - Спенсер был только начинающим врачом, безвестным бактериологом, приехавшим на борьбу с болезнью, убивавшей иногда всего пять человек в год, и при этом - людей, которые по необходимости или по собственной глупости, посещали эти ущелья на западных склонах холмов.

Они возвращались оттуда и очень скоро покрывались багровыми пятнами. Через несколько дней их страдальческие стоны смолкали, и они умирали, словно пораженные невидимой рукой.

Недавно брат и невестка губернатора, гуляя, поднялись на эти холмы, -там так красиво весной: когда ручьи пенясь выходят из беретов и распускаются деревья. Они вернулись домой, через десять дней их не стало...

Спенсер - почти новичок в науке и совсем неопытный борец со смертью - бегает в поисках какого-нибудь помещения для своей лаборатории.

Он встретился с Р.Р. Паркером, доктором не медицины, а, энтомологии, специалистом по насекомым, по настоящим большим насекомым - понимаете? - а совсем не по микробам. Пятнистая лихорадка так мало насчитывала жертв, что не было никакого повода особенно волноваться (так решили влиятельные жители Гамильтона), но осторожность никогда не мешает. Поэтому Спенсеру и Паркеру пришлось устроить лабораторию в заброшенном школьном доме, в полуторе милях от города. Такое расстояние не мог перепрыгнуть даже самый свирепый микроб...

Нашим исследователям было известно, что пятнистой лихорадкой люди заболевали, только будучи укушены древесным клещом. Паркер в течение семи лет занимался энтомологией в Монтане, собирал и описывал монтанских насекомых. Но вне этой довольно скучной деятельности, им владело фанатичное желание разгадать тайну пятнистой лихорадки.

Сидя в пустом школьном домике, Спенсер и Паркер строили планы работы. Почему никто никогда не заражался пятнистой лихорадкой от древесных клещей с восточных склонов Биттер-Рут? Клещи ведь всюду одинаковы!

Значение древесных клещей, как носителей пятнистой лихорадки, было впервые обнаружено двумя простыми практикующими врачами в Бойзо - городе штата Идахо, где тоже появилась пятнистая лихорадка, но не в такой смертельной форме, как в Биттер-Руте. Лихорадка в Идахо убивала всего 5% заболевших. Эта незначительная смертность, вероятно, и послужила оправданием опасного эксперимента над людьми, поставленного этими врачами - Мак Колла и Бреретоном - для удовлетворения собственной любознательности, Они сняли древесного клеща с груди больного довольно тяжелой для Идахо формой пятнистой лихорадки и посадили его на руку другому пациенту больницы, которому из-за гангрены недавно ампутировали обе отмороженные ноги. Потом этого же - уже жирного и хорошо упитанного - клеща они пересадили на ногу жены этого больного, «С ведома и согласия пациентов», - объясняли Мак Колл и Бреретон.

Этим обоим «подопытным животным», теперь уже давно забытым, очень повезло: они оказались в Числе выживающих 95%.

Так было положено начало научному изучению клещей и пятнистой лихорадки. Теперь в Гамильтоне Паркер спрашивал Спенсера, как это может быть, что только западная часть Биттер-Рута опасна? Да и на западных склонах почему-то только некоторые ущелья смертоносны, а другие, расположенные рядом, совершенно безопасны.

Это была истинно научная постановка вопроса. Знаменитый чикагский бактериолог Риккетс уже давно нашел метод, позволявший ответить на этот вопрос. Устав от охоты на микробов, Риккетс поехал отдохнуть в Миссулу. Но как только он там увидел нескольких несчастных, почерневших и задыхающихся от пятнистой лихорадки, он немедленно взялся за работу. Через две недели Риккетс вызвал экспериментальную эпидемию пятнистой лихорадки у морских свинок. Потом - у обезьян.

На этот счет у Паркера была своя идея: может быть, в этих смертоносных ущельях водились какие-нибудь дикие животные особого вид, какие-нибудь особенные грызуны, которые и служили промежуточными хозяевами для вируса пятнистой лихорадки? И вот в школьном домике Паркер посвятил Спенсера, в свой план действий.

Риккетс уже много сделал. Он отправился (ведь прогулки так полезны для здоровья) в эти очаровательные ущелья за клещами и нашел, что при посредстве этих клещей можно до бесконечности переносить смерть от одной морской свинки на другую. Он погрузился (прекрасное занятие во время отдыха) в опаснейшую игру с морскими свинками, клещами и обезьянами. Оп спускался в долины, которые далеко обходили даже самые бесшабашные пастухи и вычесывал лошадей, коров, быков, волов, кроликов, кусты и траву-в поисках естественно зараженных клещей.

Он нашел их и указал, откуда, берется болезнь.

Но это нисколько не предохраняло людей от смерти.

III

Почему только некоторые из западных ущелий смертоносны? Может быть, там есть какие-нибудь особенности в условиях климата или почвы? И Паркер, который был необычайно систематическим и энергичным человеком, развил обширный план исследования. Он хотел сфотографировать с аэроплана каждый уголок этих ущелий, собрать клещей со всех видов птиц и животных, населявших эти холмы и долины, и найти, такой именно вид грызунов тайно приютил в себе этот роковой вирус, который вместе с кровью животного всасывают клещи. Это был действительно фантастический план!

С таким же успехом можно было искать иголку в стоге сена. Это было немногим практичнее роковой идеи Мак-Клинтика (из кирпичного здания холме возле Вашингтона), погубившей его много лет назад. Для того, Чтобы истребить пятнистую лихорадку, нужно избавиться от всех клещей, - решил Мак-Клинтик. Молодые, только что вылупившиеся клещи могут продолжать жить и расти, только питаясь кровью маленьких животных, населяющих холмы, - рассуждал он. И вот с тремя или четырьмя сумасшедшими охотниками, которых легко встретить в этой долине, Мак-Клинтик начал ловить в капкан, стрелять травить древесных скалистых белок. Он охотился на желтобрюхих сусликов, диких кроликов и зайцев. Он наливал сероуглерод в норы луговых собак, и все это в дикой долине - безграничном зоологическом саду для всевозможных диких грызунов, Однажды он проснулся, дрожа от боли во всех костях, и, взглянув на свои запястья, бросился в поезд, идущий на восток. Он вернулся в Вашингтон, свиделся с женой в тот же день умер от пятнистой лихорадки Скалистых гор...

Штат Монтана тратил огромные деньги на такую, казалось бы, незначительную болезнь. Всем фермерам было приказано мыть лошадей и рогатый скот креозотом, чтобы уничтожить взрослых клещей, в то время как охотники и дезинфекторы пытались очистить долину от всех видов грызунов и таким образом истребить молодых клещей. Доктор Мак-Крей получил деньги на изготовление предохранительной сыворотки, но он слегка поцарапал руку и умер от пятнистой лихорадки, прежде чем осознал, как фантастична была мысль найти сыворотку от такой неумолимой болезни.

А тем временем клещи в Биттер-Руте продолжали расти, размножаться, питаясь кровью несметного количества белок и кроликов, которые из Монтаны, Идахо, Виоминга стекались в долину Биттер-Рута. И каждую весну приходилось пастухам и фермерам бывать на западных склонах, вы уже знаете, что с ними происходило. В Нью-Йорке, в совершенно безопасном Рокфеллеровском институте, молодой, уже забытый японец, ассистент великого Ногучи, помотавший ему в поисках вакцины пятнистой лихорадки, умер незаметно, но ужасно и был похоронен, насколько мне известно, без воинских почестей. Бессмысленны казались все усилия очистить страну от клещей. Это не легче, чем носить воду в сите.

А теперь вот Паркер носился со своим планом отыскать среди всех грызунов тот вид, который является носителем лихорадки, ее источником.

Пока Спенсер возился с устройством лаборатории в бывшей школе, - Паркер, ловец насекомых, отправился на холмы. С ним пошли великан Генри Коуэн, - ничего не боявшийся и похожий гораздо больше на горного медведя, чем человека, - и его помощник Сольсбери, начинающий богослов, который вообще не верил в смерть. Они втроем забрались в опаснейшее Бледжетское ущелье.

Медленно пробирались они сквозь хворост и кустарник, помахивая белыми фланелевыми флажками. Медленно двигались все вперед и вперед, задевая за кусты своими флажками. На ветках кустарников вокруг ждали клещи. Мартовское солнце прервало их зимнюю спячку, они были голодны. Они держались за ветки своими средними ножками, а передними и задними очень смешно размахивали в воздухе, готовясь зацепиться за каждый движущийся предмет. Паркер, Коуэн и Сольсбери усеивали свои белые флажки этими восьминогими чудовищами.

От времени до времени они раздевались (даже Сольсбери, который не верил в смерть) и внимательно осматривали голые тела друг у друга, Каждый вечер приносили они Спенсеру сотни жаждущих крови клещей, уложенных в коробочки из-под пилюль. Каждую ночь, ложась спать, они снова осматривали друг друга.

Спенсер сидит среди коробочек, наполненных кишащей, копошащейся грозной добычей Паркера и его помощников. Все ли эти клещи смертоносны или только некоторые?

Внезапно они сделали открытие, которое разбило обследовательский план Паркера вдребезги или по крайней мере на целые годы отодвинуло его на задний план. По горячим следам они бросились в самую фантастическую погоню за микробами. В сущности, первопричиной всего была врожденная лень Спенсера, которую вам предоставляется называть, если угодно, интуицией экспериментатора. Видите ли, работа. Спенсера. заключалась в испытании на пятнистую лихорадку всех клещей, -которых собирали на флажки в Бледжетском ущелье его товарищи. Это было чертовски скучно!

И сколько работы! Обрить огромное количество морских свинок, осторожно вытряхнуть клещей из каждой отдельной коробочки, разбить их на кучи и каждую кучу посадить отдельной морской свинке на выбритый живот. Чтобы клещи держались, их прикрывали кусочком проволочной сетки, которую приклеивали широкой лентой пластыря.

А потом нужно было ждать дни, недели, наблюдая появление признаков лихорадки у морских свинок...

Почему бы не растереть содержимое каждой коробочки из-под пилюль в кашицу и просто не впрыснуть ату кашицу шприцем в морскую свинку? Это займет вдвое меньше времени, - уверял Спенсер (не упоминая о том, что и работа сократится во столько же раз). И он уже поставил небольшой опыт, из которого видно, что впрыскивание, может быть, даже вернее.

Кроме. мечтательной лени, в этом длинном уроженце штата Виргиния по прозвищу Спенни, - был еще и дух противоречия, стремление идти не по набитому пути; он был настоящим пионером. Вот и теперь он пробовал впрыскивать этих растертых клещей в морских свинок, хотя совсем не таким путем люди и животные заболевали пятнистой лихорадкой в естественных условиях. Спенсер занялся скучнейшей работой, Паркер принес ему 101 коробочку с клещами, при чем каждая из этих тщательно надписанных коробочек содержала клещей, собранных на определенном участке Бледжетского ущелья. И вот Спенсер приготовил 101 кашицу из клещей и впрыснул эти кашицы сто одной морской свинке.

Его постигла... великолепная неудача! Ни одна из этих морских свинок даже и ухом не повела. Понимаете, им под кожу вводили огромные количества клещей, собранных в тех самых местах, куда. из года в год заходило всего несколько человек; возвратившись, эти люди уже через несколько дней начинали дрожать в ознобе первое предвестие пятнистой смерти.

Происходило и еще нечто очень странное, о чем раньше никто не слыхал: Когда они попытались убивать этих свинок вирусом пятнистой лихорадки, - культуру вируса они все время проводили через морских свинок, - свинки эти оказались иммунными! Что бы это значило? Почему клещи из Бледжетского ущелья предохраняли морских свинок от заражения, вместо того, чтобы их заражать? Здесь было неустранимое противоречие, и Спенсер готов был признать научную ошибочность всего сделанного и начать всю работу сызнова на каких-то совсем иных основаниях. Но Паркер... Этот энтомолог был систематичнейшим человеком. Он был аккуратен, бережлив и поэтому хранил в леднике небольшую долю каждой из этих ста одной партии клещей. Оп знал, что эксперимент оказался неудачным, и поэтому для хранения этих клещей не было никаких оснований. кроме разве одного- Паркер вообще не любил ничего выбрасывать.

Знаменитая дикая коза Генри Коуэна превратила эксперимент Спенсера из скандального провала в замечательное и фантастическое открытие. Генри Коуэн и Эльмер Гринер собирали клещей в Бледжетском ущелье, и так и осталось неустановленным, просил ли Паркер Коуэна застрелить для него дикую козу или Коуэн сделал это для собственного удовольствия. Во всяком случае, однажды в лабораторию явился Генри с этой замечательной козой, подвешенной к его могучим плечам. Паркер воевал со всеми клещами, независимо от их происхождения...

Вот Генри Коуэн и Эльмер Гример заняты не слишком научной работой: вынимают древесных клещей шерсти дохлой дикой козы. Это были такие же клещи, как те, что они собирали на флажки с кустов, но вот в чем заключалась разница: клещи, снятые с козы, были хорошо упитаны кровью, а клещи с кустов были плохими, сухими, бескровными.

Казалось глупым испытывать этих снятых с козы клещей: никогда ни одна коза не болела пятнистой лихорадкой. Не было никаких указаний на то, что у козы в крови, в скрытом состоянии, находится возбудитель болезни, что коза является носителем болезни. Но Паркер считал нужным испытывать каждого клеща, с каждого куста, птицы или животного.

Вот уже Спенсер нагнулся над ступкой, растирая в аппетитную кашицу клещей, вынутых Генри и Эльмером из шерсти козы. Нет оснований для особой осторожности. Вот он уже впрыскивает морским свинкам кашицу из этих снятых с козы клещей...

Через три дня температура у всех этих свинок 105 градусов Фаренгейта (40.5 по Цельсию), потом подымается до 106 градусов (41.1 по Цельсию), и они издыхают. все до одной.

Интернет подсказывает, что нормальная температура тела морской свинки - 37,5-39,5 градусов С - Прим.мое

Это выводит Спенсера из его ленивой мечтательности. Теперь в лаборатории, в школьном домике, жужжат и роятся планы замечательных, неслыханных опытов. Впрыскивание морском свинкам плоских, бескровных, снятых с куста клещей нисколько ей не вредит. Упитанные кровью, снятые с козы клещи смертоносны. И те, и другие доставлены из одного и того же места- опасного Бледжетского ущелья. Чем объясняется разница в их воздействии?

Может быть, возбудитель болезни спит в клещах, пока они сами лежат в зимней спячке суровой монтанской зимы? А первый же жадный глоток крови весной будит этот вирус и превращает его из чего-то безвредного (и даже предохраняющего) в нечто свирепое, смертельное? Только потому, что они были искателями, наивными невеждами, могли они построить такую нелепую теорию.

Но вот одна из коробочек с теми, собранными Паркером на кустах, клещами, которых Спенсер счел безвредными и хотел выбросить, а Паркер спрятал в ледник только из свойственной ему бережливости.

Спенсер взял одну из этих тщательно надписанных коробочек. Он вместе с Геттингером вытряхнул оттуда целую кучу этих «безвредных» насекомых, пересадил их на выбритый живот морской свинки, прикрыл проволочной сеткой и приклеил сетку широкой лентой пластыря.

Перетянутая пластырем поперек живота морская свинка стала смешно похожа на гимнастическую гирю. В течение трех дней клещи прятались под густой проволочной сеткой, сосали теплую кровь морской свинки и достигли размеров кофейных зерен.

Тогда Спенсер и Билль Геттингер размотали эту морскую свинку, превращенную ими в плантацию клещей. Спенни и Билль работали без перчаток. К чему перчатки? Ведь эти клещи совершенно безвредны. Они дружно вынимали клещей из бессмысленно вопившей свинки. Голыми руками побросали этих налитых - кровью клещей в ступку и растерли их, смешав с небольшим количеством физиологического раствора. Вот уже Билль крепко держит других морских свинок, не давая им вертеться, Спенсер быстро впрыскивает им эту кашицу из клещей.

Они оба посмеиваются над жалобными криками морских свинок...

Но через три дня гладкая шерсть животных взъерошилась. У них поднялась температура, и они худели так стремительно, что буквально таяли на глазах. Через несколько дней все они передохли.

Смерть наступила неслыханно быстро.

Из нелепой идеи возник новый, неизвестный раньше научный факт... После того, как клещ напивается в первый раз крови здоровой морской свинки, он из безвредного насекомого превращается в нечто не слишком симпатичное. Но что из этого следует?

Первые мартовские ориентировочные опыты стали уже воспоминаниями. Был жаркий июль, и наши ветераны сидели в своем школьном домике, защищенном горами от малейшего ветерка, Но все они чувствовали себя отлично. Стремительно, как пожаре, они снова и снова подтверждали факт превращения безвредных клещей в смертоносных после первого же глотка крови.

В этом факте не заключалось ничего существенного для победы над пятнистой лихорадкой. Но это их не беспокоило. Наслаждением было для них следить, как сделанное наблюдение повторялось снова и снова, с точностью механизма, как оно оказывалось правильным.

Билль Геттингер волновался не меньше других. Он был всего лишь лаборантом. Каждую копейку, которая оставалась у него из денет, посылаемых им матери, он откладывал на. осуществление своей мечты, на изучение медицины. Он был помешан желании стать самостоятельным исследователем, как Паркер, Спенсер. Какое счастье для Билля, засучив рукава, возиться с клещами и морскими свинками! Всем своим существом он чувствовал, что помотает великим людям (великим для Билля Геттингера) вписывать новые страницы в историю медицины. Такое счастье редко выпадает на долю будущих студентов. Билль это знал и старался изо всех сил быть достойным этого счастья.

В один из жарких дней, какие бывают только в Монтане, Билль почувствовал озноб. Он работал несколько медленнее обычного, в руках была какая-то слабость, ноги отяжелели, Спенсер обратил на это внимание. Он всегда говорил: «Билль неутомим, он замечательный помощник».

Биллю не хотелось рассказывать Спенсеру об ознобе. Несколько дней назад он вместе со Спенсером вынимал насосавшихся кровью клещей из морской свинки. Немного погодя, Спенсер увидел, как Билль сдирает у себя на шее маленький прыщик.

- Осторожней, Билль. Помни, что мы держали в руках, - предостерег его Спенсер.

Но ведь клещи опасны только тогда, когда они впитаются в тело...

Билль посмотрел на свои руки.

Да, конечно, вы правы, доктор. Но я вымыл руки, - сказал он. Билль был крепыш, миниатюрное издание Коуэна.

Но сегодня, несмотря на жару, Билль дрожал стучал зубами. Он был как-то разбит и утомлен, и мысли у него путались.

- У тебя кости не болят, Билль? - спросил его Спенсер вскользь. Билль рассмеялся и сказу, что завтра будет совершенно здоров. Спенсер плохо спал эту ночь.

На следующее утро Билль притащился в лабораторию. Лицо у него побагровело, яркое июльское солнце резало ему глаза. В лаборатории все притихло.

Они все окружили его, велели ему замолчать и мерили ему температуру, он пытался смеяться.

- Покажи-ка мне твои запястья, Билль,- сказал ему Спенсер. А потом они сразу отвезли его в маленькую Гамильтонскую лечебницу, которая помещалась над аптекой.

Было чрезвычайно трудно уложить там Билля в кровать Эту ночь Спенсер не спал совсем. «Проклятье! Я это. одолею, я справлюсь с этим!» - кричал им Билль. Один Спенсер уже не мог удержать его. Прохожие останавливались улице показывали друг другу аптеку. - Как смели привезти этого мальчика в город?

«Дайте сюда, этого проклятого кролика!» - рычал Билль Геттингер. Температура у него была уже 40 градусов и все подымалась. Он кричал и проклинал воображаемых клещей и морских свинок.

Ему было очень нехорошо. Он заново переживал все свои опыты, гнался за зараженными клещами, которые удирали сильнее обычного от него и, такой больной, казался еще гораздо сильнее обычного.

Именитые граждане Гамильтона останавливались, услышав рев и возню над аптекой. "Безобразие!... Устроили в городе рассадник заразы..."

Шесть следующих ночей Спенсер не спал. Было тяжело смотреть на Билля. Он изо всех сил старался скрыть свой страх, но отступал и снова бредил.

- Билль продолжал экспериментировать и в бреду, до последнего дня, - рассказывал Спенсер.

Билль Геттингер так и не стал врачом. Но все же он испытал больше счастье, поработав с Паркером и Спенсером.

Точно следуя закону о рабочем страховании, правительство Соединенных Штатов назначило матери Билля Геттингера пенсию в пятнадцать или может быть даже в 30 долларов в месяц... Это было очень щедро со стороны правительства. Приблизительно такую же сумму послал матери Билль как раз в тот день, когда поцарапал себе шею.

Спенсер и Паркер не были популярны в городе. Правительство собиралось закрыть лабораторию. Ведь это же было просто убийство - приглашать туда людей на работу.

Паркер и Спенсер повесили над школьным домиком огромный плакат:

КАЖДЫЙ, ВХОДЯЩИЙ СЮДА, ПРИНИМАЕТ ЭТО НА СВОЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ!

На место Билля Геттингера они взяли другого помощника. Но они уже не смеялись за работой, как раньше.

Никто из них не ждал от этих опасных опытов никаких личных выгод. Они работали и работали, - подсознательно чувствуя всю важность того, что они делали. Паркер вернулся к своим планам сортировки клещей. Спенсер об этом и не думал. Но оба хватались то за одну, то за другую соломинку и надеялись. Уж давно Риккетс (задолго до того, как он поехал в Мексику, чтобы там погибнуть в бою с мексиканским тифом "табардилла") сделал открытие, излучавшее слабый свет надежды. Она нашел, что животные, - включая человека, - перенесшие пятнистую лихорадку, приобретают иммунитет. Две обезьяны, стоявшие одной ногой в могиле, и несколько несчастных морских свинок бог знает как выжили после пятнистой лихорадки. Тогда он впрыснул им огромные дозы инфицированной крови. Ни одно из животных не погибло.

Разумеется, Спенсер понимал, что глупо даже и мечтать об иммунизации путем заражения, когда имеешь дело с болезнью, смертельной в восьми случаях из десяти. Но он все же надеялся. Ведь плоские голодные клещи, собранные Паркером с кустов Бледжетского ущелья, были сами по себе совершенно безвредны. Если же кашицу из таких голодных клещей, которых Паркер все еще хранил в коробочках из-под пилюль, впрыснуть морским свинкам, - они делаются иммунными. Отчего?

Но даже Спенсер был недостаточно смел для того, чтобы впрыскивать пастухам и фермерам, в качестве предохранительного средства, живых, хотя бы и безвредных, голодных клещей, собранных на опасных участках.

Но вот лето прошло, наступила осень. Паркер и Спенсер превратили четыре школьные комнаты, отапливавшиеся печами, в настоящий питомник клещей. Там были миллионы клещей всех возрастов. Одни безвредные, другие содержавшие в себе возбудителей пятнистой лихорадки в количестве, достаточном, чтобы убить сотню людей. Спенсер и Паркер приступили к гигантскому эксперименту.

Только ли кровь здоровых морских свинок способна превращать зараженного клеща из безвредного насекомого в убийцу? Будет ли кровь лошадей, коров, коз, сусликов оказывать на них такое же действие? Или, наоборот, она ослабит ядовитость клещей, может быть даже превратит их в противоядие?

В темной комнате рядами стояли клетки, обернутые белой тканью. Там Спенсер и Паркер разводили тысячи молодых клещей, крошечных, еле видимых дьяволят. Заражали их, подвязывая в шелковых мешочках к больным пятнистой лихорадкой кроликам.

Потом, когда личинки уже насасывались кровью, экспериментаторы развязывали клетки сверху и залезали голыми рукамина дно, собирая мириады крошечных личинок, которые, налившись кровью, отрывались от кроликов. Они никогда не были уверены, что подобрали этих тварей всех до одной. Всегда несколько удирали от них..

Эти личинки были не крупнее булавочной головки и быстры, как ветер. Спенсеру было трудно сохранять в себе дух презрения к опасности- традиционный среди работников красного кирпичного дома в Вашингтоне.

Но ночам ему снилось, что он нечаянно высыпал из коробочки насосавшихся крови, зараженных клещей на свой лабораторный стол и изо всех сил спешит (во сне) собрать их, а они удирают от него... Он просыпался в холодном поту.

Мучение заключалось в том, что утро возвращало его к действительности, которая была почти пе лучше снов.

Зато Паркер был настоящим укротителем клещей.

Из месяца, в месяц они выкармливали этих личинок, зараженных кровью больных кроликов, наблюдая, как они сбрасывали свою тонкую белую оболочку и превращались в восьминогих куколок; как потом эти куколки таинственно засыпали, а проснувшись и снова напитавшись кроличьей крови, превращались во взрослых клещей. В течение этих месяцев они наблюдали, как засыпает возбудитель лихорадки и после первого глотка крови просыпается вновь на всех стадиях развития клещей.

Паркер чувствовал себя отлично. Спенсеру по ночам продолжало сниться, что по нему ползают клещи. Утром они приходили в лабораторию, и мороз пробирал их по коже, когда они находили там несколько дюжин этих опасных насекомых, замеченных ими накануне. Вечером они уходили домой находили клещей, полных крови, - на своей одежде. Как-то вечером Спенсер снял такого клеща со своего собственного ребенка.

Я должен сказать, что и Спенсер и Паркер отлично оплачивались правительством: каждый получал по четыре тысячи долларов в год. эти деньги можно было хорошо жить в этой счастливой долине, где все так дешево, а все оставшиеся деньги они благоразумно тратили на страхование жизни. Мне, к сожалению, неизвестно, подробно ли они описывали свой род занятий в анкетах страхового общества.

Работа быстро двигалась вперед. Несомненно: кровь любого животного делала зараженных пятнистой лихорадкой клещей опасней динамита. Было трудно держать на счету всех клещей, которых они сажали (покрывая проволочной сеткой) на коров, коз, лошадей. Козы - от природы самые прожорливые и неразборчивые из всех млекопитающих - удивительно ловко стаскивали эти проволочные сетки и пожирали пластырь, проволоку и даже клещей, - тех из них, которые не успевали удрать.

В конце концов коз удалось смирить. Им стали сажать клещей на макушку между рогами, но все же козы успели заразить кдещами всю лабораторию как внутри, так и снаружи. Однажды в воскресенье туда явился внук лабораторного сторожа. Старику было сказано, чтобы он не позволял ребенку играть в лаборатории, и он держал его во дворе.

Через неделю мальчик лежал, покрытый пятнами, в сильном жару. Он бредил и тяжело, прерывисто дышал.

- Я просто не понимаю, как этот малыш выскочил, - рассказывал Спенсер,- никого я еще не видел в такой близости смерти.

Так в школьном домике провела всю зиму эта «банда экспериментаторов». Результат их безумного предприятия в этот момент сводился следующему: им удалось так окружить себя ползучей смертью, как это не удавалось еще ни одной лаборатории в мире.

VII

Поздней осенью 1923 г. Спенсер вернулся в красное кирпичное здание на холме возле Вашингтона. Он привез с собой различных представителей зловещего семейства Dermacentor Andersoni (научное название древесных клещей) в коробочках из-под пилюль. Вы можете быть уверены, что он не очень-то расписывал свои гамильтонские похождения. Для директора инситута Мак-Коя, закаленного Эди Френсиса, и многоученого Моисея Гольдбергера - для этих ветеранов смертельная опасность была совершенно привычной вещью. Их бы нисколько не взволновали ни клещи Скалистых гор, носители пятнистой лихорадки, ни даже клещи в коробочках из-под пилюль с многозначительной надписью: №2351 в.

Паркер продолжал работать в занесенном снегом школьном домике. С удвоенной энергией приступили они к новым опытам - один в Вашингтоне, другой в Гамильтоне. Паркер может рассказать вам подробнейшую родословную каждого клеща в каждой из бесчисленного множества коробочек. Он наловчился выращивать клещей, и они в его лаборатории проделывают все, что им полагается делать на воле.

Спенсер тем временем сидит в своей более или менее прокуренной комнате в кирпичном доме на холме. Осторожно раскрывает он коробочку №2351 В. Там спрятан дьявольский выводок клещей, которых он заражал на всем длинном дуги развития от невинных яиц до взрослых клещей.

112 дней продержал Спенсер на льду этих плоских, бескровных клещей на партии №2351 В. Там они лежали в зимней спячке, совсем как в снегах Бледжетското ущелья, зимой в Монтане. В январе он их вынул. Вот они лежат на его лабораторном столе - плоские, сухие, свернувшиеся, - словно они уже подохли, -и не шевелятся. Уже прошло шесть месяцев с тех пор, как они в последний раз сосали кровь зараженных пятнистой лихорадкой кроликов в одной из обвязанных полотном клеток в Гамильтоне.

Спенсер растер несколько этих незначительных с виду насекомых в физиологическом растворе и впрыснул их нескольким морским свинкам. Ну, конечно - возбудитель лихорадки бездействует. Свинки визжат, прыгают, резвятся и чувствуют себя превосходно.

Январь... Но Спенсер устраивает весну. Он берет еще двух клещей от этой партии и кладет их в термостат с температурой человеческого тела. К концу дня они, медленно просыпаясь, шевелят всеми восемью лапками. Двум морским свинкам оп впрыскивает кашицу из этих проснувшихся клещей. Смотрите-ка! Несчастные грызуны обнаруживают все признаки заболевания пятнистой лихорадкой. Простого нагревания клещей достаточно для того, чтобы разбудить спящего возбудителя лихорадки.

Спенсер взял еще нескольких членов этой зловещей семьи №2351 В и разбудил их от зимней спячки нагреванием в термостате. Потом посадил их на выбритые эивльы четырех здоровых морских свинок.

Через три дня он снял этих налитых кровью, раздувшихся клещей с морских свинок, которые уже очень приуныли к этому времени, и каждого клеща он зажал в пинцет. Потом быстрыми движениями скальпеля он взрезал их. При каждом взмахе ножа вылетала струя крови.

- Однажды эта кровь брызнула мне в лицо, - рассказывал Спенсер.

Тела этих клещей Спенсер растер в кашицу... Когда пять дней спустя он вошел в спою комнатку в кирпичном доме на холме, он увидел нечто поразительное. Уже все морские свинки, которым он впрыснул эту кашицу из оживших и напитавшихся кровью клещей, лежали на боку, прерывисто дыша, при смерти. Они погибли вдвое быстрее, чем обычно погибают животике от пятнистой лихорадки! Никто и никогда не видал такого мощного действия возбудителя этой лихорадки.

Один несчастный клещ заключал в себе живой яд в количестве достаточном, чтобы убить три тысячи морских свинок. 100 клещей весят один грамм. Один грамм вируса пятнистой лихорадки, добытый от морской свинки, ни в коем случае не может убить больше тысячи животных... А один грамм растертых клещей из коробочки №2351 В может уничтожить триста тысяч.

Мы должны простить Спенсеру, что его бросило в дрожь, когда он увидел, что изготовляли они в Гамилтонской лаборатории, сами того не подозревая. Только после того, как он стал впрыскивать точные количества кашицы и начал брать все меньшее и меньшее число клещей для каждого впрыскивания, он понял чудовищную силу приготовленного им в Гамильтоне яда. Но нечто еще более страшное ускользнуло от него.

Возбудитель лихорадки, просыпающийся в клещах при кормлении их кровью, гораздо вирулентнее возбудителя. содержащегося в крови больных морских свинок. Вирус из наполненных кровью клещей проходит через неповрежденную кожу.

Счастливый в своем неведении Спенсер сидел, задумавшись над своими записями об истреблении морских свинок, произведенном клещами из коробочки №2351 В, и вдруг его осенило.

Вакцина! Почему эта мечта несбыточна? Потому что никто не видел микробов пятнистой лихорадки? Потому, что не удавалось культивировать ее возбудителя в пробирке? Это не важно! Клещи были именно такими пробирками. Спенсеру удалось культивировать этот возбудителя в клещах!

Весна 1924 года... Спенсер прощается со старыми товарищами в кирпичном доме на холме и спешит в Монтану, в школьный домик около Гамильтона, к Паркеру. Он знал уже, что опасность искусственно усиленного вируса неизмеримо больше опасности укуса клеща в естественных условиях, Он уже знал, почему многие возвращались из самых опасных ущелий совершенно невредимыми, хотя и были искусаны клещами... Клещи могут оставаться на вас часы, дни, - пока ваша собственная здоровая кровь не усилит заключенного в них вируса.

Но не это сейчас волновало Спенсера. Он мчался к Паркеру с планами, на первый взгляд - просто. смешными: они должны превратить этих сверх-смертельных клещей в предохранительную вакцину! В клещах коробки №2351 В он вырастил чудовищное количество вируса, кормя его всего три дня кровью морских свинок. Так почему бы не влить в этих растертых клещей немного слабой карболовой кислоты и потом...

Да, может быть, но все-таки...

Вздорная идея Спенсера имела некоторые научные основания. Австриец Брейнль в этом же году предохранял морских свинок от сыпного тифа, впрыскивая им зараженных сыпным тифом вшей, погруженных в карболовую кислоту.

Но, конечно, вы никогда не наберете достаточного количества вшей, чтобы приготовить вакцину для взрослых людей, Эксперимент был вполне научен, но практически неприменим. Уже давно Риккетс, - как раз перед тем, как он поехал в Мексику, где и погиб, сражаясь с «табардилла», - предупредил заболевание пятнистой лихорадкой у морской свинки, впрыснув ей полных крови инфицированных клещей, которых оп предварительно погружал в хлороформ. Но Риккетс так и не успел установить, не был ли этот его единственный опыт только счастливой случайностью.

Вот Спенсер опять в школьном домике. Он совершенно помешан на своей вакцине. Было нетрудно показать, как бессмысленна эта идея с научной точки зрения. И Паркер, и сам Спенсер отлично знали, что если убить вирус пятнистой лихорадки в крови морской свинки нагреванием или каким-нибудь иным способом, то этот вирус будет совершенно непригоден для иммунизирования.

- Но постойте! - возражал Спенсер, уже не мечтательный и не ленивый. - Вирус, развивающийся в клещах, должен отличаться от вируса в крови морских свинок. Разве тощие, плоские клещи с кустов, - до первого глотка крови, - уже не сделали однажды иммунными морских свинок?

Да, но все это болтовня! Где взять людей, которые позволят впрыскивать себе эту ужасную смесь из карболовой кислоты и клещей?

И как собрать достаточное количество клещей, чтобы иммунизировать всех находящихся под угрозой фермеров, пастухов, охотников Биттер-Рутта и всего Северо-Запада, которым приходится или хочется бывать в опасных ущельях?

Через неделю Спенсер и вся лаборатория погрузились с толовой в этот сумасшедший эксперимент.

VIII

- От радости мы все были готовы прыгать под потолок, - рассказывал Спенсер.

Еще но прошло месяца с тех пор, как он вогнулся в Гамильтон. Все работали до полного изнеможения, помогали Спенсеру, который, согнувшись над столом, стряпал ужасное блюдо из зараженных, опившихся кровью клещей. Самый маленький клещ мог погубить пять тысяч морских спинок. Но вот Спенсер прибавляет к своей кашице несколько капель полу. пли одно- процентной карболовой кислоты. Все с любопытством следят. Черт возьми! Эта опасная стряпня уж не так отвратительна. На следующее утро все остатки раздавленных клещей, под действием карболовой кислоты, осели. Осадок был покрыт слоем прозрачной, красной как вино жидкости. - довольно безобидного вида. Вот уже и Спенсер, и Паркер, и огромный Генри Коуэн нагнулись над брыкающимися, визжащими свинками. Звенит сталь, ударяясь о стекло, блестит шприц в руках Спенсера,

Две недели ожидания и...

- От радости мы все были готовы прыгать под потолок! - рассказывал Спенсер.

Эта полубезумная «банда экспериментаторов» имела все основания радоваться. Десяти морским свинкам они после впрыскивания вакцины ввели по 1000 смертельных доз вируса пятнистой лихорадки. полученного из крови издыхавшего животного... И вот все десять - живы... Две невакцинированные морские свинки одновременно с этими десятью получили то же количество того же вируса, и обе издыхали уже от пятнистой лихорадки.

За всю историю американской пятнистой лихорадки, такой непонятной и ужасной болезни, впервые удалось получить вакцину, которою можно было иммунизировать животных, не боясь их при этом убиты. Для морской свинки не было никакого риска. Но для человека? Не будет ли правильней, умнее, осторожнее испробовать сначала этот способ иммунизации на обезьянах?

Спенсер не мот ждать. Кроме того, у них не было обезьян. Да, и суровый климат Биттер-Рута все равно убил бы обезьян, бы они даже раздобыли их. Но как узнать. что эта смесь па карболовой кислоты с клещами действительно безопасна для человека?

Спенсер требовал эксперимента. Убивала ли эта слабая карболовая кислота вирус пятнистой лихорадки? Все научные данные утверждали противоположное. Другие исследователи пятнистой лихорадки и опытные борцы со смертью, изучавшие сыпной тиф, детский паралич, бешенство, - все сходились на том, что только живой вирус может предохранять от заболевания. Клещи, растертые в карболовой кислоте, предохраняли от пятнистой лихорадки морских свинок и были для них совершенно безвредны. Но кто мог знать, - если карболовая кислота действительно не убивала вируса, что эта смесь, безвредная для морских свинок, не погубит человеке

НИКТО!

Поэтому Спенсер решил попробовать. Утром 19 мая 1924 г. он засучил рукав рубашки и... Нет, не какому-нибудь фермеру, не Паркеру, не Генри Коуэну, не одному из своих лаборантов. а самому себе впрыснул Спенсер кашицу из клещей в количестве, достаточном для заражения пятнистой лихорадкой пяти тысяч морских свинок. - достаточной в том случае, разумеется, если бы к этой кашице не была прибавлена слабая карболовая кислота.

Спенсер, - человек вообще очень мягкий и мечтательный, - просто рассвирепел бы, если бы ему сказали, что в этом эксперименте над самим собой было нечто героическое.

- Я бы чувствовал себя очень глупо. если бы кто-нибудь другой, вместо меня, попробовал, насколько опасны эти клещи. - говорил Спенсер.

Что безопасно для маленькой морской свинки. то не может повредить взрослому человеку, - теперь это было для Спенсера несомненно.

- И еще, видите ли, я ужасно боялся заболеть пятнистой лихорадкой. - рассказывал Спенсер, - вспомните о том количестве вируса, которое ползало вокруг пас в виде клещей. Разве я не должен был попробовать хоть как-нибудь защищаться?

И, наконец, позвольте спросить, что бы подумали Гольдбергер, Эдди Френсис, Джордж Мак-Кой и все остальные там, в кирпичном доме на холме, если бы Спенни первое впрыскивание этого соуса из клещей сделал не себе, а кому-нибудь другому?

Таким образом, 19 мая 1924 года впервые в истории человечества из зараженного смертью тела насекомого была приготовлена вакцина для человека. Спенсер себя отлично чувствовал. Четыре дня спустя он впрыснул себе вдвое большую дозу.

Лето 1924 года. Два года прошло с тех жарких дней, когда Билль Геттингер бредил экспериментами, умирая в Гамильтонской больнице, а новые, завернутые в белую материю клетки наполняли комнату школьного домика, служившую питомником клещей. Теперь этих клеток стало гораздо больше. Там лежали горевшие в пятнистой лихорадке кролики, которые питали кровью и заразой многие тысячи клещей. Клещи забивались под ковры, заползали во все щели, на лабораторные столы... Их находили в отведенных и не отведенных им местах. Они были повсюду.

Экспериментаторы, вернувшись домой, снимали клещей со своего платья, и я не могу понять, как все они, - исключая Спенсера, впрыснувшего себе вакцину, - не заболели, если только представить себе эту оргию выработки огромных количеств стандартизированной вакцины из смертоносных клещей.

Почему они все не пользовались вакциной? Уж не думали ли они, что Спенсеру просто... повезло? Об этом ничего не известно.

Но известно, что однажды, - уже наступила осень, - Генри Коуэн почувствовал боль в костях. Генри. - более похожий на медведя, чем на человека, - много лет играл с пятнистой лихорадкой Скалистых гор, смеялся лад людьми, боявшимися ходить в опасные ущелья. Бесчисленное множество раз он со смехом вытаскивал клещей из своего тела. А теперь глаза у него ужасно болели, и я только могу сказать, что, вероятно, Генри просто не понял, во сколько раз усилил Спенсер пятнистую лихорадку ущелий.

Как бы то ни было, широкоплечий гигант Генри десять дней спустя встретился с Биллем Геттингером.

Надо думать, что они оба, вместе с Мак-Клинтиком, Мак-Крэем и молодым японцем из Рокфеллеровского института, - что все пятеро блаженно пируют в Валгалле за отдельным столом, предоставленным охотникам за микробами, которые, может быть, охотились недостаточно осторожно.

Разумеется, смерть Генри послужила толчком, и все работавшие в лаборатории впрыснули себе смесь клещей с карболовой кислотой.

Может быть, Спенсер в конце концов и не был сумашедшим...

С 1902 по 1930 год семьдесят пять исследователей - включая препараторов и служителей - занимались этой не стоящей внимания пятнистой лихорадкой. За все время шестеро, - не применявших вакцины, - заболело.

После поставленного Спенсером над собою в мае 1924 г. опыта восемь человек, иммунизированные Спенсеровской жидкостью, слегли с болями в костях и пятнами на теле. Только один из них - бактериолог Керли - присоединился к Биллю, Генри и остальным.

Вакцина превращала эту ужасную, почти всегда смертельную болезнь в легкое заболевание, вроде кори.

До открытия Спенсера ни одному человеку старше шестидесяти лет не удавалось рассказать о том, как он выздоровел от пятнистой лихорадки.

Но как раз, когда смерть Генри Коуэна заставила всех остальных впрыснуть себе смесь из клещей и карболки, заболел дядюшка Чафин - лабораторный сторож. У него только немного поднялась температура, пятна на теле не почернели, лицо осталось чистым. Это было похоже на ветряную оспу.

Забавно было, как теперь все фермеры и пастухи, которым приходилось бывать в опасных ущельях, умоляли об этой вакцине -о защите от болезни, которую солиднейшие граждане Биттер-Рута, считали совершенно не стоящей внимания.

За четыре года восемнадцать человек, не подвергшихся вакцинации по глупости или по неведению, заболели пятнистой лихорадкой Скалистых гор. Пятнадцать из них умерли.

Не считая людей, работавших в лаборатории и подвергавшихся исключительной опасности заражения, только трое из впрыскивавших себе вакцину жителей Биттер-Рута заболели пятнистой лихорадкой. Все остались живы.

Около Термополиса (что, насколько я понимаю, значит «жаркий город»), в штате Виоминг, есть совсем маленькое мрачное место- Кирби-Крик, где пятнистая лихорадка так же смертоносна, как в Биттер-Руте.

До открытия Спенсера ни один фермер из Кирби-Крика не выдержал пятнистой лихорадки, и за два года умерло четыре человека только в одной деревне. За три года из семи человек больных пятнистой лихорадкой выздоровели только двое... И только у этих двух под кожей было изрядное количество зараженных клещей и карболовой кислоты.

В Южной Идахо, между рекой Змеиной и Зубчатыми горами, существует совсем легкая форма пятнистой лихорадки, убивающая всего пять процентов заболевших. Там Спенсер и Паркер сделали впрыскивание вакцины тысяче человек, подвергавшихся опасности заражения через клещей.

Из этой тысячи человек заболел всего один, - да то ему было сделано только одно впрыскивание. Множество людей, не пользовавшихся вакциной, заболели.

Так Спенсер и Паркер превратили презренного древесного клеща Dermacentor Andersoni из убийцы - в защитника.

В Биттер-Руте теперь такой спрос на спасительный карболовый экстракт из клещей, что Конгресс ассигновал большую сумму на постройку роскошной лаборатории вместо зараженного клещами школьного домика.

Так получило всеобщее признание то, что казалось вначале отчаянной и бессмысленной авантюрой. Насколько мне известно, никому и в голову не пришло как-нибудь наградить Спенсера или Паркера или их сотрудников. Да за что их награждать?

Ведь они рисковали своей жизнью для спасенья очень небольшого числа совершенно незначительных людей.

В случае их гибели, никто не несет никаких обязательств по отношению к их женит или детям, Зачем бы это нужно было? Во-первых, теперь уже существует предохранительная вакцина. Во-вторых, найден путь более безопасного приготовления вакцины (с самого начала пользуются взрослыми клещами, а не маленькими, так невероятно быстро ползающими личинками). И наконец, если я не ошибаюсь, они сами застраховал свою жизнь.

Конечно, это стоит им много денет. Но кто же не согласится заплатить за удовольствие участвовать в такой страшной, жестокой битве с клещами, в которой каждый борец может заслужить себе Место на пиру в Валгалле?

Ивэнс. Смерть в молоке

- Эти микробы меня как будто особенно возненавидели с тех пор, как я сделала свое открытие, - говорила мне мисс Ивэнс.

Нельзя отрицать, что мисс Ивэнс установила родственную связь микробов Банга с микробами Бруса еще до того, как она начала работать в красном кирпичном доме на холме. Это замечательное открытие, - к сожалению, не замеченное корифеями мировой бактериологии,- она сделала, еще будучи ветеринарным бактериологом в институте при Департаменте земледелия США.

И это открытие с легкостью могло бы остаться теоретическим и бесполезным, если бы Мак-Кой не догадался взять Ивэнс на работу в свой бактериологический Институт.

В сущности, только там Ивэнс доказала, что микроб Банга - возбудитель инфекционного аборта у коров - может вызывать заболевания и даже смерть людей, точно так же, как его ближайший родственник - микроб Бруса, возбудитель мальтийской лихорадки.

В этом кирпичном доме, где устанавливают факты и не останавливаются перед выводами, Ивэнс получила возможность уличить в болезнетворности бациллу Банга, с невинным видом притаившуюся в молочных продуктах Европы и Америки. О, это было не так просто! Крупнейшие сельскохозяйственные тресты, вооружиившись псевдо-научнымн данными, все время ставили ей палки в колеса. Присутствие этих микробов Банга, мучивших людей болями в суставах, изнурявших их ночными потами, продолжительным жаром, обнаружилось в молоке отборных, много раз премированных коров. Это был скандал на весь мир...

И если эти микробы Банга оказались в молоке такого аристократического молочного скота, то было очевидно, что они просто кишели, в молоке «коровьего плебса» Европы и Америки.

Несомненно, Ивэнс нуждалась в поддержке этой лаборатории - почти единственной по своим традициям суровой честности и устрашающей точности. Только там могли исследователи выяснить причину болезни и найти средство против неё.

Следуя лучшим традициям кирпичного здания на холме, Ивэнс продолжала работать, хотя была тяжело больна. Конечно, ее открытие не изгнало немедленно зловредного микроба доктора Б. Банга из Америки. Но теперь уже многое известно (благодаря в первую очередь Ивэнс), и прежде чем я рискну выпить стакан молока, я могу застраховаться от опасности с помощью одного простого вопроса.

У нас нет лекарства от мальтийской перемежающейся лихорадки, но теперь оно уже не необходимо: этим простым вопросом мы всегда можем предохранить себя от заболевания.

Когда Ивэнс начинала свои изыскания, показавшие, что микроб д-ра Банга, обнаруженный им у датских коров, и возбудитель мальтийской лихорадки Бруса - близнецы, о мальтийской лихорадке почти никто не слыхал. А несомненно, что эта коварная болезнь уже давно распространена у нас. Она превращает детей в инвалидов, отрывает матерей от хозяйства, отцов от заработка. Тысячи людей, - по данным Уота Симпсона много тысяч, - заражены ею. Повсюду солидные врачи определяли ее, как тифоид, или грипп, или малярию, или далее туберкулез. Так ошибались далже самые модные и дорогие врачи. Некоторые маскировали свое невежество тем, что бормотали, тараща глаза: «нервное потрясение» или «переутомление».

В 1917 году Ивэнс была всего только хорошенькой девушкой, ничем не выделявшейся среди остальных молодых бактериологов, работавших в Вашингтонском сельскохозяйственном институте, и она понятия не имела о том, что в 1887 г. Давид Брус, англинский военный врач, во время своего медового месяца исследовал на Мальте селезенки солдат, погибших от мальтийской лихорадки. Не слыхала она и о том, что тридцать лет тому назад Мэри Брус ушла с теннисной площадки, чтобы помочь справиться с обезьянами своему усатому, как Гинденбург, мужу. Это было в те, уже забытые, дни, когда Брус и его жена по-любительски и неутомимо готовили питательные среды для еще не открытых микробов. Из покойницкой Брус приносил кусочки селезенки и из этих кусочков молодожены выделяли культуру возбудителей мальтийской лихорадки - шаровидных микробов, получивших, ввиду такой своей формы, научное название «кокков»...

Все это происходило еще до того, как Ивэнс (ее звали Алиса) появилась на свет в семье уэльского фермера. Она родилась в северной Пенсильвании, в холмистом треугольнике, вершинами которого служат города Тункхеннок, Хоп-Боттом и Мегунени.

Пока Алиса Ивэнс училась ходить по неровной почве северной Пенсильвании, Брусы доказали, что именно их кокки причиняют жителям Мальты боль в суставах, ослабляют их и даже - не слишком редко - убивают изнурительной лихорадкой.

До Ивэнс все дело сводилось к медицинскому курьезу на острове Мальта или, может быть, на всем средиземноморском побережье. И, конечно, этот курьез не имел никакого отношения к Ивэнс, когда она в 1917 г., в большом правительственном здании в Вашингтоне, изучала молоко, выдоенное в самых стерильных условиях из начисто вымытого вымени у самых породистых коров. На улицах в те дни гремели музыка и патриотическое «ура». Город наполняли краснощекие генералы, всюду пестрели иностранные мундиры, и все бессмысленно восхищались превосходительствами всех сортов, которые были покрыты медалями и клялись утвердить демократию во всем мире. Ивэнс была очень ничтожным колесиком в общем механизме.

Руководители Государственного сельскохозяйственного института, неизвестно из каких соображений, пожелали узнать, какие именно микробы содержатся в молоке коров, слишком аристократических, разумеется, для того, чтобы быть носителями болезнетворных бацилл.

Совершенно механически исследовала Ивэнс бесконечное количество проб молока. Пока не уставали глаза, рассматривала она в микроскоп ярко окрашенные бактерии, недостаточно вредные, чтобы заинтересовать кого-нибудь. Она работала с отчаяньем, свойственным девушкам-бактериологам. Что ее ожидало? В лучшем случае быть чернорабочей у какого-нибудь охотника за микробами, чей ум сможет использовать труды ее рук... И высшее счастье - увидеть среди тысяч печатных работ, выходящих из государственных институтов, статью за подписью «Такой-то и Алиса Ивэнс».

Так она сидела и считала безвредных бактерий в молоке этих сиятельных коров. Ни одному из бородатейших светил медицины и в голову не приходило, что это занятие имеет какое-нибудь отношение к мальтийской или вообще какой-либо лихорадке. Правда, в 1905 г. от одного из средиземноморских островов отошел пароход, название которого теперь уже забыто. Пароход был гржен карликовыми козами. У капитана, который пил много молока от этих коз, внезапно начались боли в суставах, типичные для мальтийской лихорадки. Именно на основании этого отнюдь не научного факта уважаемая и ученейшая английская «Комиссия по изучению мальтийской лихорадки» в полном составе пришла к неожиданному выводу, что мальтийская лихорадка передается только через козье молоко.

Но Ивэнс ничего об этом не знала. И кроме того, породистые коровы, молоко которых исследовала Ивэнс, не были козами и не происходили с острова Мальта. Эта лихорадка, протекающая «волнообразно» - с подъемами и падениями болей и изнуряющей испарины - не представляла никакого интереса для американцев. Если не говорить о нескольких случаях заболеваний в Техасе и Новой Мексике, среди испанских оборвышей, любителей козьего молока, эта болезнь вообще, не наблюдалась в Северной Америке.

III

Меньше чем за одни год доказала Ивэнс болезнетворностъ микробов Банга. Это было невероятно, неслыханно,-противоречило всем правилам бактериологии, ниспровергало законы ветеринарии, - словом, это было богохульством. Она продолжала выращивать, окрашивать, рассматривать в микроскоп стафилококки, шаровидные микробы, росшие гроздьями из ста девяноста двух проб молока от ста шестидесяти одной коровы из пяти самых отборных американских стад.

В Институте работали по принципу разделения труда. Специальностью Ивэнс были стафилококки, а кто-то другой за тем же столом изучал содержащиеся в том же молоке стрептококки. Это тоже шаровидные микробы, гораздо, впрочем, более романтичные, - они могут оказаться опасными. Но, в конце концов, никто не запрещал Ивэнс, помимо основной работы, изучать палочковидные микробы. Так-то вот и случилось, что, несмотря на строгое ограничение своих обязанностей, Ивэнс внезапно натолкнулась на вредоносные бациллы доктора Б. Банга (Дания).

Со стафилококками тоже было достаточно хлопот. Она обнаружила, что некоторые из них содержали пигмент цвета слоновой кости. Это отличало их от родственных ярко-оранжевых микробов, которые в свою очередь разнились от родственных же светло-желтых колоний. Совсем не входило в обязанности Ивэнс выяснять, смертоносны ли для кроликов эти пестрые колонии.

«Автор приносит свою глубокую благодарность доктору Джорджу М. Поттеру за помощь, оказанную им при впрыскиваниях животным и при их патолого-анатомических вскрытиях» - писала Ивэнс в своей не слишком значительной научной статье. Единственным утешением для Ивэнс была в то время установленная ею смертоносность для кроликов некоторых из этих пестрых микробов. Из этого факта Ивэнс сделала вывод, который покажется вам странным, если вы вспомните, как точно соблюдались все правила асептики при уходе за коровами, от которых она получала молоко.

«Публикуемые здесь данные как-будто подтверждают необходимость пастеризации идущего в пищу молока».

Это было несколько неожиданно! Смерть нескольких кроликов, последовавшая после впрыскивания им большого количества этих стафилококков, еще ничего не доказывала... Кролика можно убить чем угодно, если только впрыснуть побольше!

Но затем Ивэнс вдруг натолкнулась на несомненные бациллы Банга в молоке одной из таких аристократических коров. Она пошла к Эйхгорну, заведывающему патологическим отделом Института, чтобы он сам опознал такую опасную бациллу. Было хорошо известно, что бацилла Банга совершенно безопасна для людей, но неизбежно вызывает выкидыши у коров. Уже давно эта болезнь распространилась среди американского рогатого скота и являлась страшной угрозой молочному хозяйству Америки. Она не щадила и самых породистых коров. Даже у много раз премированных животных бывали выкидыши.

- Сравнивали ли вы когда-нибудь возбудителя мальтийской лихорадки с микробом Банга? - спросил Эйхгорн Ивэнс.

- Эйхгорн так и не сказал мне, зачем он задал этот вопрос, - рассказывала позже Ивэнс. В конце-концов, Эйхгорн не придавал особенно большого значения этому сравнению, иначе бы он давным давно сделал его сам. Кому, в самом деле, среди всех китов бактериологии приходило когда-нибудь в голову сравнить мальтийского кокка, который вызывает боль в костях и лихорадку у мальтийцев, пьющих козье молоко, с микробом Банга, вызывающим выкидыши у коров?

Даже старый доктор Банг, выдающийся специалист по болезням коров, никогда и не думал об этом. Если бы вы предложили такое сравнение сердитому Дэвиду Брусу, он наверное сверкнув бы на вас глазами и проворчал бы: «Дорррогой дррруг!..»

Даже Теобальд Смит, - первосвященник американских бактериологов, первый, обнаруживший бациллу Банга в свежем коровьем молоке, - не задумался над этим. Он не видел никакой возможности связать микроб Банга с мальтийской лихорадкой. Это одно уже должно было остановить Ивэнс. Если уж знаменитый Теобальд не находит возможным, то...

Действительно, Эйхгорн задал этот вопрос совершенно случайно. Разве не известно совершенно достоверно, что микроб Банга имеет форму палочки? А даже начинающие бактериологи знают, что микроб Бруса - кокк. Правда, были педанты, которые утверждали, что этот микроб Бруса иногда имеет форму очень короткой палочки, а иногда - очень вытянутого эллипса.

Итак, Ивэнс приступила к работе. Она выписала из американского музея естественных наук в Ныо-Йорке культуру возбудителя мальтийской лихорадки Дэвида Бруса и получила полную пробирку крошечных микробов, которые двадцать один год тому назад были выделены из тела человека, больного мальтийской лихорадкой. Она взяла пять культур этих же микробов из Института животноводства, где они тоже уже давно вели бесполезную жизнь, питаясь за счет государства желатином на мясном бульоне в бесконечном ряду пробирок, куда их поселили много лет назад неизвестно для чего. Это были уже совершенно домашние микробы, давно позабывшие о том, как их предки брали в плен, истязали, а нередко и убивали несчастных жителей Мальты.

Но посмотрите-ка, эти микробы мальтийской лихорадки и знаменитые бациллы д-ра Банга очень сходны между собой. Просто поразительно... Если вы сделаете два мазка из обеих культур, окрасите их одной и той же краской и потом будете по очереди рассматривать под микроскопом, то вы их непременно перепутаете и никогда не сможете сказать, в чем заключается разница между ними. Даже если вы будете очень честны, даже если вы отметите один препарат буквой А и другой буквой В. Посмотрите!..

Тогда у Ивэнс закипела кровь. Хотя такое выражение и кажется преувеличением при описании молодой и хорошенькой женщины, все же это было так. Она высеяла множество культур - на языке бактериологов oни называются штаммами этого микроба Банга, - убивающего телят во чреве материнском, - на самые различные бактериологические среды. И бок о бок с ними - на всех этих средах выводила она колонии возбудителя мальтийской лихорадки - микроба Бруса.

Наблюдая рост этих двух видов микробов, никто не мог бы заметить между ними никаких различий. День за днем Ивэнс вынимала из термостата пробирки и с возрастающим волнением смотрела на колонии, росшие в молоке, на картошке, на поверхности питательного желе из агар-агара.

Кто бы мог заметить разницу?

Собравшись с духом, Ивэнс отправилась к доктору Джону М. Беку, работавшему в отделе патологии Института животноводства. В отличие от Ивэнс, доктору Беку не только разрешалось, но даже вменялось в обязанность испытывать действие различных микробов на животных. Она не решилась прямо сказать, что ее привело к нему, но, заикаясь и как бы оправдываясь, намекнула, что, может быть, возбуждающий инфекцнонный аборт у коров микроб Банга и мальтийский микроб Бруса - одно и то же!

- Но этого не может быть!

- Это так!

- Так ли это?

К Беку она обратилась со странной просьбой: она бы хотела получить самок морских свинок, беременных самок. Бек дал ей восемь визжащих самок, похожих па бочонки, набитые маленькими морскими свинками. Со скрытой тревогой и затаенной надеждой смотрела Ивэнс, как ловкий Бек впрыснул четырем животным мальтийскую бациллу, а другим четырем - бациллу Банга, возбудителя инфекционного аборта у коров.

... В течение ближайших дней по три самки из каждой группы уже выкинули. Через пять дней после впрыскивания по одному животному из каждой группы было убито и из их органов сделан был высев на агаре. Через три или четыре дня на агаре появились типичные колонии, похожие на капли росы. Никаких различий между обоими штаммами заметить не удалось, хотя штаммы выращивались в течение нескольких недель.

Так сообщила Ивэнс о происшествии, буквально потрясшем ее. Микроб Банга и микроб Бруса-одно и то же; это несомненно, хотя идентичность их даже не снилась ни одному бактериологу. Ивэнс начинала понимать важность сделанного ею открытия... Американский молочный скот был заражен микробом Банга. Но идентичны ли они? Этого не может быть! Так ли это?

Она сама сомневалась, колебалась, не решалась поверить. И эта неуверенность привела ее к решающим экспериментам. Еще только она одна знала об этом открытии. Уяснят ли себе ветеринары, департамент здравоохранения и скотоводы значение этого открытия? Она вернулась к своему лабораторному столу.

Вот последний опыт, настоящий, решающий опыт, который сразу позволит решить вопрос об идентичности этих микробов. В штативе стоит ряд маленьких пробирок. В каждую из них Ивэнс наливает точно отмеренные равные количества сероватой, опалесцирующей жидкости. Это физиологический раствор со взвешенными в нем миллионами кокков мальтийской лихорадки. Рядом стоит другая стойка с тем же числом маленьких пробирок, содержащих взвесь бацилл доктора Банга.

Во все эти пробирки Ивэнс вливает длинной пипеткой точно отмеренное количество сыворотки коровьей крови. Разбавляя сыворотку физиологическим раствором, Ивэнс от пробирки к пробирке - одинаково в обоих штативах - все уменьшает количество вводимой сыворотки. Корове, от которой была получена эта сыворотка, в течение долгого времени впрыскивали культуру микроба Банга. Поэтому сыворотка ее крови приобрела странную способность склеивать и осаждать взвешенные в физиологическом растворе микробы Банга. Именно микробы Банга, и никакие другие. Смешайте взвесь этих микробов с сывороткой крови иммунизированной ими коровы, и они осядут на дно пробирки в виде снежных хлопьев. Это изящный, точный, специфический метод...

Под вечер, когда уже институт опустел и в лаборатории было тихо, Ивэнс подошла к термостату, где стояли оба штатива. Она стояла перед ними, не веря своим глазам...

- Мне кажется, это был самый волнующий момент в моей жизни, - рассказывала Ивэнс много позже, - я была одна, все уже разошлись по домам.

Все было решено. Во всех пробирках обоих штативов произошли характерные изменения. Жидкость в ниx уже не была мутной от плавающих в ней микробов - она была прозрачной, а на дне всех пробирок, даже содержавших меньше 0,1% сыворотки от иммунизированной коровы, лежал белый осадок - микробы. В обоих штативах- в пробирках с микробами Банга и в пробирках с микробами Бруса.

Темноглазая женщина одну за другой встряхивала пробирки, и в прозрачной жидкости подымался крутящийся столб склеившихся в комки микробов - словно снежные хлопья.

Доказательство было получено!

Микробы Банга и микробы Бруса - близнецы. Это было установлено!

- В общих чертах я представляла себе, что это значит, - говорила много лет спустя Ивэнс, - я знала, что молочный скот заражен бациллами Банга по всей Америке. Я знала, что большая часть американского молока не пастеризуется. Я доказала, что микроб Банга ничем не отличается от микроба мальтийской лихорадки и думала...

Но увы, Ивэнс была никому не известна, и ее имя не имело никакого научного веса. Поэтому она только осторожно написала: «В виду родственности обоих видов микробов и много раз описанного присутствия вирулентных штаммов Bacterium abortus в сыром молоке, - кажется странным, что в Америке не наблюдается болезни, сходной с мальтийской лихорадкой».

Как это часто бывает, медицинские круги Америки долго - шесть лет-не обращали внимания на открытие Ивэнс. А ведь это внезапно обнаруженное родство возбудителей мальтийской лихорадки у людей и возбудителей инфекционных выкидышей у коров было достаточно интересно. Но никто, за исключением немногих ученых, которых можно пересчитать на пальцах одной руки, не заинтересовался этим.

Правда, мудрый Людвиг Хектоен отвел статье Ивэнс почетное место в своем «Журнале инфекционных болезней». А усатый альпинист, уроженец Швейцарии К. Ф. Майер нашел, что ее данные совершенно правильны.

«Bacterium abortus» содержится в молоке всех ферм, торгующих в окрестностях Сан-Франциско» - многозначительно написал Майер.

- Но кроме Майера мне почти никто не верил, - рассказывала Ивэнс. И многие крупнейшие американские бактериологи, - да простится им, - просто отрицали правильность ее сообщения. Это было понятно: ведь если Ивэнс была права, то какой-нибудь более выдающийся ученый уже задолго до нее сделал бы это открытие. Так рассуждают ученые; и если бы наука не была столь олимпийской, в научных журналах существовал бы отдел юмористики для развлечения и поучения ученых.

Конечно, была некоторая видимость основания к сомнениям. Если эти микробы - близнецы, то почему же мальтийская лихорадка не распространена в Америке? Миллионы американцев пьют сырое молоко от зараженных коров. Американские врачи - самые дельные врачи в мире; почему же ни один из них до сих пор не наблюдал ни одного больного, зараженного микробами доктора Банга? Двое врачей в Миннезоте, Ларсон и Седжвик, получили положительную реакцию крови на бациллу Банга у женщин после выкидыша и у детей, пивших сырое молоко от зараженных коров. Но в крови у этих женщин и детей самого микроба Банга они не нашли - это наблюдение не имело никаких последствий.

Ивэнс не была доктором медицины, ни даже доктором философии. Она была просто мисс Ивэнс, - так что же удивительного, что ее скромные утверждения не были услышаны? Ни в одном из самых дорогих медицинских учреждений, руководимых лучшими бактериологами, оборудованных всевозможными приборами, - от электрокардиографа до особых щипчиков для вытаскивания горошин из носов маленьких девочек и заноз из пальцев маленьких мальчиков, - ни в одном из них ни врачи, ни ученые не наблюдали ни одного случая мальтийской лихорадки, вызванного микробом Банга. Разве этих соображений было недостаточно, чтобы остановить Ивэнс? И в самом деле, она колебалась четыре года.

Она начала сомневаться в установленных ею самой фактах. Она тщательно исследовала молоко зараженных коров, чтобы установить, какое количество этих бактерий переходит в молоко. Может быть, малочисленность их и приводит к тому, что при инфекции не наблюдается типичной клинической картины мальтийской лихорадки- нет ни жара, ни болей в костях, ни нзнуряющих ночных испарин.

И все-таки, все-таки?.. Ивэнс написала вторую статью, где объясняла, почему, несмотря на идентичность этих микробов, в Америке отсутствует мальтийская лихорадка. Ивэнс выказала большое упорство.- «С другой стороны, - писала она, - разве мы можем быть уверены, что болезни желез, или выкидыши, или болезни дыхательных путей не являются иногда следствием употребления в пищу сырого молока?»

И вот Ивэнс, все еще совершенно безвестная, пошла вместе со многими другими мелкими бактериологами работать лаборантом в госпиталь. Ей посчастливилось попасться на глаза Мак-Кою, этому образцовому директору института, который гораздо охотнее принимал участие в работах, чем ими руководил. Худощавый, высокий Мак-Кой был самым проницательным ценителем способностей окружавших его бактериологов. Ивэнс уже чуть было не приняла приглашение в одни из военных лазаретов, когда он сказал ей:

- Оставайтесь с нами, мисс Ивэнс, здесь вы можете быть так же полезны, работая с менингококками, как на любом фронте.

Теперь Ивэнс могла брать кровь у животных, оперировать их, впрыскивать им самых изысканных микробов. В своем увлечении борьбой с менингококками, убивавшими солдат на фронте,... прежде чем они получали возможность погибнуть за демократию, несущую «спасение миру» - Ивэнс позабыла о своих близнецах.

И вот внезапно,-так это водится в научном мире,- она обнаружила, что стала мировой знаменитостью. На всех языках бактериологи с тарабарскими фамилиями из лабораторий Голландии, Австрии, Италии, Германии, Туниса... сообщали, что Ивэнс совершенно права: микробы Банга и Бруса идентичны. Америка продолжала молчать. Ивэнс не была доктором медицины и, следовательно, не могла работать в департаменте здравоохранения США, а если бы она даже и получила это звание,- ей бы все равно не дали там места, потому что она была женщиной. Вот она и оставалась ассистентом- бактериологом, погруженным в изучение менингита... до тех пор, пока в 1922 году произошел целый ряд встревоживших и рассердивших ее событий. Дело в том, что в разгар работы она стала себя плохо чувствовать, неизвестно почему. Никто как будто этого не замечал, кроме нее самой. Жаловаться ей не хотелось, она стеснялась этих закаленных борцов со смертью - сотрудников Института гигиены... У них существовал обычай не придавать значения заболеванию изучаемой болезнью. Гольдбергер и многие другие из сотрудников этой лаборатории даже впрыскивали себе изучаемые культуры микробов, чтобы опровергнуть своих научных противников.

Было очень досадно болеть, особенно когда навалилось столько работы. Несколько человек в Аризоне заболели, напившись козьего молока. Доктор Глизон Лейк был послан туда департаментом здравоохранения для расследования. Ивэнс, пользовавшейся репутацией специалиста по реакции крови на мальтийскую лихорадку, было предложено исследовать кровь этих людей, присланную предприимчивым Лейком. А самочувствие у нее было очень плохое.

По утрам она была здорова, но каждый вечер еле тащилась домой, в ознобе, усталая, как собака. Собиралась измерить себе температуру, но каждый раз забывала.

Однажды ей принесли посылку в лабораторию. Она равнодушно открыла ящик и вынула оттуда две пробирки. В письме, полученном с той же почтой, ее просили определить, что за микробы содержатся в присланных пробирках: bacterium abortus или micrococcus melitensis? Пробирки и письмо были от бактериолога Амоса и его ассистента Кифера, из знаменитого госпиталя Джона Хопкинса в Балтиморе. Надо думать, что в таком ученом учреждении люди могли бы это сами определить... Она себя так плохо чувствовала сегодня. Но Амос писал, что прочел обе ее старые работы об идентичности микробов Банга и Бруса!

Микробы, содержавшиеся в пробирках, были выделены из крови больного, уже много недель лежащего в больнице Джона Хопкинса.

Его кровь давала положительную реакцию и на микробы Банга и на микробы Бруса.

Его болезнь была таинственна... и к этой реакции крови они прибегли, как к последнему средству. Если бы все происходило на Мальте, каждый врач узнал бы мальтийскую лихорадку.

Но это была Америка, и больной клялся, что никогда не пил козьего молока и даже не подходил ни к одной козе. Признавался, однако, что очень любит сырое коровье молоко.

Пока она читала письмо, ее волнение все возрастало. Усталость прошла, в голове прояснилось, и, выстроив на столе длинный ряд пробирок, Ивэнс приступила к сложным реакциям, которые, как она ошибочно думала, должны были помочь ей различить эти два вида микробов. Прошло два дня. Недомогание Ивэнс все усиливалось, и она еле передвигалась от своего стола к термостату и центрифуге. Но теперь она была уверена, что... К счастью, ей было еще неизвестно, что микробы Банга и Бруса не простые, а сиамские блпзнецы, и что даже ее чувствительнейшие реакции не могут их различить. Но несомненно - микроб, вызвавший заболевание того несчастного, что лежал в госпитале Джона Хопкинса, - микроб Банга..

Ивэнс сама была тяжело больна, но все еще представляла собой амбулаторный случай, как это называют врачи, то-есть еще держалась на ногах. Поэтому она продолжала взбираться на холм, где помещался институт, и смотреть в микроскоп, точно так же, как делали это все работники этого института в тех случаях, когда им, в сущности, уже давно следовало лечь в постель. Конечно, не будучи врачом, она не могла отправиться на поиски больных мальтийской лихорадкой. Но были и другие возможности взять быка за рога.

Она взяла понемногу от сотен пробирок с кровью, присылавшихся по традиции в красное кирпичное здание для исследования на реакцию Вассермана. Из пятисот проверенных ею проб пять дали положительную реакцию на мальтийскую лихорадку. Из этих пяти - две (к счастью, она не знала, что и при ее сложнейших методах эти микробы неразличимы) свидетельствовали о заражении микробом Банга, а не Бруса.

Хорошо... Если возбудитель коровьей болезни оказывается болезнетворным для людей, то возбудитель мальтийской лихорадки должен быть болезнетворным для коров. Она отправилась к своим старым друзьям в агрономический институт и дала им культуры микробов Бруса, выделенных из крови одного жителя Аризоны, который неосторожно пил козье молоко. Этот микроб вызвал такой жe выкидыш у коровы, как если бы она была заражена микробом Банга. Все экспериментальные данные показывали, что нет различия между теми и другими микробами. Ивэнс лихорадило, у нее болело все тело. Она сдалась...

На всемирном конгрессе по вопросам молочного хозяйства, состоявшемся в октябре 1923 г., в Сиракузах, ее смелый доклад... был прочитан кем-то другим, потому что Ивэнс перестала быть амбулаторным случаем и лежала в больнице.

На торжественном заседании солиднейших скотоводов было оглашено:

«Возникает вопрос, почему же в Америке, несмотря на употребление сырого молока, не наблюдается болезни, сходной с мальтийской лихорадкой?»

Скотоводы насторожились.

«Но ведь неизвестно, не является ли bacterium abortus возбудителем целого ряда легких заболеваний, распространенных в Америке, причина которых, особенно в случаях не очень высокой температуры, не выяснена».

Дальше эта молодая, никому до тех пор неизвестная женщина высказывалась еще решительней.

«Даже если нет никаких других оснований для пастеризации молока, все же было бы величайшей безответственностью продавать сырое молоко, содержащее bacterium abortus».

Они все, конечно, знали, что не только в Америке, но и по всему миру молочный скот заражен этим микробом Банга.

Вскоре после этого, когда Ивэнс почувствовала себя достаточно сильной, чтобы дотащиться до лаборатории, она узнала, что заболел её лаборант Пулер... Он возился с культурами микробов Банга и Бруса... Может быть... Она исследовала его кровь: нет, ничего. Но производя исследование крови Пулера, Ивэнс для контрольного опыта взяла свою кровь, которую она считала «нормальной».

Кровь Ивэнс дала положительную реакцию на мальтийскую лихорадку.

Так, совершенно случайно, она обнаружила, чем именно болела.

VII

Она чувствовала себя то лучше, то хуже. Единственная женщина среди закаленных мужчин, работников Института, она скрывала от них свое недомогание, боялась, что они подумают: «Только женщина может так шуметь из-за пустяков!» Теперь, когда ее темные волосы начали седеть и ей приходилось покинуть поле битвы, появились первые признаки сенсации, начинался всеамериканский скандал по поводу мальтийской лихорадки. Какая-то ирония была в том, что толчок к объединению врачей и ветеринаров для совместной борьбы с мальтийской лихорадкой дал не какой-нибудь солидный врач или ветеринар, а Ивэнс, в сущности всего лишь лаборантка.

Я уверен, что она сама сознавала нелепость такого положения, как и случайность своего открытия. - «Словно два близнеца были взяты на воспитание различными семьями (ветеринарами и врачами!) и получили разные имена, - писала по этому поводу Ивэнс,- и в течение двадцати лет никто не замечал сходства между ними, потому что их видели всегда в разное время и в, разных местах».

Только и всего! Но теперь эти микробы (почувствовав к ней особую ненависть, как она говорила) - еле позволяли ей дышать, и ей пришлось волей-неволей уступить эту работу своим коллегам - мужчинам.

В Итакском университете работал молодой доктор - не медицины, а ветеринарии и философии, - Чарльз М. Карпентер. У него была наружность молодого профессора, но и с одеждой ломового извозчика не было бы в дисгармонии его лицо.

Он был прекрасным патологом и хорошо знал все детали потрясений, производимых микробом Банга в стельных коровах. Но самое главное - ему повезло. Молодой датчанин-студент, живший у Карпентера, внезапно заболел.

Все врачи Итаки диагностировали брюшной тиф, но исследование крови нe подтвердило этого диагноза; тогда врачи решили, что это миллиарный туберкулез [11] и приговорили студента к смерти. Карпентер, доктор философии и ветеринарии, по правилам не должен был даже и вмешиваться в это дело. Но он знал работу Ивэнс. Он взял на исследование к себе в лабораторию кровь больного юноши и обнаружил, что она дает положительную реакцию на микроб Банга. В награду за труды, Карпентер был жестоко высмеян всеми (кроме одного) врачами Итаки. Такой тяжелой болезнью не заражаются от коров...

Но вот заболел второй студент, и ему день ото дня становилось хуже. Врачи предполагали стрептококковое заражение крови, но только не могли найти стрептококков! Снова Карпентер вмешался, и снова реакция крови оказалась положительной на микроб Банга. Но ведь это была всего только реакция крови...

Со свойственным ему упорством молодой ветеринар снова взял кровь из вен у обоих студентов и сделал из нее посевы на различных питательных бактериологических средах. Он выкармливал эти культуры с изобретательностью повара и нежностью матери.

Ужас, до чего нежизнеспособны микробы Банга, когда их переносят из животного организма на питательную среду! Эта нежизнеспособность даже служит их отличительным от других микробов признаком. На этот раз это действительно были микробы Банга! С исключительной настойчивостью, надоедая несчастным студентам, - хотя они были слишком тяжело больны, чтобы обращать на что-нибудь внимание, - Карпентер семь раз повторял посевы их крови. Не было никаких сомнений - оба юноши были заражены микробом, подведомственным не медицине, а ветеринарии.

Карпентер не задумывался над тем, что Ивэнс не имела докторского звания, а была просто мисс Ивэнс, и помчался в Вашингтон. Ивэнс принадлежал решающий голос в вопросах о микробах Банга. Потом он вернулся в Итаку с шумом и треском, что объяснялось избытком энергии, и немедленно начал исследовать, как заразились эти несчастные юноши.

Они заразились от лучших, премированных коров из окрестностей Итаки. Они не доили сами этих коров, имейте это в виду, и не резали их. Они только пили много сырого молока от этих коров. Тридцать дней подряд (мне кажется, он слишком много трудился над доказательством своей правоты, достаточно уже очевидной) Карпентер впрыскивал смешанное молоко от всего заподозренного стада морским свинкам. И каждый день это молоко кишело микробами Банга.

В ответ на утверждение американских врачей, что мальтийская лихорадка не встречается в Америке, Ивэнс высказала предположение, что вирулентность микроба Банга, при продолжительном пребывании его внутри животного организма, ослабевает. Но вот у Карпентера морские свинки умирали через месяц, а иногда и через две недели после впрыскивания зараженного молока. И обычно ни микроб Банга, ни его близнец, микроб Бруса, не бывают достаточно вирулентны, чтобы убивать морских свинок, не слишком восприимчивых животных.

А оба студента (оба -это особо важно) были почти при смерти.

Карпентер имел вид застенчивого, даже робкого человека. В самый короткий срок он откопал пять, десять, семнадцать случаев предположительно несуществующей болезни людей в Итаке, и врачи уже перестали над ним смеяться. В то время молоко в Итаке не пастеризовалось. Все заболевшие, - кроме одного, - пили сырое молоко от зараженных микробами Банга коров. Этим одним был бактериолог, возившийся с bacterium abortus в лаборатории.

Жители Итаки стали требовать пастеризованного молока. Карпентер доказал, что самые свирепые микробы Банга погибают в молоке от нагревания его в течение тридцати минут при температуре в 60° С.

VIII

Вы, вероятно, думаете, что эти события всколыхнули медицинские круги и что Ивэнс прославилась? Ничего такого не случилось. Я помню, как еще в 1927 г. среди скотоводов вся эта история обсуждалась не иначе, как многозначительным топотом. Считалось слишком опасным громко об этом говорить, а тем более публично или даже по радио.

Неудивительно, что представителям столь зависящей от спроса промышленности, как молочное хозяйство, не хотелось поверить, будто молоко, чуть ли не самый ценный из пищевых продуктов, опасно или даже смертоносно. Недоверие это было вполне естественно. И вокруг Карпентера зажужжали самые разнообразные возражения. Только микробы козы заразительны для человека.. Но никто из больных в Итако не подходил к козам и не пил козьего молока. Теобальд Смит, глава американской бактериологии, заинтересовался этим вопросом и сообщил, что по его мнению, если какой-нибудь вид bacterium abortus и заразителен для человека, то только тот вид, который вызывает выкидыши у свиней.

Надо сказать, в оправдание Карпентеру, что он продолжал свои исследования не потому, что не питал уважения к огромному авторитету Смита; просто Карпентер был независимым человеком и уважал факты. Не мог он пренебречь тем фактом, что все заболевшие мальтийской лихорадкой в Итаке не имели никакого соприкосновения со свиньями. В окрестностях Итаки свиньи не страдали инфекционными выкидышами. Заболевали не мясники и не фермеры. Нет, заболевали студенты, домашние хозяйки, профессора - звание, которое делает невероятным самую мысль о тесном общении со свиньями...

И все они пили сырое коровье молоко от зараженных коров.

Карпентер впрыснул стельным коровам, которые никогда не страдали инфекционным выкидышем, культуру микроба Банга, выделенную им из крови 5 больных людей. Все пять коров отелились до срока. Четыре теленка оказались мертворожденными. Карпентер продолжал отвечать на возражения экспериментами. Это был чудовищно медленный и трудный, но самый неприятный для его противников путь.

Безнадежной казалась кампания мисс Ивэнс и молодого ветеринара Карпентера против ста тысяч равнодушных врачей и обладающей миллионами долларов промышленности, которой было очень невыгодно сделанное Ивэнс открытие.

Помощь пришла из-за моря, с родины д-ра Б. Банга, из Дании, от никому неизвестного Мартина Кристенсена, сотрудника государственного серологического института в Копенгагене. Кристенсен начал свои исследования с крови людей, у которых врачи подозревали брюшной тиф. Такую кровь присылали в серологический институт отовсюду. Удивительно, как много было датчан, предположительно больных брюшным тифом и не оправдавших этого предположения... Кристенсен начал исследовать всю эту кровь не только на тиф, но и на присутствие палочки Банга.

В первый же год он обнаружил 500 случаев мальтийской лихорадки - число, значительно превышавшее количество больных тифом и паратифом во всей Данни.

В тот же год Карпентер открыл новую страшную возможность. В Нью-Йорке он выделил микробы доктора Банга из крови новорожденного младенца, появившегося на свет раньше положенного ему срока. Давно уже Ныо-Йоркский врач де-Форст обнаружил частые случаи преждевременных родов у крестьянок, в местностях, где молочный скот был заражен бациллами Банга. Сколько матерей во всей Америке теряли своих детей при преждевременных родах, вызванных этим микробом Банта, проникавшим в женский организм из сырого молока зараженных коров!

Но вот пришли зловещие новости от Кристенсена. Восемь датчанок были, беременны, когда заболели мальтийской лихорадкой. Семеро из них потеряли своих детей при преждевременных родах.

Теперь волнующие события понеслись с такой быстротой, что невозможно изложить их в хронологическом порядке. В Иова прилежный исследователь А. В. Харди обнаружил множество случаев мальтийской лихорадки среди жителей маленьких городков - фермеров, торговцев мясом. Над ним все еще смеялись, но уже не так громко, как раньше. Смеялись не только скотоводы, но и просто люди, честно думавшие, что молоко совершенно незачем пастеризовать. «И в конце концов, если даже и заболеешь этой лихорадкой, то она не многим хуже сильного насморка», - рассуждал один торговец скотом.

- Нет утверждения, более далекого от истины, - говорил Харди. В Иова он наблюдал случаи заболевания мальтийской лихорадкой, длившейся три с половиной, а иногда и десять месяцев.

- Уверяю вас, - говорил Харди, - что совсем не нужно видеть много таких больных, чтобы убедиться, какая это мучительная, бесконечная, доводящая до отчаяния болезнь. Совершенно необходимо принять все меры, чтобы предупредить ее распространение.

- Да ведь она не смертельна! - Но она может быть смертельной!-Харди начал разыскивать случаи этой болезни, окончившиеся смертью, - два, три, четыре - и вот сообщение еще о несколько умерших в Канзасе. Эта часть работы Харди укрепила позиции консерваторов, отрицавших мальтийскую лихорадку. Многие из обнаруженных Харди больных оказались крестьянами, торговцами мясом, которые развозили, кололи, продавали свиней, иногда зараженных. Заражение через свиней стало знаменем этих мракобесов. Незначительность несчастных людей, не торговавших свиньями, но только пивших сырое зараженное молоко, служила им поддержкой.

Но вот еще новые сведения из Индианы. Крупнейший хирург Саузбенда заболел осенью 1927 года. У него болела голова - лоб и затылок; он не мог ни есть, ни спать и все ночи лежал в испарине, томимый странным нервным страхом. Иногда ему казалось, что он уже здоров, и он шел на операцию, но внезапно усталость гнала его обратно в постель. Он был очень известным хирургом, и его лечили лучшие врачи Саузбенда.

Как раз в то же время тринадцать других (менее выдающихся) жителей Саузбенда заболели точно таким же образом. У них врачи определили, среди прочих болезней, скрытый нарыв (2 случая), ревматизм, сифилис, воспаление желчного пузыря (по два случая), тифоид и туберкулез (по два случая). Больные, в соответвии с поставленными диагнозами, лечились, все - одинаково безрезультатно. Что ж, тем хуже для них.

До что делать с выдающимся хирургом?

Цвет медицинского сословия собирался на консилиум у его постели. Врачи изощрялись в тонкостях диагностики, прибегали ко всем методам исследования, доступным медицине, словом, причиняли выдающемуся хирургу немало неприятностей.

В конце концов испытали его кровь на присутствие инфекции Банга.

Да, он пил много сливок и непастеризованного молока от коров из зарегистрированного стада. Это стадо состояло из 21 коровы. Три из них оказались зараженными микробом Банга. И у тринадцати человек, якобы больных туберкулезом, сифилисом и т. д., а также у еще двадцати таинственных больных, разысканных шустрыми врачами Саузбенда, - Джордано и Сенсенихом, - обнаружилась положительная реакция крови на инфекцию Банга. Никто из них не торговал свиньями и не разводил их. Но все они пили сырое молоко!

Кроме выдающегося хирурга, еще один известный в Саузбенде врач, тоже любитель сырого молока, заболел мальтийской лихорадкой. Дело стало уже серьезным, и произошло то, что в газете носило бы заголовок «Медики, наконец, проснулись».

Начиная с 1929 г. городской совет издал постановление об обязательной пастеризации всего молока в Саузбенде. Жителям Саузбенда подвезло в том отношении, что такие выдающиеся люди, как эти два врача (которым очень не повезло), тоже пили сырое молоко. Но ведь Америка - огромная страна, а повезло только жителям Саузбенда...

Обойдя всю Америку, микроб Банга вернулся в красный кирпичный дом на холме, но не к Ивэнс, а к Эдди Френсису. Френсис, Гольдбергер и Джордж Мак-Кой, директор института, - это три мушкетера, ветераны бактериологии, вдохновившие на подвиг Спенсера своим хладнокровием в борьбе со смертью. Когда мисс Ивэнс впервые появилась у них в институте, Френсис не придавал, мягко выражаясь, особого значения всей этой истории с идентичностью микробов Банга и Бруса. Такое пренебрежение совсем не означало неуважение к Ивэнс (хотя Френсис вообще невысокого мнения о женской учености). Это просто врожденное недоверие ко всему, чего он сам не видел.

Было очень забавно слушать Френсиса, наблюдая его за работой в забросанной бумагами, совершенно не гигиеничной комнатке старого Института гигиены. Он жестикулировал, покатывался со смеху и до того морщил свое круглое лицо, что глаза превращались в щелки. Он пристально глядел на собеседника через эти щелки и нечестиво, даже бесстыдно издевался над каким-нибудь новым открытием того или иного знаменитейшего ученого. Они не работают руками. Ученые слишком много думают. Все мы слишком мало работаем руками. Таков Эдди Френсис. Себя он обвинял напрасно. Голыми руками он открыл ранее неизвестную, широко распространенную таинственную болезнь - туляремию, «кроличью лихорадку». И так как он работал без перчаток, то заразился этой страшной болезнью. Почти без сознания, изнуренный мучительными болями, он продолжал работать как ни в чем нс бывало. Ни малейшей ошибки не оказалось в этой его работе. Она стала классической раньше, чем он ее закончил.

Он сделал большой, по его мнению, комплимент Ивэнс, когда в 1926 году осторожно и сдержанно, жестикулируя и качая головой, сказал мне: «Дааа... мне кажется... нет... то-есть, я хочу сказать, может быть, она действительно открыла нечто значительное...»

В январе 1925 года странная эпидемия распространилась среди студентов Эрльхемского колледжа в Ричмонде- городе штата Индиана. Как всегда, этим больным ставили самые разнообразные диагнозы, - до тех Пор, пока врач колледжа, Мэриэм Фарбер (женщина), не послала кровь пяти таких больных в Вашингтон Эдди Френсису. Она запросила его, не кроличья ли у них лихорадка (туляремия).

Френсис открывал новые случаи заболевания своей любимой кроличьей лихорадкои с той же гордостью, с какой индеец вешает новые скальпы на свой пояс. В своей неприбранной комнате он исследовал присланную ему кровь. Нет, это была совсем не туляремия, - но кровь этих студентов давала несомненно положительную реакцию на инфекцию Банга.

Эпидемия все разрасталась. Один за другим заболевали студенты и студентки колледжа, а вот уже слегла прачка, что, разумеется... «менее интересно». После короткого обмена письмами с женщиной-врачом Мэриэм Фарбер, Френсис увидел, что они стоят перед экспериментом, поставленным самой природой. Такие эксперименты бывают часто показательнее придуманных самыми изобретательными учеными.

Все студенты и студентки (и прачка тоже) пили молоко от знаменитых, зарегистрированных коров из стада, принадлежащего Эрльхемскому колледжу. Этими коровами колледж гордился чуть ли не больше, чем заслуженной репутацией первоклассного учебного заведения. Они пили это молоко сырым, не пастеризованным. Бактериологические исследования сейчас же показали, что чрезвычайно питательное молоко нескольких коров из этого стада, за которым так тщательно ухаживали, содержало микробы Банга. Фарбер выдержала жестокий бой с администрацией колледжа, и после того, как заболел двадцать восьмой студент, эпидемия была ликвидирована... пастеризацией всего молока, употреблявшегося в колледже.

В негигиенической комнатушке Института гигиены Френсис, засучив рукава, - он всегда работал голыми руками, - взялся за исследование этой болезни. Он раздобыл вирулентные штаммы, выделенные из крови больных людей, и микробы Банга, выделенные из молока коров. Он отлично знал, что мракобесы были неподалеку и готовы были снова напустить туман, несмотря на события в Итаке, Саузбенде, Эрльхеме и т. д.

Среди них были чудовищно ученые бактериологи, которые когда-то предлагали впрыскивать коровам живых микробов Банга, как предохранительную вакцину от инфекционных выкидышей.

Среди них были владельцы предприятий молочной промышленности, которые справедливо гордились постоянными проверками молока на tbc, гордились своими работниками, тщательно мывшими руки перед доением, гордились дезинфицированием вымени у коров, водопроводом в стойлах. Молоко от коров, за которыми так тщательно ухаживали, можно было не кипятить, и следовательно, продавать дороже.

Среди них были чудаки, верившие, что сырое молоко полезнее, чем нагретое до невысокой температуры, необходимой для уничтожения микробов Банга.

И по всей стране абсолютно честные фермеры, искренно считавшие пастеризацию ненужной, продавали огромные количества сырого молока.

Все эти люди были бы очень рады, если бы обнаружилась вредность свиных микробов Банга и невинность - коровьих.

После всего уже сделанного и сказанного было всего важнее выработать метод, который позволил бы в лабораторных условиях достоверно различать свиные микробы Банга от коровьих.

Френсиса совсем не интересовала теоретическая сторона вопроса; он просто хотел знать, находятся ли в коровьем молоко микробы Банга или Бруса (свиные или коровьи штаммы) и могут ли они, проникая вместе с молоком в человеческий организм, вызывать мальтийскую лихорадку.

Он начал работать в августе 1928 г., а 4 ноября того же года его начало около пяти часов дня лихорадить, у него разболелась грудь, появился сухой кашель, невралгические боли в глазах и передней части головы, а 13 ноября он помог своим лаборантам выудить микроб Банга из своей собственной крови. Зимой мальтийская лихорадка просто донимала его. Всю зиму проходил он на костылях, одна нога у него почернела, и в марте он лег на операционный стол.

Весной 1929 г. он вернулся на работу пополневший, загоревший. - я никогда не видел его таким цветущим,- но он работал только утром. После полудня он чувствовал странную усталость.

- Видишь, - говорил он смеясь, - эта чёртова лихорадка все еще не оставляет меня в покое.

Многие считают, что работники в красном кирпичном здании вечно заражаются всеми болезнями, которые они изучают, только из-за грубо-небрежной работы. Некоторые говорят даже, - мы не будем выяснять, что их к этому побуждает, - что эти молодцы просто хвастают своим удальством.

Мне кажется, что дело в самозабвенной любознательности, в стремительности, с которой они врываются в каждую новую тайну. Френсис говорит, что работать в резиновых перчатках чертовски кропотливо.

Френсиса ужасно раздражала неясность этой истории с мальтийской лихорадкой. До, после и во время своей собственной болезни - со странной таинственностью он сидел в своей грязной комнатке и развенчивал один за другим сложнейшие методы, которые, якобы, позволяли отличать микроб Бруса от свиного и коровьего микробов Банга.

В конце концов он нашел нечто, с успехом заменившее неопределенные и сложные методы.

Коровий микроб Банга с большим трудом прорастает на питательных средах вне животного организма. Прорастание начинается только в присутствии углекислоты.

Свиной микроб Банга непривередлив и растет легко без углекислоты.

Микробы Бруса, найденные у коз, свиней или людей, тоже не капризничают и растут без углекислоты. Вот особенности, с помощью которых легко отличить микробы Банга от микробов Бруса.

Но свиные микробы Банга иногда поселяются в коровах и попадают в молоко.

Френсис из крови больных выделил культуру коровьего микроба Банга, идентичную культуре, выделенной из молока, которое они пили.

А в крови несчастного, погибшего от мальтийской лихорадки в Иове, он обнаружил оба вида микроба Банга. Один несомненно коровий штамм прорастал только в присутствии углекислоты, второй - рос легко и, следовательно, был либо свиным микробом Банга, либо микробом Бруса.

Но какое это имеет знамение, если все три вида микробов живут в коровах и попадают в молоко?

Разумеется, эти микробы особенно озлились на Ивэнс, заварившую всю эту кашу. Семь лет мучили они ее, отняли семь лучших лет жизни и превратили ее в инвалида. Но все равно, она уже не была непризнанной пророчицей. Она получила заслуженную (хотя и не прибыльную) награду - была избрана председателем Американского общества бактериологов. Теперь она могла свободно выступать на заседашгях - и говорила прямо, что если учесть всех больных, у которых неправильно диагностированы те или иные болезни и которые в действительности болели мальтийской лихорадкой, то…

Точность, с которой оправдывались эти ее слова, должна была развеселить ее и заставить ее забыть хоть на миг мучивших ее микробов Бруса. В 1929 г. случаи мальтийской лихорадки были зарегистрированы во всех штатах Америки. Число зарегистрированных случаев в 1926 году измерялось несколькими десятками, в 1929 г. - оно превышало тысячу.

Разумеется, Ивэнс уже давно закончила свою часть работы и теперь все зависит от общества - хочет оно или не хочет болеть мальтийской лихорадкой. Уот Симпсон и врачи в Дэйтоне показали, чего можно достигнуть в борьбе с этой болезнью. Уот - патологоанатом при одной из дэйтонских больниц, и его всегда чрезвычайно раздражает, что люди продолжают страдать от болезней, существование которых не имеет никаких оправданий. Это странное чувство он внушил некоторым дэйтонским врачам. В несколько месяцев Симпсон и вдохновленные им врачи обнаружили более семидесяти случаев мальтийской лихорадки в Дэйтоне и его окрестностях.

В самое короткое время Симпсон и лучшие врачи Дэйтона научились диагносгпгровать мальтийскую лихорадку, так, же, как, например, корь и свинку. Врачи ставили диагноз на основании своих наблюдении и здравого смысла, а потом посылали Симпсону кровь на исследование.

Симпсон с группой энтузиастов, его сотрудников, слишком скромных, чтобы именоваться учеными, показали на большом материале, что эта свирепая лихорадка поражает только любителей сырого молока, оставляя в покое всех остальных людей.

Полтора года тому назад в Дэйтоне и его окрестностях начали пастеризовать почти все молоко, включая также и молоко от самых породистых, премированных коров.

С тех пор там не было ни одного случая мальтийской лихорадки.

Конечно, Симпсон и эти дэйтонские врачи - чудаки, может быть даже фанатики, и едва ли в тридцати американских городах применяется пастеризация.

Большинство живет по старинке, утешаясь мыслью, будто для того, чтобы заразиться мальтийской лихорадкой, нужно выпить огромное количество сырого молока.

Распространено также чрезвычайно научное мнение, будто существуют восприимчивые и невосприимчивые к мальтийской лихорадке любители сырого молока.

К сожалению, до тех пор, пока вы не заболеете, вы никогда не можете сказать с уверенностью, к какой из этих двух групп вы принадлежите.

Нет ничего глупее здоровых людей, закутанных в пледы, с перчатками на руках и под зонтиком. Но существуют меры предосторожности, одновременно и простые и разумные.

Я не хочу умирать и хочу быть здоровым, поэтому, прежде чем выпить стакан молока, я всегда спрашиваю:

- Это молоко пастеризовано?

Мак-Кой. Подобает ли генералам умирать в постели?

Но почему именно ты должен этим заниматься?- спросила миссис Мак-Кой своего мужа.

- Если бы другие не возились с больными попугаями, то я думаю, они бы не заболели, - ответил Мак-кой.

- Но почему же ты работаешь совсем один?

- Судя по данным, которыми мы покамест располагаем, у меня при этой работе не больше пятидесяти шансов из ста остаться в живых через месяц...

- Понимаю. Ну, ничего не поделаешь. Тогда ты прав, - сказал миссис Мак-Кой.

Это последний из рассказов, посвященных приключениям исследователей из красного кирпичного здания на холме. Я должен предупредить вас, что борьба со смертью, о которой здесь будет рассказано, - не эффектна, Смерть проиграла сражение, но жизнь кого бы то ни было из нас нисколько при этом не удлинилась, и на протяжении трех отчаянных месяцев все сотрудники красного кирпичного здания подвергались сильнейшему риску.

Это была решительная схватка. На мой взгляд, всякая борьба со смертью должна быть героична. Все участники этой борьбы, будь то знаменитые ученые или самые скромные их помощники, должны поровну делить опасность. В этом отношении научные исследования похожи на войны тех отважных времен, когда генералы действительно не умирали в постели.

Современные руководители лабораторий подвергаются такому же риску умереть от болезни, с которой они борются, как генералы современных войн - погибнуть от бомбы или от гранаты. Многие современные бактериологические исследования стали такими сложными, требуют стольких работников, что кажется вполне разумным со стороны руководителя- держаться в тылу, сохраняя свою голову для дальнейшего руководства. Эти соображения ничем пе отличаются от соображений, в силу которых генералы последней войны командовали армиями из хорошо укрепленных замков или глубоких, забетонированных окопов. Гибель мозга армии влечет за собой растерянность, а часто и гибель миллионов.

С этой точки зрения поведение д-ра Мак-Коя, директора Института гигиены при департаменте здравоохранения США, кажется мне не только сумасбродным, но просто нелепым и противоречащим его заботам о благе страны. Если бы он погиб, - где нашли бы мы другого такого талантливого ученого здравомыслящего человека?

Он был похож на генерала, который не только вышел на линию огня, но и отослал всю армию домой- «для пущей ее сохранности» - и решил сражаться в одиночестве.

Сейчас, я расскажу не об изобретательности, с которой борцы против смерти отвоевывают нам долгую жизнь - я только покажу вам источник того духа, который превращает кишащее тараканами старое кирпичное здание в резиденцию научной романтики.

В начале января 1930 года управление департамента здравоохранения США в Вашингтоне превратилось в желтый дом. «Просим информации о диагностике попугаевой болезни». «Просим информации о предупредительных мерах против распространения попугаевой болезни...» «Можете ли выслать большое количество предохранительной сыворотки от попугаевой болезни немедленно телеграфируйте ответ...»

Кучи желтых и голубых бумажек засыпали столы департамента, здравоохранения в Вашингтоне. Сидевшие за этими столами врачи-администраторы почти пе слыхали об этой попугаевой болезни. Многие из них, наверное, уже и позабыли, что они когда-то медицинском факультете что-то учили о таинственной болезни, разносимой попугаями и называемой Psittacosis (р - не произносится). Это латинское слово нисколько по помогло им отвечать на телеграммы. Но, конечно, Мак-Койп и его сотрудники смогут им помочь. Торопливо зазвонил телефон.

Мак-Кой, - высокий человек с худым лицом Линкольна, но без его меланхоличности, вызвал к себе Чарльза Армстронга, коренастого, вечно улыбающегося, с рыжими волосами и широко расставленными круглыми мазами.

- Армстронг, что вы знаете о попугаевой болезни? - спросил Мак-Кой.

- Что я знаю о ней? Просто ничего не знаю, - ответил Армстронг.

Не больше знал и Мак-Кой, и они не были одиноки в своем невежестве. Первый диагноз был поставлен не учеными специалистами, а домашней хозяйкой, которая не изучала медицины, просто прочитала в воскресном номере Нью-Йоркского «Таймс» заметку об этой болезни. Муж этой женщины был врачом в Аннополисе- городке штата Мериленд. В декабре 1924 года он как-то вернулся домой, встревоженный тремя странными случаями воспаления легких. Не был ли это тифоид? Или грипп? Нет, в легких у них были изменения. Воспаление легких, конечно, но атипическое; странное.

Это миссис Мертон прочла о том, как 1920 г. в Германии несколько человек получили из Южной Америки попугаев, как птицы заболели, потом заболели и их владельцы. Миссис Мертил знала, что в доме у этих пациентов ее мужа был попутай, который недавно тяжело заболел, - и она связала эти два факта,

Итак, в начале января 1930 г. Mак-кой и Армстронг совещались, сидя в красном кирпичном доме. В это утро было зарегистрировано двадцать шесть случаев попугаевой болезни в одной только Балтиморе; эпидемия распространялась по всей стране, и начиналась наша настоящая американская паника.

В тот же день Армстронг уложил свой чемодан. Вчера, еще он был поверх головы занят разгадкой тайны сонной болезни, наступавшей после оспопрививания. Это была очень важная работа, речь шла о здоровье и жизни сотен людей, которым уже сделаны были прививки. Кроме того, врачи не решались уже убеждать население в полной безопасности оспопрививания. Теперь Армстронг должен был бросить начатую работу, и это было досадно и казалось легкомысленным. Ведь только владельцы попугаев находились в опасности, они этого, право, вполне заслуживали.

По Армстронг был невозмутим. Оп и его правая рука - Шорти Андерсон - прекратили работу отправились раздобывать попугаев, выдавая себя за специалистов по попугаевой болезни, что было просто смешно. И Армстронг смеялся.

III

16 января Армстронг и Шорти сидели в подвале Института гигиены в двух сырых, холодных комнатах величиной с угольный ящик каждая. Было бы оскорблением предложить под лабораторию такое помещение уважающему себя бактериологу. Там они держали множество попугаев на свободе и в клетках, которые Армстронг и Шорти соорудили из старых ведер, покрыв их проволочными сетками. Проходя мимо этих дверей, вы бы зажали уши, но Армстронг и Шорти упорно преодолевали все трудности, связанные с разведением попугаев. Шорти поклонялся Армстронгу, который обучил его бактериологии. Теперь в свою очередь Шорти учил своего патрона отводить душу, как это умеют делать только моряки. Армстронг был способным учеником.

Рассказывая мне об этом впоследствии, Чарли Армстронг пытался оправдываться:

- Если бы вы знали, что это были за подлые твари!

С самого начала - редкое везение - им удалось за нести попугаеву болезнь в этот шумный птичник, устроенный ими в подвале института. Армстронг по спешно съездил в Балтимору и у городского бактериолога, Вильяма Г. Стокса, достал труп околевшего от этой болезни попугая (это было еще до того, как у Стокса начались озноб, головные боли и колотье в груди).

Вместе с останками этого попугая Армстронг привез с собой то, что ему удалось собрать на дне клетки другого больного попугая. И вот, первый же ОПЫТ оказался вполне удачным, и им не пришлось возиться несколько месяцев, как это часто бывает при первом экспериментальном заражении животных.

Армстронг и Шорти волновались. Вот птицы, которые несколько дней тому назад были настоящими зелеными дьяволами. Теперь - Шорти снимал крышки с их клеток, и они сидели смирно, словно задумавшись. Хвосты у них были поджаты, головы опущены. Они не шевелились и хрипло, прерывисто дышали.

Одним из них дали пищу, обрызганную несколькими каплями вещества, собранного Армстронгом в Балтиморе на дне клетки больного попугая. Другим Армстронг впрыснул в грудные мышцы ничтожные количества растертых в кашицу тканей попугая, которого ему дал Стокс. Шорти отлично наловчился вынимать птиц из клеток и держать так, чтобы им не удавалось ни разу клюнуть, Шорти этим очень гордился. Он был действительно необычайным помощником, - никогда не смотрел на часы и всегда, интересовался, зачем ставятся те или иные опыты и что из них получается.

Оба ничего не знали о попугаевой болезни и очень удивлялись, когда первые же впрыскивания ничтожных количеств тканей дохлого попугая вызывали болезнь и смерть птиц. Они сразу увидели, что шутки плохи...

Из литературы они узнали, что уже в 1879 году в Швейцарии заболело несколько владельцев попугаев. Трое из них умерли. В 1902 г. в Париже из 78 заболевших умерло 24. Все больше и больше таких чудаков умирало в 1930 г. в Америке, а газеты еще раздували панику, - «Днем и ночью мы только и думали, что о попугаевой болезни» рассказывал Армстронг. Возможно, что Армстронга вышучивал Эдди Фрэнсис, который всегда смеялся над резиновыми перчатками, уверяя, что у человека в них на каждой руке пять больших пальцев вместо одного, но Армстронг был невозмутим и купил себе и Шорти самые толстые резиновые перчатки.

Поймите, это не были какие-нибудь особые меры предосторожности. В красном кирпичном здании осторожность вообще была не в моде. - Если Человек достаточно осторожен, у него столько времени уходит на соблюдение предосторожностей, что ему совершенно некогда работать, - говорил Армстронг. Но все же они каждое утро мыли пол своей «лаборатории» концентрированным креозолом. Пропитанный креозолом войлок они положили на пороге и таким образом весь подвал (обычно пахнувший смешанным букетом собак-обезьян-коз-кроликов-морских свинок) благоухал «безопасностью» - крепким креозолом.

Все больше птиц из крикливых чудовищ превращалось в грустных философов. Правда, от времени до времени к ним возвращалась их свирепость, и тогда даже самые толстые перчатки не спасали Армстронга и Шорти царапин и ударов клюва. Это, впрочем, их нисколько не тревожило. Конечно, попугаева болезнь - опасная штука, но откуда известно, что она так уж заразительна? Удивительно, правда, как все увеличивалось число смертных случаев, о которых сообщалось в газетах.

В то время Армстронг был уверен, что умирают только чудаки, которые целуются со своими попугаями и даже позволяют им брать пищу из своих губ. Он говорил об этом с усмешкой. И сам, разумеется, не позволил бы шт одному попугаю поцеловать себя,

Постепенно у них выработалась уверенность и точность движений при вскрытии мертвых попугаев. Блестели скальпели, раздавались односложные возгласы, иногда смех. Но они становились очень серьезными, когда впрыскивали здоровым птицам ткани уже околевших, когда осторожно, высунув кончик языка, высеивали кусочки таких тканей на ту или иную питательную среду.

Все, что было известно об этой таинственной болезни, - это существование ее возбудителя, найденного описанного под названием bacillus psittacosis известным французским бактериологом Нокаром, учеником Пастера. Они начали с открытия, что и это единственное сведение было неправильным. Bacillus psittwcosis оказался мифом, призраком.

Они были осторожны, и Шорти всегда вытирал ноги о пропитанный креозолом половик, когда бегал к миссис Брэнхэм (главный дока по систематике бактерии в Институте) с пробирками новых культур. Но они не увлекались асептикой. «Как, черт возьми, вы можете изучить болезнь, если вы боитесь к ней подойти?»

По временам медицинские авторитеты, которые считались авторитетами в вопросах попугаевой болезни (не имея о ней никакого представления), выступали в газетах с насмешками по поводу охватившей страну нелепой попугаевой паники. Как-то в январе в вашингтонской газете появился большой портрет Вильяма С. Фаулера, - сельского врача, чиновника здравоохранения Колумбийского округа, типичнейшего врача с виду.

Доктор был изображен вместе со своим любимцем попугаем: «Я не вижу никаких основании для беспокойства», - изрекал доктор Фаулер.

«Расстаться с моим попугаем?» - восклицал он. «О, нет. Мы с ним большие друзья».

Доктор Фаулер относился к этой птице с человеческим, слишком человеческим участием. - Еще бы! Каждый день, доктор возвращался домой, попугай кричал: «Хелло, Билль!» и приказывал горничной подавать обед. - Это была очень умная птица

Сан-Франциско газета советовала своим подписчикам сохранять спокойствие: «Доктор Карл Ф. Майер отрицает, что эпидемию на Западе вызвали попугаи». А ведь Карл Ф. Майер - один из вождей американской бактериологии. Доктор Гейгер позировал газетному фотографу (который должно быть получил при этом много удовольствия) с попугаем в руках и при этом имел, или старался иметь, самый независимый вид. Впрочем, он был в резиновых перчатках.

Утром 23 января, спустя только девять дней после того, как Армстронг и Шорти приступили к работе в своем затхлом подвале, в Институт пришел отлично настроенный Армстронг. Шорти сидел за столом, обхватив Голову обеими руками, стонал и ругался.

-Ужасно болит голова, -объяснил он.

Шорти был замечательным работником. Он кончил всего лишь народную школу, но понимал в бактериологии больше иных профессоров. Когда, работа шла, хорошо, Шорти неизменно излучал улыбки и весело чертыхался. Они никогда не был красив. У него были жидкие волосы, большой нос, измятой лицо. Сейчас он был просто страшен.

- Это был настоящий помощник, - рассказывал мне Армстронг. - Знаешь, он был замечательно честен, я мог на него совершенно полагаться. Он никогда не пытался скрыть свои промахи. Если во время опыта он случайно убивал животное, то сейчас же сообщал мне об этом. И с каким огорчением! В каком он бывал отчаянии! За животными он замечательно ухаживал. И всегда знал, для чего ставится каждый опыт. Если опыт не удавался, он был неутешен. - Я в жизни не встречал такой жажды знаний.

Но вот утром, 25 января: - "Господи, я весь дрожу", - сказал Шорти.

27-го он уже лежал в белой постели под теплым одеялом в морском госпитале, который помещался рядом с Институтом гигиены. Головная боль разрывала ему череп. Рентгеновский снимок грудной клетки, сделанный врачом госпитале Петерсоном, показал только увеличение бронхиальных желез...

В это время у Армстронга. был уже новый помощник. Джордж Мак-Кой, директор Института гигиены, сам заменил Шорти в этом сыром подвале и держал попугаев во время опытов Армстронга, который только посмеивался над неловкостью своего директора.

-Разумеется, тогда мы были уже уверены, что действительно заражаем наших птиц попугаевой болезнью, - рассказывал мне Армстронг, - потому что Шорти заболел попугаевой болезнью.

Все сотрудники института пришли в смятение, когда их директор отправился работать в подвал Армстронгу. Мак-Кой полушутя, полусерьезно успокаивал их, как всегда смешно размахивая руками.

- Пустите меня поработать с Армстронгом, - упрашивал его Дайер (Дайер - это тот бактериолог, который впоследствии обнаружил пятнистую лихорадку Скалистых гор на цивилизованном западе).

И все остальные - Эдди Фрэнсис, Роской Спенсер, Бэджер, Лилли, Гаррисон - все уговаривали Мак-Коя:

- Послушайте, Мак, ведь Вы директор института. Это нерационально, - говорил доктор Крамер, старый ученый, многие годы работавший в институте. Ему для полного сходства с благодушным еврейским патриархом недоставало только бороды. Мак-Кой всегда прислушивался к его советам.

- Нет, нет, нет. Продолжайте вашу работу, - отвечал Мак-Кой.

Он отмахнулся от них и пошел в подвал по пропитанному креозолом половику, худой, высокий, угловатый - полная противоположность коренастому Армстронгу. Работа в подвале шла хорошо. Многие птицы в клетках, сделанных из старых ведер, сидели неподвижно, тяжело и хрипло дыша, и только перья хвоста поднимались у них, когда они жадно глотали воздух.

На них было жалко смотреть, - даже если вы вообще не любите попугаев, - когда они сидели, сжавшись в комок зеленых, словно изъеденных молью перьев, понурив голову.

Bacillus psittacosis оказался чепухой, но, может быть, возбудитель болезни - микроб слишком маленький, чтобы его можно было увидеть в микроскоп, - фильтрующийся вирус, существо по ту сторону порога видимости, состоящее только из нескольких белковых молекул? Нет ничего особенно оригинального в таком вопросе. Об этом всегда приходится думать, когда не удается найти микроба, возбуждающего болезнь. Эти невероятно маленькие, невидимые, может быть бесформенные существа поражают людей желтой лихорадкой, бешенством и целым рядом других болезней.

Дела Шорти были плохи. На следующих рентгеновских снимках обнаружилось зловещее затемнение у основания левого легкого, и это затемнение все увеличивалось. У Шорти были страшные головные боли. Когда он пытался проглотить вкусные блюда, которые готовила для него сестра-хозяйка Морского госпиталя, - его рвало. Он чувствовал себя очень скверно, кашлял, и доктора Петерсона очень тревожило это все растущее затемнение на рентгеновских снимках его грудной клетки.

В соседнем доме Мак-Кой и Армстронг каждый раз, переступая порог, вытирали ноги о пропитанный креозолом половик. Они ставили опыты, потом навещали Шорти, потом опять ставили опыты. Он был их другом, он стал частью их эксперимента- подопытным животным, неизмеримо более важным, чем все попугаи. Армстронг брал у него кровь из вены и собирал его мокроту - вязкую, клейкую, красноватую жидкость, выделявшуюся у него из легких, и впрыскивал эту кровь и мокроту попугаям, обезьянам...

В Институте гигиены никогда не было недостатка в животных. Мак-Кой не украшал здание Института и не покрывал лабораторные столы мраморными досками, но животных вы могли получить всегда, в любом количестве, и даже людей людей, если это было нужно. Мак-Кой и Армстронг работали теперь изо всех сил. В маленькой комнатке, как раз над подвалом, они растерли в кашицу печень и легкие околевших попугаев, приготовили из этой кашицы экстракты и отфильтровали их через такие плотные фильтры, что, конечно, каждый видимый под микроскопом микроб остался бы на них.

Отфильтрованную прозрачную жидкость они впрыснули в мышцы здоровых попугаев, и спустя несколько дней несчастные птицы притихли и задумались.

Опыт удался с невиданной быстротой. Это была одна из редких удач, выпадающих на долю исследователей, которые, обычно, приходят к успеху длинным путем отрицательных или, - что еще глупее, - противоречивых результатов.

Мак-Кой и Армстронг были в восторге и повторяли: - Мы получили вирус, мы получили вирус!

Mак-Кой уже давно не был так счастлив, как теперь, и его нисколько не беспокоила незначительность его положения - ведь он был просто служителем Армстронга. Он научился ловить попугаев, когда эти дьяволы - еще не обессиленные болезнью - удирали из своих клеток-ведер. Им это удавалось, несмотря на кирпичи, привязанные к металлическим сеткам, покрывавшим клетки-ведра, а ловить их, зная, что они уже заражены, было не особенно приятно.

У Армстронга, и Мак-Коя не было ни служителя, ни уборщицы, никакого технического персонала. Мак-Кой сам кормил животных и сам чистил их клетки.

Ему было уже за пятьдесят, а он снова превратился в мальчишку, подручного и забросил свой директорский письменный стол. Армстронг уверял, что хотя Мак-Кой и не был так проворен, как Шорти, все же он отлично справлялся с работой.

Но Шорти был очень плох. 3 февраля пульс у него все учащался, становился нитевидным, температура поднялась до 40 градусов по Цельсию. Петерсон и другие врачи Морского госпиталя не отходили от него. Они впрыскивали ему глюкозу и собирались дать кислород.

Вот настало 4-е февраля. Уже все левое легкое было затемнено доверху, и такое же затемнение появилось у основания правого легкого. Он был очень сонлив. Мысли у него складывались в какой-то сумасшедший, пущенный с конца кинофильм. К счастью, оп почти все время лежал в забытьи, возвращаясь к сознанию только при жестоком кашле.

Армстронг нагнулся к нему.

- Может быть, я могу что-нибудь сделать для вас, Шорам?

Шорти был почти без сознания, но узнал Армстронга. Ведь это был его начальник, парень, нет которого можно было положиться.

- Не можете ли вы оплатить мои счета, доктор? - спросил Шорти. И снова сознание затуманилось...

С долгами у Шорти была какая-то странная история, служившая забавной изнанкой его строгой жизни в Институте.

- Шорти, как и все мы, имел 50 дней отпуска ежегодно, - объяснял Армстронг, - и каждый месяц он уходил на полдня, в счет этого отпуска, и отправлялся платить по счетам. У него была жена и двое детей, и обычная сумма его годовых расходов составляла около 1440 долларов, не считая всяких добавочных мелких издержек. Он чертовски серьезно к этому относился и регулярно, каждый месяц, совершал обряд обхода своих поставщиков, тратя на это кусочек своего будущего отпуска.

Шорти снова очнулся и, СЛОВНО в тумане, увидел нагнувшегося нему Армстронга, - «Только проверьте, оплачены ли эти счета... (кашель). Ведь я был застрахован»... СИЛЬНЫЙ кашель-п снова забытье.

6-е февраля. В четырнадцати штатах Северной Америки зарегистрировано семьдесят пять случаев попугаевой болезни. Двадцать человек уже умерло, многие лежат при смерти. Мак-Кой и Армстронг, погруженные в работу, забыли о существовании Америки. Они повторяли, проверяли опыты и все больше убеждались в ничтожных размерах возбудителя попугаевой болезни. Они старались выяснить, каким образом болезнь передается от одного попугая к другому. Кроме того, они стали заражать попугаевой болезнью других животных. К крикам попугаев присоединилось взвизгивание морских свинок, в ночной тишине можно было услышать шум потасовок, Это белые мыши дрались в своих стеклянных банках. Обезьяны помогали попугаям превращать исследовательскую лабораторию в зверинец.

Армстронг и Мак-Кой пробовали предохранять своих попугаев от заражения впрыскиванием сыворотки крови выздоровевших от попугаевой болезни людей. Они оба превратились в ищеек, пущенных по горячему следу, для которых ничего, кроме этого следа, не существует.

6 февраля Армстронг пришел в лабораторию, полный новых замыслов и совершенно здоровый. Но вдруг он почувствовал дрожь, и вся кожа - странное ощущение - стала мгновенно необычайно чувствительной.

7-е февраля. Прожорливый обычно Армстронг не мог даже смотреть па. еду. Он пошел к себе в лабораторию и сунул градусник в рот. Градусник показал 38.8 градусов Цельсия, и внезапно он почувствовал колющие боли в передней части головы. Тогда он пошел в Морской госпиталь, отлично зная, что у него семь шансов из десяти отправиться на тот свет. В этот день Мак-Кой один спустился в сырой вонючий подвал старого Институт гигиены к своим больным попугаям.

Фрэнсис, Дайер, все остальные хотели пойти вместе с ним, но внезапно доктор Мак-Кой превратился в директора, и просто выгнал их всех. Потом пошел в лабораторию чертовски измучился, ловя попугаев, оперируя их, делая им впрыскивания - все в полном одиночестве. Он насвистывал и чесал затылок (Мак-Кой не умел ругаться, как Шорти, Андерсон и Армстронг). Вдруг он громко рассмеялся. Ош посадил попугая в стеклянную банку, привязал кусок ваты веревке, намочил - вату в эфире и повесил ее прямо перед клювом попугая.

Занаркотизированного, пьяного от эфира попугая можно совершенно спокойно брать в руки. Мак-Кой продолжал работать один.

8-е февраля. Когда Армстронг пришел в Морской госпиталь, температура у него была 40 градусов Цельсия. На рентгеновском снимке было ясно видно начинающееся затемнение у основания левого легкого,

Шорти умер S февраля в 6 часов 15 мин. В 7 часов сто тело лежало на секционном столе, и Петерсон вместе с другими врачами изучал, каким образом убило его это ползучее воспаление легких... Это был последний эксперимент Шорти-

Мак-Кой навестил Армстронга, а из госпиталя поспешил к жене Шорти, чтобы помочь ей, - при участии всех сотрудников лаборатории, разумеется, - привести в порядок счета, так беспокоившие Шорти. Хорошо, что, когда Шорти хоронили, он уже не имел долгов. Мак-Кой все его сотрудники, которые могли прервать работу, помогали семье Шорти хоронить его (без музыки) на Арлингтонском кладбище, в земле, освященной прахом генералов, адмиралов и В. Дж. Брайена (который был чем-то вроде полковника).

После похорон у семьи Шорти осталось одиннадцать долларов.

VII

...В день награждения, три года тому назад, в Вашингтоне я набрасывал этот рассказ, сидя у окна. По улицам, под ласковым майским солнцем, шли войска, сверкая и грохоча. Шли инвалиды гражданской войны, ветераны испанской войны, участники мировой войны в шлемах защитного цвета; какие-то еще совсем молодые солдатики. все были твердо уверены, что они настоящие герои. В эту минуту я был полон мыслями о Шорти и плакал, как дурак. Но... Шорти погиб не от гранаты и, конечно, он не был героем...

День награждения - 30 мая - национальный праздник, посвященный памяти американцев, погибших в гражданскую войну 1861-1865гг. - Прим. ред.

VIII

Но почему именно ты должен заниматься этим? Спросила миссис Мак-Коп своего мужа. Она не была неразумна, опт просто спрашивала.

- Если бы остальные не трогали больных птиц, я думаю, они были бы здоровы. Каждый, кто работает с этими попугаями, мне кажется... да... я думаю, имеет около восьмидесяти шансов из ста заразиться.

- Но почему же ты работаешь один?

Видишь ли, если я буду продолжать работать, дай сообразить, - да, у меня около пятидесяти шансов остаться в живых через месяц, - сказал Мак-Кой.

- Да, понимаю. Тогда, конечно, ты прав. Ничего не поделаешь, - согласилась миссис Мак-Кой.

И он спускался в подвал и вскрывал там внезапно околевших попугаев. Потом переносил их останки в комнатку над подвалом и там готовил бактериологические культуры, оттуда уносил их в мусоросжгательную печь. Возвращаясь в подвал, он забирал оставленный у дверей корм для животных. Вскоре он снова выходил к клеткам, в которых околели попугаи, и чистил их, не подпуская к ним уборщицу, пока они не повергались дезинфекции паром высокого давления. Он теперь воплощал Шорти, Армстронга и самого себя в одном лице.

Все время метался он между подвалом и Армстронгом, который был слишком флегматичным человеком, чтобы беспокоиться о своем здоровье и, кроме того, слишком плохо себя чувствовал для этого.

Мак-Кой продолжал ставить также и опыты с вирусом. Между работой и посещениями Армстронга он вел долгие телефонные разговоры с главным врачом Департамента здравоохранения Стимсоном.

- Нельзя ли испробовать сыворотку, Мак? -спрашивал его все время Стимсон. - Я слышал, что в Балтиморе с успехом применяли сыворотку крови выздоравливающих.

Действительно, такую сыворотку впрыскивали Вильяму Р. Стоксу, бактериологу, который дал первого мертвого попугая Армстронгу. Теперь Стокс погибал от той же ползучей пневмонии, которой заразились Шорти и Армстронг.

- Покупайте эту сыворотку по любой цене, не обращайте внимания на ваши лимиты, Мак, - говорил Стимсон.

Вряд ли сейчас существуют бактериологи, более скептично относящиеся ко всем сывороткам, чем Мак-Кой.

Мак-Кой является высшим авторитетом в вопросах сыворотками, и ему принадлежит право разрешать и запрещать к производству в США те или иные сыворотки. Множество раз я видел, как он хохотал, тряся толовой, над сыворотками от менингита, от воспаления легких, придуманными в самых известных лабораториях. И было совершенно ясно, что он пропускал их только из любезности, под давлением медицинского общественного мнения. Разумеется, у него нет врожденного предубеждения против сывороток, но он просто в них мало верит. Совершенно избавиться от шарлатанства не возможно, однако, все же Мак-Кой много сделал в этом направлении.

По что делать с Армстронгом? Петерсон сказал Мак-Кою, что затемнение на рентгеновских снимках левого легкого все увеличивается. А когда, Мак-Кой снова пришел к Армстронгу, тот стал рассказывать ему самые дикие вещи о своих ощущениях.

Мне кажется, что из кровати я медленно взлетаю под потолок. Того и гляди, свалюсь оттуда, - говорил Армстронг, улыбаясь.

Мак-Кой не улыбался. Он вызвал Роскоя Спенсера - победителя пятнистой лихорадки Скалистых тор. Это было 9 февраля, и сразу же после с Мак-Коем Спенсер выехал в Балтимору. Он взял в дорогу чемоданчик со шприцем, спиртом и ватой. Вот уже вечер. Пора ужинать. Спенсер обошел одного за другим пятерых выздоровевших от попугаевой болезни, прося у них немного крови. - Они ему не подарили ни капли.

Мы не уверены, что ваша кровь вылечит доктора Армстронга, - честно говорил Спенсер каждому из них, -но это все, что мы можем попробовать для его спасения.

Но один еще только начал поправляться, другому была нужна. вся его кровь для восстановления сил... И так все пятеро. А уже был вечер, и Мак-Кой ждал его Вашингтоне, уверенный, что он привезет кровь. Вот Спенсер уговаривает тщедушную старушку, только что оправившуюся после попугаевой болезни...

Да, если есть хоть какая-нибудь надежда спасти человеческую жизнь, я, конечно, дам кровь, - сказала старушка.

- Колбочку, в которую я набирал кровь, я предусмотрительно обернул полотенцем, чтобы она. не видела, сколько крови я беру, - рассказывал мне потом Спенсер.

Он предложил старушке деньги, по она не захотела принять плату за попытку спасти человека от смерти, Было уже одиннадцать часов вечера, и Армстронг в жизни не испытывал ничего подобного и не слыхал о таких ощущениях. Ему казалось, что он становится все больше и больше, распухая в какой-то фантастический шар, и, перестав быть человеком, в виде такого чудовищного шара отделяется от земли и поднимается все выше выше.

Весь вечер Мак-Кой звонил по телефону Петерсону. Сыворотку мне впрыснули в одиннадцать часов, - говорил Армстронг. - Перед впрыскиванием мне приходилось напрятать все силы, чтобы хоть ненадолго избавиться от этого ужасного чувства превращения в шар. Меньше чем через два часа я спал, как младенец.

Мак-Кой продолжал работать и сам удивлялся, почему не появлялись у него дрожь и внезапная головная боль. В Нью-Порке, в Институте при Департаменте городского здравоохранения, заболело четверо сотрудников из лаборатории доктора Крумвида. На мой взгляд, Крумвид был сделан из того же теста, что и работники Института Гигиены. И он так же, как Мак-Кой и Армстронг, показал, что Bacillus psittacosis был выдумкой и что все дело заключалось в фильтрующемся вирусе.

Но вот четверо его сотрудников заболели, и работа. была передана в лабораторию Рокфеллеровского института, где достаточно денет, чтобы принять все возможные меры предосторожности и предохранить каждого сотрудника от заболевания.

Там бактериологи залили полы дезинфицирующими жидкостями, надели резиновые сапоги до бедер, резиновые перчатки до плеч и резиновые шлемы со стеклянными окошечками, чтобы наблюдать сквозь них за своими опасными питомцами - попугаями.

Должно быть, они чувствовали себя в полной безопасности, по походили на водолазов, занимающихся в полном снаряжении починкой ручных дамских часов.

... В Нью-Йоркском государственном департаменте здравоохранения женщина-бактериолог Руфь Джильберт заболела попугаевой болезнью и умирала. По всей стране любители попугаев и их семьи болели, и уже больше тридцати человек умерло. Газеты перестали смеяться. Если бы теперь художника Хэнка Уебстера пригласили спуститься в подвал и помочь Мак-Кою, я думаю, он бы отказался от своей карикатуры, изображавшей запуганного человека, который проходит, зажав нос платком, мимо лавки с птицами, где за толстым стеклом сидит попутай.

- Но я никогда не чувствовал себя лучше, - говорил Мак-Кой направо и налево.

- Вы ведете себя непростительно нерационально, - говорил ему старый доктор Крамер.

Френсис, Дапер, Лилли, Бэджер и все остальные просто не знали, что с ним делать... Вообще, Мак-Кой был покладистым человеком, но теперь он только качал головой и запирал за собою дверь в свою комнатку. Происходило ли это оттого, что он слишком долго занимался административной деятельностью, пока они все наслаждались острым ощущением опасности? Или проснулись воспоминания о старых днях, когда он был еще не директором, а простым бактериологом сражался в Калифоршш... с бубонной чумой? И это старое, полузабытое чувство опасности вновь возбуждало его?

Ах... Это было замечательно, Голуби, морские свинки, белые мыши, обезьяны - все были иммунны к попугаевой болезни. И не удивительно ли вот что: уже околевших от можно было оставлять в одной клетке со здоровыми- и это не имело последствий. Значит, попугаева болезнь не так уже заразительна... Шорти и Армстронг были, по-видимому, как-то особенно неосторожны. Не тщательно продуманный эксперимент, а случай показал, что и от попугая к попугало болезнь эта, передается нелегко. Больной попугай удрал из комнаты (Мак-Кой не мог уследить за всем), взобрался на клетку здоровых попугаев и запачкал ее, но эти прицы продолжали кричать и клевать как ни в чем не бывало.

13 февраля Петерсон, понуждаемый Мак-Коем (таким скептиком по отношению к сыворотке) - вливал все большие дозы сыворотки в Армстронга. В это утро у Армстронга была нормальная температура, в его итории болезни было записано: «Самочувствие хорошее».

Армстронга было не так просто уморить. От уже подумывал как бы ему удрать госпиталя.

- Подождите еще немножко, Мак, - говорил он Мак-Кою, навещавшему его, - подождите, пока меня выпустят, и мы им покажем...

Утром 15 февраля Мак-Кой сидел, по уши зарывшись в свои опыты с больными, здоровыми, умирающими и мертвыми птицами и млекопитающими... Даже странно, до чего он себя отлично чувствовал. Его сотрудники почти заболевали от ярости - так раздражало их упорство, с которым он отказывался от их помощи. - Мне кажется, что Мак будет очень рад, если в конце концов заболеет,- сказал мне один из них.

И кто знает, может быть, он не был слишком далек от истины. Старый друг Мак-Коя - Гольдбергер - заразился пятью болезнями, которые он изучал. Среди них была лихорадка Денге, страшная желтая лихорадка и тиф. Эдди Френсис болел мальтийской лихорадкой и дважды - туляремией, Алиса Ивэнс всю жизнь не могла избавиться от мучившего ее микроба Банта. А Мак-Клинтик, Геттинтер, великан Генри Коуэн и другие погибли в битве с пятнистой лихорадкой. Да... Мак-Кой, похожий больше всего на почтенного школьного учителя старого доброго времени, был, пожалуй, обозлен своей непонятной болезнеустойчивостью и в порыве неистовства решил выяснить все до конца...

Лихорадка Денге - лихорадочное состояние, вызываемое циркулирующим в крови возбудителем. Передается комарами, встречается главным образом в жарких странах. Сопровождается сильными болями в суставах, температурой. - Прим. ред.

Но вот начались фантастические события, сделавшие иммунитет Мак-Коя еще более неправдоподобным. Совершенно случайно, вне экспериментальных планов Мак-Коя (напротив, он всеми силами старался предотвратить такие случайности), обнаружилась еще одна таинственная и очень значительная особенность этой попугаевой болезни. Все происшествие, особенно в связи с искренним самоотвержением Мак-Коя, имело глубоко иронический характер.

Утром 15 февраля ночной сторож Института Лэнхем заболел попугаевой болезнью.

До тех пор мы знали, с чем мы имеем дело, рассказывал много позже Мак-Кой, -но невозможно передать наши ощущения после 13 февраля. Творилось нечто мистическое...

Мак-Кой просто ничего не понимал. Сомневаться было невозможно... Если вы видели хоть один случаи попугаевой болезни с этой страшной дрожью и внезапной головной болью... Но ведь Лэнхэм никогда не входил ни в подвальные комнаты, где жили попугаи, ни в лабораторию в первом этаже. Это был дисциплинированный человек (вход в эти комнаты был запрещен), на его попечении была семья, и Мак-Кой был уверен, что он не лжет.

В то же утро, когда заболел Лэнхэм, доктор Вильям Р.Стокс ушел из мира следом за Шорти. Не было никаких указаний то, что эта ползучая пневмония передается от человека человеку. Только от попугая - человеку. Никто из медицинского персонала, ухаживавшего без всяких предосторожностей за Шорти и Армстронгом, не заразился.

Остались совершенно здоровыми и семьи Шорти и Армстронга. В литературе тоже было никаких сведений об исключительной заразительности попугаевой болезнью. Но очевидно было, что Лэнхэм заразился.

- Немедленно достаньте побольше сыворотки, Спенсер, -распорядился Мак-Кой. Потом вернулся в свою лабораторию и запер за собою дверь.

Когда Джимми Лик пришел сообщить Мак-Кою, что Лэнхэм выздоравливает, у миссис Сэди Карлин разболелась голова, начался озноб. Сэди Карлин была, бактериологом и работал в здании Института. Это верно. Установлено также, что она изучала культуры, выделенные из органов больных попугаев, но ведь это были микробы, не имевшие ничего общего с ползучей пневмонией.

Словно Шерлок Холме, восстанавливал Мак-Кой картину поведения миссис Кармин, Да, она заходила в подвальную комнату рядом с комнатой, где содержались попугаи, Но ведь ни один вирус не может проникнуть сквозь толстую каменную стену... Мак-Кой заколебался. «Я лучше прекращу работу», - сказал он Армстронгу.

Армстронг только рассмеялся: «Не делайте этого. Недели через две я вернусь, мы с ней справимся».

В это время Спенсер рыскал по Нью-Йорку и по всей Западной Америке, сидел на кухне у скромных владельцев попугаев (удивительно, в каких различных слоях общества любят попугаев). Он мчался из Масачусетса в Пенсильванию со шприцем, спиртом и ватой, убеждая, упрашивая: соблазняя выздоровевших от попугаевой болезни. У Спенни открытое, приветливое лицо, и притом вообще гораздо легче просить для другого, чем для самого себя.

Он привез с собою полные колбы крови, и вскоре после его приезда миссис Карлин почувствовала себя лучше, а Мак-Кой облегченно вздохнул.

Тогда-то и началось сумасшествие. 10 марта Хасселтайн, один из ветеранов Института гигиены, вернулся домой к ужину очень голодный, но когда он сел за стол, у него начался озноб, и ему стало противно даже смотреть на еду.

Хасселтайн не имел никакого отношения к попугаевой болезни. Его рабочая комната, была отделена большим залом от комнаты, где Мак-Кой вскрывал мертвых попугаев. На следующий день слег с невероятной головной болью рабочий Моргэл, который никогда не входил комнаты ни с больными, ни со здоровыми попугаями. Он только ставил корм для них около дверей, и Мак-Кой сам вносил eгo в лабораторию. Моргэл отказывался итти в больницу... Если ему суждено умереть, он не желает этим заниматься среди чужих людей, нет, сударь.

- Бэджер, собирайтесь в дорогу, - сказал Мак-Кой, и Бэджер, получив разрешение не беречь денег, отправился за кровью выздоравливавших от попугаевой болезни людей.

12 марта Эрнест Миллер, препаратор, готовивший бактериологические среды для всего Института, почувствовал себя омерзительно. Так же, как и Лэнхэм, и Маргэл, он не имел ничего общего с попугаями. Это был здоровяк, классный гребец, с бычьим затылком, который вообще ничем не болел. Теперь он лежал в жару...

Ричардс, главный врач Морского госпиталя, сказал Мак-Кою, что у них всегда будет свободная койка для сотрудников Института. Эта внезапная эпидемия приводила в смятение только Мак-Коя. Все его сотрудники смеялись, и в конце концов Мак-Кой с отчаянья стал смеяться вместе с ними. Так, бывает и на войне, на самых опасных участках фронта.

- Как Ваша головная боль сегодня, Дайер? - спрашивал рано утром по телефону не спавший от волнения Мак-Кой.

Дайер смеялся и в свою очередь справлялся, измерял ли уже Мак-Кой температуру.

Вот уже 13-е марта. До сих пор они заболевали по одному в день, но этот день сказался рекордным. Сначала заболел служитель негр, Блэк Уелл (хотя он просто с суеверным ужасом относился к каждому пернатому существу и, наверное, не приближался к попугаям), да так заболел, что через несколько дней чуть было не встретился с Шорти. И в то же утро сам Эдди Фрэнсис, шутя и смеясь, чтобы замаскировать свое самочувствие, сказал Мах-Кою: «Готово, Мак».

В Институте всегда шутили, что при всех экспериментах Фрэнсис был главным подопытным животным. Но теперь было не до шуток. Из Европы поступали сведения, что попугаева болезнь смертельна в 40%, а то и в 50% случаев.

На следующий день после того, как Фрэнсис ушел в Морской госпиталь, -он, как всегда, мотал головой, размахивал руками, смеялся и бранился, - на следующий день после этого был отправлен в больницу почтенный старый доктор Людвиг Хектоен. Он понятия не имел о каких попугаях, работал в комнате Спенсера во вторую половину для. Один раз он прошел мимо открытой двери в комнату, где Мак-Кой вскрывал попугаев.

Хектоен - седой старик, со смуглым лицом и ласковой улыбкой. Весь Институт почитал Хектоена, восхищался им и любил его, не только потому, что это был замечательный патолог, но и потому, что это был Хектоен. Он был уже немного слишком стар для того, чтобы бороться с болезнью, которая убила Шорти и Стокса и привела, на край могилы негра Блэк Уелла.

- В эти ужасные дни Мак-Кой оставался спокойным и улыбался, - рассказывал доктор С. П. Крамер.

Но на следующий день еще один служитель заболел ползучей пневмонией, Мак-Кой перестал улыбаться.

Была суббота. Если бы в эту субботу, под вечер, вы стояли около красного кирпичного здания и следили за воробьями, летающими крышей, вы бы увидели, как полет их вдруг становился неуверенным и они, головою вниз, падали на крышу замертво... нет, не от попугаевой болезни...

В эту субботу, после обеда, впервые за все время своего существования, Институт гигиены запер входные двери и плотно закрыл окна, Все утро сотрудники, еще не слегшие в госпталь, бегали вверх и вниз по холму и осторожно, чтобы пе спутать этикеток, выносили из Института всевозможных животных - чуть ли не тысячу штук. В это же утро Мак-Кой один, как всегда, спустился в свои подвальные комнаты (не сказав об этом ни слова. никому - ни Армстронгу, ни Дайеру, ни Крамеру) запер двери и начал хлороформировать животных.

Оп хлороформировал, хлороформировал, хлороформировал - до тех пор, пока сам нее опьянел и не осовел, Он убил всех попугаев, - больных и здоровых, всех морских свинок, мышей, крыс, голубей и обезьян, - которые вообще заболевали попугаевой болезнью. Он работал быстро и ловко, даже, против обыкновения, не улыбался и не бормотал за работой. Когда все животные были убиты, он облил все клетки креозолом, а трупы отнес в мусоросжигательную печь, где сжег до тла.

Тогда, уже сам наполовину занаркотизированный, он позвонил по телефону. И вот днем пришли дезинфекторы и наполнили плотно запертый старый красный кирпичный дом синеродистым тазом, в таком количестве, что его хватило бы для истребления всех клопов и тараканов на трех судах, величиной с «Левиафан». Так много было этого газа, что воробьи, летавшие над высокой, двадцатиметровой крышей, -как я уже рассказывал вам, - почувствовали его.

Синеродистый газ - Цианистый водород, иногда называемый синильной кислотой, представляет собой химическое соединение с химической формулой HCN. Это бесцветная, чрезвычайно ядовитая и легковоспламеняющаяся жидкость, которая кипит немного выше комнатной температуры, при 25,6 °C (78,1 °F). HCN производится в промышленных масштабах и является высоко ценимым предшественником многих химических соединений, начиная от полимеров и заканчивая фармацевтическими препаратами. - Википедия 2024

Мак-Кой устал, но был доволен. Он поставил свой опыт.

В воскресенье 16 марта, 1930 года эта дезинфекция была описана в вашингтонской газете «Почта» - под следующим заголовком.

«Паника в Институте гигиены»,

Там рассказывалось, как «в Институте закрылись все двери». Может быть, репортеры думают, что во время синеродистой дезинфекции двери должны быть распахнуты, а все еще не отправленные в больницу сотрудники - сидеть за своими столами. Не это ли было бы настоящим героизмом? Через три часа после окончания дезинфекции все сотрудники уже проветривали здание, а на следующий день с удвоенным рвением возобновилась работа, прерванная болезнью двенадцати товарищей, лежавших теперь в больнице. Можете себе представить, как разозлила эта газетная заметка Мак-Коя.

Нет, они все остались на местах (кроме одного лаборанта, который, едва лишь начались эти ужасные дни, вспомнил, что у него заболела бабушка, или что-то в лом роде) - даже доктор Крамер. Он не состоял службе Департамента Здравоохранения, был волонтером и богатым человеком и мог удрать от попугаевой болезни хоть на Камчатку.

- Зачем мне было уезжать? - спрашивал Крамер. - Это было бы совсем нерационально. - Я ведь и после отъезда мог заболеть, а здесь я был около сыворотки.

Крамер утверждал, что их всех удерживало на местах отнюдь не геройство, скорее трусость. Они не хотели уезжать от сыворотки.

Но кто же знал, что сыворотка из крови выздоровевших от попугаевой болезни людей целебна?

Правда, в этом клялись все, кому впрыснули эту сыворотку, добытую неутомимыми Спенсером и Бэджером.

Всем, кроме Шорти, впрыснули ее, и только один Шорти умер.

Я знаю, что на меня набросятся все статистики, потому что в Америке существует множество людей, выздоровевших без впрыскивания сыворотки.

В подтверждение своих слов, я могу привести только ощущения моих выздоровевших друзей из красного дома на холме, и хотя они и не научны, но кажутся мне значительней самых точных математических изысканий статистики,

Армстронг почувствовал это ночью 9 февраля, когда, лежа в тяжелом бреду, умирал от воспаления и сразу после впрыскивания заснул как младенец.

Это было похоже подъем сил от стакана шампанского: выпив его, вы не нуждаетесь в статистике, чтобы определить, что именно так внезапно взбодрило вас после тяжелого трудового дня.

Нет, они все уверены в целебных свойствах крови, которую эти бедняги (многие совершенно бесплатно) дали Спенсеру Бэджеру.

Все, кроме Мак-Коя. Он неисправимый скептик. Вы, вероятно, думаете, что после несчастий, вызванных упорством, с которым он пытался победить эту болезнь, он согласится, по крайней мере, признать сыворотку результатом этой борьбы? Нет...

- Они могли поправиться хотя бы и потому, что мы их с самого начала уложили в постель. Мы не знаем что спасла их сыворотка, - говорил Мак-Кой, снова улыбаясь.

Все, что он узнал, - единственный результат катастрофы, чуть было не взорвавшей весь «Институт гигиены, - заключалось в следующем:

Попугаева болезнь передается от попугая человеку, но не от человека человеку и является, быть может, самой заразительной из всех известных медицине болезней.

Вывод очевиден для всех, кроме неизлечимых любителей попугаев.

Этот вывод был практически осуществлен в Америке даже самыми заядлыми любителями попугаев. Попугаи были истреблены, и эпидемия вскоре прекратилась.

Как только-Чарли Армстронг поправился, он вместе с Лэнхэмом, который чуть было не отправился на тот свет, снова взялся за исследование попугаевой болезни... Но на этот раз вдали от людей, в старом заброшенном здании карантина около Балтиморы.

Армстронг считал, что их напрасно увезли так далеко. Эпидемия среди наших сотрудников доказывает, что для полной безопасности достаточно не находиться в одном доме с попугаями, - говорил он.

Армстронг пригласил меня съездить посмотреть его новую лабораторию. Мы подробно с ним обсудили эту поездку, но у меня внезапно оказалась целая дюжина причин, мешавших мне поехать с ним. Как раз тогда.

Я так и не попал к нему.

- Надеюсь, ты не трусишь? - спросил меня Армстронг и даже не улыбнулся при том. И все-таки я не поехал в эту попугаеву лабораторию, и можете думать обо мне все, что вам будет угодно.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Пеллагра убивает только несчастных белых людей на крайнем юге.

Туляремия грозит только охотникам на кроликов и кухаркам.

От мальтийской лихорадки умирают немногие.

Пятнистая лихорадка Скалистых гор поражает только пастухов и охотников.

Все эти незначительные, но опасные болезни были побеждены борцами - мужчинами и женщинами - из нашего красного кирпичного дома.

Книга III. Микроскоп, пробирка, радиопередатчик Шаудин. Бледное чудовище

Все началось с того, что Фриц Шаудин был посажен за работу, которая его совсем не интересовала. Современная борьба со страшнейшим бичом человечества разгорелась в конце февраля 1905 года, вскоре после того, как императорское министерство здравоохранения приказало Шаудину прервать его собственные научные исследования.

Фриц Шаудин - бородатый немец гигантского роста- превыше всего ценил свою научную независимость. Но вот его начальство в Департаменте здравоохранения требует, чтобы он занялся проверкой спорных научных данных Зигеля, который утверждает, будто нашел возбудителя оспы, сифилиса и скарлатины. Нет ничего удивительного, что Шаудин негодовал, когда его, словно лаборанта, откомандировали на эту работу.

Но, занимаясь такой противной ему работой, он открыл бледное чудовище, которое невидимо шныряло, извиваясь, в телах бесчисленных миллионов несчастных людей.

Просто невероятной кажется скорость, с которой нехотя работавший Шаудин нашел этого ничтожно-маленького дьявола, ускользнувшего от глаз всех прежних бактериологов, начиная с Роберта Коха.

Да вся история этой худшей из человеческих болезней полна неожиданности и чудес. За четыреста лет до Шаудина она внезапно разлилась по Европе. Это был, как говорят, - что исторически вполне возможно, - главный из подарков, привезенных матросами Христофора Колумба из Нового Света. Она распространилась по Европе с невероятной быстротой и силой.

Путь ее распространения с самого начала сделал позорным ее название. К величайшему конфузу всех тех, кто стремится разделить людей на добрых и злых, на знатных и ничтожных, уже очень скоро выяснилось, что сифилис не замечает этих различий.

Так на протяжении всех этих столетий, вплоть до того яркого мартовского дня 1905 года, когда Фриц Шаудин обнаружил неожиданно изящного возбудителя этой болезни, сифилис свободно отравлял человечество. Он скрывался в телах епископов и банкиров и с одинаковым рвением разрушал и мучил богачей и бедняков. Самое печальное заключалось в том, что он не только вознаграждал по заслугам грешников, но осуждал (и осуждает) на медленную, мучительную гибель миллионы невинных.

История современной борьбы с сифилисом ярче любой старой сказки. Она начинается со случайности, превратившей Фрица Шаудина из уважаемого протистолога [12] в бессмертного врача. Едва успели похоронить этого злополучного человека, как его соотечественник Вассерман приложил к его открытию, - исходя при этом из совершенно ошибочных представлений,- теоретические соображения мечтательного бельгийца Борде, который совершенно не интересовался практической стороной вопроса.

Несколько лет спустя, удивительные химические фокусы Эрлиха позволили врачам надеяться одним ударом прикончить это бледное чудовище. Потом эти надежды увяли. Но появилась новая надежда, более обоснованная и прочная. Она возникла из отчаянной попытки одного австрийского психиатра и была увенчана замечательным изобретением американского инженера.

Не стоит подробно останавливаться на широкой распространенности этой болезни, над искоренением которой все эти люди работали и ломали себе голову. Теперь уже совершенно точно известно, что эта болезнь (название которой еще до сих пор считается неудобопроизносимым) увеличивает статистику смертности сильнее, чем туберкулез и воспаление легких. Конечно, в статистических таблицах смертности сифилис не стоит в ряду убийц - не трудно догадаться почему. Но великий Вильям Ослер перед смертью объявил его важнейшей среди всех смертельных болезной. Джон Стокс считает (по старым данным), что от 7 до 10% населения является носителем сифилиса. Он утверждает, что это почти самая распространенная и часто - одна из самых опасных человеческих болезней. Джону Стоксу и книги в руки...

Она коварна, она опасна, она вездесуща... Ни одна другая болезнь не разрушает так энергично вещество жизни. Тем замечательнее, что невероятно крохотный возбудитель этой болезни был найден именно Фрицем Шаудином, который этой цели себе совсем не ставил.

Жизнь Фрица Шаудина в значительной мере окутана тайной, и я затрудняюсь описать ее в подробностях.

Довольно давно, на основании очень достоверных, хотя и не опубликованных сведений, я написал, что он был фантазером, пил и галлюцинировал. Недавно я получил письмо, подписанное директором и семью сотрудниками Гамбургского института тропических болезней, где Шаудин работал несколько месяцев после открытия бледной спирохеты непосредственно перед смертью. Некоторые из подписавших это письмо знали Шаудина лично, любили его и в самой вежливой форме протестовали против обвинения его в склонности к алкоголю и фантазерству. Они объясняли мне, что если он иногда и фантазировал, то это было лишь проявлением живости воображения, которая помогала ему разбираться в самых неожиданных ситуациях таинственного, невидимого мира бактерий.

Итак, я приношу свои извинения памяти Шаудина и профессорам Фюллеборну, Гимза и всем остальным, подписавшим это письмо.

Трудно рассказать что-нибудь достоверное о Шаудине. Даже неизвестно, кто был его отец... Как будто общепризнано, что Шаудин родился в Резенингкене в Восточной Пруссии в 1871 году. Но один его биограф говорит, что отец его был земледельцем, другой считает его сборщиком податей, в то время как знаменитый американский историк медицины Гаррисон утверждает, что он содержал гостиницу.

Шаудин приехал в Берлин учиться филологии, но внезапно увлекся микроскопическим миром, жизнью так называемых простейших. И тут меня снова сбивают с толку. Мой приятель, известный протистолог Добелл, уверяет, что я вообще не должен писать о Шаудине, потому что понять Шаудина может только протистолог, а звание протистолога - последнее, на что я претендую. Я и не хотел бы даже быть протистологом, потому что я по природе миролюбив, а мне кажется, что протистологи больше всех остальных ученых походят на средневековых схоластов, так много они спорят, ссорятся и сражаются.

Добелл в статье «Протозоология», напечатанной в Британской энциклопедии 1922 года, совершенно игнорирует Шаудина, хотя мне попадались ссылки на Шаудина, как на «отца современной протистологии». Почтенный Дофлейн в своем учебнике протистологии не меньше ста восьмидесяти двух раз упоминает Шаудина. Но Добелл, пренебрегая Шаудином, очень уважает Дофлейна. Я предоставляю вам установить подобающее Шаудину место в ряду научной знати и ограничусь рассказом о тех приключениях Шаудина, которые понятны не только непонимающим друг друга протистологам, но и самым простом смертным.

III

Еще не достигнув тридцати, лет, Шаудин был уже известен как протистолог. Он работал при министерстве здравоохранения в Берлине и никогда не представлял себе, ни как измучит его эта работа, ни в какие удивительные приключения она его вовлечет. С самого начала ему повезло. По распоряжению начальства, он был послан вместе со своею молодою женой в Истрию, в Ровиньо, на побережье голубого Адриатического моря. Здесь он был счастлив. Вдали от педантов он мог изучать всех простейших, каких ему только заблагорассудится. И как он изучал их!...

Шаудин, - хотя многие это станут отрицать, - был немного похож на Левенгука. Он так же без разбора рассматривал в микроскоп все, что ему попадалось под руку. Он открыл крошечное одноклеточное животное coccidium, вызывающее воспаление кишечника у кротов. Три раза в неделю проделывал Шаудин тяжелый десятикилометровый путь из Ровиньо в Сан-Микело ди Леме - деревушку, состоящую всего лишь из двенадцати хижин, где все жители были поражены малярией. Он рассматривал под микроскопом кровь этих несчастных людей и думал, что нашел возбудителя малярии, которого проглядел даже знаменитый Баттиста Грасси. Несчастные обитатели Истрийского побережья часто болели дизентерией, и у них Шаудин выделил крошечную подвижную амебу, которую он считал вредоносной и с леткостью мог отличать от других, безвредных амеб.

Он проглотил огромное количество амеб, безвродных и вредоносных, и заболел, жестоко поплатившись за свое любопытство. Многие считают, что это было началом конца, что именно тогда началась болезнь, сразившая его вскоре после внезапного триумфа.

С помощью терпеливых наблюдений и смелых теоретических выводов он объяснил, как москиты кусают человека, заражают его, и подробно изучил устройство, крошечного насоса, которым пользуются москиты, когда сосут нашу кровь.

Торопливо, не обращая внимания на жару, втаскивал он свое большое тело на холмы деревни Сан-Микеле ди Леме, чтобы помочь ее нищим жителям как-нибудь избавиться от изнурявшей их малярии. А оттуда он спешил обратно в Ровиньо, рассмотреть под микроскопом гемогрегарин [13] , которых он нашел в крови ящерицы.

Ему было мало изучать только человеческую малярию, и он взялся за микробов, похожих на возбудителей малярии, жииущих внутри эритроцитов одной маленькой совы (Athena noctuae). До поздней ночи он рассматривал в микроскоп кровь этой совы, считая, что живущие в ней паразита проходят различные, дневные и ночные, стадии развития. Чтобы изучить те и другие, он работал большую часть ночи и весь день. Но все же он находил время быть нежным мужем и отцом.

И вдруг - кишечный паразит, терзающий кротов, подвижные амебы, таинственное назначение гемогрегарин в крови ящерицы, болезни жителей Сан-Микеле - вдруг все перестало существовать для Шаудина.

Теперь он был увлечен новым открытием, которое ему казалось чрезвычайно значительным.

Внутри красных кровяных шариков глупой маленькой совы существовали возбудители птичьей малярии. Шаудин дал москитам насосаться крови этой совы, и когда он разрезал москитов и посмотрел их под микроскопом, то, вместо возбудителя птичьей малярии, увидел змееподобные существа - трипанозомы.

Вот они лежали отдельными группами, образуя красивые розетки. У каждой из них был тонкий плавник, который называется ундулирующей мембраной. Это были отдаленные родственники трипанозом, найденных Дэвидом Брусом в Африке, где они возбуждают болезнь нагани у скота и сонную болезнь у людей.

Много лет возился Шаудин с простейшими, обладающими странным свойством изменять свою форму в зависимости от вида животного, внутри которого они паразитируют. И вот снова он натолкнулся на это явление. Ну, конечно! Эти змейки, эти трипанозомы были просто какой-то стадией развития возбудителя птичьей малярии. Это была целая революция!

Слова и снова изучал он под микроскопом москитов, насосавшихся крови зараженных малярией сов. Ну, да! Возбудители малярии, попадая в москитов, превращались не только в трипанозом, но и в спирохет. Он ясно видел под микроскопом эти тонкие, закрученные в спираль существа, которые, как оживленные отпущенные пружины, стремительно проносились мимо медленных трипанозом, сквозь кровяные тельца.

Разве родственники, этих спирохет не являются возбудителями возвратного тифа у людей, не говоря уже о болезни домашних гусей?

Если действительно трипанозомы - только определенная стадия развития возбудителя малярии у птиц, а спирохеты - какая-то другая стадия этого же развития, то ведь это грандиозное открытие!

И оно оказалось грандиозной ошибкой. Очень далеко от Истрии, в Анн-Арборе, городе штата Мичиган, работал высокий сероглазый чех, такой же зоркий, как и Фриц Шаудин, и может быть даже еще... Это был Фредерик Г. Нови, ученик самого Роберта Коха. Пока Шаудин не отрывался от микроскопа в Истрии, Нови в Анн-Арборе сделал открытие большой важности. Ему первому удалось вырастить трипанозом вне животного организма, в пробирках, содержащих среду, приготовленную из крови и агар-агара.

Прочитав сообщение Шаудина о сделанном им замечательном открытии, Нови взволновался (если вообще может взволноваться такой мрачный и холодный человек, каким был Нови). Если трипанозомы представляют собой только какую-то стадию развития возбудителя малярии, то это значит, что можно культивировать малярию вне животного организма, помимо москитов, чистую культуру малярии! Было бы огромным шагом вперед, если бы удалось получить культуру малярии (хотя бы птичьей), в пробирке.

Нови, зная научную репутацию Шаудина, поверил ему на слово. И вот, с глазами, горящими от возбуждения, он вместе со своим ассистентом, высоким, невозмутимым Уардом Мак-Нилом, начал строить планы эксперимента. Для работы с Нови требуется большая невозмутимость. Нови и Мак-Нил начали с изучения того, что можно назвать фауной крови певчих птиц. Результаты их изысканий могли бросить в дрожь каждого любителя птичек. В крови синиц, златокрылых дятлов, стонущих голубей, иволги и многих других пернатых они обнаружили возбудителя малярии.

Потом они начали выращивать культуры.

Мак-Нил готовил огромное количество питательной среды - агар-агара, и неутомимо брал кровь у кроликов, которую и добавлял к этому агару. Нови четким, мелким, почти микроскопическим почерком написал подробнейшие, обширнейшие инструкции к экспериментам- и, горе Фрицу Шаудину!

Из крови птиц они получили культуры трипанозомы, несомненно такие же, какие описал Шаудин.

Но увы, культуры этих же трипанозом вырастали из крови птиц, не содержавшей возбудителя малярии.

Из крови некоторых птиц культуры трипанозом получить не удавалось, хотя эта кровь кишела возбудителями малярии.

И когда они впрыснули чистую культуру трипанозом птицам, не страдавшим малярией, возбудители малярии так и не появились у них в крови.

А длинные, тонкие, спиральные существа, которых Шаудин наблюдал в желудках у москитов, совсем не были спирохетами, а просто особой формой трипанозом.

Бедный Шаудин! Он работал со смесью множества микроскопических животных, паразитировавших в москитах...

Словом, Нови полностью опроверг Шаудина.

В крови у одних птиц содержались трипанозомы, но отсутствовали возбудители малярии, кровь других кишела малярийными плазмодиями, но не содержала никаких трипанозом. И больше того: в желудках у москитов, не питавшихся кровью птиц, тоже можно было найти таких трипанозом. А если выведенным в лаборатории москитам дать насосаться крови, кишевшей возбудителями малярии, в желудках у москитов не появляется никаких трипанозом.

Трудно себе представить, какое количество различных паразитов может одновременно содержаться в крови этих сов.

Со всей возможной для такого сурового человека, как Нови, мягкостью он разнес Шаудина в пух и прах.

Понимаете, Шаудин действительно видел все, что описал, но он принял совершенно различных , и самостоятельных паразитов за отдельные стадии развития одного из них. Такая ошибка должна была уничтожить его как ученого. Но она, странным образом, подготовила его к замечательному дню - 3-му марта 1905 года, когда Шаудин себя обессмертил.

С 1904 года Шаудин работал снова в Германии при министерстве здравоохранения и был уже далеко не так счастлив, как в Ровиньо. Для него в Берлине выстроили прекрасную лабораторию.

Но 24 октября 1904 года он был официально извещен, что ему, как главному протистологу при министерстве здравоохранения, предписывается прервать собственные исследования и заняться проверкой чужих. Шаудин был в ярости и, говорят, жаловался своим друзьям:

- Ведь это интеллектуальная кастрация.

Но, подумав о жене и детях, он успокоился и, как прилежный ученик, начал выяснять, не ошибся ли Лоос относительно значения глистов особого вида. Среди рурских шахтеров началась какая-то эпидемия, и Лоос считал, что все дело в этих глистах.

В феврале 1905 года, когда Шаудин уже снова собирался заняться своим, как он все еще считал, глубоким открытием относительно малярийных плазмодиев, трипанозом и спирохет, возникло новое препятствие. Из министерства здравоохранения поступил запрос о чрезвычайно важном открытии протистолога Зигеля. Зигель, якобы, нашел микроба, названного им - Cytorhyctes, являющегося возбудителем четырех различных болезней, в том числе и сифилиса. Было созвано совещание под председательством старого Келера, в котором приняли участие знаменитый специалист по кожным болезням Лессер, бактериолог Нейфельд и Шаудин.

Это было отвратительно. Все они считали открытие Зигеля чепухой, а совещание - бессмысленной тратой сил и времени. Данные Зигеля были путанными, неточными. Рисунки, изображающие этого Cytorhyctes, казались подозрительными.

Вообще, не в обычаях протистологов, как вы может быть уже заметили, быть друг о друге высокого мнения. И вот несчастного Шаудина заставляют заниматься проверкой такой чепухи. Это просто беспримерная бюрократическая тупость.

Но Шаудин снова подумал о своей работе и о семье и сел за микроскоп. Он был уверен, что ему удастся доказать грубую ошибку Зигеля и разоблачить этого Cytorhyctes, предполагаемого возбудителя целого ряда болезней, в том числе и сифилиса.

Сифилиса! Самой таинственной, коварной и, пожалуй, самой страшной из всех болезней человечества. Год за годом изучали паразитологи сифилис во всех ужасных его проявлениях, искали и не находили его возбудителя. Считалось установленным, что даже с помощью самых сильных гистологических красок и самых мощных (в 1905 году!) микроскопов этот таинственный микроб не может быть обнаружен.

Начало марта. Рослый Фриц Шаудин тщательно протирает оптику своего микроскопа. Ни одна из всех тяжелых болезней не была в ту пору изучена меньше, чем сифилис. С того дня, когда Диац де Изла в 1493 году взобрался в Палосе на борт колумбова корабля, чтобы лечить пораженных непонятной болезнью матросов, эта болезнь так и осталась загадкой.

Шаудин сидел и чистил штатив микроскопа, протирал объективы, готовясь показать, что и Зигелю не удалось невозможное. О сифилисе только и можно было сказать, что это ужасная болезнь. Но это было известно уже в 1493 году, когда парижские герольды объявили, что все зараженные этой болезнью должны покинуть Париж под страхом быть сброшенными в Сену.

Шаудин покорно готовил растворы красок для того, чтобы искать нечто, почти наверное отсутствующее. Отсутствие сведений о причине возникновения сифилиса оставалось таким же полным, как и при императоре Максимилиане 1-м, впервые в истории упомянувшем о нем в своем «эдикте против богохульников» в 1497 году.

Вот Шаудин уложил все свои бактериологические пожитки и отправился в клинику профессора Лессера, где сидели несчастные зараженные, умолявшие вылепить их. Что ж, Лессер мог дать им ртуть, но веселый красноносый Джироламо Фракастро, ученый врач, живший на берегу Гарденского озера, уже применял ртуть в начале XV столетня, когда он написал свою странную медицинскую поэму о пастухе Сифилисе, пасшем стада Алцитоя. Этот пастух оскорбил священный алтарь и в наказание был поражен ужасной сыпыо, покрывшей все его тело. Мучительные боли терзали ему руки и ноги и гнали сон от его постели...

В клинике Лессера Шаудин, который не был врачом, а только протистологом, расспрашивал ассистента клиники Эриха Гофмана об особенностях сифилиса. Все, что было известно об этой болезни, - это ее заразительность. Это вполне научным и ужасным образом было доказано давным давно одним врачом в Пфальце, который действительно привил сифилис здоровому человеку. Кто знает, какие несчастья постигли в дальнейшем этого безвестного мученика! Кто осудит старого доктора Юлиуса Беттингера за то, что он до самой смерти молчал об этом эксперименте?

Правда, за два года до этих первых мартовских дней 1905 года Мечникову, безумному русскому ученому, и хладнокровному французу Ру удалось привить сифилис обезьянам. Но возбудителя они не нашли.

3 марта 1905 года Фриц Шаудин приступил к работе. 1 марта, всего за два дня до того, Фредерик Г. Нови, зоркий мичиганский ученый, в безукоризненно научной статье разрушил до основания любимую теорию Шаудина о малярии, плазмодиях, трипанозомах и спирохетах.

Шаудин покрутил микрометрический винт своего микроскопа. Он ничего не ждал, не чувствовал дрожи, охватывающей исследователей, когда открытие приближается к ним. Он понимал, что ему нечего и надеяться найти причину возникновения этой таинственной человеческой болезни.

Что мог он сделать? Она крадучись пробирается в тела своих жертв. Ее первый приступ бывает часто незначительным. Иногда она вспыхивает и сразу же угасает, обманывая больных ощущением полного выздоровления.

Потом, - часто лишь через несколько лет, - она возвращается к ним, уродует их, отвратительная, как проказа; или внезапно останавливает сердца у людей во цвете лет и сил. Поражает параличем крепконогих бегунов или медленно разрушает мозг самых рассудительных людей; превращает гениев в слабоумных, слюнявых младенцев и убивает их.

Фриц Шаудин нагнулся над микроскопом.

Случай №1. А. К. Женщина. 25 лет. Раньше никогда не болела. 20/I-1905 года - затвердение, болезненность желез. 22/II-1905 года - сыпь и головные боли.

Вот и вся история болезни этой уже забытой женщины, написанная доктором Эрихом Гофманом. Что было с нею потом? Жила ли она счастливо? Или трагически погибла?

Этим никто не интересовался. Под объективом Фрица Шаудина лежит крошечная капля отделений из сыпи на теле этой женщины.

Ну, хорошо. Во всяком случае можно сказать с уверенностью, что здесь нет ничего похожего на так называемого возбудителя сифилиса, зигелевского Cytorhyctes. Неизвестно, что ассистент клиники, доктор Эрих Гофман, думал в тот момент о шаудиновском методе работы. Гофман сам три года тому назад долго искал возбудителя сифилиса и никогда ничего не находил. Он работал общепринятыми методами, употребляя для окраски гноя такие сильные краски, что должны были бы окраситься и самые мелкие микробы, если только они там были. Но вот Шаудин,- всего только протистолог, - рассматривает под микроскопом: живой, неокрашенный гной.

Что-то странное происходит с этим Фрицем Шаудином. Он был известен, как чрезвычайно веселый человек, у которого жизнерадостность била через край (любимое выражение немцев). Но вот он уже очень много времени сидит, согнувшись неподвижно, даже не бормочет, а только смотрит, смотрит...

Мы ничего не знаем точно, но, вероятно, все-таки Эрих Гофман удивлялся, почему Шаудин сидит столько времени молча и только смотрит в микроскоп. Почему он не просит материала для исследования от больного №2? Почему он ничего не говорит о нелепости этой задачи - доказывать очевидную ошибку Зигеля? Почему не показывает он быстро на большом количестве случаев, что утверждения Зигеля - бред и галлюцинация? Почему он сидит и сидит, не отрываясь от микроскопа?

Если бы вы знали Шаудина, вы бы поняли, что на результате никак не могла отразиться неохота, с какою он взялся за эту работу. В сущности, он походил на охотничью собаку, которая рыщет как будто без цели, а потом вдруг...

Постойте... Это было забавно. Там, в сероватом тумане, в дрожащей неясности поля зрения, при самом большом увеличении его микроскопа, было - нечто.

Среди кусочков мертвой ткани, случайных красных и белых кровяных телец и незначительных микробов, о которых каждый ученик знал, что они ничего не значат, - что-то было еще, что-то двигалось.

Он видел, как оно вертелось, стремительно носилось взад и вперед. Стоило ему только чуть-чуть сдвинуть микрометрический винт, изменить фокусное расстояние, и это нечто исчезало. Стойте! Вот оно снова мелькает здесь, еле различимое в туманности, в которой оно плавает. Проклятие! Снова исчезло. Нет, вернулось, такое тонкое, такое невероятно, неизмеримо тонкое, что его толщину кажется невозможным измерить даже и в дробных долях микрона. Но оно движется, носится через поле зрения. Вы бы сказали, что у него только одно измерение. Длинное, движущееся ничто.

Вот и снова мелькнуло. И очень скоро - опять. Как бы описать его? Это пробочник без ручки. Нет, очень бледный призрак микроскопического пробочника.

Наконец Шаудин позвал Гофмана и бактериологов Нейфельда и Гондера. Они смотрели и смотрели, и прошло чертовски много времени, пока они что-то увидели. Но, наконец, увидели все по очереди. Вращая и вращая микрометрический винт, они заметили, как возникает спиральное движение, исчезает и снова на мгновение возникает. Чорт возьми!.. У Шаудина, должно быть, ястребиные глаза, если он мог обратить на это внимание.

- Ну? - Ну, это еще ничего не значит. - Шаудин потянулся и рассмеялся. Потом объяснил им: эти призрачные пробочники - спирохеты. Он видел их уже раньше в желудках у москитов. Спирохеты попадаются и в крови домашних гусей. Он рассказал Гофману, Нейфельду и Гондеру, что считает этих спирохет одной из стадий развития малярийного плазмодия, изложил созданную им в Ровиньо теорию.

Спирохеты очень интересны с научной точки зрения.

- Мне было бы гораздо приятнее изучать этих спирохет, чем заниматься поисками возбудителя сифилиса,- сказал он, смеясь, Нейфельду. Ему это казалось забавным: он бросил свои исследования, работал по заказу министерства здравоохранения, должен был бы уже забыть о спирохетах, и вот снова натолкнулся на них.

VII

Но уже 20 марта 1905 года Шаудин утратил всякий интерес к научному теоретическому вопросу о превращении малярийного плазмодия в спирохету (или спирохеты в малярийного плазмодия). На прошлой неделе он обследовал трех больных: несчастную вдову 53 лет; недавно зараженную, как и больная № 1, женщину 25 лет и еще одну, 22-летнюю, у которой кожа была покрыта сыпью, болело горло, болела голова и волосы выпадали прядями. И у каждой из этих женщин были обнаружены эти крошечные пробочники, не имеющие ширины, но длинные, подвижные. Правда, он видел их вперемежку с другими микробами. Там были и другие, большие спирали, которые любой новичок, а не то что такой зоркий человек, как Шаудин, заметил бы с первого взгляда. Но эти большие спиральные бактерии встречались не у всех больных, и только в гное, взятом с поверхности сыпи.

Но не так-то просто было увидеть крошечные призраки микроскопических пробочников. Иногда часами приходилось просиживать у микроскопа, прежде чем внезапно... Все-таки они появлялись всегда. У каждого больного они были, и ни у одного здорового их нельзя было найти. Их можно было окрашивать крепким раствором азур эозина - краской, придуманной бактериологом Гимза. Но как слабо они окрашивались! Как ни старался Шаудин, они оставались совсем бледными. Сначала в разговорах с самим собой, а потом и с другими, Шаудин начал называть их Spirochaeta pallida - бледные спирохеты. У некоторых больных их бывало немного, но у этой молодой женщины с больным горлом и ужасной сыпью гной так и кишел ими.

Гофман и Шаудин серьезно задумались. Зигель ошибся. Десятки бактериологов ошибались, утверждая, что им удалось найти возбудителя этой отвратительной болезни. Оба они отлично знали, что на поверхности тела каждого человека могут существовать всевозможные микробы. И присутствие в выделениях гнойной сыпи даже и такого редкого микроба, как бледная спирохета, еще ничего не доказывало... Или, напротив, доказывало все.

Шаудин хотел исследовать случай начинающегося сифилиса, но в той стадии, когда железы были уже поражены.

Много лет тому назад, при одном из бесконечных экспериментов, посвященных этой болезни, тайный советник Риникер показал, что уже в самом начале болезни распухшие железы - несут заразу. Он доказал это, вырезав такую железу и впрыснув вытяжку из нее в руку здорового молодого человека. «У людей с хорошей конституцией сифилис легко излечивается»,- оправдывался Риникер...

Если бы Шаудину удалось найти эти призрачные пробочники в глубине таких, только что распухших, желез...

Достоверно неизвестно, что думал в то время Гофман об этом новом странном микробе Шаудина. Но постойте- ка! Вот прекрасная проба: три года назад у Гофмана как раз была такая больная, он вырезал у нее воспаленную лимфатическую железу и на тонких стеклах приготовил несколько дюжин мазков гноя из этой железы. Он окрашивал свои препараты всевозможными красками, смотрел в микроскоп до тех пор, пока у него не краснели глаза... И ничего не увидел. Но вот... у него в ящике сохранилось несколько старых ненужных стекол с еще неокрашенными мазками гноя. Если Шаудин находит их заслуживающими внимания..

Заслуживающими внимания?.. Да, конечно. Гофман рылся в своем ящике с препаратами и, вероятно, сочувствовал этому бедному Шаудину, занявшемуся таким безнадежным исследованием...

«Я помню, что это было в воскресенье, - писал много позже Нейфельд, - и мы с Шаудином были одни в лаборатории»...

Снова, сидел Фриц Шаудин у своего микроскопа. Всю ночь продержал он в краске Гимза эти старые тонкие куски стекла, по случайному капризу Гофмана три года пролежавшие у него в ящике. На них ничего не могло быть. Гофман тогда рассмотрел их так внимательно.

Шаудин нагнулся, вглядываясь...

По воскресеньям всегда было так удобно, спокойно работать.

Вдруг он вскочил и выбежал с криком: «Нейфельд, Нейфельд!»

VIII

В первый же день, 3 марта, у первой же больной Шаудин увидел бледных спирохет. Но в воскресенье, 21 марта, он знал, что нашел бледное чудовище - возбудителя сифилиса.

В истории борьбы со смертью не было еще другого открытия, которое бы так быстро получило общее признание. (Оно составило забавный контраст с разносом, который учинил Шаудину зоркий Нови по поводу его ошибочной теории о превращении возбудителя малярии в спирохету). Теперь повторялась история с туберкулезными бациллами Роберта Коха.

До Шаудина никому во всем мире не удавалось увидеть это хрупкое, бледное чудовище. Но после того, как он нашел его и объяснил, что именно нужно искать, ни один самый посредственный бактериолог не мог не заметить его.

В мае Шаудин и Гофман выступили на заседании Берлинского медицинского общества с небольшим докладом. Очень скромно, ничего не утверждая, они только сообщили, что в стольких-то случаях сифилиса они обнаружили этого бледного, закрученного в спираль, очень подвижного микроба. Они видели его при каждом достоверном случае сифилиса, и ни у каких других больных найти его не смогли.

Они не утверждали, что спирохета - возбудитель сифилиса, но...

Они имели огромный успех. Крупнейшие немецкие ученые заявляли: «Да, мы тоже их видели».

Успех превращался в триумф Шаудина, когда вдруг с нелепейшим возражением выступил доктор Тезинг, последователь Зигеля. Тезинг говорил, что с ним вполне согласен и Шульце, старый учитель Шаудина, ни больше ни меньше, как директор Зоологического института. Шаудин и Гофман вышли из себя и заявили, что Тезинг вообще недостаточно компетентен, чтобы высказываться по столь важному вопросу. Тогда поднялся крик о «свободе науки», и серьезное обсуждение сменилось глупейшей болтовней, столь свойственной религиозным и научным сборищам.

Старый Оскар Лассар еще подлил масла в огонь, сообщив с торжественным видом, что за последние 25 лет - хм, хм! - было открыто уже двадцать пять возбудителей сифилиса.

Заседание постепенно переходило чуть ли не в побоище. Чтобы водворить порядок, председатель Берлинского медицинского общества, почтенный, знаменитый, превосходительный фон-Бергман, - встал и заслужил себе бессмертную славу старого осла, произнеся: - «Дальнейшая дискуссия откладывается до тех пор, пока нашему вниманию не будет представлен какой-нибудь другой возбудитель сифилиса».

Шаудину нездоровилось. В июле он покинул Берлин для Гамбургского института тропических болезней. Он собирался взять полугодовой отпуск и организовать экспедицию в Африку для изучения сонной болезни. Несомненно, он был большим чудаком и все еще гораздо больше интересовался своей опровергнутой теорией о возбудителе малярии, трипанозомах и спирохетах (продолжал считать ее совершенно правильной), чем этим замечательным открытием бледного чудовища...

- Вся эта история причинила мне только неприятности, - говорил Шаудин.

Слава его росла. Со всего света неслись подтверждения его открытия. Мечников нашел спирохету у обезьян, которым он привил экспериментальный сифилис. Она была обнаружена в органах мертворожденных детей, матери которых, сами того не подозревая, были заражены сифилисом. В октябре существовало уже не меньше ста научных работ, полностью подтверждавших открытие Шаудина.

Но это уже больше не был веселый Фриц - он очень подался и похудел, а ведь ему едва исполнилось 35 лет. Он ненавидел свою работу в министерстве здравоохранения, хотя директор Келер делал все возможное, чтобы вернуть его.

Тем временем постепенно выяснилось огромное практическое значение открытия Шаудина. Австриец Ландштейнер придумал замечательно простой способ находить под микроскопом бледных спирохет. Он смотрел их в так называемом темном поле, то-есть освещал препарат не снизу, как обычно, а сбоку. При таком освещении спирохеты выделяются светлыми тенями на темном фоне. Совсем как пылинки в темной комнате, освещенной солнечным лучом, проходящим через щель в ставнях.

В таком темном поле каждый врач мог обнаружить бледное чудовище у встревоженных пациентов, которых нечистая совесть ведет к врачу уже при малейших признаках нездоровья. При таком освещении спирохеты были ясно видны, - красивые, серебряные, туго закрученные спирали, которые шныряли, вертелись, плясали на темном фоне. Ошибиться было невозможно, если вы хоть раз видели их.

Мечников пришел в неистовство, когда Гимза показал ему этих серебряных демонов, резвящихся на темном фоне.

- Я никогда не думал, что сифилис может давать такие великолепные фейерверки, - воскликнул, смеясь, знаменитый русский ученый.

Шаудин перевез жену и троих детей в Гамбург. Там, в этом старом ганзейском городе, он получил чисто теоретическую работу в Тропическом институте. И семья его была превосходно устроена. Если бы только он себя немного лучше чувствовал!

Где-то в глубине зрела болезнь и мучила его. - «Может быть, мне полегчает на конгрессе в Лиссабоне» - подумал он и поехал в Лиссабон уже тяжело больным.

Теперь уже ученые всего мира увидели, что, в конце концов, здесь была какая-то реальная надежда победить сифилис. Ведь уже можно было поймать возбудителя сифилиса, рассмотреть его, изучить его.

Австриец Ландштейнер - тот самый, который придумал способ наблюдать спирохет в темном поле, показал,- что могло быть более обнадеживающим?-как необычайно хрупок этот бледный дьявол. Стоило поднять температуру окружающей среды немного выше нормальной температуры человеческого тела, хотя бы только до температуры сильной лихорадки, и бледные пробочники начинали вертеться все быстрее и быстрее и потом погибали самым жалким образом.

Шаудин стал знаменитостью. Англичане предлагали ему кафедру. Он думал, что поездка в Лиссабон поможет ему и уменьшит мучившие его боли.

Теперь, когда возбудитель сифилиса был уже установлен, многие исследователи приходили к заключению, что эта страшнейшая из болезней не так уже непобедима. Рошер показал, что если в первичный очаг сифилиса направить струю горячего воздуха, спирохеты свернутся, исчезнут и погибнут... Конечно, это не вылечит человека. Уже было известно, с какой быстротой эти дьяволы просверливали свой путь сквозь все тело и оказывались на большом расстоянии от места их появления в организме. Но все-таки... Если даже такое незначительное нагревание губит их...

В Лиссабоне Шаудина все чествовали, но в Гамбург он вернулся с ещё худшим самочувствием.

Не прошло и года с тех пор, как он сделал свое открытие, и весь медицинский мир прославлял его. А он уже серьезно волновался за будущее жены и детей. Он, видите ли, всегда был слишком занят для того, чтобы обеспечить их. На обратном пути из Лиссабона его пришлось оперировать на пароходе. Он уже давно не был веселым гигантом...

Поразительно! Один исследователь за другим обнаруживали необычайную хрупкость спирохет. Их убивали даже самые слабые дезинфицирующие средства, легкое подсушивание, неосторожное нагревание. Этого было достаточно, чтобы изменить обычную точку зрения на эту, все еще неудобопроизносимую, болезнь. Теперь уже было совершенно ясно, что, если бы эти призрачные пробочники Шаудина не были такими хрупкими, сифилис был бы всеобщей болезнью, вроде туберкулеза, и передавался бы не только при интимном контакте с зараженным человеком.

В действительности, как сказал Джон Стокс, - не волей божественной мудрости и не происками дьявольской злобы сифилис стал тяжелой карой за разврат.

«Это простая биологическая случайность, имеющая для науки значение не большее, чем свойство картофеля расти на песчаной почве».

Шаудина прямо с парохода перевезли в Эннендорфскую больницу, где, его снова оперировали и где он умер тридцати пяти лет от роду.

Его жена и дети остались без гроша, но имя его еще волновало весь мир, и в некотором смысле для него (если уж ему суждено было умереть молодым) удачей было то, что он умер так скоро после своего открытия. Была устроена, большая подписка, - вроде складчин в пользу семей неимущих актеров, - и это был посмертный триумф Шаудина: собрали 87 710 марок 96 пфеннигов.

Повсюду появлялись новые надежды. Во Франкфурте на Майне веселый Пауль Эрлих заканчивал свои эксперименты. Он кричал на служителей, ссорился со своим ассистентом японцем Хата, заставлял химиков работать над все более сложными препаратами мышьяка. Он решил одним ударом прикончить бледную спирохету Шаудина.

Конечно, Шаудин сделал очень много, сделал все, что мог, - ведь он был всего лишь протистологом, - в этой битве со смертью. Но в общем все это получилось очень странно, нелепо. Если бы Шаудин, занимаясь своей неправильной теорией о превращении малярийных плазмодиев в трипанозомы и спирохеты, не наловчился различать спирохеты в желудках москитов, то...

Но что нам за дело до этой ошибочной теории? Разве когда-нибудь сражающиеся с сифилисом врачи забудут имя Фрица Шаудина?

Борде. Прорицатель

«Разве не бывают открытии часто неожиданными? И часто случается, что опыты опрокидывают самые разумные предположения экспериментаторов, а логика оказывается беспомощной в борьбе с фактами».

Жюль Борде

Жюль Борде был таким же типичным маленьким представителем романской расы, каким могучим германцем был Фриц Шаудин. Слава Борде огромна в бактериологических кругах, но миллионы страдальцев, которым он дал возможность защищаться от смертельного удара бледной спирохеты Шаудина, не знают его имени.

Это не удивительно, потому что в этом маленьком голубоглазом бельгийце есть что-то слишком точное, сдержанное, отвлеченное, что препятствует популярности даже среди ученых. В сущности, именно реакция крови по Борде дала плоть и кровь замечательному открытию Шаудина, превратив его в реальное спасение для тех миллионов, в телах у которых гнездится это бледное чудовище.

Прежде чем окончательно затихли приветственные клики по поводу открытия Шаудина, всем борцам с этой ужасной болезнью было ясно, что борьба еще далеко не окончена. Микроб, открытый знаменитым немцем, был бледен и слаб. В самом начале болезни было очень легко увидеть спиральных дьяволов, мелькавших серебряными искрами на черном фоне, в темном поле зрения микроскопа. В начале болезни...

Но потом эта проклятая болезнь на некоторое время затихает, засыпает предательским сном. Через несколько месяцев после заболевания бледная спирохета перестает размножаться. После того, как проходит первая сыпь, даже зоркий взгляд такого мастера, как Фриц Шаудин, не мог бы обнаружить ни одной спирохеты. И в то же время его подручный Эрих Гофман, или любой другой специалист по сифилису, мог заверить Шаудина в том, что у многих, у большинства этих больных бледное чудовище несомненно таится в теле, выжидая... Даже у тех, которые считали себя выздоровевшими. Джон Стокс, обладавший замечательным даром слова, сказал, что болезнь эта движется, как айсберг, на девять десятых скрытый под водой. Призрачный пробочник Шаудина своим поведением резко отличается от всех остальных истязающих человечество микробов. Он наименее опасен в самом начале болезни, когда пробирается сквозь тело своей жертвы. Но позже, иногда через несколько лет, когда число этих носителей болезни настолько уменьшалось, что даже Шаудин не мог бы их отыскать, эти уцелевшие убийцы иногда пробуждаются со свирепостью не только страшной, но и смертоносной.

Именно это обстоятельство и делало совершенно необходимым реакции крови, подобные открытой Жюлем Борде.

Хотя уже Шаудин возбудил большие надежды, открыв бледное чудовище, но кто-то другой должен был найти способ преследовать это чудовище в его засаде. Это удалось мечтателю с водянисто-голубыми глазами - Жюлю Борде.

История приключений Борде в борьбе с сифилисом романтична и не лишена иронии. Ее невозможно понять, если не знать, как сдержан, как холодно-логичен был этот исследователь. Задолго до Шаудина этот маленький бельгиец поймал под микроскопом бледную спирохету. Но Борде, по складу ума, был истинным валлонцем- в большей мере французом, чем настоящие французы, и отличался более чем французской боязнью ошибок. Вот почему не решился он объявить эту спирохету преступником. И хотя ему принадлежит открытие, позволяющее обнаруживать скрытые (и самые опасные) девять десятых этой дьявольской болезни, всемирная слава досталась Вассерману. Сверхфранцуз Борде был слишком логичен, у него была слишком французская страсть к так называемой научной элегантности. Он сделал один лишний эксперимент и этим все испортил.

И все-таки Вассерман никогда бы не нашел этой реакции без Борде.

Странно думать о Борде, как о рыцаре ордена борьбы со смертью, бьющегося один на один с самой страшной из человеческих болезней. Он был бедняком, сыном бельгийского школьного учителя в Суаньи. - В середине девяностых годов он появился в Париже, в Пастеровском институте, - незначительный, куривший дешевые папиросы и необычайно мечтательный юноша... Пастер в зените славы уже умирал. Вокруг кипели битвы со смертью - эффектные битвы великолепного пастеровского стиля. Молодому валлонцу Борде повезло: он начал возиться с пипетками и пробирками под сенью мечниковской бороды. Стремительность и ярость, с которой этот великий человек набрасывался на каждую тайну природы, должна была испугать и озадачить рассудительного Борде. Опасными экспериментами, особенно опасными в силу восточной стремительности, с которой он их ставил, Мечников тогда показывал, как можно добиться иммунитета к смертоносной азиатской холере.

Мечников сражался не только с холерой, но и с немецким ученым Пфейфером, не признававшим мечниковской теории фагоцитоза. В некотором смысле это была очень плохая школа для такого молодого ученого, каким был тогда Борде: когда Мечников не мог возразить Пфейферу блестящими экспериментами, он уничтожал его эпиграммами. и именно в этой словесной войне должен был принимать участие Борде.

Но вот, вместо того, чтобы укреплять мечниковскую теорию фагоцитоза, - как этого от него ожидали, - он уже через год стал заниматься своей собственной научной проблемой.

Несколькими замечательными, тонко продуманными опытами он приоткрыл тайну того, как наш организм побеждает смертоносных микробов. Оказалось, что эта борьба не имеет ничего общего с мечниковской благожелательной армией белых кровяных шариков - фагоцитов.

Все началось с теоретических исследований, с самой чистой науки, и Борде даже и в голову не приходило, что исход битвы с тогда еще не открытым бледным чудовищем зависел исключительно от него.

Вот сидит Борде над сывороткой крови, взятой уже несколько недель тому назад у одной замечательной козы. Тут же - пробирка с холерными микробами, в количестве достаточном, чтобы в течение двенадцати часов погиб в невероятных мучениях здоровый человек.

Рядом с ним резвится ничем не замечательная морская свинка, идиотски равнодушная к ожидающей ее участи. Коза замечательна тем, что ее кровь обладает странным свойством предохранять от заражения холерой. Морская свинка ничем не замечательна, потому что, как у каждого нормального грызуна, в крови у нее нет никаких средств защиты от холеры.

Враг Мечникова Пфейфер незадолго до того стал режиссером драмы, разыгравшейся внутри иммунной к холере морской свинки: он впрыснул ей большую, смертельную для человека, дозу холерных вибрионов, и эти дьявольские запятые, попав в брюшную полость иммунного грызуна, вместо того, чтобы убить его, внезапно перестали двигаться, свернулись в мелкие шарики и исчезли. Для того, чтобы вызвать это явление, не нужно было вакцинировать морскую свинку; достаточно было впрыснуть ей, незадолго до начала опыта, немного сыворотки крови от иммунной к холере козы. Весь ужас для Мечникова заключался в том, что гибель холерных вибрионов в животе у морской свинки происходила без всякого участия мечниковских любимцев - фагоцитов...

Пфайфер утверждал, что такое истребление вибрионов может происходить только в брюшной полости морской свинки. Было совершенно непонятно, каким образом сыворотка иммунизированной козы помогает уничтожению вибрионов. Мечников так и ринулся на этот опыт, загнал своих ассистентов. Эксперименты удались блестяще. Действительно, если культуру холерных микробов с предохранительной сывороткой смешать в пробирке- ничего не происходит. Но пусть только господин Пфайфер попробует прибавить к этой смеси немного белых кровяных клеток - фагоцитов, и он увидит, как будут разрушены эти смертоносные вибрионы. Вот оно как!

III

Борде сидел один. Он любил работать по ночам и, кроме того, попросту боялся своего русского патрона. Но стойте! Если все дело в белых кровяных тельцах, то почему же кровь морской свинки или сыворотка ее крови не могут оказать того же действия? Эти соображения были величайшей ересью с точки зрения мечниковского фагоцитоза. Но Борде обладал самым замечательным и редким из человеческих свойств: он знал только один путь разрешения вопросов - путь эксперимента.

Он аккуратно смешал несколько капель сероватой жидкости, содержащей смертоносные запятые, с точно таким же числом капель сыворотки от иммунизированной козы. Несколько минут он рассматривал под микроскопом каплю этой смеси. Ничего не поделаешь, запятые продолжали крутиться в своем роковом танце.

Пфайфер был прав. Но вот Борде прибавляет к этой смеси несколько капель сыворотки крови этой заурядной морской свинки - нормального грызуна, у которого кровь ни в малейшей степени не способна иммунизировать.

Тогда произошло нечто неслыханное и чрезвычайно важное. Сама по себе сыворотка от иммунной козы не может ничего сделать. Но стоит только чуть-чуть прибавить сыворотки крови обыкновенной морской свинки... и эта смесь истребляет смертоносных холерных вибрионов.

Борде сидел один в своей неприбранной лаборатории. Повсюду валялись клочки бумаги, исписанные его иероглифами - планы экспериментов, - вперемежку с папиросными окурками, разбитыми пробирками и шерстью морских свинок, погибших во славу науки. Он сидел один, маленький мятежник, восставший против теории фагоцитоза, теории своего невообразимо знаменитого учителя. Борде мыслил так же ясно, как внешне беспорядочно он работал.

Почему предохраняющая от холеры сыворотка, так быстро убивающая микробов в брюшной полости морской свинки, не оказывает на них никакого воздействия в пробирке? Почему сыворотка обыкновенной морской свинки, сама по себе совершенно безвредная для вибрионов, возбуждает в сыворотке от иммунизированной козы губительные для вибрионов свойства?

Борде, - так же естественно, как рыба плавает в воде, - задавал только такие вопросы, на которые можно было ответить экспериментально.

... Стойте! Что это значит? В своих опытах они пользовались всегда старой предохранительной сывороткой, взятой у иммунизированной козы за несколько недель до опыта. Но если даже сыворотка не была старой, ее всегда нагревали до 60° С для уничтожения в ней случайных микробов.

А сыворотка нормальной морской свинки, которую он прибавлял, была всегда свежей, теплой, из крови только что убитого животного. Конечно, все дело в этом.

Как только эта мысль пришла ему в голову, он бросился в стойло к иммунизированной козе. Быстро наполняет он большой шприц кровыо из яремной вены. Вот уже жужжит центрифуга, отделяя соломенно-желтую сыворотку от клеток крови. Вот он уже поспешно смешивает свирепых холерных вибрионов с этой свежей предохранительной сывороткой...

Разумеется! Свежевзятая предохранительная сыворотка козы без всякого прибавления сыворотки морской свинки отлично уничтожает холерных вибрионов.

И вот еще что: если только нагреть свежую сыворотку морской свинки до 60° С, она теряет свою естественную способность возбуждать в старой предохранительной сыворотке губительные для вибрионов свойства.

Впервые для определения свойств микроба была применена реакция крови. Это было уже нечто реально спасительное. Ведь существовало много вибрионов, имевших форму запятой и так похожих на холерных вибрионов, что под микроскопом было просто невозможно отличить безвредных вибрионов от свирепых холерных... А это была реакция, позволявшая определить холерную эпидемию уже при ее возникновении. Только настоящие холерные вибрионы погибали в предохранительной от холеры сыворотке козы, смешанной со свежей сывороткой морской свинки. Это было замечательное открытие.

В своей статье Борде отметил, что его открытие имеет также и практическое значение, но сам о таком применении его нисколько не заботился. Гораздо больше, чем практическое применение, его волновала высокотеоретическая сторона вопроса. Вот о чем размышлял Борде. Способность предохранительной сыворотки разрушать микробы может быть восстановлена прибавлением любой свежей сыворотки, которая сама по себе не имеет этой способности. Разве не удивительно, что две сыворотки,- обе безвредные для любых микробов, - образуют смесь, разрушительную для таких смертоносных микробов, как холерные убийцы.

- Наша наука, - говорил Борде много лет спустя, суммируя все, что сделала бактериология для человечества,- самый увлекательный из всех видов спорта.

Если бы вы заглянули в лабораторию Борде и увидели царящий там устрашающий беспорядок, вы бы, вероятно, усомнились в правильности данных Борде (но его пробирки и пипетки изнутри были очень опрятны). Если бы вы заглянули в его мечтательные голубые глаза, вы бы усомнились в его наблюдательности.

Но от него ничего не ускользало. И разве это не забавно? Старая предохранительная сыворотка козы, смешанная с культурой холерных вибрионов, не убивала их, но... Но через несколько минут происходило нечто поразительное. Эти быстрые Дьяволы замирали на мосте, как подстреленные. Потом постепенно они склеивались в маленькие комочки, которые все увеличивались и, в конце концов, были видны и невооруженным глазом. Каждый такой комочек состоял из сотен тысяч микробов. Потом эти комочки оседали на дно пробирки, словно хлопья снега. Сыворотка крови иммунизированной к холере козы агглютинировала только холерных вибрионов. Это была «специфическая реакция». Теперь можно было уже совсем просто отличать безвредные микробы от холерных - не нужно было возиться ни с какими животными, а просто налить в маленькую пробирку немного...

В настоящее время эта реакция - самый распространенный в медицинской бактериологии метод для определения вида микробов.

Но не только микробы склеивались в козьей сыворотке, наблюдалось нечто уже совсем странное. От старого опыта осталась пробирка, содержавшая сыворотку крови иммунизированной к холере козы, смешанную с сывороткой крови совсем не иммунной морской свинки.

Случайно в сыворотке морской свинки оказалось немного красных кровяных шариков. Борде недостаточно осторожно оттянул сыворотку от осевших клеток крови. И вот, в этой пробирке образовались комочки эритроцитов морской свинки.

Для экспериментатора Борде не существовало обстоятельств малозначительных.

Всегда ли сыворотка козы агглютинирует эритроциты морской свинки? Поставлены опыты. Да, всегда!

Казалось нелепым прерывать изучение холеры. Казалось безумным заниматься изучением агглютинирующих свойств сыворотки одного вида животных по отношению к крови другого вида. Какой это представляет интерес?

Для Борде все необъяснимое представляло интерес. Он наблюдал, обсуждал, делал предположения - и, в конце концов, всегда ставил опыты. Возьмем холерные вибрионы. Лошадиная сыворотка, даже от невакциниированных лошадей, немного их агглютинирует. Но если лошади впрыснуть холерную вакцину, эта агглютинирующая способность сыворотки неимоверно возрастает. Затем возьмем кровь кролика. Сыворотка крови морских свинок всегда немного склеивает кровяные тельца кролика...

А что будет, если морской свинке предварительно впрыснуть немного крови кролика?

Можно ли себе представить, - ведь Борде был одним из борцов со смертью в Пастеровском институте, где существовала традиция спасения жизней и борьба даже с самыми незначительными болезнями, - более праздный, незначительный, более бессмысленный вопрос?

Но Борде, когда его любознательность была возбуждена, забыл об альтруизме.

Какой смысл могло иметь свойство сыворотки морской свинки склеивать кровяные тельца кроликов?

Борде никогда не спрашивал, зачем это нужно. Он только хотел знать... так ли это?

Как повезло миллионам людей, в телах у которых притаились для рокового натиска бледные спирохеты, что Борде не интересовался целеустремленностью природы! Вот уже поставлены опыты, которые должны ответить на этот нелепый вопрос. Вот стоят в ряд маленькие пробирки. Каждая из них содержит немного мутной желтовато-красноватой жидкости - взвесь отмытых эритроцитов кролика. И в каждую последующую пробирку меньше чем в предыдущую, он прибавляет сыворотку морской свинки, вакцинированной кроличьей кровыо.

Сыворотка должна агглютинировать эритроциты кролика. Борде занялся лабораторной стряпней, очень похожей на деятельность кухарки или домашней хозяйки. От времени до времени он вытирал руки о свой грязный халат и наклонялся, чтобы поглядеть, что происходит в пробирках. Да, агглютинация началась. Он снова брался за свою стряпню. Потом снова возвращался к своим пробиркам. Он вынул одну из стойки, потряс ее...

Что это? Что за чорт! Во всех пробирках, - вплоть до последней, в которой было совсем ничтожное количество сыворотки морской свинки, - жидкость из мутно-кирпичной превратилась в совершенно прозрачную красную, похожую на земляничный сироп или гренадин.

Скорее каплю такой жидкости под микроскоп. Красные кровяные шарики исчезли. От них остались только призраки, бледные тени...

Свежая сыворотка морской свинки, вакцинированной кроличьей кровыо, разрушала эритроциты кролика точно так же, как свежая сыворотка иммунизированной к холере козы уничтожала смертоносных вибрионов азиатской холеры.

Оба эти явления подчинялись одним и тем же законам. Борде установил это в путанице точнейших экспериментов, абсолютная новизна которых заставляла его забывать об их полной бесполезности. Установлено: когда сыворотка иммунизированной морской свинки стареет, она теряет способность разрушать эритроциты. То же происходит и при нагревании ее до 60° С. Но стоит прибавить немного свежей, не нагретой нормальной сыворотки - и нагретая сыворотка снова разрушает кроличьи эритроциты с прежней, если не с большей, силой. Полное сходство!..

Способность уничтожать микробов, исчезающая при нагревании свежей иммунной сыворотки, восстанавливается после прибавления к ней небольшого количества свежей нормальной сыворотки, которая сама по себе этой способностью не обладает. Гемолизирующая1 способность сыворотки от морской свинки, вакцинированной кроличьей кровыо, исчезает при нагревании и восстанавливается после прибавления небольшого количества нормальной сыворотки, этой способностью не обладающей.

_______

1Гемолиз - повреждение красных кровяных телец с выходом наружу их гемоглобина, вещества, играющего основную роль в переносе кислорода эритроцитами. Кровь при этом становится прозрачной («лаковая кровь»). Гемолиз может быть вызван разными причинами - уменьшением осмотического давления в окружающей жидкости, воздействием ряда химических веществ. Сильной способностью к гемолизу обладает гемолитический стрептококк, вырабатывающий токсин, нарушающий полость эритроцитов. -Прим. ред.

Все это кажется очень ясным и простым, но для того, чтобы это установить, потребовалось пять лет непрерывного экспериментирования. Результатом всей работы - убийства всех этих кроликов, обескровления морских свинок, гибели коз-оказалось нечто чрезвычайно отвлеченное. Всего лишь... Каждая свежая, нормальная, неиммунная сыворотка человека пли животного содержит некий «х». Это таинственное нечто способно уничтожать опасных холерных вибрионов и разрушать безвредные кровяные тельца животных другого вида. Но этот «х» ничего не может сделать, совершенно бессилен до тех пор, пока микробы или кровяные тельца не будут сенсибилизированы - сывороткой животного, вакцинированного именно этим микробом или кровыо данного вида животных.

Сенсибилизация - повышение чувствительности клеток и тканей по отношению к какой-либо реакции. Природа сенсибилизаторов и механизм их действия весьма разнообразны. Сюда относится значительное количество химических веществ, особенно белков, красящие вещества и т. д. Сенсибилизация к болезненнтым факторам лежит в оспове целого ряда заболеваний. Механизм действия сенсибилизаторов является пока невыясненным. Сенсибилизированными вакцинами называются бактериальные культуры, бывшие в соприкосновении со специфическими сыворотками и потому - ослабившие часть патогенных свойств. - Прим. ред.

В этом было нечто уже в принципе забавно противоречащее сантиментальным представлениям о целесообразности природы. Этот «х»1 - это замечательное разрушающее свойство сыворотки крови существовало бы у животных и в том случае, если бы вообще в природе отсутствовали смертоносные микробы.

Вещество «х», чаще называемое «комплементом» или «алексином»,- важнейшая составная часть всякой нормальной сыворотки, обладающей способностью растворять белковые вещества. На действии комплемента, стимулированного специфическими веществами иммунизированной сыворотки (амбоцептор), основан механизм иммунитета. - Прим. ред.

Каждая свежая сыворотка разрушала совершенно безвредные эритроциты животных другого вида, если только они были сенсибилизированы. Борде смеялся.

Но наверное ли один и тот же «х» таинственно разрушал холерных вибрионов и растворял эритроциты?

- Этот вопрос решался чисто экспериментально,- говорил Борде (иными вопросами он вообще никогда не занимался). Опыты, которые он поставил для выяснения этого вопроса, вели прямо к замечательной реакции крови, которая выгнала из засады зловещую спирохету, бледное чудовище Фрица Шаудина.

К нормальной сыворотке морской свинки, смешанной с сенсибилизированными холерными микробами, он прибавил кроличьи эритроциты, тоже сенсибилизированные.

Если этот могущественный «х» - общий для вибрионов и эритроцитов, то он будет целиком израсходован на разрушение вибрионов, после чего прибавленные эритроциты останутся нерастворениыми.

Ура! Так оно и есть! После того как свежая сыворотка морской свинки расправилась с холерными микробами, она уже бессильна по отношению к эритроцитам кролика, сенсибилизированным сывороткой иммунной морской свинки. Это была идеальная лабораторная проба, точная, не вызывающая сомнений. На этот раз взвесь эритроцитов кролика осталась кирпично-красной и мутной.

Настоящий ученый всегда стремится показать, что явление, открытое им для одного микроба, действительно и для всех микробов вообще... Не для того, чтобы найти новое лекарство или профилактическое средство, а для того чтобы установить общий принцип - сделать, как это называется, обобщение. Борде занялся обобщением. Он был теперь уже достаточно крупной фигурой в Пастеровском институте, чтобы иметь ассистента. Ему дали чрезвычайно серьезного и способного бельгийца Октава Жангу. С самого начала они сели на мель. Они взяли культуры бациллы тифа и страшного микроба бубонной чумы.

Увы! Когда они смешали их со свежей предохранительной сывороткой соответственно вакцинированных животных, эти микробы и не подумали разрушаться. Но постойте...

Если сенсибилизировать их такой сывороткой от соответственно иммунных животных, то они все же будут поглощать смертоносный для микробов «х» из свежей нормальной сыворотки морской свинки. Борде видит это. Это очень просто показать.

Для этого достаточно к такой смеси прибавить немного эритроцитов кролика. Если они не будут растворены, если жидкость останется мутной, кирпично-красной, значит микробы были сенсибилизированы и поглотили весь разрушительный «х».

Борде дал тонкий, точный метод определения иммунитета того или иного животного к тем или иным зловредным микробам. Этим методом легко установить, скрываются ли еще те или иные микробы в организме человека.

На всех парусах шел Борде вперед. Почему он взял объектом именно таких смертоносных микробов, как бациллы бубонной чумы, - я не понимаю. Но воздействию свежей нормальной сыворотки морской свинки он подвергал несколько биллионов этих чумных убийц, сенсибилизированных сывороткой иммунного к чуме животного.

Все в порядке. Когда он к этой смеси прибавил сенсибилизированные эритроциты кролика, они не растворились, и жидкость не превратилась в красивый гренадин, а осталась кирпично-красной, мутной.

Вот последний эксперимент. К нескольким биллионам микробов чумы, не сенсибилизированных, но разбавленных сывороткой невакцинированного животного, он прибавил свежей сыворотки от нормальной морской свинки...

Ну, конечно! Теперь, когда он прибавил сенсибилизированные эритроциты кролика, они мгновенно растворились и изменили мутный кирпичный цвет смеси на прозрачный цвет гренадина. Не сенсибилизированные микробы чумы не поглощали «х» из свежей сыворотки морской свинки. Это была прекрасная проба, очень чувствительная, и нужно было брать определенное число капель каждой жидкости.

Теперь исследователи всего мира всегда могли определить, какой именно микроб терзает человека или скрывается в нем. Сыворотка крови такого человека должна сенсибилизировать микробов того вида, который можно в нем подозревать.

VII

Борде ненавидел сугубо практическую деятельность. Он испробовал сыворотку крови двоих людей, выздоравливавших после брюшного тифа, и нашел, что сыворотка сенсибилизировала бациллы тифа. Тогда он забросил тиф и занялся разгадкой тайны того, как осущеставляется иммунитет. Его замечательные открытия отвлекли внимание почти всех бактериологов от мечниковских фагоцитов. Теперь уже маленький Борде, а не знаменитый русский ученый сражался с немцами по поводу сущности и проявления иммунитета.

Нет ничего удивительного, что Борде оставил Париж: и возглавил маленький собственный Пастеровский институт в Брюсселе, у себя на родине. Здесь он впервые напал на страшный след бледного чудовища-возбудителя сифилиса. Хотя он и вытеснил Мечникова, но тут он показал, до чего он уважал этого старого мастера бактериологии...

В это время Шаудин был увлечен малярией, трипанозомами и спирохетами в Ровиньо и даже не думал никогда о сифилисе. Однажды Борде сидел, согнувшись над микроскопом в своем Пастеровском институте. Он рассматривал гной из зловещей язвы одного несчастного, у которого подозревали эту ужасную болезнь. Борде размазал этот гной на тонком стекле и окрасил его карболо-метиленовой синькой...

Вот из сероватого тумана поля зрения возникли очень слабо окрашенные, туго закрученные спирали спирохеты - новой, неизвестной, странной. Еще ни один исследователь (во всей истории человечества) не видел ее. Борде сильно взволновался - ведь это страшно важное открытие. Но оно было не совсем в плане его исследований. Поэтому он тщательно завернул в бумагу препарат и послал его в Париж Мечникову, своему учителю. Он спрашивал его, не заслуживает ли этот странный, новый, бледный микроб дальнейшего изучения.

- Мечников был неважным микроскопистом, - много лет спустя рассказывал мне Борде, смеясь. - Он сказал, что там ничего нет, я и бросил.

VIII

Почти сейчас же после этого Фриц Шаудин нашел бледное чудовище и мгновенно убедил в правильности своего открытия весь ученый мир, в том числе и Мечникова. И снова Борде получил возможность сделать свое имя славным и бессмертным в связи с этой проклятой болезнью. Вы помните, как еще прежде, чем все борцы с сифилисом начали восхвалять Шаудина, они признали, что борьба, в сущности, еще только начинается. Вы помните, что только в самом начале отвратительной деятельности бледного чудовища можно было обнаружить призрачные пробочники; помните, как они потом исчезали, прятались в опасные засады.

Вот где была великолепная возможность для Борде доказать практическую ценность его тонкой реакции крови в борьбе со смертью. Речь шла о болезни, возбудитель которой скрывался внутри зараженного организма, и его не удавалось там обнаружить. Но если он действительно оставался в организме, сыворотка крови его жертвы должна была это показать. Она должна была сенсибилизировать...

Снова на всех парусах Борде двинулся вперед. Некоторым препятствием служила невозможность получения в пробирках чистых культур бледных спирохет Шаудина, но ведь можно воспользоваться тканями больного, в которых они кишат...

Маленький мастер иммунитета нагнулся над своими пробирками. Вот вытяжка из гнойной сифилитической язвы, где спирохеты так и кишат, смешанная с небольшим количеством сыворотки крови больного с твердо установленным сифилисом.

В эту смесь он прибавляет точное количество капель свежей сыворотки нормальной морской свинки... Эксперимент начался. Следуя открытым Борде законам, сыворотка крови этого больного должна сенсибилизировать спирохет. А сенсибилизированные спирохеты должны связать гемолизирующий «х» свежей сыворотки нормальной морской свинки.

Некоторое время уверенный в успехе Борде ждет, пока закончится эта незримая, таинственная химическая работа. Ну, теперь, чтобы доказать, что спирохеты сенсибилизированы...

Он прибавляет точное количество капель кирпичнокрасной, мутной взвеси сенсибилизированных эритроцитов кролика. Потом он ждет...

Великолепно! Так оно и есть! Жидкость в пробирке остается кирпично-красной, мутной, эритроциты не растворились. Сыворотка этого больного человека сенсибилизировала спирохеты Шаудина. Но постойте...

Вот другая пробирка, содержащая то же количество этой же вытяжки первичной язвы, кишащей спирохетами. Но к ней прибавлено точно отмеренное количество сыворотки здорового, никогда но болевшего сифилисом человека.

Эта сыворотка не должна сенсибилизировать спирохет, и вот он прибавляет точное число капель свежей сыворотки нормальной морской свинки - и снова ждет...

Теперь и в эту пробирку он прибавляет мутную, кирпичнокрасную взвесь сенсибилизированных эритроцитов кролика. Долго ждать не приходится...

Готово! Через несколько минут унылый кирпично-красный цвет становится ярче. Мутность постепенно исчезает. Смотрите - жидкость совершенно прозрачная, красивого цвета гренадина. Спирохеты не сенсибилизированы и не могут поглотить растворяющий эритроциты «х» из нормальной сыворотки морской свинки.

Вот замечательнейший метод определения бледного чудовища, скрывшегося в засаду. Вы ставите контрольный опыт точно так же, как Борде. И одновременно- другой такой же опыт - с сывороткой крови пациента, у которого подозревается сифилис.

В этот миг Жюль Борде прикоснулся к славе. В этот миг его имя могло стать известным не только среди ученых, - там оно уже давно было известно, - но и среди всех врачей, среди миллионов больных, для которых положительный результат реакции означает счастье или отчаяние, предсказание почти неизбежной гибели...

В этот миг Жюль Борде, как истинный ученый, поставил еще один опыт...

Он должен доказать, что эта реакция безукоризненно правильна. И вот, как последнее, решающее испытание ее научной правильности, он берет еще одну пробирку и наливает туда вытяжку, приготовленную из кожи здорового человека, где нет никаких спирохет. Обыкновенная, совершенно здоровая кожа. Этот эксперимент - своего рода контроль, который мог придумать только такой тонкий экспериментатор, как Борде. К вытяжке из этой здоровой кожи, не содержащей спирохет, он прибавляет точное количество сыворотки крови человека, заведомо больного сифилисом. Потом в эту смесь он вливает точное число капель свежей сыворотки нормальной морской свинки.

Нечего и сомневаться в том, что именно должно сейчас произойти, по его теории. В этой вытяжке из нормальной кожи спирохеты отсутствовали. Следовательно, (какие могут быть сомнения!) гемолизирующий «х» в сыворотке морской свинки остается нетронутым.

Он вливает в эту же пробирку должное число капель взвеси сенсибилизированных эритроцитов кролика. И потом ждет-в надежде, что через минуту эта кирпично-красная муть станет прозрачной...

Он ждет - и ничего не происходит, ничего. Этот опыт совершенно противоречит законам его теории иммунитета. Сыворотка больного сифилисом поглотила гемолизирующий «х» в сыворотке морской свинки, хотя там не было ни одной спирохеты, которая могла бы сенсибилизироваться...

Следуя этой теории, реакцию надо было признать не специфичной. Борде отказался от нее...

Вот как случилось, что знаменитая реакция Вассермана не называется реакцией Борде [14] .

Год спустя, в 1900 г., в Германии Август фон-Вассерман испробовал реакцию Борде на сыворотке обезьян, зараженных сифилисом. Он не был так осторожен, как сверх-осторожный бельгиец. Он решительно утверждал, что только содержащие спирохеты Шаудина вытяжки из тканей сенсибилизируются и поглощают гемолизирующий «х» из нормальной сыворотки морской свинки. Через год не только французские, но и австрийские ученые показали, что Вассерман ошибся. Борде был прав, поставив свой последний, свсрх-осторожный опыт. Вытяжки из сердца и печени совершенно здоровых людей или животных, смешанные с сывороткой больных сифилисом, лишают нормальную сыворотку морской свинки ее гемолизирующих свойств.

Но ирония судьбы заключалась в том, что эти же экстракты, смешанные с сывороткой здоровых людей, не поглощают гемолизирующего «х».

Таким образом, Вассерман ошибся в частности, но в целом был прав. А Борде - величайший враг всех теорий-отказался от ценнейших экспериментов только потому, что они не следовали установленным им законам. И Вассерман стал всемирно знаменит.

Так же, как и открытие Шаудина, реакцию Вассермана начали подтверждать в тысячах лабораторий и больниц, сообщая, что она действительно позволяет обнаруживать скрытые стадии заболевания. Теперь борцы со смертью могли взяться и за скрытые девять десятых этой болезни, которая движется, как айсберг, - почти целиком скрываясь под водой.

Теперь они могли обнаруживать эту проклятую болезнь в самых дьявольских ее проявлениях, не занимаясь поисками призрачных пробочников Шаудина, которые становились тем малочисленное и опаснее, чем дольше тянулась болезнь.

Теперь им часто удавалось настигать этих дьяволов в их засаде, даже в той таинственной стадии болезни, когда она еще никак не проявляется.

Спирохета больше всех других микробов виновна в бедствиях человечества. После первой вспышки - она превращается в почти или даже совершенно безвредного постояльца человеческого организма. Ее хозяин может дожить до преклонных лет, даже не зная, что он ее приютил. Она может исчезнуть совершенно, или после продолжительного безвредного сна проснуться свирепым дьяволом в кровеносных сосудах, или в сердце, или в костях, в нервах или мозгу хозяина.

До реакции крови, открытой Борде-Вассерманом, ни один человек не мог знать, какая участь ожидает его. Конечно, эта реакция не безошибочна. Даже если она положительна, пациент может быть здоров; и если она даже повторно отрицательна, обрадованный пациент может находиться в большой опасности.

И все же несомненно, что эта реакция - огромный шаг вперед в деле борьбы с бледным чудовищем, ибо, если реакция положительна, то почти достоверно, что где-то в организме скрываются призрачные пробочники.

Раньше врачи только и могли устанавливать обманчивое исчезновение внешних признаков болезни. Теперь же могущественные средства - вы о них услышите дальше - скорее, чем когда-либо, загоняют спирохет в их убежища...

Никто не может отрицать, что хорошее самочувствие и повторный отрицательный результат реакции Вассермана должны обнадеживать больных и успокаивать их, особенно, если на реакцию Вассермана была испробована не только их кровь, но и спинномозговая жидкость. (Следующая глава разъяснит страшное значение этих набранных курсивом слов).

Если вы подумаете о тысячах ни в чем неповинных людей, терзаемых бледным чудовищем и даже не знающих этого, вы поймете, как полезна эта реакция Борде-Вассермана борцам со смертью. Джон Стокс утверждает, что почти каждый больной человек, независимо от рода болезни, обнаруживает симптомы, свойственные также и сифилису. А многие безо всяких симптомов носят в себе выжидающих, таящихся, закрученных бледных дьяволов.

Если вы вспомните страшные последствия этой болезни, то вам будет совершенно ясно, что анализ крови на сифилис должен стать таким же обязательным методом исследования каждого больного (мужчины или женщины), каким сейчас является анализ мочи или выслушивание сердца.

Конечно, реакция Вассермана не безошибочна. Иногда она оказывается «ложно-положительной» у людей, никогда в жизни не имевших ничего общего с бледным демоном. Старая реакция, придуманная Вассерманом, почти наверное будет заменена более простой, более точной, более чувствительной, более убедительной реакцией Кана [15] .

Но это сюжет для другого, будущего рассказа. Покамест именно Борде мы должны благодарить за необычайное открытие, которое позволило, - вы увидите это в следующей мрачной повести, - предсказывать почти с полной уверенностью, уже за несколько лет, гибель, ожидающую больных. Именно Борде должны благодарить миллионы этих несчастных за реакцию, которая указывает на угрожающую им опасность в то время, когда она еще может быть побеждена.

Вагнер-Яурег. Дружелюбная лихорадка

Точно так же как бледное чудовище обманывает свои жертвы, оно снова и снова разрушало надежды как будто уже победивших его людей. Не прошло и трех лет с тех пор, как Борде и Вассерман нашли способ так замечательно разыскивать спирохет в их засадах, когда Пауль Эрлих, веселый еврей и химик, открыл свой могущественный сальварсан 606. Первое же впрыскивание этого препарата изгоняло из кроликов всех спирохет.

С мальчишеской страстью облекать самые простые понятия в мудреные латинские термины, он надеялся, что этот замечательный 606 станет для больных людей такой же, как и для кроликов, Therapia magna sterilisans [16] , - волшебным средством алхимиков. И в самом деле, 606 было почти волшебным средством. Ночь спустя после первого впрыскивания несчастные, у которых бледное чудовище гнездилось в костях, освобождались от боли. В несколько дней эти впрыскивания уничтожали отвратительные язвы - такие же, какими был наказан богохульный пастух Сифилис в поэме старого Джироламо Фракастро. Но увы, впрыскивание волшебного средства Эрлиха никогда не истребляло всех бледных спирохет до одной. Все же было совершенно ясно, что целебная сила 606 во много раз превосходила все, что было испробовано до тех пор. Курс лечения, состоявший из определенного числа впрыскиваний, уже в первые дни истреблял такое количество спирохет, что реакция Вассермана становилась отрицательной (навсегда) в 85% случаев. Но увы, бледное чудовище снова показало свою страшную изворотливость. С течением времени оно заметно начало привыкать к волшебному средству Эрлиха, так что десять лет спустя, после того же числа впрыскиваний 606, только в 23% случаев реакция Вассермана снова становилась отрицательной.

Трагедия сальварсана «606» заключается в том, что он уже через несколько дней уничтожает у больных внешние проявления недуга, и кажущееся выздоровление усыпляет их бдительность: они начинают пренебрегать длительным лечением, хотя только при таком лечении этим сильным и ядовитым средством существует надежда предотвратить гибель...

Джон Стокс находит, что по меньшей мере у 25% сифилитиков, приступивших к лечению не сразу после заболевания, сальварсан вместо облегчения вызывает серьезные осложнения, часто смертельные. Открытие Пауля Эрлиха великолепно, но очевидно, что оно не исчерпывает вопроса о лечении сифилиса.

Вагнер-Яурег очень странным образом вступил в борьбу с самым страшным последствием деятельности притаившихся спирохет.

Взглянув на Вагнер-Яурега, вы подумаете, что этот венский профессор был бы прекрасным полицейским в одной из самых суровых местностей Оклахомы. Вам бы никогда не пришло в голову, что это смелый ученый, сделавший возможным излечение прогрессивного паралича - страшнейшего из последствий сифилиса.

Несомненно, что спирохета - коварнейший и изворотливейший из всех микробов. Общепризнано, что болезнь, ею возбуждаемая, является, наравне с раком,- самой страшной из всех, губящих человечество, болезней. Но против нее поднялся пестрый отряд самых смелых, самых проницательных, самых оригинальных из всех борцов со смертью. Вагнер-Яурег занимает среди них отнюдь не последнее место.

Его специальностью была психиатрия - область медицины, которая, несмотря на всю свою увлекательность, меньше всех остальных участвует в борьбе со смертью. Но этот старый ворчливый психиатр опрокинул продержавшиеся сорок столетий медицинские догматы. Он показал, что лихорадка, жар, которые всегда считались врагами человека, - не что иное, как дружественный огонь, сжигающий бледного возбудителя самой смертельной болезни.

Вас очень удивит способ, которым он пользовался для возвращения здоровья, человеческого достоинства и работоспособности людям, находившимся уже в когтях рокового безумия. Но это только начало. Целебный жар, который он первый посмел вызывать у больных, по данным другого венца, профессора Кирле, оказался способным предупреждать, при своевременном применении, размягчение мозга.

Еще более поразительно, что другой борец со смертью, - даже и не врач, - нашел лихорадку, такую же могущественную, но гораздо более безопасную, чем огонь, разводимый Вагнер-Яурегом. Десять лет спустя после экспериментов этого венского врача, американский инженер Уитней случайно открыл электрическую лихорадку, безвредную и легко контролируемую.

Можно ли себе представить более нелепый контраст: смелый, как Прометей, Вагнер-Яурег обратился к самым презренным суевериям для того, чтобы выжечь болезнь, разрушающую разум мудрейших людей. Уитней, сверхсовременный инженер, вызвал смертельное для спирохет повышение температуры при помощи невидимой энергии ртутных выпрямителей и электронных ламп.

Медицинский метод, примененный этими двумя, такими несхожими между собой учеными, дает неожиданные надежды на победу в борьбе со спирохетами Шаудина. Магический огонь Уитнея может действительно превратить 606 Пауля Эрлиха в то волшебное средство, каким считал его этот веселый еврей.

Понадобилось тридцать лет отчаяния, разочарований, ошибок для того, чтобы 14 июля 1917 года Вагнер-Яурег решился ввести несколько капель опасной малярийной крови в руку больного прогрессивным параличем актера. Вагнер-Яурегу было уже под шестьдесят, и работа всей его жизни оказалась неудачной. Ему не было ещо и тридцати лет, когда он набрел на мысль, что психические заболевания могут быть выжжены лихорадкой.

В середине восьмидесятых годов он стоял беспомощный у постели двадцатисемилетней женщины. Ее послеродовой психоз перешел в неизлечимое слабоумие. Он знал, что все психиатрические методы - ерунда. Он совсем не хотел быть психиатром. Сдав докторский экзамен, он шесть лет занимался патологией, готовясь стать терапевтом. Но он работал в Вене - в городе, где интриги и консерватизм сразили самого Игнаца Семмельвейса. Какой-то интриган захватил заслуженное им и уже обещанное ему ассистентское место. Он был подавлен н решил уехать в Египет. Но считал, что ему нужно еще немного подучиться, прежде чем лечить людей, хотя бы и в Египте.

В старой Лейдесдорфской психиатрической клинике оказалась вакантной должность ассистента, на которую не находилось желающих. Что ж, это ненапряженная работа, которая оставит ему время для занятий...

Так он стоял у постели этой женщины... Какое счастье для нее, что она умирает! Она пришла в клинику, непрерывно молясь, уверяя, что молоко бросилось ей в голову, что ее мучат дьяволы. Сначала она буйствовала, потом стала угрюмой, сидела сосредоточенная и молчаливая. Вот уже пять месяцев, как она не сказала ни слова и постепенно превращалась в животное.

Потом она заболела брюшным тифом, - и вот лежала в тяжелых судорогах. У ее постели стоял молодой Юлий Вагнер-Яурег, ожидая ее смерти. Судороги прекратились, наступила кома, и Вагнер-Яурег надеялся, что бедная женщина уже не очнется.

Она очнулась... здоровая.

Вагнер-Яурег не поехал в Египет. Конечно, с его стороны было нелепо так изменитъ свои планы. Это кажущееся чудо было лишь соломинкой, и он за нее ухватился. Бедная женщина не осталась здоровой, а постепенно снова впадала в слабоумие. И во всяком случае его опытность ученого должна была сказать ему, что ее поправка только случайно совпала с заболеванием брюшным тифом. И кроме того, - кто позволит ему для проверки этого совпадения заражать хотя бы и безнадежных сумашедших брюшным тифом - болезнью, смертельной в 7% случаев?

Как бы то ни было, это происшествие произвело на него огромное впечатление. Может быть, как все имеющие отношение к психиатрии, он сам был немного помешан. Он погрузился в изучение старинных книг, в которых рассказывалось о том, как Гиппократ полулегендарный отец медицины, наблюдал людей, которые излечивались от эпилепсии, заболев малярией. В других, тоже уже совершенно забытых книгах он прочел, что когда-то во Франции, в сумасшедшем доме, разразилась эпидемия холеры. Несколько сот душевнобольных погибло, а к выжившим вернулся рассудок. В свете современной науки- это народные поверья, бабьи сказки, небылицы. Ночь за ночыо просиживал он над старыми книгами с пожелтевшими от времени страницами.

Каждый день проходил грустный Вагнер-Яурег сквозь палаты этого безнадежного учреждения, где приходится внимательно смотреть вправо, влево и даже назад,- опасаясь внезапного нападения; где неслышное приближение больных бросало в дрожь самого смелого человека. Но вот что случилось (на сей раз это уже не могло быть только случайным совпадением). Мать девяти детей впала в неизлечимое слабоумие. Случайно она заболела рожей головы и лежала с пылающим лицом, обреченная на гибель...

Через четыре месяца она была у себя дома и, совершенно здоровая, занималась хозяйством. И все время то здесь, то там бывали подобные случаи, и он уже знал, что позабытые рассказы старых книг не были только небылицами. И не переставал рыться в этих книгах, ставших в наши ученые времена предметом насмешек для научной психиатрии. Да, брюшной тиф и воспаление легких оказывали такое же целебное действие...

Он натолкнулся даже на описание одного эксперимента, и не совсем неудачного. Позабытый Людвиг Майер приготовил мазь из сурьмы, которую усердно втирал в кожу головы прогрессивным паралитикам. Головы у них покрылись страшными язвами, у них поднялась температура, и некоторые из них исцелились от безумия. Этот героический эксперимент был осмеян учеными, - которые даже не пытались его повторить, - и предан забвению.

В 1887 году он сопоставил свои собственные наблюдения над этими странными случаями самоизлечения с множеством медицинских преданий. Он опубликовал статью, в которой совершенно серьезно предлагал заражать безнадежно сумасшедших рожей, малярией. В Европе никто не обратил на нее внимания. Я читал эту статью в библиотеке Ныо-Йоркской Медицинской академии в 1930 году - через 43 года после ее появления, и ее страницы оказались не разрезанными.

III

Ничто не могло остановить его, ни даже отсутствие возражений против его нелепой идеи. Он деятельно начал заражать сумасшедших культурой открытого тогда возбудителя рожи.

Но они не заболевали и оставались сумасшедшими. Тогда он пожелал испробовать малярию. Но никто и слышать но хотел о занесении такой ужасной болезни в клинику, находившуюся в центра города. Все это происходило задолго до того, как Росс и Грасси нашли, что малярия переносится комарами и распространена повсюду. И три года он топтался на месте...

До тех пор, пока не нашел способа вызывать у больных повышение температуры, не распространяя заразы вокруг. Это было в 1890 году, и вся Европа волновалась по поводу нового лечебного средства - туберкулина, приготовленного самим Робертом Кохом из туберкулезных бацилл. Уже первый восторг сменился испугом, врачи перешептывались об его опасных свойствах. Громкое имя Коха, послужившее фабричной маркой туберкулину, повело к тому, что его стали употреблять слишком восторженно. Вскоре стало известно в тесном медицинском кругу, что новый яд, - никто не знал точно, в скольких сотнях случаев, - превратил легкую форму туберкулеза в тяжелый общий туберкулез, окончившийся смертью. Считалось уже почти преступным применять его.

Вагнер-Яурег взялся за туберкулин. В течение десяти лет он впрыскивал его своим больным - сначала в доме умалишенных в Граце, потом, когда он был избран профессором, - в Вене. Он просто замечательно повышал температуру этим сумасшедшим, начиная с небольшой дозы туберкулина и постепенно увеличивая ее. В большинстве случаев ему не удавалось их вылечить. И все же, было несколько человек (о которых всячески старались забыть их семьи, ибо они были хуже покойников), которые вернулись домой, осчастливив своих близких.

Но в 1900 г. упрямый Вагнер-Яурег, оглянувшись на проделанную работу, должен был признать, что она не увенчалась успехом. Излечивает? Да, он мог продемонстрировать несколько случаев излечения, о которых менее честный перед самим собой врач протрубил бы, как о блестящем достижении. Но вот в чем было несчастье: он вызывал повышение температуры у больных, страдавших самыми разными видами сумасшествия, всем набором неопределенных психических болезней, называемых dementia praecox, паранойя, острый психоз. Эти названия только прикрывают глубокое невежество психиатрии, незнание действнтельных причин возникновения хоть какого-нибудь психического заболевания. И так же, как неизвестны причины их возникновения, непостоянно течение этих болезней, и все они кончаются - без применения какого-либо лечения - или полным слабоумием, или выздоровлением.

У Вагнер-Яурега хватило мужества признать свою неудачу. В своей дальнейшей работе он решил ограничиться только одним ужасным объектом. Во всей путанице неотличимых друг от друга психических болезней была одна, легко определимая, резко отличавшаяся от других. И все авторитеты сходились в мнении, что прогрессивный паралич - неизлечимая болезнь, через несколько лет приводящая к слабоумию и смерти.

С этих пор он повышал температуру только прогрессивным паралитикам. Он шел почти на верный провал идеи, которой он отдал тридцать лет жизни. В 1901 году, с помощью своего ассистента доктора Пильца, он стал в Штейнгофском убежище вызывать лихорадку большими дозами туберкулина у несчастных, осужденных на гибель больных. Некоторые из них сидели с вечной, вялой улыбкой на губах; некоторые были потенциальными убийцами, или - меланхоликами, стремящимися к самоубийству. Были среди них и считавшие себя богачами, финансовыми гениями, хотя уже не могли сделать простого вложения. Другие, - почувствовавшие во время болезни, что все против них, - оказались в убежище после внезапных, чудовищных убийств своих близких. Все они составляли мрачный арьергард человечества. Никто из попавших в Штейнгофское убежище не покидал его иначе, как в гробу. Все они были осуждены на гибель. Психиатры мрачно острили: «Если прогрессивный паралитик не умер, значит у него не было прогрессивного паралича».

Вагнер-Яурег начал борьбу с этой неизбежностью смерти. Его ободряло недавно открытое происхождение этой страшной болезни. Уже давно подозревали, что прогрессивный паралич является, в сущности, последней стадией болезни, возбуждаемой бледной спирохетой Шаудина. В 1900 году Август фон-Вассерман применил реакцию Борде для розысков скрывшегося в засаду бледного чудовища. В том же году он испробовал эту реакцию на спинномозговой жидкости больных прогрессивным параличем и обнаружил в их мозгу таящихся там спирохет. В 1908 году Вагнер-Яурег мог быть уже уверен, что у девяносто девяти из ста этих несчастных вассермановская реакция спинномозговой жидкости положительна.

Замечательно, что Шаудин, Борде и Вагнер-Яурег оказались втянутыми в борьбу с сифилисом совершенно случайно, почти против воли и даже не подозревая, что им удастся победить его. На международном медицинском конгрессе 1909 года, в Будапеште, Вагнер-Яурег сообщил крупнейшим представителям психиатрии о том, чего он достиг за эти восемь лет впрыскиванием туберкулина прогрессивным паралитикам.

Шестидесяти девяти таким несчастным он длительно повышал температуру, впрыскивая им туберкулин. Других шестьдесят девять таких же больных он наблюдал, но туберкулина им не впрыскивал. Из шестидесяти девяти горевших в лихорадке больных выжило восемь человек; пять не подвергшихся впрыскиваниям тоже еще не умерли. Результат совершенно ничтожный.

Но он уперся. Никто и никогда еще с таким усердием и настойчивостью не преследовал более безнадежной цели.

Каждое лето худощавый, сумрачный Вагнер-Яурег на короткое время покидал серое, похожее на барак здание психиатрической клиники и уезжал в отпуск. Он старался не думать о несчастных, которым он так мало мог помочь, и забывал свои неудачи, взбираясь на вершины гор. Он возвращался еще более исхудавшим, но загоревшим на горном, чистом воздухе, и еще энергичнее и решительнее брался за работу. Снова, с прежним энтузиазмом он изучал истории болезни прогрессивных паралитиков, которых он так напряженно и так безуспешно отбивал у смерти. Он вникал в каждую малейшую подробность жизни еще не умерших больных. Его лицо озарялось при ничтожных симптомах улучшения, которые у настоящего ученого, сведущего в статистике, вызвали бы только презрительную усмешку. Он нагибался еще ниже над температурными кривыми, и его большие усы почти касались бумаги. Несомненно: когда поднимается температура, у них чудесным образом проясняется сознание, они возвращаются домой к обычным занятиям...

Но через несколько месяцев эти выздоровевшие возвращались в убежище совершенно больными и умирали.

В 1911 году возникла новая надежда... На один миг. Появился сальварсан «606»- средство, которое казалось Паулю Эрлиху магическим. И в самом деле, не было сомнения в том, что оно разрушало спирохет на ранних стадиях сифилиса. Но увы! Вскоре выяснилось, что продолжительный сон внутри мозговых кровеносных сосудов закалял этих бледных дьяволов. Весь ужас заключался в том, что, когда спирохеты наконец, в силу все еще таинственных причин, просыпались и шли на последний роковой приступ, - они были совершенно нечувствительны к этому новому лекарству.

Вагнер-Яурег не оставлял туберкулина. Он начал повышать температуру больного и одновременно применять старинное средство - ртуть. Вместо того, чтобы начинать лечение тогда, когда паралитик уже совсем превращался в развалину, он пробовал применять его к больным, находящимся на ранней стадии истощения нервной системы - при появлении первых признаков болезни у здоровых, обладавших железными нервами людей. В 1914 году он сопоставил данные о восьмидесяти шести паралитиках, у которых он вызывал лихорадку в 1907-9 годах. Из них двадцать один были еще живы, а семеро работали. Для человеческой глупости характерно, что в высших психиатрических кругах эти замечательные новости не вызывали ни малейшего волнения, хотя все признавали, что средняя продолжительность жизни прогрессивных паралитиков составляет не больше двух лет.

Единственное замечание, сделанное по этому поводу, сводилось к выражению сомнения в безопасности такой туберкулиновой лихорадки и сопровождалось многозначительным покачиванием головы...

Это привело Вагнер-Яурега в ярость. Он спросил своих высокочтимых коллег, не считают ли они шансы на выздоровление прогрессивных паралитиков, пока они еще не умерли, настолько блестящими, что не всякая попытка излечения может быть оправдана?

Теперь он был уверен, что повышенная температура помогала им. Посмотрите на этого инженера. Он им чрезвычайно гордился. Этот инженер был чрезвычайно образованным человеком. Когда он пришел в клинику, у него с трясущихся губ стекала слюна, он путался в самых простых фразах и был полон нелепых идей о собственном величии - самый подходящий обитатель для сумасшедшего дома.

После стольких-то впрыскиваний туберкулина, вызвавших у него сильнейший жар, к нему постепенно возвратились рассудок и сообразительность. Безумные идеи у него исчезли. Он смог вернуться к своей работе на нефтяных промыслах в Галиции.

Но вот этот инженер, пациент-реклама, снова заболел и умер.

Июньское утро 1917 года. Ассистент входит с докладом к старому профессору Вагнер-Яурегу. Лицо профессора покрыто морщинами, глаза у него еще грустнее обычного. Уже медленнее сыпался песок в песочных часах его жизни, и он знал это, знал, что жизнь его кончается, и что его туберкулиновое лечение-призрак, за которым он тридцать лет гнался напрасно.

- Там у солдата, раненого осколком, малярия, - доложил ассистент старому психиатру. - Дать ему хинин?

Вагнер-Яурег вообще не быстр в решениях. Он думает и в конце концов буркает: «Нет».

Так он решил. Но имеет ли он право на это?

Он знает, что, кроме сравнительно легкой формы малярии, существует очень опасная, часто роковая малярия, с ежедневными припадками. Какая форма у этого раненого солдата? И, в конце концов, Вагнер-Яурег не был специалистом по малярии. Но теперь он шопотом отдавал приказания своим ассистентам. Вот они берут кровь из мочки уха этого раненого - и склоняются над микроскопами.

Что, если начнется эпидемия малярии в Вене, где и без того живется нелегко, - во время войны и начинающегося голода? Что-ж, Вагнер-Яурега будут считать ответственным... - Он отдает еще одно приказание молодим, одетым в белые халаты врачам, и вот они, как это ни странно, рыщут по саду вокруг клиники и делают какие-то магнетические пассы над водоемами и под кустами. Потом они сообщают: малярийные комары в окрестностях отсутствуют, - все в порядке...

Но если, вместо того, чтобы предоставить малярии естественным путем распространяться через укусы комаров, впрыскивать содержащую малярийных плазмодиев кровь от одного человека-другому, и от этого другого третьему, а потом четвертому, -не превратится ли малярия в смертельную, не излечимую хиной болезнь? А тогда, - Вагнер-Яурег знал это, в газетах сейчас же появятся кричащие заголовки: «Убийство во имя науки!» Верно. Он все же принял решение...

За семнадцать лет у него перебывало много отчаявшихся людей. Он был их последней надеждой. Он вызывал у них повышение температуры, впрыскивая им туберкулин, вакцины. Где же они все? Умерли, или же участь их была еще того хуже. И только несколько человек- из многих сотен - поправились и остались здоровыми. Почему?

Неизвестно. Но каждый из этих нескольких, кроме туберкулиновой лихорадки, случайно заболевал воспалением легких, тифом...

Значит...

Теперь вы понимаете, почему в июне 1917 года они не лечили от малярии раненого осколком снаряда молодца, но быстро и безболезненно вкололи ему в вену руки иглу шприца. Темная струя крови подняла поршень... Теперь живо... Пока кровь еще не успела свернуться, они осторожно вливают ее в царапину на руке бедняги актера, оказавшегося без работы, так как он перестал запоминать текст своих ролей. Потом несколько капель этой же крови вводят почтовому чиновнику, сияющему бессмысленной улыбкой... Готово. На сегодня довольно, господа.

Эти двое больных были заражены 14 июля 1917 года. В течение двух следующих месяцев такое же заражение было применено к еще семи пациентам, которые с момента приема в клинику считались безнадежными. Это было слишком просто, чтобы называться экспериментом.

VII

Прошло десять лет... 1927 год. Произошло нечто неправдоподобное и противоречащее мрачной теории о неизлечимости прогрессивного паралича. Из этих девяти приговоренных к смерти - трое совершенно выздоровели, оставили больницу, вернулись домой и своими руками и головой зарабатывали на жизнь себе и своим семьям. Это не имело прецедента. Это были первые спасенные от смерти и слабоумия не капризом природы, а руками врача, руками Вагнера-Яурега.

Этот старомодный человек, хотя ему уже было под семьдесят, как мальчишка гордился этими тремя людьми. Они, конечно, представляли собою редкость. Если бы вы посмотрели на этих здоровых, разумных людей - вам показалось бы, что вы имеете дело с духами, призраками, выходцами из могил. Теперь уже во всем мире существовало несколько тысяч таких же выздоровевших, но эти трое имели исторический интерес. В 1917 году Вагнеру-Яурегу пришлось не очень-то сладко в его клинике. Конечно, все первые девять пациентов, у которых в крови размножались малярийные плазмодии, тяжело и опасно заболели. Кровати дрожали от их озноба. Они горели в жару. Многие стали безумнее обычного, у них начались неистовые припадки буйного помешательства. Из их палаты неслись по ночам стоны, плач и ужасные крики. Почтовый чиновник, второй из зараженных 14 июня, внезапно умер в судорогах...

В 1918 году, как раз тогда, когда эти трое уже начали так чудесно поправляться, произошло страшное несчастье. Окрыленный успехом Вагнер-Яурег привил четырем пациентам то, что он считал трехдневной малярией. Увы! В крови, которую он им впрыснул, скрывались смертоносные полумесяцы - возбудители тропической малярии. Трое из этих больных умерли, четвертого удалось спасти огромной дозой хины.

Вы, вероятно, думаете, что это остановило его. Австрийцы, а особенно венцы, не пользуются репутацией твердых, настойчивых людей. При слове «венцы» вы охотнее представляете себе сентиментальных и ветреных людей, кружащихся под звуки вальсов Иогана Штрауса или мечтательно внимающих томным мелодиям венских песенок. Но Вагнер-Яурег был достаточно тверд, чтобы не отступить. В нем было что-то от Семмсльвейса, который семьдесят лет тому назад так же открыто признал себя убийцей, и пожалуй еще больше - от старого борца Людвига ван Бетховена, который девяносто лет тому назад умирал неподалеку от Вены и из последних сил поднялся, чтобы погрозить кулаком урагану, бушевавшему за его окном. Как и эти двое, Вагнер-Яурег не боялся судьбы и продолжал наступление...

Вот что выяснилось. Если прогрессивных паралитиков заражать должной формой малярии, то, хотя температура у них сильно поднимается, болезнь при прямом заражении протекает все-таки несравненно легче, чем при естественном заражении через укусы комаров. Она гораздо лучше поддается лечению хинином. Уже после нескольких приемов хины малярийные плазмодии исчезают из организма этих больных. Они перестают быть опасными носителями, потенциальными источниками малярийной эпидемии. Никто не мог предвидеть этих новых для медицины фактов. Но никакая борьба со смертью не была бы возможна, если бы Прометеи не шли вперед настойчиво и упрямо, не обращая внимания на самые веские возражения, на препятствия и последствия...

Особенно замечательным был таинственный внутренний переворот, который Вагнер-Яурег наблюдал у своих выздоравливающих пациентов. Не только их больной мозг превращался в здоровый, но словно весь организм очищался в малярийном огне. Это происходило не сразу. После малярии они вставали худыми, изнуренными тяжелым жаром и постепенно начинали превращаться в других людей. Румянец возвращался на их землистые лица. Они прибавлялись в весе, как здоровые младенцы. У них переставали дрожать губы. Шаткий, неверный шаг заменялся твердой походкой. Они говорили, что чувствуют себя гораздо лучше, чем даже за несколько лет до заболевания. Постепенно к ним возвращался рассудок - это было самое замечательное. Они выражали свое огорчение по поводу совершенных ими во время болезни безумств. Происходило медленное возрождение всего организма, начинавшееся через несколько месяцев после того, как было уже погашено пламя малярии. Замечательно, что многим из них после лечения не становилось лучше, и их возвращали в больницу, как неизлечимых, обреченных. Но постепенно, очень медленно, у них появлялись силы, и к ним возвращался рассудок, и понемногу они выздоравливали и приходили к Вагнеру-Яурегу расказать, что они здоровы и работают.

К сожалению, это чудо наблюдалось только в одной трети случаев лечения малярией. Но это не удивительно: мозговое вещество, серьезно поврежденное бледным чудовищем, не восстанавливается, как кости, или мышцы, или печень. Больше чем шестьдесят процентов заболели малярией слишком поздно...

Вагнер-Яурег принял это к сведению. Он занялся лечением тех осужденных на гибель людей, которые еще не были захвачены прогрессивным параличем и не лишились еще рассудка. Но положительная реакция Вассермана из спинномозговой жидкости указывала на присутствие бледных спирохет у них в мозгу, и уже появлялись первые слабые признаки нервного истощения.

Их заражают малярией - и уже не трое из девяти, а 83 из ста выздоравливают и возвращаются к работе. Вы, может быть, думаете, что Вагнер-Яурег, добившись успеха только на старости лет, изведав насмешки и недоверие, стал фанатиком открытого им метода лечения? Было достоверно известно, что сальварсан «606» совершенно не пригоден для лечения больных, стоящих на краю прогрессивного паралича. Пронеслись зловещие слухи о том, что в случаях неудавшегося лечения сальварсан только загонял спирохет в мозговое вещество. Существовало даже мнение, опиравшееся на результаты вскрытий, что с тех пор, как начали применять «606», число случаев кожного и костного сифилиса уменьшилось, но зато возросло число случаев гораздо более тяжелого сифилиса мозга и сифилиса нервной системы.

Но такой замечательный врач, как Вагнер-Яурег, пробовал решительно все. И вот он уже сообщал, что если вскоре после заражения малярией начать впрыскивать большие дозы сальварсана «606», лечение идет успешнее, выздоровление становится более устойчивым. - «Речь идет не о преимуществах одного средства перед другим» - ворчал Вагнер-Яурег.

Совершенно загадочно, каким образом малярия превращает сальварсан, бесполезный в случае прогрессивного паралича, в действительно почти магическое средство. Известно, что сама по себе малярия не всегда сжигает спирохеты все до одной. Может быть, она просто ослабляет их до такой степени, что «606» с легкостью их приканчивает? Очень возможно (особенно, если вы вспомните о странном подъеме сил первых трех исторических пациентов), что малярия освобождает в организме какую-то еще неизвестную энергию, побеждающую микробов. Может быть, малярия не столько вредит спирохетам, сколько помогает человеку, превращая дегенерирущее, беспомощное мозговое вещество в здоровую, боеспособную протоплазму... и тогда магический препарат мышьяка «606» Эрлиха - получает возможность истребить все призрачные пробочники Шаудина.

VIII

1927-й год. Семидесятилетний Вагнер-Яурег уходит в отставку. Бывшая церковь старой клиники переполнена. В торжественных речах его называют победителем прогрессивного паралича. Он первый возражает против этого титула, - потому что жертвы последнего натиска бледного чудовища все еще продолжают наполнять больницу. Правда, тысячи прогрессивных паралитиков, которым, по всем правилам науки, уже давно полагалось умереть, вернулись здоровые домой и работают. Тысячи других малярия вырвала из состояния, худшего, чем смерть. Шведы присудили Вагнеру-Яурегу нобелевскую премию. Но и сегодня суровый и честный, как всегда, он знает, что еще много нужно сделать.

Речи окончены. Он встает для своей последней, ответной речи. Он похож на сердитого полицейского без винтовки и патронов, который нарядился для этого случая во все черное, с черным бантиком под отложным воротником. У него еще очень густые и вьющиеся волосы. Он говорит коротко, без самовосхваления. Он не принадлежит к числу болтунов. Он строг и не позволяет себе даже поболтать соответственно своему возрасту и торжественности момента. Решительно заявляет, что он уже почти конченный человек: «Вы не знаете, что у меня с некоторых пор усилие и воля заменяют силу», - говорит он им.

Раздается грохот студенческих рукоплесканий и рев приветствий. Даже профессора забывают о своем профессорском достоинстве. Это, действительно, настоящий желтый дом. Все сбегают со ступенек амфитеатра и окружают Вагнер-Яурега.

И тут все видят, до чего он еще молод. Он вскочил на стул, чтобы быть выше, и оттуда торжественно пожимает им всем руки. Нет, ему еще далеко до конца.

И вот он больше не заведует клиникой и, в сущности, уже непосредственно не заинтересован в лечении прогрессивного паралича.

1930-й год. Вена, Ландсгерихтштрассе, дом 18. Высокий старомодный кабинет. В квартиру я вхожу через дверь, украшенную блестящей дощечкой с надписью, предлагающей мне вытереть ноги, прежде чем я войду. Кабинет - это святая святых старого ученого. Ему уже почти семьдесят четыре года, но он еще бодр. Несмотря на близость вечера, еще достаточно светло для того, чтобы я мог рассмотреть этого, словно из гранита высеченного, угловатого, худого, совсем не дряхлого старика. Теперь я понимаю, как он в течение сорока лет вертелся в вихре научных нелепых теорий, психиатрической болтовни - и устоял, никогда не отступая, а усердно работая над своей осмеянной теорией...

- Разумеется, самое важное - научиться предотвращать прогрессивный паралич, - сказал он по-французски. (Он говорил свободно, но медленно и с немецким акцентом. Это сверхсовременный человек, несмотря на свой возраст; Вагнер-Яурег на мпого лет старше любого из борцов с бледным чудовищем Шаудина). - В этом и заключается будущее лечения малярией.

Он напоминает о том, что известно каждому врачу, сражающемуся с этой проклятой болезнью: всех несчастных, в которых вселяется спиральный демон, можно разделить на две группы; к первой относятся больные, поддающиеся длительному и ужасно кропотливому лечению, если его начать достаточно рано; вторую, трагическую группу, составляют люди, которые не выздоравливают ни при каком лечении.

Применяя реакцию Борде-Вассермана к спинномозговой жидкости, вы можете предсказать таким больным прогрессивный паралич за несколько лет до его появления. Эти несчастные остаются как будто совершенно здоровыми, но несколько спирохет Шаудина дремлют в мозговом веществе их спинного и головного мозга. Десять, пятнадцать, двадцать и даже больше лет эти спирохеты могут скрываться там в бездействии...

До Жюля Борде невозможно было предсказать заранее внезапный паралич или раздвоение зрения, потерю памяти или манию величия, ожидающие почти каждого из них.

Им можно давать почти смертельные дозы «606», ртути, висмута - и все же, неизбежно, реакция Вассермана остается положительной, показывая, что спирохеты - ждут.

Сумерки в кабинете Вагнера-Яурега медленно сгущаются, но я все еще вижу на фоне окна строгий силуэт. Вагнер-Яурег рассказывает замечательную историю своего друга, борца со смертью, - Кирле. Вагнер-Яурег часто говорил с ним о том, что, чем раньше паралитиков начинают лечить малярией, тем больше шансов на их излечение. А что, если попробовать заражать малярией больных на предпаралитической стадии болезни, пока спирохеты еще спят? Кирле был одним из руководителей большой венерической клиники профессора Фингера и имел полную возможность испробовать это лечение. Кирле не казался энтузиастом... Но однажды во время горной прогулки Кирле сказал Вагнер-Яурегу, что начал применять это лечение.

Бородатый, круглолицый Кирле, в черной широкополой шляпе, предостережениями, убеждениями заставил таких, будто бы здоровых, людей рискнуть жизнью. Он впрыснул им большие дозы нового Эрлиховского препарата «914», так называемого нео-сальварсана, и вскоре после этого привил им малярию. После восьми или девяти сильнейших припадков этой бурной болезни - дал им хины, а потом снова впрыснул нео-сальварсан...

Последующие события как будто разъяснили тайну того, почему средство Эрлиха не всегда оказывалось магическим. Это средство совершенно бесполезно при впрыскивании до тех пор, пока сам организм не начинает помогать ему в борьбе со спирохетами. Странный переворот в организме, толчок, внезапный подъем сил, вызываемый высокой температурой, - позволяют сальварсану проявить свои истребляющие свойства. Сам организм должен присоединиться к борьбе со смертью.

Время шло, и когда эти, будто бы здоровые, люди после малярии таинственным образом становились крепче, положительная реакция Вассермана делалась слабее. С течением времени она становилась отрицательной, и если бы она такой и оставалась, это могло бы означать, что и последняя из скрывшихся спирохет погибла... Голос Вагнер-Яурега становится немного громче, звучит торжественно в полумраке его кабинета...

- Во всяком случае ни один из нескольких сотен этих людей, - а прошло уже восемь лет, - не попал в психиатрическую клинику.

И к тому же... оказалось, что эти спасенные люди не так уж страшно рисковали. Еще один пример того, как борец со смертью ничего не может знать наверное - пока он своего средства не испробует. Когда Кирле начинал это лечение, он знал, что многие прогрессивные паралитики внезапно умирают в разгаре припадка малярии. Так погибают 2-3%- Но если безумие все равно вело их к смерти, разве не стоило это средство испробовать?

Но эти, болеющие скрытой формой, еще не лишившиеся рассудка, находящиеся только под угрозой? Может быть...

Что-ж, надо попытаться. И вот Кирле нашел, что для таких больных малярия совсем не так опасна. Хотя температура у них поднималась очень сильно и бывали отчаянные ознобы, но почти все выздоравливали. За все время умерло всего двое...

Теперь уже самый обычный здравый смысл вел Кирле вперед-или, если вдуматься в эту запутанную историю - назад, ближе к самому началу этой отвратительной болезни. Теперь уже Вагнер-Яурегу не приходилось понукать Кирле. И так же, как старый ученый нашел когда-то, что, чем раньше паралитиков заражать малярией, тем лучше результаты, так и Кирле убедился, что, чем раньше разжигал он огонь малярии, - служивший прослойкой между двумя впрыскиваниями нео- сальварсана, - тем надежнее это фантастическое лечение истребляло всякие следы бледного чудовища.

События, разыгравшиеся в Вене, были почти так же неправдоподобны, как мечта Пауля Эрлиха о магическом средстве, - когда он еще надеялся, что одно впрыскивание сальварсана может навсегда изгнать сифилис из организма. Теперь Кирле уговаривал людей, только еще год тому назад заболевших, подвергнуться героической пытке очищения малярийным огнем. Красноречивый, с фанатической уверенностью апостола, он доказывал им, что при лечении этой ужасной болезни врач должен гораздо больше беспокоиться за будущее своих пациентов, чем за их настоящее. Он терпеливо объяснял им, как после заражения спирохеты, проникнув в организм, поселяются там, сверлят его во всех направлениях, отравляют, заползая во все щелки, закоулки... Они заразились - и уже никакое лекарство, даже магическое средство Эрлиха, ни один самый дорогой врач не могут гарантировать им спасения от страшных последствий этой болезни.

Сотни таких больных - это было просто удивительно- согласились ради своего будущего стать на этот тяжелый путь к, может быть, полному излечению. Итак - шесть впрыскиваний сальварсана, потом прививка малярии в больнице и, после нескольких припадков, - снова сальварсан.

Вот и все...

Из двухсот пятидесяти храбрецов, которые прошли этот небольшой курс лечения, все, за исключением трех человек, истребили в себе все признаки сифилиса, доступные научному обнаружению. Даже точнейшая мюллеровская проба на преципитацию [17] - реакция, гораздо более чувствительная, чем реакция Борде-Вассермаиа, не обнаруживала в них ни малейших следов бледного чудовища. Что касается троих не излечившихся, то они все трое, измученные малярией, отказались от последующего лечения теперь уже действительно магическим средством Эрлиха.

Это почти неправдоподобно. В кабинете совсем стемнело, и фигура Вагнер-Яурега казалась призрачной. Из темноты раздавался глуховатый голос привидения. Вот он замолчал. Длинной палкой пошарил наверху, словно старинный фонарщик, отыскивая газовый кран.

Кирле умер в 1926 году. Этот, похожий на цыгана, такой добродушный в своей широкополой шляпе человек ушел слишком рано, не дожив до настоящего успеха своего опасного эксперимента.

С каждым годом результаты этого эксперимента становились все более блестящими. Вот уже 1930 год - восемь лет прошло, и все же ни одного случая возврата болезни у прошедших полный курс лечения. Не появляются даже и сомнительные признаки болезни, которые можно было бы обнаружить с помощью чувствительных реакций крови или спинномозговой жидкости.

И все же мы должны быть осторожны в предсказаниях будущего. Сифилис - самая упорная, самая продолжительная из всех человеческих болезней.

Но каждый уходящий год, в течение которого все эти люди оставались здоровыми, подчеркивает необычайное действие метода Кирле.

Длинная палка Вагнер-Яурега задела газовый кран. Зажегся свет... Старик, больше не кажется призраком. Его рассказ не был сказкой. Самое главное: «Ни один из всех этих людей не попал в психиатрическую лечебницу с диагнозом прогрессивного паралича».

Но увы... Метод Кирле позволяет надеяться на разрушение, истребление, на полное изгнание бледного чудовища из организма, находящегося на ранней стадии заболевания; делает это в несколько месяцев, избавляя больных от многолетней мучительной тревоги и неуверенности, с огромной экономией денег и времени, не подвергая их опасности длительного отравления громадными дозами мышьяка, необходимыми при повторных лечениях.

Но как заставить миллионы больных, находящихся на ранних, не очень мучительных, стадиях болезни пойти в больницу, подвергнуться пытке свирепого озноба и жара малярии? Как убедить всех лечащих врачей в том, что это действительно необходимо? А если они и убедятся, как-практически - смогут они сохранять малярийных плазмодиев в пригодном для заражения виде, если известно, что культуру малярийных плазмодиев нельзя получить в пробирке, как это делают с другими микробами? Получить их живыми можно только непосредственно из крови больного малярией человека... Увы! Это утопия.

Но вот инженер-физик Уиллис Р. Уитней пришел на помощь Вагнер-Яурегу и Кирле..., а может быть и всем этим страдающим миллионам. Может быть.

Уитней работал в Нью-Йорке в Скенектэди-он был директором исследовательской лаборатории General Electric Co. В одной из комнат этой лаборатории наблюдались какие-то странные явления. Там стоял мощный коротковолновой радиопередатчик, состоявший из электронных ламп и всяких других электрических приборов, необходимых для передачи в Австралию или Аляску последних известий, болтовни политиков, дегенеративного грохота джаз-оркестров, идиотского щебетания модных куплетистов.

Как только инженеры, сотрудники Уитнея, оказывались в зоне действия этого огромного радиочудовища, они начинали себя плохо чувствовать. Когда они включали его, - раздавалось тихое жужжание, и они сразу чувствовали жар, и им становилось не по себе. Имейте в виду, что для этого им вовсе не надо было находиться в контакте с высокочастотной машиной или каким-нибудь другим электрическим прибором. Для того, чтобы почувствовать настоящую лихорадку, было вполне достаточно просто стоять в этой комнате, когда там раздавалось тихое жужжание. Уитней сунул в рот одному из инженеров медицинский термометр и включил передатчик. Через пятнадцать минут температура инженера поднялась выше 38° С. В комнате было совсем не жарко, и только что-то жужжало, не так уж громко. Для того, чтобы обнаружить страшную, невидимую энергию, испускаемую передатчиком, достаточно было поднести неоновую лампу к его антенне - и газ, наполнявший эту лампу, начинал красиво светиться синим и красным пламенем. Это было очень забавно.

Вы можете сказать, что Уитнею, - который не был ни врачом, ни биологом, - не было никакого дела до этого повышения температуры у инженера. Но вот он раздобыл меньший коротковолновой передатчик, - мощность его составляла всего 750 ватт, вместо 20 киловатт большого передатчика, Он излучал энергию не через антенну, а при посредстве двух параллельных металлических пластин. Между этими двумя пластинами в электромагнитное поле маленького передатчика можно смело вдвинуть руку - вы ничего не почувствуете. Если поместить туда маленькую пробирку с чистой водой,- тоже ничего не случится. Но если воду в пробирке превратить в проводник электричества, прибавив к ней немного соли, - невидимая энергия вскипятит воду.

В пробирку с чистой водой Уитней посадил головастика, поместил пробирку между этими металлическими пластинами и включил передатчик. Раздалось тихое жужжание, и через несколько секунд головастик заволновался, потом нагрелся и потом, увы, - погиб. Воздух между пластинами не нагрелся, вода в пробирке оставалась холодной, и только головастику стало слишком жарко, и он не выжил. Чудеса. Уитней, - который в конце концов, не был биологом, а просто очень любознательным инженером, - пригласил к себе очень дельного и сведущего физиолога, Елену Хосмер. Что происходит внутри животных, когда энергия коротковолнового передатчика проходит через их тела?

Хосмер посадила в большой батарейный стакан белую крысу, включила ток, и хотя воздух в банке оставался холодным, температура у крысы поднималась на один градус в минуту, пока от внутреннего жара у нее не покрылись волдырями уши и не одеревянели лапы.

Вот на что стоило обратить внимание: если пластины раздвинуть на определенное расстояние и регулировать частоту колебаний коротковолнового передатчика, а следовательно и количество энергии, проходящее через тело помещенного между пластинами животного, то можно сообщать ему довольно высокую температуру и поддерживать ее постоянной в течение любого времени, не причиняя животному никакого вреда.

Уитней, - всего только инженер, не имеющий никакого права разгадывать медицинские тайны, - понял значение этого факта. Вот лихорадка, поддающаяся регулировке, лихорадка, вызываемая не впрыскиваниями опасного туберкулина и не заражением болезнетворными микробами (операции, после которых всегда приходится молиться, чтобы все обошлось благополучно...).

Нет, эта лихорадка возбуждалась поворотом выключателя и регулировалась амперметром.

Уитней имел одно преимущество перед Вагнер-Яурегом. Ему не пришлось, как этому старому еретику, потратить всю жизнь на преодоление четырехтысячелетнего убеждения медицины, что лихорадка per se (сама по себе) зловредна. Уитней из газет узнал о замечательном лечении Вагнера-Яурега, спасшего обреченных на прогрессивный паралич людей прививками малярии. В простоте душевной и не будучи слишком осведомлен в сложной науке, выросшей вокруг простого открытия Вагнер-Яурега, Уитней прямо пришел к заключению, что все действие малярии заключается в нагревании организма.

Даже Вагнер-Яурег не был совсем уверен, что только в этом все дело. И в самом деле, у этого осторожного, не занимавшегося теориями исследователя создалось впечатление, будто не только повышение температуры возвращало рассудок его больным. Если бы Уитней заглянул в «Историю медицины» Гаррисона, он нашел бы там большое число статей о повышенной температуре. Если бы он прочел эти статьи, то узнал бы, что повышенная температура - вещь чрезвычайно опасная, и что врачи должны всячески стараться ее понизить.

Но Уитней мало беспокоился о старых догматах медицины и о современных научных соображениях, а из метода Вагнер-Яурега, - лечения прогрессивного паралича малярией, - вынес твердое убеждение, что высокая температура является одним из естественных способов борьбы организма со смертью.

Теперь дело пошло быстро, как и вообще все в этих лабораториях, которые профессора с несколько академическим высокомерием называют «промышленными». В медицинском Албани-Коллэдже появился Чарльз М. Карпентер - тот самый молодой доктор (коров, лошадей и философии), который помог Алисе Ивэнс победить мальтийскую лихорадку. В лаборатории он развел целые стада кроликов - бельгийских зайцев, красных новозеландцев, фламандских великанов и альбиносов. Из лаборатории General Electric Co, расположенной по соседству, принесли высокочастотный коротковолновой радиопередатчик- ту самую машину, от которой можно было получить электрическую лихорадку любой температуры.

Надо было поставить совсем простой эксперимент. Уитней, не изощренный в бесконечных медицинских «но», «если» и в теоретической болтовне, думал, что, может быть, малярия слишком сильно нагревала спирохет Шаудина и они подыхали.

День за днем в лаборатории у Карпентера, в стеклянных батарейных стаканах, стоявших между алюминиевыми электродами высокочастотной машины, вырабатывающей электрическую лихорадку, сидели представители бельгийских зайцев, фламандских великанов, красных новозеландцев. Всем им было жарко.

Все они были заражены через половые органы бледными спирохетами Шаудина. День за днем щелкал выключатель, передатчик жужжал. Карпентер и его ассистентка Руфь Боок вдвигали неоновые трубки на длинных ручках между пластинами. Да, передатчик работает. В электромагнитном поле, - где энергия колеблется между пластинами, проходя сквозь стекло и кроликов с совершенно определенной частотой, - газ, наполняющий трубки, светится ярким розовым светом, и гаснет, как только они вынимают трубку из электромагнитного поля. Это зрелище имеет сильный привкус черной магии, но в сущности является всего лишь очень точным и прозаическим способом контроля и дозировки температуры тела кроликов. Можно нагреть их до 40°, до 41°, по желанию.

Результаты этого и многих других опытов были великолепны. Ни в одном из двадцати пяти зараженных сифилисом кроликов не осталось и следа от бледных спирохет. Все эти двадцать пять кроликов подвергались воздействию электрической лихорадки.

У каждого из такого же количества не лихорадивших кроликов были уже язвы этой ужасной болезни, кишевшие резвящимися, всеистребляющими страшными дьяволами.

Электромагнитная энергия убила бледное чудовище.

Унтней оказался не так уж прост.

Разумеется, вы уже знаете, что было дальше. Вы полагаете, что они должны были просто повторить замечательный опыт Вагнер-Яурега и Кирле, - применить комбинированное лечение из сальварсана Эрлиха и лихорадки к больным, находящимся на ранней стадии сифилиса, но только пользоваться при этом электрической лихорадкой и радиотермией (как назвал ее Уитней), а не опасными, почти не поддающимися контролю, плазмодиями малярии. Но, увы...

Вы, верно, думаете, что им были отпущены большие средства, что университетские клиники и лаборатории обеими руками ухватились за возможность воспользоваться в борьбе со смертью таким старым (но только что открытым) оружием, особенно теперь, когда один поворот выключателя пускает его в действие с силой, которая контролируется амперметром. Но очень редко прогресс идет таким прямым и простым путем... Нет ничего нового в том, что открытие самого капитального значения в течение долгого времени находится в пренебрежении.

Карпентер вызывал у кроликов эту новую колдовскую лихорадку, прежде чем бледные спирохеты успевали в них как следует обосноваться, до появления первой зловещей вспышки и почти сразу после того, как он заражал их. Опыт его блестяще удался.

Вагнер-Яурег и Кирле знали и все время твердили в своих научных статьях: чем скорее после заболевания применять сальварсан и малярию, тем сильнее они действуют на спирохет, тем больше шансов победить болезнь.

Вы, верно, думаете, что все борцы с этой худшей из болезней повсеместно стали применять этот новый способ?

В 1929 году безопасная, регулируемая электрическая лихорадка Уитнея была предметом обсуждения в академических кругах. А ведь по крайней мере некоторые из этих ученых должны были читать последнюю статью Кирле, опубликованную в 1924 году.

Но в мрачной истории борьбы с этой коварной болезнью все шло задом наперед.

Теперь нужно было испытать силу электрической лихорадки в борьбе с самыми роковыми последствиями деятельности спирохет.

В Америке Карпентер (ветеринар и доктор философии) первый вызвал эту лихорадку в человеческом теле. Он помещал пациента в похожий на гроб ящик из целотекса. По обе стороны ящика помещались пластинчатые электроды, между которыми метались радиоволны, по несколько миллионов колебаний в секунду, всякий раз проходя сквозь ящик и лежащего в нем человека. Карпентер и Пэдж выяснили, что человека можно нагревать до 40-41°С и поддерживать в нем эту температуру в течение любого времени, не причиняя ему никакого вреда.

Карпентер отправился в Нью-Йорский психиатрический Институт, расположенный над Гудзоном. Он обучил искусству электрической лихорадки доктора Леланда Хинзи. Они вызывали у прогрессивных паралитиков электрическую лихорадку с температурной кривой, точно соответствовавшей температурной кривой при сильных малярийных припадках. Это имело чрезвычайно элегантный вид, с научной точки зрения.

Но самое главное заключалось в том, что результаты электрической лихорадки совпали с результатами малярийных прививок, проделанных Вагнер-Яурегом.

Разумеется, это доказывало, что Уитней не так уж ошибался, приписывая все лечебное действие малярии повышению температуры. Это было прекрасной проверкой его мнения. Годами, десятилетиями скрывались спирохеты в организмах этих людей, питались ими, разрушали их. Но вот лихорадка сообщила этим обломкам организма силу для победы над спирохетами.

Тогда же заговорили о другом виде нагревания электрической энергией - о диатермии [18] . Можно повышать температуру тела и с помощью диатермии, но в этом случае электроды должны прилегать непосредственно к коже, и электрический ток проникает не так глубоко в ткани тела, как ультракороткие волны радиопередатчика.

Но оба вида электрической лихорадки возвращали рассудку и семье приблизительно такой же процент несчастных, как и малярия Вагнер-Яурега.

Во время первых опытов с радиотермией Карпентера и Пэджа пациенты, лежавшие в гробоподобном ящике, не особенно веселились. Пот лил с них ручьями. Под каплями пота появлялись ожоги и пузыри.

Но теперь это все улажено. Босс Кеттеринг, инженер, изобретатель, наблюдательный исследователь и остряк, увидал, как какой-то несчастный потеет и мучается в своем гробу.

- Пустите туда струю горячего воздуха, чтобы освежить беднягу, - сказал Босс Кеттеринг.

Теперь, когда от коротковолновой радиолихорадки пациентам делается жарко, на них направляют струю сухого воздуха, нагретого до 125° С, на 25° выше температуры кипения воды. Этот воздух осушает пот, и пациент чувствует себя отлично.

Вот и готова вполне комфортабельная электрическая лихорадка.

Так же, как и малярия, эта лихорадка возбуждает неизвестные химические процессы в больных организмах, ослабленных продолжительной, тайной работой спирохет. Но в отличие от лечения малярией, это механизированное лечение не утомляет сердца пациента; не снабжает уже отравленного спирохетами организма токсинами малярийных плазмодиев. Лихорадка начинается при повороте выключателя и регулируется по показаниям амперметра.

Больные после лечения не должны даже оставаться на ночь в больнице.

Кто повторит опыты Кирле?

Этот проницательный, похожий на цыгана человек всегда жаловался, что не может применять сальварсана Эрлиха одновременно с малярией, в промежутках между припадками, а должен впрыскивать его до начала малярии и по окончании ее, потому что сальварсан - препарат мышьяка - повреждает плазмодиев малярии еще сильнее, чем спирохет, и таким образом парализовал бы малярию.

Но Эрлих еще не изобрел препарата мышьяка, который мог бы снизить действие лихорадки, вызываемой коротковолновым передатчиком. Нет ничего проще, как давать сальварсан вперемежку с сеансами электрической лихорадки, - чтобы оба эти средства действовали совместно.

Таким образом - оружие готово. Воспользуются ли им врачи, специалисты по сифилису, чтобы победить эту, наравне с раком, - самую страшную из болезней человечества?

Фриц Шаудин, Борде, Вассерман, а теперь уже и Рейбен Кан- дали им возмоисность обнаруживать это чудовище. Воспользуются ли они фантастической артиллерией, которую изобрели для них Пауль Эрлих, Вагнер-Яурег и Уитней?

Применят ли они эту благодетельную лихорадку, превращающую сальварсан в действительно магическое средство не только в борьбе с прогрессивным параличем, но и заблаговременно?

Буквально миллионы окружающих нас людей являются носителями спирохет, которые, притаившись, ждут подходящей минуты для последней смертельной битвы. Исход этой битвы в статистических таблицах смертности будет иметь очень невинный вид смерти от болезней печени, почек, сердца, кровеносных сосудов, нервов или мозга...

В штате Нью-Йорк только от последней стадии этой болезни - от прогрессивного паралича - погибает десять процентов людей, умирающих в возрасте от сорока до шестидесяти лет. Покажут ли борцы со смертью, что эта смерть может быть предотвращена?

Вспомнят ли они о том, что до сих пор все их усилия удлиняли только среднюю человеческую жизнь, уменьшая смертность среди младенцев?

Поймут ли они, что перед ними лежит возможность, впервые во всей истории борьбы со смертью, - сокрушить врага, истребляющего миллионы людей, большинству которых меньше сорока лет?

Книга IV. Старый доктор Солнце Финзен. Охотник за светом

Однажды датчанин Финзен сидел, задумавшись над своими медицинскими книгами, и следил глазами за кошкой, дремавшей на крыше. Она все время переходила из надвигавшейся на нее тени снова на солнце. В Данни солнце бледное, и когда Финзен захотел изобрести искусственное солнце, датские врачи осмеяли его. Поэтому, своего первого пациента, страдавшего волчанкой, он лечил не в больнице, а на Копенгагенской электростанции, где инженеры отнеслись к нему серьезно.

Смерть почти уже настигла Нильса Финзена, когда он открыл, что световая энергия может быть злейшим врагом смерти.

Финзен был не только первым ученым, заинтересовавшимся целебными свойствами света, не только первым врачом, применившим свет в борьбе со смертью, но и основателем механизированной медицины. Все это происходило за тридцать пять лет до того, как Уитней начал побеждать бледное чудовище радиотермией.

Наблюдения Финзена за сонными движениями кошки, ползавшей по крыше в поисках солнца, трудно назвать логическим началом механизированной медицины. Но свое открытие (в сущности, это была одиннадцатилетняя битва со смертью) он сделал на основании таких же ненаучных и немедицинских наблюдений.

Забавные эксперименты, проделанные им с ухом его молодой жены, не принял бы всерьез ни один из наших ученых, получающих большие оклады в сверкающих стеклом, металлом и белым кафелем институтах, где наука действительно научна. Тем, кто ждет иомощи в борьбе со смертью только из этих пышных храмов науки, полезно помнить о том, что первую победу над страшной, неизлечимой волчанкой Финзен одержал на Копенгагенской электростанции. И в этом отчаянном стремлении к свету его поддержали не врачи, а инженеры.

До своего последнего дня Финзен оставался не похожим на обычных людей. Умирая, он усмехнулся и сказал: «Если бы только я мог присутствовать на моем вскрытии!»

Своими необычайными размерами открытие Финзена может сравниться только с размерами нашего нежелания и неумения воспользоваться им. Изобретенное Финзеном искусственное солнце является сейчас самым могущественным оружием в борьбе со всеми формами туберкулеза. Но почему же сотни тысяч продолжают умирать?

Я предоставляю вам самим разобраться в этом. Это не менее стоящая загадка, чем та, которую разрешил Финзен, сотворив замечательную научную поэму о битве солнца со смертью. Возможно, впрочем, что все его последователи, начиная с мягкого Акселя Рейна и кончая суровым Ове Страндбергом, слишком скромны и спокойны. Таковы особенности датского характера. Они словно извиняются за открытия, которые могут спасти тысячи тысяч людей от смерти; не говоря уже о страдании и скорби. Датчане слишком хорошо воспитаны для того, чтобы кричать.

Мальчика Нильса Финзена исключили из датской школы за «неспособность и полное отсутствие инициативы». В те дни даже самые выдающиеся врачи не имели ни малейшего представления о целебных свойствах солнца.

Отец Нильса - исландец - послал его учиться в Данию, в эту исключительно культурную страну. Там из него хотели сделать маленького попугая, но еще в исландской школе потомки викингов учили Финзена не верить ничему, кроме того, что он сам видел... Это правило поведения он хорошо усвоил.

В середине восьмидесятых годов он поступил на медицинский факультет Копенгагенского университета, где все профессора и студенты были увлечены охотой за микробами - новой наукой, недавно открытой Пастером и Кохом. Финзен не мешал им, но сам пошел другим, своим собственным путем. Как-то он сидел у окна и задумчиво следил за кошкой, лежавшей на крыше прямо перед его окном. Уже тогда он был серьезно, таинственно болен, - был очень малокровен, и иногда у него бывали сильные ознобы.

Вот на плоской, частью затененной, частью залитой солнцем крыше лежит кошка. Она совершенно здорова, она греется. Когда к ней подходит холодная тень, она немного подвигается, чтобы опять оказаться на солнце. И так все время. Что ж, кошки как будто редко болеют и, кажется, сами знают, что им полезно...

Он не смог выкинуть из головы мысль об этой инстинктивной мудрости кошек - и стал читать о солнце, забросив свои студенческие занятия. Ночь за ночью гнул он спину над датскими, английскими, немецкими медицинскими книгами. У большинства книг толщина обратно пропорциональна их действительно научному содержанию. Из объемистых книг, находившихся в распоряжении Финзена, он узнал только, что солнечный свет вызывает воспаление, обжигает, повреждает организм.

Правда, уже тогда существовали редкие указания на полезность солнечного света, но он не нашел их. Они не были достаточно значительными, чтобы попасть в толстые книги...

Во время продолжительных прогулок у Финзена начинались боли в груди. Однажды, пережидая, пока пройдет боль, он стоял на мосту через канал, облокотись на перила. Ни о чем не думая, рассеянно смотрел он на одинокого водяного жука, уносимого течением. Странно... как только жук доплывал до границы тени от моста, именно в этот момент он стремительно отскакивал обратно на освещенную солнцем поверхность воды против течения. И так много раз.

Так этот жук сообщил Финзену то, чего он не нашел в толстых книгах, написанных учеными. Он начал мечтать об экспериментах, но еще не ставил их. Финзен прекрасно стрелял из ружья, и у него были замечательно ловкие руки, которые сослужили ему службу, когда он осуществил свою мечту. Знаменитый хирург Чивитц хотел сделать из него хирурга, Финзену очень нравился этот план, - отнюдь не из соображений материальных, Финзен деньгами не интересовался. И, готовясь к хирургии, он стал превосходным анатомом. Это был уже 1892 год.

Однажды Финзен сидел в саду со своей невестой Ингеборг Балслеф, но не ухаживал за ней, или ухаживал очень своеобразно. Накануне он привел ее в замешательство. Три часа подряд он просидел неподвижно, подставив солнцу верхнюю часть своей руки. Сегодня с отнюдь не любовным волнением он показывал Ингеборг свою обожженную, покрытую пузырями руку.

- Только здесь нет ожога. Здесь я тушью нарисовал широкую полосу.

- Все это, - объяснял он, - сделали химические лучи солнца. Эти химические лучи вызывают ожоги. И, вероятно, черный цвет кожи у негров служит им защитой от этих лучей. - В этом заключалось его научное ухаживание. Целые дни этим северным летом сидели они на солнце, мечтая, и может быть Ингеборг поняла, что жена ученого должна быть больше матерью, чем возлюбленной. Обожженная рука Финзена стала коричневой- только полоска, покрытая тушыо, осталась белой.

Но вот он снова сидел на солнце, обжигая ту же самую руку в течение трех часов. На следующий день только эта полоска покраснела и покрылась пузырями- вся остальная рука стала темнее, но не болела. Но ведь это было известно каждому моряку, и нельзя такие очевидные вещи называть экспериментом. И все-таки именно отсюда сделал он свой первый вывод, противоречащий тому, что он вычитал в толстых книгах: солнце не всегда вредно: оно повреждает только не загоревшую кожу.

Таково было романтическое вступление к его женитьбе на Ингеборг Балслеф. Весной 1893 года они справляют свой медовый месяц. Финзен зажимает мочку уха своей молодой жены между двумя кусками стекла. Будет ли обескровленная мочка уха лучше пропускать солнечные лучи? - Невероятно восхищенный Финзен показывает жене, что солнечный свет, проходящий сквозь побелевшую, обескровленную мочку ее уха, вызывает почернение светочувствительной фотографической бумаги за более короткое время, чем свет, проходящий сквозь розовую, наполненную кровью мочку. Ингеборг была терпелива и не раздражалась, хотя ей по пять минут подряд приходилось высиживать совершенно неподвижно. Это, должно быть, имело чрезвычайно глупый вид.

Всем этим они занимались в своей копенгагенской квартире. Лаборатории в их распоряжении небыло. Единственные, кроме Ингеборг, подопытные животные стоили недорого, ибо это были головастики. Вот завернутый в мокрую фильтровальную бумагу головастик лежит на столике микроскопа. С помощью лупы Финзен направляет сильный пучок света на торчащий: из фильтровальной бумаги хвост головастика и под микроскопом изучает изменения, вызываемые солнечным светом в теле головастика. Это был чрезвычайно сложный эксперимент, потому что одной рукой Финзен фокусировал микроскоп, а другой - все время поливал холодной водой хвост головастика, чтобы солнце не изжарило его.

Под действием солнечного света, кровь головастика текла все медленнее через его тонкие сосуды. В узких капиллярах красные кровяные шарики склеивались, образуя сплошную массу. Сквозь такие слипшиеся эритроциты пробирались сначала отдельные белые кровяные клетки, а потом мириады их. Они останавливались и, словно амебы, выползали сквозь стенки капилляра в ткани хвоста головастика.

Это было... воспаление. Финзен наблюдал под микроскопом драматические процессы, лежащие в основе обычного покраснения человеческой кожи, находящейся под действием солнца. Конечно, это было воспаление, но дело было не только в этом. Финзен знал, как Мечников доказал, что белые кровяные клетки выползают массами из кровеносных сосудов - точно солдаты - на защиту организма от наводнивших его опасных микробов, которых они пожирают. Но здесь было своеобразное воспаление, вызывавшее мобилизацию белых кровяных шариков - без всяких микробов и прежде чем коварные микробы могли бы туда забраться.

III

В тот же год, когда Финзен чисто научно показал, как спасителен может быть свет для хвоста головастика, он доказал, что даже следы солнечного света могут оказаться смертельными для человека. И это уже была не отвлеченная чистая наука, а совершенно практическое мероприятие. Финзен жестоко спорил со старшим врачом Блегдамского госпиталя в Копенгагене. Он пытался втолковать ему новое и совершенно фантастическое лечение натуральной оспы. Для того, чтобы предупредить воспаление и последующее заражение оспенной сыпи микробами, необходимо изолировать от света больных оспой с момента появления первой сыпи. Если удастся избежать воспаления и инфекции этих пустул будет предотвращено роковое заражение крови.

С момента появления первой сыпи нужно помещать больного в темноту. Так он убеждал старшего врача, который самым вежливым образом, по-датски, издевался над ним. Но Финзен не отставал. Неужели уважаемый доктор еще не понял? Ведь это ясно, как свечка. Где появляется сыпь во время оспы? По всему телу. Где сыпь оставляет рубцы и шрамы? Только на лице и на руках. - Почему? Потому что эти части тела доступны свету.

Он продолжал настаивать, что больные оспой должны содержаться в комнатах с плотными красными занавесками на окнах, которые пропускают только красные и поглощают синие, фиолетовые и ультра-фиолетовые лучи.

Блегдамский доктор усмехнулся, и Финзен выбежал вон, сказав на прощание: «Вы бы могли, по крайней мере, не смеяться надо мной». В этот момент его положение в Копенгагене было просто скандальным, - вот подходящее слово. В этом же году, в Норвегии, двое бергенских врачей прочли теорию Финзена. Они были слишком далеко от Копенгагена, чтобы услышать, как там издеваются над ней.

И осенью эти молодцы-Линдхольм и Свендсен - положили неизвестных норвежцев, заболевших оспой, в темную комнату, куда проникал только красный свет сквозь плотные красные занавески.

Две недели спустя они все уже щурились от дневного света. Сыпь присохла, температура упала, они все избежали заражения крови и рубцов на лице. Потом из Готенбурга - город в Швеции - пришла научная статья с описанием случаев смертельной черной оспы. - Заражение крови было предотвращено по способу Финзена- пребыванием больных в комнатах, освещенных тусклым красным светом. Синие, фиолетовые и ультра-фиолетовые лучи до них совершенно не доходили. Все больные поправились без осложнений. Тогда внезапно Финзен стал мировой знаменитостью. Все же в глубине души он чувствовал, что солнце очень полезно.

Воспользовавшись своей славой врача, показавшего вредоносность света, он мог бы иметь большую практику и много зарабатывать. Но он продолжал заниматься самым неприбыльным делом - поисками доказательств полезности солнечного света, сидел без работы, и одному богу известно, как он и Ингеборг существовали эти первые годы. Он попросил о научной стипендии, объяснив профессорам, от которых зависело ее назначение: ему кажется, что он сможет доказать целебные свойства солнечного света.

- Да, понимаю, вы преследуете чисто практические цели, - сказал главный профессор.

Ему не дали стипендии.

Но все же он оставался идеалистом. В нем жили мыслитель и поэт, - которые умели внезапно превращаться в экспериментатора. Весна 1894 г. Однажды все было разбужено прорвавшимся сквозь утренние тучи солнцем. В такие дни все замечают странное действие солнечного света: повсюду мгновенно просыпается жизнь.

Но как показать экспериментально, что все дело в солнце? В детстве он провел сотни таких же дней в поле, в лесу и, лежа на спине или на животе, наблюдал это мгновенное, воскрешающее действие солнечного света. Он не понимал, в чем оно заключалось. Он пытался писать стихи о том, как солнце, вырвавшись из-за туч, заставляет вялых насекомых весело порхать и ползать, а нахохлившихся птиц - петь и радоваться. И он сам всегда чувствовал, как в такие дни сильнее разгорался слабый огонь жизни в его больном теле. Ученые уверяли его, что он просто ощущал солнечное тепло, или что это было, может быть, чисто психологическое действие, - если оно вообще было.

Хорошо, он им покажет...

Финзен нагибается над плоской чашкой с водой, стоящей в углу его кабинета. В воде совершенно неподвижно лежат три маленькие саламандры. Он берет вогнутое зеркало и вертит его во все стороны до тех пор, пока солнечный свет из окна не направляется сильным отраженным пучком на одну из этих неподвижных саламандр.

Сначала - ничего не происходит... Но, спустя несколько секунд, саламандра стрелой проносится по воде. И так каждый раз. Саламандра может быть приведена в движение солнечным лучом. Эксперимент удается без отказа. Повидимому, солнце возбуждает какие-то химические процессы, которые сопровождаются освобождением энергии. Он назвал это явление «солнечным возбуждением» и считал, что оно играет большую роль в жизни организма, хотя не имел никакого представления о его таинственной химической сущности. И до сих пор о ней никто ничего не знает.

Лучами июньского солнца, проходившими предварительно через осколки цветных стекол, Финзен освещал лягушечьи яйца на поздних стадиях развития. Под действием синих и фиолетовых лучей, проходящих сквозь синие стекла, свернувшийся в яйцо головастик перевернулся шестьдесят девять раз за двадцать четыре минуты освещения. А освещенный сквозь красное стекло красными лучами, он за четырнадцать минут только пять раз слабо вздрогнул. Вы можете вполне сойтись во взглядах с копенгагенскими профессорами, отказавшими Финзену в стипендии. Словно маленький мальчик, высунув кончик языка, он играл разноцветными стеклами и головастиками. Если ему не дали стипендии потому, что он собирался открыть нечто слишком прикладное, то кто же не признает этой возни с головастиками детской глупостью?

Но эта возня усиливала его фанатическую веру в могущество солнечного света.

После экспериментов над головастиками он занялся земляными червями, которые служили пищей его саламандрам. Эти черви почему-то подыхали. - «У меня было штук двадцать почти уже совершенно безнадежных»,- объяснял Финзен. Он всячески пытался воскресить их - расталкивал их, согревал, поливал водой,- ничего не помогало... - «Тогда мне пришло в голову испробовать действие солнечного света», - рассказывал он.

Он осветил их, и через несколько секунд три или четыре из этих жалких созданий начали извиваться, поползли. Финзен широко открытыми глазами смотрел на это чудо. Солнечный свет может сжигать, солнечный свет может возбуждать, солнечный свет обладает еще и другим, неизвестным пока могуществом. Можно сказать, что эти химические лучи возбуждают, организм, сообщают ему силу. «Значение этого естественного источника энергии недооценено медициной», - писал Финзен (на основании опытов над головастиками и червями). После этого он бросил больных земляных червей и занялся страждущим человечеством.

Датский инженер Могенсен восемь лет ужасно страдал, - биллионы туберкулезных бацилл изрыли и обезобразили кожу у него на лице. У него была волчанка - болезнь страшная не смертельным исходом, - хотя многие больные избавлялись от мучений, погибая от туберкулеза. Самое ужасное заключалось в непрерывном разъедании кожи туберкулезными бациллами. Здоровая кожа превращалась в огромную язву, - неописуемо отвратительную, неизлечимую, которая делала этих больных париями, стыдившимися каждого взгляда, и смерть была для них единственным исходом. Могенсен был близок к смерти. Он боялся ее.

Финзен снова, с упорством маньяка, обратился к копенгагенским профессорам. И профессора снова улыбнулись. Кто упрекнет их в этом? Разве не Финзен доказал, что эти самые лучи - синие, фиолетовые и ультрафиолетовые- опасны при нарывах у больных оспой людей? Почему же они окажутся полезными против язв волчанки? Это просто чепуха, совершенно не логично и, кроме того, практически не осуществимо. Где вы достанете солнце в Данин в ноябре месяце?

Могенсен обращался ко всем врачам по очереди, но болезнь его все ухудшалась. У Финзена не было частной практики, и он никогда не слышал о несчастном Могенсене. Он знал также, что в ноябре в Дании не бывает солнца.

Но он знал и еще кое-что. Если твердое тело разогреть до белого каления, то чем ярче это белое каление, тем больше химических лучей содержит его спектр. Он сделает свое собственное солнце. Он поспешил к Уинфельду Хансену, и, на его счастье, инженер - Могенсен оказался приятелем Хансена. Хансен был главным инженером Копенгагенской электростанции и был до того невежествен в медицине, что не мог понять, как нелепа была надежда Финзена излечить кожный туберкулез - волчанку.

Финзен сказал Хансену, что ему нужна угольная дуга, но гораздо более мощная, чем употребляемые для уличного освещения. Она должна вызывать воспаление, подобное солнечным ожогам.

- Но мы не можем позволить пациентам метаться по электростанции,-сказал Хансен смеясь. Финзен не смеялся.

Разве Хансен еще не понял? Ведь Финзен уже доказал, что концентрированный солнечный свет убивает микробов в пятнадцать раз быстрее, чем обычный солнечный свет. А кожный туберкулез - самая подходящая болезнь для испытания целебных свойств солнца. Туберкулезные бациллы расположены почти на самой поверхности язвы, где свет легко может с ними расправиться. И если им удастся излечить тяжелый случай этой неизлечимой болезни, то ведь они докажут, что...

Я не хочу никого обидеть, не хочу делать недобросовестные сопоставления, но на основании достаточно обширных наблюдений я пришел к выводу, что из специалистов всех профессий - инженеров легче всего заинтересовать в самых фантастических изобретениях.

Возможно, что это происходит в силу особенностей их профессии.

Хансен сочувственно отнесся к идее Финзена. Во всяком случае можно было попытаться. Он рассказал Финзену о своем приятеле Могенсене, который вот уже восемь лет болел волчанкой, которого лечили все врачи Копенгагена и единогласно признали безнадежным.

Но, право же, он не может позволить больным разгуливать по электростанции...

В таинственном голубом свете, под гудение динамо-машин, каждый день, с ноября 1895 года и до марта 1896 года, по два часа просиживал совершенно неподвижно Могенсен на электростанции. Язву, разъевшую правую сторону его лица, Финзен освещал кратером положительного полюса дуговой лампы постоянного тока, силою в двадцать пять ампер. Все лучи, испускаемые этим кратером, он собирал при помощи целой системы линз и весь этот горячий конус направлял на язву, площадь которой не составляла и одного квадратного сантиметра. Сеанс продолжался два часа и повторялся каждый день. Прошел месяц, лечение не принесло никакой пользы, а уже порядком надоело Могенсену. Ведь он просидел неподвижно шестьдесят часов, следуя приказаниям этого фанатика Финзена.

Вся затея висела на волоске и чуть было не провалилась. Но вот прошло еще два дня и... уродливое пятно стало чуть-чуть меньше.

Да. Прошло еще несколько дней. Финзен и не думал сдаваться, а Могенсен томился и раздражался...

Больше уже не было никаких сомнений. - Вот зеркало, Могенсен, посмотрите. Вы видите?.. За последние дни края язвы стали резче, потом они вздулись в пузыри, а когда пузыри сошли, то открылась... Посмотрите. Это здоровая кожа, Могенсен, уверяю вас.

Могенсен видел. И теперь ему уже положительно доставляло удовольствие сидеть совершенно неподвижно, пока этот чудак Финзен упорно, непрерывно наклонялся над ним, направляя неистовый концентрированный дуговой свет сквозь линзы на его больную щеку. - Смотрите, Могенсен, как очистился, как совершенно зажил этот участок язвы...

И так до тех пор, пока Могенсен... (В течение многих лет он боялся встречаться даже со своими лучшими друзьями, боялся почувствовать, как они избегают смотреть на него, хотя их глаза и говорили о жалости)... пока Могенсен не ушел с электростанции излеченным от неизлечимого туберкулеза кожи.

Финзен не взял ни копейки с Могенсена. Но лицо Могенсена вызвало настоящую сенсацию в Копенгагене. Два фабриканта - Норгенсен и Хагеман - дали средства на организацию Финзеновского института. Они были настоящими энтузиастами этой новой, замечательной науки. Очень приятно отметить, что целых четыре университетских профессора согласились занять там должности директоров и сообщить этим новому институту ореол научности. Таким образом, Финзен получил, наконец, академическое признание.

Вы бы очень позабавились, если бы вам удалось присутствовать на первом официальном собрании этих директоров. Из всех виденных мною людей датчане самые любезные, великодушные, уступчивые, вежливые и тонкие во всех смыслах этого слова. И если я предпочитаю американцев, то совсем не в силу их особых, по сравнению с датчанами, достоинств, а только потому, что я сам американец. Но на этом первом собрании директоров Нильс Финзен заткнул за пояс всех датчан в Дании.

Финзену, как руководителю института, было предложено скромное ежегодное жалование. Он вскочил, сильно покраснев, и заикаясь запротестовал так горячо, как только ему позволяла его природная мягкость. Он ни в коем случае не возьмет никакого жалования до тех пор, пока не будет доказана на практике действительная ценность его теории. Доверие, оказанное ему комитетом, право, более чем достаточная плата...

Тогда встал Боруи, копенгагенский бургомистр, и возразил Финзену с истинно датским тактом. Они назначили жалование Финзену не для того, чтобы вознаградить Финзена, а просто потому, что люди, работающие у них, не должны иметь материальных забот. Это может отразиться на работе.

Я рассказал об этом не для того, чтобы похвалить Финзена. Я только хотел показать, что это был за странный человек.

Они торопились выстроить ему институт, зная так же, как и он сам, что жить ему осталось недолго. В саду Копенгагенской городской больницы был одноэтажный деревянный сарай. Пока постройка еще не была окончена, он начал работать там. Он чувствовал себя все хуже и хуже. Во время лечения Могенсена он чуть было не погиб от воспаления легких. Он не обольщался насчет своего здоровья. Следующие восемь лет, постепенно теряя силы, он употребил на доказательство того, что исцеление Могенсена не было случайностью.

Это была задача настолько трудная, что всякий, не имевший выдержки Финзена, отказался бы от нее. Одно время казалось, что ему действительно просто повезло с Могенсеном. Чудовищно обезображенные люди стекались в его деревянный сарай. Но почему после нескольких месяцев лечения больше чем половина больных не получала никакого облегчения? Почему, если улучшение даже и наступало, оно было таким медленным? Может быть, настоящий солнечный свет был полезнее? Каждый солнечный день терпеливо лежали рядами в саду эти несчастные, похожие на прокаженных. Около них хлопотали сиделки в смешных шляпах, напоминавших огромные белые гвоздики.

Может быть, солнечный свет поглощался, не доходя до бацилл? Финзен вспомнил старый эксперимент, поставленный с ухом его жены Ингеборг. Когда он давлением обескровливал ухо, оно лучше пропускало свет. И эти сиделки в огромных шляпах, изо всех сил два часа подряд прижимали к изъязвленным лицам несчастных стеклянные пластинки, чтобы отогнать кровь и облегчить доступ солнцу в их изъеденную бациллами кожу.

Теперь результаты стали, как будто, немного лучше. Но самое ужасное заключалось в том, что при волчанке нужно ждать месяцы и даже годы, чтобы быть уверенным в успехе. Многим надоедало это лечение, и они бросали его, оставаясь невероятно изуродованными, что было не слишком благоприятной рекламой для новой науки. И солнца было мало... и первое искусственное солнце Финзена оказалось недостаточно мощным...

Зимой в этом деревянном сарае появилась огромная дуговая лампа, питаемая постоянным током силою в восемьдесят ампер. Когда она горела, уголь положительного полюса превращался в маленькое солнце. Лучи этого солнца обжигали лицо и глаза Финзену и его помощникам. Но результаты лечения обнаруживались быстрее, хотя все еще недостаточно быстро, и все еще было много неудач...

Финзен обдумывал и комбинировал, пробовал то одно, то другое, экспериментировал по ночам, когда уже все его помощники давно были дома. Смеясь он говорил, что сам был своим лучшим подопытным животным, потому что результаты этих опытов всегда были при нем и он мог наблюдать их в любой момент. На своей собственной наспех обожженной руке он доказал, что лучи от большой дуговой лампы, проходившие сквозь кварцевые линзы, действовали сильнее лучей, проходящих сквозь стекло. Вот теперь он, кажется, уже у цели...

Лучи, собранные кварцевыми линзами, убивали бактерий в три секунды... Лучи, прошедшие через стеклянные линзы, тратили на такое убийство полчаса. Но вот новое препятствие: эти лучи причиняли страшные ожоги, несчастные пациенты кричали от боли и сбегали после первого сеанса, хотя теперь надежда на излечение окрепла. Кто их осудит?

Финзен не терял терпения. Он продолжал экспериментировать. Его здоровье становилось все хуже. У него начиналась водянка. Чтобы предотвратить скопление жидкости, он ел только сухую пищу и почти ничего не пил. И все-таки жидкость собиралась, и зимой 1902 года ему сделали шесть проколов. Но жидкость появлялась снова, и вот он в седьмой раз лежит, сжав зубы, а врач вводит ему в живот иглу с трокаром [19] ...

Врач внезапно побледнел, и на лбу у него выступил пот. Финзен понял, в чем дело. Нельзя было откачать жидкость - сломалась у основания игла и, пройдя сквозь трокар, соскользнула ему в живот. Финзен и его врач отлично знали, что он слишком слаб для операции. А как иначе достать иглу?

Несомненно, Финзен был очень хладнокровным человеком. Он попросил врача послать в Политехнический институт за самым большим магнитом, какой только там есть. «Возможно, что игла еще не целиком вышла из трокара, тогда магнит ее притянет и вытащит. Пока что я буду лежать совершенно неподвижно», - сказал Финзен. Так он спас свою жизнь, чтобы поработать еще немного.

Но ведь должен же существовать какой-то способ предохранения несчастных пациентов от этих ожогов! Он держал свою руку в фокусе искусственного солнца. Освещенный, уже обожженный участок руки он полил холодной водой. Вода поглощала тепловые лучи. Финзен немедленно сделал выводы из этого эксперимента. Толстые стеклянные пластинки, которыми сиделки вызывали отток крови от лица пациентов, были заменены тонкостенными полыми пластинками, внутри которых протекала холодная вода. Это было превосходне изобретение...

Оно позволяло больным совершенно спокойно сидеть в фокусе лучей искусственного солнца, где без предварительного охлаждения лучей пропусканием через воду - загоралось дерево.

Теперь Финзен был уже уверен в успехе. Это было величайшим удовлетворением для него. Ведь он пришел к цели после стольких неудач.

Теперь лучи его искусственного солнца, проходившие сквозь кварц и охлажденные проточной водой, за двадцать минут облучения уничтожали страшные туберкулезные язвы, величиной с горошину. В то время, как Финзен сидел уже в кресле на колесах и больше не мог ходить, его сотрудники излечивали неизлечимые язвы волчанки в три месяца непродолжительным облучением.

Теперь уже в Копенгагене на Розенвенгете выросло здание нового Финзеновского института. Внутри толпились сотни людей, стыдившиеся своих лиц. Оттуда выходили сотни, гордые своей внешностью и достаточно здоровые, чтобы содержать своих жен и детей. Настало уже великолепное солнечное лето 1904 года, и Финзен, сидя в своем кресле на колесах, получил нобелевскую премию. Он был счастлив, хотя умирал, и все-таки...

Все-таки чего-то еще нехватало. Вот искусственное солнце Финзена, оно в двадцать минут обжигает кожу так же, как сильное летнее солнце за три часа. И все же только пятьдесят девять процентов больных волчанкой выздоравливали. Почему не все сто процентов?

Руки Финзена были уже бессильны, но голова продолжала задавать вопросы. Почему лучи его сверхмощной дуговой лампы, убивавшие микробов в сто шестьдесят раз быстрее концентрированных солнечных лучей, излечивали не всех больных?

Почему больные, которых он лечил на свежем воздухе, выздоравливали быстрее тех, которых он в течение всей зимы облучал более интенсивными лучами своей сверхмощной дуговой лампы?

Почему у этих несчастных с изуродованными лицами летом общее состояние было лучше?

Может быть, он ошибался, освещая только непосредственно туберкулезные язвы, а не целиком все тело больного?

Уже давно, когда он сидел без работы, положив зубы на полку, когда был еще ученым без пристанища, он собирался устраивать им ванны из солнечных или ламповых лучей. Он это обдумал еще в те дни, когда ученые высмеивали его стихи о солнечном свете, радующем птиц и жуков. Солнечный свет, ожививший его издыхающих земляных червей, внушил ему мысль о солнечных ваннах. Но его планы оставались мечтами в Дании, где слышавшие о них ученые только любезно, по-датски, улыбались. Теперь у него было солнце и гигантские машины, дававшие ему еще более мощное искусственное солнце. Да, но теперь было уже слишкой поздно. И все-таки...

Будут ли микробы иметь прежнее значение, вообще какое-нибудь значение для людей, в организме у которых живительный свет будет возбуждать заложенные в нем разрушающие микробов свойства?

Перед самым концом, в ясный день чудного лета 1904 года, Финзен разделся донага и на крыше своего дома купал свое, уже почти мертвое, тело в солнечном свете. Его сердце, сдавленное в футляре известковых солей, забилось немного сильнее. Он развивал обширные планы лечения всех видов туберкулеза ваннами естественного и искусственного солнечного света.

- Волчанку можно лечить, освещая пораженные участки концентрированным светом, - объяснял Финзен Ингеборг. - Но световые ванны смогут сделать еще гораздо, гораздо больше...

Это было своего рода завещание, оставленное им Ингеборг. Он сам уже не успел применить солнечные ванны. Ингеборг была с ним одна, когда в этом же 1904 году он умер у нее на руках... Это было в сентябре, как раз в то время, когда туманы с Северного моря готовились уже погасить свет этого солнечного лета.

Ролье. Лечение солнцем

Мужественный Финзен, вероятно, как солнечный свет, оказывал огромное вдохновляющее влияние на работавших с ним людей. В них словно погасло что-то, когда он умер. Как иначе объяснить девятилетний промежуток между намерением Финзена начать применение солнечных ванн и осуществлением этого намерения в Финзеновском институте?

Но Финзен, так и не узнав об этом, оставил после себя учеников далеко за пределами Копенгагена. Оба они были швейцарцами. Чудаковатый старый Бернгард знал поговорку итальянских горцев: «Где есть солнце, там не нужен врач». Бернгарда вдохновил Финзен, и он передал это вдохновение Ролье - охотнику, ненавистнику городов, солнцепоклоннику.

Ролье ушел от науки на свежий воздух, в горы, куда лабораторные крысы до тех пор еле решались заглянуть. Вдали от больниц и лабораторий Ролье может показать вам, если вы встанете достаточно рано, побеждающнй смерть восход солнца.

По освещенному солнцем холму гуляли почти голые мальчики. Их тела от солнца потемнели, как старые медные монеты, и эти крепкие, загорелые тела когда-то хилых и больных детей впервые научили меня презирать микробов. Это было задолго до моего знакомства хотя бы с одним из моих дядюшек - Осборном, Джеком Майнером или Корсаном. Это произошло вскоре после того, как мне пришлось бросить свою комнатную работу, состоявшую в приготовлении вакцины, которая, возможно, предохраняла бы кроликов от бронхо-пневмонии. Здесь на солнце играли бывшие инвалиды, мальчики с сильными коричневыми телами. Ни один микроб не решится напасть на них.

И сразу я обрадовался, что перестал быть лабораторной крысой, бактериологом.

Эти мальчики приехали в горы бледными заморышами,-туберкулезные бациллы гнездились у них в бронхиальных железах. Теперь это были здоровые школьники, нисколько не тяготившиеся учением в школе старого солнцепоклонника Огюста Ролье. В 1903 году этот практикующий швейцарский хирург забросил свою практику. Он пришел к заключению, что скальпель, сыворотка и новые лекарства с длинными названиями - помогают гораздо меньше, чем простой дешевый свет старого доктора Солнца.

По крайней мере - в борьбе с туберкулезом.

Ролье - огромного роста, у него смуглое лицо и мягкий голос. Двадцать восемь лет с неимоверным терпением наблюдал он, как солнечная энергия возбуждала в телах его пациентов какие-то непонятные химические процессы, истреблявшие микробов. Эти люди приезжали в горы, изнуренные неизлечимой болезнью. Терпеливый Ролье добился того, что не удавалось самым изобретательным ученым. Продолжительное лечение и глубокая простота идеи использования энергии альпийского солнца как лекарства - делали метод Ролье таким малопонятным для остроумнейших ученых.

А именно в этом и заключалась революционность его метода.

Ролье первый рассмеялся бы, если бы его назвали ученым. Он в гораздо большей степени своеобразный пророк (несомненно, обладающий всеми недостатками, свойственными специалистам этой рискованной профессии)- идущий своим путем, а не избитой дорогой официальной науки. То, что он сделал, не слишком укладывается в рамки этой науки, если, конечно, вы вообще считаете результаты, полученные на людях, такими же научными и убедительными, как и полученные на обезьянах, кроликах и морских свинках.

Его поклонение солнцу началось еще на берегу Невшательского озера, в восьмидесятых годах, в школе. Он был бледнолицым сыном книжного ученого, и с первого же года в школе его очень раздражало, что все загорелые крестьянские мальчишки были гораздо сильнее его. - «Они доказывали мне свое превосходство самым неприятным образом», - рассказывал Ролье. С тех пор он начал, как ящерица, лежать подолгу на солнце, и тело у него загорело, как у индейца.

Хороший урок дал ему его спаниель. У собаки появилась опухоль на спине. В то время Ролье уже считал себя хирургом. Он вырезал эту опухоль и тщательно забинтовал рану. «Сколько я его ни перевязывал, он каждый раз срывал повязку», - рассказывал Ролье. И как-то он натолкнулся на своего непокорного пациента, который лежал, подставив открытую рану солнечным лучам. Так собака делала каждый день, пока рана не зажила.

Ролье учился хирургии у знаменитого профессора Кохера, который был одним из творцов этого кровавого искусства. Кохер первый из хирургов решился частично удалять щитовидную железу. Историк медицины Гаррисон говорит, что Кохер был осторожный, внимательный и необычайно искусный оператор... у которого успех почти всегда предшествовал окончанию операции.

Участь одного из школьных товарищей Ролье показала ему, как скальпель, даже в руках такого неоспоримо гениального хирурга, каким был его худощавый и седобородый учитель, может, вместо выздоровления, принести страдания и смерть. Товарищ Ролье споткнулся и скатился с лестницы. У него начался туберкулез бедра. После тщетных попыток как-нибудь вылечиться, он отправился в Берн к великому Кохеру, который мастерски удалил ему тазобедренный сустав. В Кохере не было ничего показного. Он работал медленно, точно, соблюдая полнейшую асептику и был совершенно уверен, что полностью удалил зараженные туберкулезом ткани из бедра этого мальчика.

Бледный, с укороченной ногой, мальчик вернулся в школу. Он был весел и спокоен - уверенный, что выздоровел окончательно. Но свирепые бациллы туберкулеза начали разрушать его коленный сустав, и Кохер, со свойственным ему мастерством, удалил ему и колено.

Ролье был уже правой рукой Кохера, когда в клинике снова появился этот его старый товарищ, у которого Кохер удалил из колена последние следы туберкулезных бацилл. У него было землистое, измученное, полное отчаяния лицо... Тяжелый урок получил Ролье, когда его учитель - величайший из всех хирургов после Джона Гейтера, - в конце концов удалил и плечевой сустав его товарищу. Это была уже пятая операция после удаления суставов бедра, колена, одной ноги, одного пальца...

Молодой человек поблагодарил Кохера и Ролье за их искусство и участие, оставил клинику и вознаградил себя за перенесенные страдания... самоубийством.

Кохер был великим хирургом в стиле Игнаца Семмельвейса. Он замечательно охранял своих пациентов от заражений во время операций, и даже при сложнейших операциях удаления щитовидной железы у него погибало не больше четырех процентов. Но четыре года, в течение которых Ролье работал плечо к плечу с этим длиннолицым волшебником, он наблюдал, как пятьдесят процентов несчастных больных костным туберкулезом умирали после операции Кохера, Эта жуткая пляска смерти показала Ролье то, чего даже Кохер, несмотря на всю свою ученость, как будто не понимал: туберкулез костей и суставов пельзя удалить из организма, как опухоль; в этом отношении туберкулез похож на бледное чудовище Шаудина: он скрывается в крови и, выскобленный из колена, появляется в бедре.

В пятидесяти случаях из ста костный туберкулез был болезнью неизлечимой.

В это время невеста Ролье заболела тяжелым туберкулезом легких и поехала отдохнуть и подышать свежим воздухом в Лейзэн, на южном склоне Альп, на высоте 1700 метров. Там она смотрела на покрытые вечным снегом вершины «Южных зубцов», слушала звон колокольчиков, громких как церковные колокола, подвешенных к шеям лейзэнских коров, которые лазают по горам, словно козы. Она жила там и думала о том, выздоровеет ли она, выйдет ли замуж за Ролье, или...

Ролье бросил блестящую карьеру хирурга и отправился к своей невесте. Там он сызнова начал жизнь в виде сельского врача. Вверх и вниз по горам пробирался он от одной жалкой избушки к другой, детский врач, гинеколог, акушерка. Он был врачом на все руки у этих горцев. Он делал операции в погребах и амбарах, где не приходилось рассчитывать на сверхчистоту современных операционных. Возвращаясь к своим пациентам по сверкающему на солнце снегу, он ждал, что увидит загнившие раны, заражение крови, смерть. Но, к своему удивлению, он почти не находил ни инфекций, ни гноя.

И Ролье возвращался к своей невесте, раздумывая, спрашивая себя, почему, почему... В его мозгу вытянулась в прямую нить рассуждений путаница воспоминаний о загорелых, никогда не болевших товарищах, о спаниеле, который принимал солнечные ванны и сам был своим лучшим врачом, о бедняге с изъеденными туберкулезом костями, которого привел к самоубийству бессильный скальпель замечательного хирурга Кохера.

Дыша прозрачным, пьянящим, как шампанское, воздухом под лучами горного солнца, вливающего бодрость и энергию в тело, шел домой Ролье. Он внезапно понял все. Обычно, если только один человек познает истину, он не решается провозгласить ее. Но вот из-за гор - из Самадена в Энгадине - пришли вести от старого хирурга Бернгарда. Бернгард на основании горького опыта разочаровался в скальпеле и заметил, что его пациенты, невежественные горцы, лечились от всех болезней солнечными ваннами. Они доживали до чудовищно глубокой старости, не прибегая ни к лекарствам, ни к докторам, а только следуя своей пословице: - «Где есть солнце, там не нужен врач». В начале это раздражало только что окончившего медицинский факультет Бернгарда. Но он состарился, и когда эти, словно выдубленные, люди говорили ему, что именно солнце дало им такую долгую жизнь, он уже не с таким задором обвинял их в суеверии. В 1902 году он прочел статьи Финзена (не суеверные, а научные) о том, как этот пионер-датчанин применил свое искусственное солнце в борьбе с волчанкой. И немедленно старый хирург начал пользоваться швейцарским солнцем для заживления ран. В 1904 году о Бернгарде услыхал Ролье.

Его невеста поправилась на горном солнце, стала его женой, и они были очень счастливы. Но вот странная процессия потянулась по дороге из Эгля в Лейзэн, где жил Ролье. Это было печальное шествие искалеченных детей, похожих на маленьких стариков и старух. Многие из них стонали при малейшем движении. Кожа у них была землистая, морщинистая, вялая. Среди них попадались и взрослые. Одни - на костылях, и каждый шаг отдавался сотрясением в теле; другие - с конечностями в гипсовых повязках, столь же мучительных, как и бесполезных. Здесь были настоящие карлики, с большими горбами, с горечью страданья и стыдом уродства в выражении лица. В эти первые дни все они ни на что не надеялись, были унылы и бледны. Впрочем, у некоторых из них на щеках появлялись пятна зловещего румянца лихорадки, а глаза горели страшным пламенем туберкулеза.

От всех этих людей уже отказались хирурги. И большей частью, вопреки советам своих врачей, поднимался к Ролье по крутой тропке этот арьергард человечества, Ролье лечил их солнцем.

Вся суть этого нового, неслыханного в медицине метода Ролье заключалась в том, что он постепенно, почти незаметно, приучал этих несчастных к сильному, опасному свету горного солнца. Первые дни они лежали в комнате с настежь открытыми дверьми. Потом, в кроватях на больших колесах с шинами, Ролье выкатывал их на веранды, обращенные на юг, но тенистые. С их изувеченных конечностей он осторожно снимал бинты и ужасные гипсовые повязки и выставлял их гниющие раны на свежий воздух..., но не на солнце.

Наконец, в какое-нибудь ясное утро они подставляли голые ступни своих ног яркому солнечному свету, но только в течение пяти минут. И так три раза в течение этого утра. На следующий день ступни ног освещались солнцем трижды по десять минут, и в то же время Ролье подставлял солнцу их худые ноги до колен. Так все выше и выше, понемножку Ролье открывал солнцу их тела. Ролье стоял около них, следя мечтательными, но зоркими глазами за малейшими проявлениями «опасной реакции».

Так, постепенно, подвергал он солнечным ваннам обнаженные тела, до тех пор, пока они не становились темнокоричневыми. При этом никогда на коже не появлялось ни пузырей, ни даже красноты солнечного ожога.

В этом и заключалось все искусство Ролье.

Когда кожа больных темнела, у них прекращались боли в костях; когда коричневый цвет их кожи превращался в темнобронзовый, на лицах у них появлялась слабая улыбка. Все это было очень медленно, проходили недели, месяцы, но что из того, если они чувствовали, как новые силы поднимались в них! Ролье обнаружил не остроумие, а только огромное терпение. Он знал, что природа работает медленно.

Он брался за самых безнадежных больных. Если бы вы видели больного мальчика, обозначенного в опубликованной статье инициалами Р. Р., вы бы сказали, что он находится при последнем издыхании. От него отказались лучшие хирурги Главного госпиталя в Вене. Ему было уже пять лет, но он весил всего двадцать два фунта. Когда его привезли в Лейзэн, лицо у него было серое как зола, с синеватыми губами и неестественно голубыми жилами на лбу. На шее, под руками, в паху - огромные, увеличенные от туберкулеза железы. Обе лодыжки, обе ступни, правая рука - по утверждению венских хирургов - были в безнадежном состоянии. В верхушке левого легкого шел активный процесс. В тридцати четырех участках его тела гнездились туберкулезные бациллы, а на конце большого пальца его ноги...

Но это так ужасно, что лучше не говорить.

В июле 1908 года - первое легкое прикосновение старого доктора Солнца.

В июне 1909 года Р. Р., который приехал, как говорят врачи, in extremis [20] превратился в крепкого, загорелого чертенка. Через три года он уже ученик школы Ролье и бегает на лыжах нагишом. Еще годы - и он убирает сено, сильный, как любой деревенский мальчишка.

Сейчас, через двадцать три года, он торгует овощами со своего огорода и зарабатывает себе на жизнь теми самыми руками и ногами, которые хирурги признали безнадежными.

Метод Ролье был неэффектен, и это мешало врачам понять его и им воспользоваться. Тут не было блестящих мгновенных результатов, свойственных некоторым удачным операциям: не было того наглядного улучшения, какое сальварсан оказывает на внешние проявления деятельности спирохет. Этот метод был медлителен, как природа. Он казался ненаучным. Он был полон надежд, как постепенное появление весны. В этом методе было что-то бодрящее, как в сладкой песне красногрудой малиновки и задорном щебете пурпурного кардинала, впервые запевших сегодня, в майское утро, под моим окном.

Первые годы Ролье приходилось туго. Когда он делал свой первый доклад на физиотерапевтическом конгрессе в Париже, в 1905 году, слушатели выходили из зала. Но время шло, и все больше людей, которых врачи приговорили к смерти, спускались с гор от Ролье не только живыми, но свободно передвигающимися и способными снова зарабатывать свой хлеб. И если возвратившиеся к ним способности двигаться и работать казались врачам доказательствами недостаточно научными, то вот рентгеновские снимки.

До, во время и после лечения... Они показывали, как старый доктор Солнце, если ему дать время, может восстанавливать разрушенный туберкулезными бациллами сустав бедра. Это было вполне научно и убедило некоторых врачей.

Но широкого признания лечение солнцем не получало, потому что оно было слишком просто, до нелепости. Никаких сложных приборов, никаких лекарств, а только медленное, чрезвычайно осторожное облучение кожи солнечным светом, от которого она становится все темнее.

Ученым, убежденным в необычайной глубине «тайны жизни», поэтичная наука Ролье казалась поверхностной, но идущей глубже коричневой, бархатистой от загара кожи, фанатиком которой был Ролье. Ведь каждый студент-медик мог объяснить Ролье, что солнечный свет поглощается кожей и не может проникнуть вглубь больного человеческого организма. И все же...

Все же существовали факты. Вот на верандах Ролье лежали рядами больные, у которых прекратились боли, зажили язвы, суставы стали подвижными. К ним вернулся аппетит, и они смеялись, лежа на солнце. Изменилось их «общее состояние» (я знаю, что это не научное выражение). К несчастью, общее состояние нельзя измерить под микроскопом или в пробирке. О нем можно судить только по медленному заживлению отвратительных ран. Сам Барденгейер, знаменитый кельнский хирург, глава сторонников оперативной медицины, приехал однажды в Лейзэн. И в этот день он разочаровался в хирургии, которой отдал всю жизнь. Он был честным человеком и сказал Ролье: «Сегодня утром я был Савлом, сегодня вечером я стал Павлом».

В этих сильных, коричневых телах Барденгейер увидел совершенное солнцем чудо, которое нельзя было воспроизвести с помощью скальпеля. Здесь были несчастные, которые до своего появления в Лейзэне уже многие месяцы лежали неподвижно, с мышцами, иссохшими как веревки. Теперь к их мышцам вернулась упругость, к мышцам рук и ног, бездействовавших в течение долгого времени, пока туберкулезные бациллы разрушали суставы плеча или бедра. И это сделал солнечный свет...

Ролье нисколько не беспокоила ненаучность, расплывчатость понятия «общего состояния», которое старый доктор Солнце улучшал у его пациентов. Чем хуже общее состояние больных, тем более необходимо освещать их солнцем, - вот и все. К нему приходили люди, превратившиеся в скелеты, с лихорадочно горевшими, провалившимися глазами. Среди них были больные туберкулезным перитонитом и тяжелым туберкулезом легких. Солнце, только солнце - вначале всего на несколько минут, но солнце...

Из ста шестидесяти одного таких осужденных, пришедших в Лейзэн на протяжении многих лет, умерло всего пять человек. Около девяноста процентов выздоровели и вернулись к работе.

Ролье всегда с удивительной осторожностью освещал больных чахоткой - туберкулезом легких, и таких больных никогда у него не было много. Может быть, свет альпийского солнца слишком силен? Может быть, у одного из концов его спектра существует излучение,- ведь все это еще так таинственно, - которое вредоносно для этих людей, рожденных с наклонностью к туберкулезу легких?

Это казалось возможным и даже очень правдоподобным. В штате Нью-Йорк, в Перрисбурге (это забавно и поучительно для тех, кто не чванится своим высшим образованием) больные сами доказали доктору Горацию Ло Грассо целебные свойства солнечного света и в отношении легочного туберкулеза. В течение многих лет в госпитале памяти Дж. Адама этот последователь Ролье лечил солнцем туберкулез костей и суставов. Он не лечил солнцем чахоточных, так как слышал, что такое лечение вызывает у них повышение температуры, кровохаркание. Грассо сам не наблюдал этих явлений у чахоточных, которых подвергали небольшим дозам облучения солнцем. Он знал, что они возникают у людей, нелепо лечившихся, или у пациентов невежественно восторженных врачей. Все же Грассо остерегался солнца...

В его госпитале чахоточных лечили свежим воздухом и покоем. Некоторые из них, несмотря на наилучший «медицинский и общий уход», быстро таяли. Сидя в тени, они смотрели на бронзовые тела своих соседей, чудесно исцелявшихся от туберкулеза костей и суставов. И вот несколько чахоточных, ускользнув от взоров доктора Ло Грассо и его свиты, начали лечиться у старого доктора Солнца.

Они прятались за кусты и сараи и там, обнажив грудь, а некоторые и совсем раздевшись, по семь часов подряд лежали на солнце.

Это тайное лечение сопровождалось кровохарканием и повышением температуры только у очень небольшого числа больных. Поразительно! У большинства потихоньку лечившихся солнцем чахоточных наблюдался резкий подъем сил, улучшение общего состояния. У них прекратилась ночная испарина. Они почувствовали аппетит и начали прибавляться в весе. Ло Грассо не стыдился учиться у своих больных. Он простил им их самостоятельность, тягчайшее преступление в глазах врачей. Он отобрал несколько тяжелых случаев чахотки, которые, несмотря на режим полного покоя, быстро угасали. Он начал освещать их солнцем по методу Ролье, постепенно, очень небольшими дозами. Очень медленно их тела покрылись загаром. Но, из предосторожности, Грассо никогда не подвергал действию солнечного света грудь этих своих пациентов. Вместо того, чтобы облучать их изнуряющим полуденным солнцем, он укладывал их под косые лучи, рано утром, когда роса еще лежала на траве. И потом еще раз - перед вечером, когда реполовки уже пели колыбельные песни своим птенцам...

Доктор Эдгар Майер, в том же штате Нью-Йорк, и доктор Алексис Форстер в Колорадо тоже пробовали осторожно лечить солнцем туберкулез легких. И все же...

Все же и теперь еще никто не может сказать, сколько тысяч чахоточных погибает в Америке от недостатка солнца, которое могло бы поднять их общее состояние,- а такой подъем необходим в любой борьбе со смертью. Гибель их совершенно бессмысленна. Они гибнут только потому, что до сих пор еще не все осознали необходимость дозировать лечение старого доктора Солнца, как каждое сильно действующее лекарство.

С научной точки зрения очень досадно, что все еще никто не знает, в чем заключается тайна хорошего общего состояния. Очень прискорбно, что для его улучшения не существует ни элексиров, ни сывороток, ни научных приборов, которыми мгновенно могли бы воспользоваться врачи. Только медленное, длительное освещение солнцем, мечта Фннзена, воплощенная Ролье, подымает это общее состояние.

Если солнечный свет мог спасти осужденного на гибель, изъеденного туберкулезными бациллами маленького венца Р. Р...

Если солнечный свет не только спас его от смерти, но и превратил в великолепный экземпляр человеческой породы, сделал его здоровее нормальных детей...

Если туберкулез отрывает детей от дома, а родителей- от работы и заработка на два-три года продолжительного лечения солнцем...

Наконец, если Ролье в своей новой Международной клинике-фабрике продолжает свою великолепную работу, - выжигает солнцем болезнь из, своих пациентов, а они, лежа голыми на солнце, работают и таким образом снова становятся членами общества, содержат себя и даже свои семьи, пока солнце лечит их...

Если все это так, то разве не было бы глупостью со стороны Ролье довольствоваться только лечебными свойствами старого доктора Солнца?

С точки зрения наших ученых, Ролье мог казаться мечтательным поэтом, но не глупцом. В 1910 году новая процессия потянулась к нему, - на этот раз шли не осужденные на смерть, а только хрупкие, слабые дети, дрожавшие под теплой одеждой в совсем не холодные дни. Бледные, унылые мальчики; анемичные девочки с зелеными лицами, капризные, горевшие в лихорадке после легкой игры, от которой здоровые дети только чувствуют аппетит. Это была процессия находившихся под угрозой туберкулеза...

Только в бронхиальных железах, у основания легких гнездились у них упорные, свирепые туберкулезные бациллы. В дыхательных путях, на передовых постах защиты организма поселяются эти микробы, тайно, медленно размножаются, ждут подходящего момента, чтобы распространиться по всему организму.

Они ждут, чтобы легкая, незначительная инфекция, вроде кори или даже сильной простуды, ослабила общее состояние этих заморышей, проложила им путь. И тогда горе их жертвам! Они бросятся на легкие, кости, на тонкие мозговые оболочки. А когда убийство совершено - вместе с жертвами похоронят и убийц... тех из них, которые не успеют ускользнуть и поселиться в каких- нибудь других детях.

Вот такие дети, которым грозил туберкулез, шли к Ролье. Там они поступали в самую странную школу, какую только можно себе представить. Эта странная школа помещалась в хижине, еще более примитивной, чем деревянные школьные домишки наших западных прерий, и была полной противоположностью дорогим великанам из кирпича и стекла, на сооружение которых разоряются наши города и округи.

Этих детей Ролье начал лечить так же осторожно, как и настоящих больных в Лейзэне. Но лечение шло быстрее. Уже меньше чем через неделю их тела целиком освещал старый доктор Солнце. Лето прошло, наступила альпийская осень. Вот уже опавшие листья покрылись сверкающим на солнце снегом. Из Ленуазетье в Серньяте, где живут мальчики, выбегает шумная толпа темнокожих, одетых только в трусики и башмаки. Производя страшный шум, они надевают лыжи и пристегивают грифельные доски к спине. Потом уезжают на лыжах, смеясь и крича. Солнце сияет на их коричневых телах, которые на снегу кажутся еще темнее.

VII

Из 466 мальчиков и девочек, которым грозил туберкулез и которые находились в школе Ролье с 1915 по 1922 год, только у одного, когда он вернулся домой, начался туберкулезный перитонит, но он снова отправился в Лейзэн и вылечился. Другой ребенок навсегда остался слаб здоровьем. Двоих он потерял из виду. Все остальные совершенно здоровы.

Француз Сержан утверждает, что на скалах нельзя вырастить пшеницу. Старый доктор Солнце - превращает загорелые детские тела в скалистую почву для микробов. Если вы, как следует вникнете в лечение старого доктора Солнца, то вы увидите, что оно так же, как и дружелюбная лихорадка Вагнер-Яурега, образует новое течение в борьбе со смертью. Речь идет не об опыте истребления микробов, не о защите от микробов, но об укреплении человеческого организма для победа над микробами.

Пионеры этого лечения, начиная с Финзена, только поверхностно разработали его. Торваль Мадсен - первый из бактериологов, занялся этим вопросом. Мадсен - датчанин, человек светский, известный bonviant, нисколько не похожий ни на мечтательного фанатика Ролье, ни на трагического фантазера Финзена. Мадсен собрал точнейшую в мире статистику всевозможных инфекционных заболеваний, имевших место в Дании за последние тридцать семь лет. В Дании врачи обязаны регистрировать все случаи инфекционных болезней.

Веселый, добродушный Мадсен сделал интересное заключение из полученных им статистических данных и бросил его в лицо своим коллегам. Оказалось, что распространение той или иной инфекционной болезни зависит от времени года.

Скарлатина, дифтерит, ангина, грипп, бронхит, бронхо-пневмония- все эти болезни образуют на кривых Мадсена крутые вершины от ноября до февраля. И эти кривые резко спускаются в июле и в августе. В течение этих тридцати семи лет, из года в год, самая высокая общая смертность от всех болезней приходилась на февраль, самая низкая на сентябрь. Будучи бактериологом, Мадсен хотел думать, что это происходит от колебаний свирепости микробов. Но он понимал, что для такого заключения у него нет никаких оснований, и многие годы ломал себе голову над происхождением этих гребней и впадин на его кривых.

Он нашел только одну величину, изменявшуюся параллельно подъему и падению болезней и смертности...

Это было число солнечных часов в месяц.

И совсем не нужно было быть ученым, с проницательностью Мадсена, чтобы доказать датчанам, что общее состояние их организмов падает в месяцы туманов, начиная с ноября, и подымается в солнечные месяцы, начиная с мая. Мадсен знает, что в танце концов только от общего состояния нашего организма зависит поведение микроба: погибнет ли он, или бросится на нас.

Ну, конечно. Мальчики и девочки, жившие у Ролье, в его школе на солнце, загорали и избавлялись от простуд, от болей в горле, катарров, кашля. Даже о насморке никто из них не слышал, пока они были на солнце.

VIII

Этот замечательный подъем общего состояния, вызываемый старым доктором Солнцем, не только предохраняет нас от болезней горла, бронхов, легких. Старый Бернгард из Самадена, поклонник Финзена и вдохновитель Ролье, доказал это, освещая солнцем ужасные, не заживающие раны немецких солдат мировой войны. Он освещал ярким солнцем раны, не заживавшие из-за нагноения и всевозможных заражений, раны, по отношению к которым оказалось бессильным все искусство хирурга. Вскоре гной подсыхал, исчезал ужасный запах, рваные раны начинали выделять здоровую сыворотку, и постепенно, по мере появления молодой ткани, они закрывались. Было радостно смотреть, как эти несчастные солдаты испытывали внезапное улучшение общего состояния, как они подставляли солнечным лучам свои истерзанные тела, как к ним возвращалась жизнерадостность. И они жили, они становились крепче, достаточно крепкими для того, чтобы их можно было снова послать на фронт, где они снова подвергались риску полного разрушения. Бернгард начал работать в 16-м корпусе.

Еще до конца войны он лечил солнцем не заживающие раны во всей Германской армии.

Этот метод не только облегчал страдания измученных солдат, но и являлся очень важным подспорьем для генералов и политиков, которые нуждались в здоровых, молодых солдатах, - в пушечном мясе.

Применение солнечного света к хирургическим случаям не только не распространено, но просто почти неизвестно в Америке. Возможно, что многие жизни были бы спасены при критических операциях, если бы хирурги до операции обращались к старому доктору Солнцу за улучшением общего состояния больных.

Пользование ультрафиолетовыми лучами (дуговая лампа, ртутно-кварцевая лампа разных типов, и т.д.) имеет в настоящее время чрезвычайно широкое распространение в медицине. Помимо костного туберкулёза, воздействие ультрафиолетовых лучей (конечно, строго дозированное) применяется при туберкулезе желез, туберкулезном воспалении брюшины, при некоторых формах легочного туберкулеза, при женских болезнях, при некоторых нервных болезнях и т.д. Особенно широкое распространение имеет пользование ультра-фиолетовыми лучами в области детских болезней, где прекрасные результаты получаются при лечении рахита - болезни, связанной с недостаточным отложением солей кальция и фосфорно-кислых солей в костях. Имеются также данные о том, что хорошие результаты в этом случае дает предварительное освещение молока перед кормлением. Воздействие ультрафиолетовых лучей стимулирует быстрое заживление ран, обеспечивает отсутствие нагноения. Поэтому теперь во многих лечебных учреждениях освещают операционное поле кварцевой лампой. Злоупотребление воздействием ультра-фиолетовых лучей, так же как и неумеренное пользование солнечными ваннами, может повести к тяжелым заболеваниям. - Прим. ред.

А если бы хирурги, посредством солнечного света, поднимали силы своих пациентов, скольких операций можно было бы избежать вообще!

Существует много ученых врачей, софистов, которые улыбнутся и назовут все это мечтами и фантазией. Они будут отрицать не побеждающие смерть свойства солнца, а практическое значение этих свойств. - Они улыбнутся и скажут, что Ролье, называвший города предместьями ада, был мечтателем и утопистом.

Они скажут, что все это хорошо и прекрасно, но что самая идея заставить всех людей круглый год по два часа в день проводить почти голыми на солнце - совершенно неосуществима. Во-первых, в году слишком много холодных, облачных дней. Во-вторых, может быть прав Г. Л. Менкен, утверждающий, что большая часть людей - животные, любящие тень. Они не хотят болеть, но не заботятся о своей закаленности.

На все это есть лишь один ответ: человечество должно получить это прекрасное общее состояние, которое (насколько это сейчас известно) может дать ему только энергия солнечного света...

Человечество должно пользоваться этой энергией свободно, бессознательно, незаметно для себя, так же, как оно дышит, не думая о воздухе.

Возможно ли это?

Страндберг. Искусственный солнечный свет

Нильс Финзен, трагический датчанин, искал солнца в туманах Копенгагена, не нашел его в достаточном количестве и изобрел искусственное солнце.

Это было первое искусственное, сделанное человеком, солнце...

Ове Страндберг был достаточно решителен для того, чтобы этим искусственным солнцем лечить людей, находившихся в последней стадии туберкулеза, считавшихся приговоренными к смерти...

Он испробовал это солнце на газетчице, у которой голос уже спустился до шопота. Обреченная на смерть, она шопотом выкликала газеты, зарабатывая хлеб своим четверым детям. Страндберг ни на что не надеялся...

Однажды, много времени спустя, он встретил ее. Она бежала по улице, громко выкрикивая последние новости. Уже давно ей полагалось лежать в земле.

Может ли человечество пользоваться побеждающей смерть солнечной энергией свободно, бессознательно, незаметно для себя, так же, как оно дышит, не думая о воздухе?

Для того, чтобы сделать это возможным, нужно победить ту или иную болезнь (достаточно безнадежную, чтобы победа казалась эффектной) с помощью искусственного солнца... Несовершенство примитивного аппарата, который будет служить генератором этой энергии, не играет роли...

Необходимо было доказать, несмотря на неуклюжесть и смехотворность первых аппаратов, что искусственный свет действительно может победить болезнь.

Таким доказательством мы обязаны очень Осторожному Акселю Рейну и решительному, чтобы не сказать больше, Ове Страндбергу.

Вы помните, как в 1904 году Финзен, умирая, говорил своей жене Ингеборг, что солнечные ванны всего тела будут гораздо действеннее при лечении волчанки, чем освещение только накожных язв, в которых гнездятся дьяволы туберкулеза.

Вы, верно, думаете, что последователь Финзена, Аксель Рейн, немедленно испробовал эту возможность. Когда Финзен умирал, больше сорока процентов больных волчанкой, которые приходили в Институт Финзена полные надежд, уходили оттуда неизлеченными. Может быть, Рейн не прибегнул сразу к солнечным ваннам именно потому, что эти сорок процентов были слишком уже изъедены туберкулезными бациллами, казались совершенно безнадежными. Рейн был женат на сестре Финзена. Он фанатически преклонялся перед памятью этого несчастного человека. И все же Рейн продолжал утверждать, что общие солнечные ванны не смогут помочь этим погибшим людям.

Прошли годы, и предсмертная идея Финзена, наконец, вернулась в Копенгаген по очень странному пути: через Самаден и Лейзэн, из глубины Швейцарии. Наконец-то Рейн узнал о достижениях старого доктора Бернгарда и солнцепоклоннике Ролье, о медленном чуде, которое они творили, облучая осужденных на смерть светом горного солнца.

Но где взять солнце в Копенгагене?

Вскоре после этого, если бы вам удалось попасть в некоторые комнаты Финзеновского института, вы бы увидели восемь голых человек, сидевших в голубом ярком свете двух гигантских угольных дуговых ламп. Чтобы защитить глаза от яркого света, Рейн надел на них странные предметы, похожие на абажуры. Он нахлобучил их им на головы, и эти люди сидели, переговариваясь, словно огромные одушевленные лампы, позабывшие одеться. Они все время медленно поворачивались.

Нестерпимо яркий свет отбрасывал их гигантские, уродливые тени на темносиние стены. Это было забавно.

Это было забавно, если только вы не смотрели на лица под абажурами. Они были изорваны, разъедены туберкулезными бациллами, которые гнездились там годами. Это был эксперимент, на который не особенно рассчитывал осторожный и скептичный Аксель Рейн. И кто бы мог рассчитывать? Полчаса, потом час, потом два часа ежедневно просиживали там эти несчастные, и от колдовского света кожа у них краснела, покрывалась пузырями, болела, хотя и не сильно, потом шелушилась, а потом тела их оказывались медно-красного цвета.

Через месяц у них исчезла отравляющая туберкулезная слабость. Они чувствовали, как новая жизнь переливается в их жилах. Могущественные лучи финзеновской дуговой лампы, направленные только на их отвратительно изъязвленные лица, не вызывали у них ни малейшего ощущения общего подъема сил. Эти люди - арьергард страдающих волчанкой; они принадлежали к тем сорока процентам, которым не помогало местное лечение Финзена. Но когда они, загоревшие и таинственным образом окрепшие после ванн искусственного солнечного света, подвергались этому лечению, язвы на их лицах начинали быстро заживать. Это было почти неправдоподобно.

III

Но вот Эрнст, ассистент Акселя Рейна, добился еще большего успеха. Он делал ванны из света дуговых ламп больным еще более тяжелой формой туберкулеза, у которых микробы разъедали не кожу, а суставы, позвоночник, кости... Результаты этого лечения были не хуже, чем у Ролье, применявшего естественное горное солнце.

Но что делать с ужаснейшей из болезней, вызываемых туберкулезными бациллами? Что делать с чахоткой? В борьбе с серьезными, поздними стадиями этой болезни даже солнце Ролье казалось бессильным, и его приходилось применять с чрезвычайной осмотрительностью. Что побудило Ове Страндберга испробовать действие световых ванн от дуговой лампы на чахоточных в случаях не только серьезных, но и безнадежных?

В первые дни опытов Рейна с ваннами из света от дуговых угольных ламп Страндберг был начинающим врачом, большеглазым и неопытным, по горловым болезням... Он был практиком, преимущественно хирургом, и ничего не знал о таинственных химических процессах, возбуждаемых естественным и искусственным солнечным светом в больных человеческих организмах; наивным датчанином, почти не возмужавшим с тех пор, как в детстве, страдая хронической болезнью уха, он решил стать врачом по ушным и горловым болезням. Но вот Страндберг пристает к Рейну и изводит известных копенгагенских специалистов по туберкулезу, требуя, чтобы ему позволили лечить световыми ваннами чахоточных на последних стадиях болезни, больных, чей смертный час уже почти что пробил. Это было не только нелепо, но и преступно. Это значило ускорить неизбежную смерть.

Еще в 1908 году, в первые дни своего студенчества, Страндберг был поражен неизлечимостью горлового туберкулеза. В большой провинциальной больнице, где он начал тогда работать, было особое отделение для больных туберкулезом легких и горла... «В то время туберкулез горла считался последней стадией туберкулеза легких», - рассказывал Страндберг.

В этом отделении царило отчаяние. Там лежали больные в последних стадиях чахотки, и многие из них не могли ни говорить, ни глотать из-за мучительных болей в горле. Может быть, главные врачи больницы не применяли к этим несчастным последних достижений медицины. И Страндберг начал ночи напролет просиживать за книгами, изучая все, что было написано о туберкулезе горла. Нет, врачи не были виноваты.

«Все возможное было испробовано, но болезнь оставалась неизлечимой», - рассказывал мне Страндберг.

Вот, наконец, новоиспечённый специалист по уху, горлу, носу - Ове Страндберг - появился в Финзеновском институте. Он должен был оперировать и подвергать местному облучению финзеновскими дуговыми лампами поврежденные туберкулезом и другими болезнями рты, уши и носы. Он разработал метод лечения волчанки, развивающейся на слизистых оболочках носа, и великолепно научился лечить таких больных. Но все время ему не давала покоя последняя, почти неизлечимая стадия туберкулеза горла, когда больные начинают говорить зловещим шопотом. Он пробовал операции, различные лекарства. Он пробовал все. Он прочел появившуюся тогда книгу о туберкулезе горла, превосходную книгу, написанную знаменитым шведом Арнольдсеном. Кончалась эта книга невесело: Арнольдсен утверждал, что путем операции можно вылечить около четырех процентов больных туберкулезом горла; остальные девяносто шесть процентов неизбежно погибают.

Арнольдсен писал, что борьба с этой страшной болезнью шла бы гораздо успешнее, если бы врачи организовали специальные санатории исключительно для больных туберкулезом горла. На собрании копенгагенских врачей Страндберг предложил создать такой санаторий. Если бы речь шла не о такой трагической болезни, то собравшиеся на заседании почтенные профессора просто осмеяли бы его. Но они сохранили серьезность и только осыпали его градом возражений. Это предложение было нелепо, несбыточно, оно было... жестоко.

На дверях такого санатория вы должны будете написать: «Оставь надежду, сюда входящий». А если вы этого не напишете, все равно несчастные, входящие туда, будут читать эту надпись на всех стенах, написанную невидимыми буквами...

Ове Страндберг пробовал все. Как раз в то время Аксель Рейн получил первые удачные результаты от общих световых ванн. После таких ванн у его изуродованных волчанкой пациентов улучшалось общее состояние, возрастало сопротивление организма. А Эрнст вымывал этим же светом дуговых ламп туберкулезные бациллы из суставов и костей больных костным туберкулезом.

Страндберг хотел испробовать эти ванны на безнадежных, шепчущих больных, у которых на выздоровление было всего четыре шанса из ста...

Он хотел подвергать тела этих обреченных людей действию устрашающей энергии лучей пылающего угольного кратера. Это было безумие, хуже чем безумие. Это было... Что ж, может быть, мы не должны называть это убийством. Во всяком случае, на это не решался сам Ролье, пророк лечения солнцем, хотя он пользовался настоящим солнцем, которое, наверное, лучше любого искусственного, построенного человеком. Ролье не решался лечить солнечными ваннами больных, лихорадящих, с активным легочным туберкулезом. На основании не описанного им, но мрачного опыта, Ролье безусловно воспрещал солнечные ванны таким тяжелым больным.

И вот неопытный Ове Страндберг предлагает световые ванны (применяя при этом искусственное солнце, которое, наверное, хуже естественного) для лечения больных не в серьезной, а просто в последней стадии чахотки...

Это было, мягко выражаясь... преступлением.

Разумеется, больше всего хлопот доставляли Страндбергу специалисты по туберкулезу. Они не допускали к нему больных туберкулезом горла: они так много знают о туберкулезе, что лучше кого бы то ни было могли сказать заранее, не экспериментируя, что такое-то средство окажется бесполезным в применении к этой последней, шепчущей стадии туберкулеза.

Как специалисты, они знали наверное, что было бы нецелесообразно подвергать таких действительно безнадежных больных лечению светом. - «Меня предостерегали со всех сторон», - рассказывал мне Страндберг.

Но, несмотря на предостережения, он в конце концов начал это лечение на больных слишком бедных, чтобы обращаться к специалистам, которые могли бы предостеречь от Страндберга. В 1914 году двух больных, у которых туберкулез легких перешел на гортань, он привел в комнату, где сине-фиолетовое пламя искусственного солнца отбросило тень их худых голых тел на темные стены. Они пришли к нему не с надеждой на излечение, а только потому, что находились при последнем издыхании. Уже давно врачи предписали им усиленное питание... Легко сказать! А что делать людям, бюджет которых составляют две кроны в день...

Проходили месяцы, и все больше кашляющих, шепчущих людей сидело голыми в голубом свете дуговой лампы. У всех их так болело горло, что они почти не могли глотать и почти не решались есть. Это, разумеется, ухудшало состояние их легких, а как только обострялся легочный процесс, еще сильнее начинало болеть горло..

У некоторых из них образовались такие язвы у основания гортани, что дыхательное горло уже не закрывалось при глотании и пища попадала им в дыхательные пути и душила их...

Все, кто живал в туберкулезных санаториях, знают, что это значит, когда один из товарищей с хриплым голосом внезапно начинает давиться едой за столом.

Они знают, что теперь их товарищ уже не долго будет приходить к столу, - они знают, что это начало конца...

Вот такие люди и пришли к Страндбергу для его опыта лечения светом. В сущности, не Страндберг поставил этот опыт. Его поставила нищета. Снимем шляпы перед разнообразием благодеяний нищеты. Это был 1914-й год...

1922-й год... и из шестидесяти одного хриплых, обреченных людей, пришедших к нему, тридцать один уже совершенно поправились. И нет никаких сомнений в том, что их вылечили световые ванны дуговой угольной лампы. И снова мы должны благодарить нищету, потому что, если бы пациенты Страндберга не были так бедны, он бы никогда не мог быть уверен, что именно дуговая лампа спасла их от смерти.

Каждый мало-мальски толковый врач знает, что даже на ранних стадиях чахотки огромное значение имеет дневной отдых в постели. Но из этих шестидесяти одного, стоявших на краю могилы, пятьдесят три должны были ежедневно пешком приходить в Финзеновский институт, чтобы принимать эти световые ванны.

Дневной отдых в постели был бы им очень полезен, но где взять время для него, если и без того приходилось сокращать работу, чтобы успеть сбегать к Страндбергу и принять ежедневную световую ванну...

Исстари повелось, что бедняки вынуждены работать, чтобы жить, даже тогда, когда они уже умирают. Но это печальное обстоятельство и помогло Страндбергу убедиться в том, что этих больных спасли только световые ванны.

Сами больные показали Страндбергу, что целебные свойства световых ванн были еще значительно мощнее, чем он смел надеяться. Однажды утром маленькая женщина с провалившимися щеками, газетчица по профессии, пришла и шопотом попросила лечить ее световыми ваннами.

Она слышала, что ее приятель такой-то... Ассистенты Страндберга осмотрели ее. Они перепугались. Женщина была слишком опасно больна даже и для того, чтобы просто держаться на ногах. Но заставлять ее каждый день ходить в Институт, а потом возвращаться...

Было ясно, что ей уже не долго осталось жить, и ласково они пытались дать ей понять, что ей уже поздно лечиться. Они ссылались на то, что ее случай не подходит для этого лечения.

Она не стала с ними разговаривать, а отправилась к самому Страндбергу и начала плакать и просить: «Пожалуйста. пожалуйста, доктор, нельзя ли мне принимать эти световые ванны».

Страндберг заглянул ей в горло и вздрогнул, хотя он был закаленным человеком. У нее был сильный жар; жесточайший туберкулез легких. Страндберг знал, что она безнадежна. Он попытался отговорить ее, но она продолжала просить.

... Хорошо, если она на две недели ляжет в постель, а потом придет, то он согласен...

Несчастная газетчица опустилась тогда на колени и обняла ноги Страндберга.

- Мой муж умер от чахотки, доктор, и мои дети, все четверо, больны. Я должна продавать газеты для них. Для них я должна...-Отчаянный, еле слышный шопот...

Через месяц ей стало немного лучше. Она уже могла проглатывать пищу без мучительных болей. Она все еще говорила шопотом, но уже не была такой худой, как раньше. Она начала прибавляться в весе... «Теперь вы должны перестать работать, - сказал ей Страндберг,- теперь у вас действительно есть надежда на выздоровление».

Она пообещала Страндбергу все, что он захочет. Только... только пусть он позволит ей сидеть под этой лампой. Она чувствовала, как крепнет от этого света. Ужасная слабость стала уже не такой ужасной...

Страндберг, занялся другими больными, потерял ее из виду. Потом он поехал путешествовать. Вернувшись, он как-то вечером медленно вел свой автомобиль сквозь людные улицы Копенгагена - и вдруг увидел маленькую женщину; она подбежала к остановившемуся трамваю, громко выкрикивая названия газет.

Это была та самая маленькая газетчица.

Страндберг пришел в ярость от ее непослушания... Он велел ей не работать и, главное, не пробовать разговаривать, а вот она кричит. Через несколько дней, когда она появилась в Финзеновском институте, строгий Страндберг начал, как он выразился, ее усовещевать.

- Но, доктор, - и ее голос звучал совершенно чисто, - мой муж умер, я должна заботиться о детях... и потом, я теперь чувствую себя отлично..

Страндберг улыбнулся, говоря,со мной: - В этом я согласился с ней, посмотрев ее горло. Оно совершенно зажило.

VII

Кроме удачи в подборе неимущих пациентов, Страндбергу в значительной мере помогло его неуважение к медицинским авторитетам. Когда он впервые облучал, чуть не до пузырей, землистые, худые тела своих несчастных пациентов светом дуговой лампы, у них подымалась температура. Это было ужасно для начала. Температура становилась все выше, а по данным медицины, это предвещало беду.

Но у Страндберга было одно твердое убеждение - нечто вроде уверенности Вагнер-Яурега, и он только улыбался хлопал всех пациентов по плечу и говорил им, что как раз этого и хотел. Очень хорошо, что температура повышается. Это доказывает, что они реагируют на лечение. Если бы температура у них оставалась нормальной, вот тогда бы он знал, что ошибся. Они слушали и доверчиво улыбались ему.

Он не был педантом, и когда температура становилась слишком высокой, прекращал ванны, но только на несколько дней, а потом снова заливал их сильным голубым светом, осторожно дозируя продолжительность ванн. То, что произошло потом, казалось фантастикой каждому, кто понимал всю безнадежность и ужас туберкулеза горла. Когда их тела покрывались загаром, их провалившиеся щеки становились полнее. У них прекращались ужасающие боли в горле, и они рассказывали ему, что могут глотать, есть. Сначала они говорили шопотом, потом хрипло и, наконец, громкими, чистыми голосами.

Страндберг был закаленным человеком, но все же нищета этих людей пугала его. Он знал, что лечение одними световыми ваннами слишком продолжительно. Как ускорить его? На основании горького опыта (больные умирали один за другим) он знал, как опасны прижигания туберкулезных язв в горле. Но постойте. Ведь несомненно, что уже Финзен получил намек на ускорение лечения волчанки летом, когда его больные сидели в саду Института на солнце...

Только от общего состояния больного зависит, сможет ли он перенести операцию или каутеризацию [21] горла. Теперь Страндберг уже знал, что с помощью пылающего кратера дуги может улучшать это общее состояние. Теперь, когда его пациенты прибавились в весе, когда они могли есть, когда щеки их окрасились уже не лихорадочным румянцем, когда лабораторная проба на скорость оседания эритроцитов [22] показывала восстановление нормального состава крови, он мог сказать, что его дуговая лампа вызывает нечто, называемое учеными врачами «иммунно-биологической реакцией».[23]

Это прекрасное, многозначительное выражение звучит, конечно, гораздо лучше, чем простые слова «улучшение общего состояния».

Теперь Страндберг уже заранее мог сказать, убьет ли больного операция или ускорит его выздоровление. Когда свет дуговой лампы возбуждал в организме больного какие-то еще неизвестные, истребляющие микробов химические процессы, это был самый подходящий момент для прижигания горловых язв.

Вот Страндберг с чудесной ловкостью манипулирует электро-каутером, наносит последний удар туберкулезу, и эти люди снова получают возможность зарабатывать свой хлеб.

VII

1927-й год. Страндберга приглашают работать в крупнейшей из датских частных санаторий для больных легочным туберкулезом. Его световые лампы стали пользоваться всеобщим уважением, и он помогал специалисту по легочным болезням Гравесену лечить несчастных, чей отчаянный шопот свидетельствовал о безнадежности их состояния.

Опасение вызвать сильным освещением кровохаркание у легочных больных всегда отвращало специалистов по туберкулезу от солнечных ванн, особенно, когда речь шла о прогрессирующих экссудативных процессах [24] .

Страндберг переубедил Гравесена. Сто таких больных Страндберг лечил неистовым светом дуговой лампы, у сорока семи из них, еще до начала лечения, была кровь в мокроте. В течение многих месяцев, пока все сто принимали эти световые ванны, только у восьми больных наблюдалось кровохаркание, причем у пяти из них - и до начала лечения.

За три года работы Страндберга в Вайле-Фьордском санатории произошло чудо, о котором в Америке мы почти ничего не знаем. С датской вежливой настойчивостью Страндберг все время не переставал утверждать, что если бы его первые пациенты, бедняки, пользовались, кроме световых ванн, таким же общим уходом, какой покупают себе состоятельные больные, первые же результаты светового лечения были бы иными.

Нельзя лечить только горло. Если бы эти бедняки отдыхали, хорошо питались, а в случае необходимости пользовались современными методами лечения туберкулеза легких, то сразу бы увеличилось число полных выздоровлений.

Вот что произошло за три года в Вайле-Фьорде. Из шестидесяти девяти состоятельных больных, которые могли отдыхать, хорошо питаться и лечиться все то время, пока они загорали под дуговыми лампами, умерло всего четыре человека. А ведь все шестьдесят девять находились в последней стадии горлового туберкулеза. Из оставшихся в живых шестидесяти пяти - пятьдесят восемь совершенно выздоровели от болезни горла, и ни разу им не пришлось прервать световое лечение из-за кровохаркания или жара. Их больные легкие не только не разрушались под действием энергии дугового света, а, наоборот, окрепли. Такое улучшение, по показаниям рентгеновских снимков и по данным осмотра, наблюдалось, по меньшей мере, в двух третях случаев.

Никто не сомневается в обоснованности предостережений Ролье, который видел, как сильный солнечный свет ускорял гибель больных с активным туберкулезным процессом в легких. Это только еще подчеркивает значение открытого Финзеном искусственного солнца и делает еще более удивительной решимость Страндберга, применившего его к больным in extremis. Если вспомнить об осторожности, с какой необходимо подвергать действию настоящего солнца таких больных, то сразу станет понятным, почему солнечные ванны так мало применяются в борьбе с туберкулезом легких.

Из всего сказанного можно сделать только один вывод: искусственное солнце Финзена лучше лечит чахотку, чем настоящее солнце.

Почему же больных туберкулезом горла, чахоточных с разрушенными легкими не лечат в Америке ваннами финзеновского солнца, по методу Страндберга?

Пробовал ли хоть один из американских борцов с туберкулезом повторить эти замечательные, многообещающие опыты Ове Страндберга, пользуясь светом от кратера положительного полюса такой же угольной дуги постоянного тока, какой пользовался Страндберг?

Можно ли придавать какую-нибудь цену отрицательным результатам того или иного специалиста, проверившего открытие Страндберга не с аппаратом, который сконструировал Финзен и применил Страндберг, а с ртутной дугой или угольной дугой, питаемой переменным током?

Неизвестно, что произошло бы со смертностью от туберкулеза в Америке или в любой другой стране, если бы, вместо того, чтобы ждать, пока естественная самозащита организма будет разрушена и микробы из легких переселятся в горло, врачи систематически, упорно пользуясь искусственным солнцем должной конструкции, начинали бы улучшать общее состояние больных с момента обнаружения у них чахотки.

Таким образом, болезнь достаточно серьезная, чтобы на нее обратили внимание и самые самодовольные, самые упорные светила академической иерархии, уже частично побеждена светом искусственного солнца.

Как сделать эту победу реальной, как заставить каждого человека пользоваться этим светом даже прежде, чем это окажется для него необходимо, - пользоваться им легко, незаметно для себя?

Брайен О’Брайен, сотрудник Ло Грассо, соорудил гигантскую угольную дугу, почти такую же мощную, как лейзэнское солнце Ролье. Больные могут принимать световые ванны от этой лампы на свежем воздухе и не мерзнут под дождем и снегом. Это большой шаг вперед для тех местностей, где естественное солнце светит достаточно ярко не больше пяти месяцев в году.

Но я должен быть практичен. Какой здоровый человек согласится чинно просиживать по несколько часов в день под лучами огромного искусственного солнца только для того, чтобы остаться здоровым? Это же бессмысленно!

Как может старый доктор Солнце проявить свое могущество по отношению к миллионам людей, любящих тень, и к миллионам других людей, вынужденных зарабатывать свой хлеб в темных помещениях заводов и контор? Как сделать, чтобы солнечные лучи охраняли нас без нашего ведома?

Инженеры и физики General Electric сделали первый шаг в этом направлении. Они изобрели простую пятисотваттную лампу, которую можно подвесить к потолку или укрепить на стене. Свет этой лампы, испускаемый раскаленной вольфрамовой нитыо и проходящий сквозь баллон из особого стекла, вылечил от рахита двух негритят и одного китайчонка. Но это всего только рахит, а не ужасная болезнь, вызываемая свирепыми демонами Роберта Коха.

Известно, что рахит излечивается небольшим количеством энергии узкого участка ультрафиолетового спектра. Еще меньшим количеством этой энергии можно предупредить заболевание рахитом.

Но никто ничего по-настоящему не знает о том участке спектра (неизвестно даже, участок ли это спектра или весь спектр целиком) естественного и финзеновского солнца, который сообщает нашему общему состоянию силу для победы над туберкулезными бациллами.

Существует множество так называемых «заменяющих солнце» и «поддерживающих здоровье» ламп, которые продаются повсюду и дают только отдельные участки солнечного спектра, нередко очень небольшие участки. Может быть - этого достаточно. А может быть еще рано называть эти лампы «поддерживающими здоровье». Это серьезный вопрос.

Вернемся на мгновение к солнцепоклоннику Ролье. Этот ученый поэт верит с ненаучным простодушием, что именно весь солнечный спектр, - от ультрафиолетовых и до инфракрасных лучей - даст силу в борьбе со смертью загорелым телам его маленьких пациентов.

Может быть, он ошибается. Может быть, его неясные мечты будут разбиты физиками типа Уитнея, изобретателя электрической лихорадки, и изворотливыми учеными типа Босса Кеттеринга, который сейчас разрабатывает план климатической революции внутри жилых домов и заводов. Этот вопрос по силам таким людям, авангарду молодых борцов со смертью.

Инженеры, - только подтолкните их, - изобретут машины, испускающие колебания любой длины, любой участок огромного электромагнитного спектра - от космических лучей до волн динамо-машин длиной в несколько километров.

Все большее число молодых борцов со смертью забрасывает пилюли, сложные химические препараты и даже сыворотки и вакцины и начинает сотрудничать с инженерами в поисках того рода вырабатываемой машинами энергии, который сможет оказаться полезным нашему организму.

Скоро уже эти врачи-техники дадут нам такие лампы для работы и чтения, световая энергия которых будет повышать наш аппетит, способствовать увеличению нашего веса (если мы в этом нуждаемся, разумеется), регулировать количество эритроцитов и гемоглобина в крови, расширять сосуды кожи, помогая разносить по всему телу эту истребляющую микробов энергию.

Во всяком случае, глупо утверждать, что это невозможно.

А до тех пор я буду лежать на солнце и подвергать по возможности долго, возможно более сильному загару как можно большую поверхность моего тела.

При пользовании солнечной энергией необходимо соблюдать большую осторожность, так как злоупотребление солнечными ваннами, как в смысле их продолжительности, так и слишком большой поверхности, открытой солнечным лучам, может привести к тяжелым ожогам и заболеванию всего организма. Лечебное пользование солнечной энергией возможно только при условии врачебного контроля.- Прим. ред.

Эпилог

Вы помните о том, что Вагнер-Яурег и Уитней указали путь к победе над шаудиновским бледным чудовищем, которого сам Уарсзин изобличил как главнейшего из микробов, вызывающих дегенерацию тканей. За самое последнее время другие исследователи открыли еще одного виновника разнообразнейших разрушений основного вещества жизни, микроскопического, смертоносного негодяя. Этот последний рассказ трагичен и в то же время полон странных надежд. Без него книга о борцах со смертью осталась бы незаконченной...

Микроскопическое чудовище, гемолитический стрептококк, всегда напоминает мне гремучую змею. В 1912 году, когда я впервые начал крутить микрометрический винт микроскопа, колонии этого микроба, растущие в виде цепочек крошечных бус, навели меня на мысль о погремушках на конце хвоста невидимой змеи. Это происходило еще задолго до того, как выяснилось, что это за предательский, изобретательный в искусстве разрушения жизни микроб. Уже было известно, что гемолитический стрептококк является возбудителем родильной горячки, но еще никто не знал, что с таким же успехом он вызывает и скарлатину.

В 1912 году этот микроб был общепризнанным убийцей двух моих товарищей, молодых врачей, погибших от заражения крови, но никому и в голову не приходило, что он терзает и убивает сотни тысяч детей суставным ревматизмом. Уже давно все знали, что гемолитический стрептококк вызывает рожу, разрисовывая багровыми пятнами тела и лица несчастных. Но никто и не грезил, что его кратковременное посещение человеческого горла является причиной суставного ревматизма. Невинное на вид воспаление горла может оставить после себя таинственные яды, которые разрушат, сердце, почки, кровеносные сосуды.

Не окажется ли этот разносторонний убийца причиной старящих нас болезней перерождения тканей? Это предположение как будто вполне правдоподобно.

Для противодействия укусам этой микроскопической змеи борцы со смертью вновь открыли старинное средство, которое прописывал старейший из врачей. Все это очень странно, но внушает большие надсады. Работа еще продолжается, и никто не может сказать, чем она окончится. Никто не может отрицать, что уже забрежжила надежда на победу над страданиями (не говоря уже о смерти), которые поражают большее число людей, чем все, вместе взятые, формы туберкулеза.

III

Это не было открытием какого-нибудь одного ученого. Это была запутанная история с участием целой армии охотников за микробами, рассеянных по всему миру, от Чикаго до глубины России, в течение сорока лет раскладывавших запутаннейший пасьянс. Теперь он уже, как будто, выходит. Все изучение гемолитического стрептококка вертелось около раскрытия тайны скарлатины.

Замечательно, что двое австрийцев уже тридцать лет тому назад поймали гемолитического стрептококка на месте преступления. Они извлекли особую разновидность этого стрептококка из горла больных скарлатиной детей и даже приготовили сыворотку, которая, как будто, спасала жизнь детей, заболевших этой ужасной болезнью. Австрийцам казалось, что они уже победили скарлатину.

Но вот русский ученый Габричевский приготовил вакцину из убитых стрептококков, и несколько чрезвычайно восприимчивых людей, которым он впрыснул эту вакцину, покрылись красной сыпью и стали похожими на вареных раков. Язык у них принял особый земляничный оттенок, что считается характерным для скарлатины. На этом должны были бы закончиться поиски возбудителя, но со всех сторон врачи начали утверждать, что открытие Габричевского - ошибка. Все несчастье заключалось в том, что исследователи не осознали существования огромного количества очень схожих между собой разновидностей этой микроскопической гремучей змеи и путали невинных стрептококков с преступными.

Если бы они изучали собак, а не микробов, то не ошиблись бы, потому что с первого же взгляда датского дога нетрудно отличить от пуделя. Но под микроскопом одна разновидность гемолитических стрептококков похожа на другую, как две горошины в одном стручке. Их пробовали разделить чувствительным методом Жюля Борде - реакцией агглютинации, строго специфичной для каждого вида бактерий. Но в эти трудные дни все испробованные ими стрептококки вели себя по отношению к сыворотке совершенно одинаково, независимо от того, извлекали ли их из организма больных, страдавших заражением крови, скарлатиной или нарывом на пальце.

Еще больше запутал все дело немец Иохман, заявивший, что он наблюдал смертельные случаи скарлатины, при которых у больных не были найдены стрептококки. Он также утверждал (но это уже было чистым умозрением), что стрептококк - слишком распространенный, слишком обычный микроб для того, чтобы служить возбудителем такой характерной болезни, как скарлатина. Эти соображения на десять лет сбили науку с правильного пути.

В научных книгах сообщалось, что скарлатина возбуждается неизвестным, невидимым в микроскоп микробом. Это утверждение, логически не обоснованное и не подтвержденное экспериментально, превратило скарлатину в некую мистическую тайну.

Дети умирали, за неимением сыворотки, хотя сыворотка была уже открыта. Дети продолжали умирать до конца прошлого десятилетня, - до тех пор, пока Дикки (два врача, оба по фамилии Дикк) в Чикаго но попробовали (экспериментально) заражать людей скарлатиной, пока Нью-Йорский исследователь Дохес не изобрел необычайно ловкий трюк, изобличивший гемолитического стрептококка.

Самый беглый набросок биографии Альфонса Дохеса привел бы вас в восхищение, но Дохес просил меня избавить его от этого. Все же сообщу вам, что он один из самых проницательных борцов со смертью, а своей неизменной, изысканной любезностью напоминает мне знаменитого Арно, содержателя лучшего в Новом Орлеане ресторана.

Выращивая стрептококков на особой питательной среде, Дохес сделал их значительно более пригодными для реакции агглюципации.

Испытывая на эту реакцию стрептококков немедленно после выделения их из больного организма, он нашел, что и в этом случае стрептококки из горла больного скарлатиной ведут себя своеобразно. Как и дифтерит, скарлатина всегда начинается с болей в горле, и Дохсс, со своим ассистентом Блиссом, доказал, что в горле каждого больного скарлатиной можно найти, если только своевременно искать, гемолитических стрептококков.

Ведут ли себя эти микробы как возбудители дифтерита? Остаются ли сами стрептококки только в горле, выделяя в кровь какой-то еще неизвестный яд, который и разносится по всему телу вместе с кровью? Может быть, именно таким образом гемолитический стрептококк превращает свои жертвы в вареных раков, иногда наделяет их ревматизмом, иногда губит им сердце, почки?

Чтобы выследить этот предполагаемый яд, Дохес заражал гемолитическим стрептококком всевозможных животных, от обезьян до мышей. Он пытался локализировать микробов в одном определенном участке организма этих животных и вызвать отравление организма в целом. Ничего не вышло. Микробы распространялись по всему организму, причем одни животные погибали, а другие только смеялись над стрептококковой инфекцией...

Но вот Дохес придумал необычайно ловкий трюк, с помощью которого удаюсь вызвать искусственную скарлатину у морских свинок. Он вводил им под кожу немного жидкого питательного агар-агара. Как только агар-агар застывал точно в том месте, куда он был впрыснут, Дохес в этот застывший под кожей комок питательной среды впрыскивал культуру скарлатинозных стрептококков...

Особенно хорошо это удавалось на свиньях и морских свинках. Они покрывались огненной сыпыо. Через несколько дней кожа на лапах морских свинок шелушилась, как у выздоравливающих после скарлатины детей.

Иногда стрептококковый яд изливался в таком количестве из этих агаровых гнезд, что морские свинки погибали, как погибают дети, отравленные огромными дозами яда, который невидимые гремучие змеи изготовляют у них в горле...

Тогда же в Чикаго Дикки (Джордж Дикк и Глэдис Дикк) решились смазать горло нескольким людям (которые проявили еще большую решительность) кисточкой, смоченной чистой культурой гемолитического стрептококка; они его выделили у скарлатинозного больного. У одних из этих добровольных подопытных людей разболелось горло; другие покрылись сыпью и проболели настоящую скарлатину. Я не знаю, чувствовал ли кто- нибудь из них после выздоровления боли в суставах, или в почках, или в сердце. Все же это был поучительный эксперимент.

Последующие события вызвали бы, пожалуй, еще большую сенсацию, если бы скарлатина и поныне оставалась таким же свирепым убийцей, каким она была в Америке тридцать лет назад, когда смертность от скарлатины составляла тридцать процентов и вымирали иногда целые семьи. Теперь смертность от скарлатины составляет едва один процент.

Но кто знает, не вспыхнет ли и у нас снова эпидемия. Да и теперь последствия скарлатины достаточно разрушительны, если даже и незаметны.

В 1918 году двое исследователей, Шульц и Чарльтон, впрыснули немного сыворотки крови только что выздоровевшего от скарлатины человека больному, покрытому огненной сыпью...

Вокруг того места, куда вошла игла шприца, сыпь исчезла, и открылась здоровая белая кожа. Шульц и Чарльтон дали совершенно неправильное объяснение тому, каким образом происходит это исчезновение сыпи, но их открытие оказалось превосходным методом распознавания скарлатинозной сыпи. В Англии доктор Мэр очень заинтересовался этой новой реакцией.

Один из его пациентов, маленький мальчик, помог ему выяснить, в чем заключалась сущность этой реакции, и предсказать лечение скарлатины.

Сыворотка крови этого мальчика не обладала способностью уничтожать скарлатинозную сыпь до тех пор, пока мальчик сам не заболел скарлатиной и не начал медленно поправляться. В это время сыворотка его крови гасила огненную сыпь стремительно, как огнетушитель, направленный на пламя. И Мэр предсказал, что как только будет найден настоящий возбудитель скарлатины, будет обнаружен и вырабатываемый им яд, вызывающий эту красную сыпь на теле больных... Он предсказал также, что когда этот яд станет известен, будет открыто и противоядие, уничтожающее сыпь.

Как раз в то же самое время в Нью-Йорке Дохес (ничего не зная о Мэре) ввел большое количество питательного агар-агара под кожу лошади. Потом в застывший комок этого питательного желе он впрыснул культуру скарлатинозного гемолитического стрептококка. К великому огорчению лошади, которая чувствовала себя отвратительно (кожа у нее шелушилась и шерсть вылезала), Дохес продолжал в течение девяти месяцев впрыскивать ей все большие дозы культуры этого стрептококка. Потом в клинике при Иэльском медицинском институте, где лежали больные скарлатиной дети, лошадиная сыворотка Дохеса осуществила предсказание Мэра. Это было своеобразное чудо победы над смертью...

Немного сыворотки этой иммунизированной лошади впрыснули в горячую, красную кожу больного скарлатиной. Через шесть часов участок кожи вокруг укола очистился от сыпи. Это было блестящим успехом (с научной точки зрения). Но вот мальчик с очень тяжелой формой скарлатины. Он горит в жару, он пропитан ядом, изготовляемым гемолитическим стрептококком у него в горле. Он бредит. Ему в мышцы впрыскивают большую дозу сыворотки иммунизированной лошади, и тогда происходит нечто замечательное - не только с научной точки зрения: через несколько часов у него на всем теле сыпь побледнела; на следующий день вся кожа была нормального цвета; температура упала, сердце билось ровнее, бред прекратился...

Так была излечена тяжелая форма скарлатины.

Последнее доказательство того, что именно гемолитический стрептококк является возбудителем скарлатины, было получено. Больше того, был найден метод лечения скарлатины, подобный лечению дифтерита. Только, к сожалению, скарлатина гораздо более сложная болезнь, потому что гемолитический стрептококк, растущий цепочками, похожими на гремучих змей, несмотря на свою кажущуюся невинность, в тысячу раз коварнее возбудителя дифтерита. Довольно легко добиться исчезновения сыпи, вводя в организм антитоксины вскоре после начала болезни. Но когда стрептококки начинают переселяться из миндалин в уши, в шейные железы, в кровь,-то уже никакая сыворотка в мире не может остановить этих дьяволов.

И это еще не все, даже не самое худшее. Если эти невидимые гремучие змеи и не расползутся по организму, если даже они исчезнут из горла (и из тела) ребенка... он все еще находится в опасности. Через неделю или две после того, как сойдет сыпь, у него может внезапно уменьшиться количество мочи, в ней появится кровь, лицо сделается отечным. И все же в его почках вы не найдете ни одного гемолитического стрептококка.

Вот девочка, у которой как раз в тот момент, когда можно было думать, что она уже поправилась, начались судороги, перешедшие в пляску святого Витта. Разумеется, мозг ее был поврежден, но и на вскрытии вам бы не удалось найти гемолитических стрептококков у нее в мозгу.

Или вот еще один мальчик. Уже после того, как он выздоровел от скарлатины, суставы у него вдруг опухли, потеряли подвижность и начали мучительно болеть. Этот странный ревматизм переходил от сустава к суставу по всему его телу. Небольшое движение, легкая игра вызывали у него одышку и страшные боли в сердце. Сердечная мышца была у него воспалена, перерождалась. Но если бы он умер, вы бы у него не нашли возбудителя скарлатины - гемолитического стрептококка - ни в сердце, ни в суставах.

Все казалось таинственным. Скарлатину можно было лечить сильным антитоксином, разрушавшим токсины гемолитического стрептококка. Но детям, погибавшим от последствий скарлатины, вливание любого количества антитоксина не приносило никакого облегчения. В чем причина этих таинственных разрушений организма, так часто сопровождающих скарлатину и гораздо более опасных, чем она?

Стивенс - правая рука Дохеса - занимался решением этого вопроса в Пресвитерианском госпитале в Нью-Йорке. Мечтатель Дохес продолжал размышлять.

Вот уже было достоверно известно, что гемолитический стрептококк из своего гнезда в горле снабжает ядом весь организм, вызывает жар и сыпь.

Но может быть - он же вырабатывает еще и какой- то другой, более тонкий, более опасный яд, который, уже после исчезновения микробов, остается в организме и в течение долгого времени вызывает в нем смертельные процессы перерождения?

Может быть, это неизвестное «нечто», оставляемое стрептококком, опасно не для всех перенесших скарлатину, а терзает суставы, повреждает почки, поражает нервную систему, разрушает сердце только у неудачников, обладающих особой, врожденной к нему чувствительностью?

Об этом ничего неизвестно во всей науке борьбы со смертью. Это всего лишь неясная гипотеза Дохеса, являющаяся к тому же глубочайшей ересью. Как можно предполагать, что различные химические продукты жизнедеятельности одного и того же микроба, действуя на чувствительных к ним в различной степени людей, способны вызывать целый ряд болезней, считавшихся всегда независимыми? Мечтателя Дохеса в его ереси могут поддержать старые наблюдения проницательных английских врачей. Не наблюдал ли доктор Чидл частого появления пляски святого Витта у перенесших скарлатину? А как часто пляска святого Витта является предвестником тяжелого суставного ревматизма! Разве не отметил доктор Сеймес особую смертельную опасность скарлатины для детей с ревматическим сердцем?

И все же эти болезни не были одной болезнью. Данные бактериологии были против гипотезы Дохеса. Суставной ревматизм вызывается гемолитическим стрептококком. Это мало вероятно. Углубляясь в тайну суставного ревматизма, охотники за микробами находили различных бацилл и зеленых стрептококков, маленьких, мрачных родственников гемолитического стрептококка, не обладающих его свойством растворять кровяные тельца - свойством, давшим ему его название.

Настал уже 1926 год, и все еще не была раскрыта тайна суставного ревматизма, сопровождающегося нарушением деятельности почек и внезапными тяжелыми поражениями сердца. Все было запутано и полно противоречий.

Замечательная борьба со смертью, разыгравшаяся в то время в Нью-Йоркском пресвитерианском госпитале, началась с поражения. Ни у одного вида лабораторных животных не удалось вызвать ничего похожего на суставной ревматизм. Как же изучить научно эту болезнь? Но это затруднение оказалось чрезвычайно удачным: молодой Коберн, ассистент Дохеса, не представлял себе, до чего трудно раскрыть тайну суставного ревматизма; он происходил из южной Каролины, не был изощрен в научных софизмах и от других молодых врачей Пресвитерианского госпиталя (цвета американского врачебного сословия) отличался чрезвычайной наивностью. Он был очень похож в своих методах на большеногого шотландца, на знаменитого целителя сердец Джемса Мэкензи, хотя нисколько не старался ему подражать. Не имея возможности экспериментировать, Коберн начал наблюдать больных ревматизмом людей, преимущественно детей...

Под руководством замечательной больничной сестры, Люсиль Миллер, Коберн посещал печальные заповедники пораженного нищетой человечества в Ист-Сайд и Бронкс, районы Нью-Йоркского Сити. Там он наблюдал несчастных детей, еще не достаточно больных для того, чтобы их приняли в больницу, и детей, уже слишком больных для этого, безнадежно больных, умирающих. Недостаточно больные дети через некоторое время заболевали сильнее и тогда поступали в Пресвитерианский госпиталь на попечение к Коберну. Каждую ночь Коберн неслышно проходил между рядами кроватей, шопотом задавая вопросы детям, у которых так болели суставы, что каждое движение превращалось для них в пытку. В семь часов утра он снова был в этих палатах, содержащихся за счет общественной благотворительности, и выслушивал сердца, настолько разрушенные, что малейшее волнение вызывало у их обладателей агонию удушья.

Так в течение нескольких лет изучал Коберн незначительные, бесчисленные, скрытые роковые симптомы суставного ревматизма на трех тысячах больных. Он наблюдал ревматиков в их трущобах, в госпитале, в санаториях для выздоравливающих, расположенных за городом. Он сравнивал их с тысячами других больных, страдавших самыми различными болезнями...

Одно выяснилось с несомненностью: суставной ревматизм поражает преимущественно бедняков. На одного ревматика в платных палатах приходилось двадцать таких больных в бесплатном отделении для бедных.

Коберн отобрал сто шестьдесят двух ревматиков, которых он держал под непрерывным продолжительным наблюдением. В течение года он, не отрываясь, следил за развитием их болезни, как вы бы следили за ходом мрачной драмы в театре пли кинематографе. Эти страдальцы были настоящими сотрудниками Коберна. Он отобрал наиболее толковых, интересовавшихся своей болезнью больных. Поразительно, как рано развиваются дети и подростки, пораженные ревматизмом.

Выяснилось и второе обстоятельство: в каждом отдельном случае болезнь протекает различно. В то время как у одних мучительные боли переходили с одного сустава на другой, болезнь других с трудом можно было назвать ревматизмом. Но зато некоторые из них жаловались на резкие боли в правом боку, а у некоторых появлялась яркокрасная, резко очерченная сыпь. У других, страдавших пляской святого Витта, но почти не знакомых с ревматическими болями, наблюдались опасная слабость и воспаление сердечной мышцы. А у некоторых, уже поправлявшихся, вдруг начиналось снранное изменение в легких, они откашливали кровавую пену и умирали от странной пневмонии, при полном отсутствии ее специфического возбудителя.

После припадков сердечной слабости, казавшихся смертельными, многие из них поправлялись. У многих выздоравливающих вдруг подымалась температура, начинался бред, а иногда безумие, и они умирали. Смертность не была устрашающей, всего около трех процентов, но над всеми этими больными, казалось, нависла тень угрожающей им опасности.

Лечить их было нечем. Большие дозы аспирина только на время успокаивали боли. Даже удаление воспаленных миндалевидных желез или испорченных зубов, как будто, не предотвращало повторения ревматических - приступов и не снижала смертности. Но зато эти операцин вызывали страшную, почти смертельную, слабость сердечной мышцы, хотя до тех пор сердце казалось совершенно здоровым. Из этих продолжительных, упорных наблюдений Коберн смог сделать один вывод. Да, ошибки быть не могло...

Ревматизм, ревматическая сердечная слабость, и не только повторение приступов, но и новые заболевания, всегда являлись последствиями простуд, и особенно ангин.

VII

Коберн ломал себе голову над этой последовательностью событий. Было очевидно, что суставной ревматизм сам по себе не заразителен. Никогда даже самые тяжелые случаи суставного ревматизма не вызывали новых заболеваний в общей палате. Но стоило появиться незначительной эпидемии ангины, и тогда..

Но, разумеется, такая ярко выраженная, такая специфическая болезнь, как суставной ревматизм, не может представлять собою всего лишь какую-то стадию ангины. Существует сколько угодно людей, которые болели ангиной, при чем у них не болят ни суставы, ни сердце. Это просто смешно.

Вот Коберн размышляет над странной судьбой четырнадцатилетнего итальянца. Это был крепкий и веселый мальчишка. От тумаков, которые он раздавал в уличных драках, его правый кулак был покрыт рубцами и стал несколько больше левого. После ангины у этого молодца начался суставной ревматизм, ослабело сердце, появилась одышка. Но он поправился и вернулся к своим играм и потасовкам. Его сердце, - Коберн знал это,- было серьезно повреждено ревматизмом.

Потом он вернулся в Пресвитерианский госпиталь с тяжелым воспалением легких. Целую неделю он пролежал без сознания, и его спасли только кислородом. Странно. В течение этой недели почти гибельного натиска пневмококков сердце его, вообще такое слабое, не сдавало. Он еще не оправился от пневмонии, когда у него на макушке сделался большой нарыв. Стафилококки - гнойные микробы - отравляли его организм. Всё еще его больное сердце никак себя не проявляло. Но вот он заболел ангиной...

Через две недели после того, как ангина у него прошла, его снова привезли в госпиталь. У него болела спина, в моче была кровь, лицо слегка подергивалось, хотя он изо всех сил старался скрыть страшную боль в быстро бьющемся сердце. Через шестнадцать дней он умер от суставного ревматизма.

Бозбудителем этой легкой ангины был наш старый знакомец - гемолитический стрептококк.

Патолого-анатом Паппенхеймер,производивший вскрытие, нашел, что сердце мальчика, кровеносные сосуды, почки хранили особые, очень характерные следы суставного ревматизма, но ни в одном из этих органов не было обнаружено ни одной микроскопической гремучей змеи. Если эти микробы действительно являются возбудителями такой губительной болезни, они должны были бы кишеть во всем организме и не исчезать одновременно с рассасыванием легкого восааления миндалин.

В то время среди некоторых бактериологов возникла мода видеть виновника ревматизма в кузене невидимой гремучей змеи - зеленом стрептококке. Было известно, что этот злобный, образующий зеленые колонии микроб разрушает сердце, являясь возбудителем совсем другой, но тоже смертельной болезни, называемой «острым бактериальным эндокардитом». Руфь Паули, женщина бактериолог, помощница Коберна, выделила этих зеленых убийц из крови людей, страдавших безнадежной болезнью сердца. Коберн наблюдал, как умирали эти больные, и не нашел у них ни одного симптома суставного ревматизма.

На бесконечном числе сложных питательных сред, изготовленных по особому заказу, Руфь Паули пыталась выделить этого зеленого микроба из крови больных суставным ревматизмом. Из двухсот поставленных ею опытов только в шести случаях был обнаружен зеленый микроб. Это была не более, как случайность. Он не был возбудителем.

Коберн никак не мог выбросить из головы картину слабости сердечной мышцы, так быстро последовавшей за легкой ангиной у этого итальянского мальчика. Коберн руководствовался исключительно фактами... К чорту все теории, все авторитеты, которые считают невозможным... Факты заключались в следующем: во всех ста шестидесяти двух случаях суставного ревматизма, печальное течение которых находилось под его особым наблюдением, болезнь - в легкой, тяжелой, смертельной форме - возникала после ангины. То же выяснилось и относительно сестер милосердия, находившихся на практике в Пресвитерианском госпитале и подвергавшихся частым инфекциям ангины. Многие из них заболевали ревматизмом, при чем у всех, кроме одной, - он являлся следствием ангины. То же можно было сказать и о болевших ревматизмом девочках, лежавших в загородном санатории в Пелхэм Маноре. Там им было гораздо лучше, чем в их бедных квартирках в городе, но, несмотря на уход, случайные эпидемии ангины вспыхивали среди них и вызывали обострение ревматизма, от которого некоторые из них погибали.

Пятьюдесятью тысячами точных бактериологических исследований Коберн и Паули показали, что полдюжины различных микробов могут вызывать ангину, не угрожая ничем иным.

Но как только в горле появляется гемолитический стрептококк, - за ангиной, почти нензбежно, следует какое-нибудь осложнение.

VIII

Когда Эльзи из Бронкса в первый раз притащилась в Пресвитерианский госпиталь к Коберну, дело ее было плохо. Что мог обещать ей Коберн? Как могла эта несчастная девушка из современного гетто, с врожденной чувствительностью к яду стрептококка, надеяться ускользнуть от этого свирепого микроба, на которого не обращают внимания счастливцы, родившиеся здоровыми?

Ей было всего семнадцать лет. В своей превосходной книге о ревматизме Коберн рассказывает, что она пришла к нему одетая как старуха, с платком на плечах; лицо ее было угрюмо.

«Это был просто мешок больных костей», - пишет Коберн.

С этого первого грустного дня болезнь швыряла Эльзи из больницы в ее жалкий домишко и потом обратно в больницу. Несмотря на почти непереносимые головные боли, на опасную сердечную слабость, Эльзи была в госпитале счастливее, чем дома. В госпитале все были с ней ласковы.

Как только она поправлялась настолько, что могла встать, она возвращалась к своим родным (большинство из них было не многим здоровее Эльзи) помогать им зарабатывать хлеб. В мае 1928 года она, едва вернувшись домой из госпиталя, снова простудилась. Сестра-обследовательница застала Эльзи, ее сестру Розу, ее отца - в кроватях. Они все лежали в одной комнате и мучались суставным ревматизмом. Особенно тяжело была больна Эльзи, и ее с ужасными болями в сердце увезли в госпиталь.

«Теперь, - пишет Коберн, - ее жизнь висела на волоске». Очнувшись от полубессознательного состояния, она посмотрела на нагнувшегося к ней Коберна...

- Если бы я только могла поехать на юг, - прошептала Эльзи. Коберн знал, что многие умирающие выживают, если у них есть, для чего жить. Если я попытаюсь объяснить, почему эта полумертвая девушка томилась по югу, я только впаду в мистицизм. Коберн обещал Эльзи поездку на юг, хотя не имел к тому никаких оснований. Все же это не были праздные обещания, сделанные в расчете на то, что неизбежная смерть девушки освободит его от их выполнения.

Уже давно врачам было известно, что время года от конца февраля, когда воробьи чириканьем предсказывают пробуждение весны, до конца мая, когда пенье лесных дроздов извещает нас о приходе лета, - самое опасное время для всех отмеченных печатью суставного ревматизма.

Коберн, уроженец южной Каролины, где под горячим солнцем жаворонки поют уже в феврале, знал, что там очень редки случаи суставного ревматизма. Но в Нью-Йорке, в месяцы, следующие за зимой, ревматизм поражает тысячи людей, пока лето не прогонит его.

Около Пресвитерианского госпиталя, в верхнем Манхэттене, жило много переселенцев из Порто-Рико, где никто и не слыхивал о суставном ревматизме. Но в Нью-Йорке в первую же весну после первой северной зимы многие из них были простужены и болели ангиной.

Потом у некоторых из этих многих начинались боли в суставах, в сердце...

Все это знал Коберн. Он слышал также о счастливцах, которые, оправившись от приступа суставного ревматизма, уезжали в Южную Калифорнию и Флориду и больше никогда не страдали своей ужасной болезыо. «Совершенно не убедительное, случайное совпадение»,- скажут ученые, и все же...

Что на юге (с коротким северным летом) охраняло людей от ужаса суставного ревматизма? Может быть, в этом неизвестном «нечто» была какая-то надежда. До сих пор для Эльзи и бесчисленных тысяч подобных ей не существовало ничего, кроме безнадежности.

Какая наука могла бы изменить основные химические свойства организма, которые природа дала этим людям с врожденной чувствительностью к гемолитическому стрептококку?

Как Эльзи и тысячи подобных ей могут ускользнуть от стрептококков, биллионы которых невидимо шныряют повсюду в конце зимы?

У Коберна появилась надежда. А Эльзи жила, чтобы он мог выполнить свое обещание.

Коберн ждал целые годы, - он наблюдал. Теперь, наконец, он поставил эксперимент. Эльзи, тяжело больного мальчика Элиджио и еще восемь больных суставным ревматизмом он повез в Порто-Рико. Они выехали в январе 1929 года, когда опасность для них стала особенно грозной... Эксперимент был поставлен в очень небольшом масштабе и довольно примитивно. Это путешествие нельзя признать глубоко научным. На основании писем, разговоров с врачами Европы, на основании путешествия доктора Филей, жившего теперь в тропиках, казалось достоверным, что... ревматизм, свирепствующий на севере, исчезает при географическом продвижении на юг, и почти совсем не известен под тропиками Рака и Козерога.

Вот Коберн и повез десять находившихся под тяжелой угрозой пациентов в Порто-Рико, где, как ему говорили, не существовало суставного ревматизма. Когда они выехали, Элиджио почти умирал и был прикован к постели. Остальные тоже не могли без посторонней помощи взобраться на пароход. У восьми человек из десяти были зловещие симптомы болезни, почти у всех в горле скрывались гемолитические стрептококки. Все участники этой странной поездки были своеобразными борцами со смертью, экспериментаторами.

Коберн разместил своих спутников на открытой палубе, обращенной на северо-запад, и предоставил их действию ветра, тумана и дождя. Он писал впоследствии, что просто хотел изменить для них «атмосферные и космические условия окружающей среды»... Так он начал свой эксперимент. Он не отдавал себе ясного отчета в том, что именно в этом режиме было полезно при ревматизме, если вообще этот режим был полезен. Но все-таки он заставлял их двигаться на свежем воздухе, насколько это позволяли их утомленные сердца. Он одел их в купальные костюмы и, по возможности, держал их на солнце.

И тогда... Это было замечательно, если только вы вообще заинтересованы в том, чтобы другие люди продолжали жить. Мальчик Элиджио, который, по словам Коберна, в свои одиннадцать лет разбирался в болезнях сердца и рассуждал как мудрец... Этот мальчик был самым тяжелым больным среди всех десяти. В первые недели путешествия они думали, что потеряют его. Рентгеновские снимки показывали страшное расширение сердца. У него были носовые кровотечения, его мучили судороги. Когда у него начинались боли в сердце, он никогда не стонал, а сразу бледнел и обливался потом... Иногда на глаза ему навертывались слезы... Но вот, спустя некоторое время, носовые кровотечения у него прекратились, и боли стали слабее...

В первое время Эльзи совсем не могла ходить, и все-таки этот веселый чертенок рассматривал весь эксперимент, как огромный пикник. Ее выкатывали на солнце, и удивительным образом, постепенно, у нее исчезли боли в сердце. Зловещие шорохи, хрипы начали затихать у нее в груди. И, как пишет Коберн, с ее лица сошла печать агонии. Лицо приобрело энергичное выражение.

Эльзи расцветала, - говорит Коберн. Она пополнела - прибавилась в весе на девять фунтов. И, наконец, даже самый тонкий слух вряд ли различил бы ревматические шумы у нее в сердце...

Сестра Эльзи, Роза, прибавилась на десять фунтов и выросла на два сантиметра. Скоро Гарри - тяжело больному мальчику - стало настолько лучше, что он мог подолгу плавать, не задыхаясь, и меньше чем за полгода он тоже прибавился на десять фунтов...

У них всех прошли боли сердца, суставов, упала температура. И так под тропическим солнцем (и другими атмосферными и космическими факторами окружающей среды) ревматизм сначала ослабел, потом исчез. Заметьте, что это происходило в то самое время года, когда треть всех коек Пресвитерианского госпиталя была занята пациентами, страдающими острой формой этой болезни. Десять спутников Коберна были выбраны из самых тяжелых, самых опасных больных.

Когда они пополнели и почувствовали неописуемое ощущение все нараставшего подъема сил, гемолитический стрептококк, скрылся из горла у всех больных, за исключением одного. Было очевидно, что этой невидимой гремучей змее не понравилось в Порто-Рико. Это же показал и доктор Р. Моралес Отеро. Среди его пациентов, уроженцев Порто-Рико, не существовало эпидемического распространения стрептококковой инфекции. На протяжении тринадцати месяцев было произведено три тысячи бактериологических исследований горла у тысячи двухсот людей, и ни в одном случае невидимая гремучая змея не была обнаружена.

Июль 1929 года. В грустных глазах Элиджио появился блеск. Он мог играть, как любой здоровый мальчик, и гордился своими победами в «петушином бою». Эльзи тоже, наконец, начала вставать, и скоро все они, все десять, совершенно переродились.

Тогда оказалось, что им нужно ехать домой. Деньги, щедро выданные мистером и миссис Хоуелл ван-Гербиг, уже вышли. Они отправились на пароходе из солнечного Порто-Рико в Нью-Йорк, где дымный туман так часто застилает даже яркое летнее солнце, где влажный зной часто слишком тягостен для того, чтобы кто-нибудь мог воспользоваться солнечной погодой.

Итак, они поплыли обратно навстречу своему врагу - гемолитическому стрептококку. Просто удивительно, до чего Элиджио знал толк в болезнях сердца.

Осенью в Пресвитерианском госпитале - раньше даже, чем самые тонкие приборы могли установить опасные перебои его сердца, Элиджио попросил свою дозу дигиталиса.

Он кусал губы и старался улыбаться, когда лицо его уже подергивалось судорогой.

За несколько часов до своей смерти он просил морфия и кислорода...

Эльзи лишь на несколько месяцев пережила Элиджио. Однажды в госпитале, во время сердечного припадка, она разбила зеркало и, суеверная, потеряла способность сопротивляться...

Коберн говорит, что Эльзи, с ярко-красной лентой в волосах, была душою госпиталя.

Чтобы спасти ее, они хотели испробовать операцию, но прежнее мужество оставило ее...

Ей было так трудно дышать. Она все время просила воздуха, побольше воздуха. Незадолго до того, как она оставила их, она просила не о спасении, а о смерти...

Это не было похоже на прежнюю Эльзи.

Эксперимент Коберна закончился не вполне несчастливо. Мальчик Эдуард поехал на юг с тяжелым эндокардитом, в совершенно безнадежном состоянии. В Порто-Рико он прибавился в весе на двенадцать фунтов и вырос на два с половиной сантиметра. Когда Коберн слышал о нем в последний раз, у него еще не было повторных приступов ревматизма. Еще двое других из этих десяти продолжали чувствовать себя хорошо в бессолнечном Нью-Йорке, где они подверглись атаке биллионов стрептококков. Один вернулся в Порто-Рико на постоянное жительство. Он, разумеется, чувствует себя отлично. Остальные, хотя у них бывали ангины и повторные приступы ревматизма, все же продолжают жить...

То-есть, продолжали жить, когда Коберн писал свою книгу.

Последней зимой, в 1932 году, опыт, произведенный в Нью-Йорке Коберном, был великолепно подтвержден одним бостонским врачом, который отвез целую партию детей-ревматиков с поврежденными сердцами под яркое солнце Миами.

Только ли в солнце тут дело? Не более ли тут уместно выражение: «космические силы окружающей среды»? В чем сущность живительной силы тепла, солнца и свежего воздуха? Все это еще таинственно. Превратились ли миндалины этих находившихся под угрозой детей в скалы, непрпступпые для невидимых гремучих змей? Может быть, сердце, суставы, кровеносные сосуды, все ткани неудачников с врожденной чувствительностью к яду этого микроба окрепли, закалились от жизни на солнце и свежем воздухе? На эти вопросы ответит лишь эксперимент.

Может быть, и здесь все дело заключается в улучшении общего состояния организма, которое следует за воздействием еще точно не установленного участка солнечного спектра?

Ежегодно миллионы болеют, сотни тысяч оказываются искалеченными, тысячи умирают. Они ждут экспериментального ответа на эти вопросы.

Для постановки таких экспериментов у борцов со смертью в Пресвитерианском госпитале не было денег. Миллионы тратятся на изучение неизвестных болезней в Азии, а на борьбу с гемолитическим стрептококком, который, как теперь уже известно, является причиной девяноста девяти процентов сердечных болезней у детей и больше пятидесяти процентов у юношества, не нашлось ни цента.

Теперь уже достоверно установлено, что без гемолитического стрептококка детям не угрожал бы суставной ревматизм, а взрослым, весьма возможно, ревматический артрит. Но вот что еще более замечательно: все мы подвержены нападению стрептококков, они могут ужалить любого из нас. Но организм только некоторых восприимчив к этому разрушительному яду. Бой идет между организмом, стрептококком и условиями, в которых организм находится.

Нелепо надеяться, что все восприимчивые к ревматизму дети северных городов смогут переселяться в начале зимы (словно синицы и жаворонки) в Порто-Рико. Флориду или Калифорнию, которые ближе к северу, но достаточно солнечны. Это совершеннейшая утопия, неосуществимая в наших современных условиях.

Но эта книга о борцах со смертью не должна так грустно кончаться. Не будем всматриваться в мрачную действительность, сравнивать ее с возможным счастьем, а лучше подумаем о том, нельзя ли эту действительность обойти.

Уже давно Финзен, охотник за светом, изобрел свое искусственное солнце для Дании, где так мало настоящего солнца.

В настоящее время все врачи Финзеновского института знают, что люди, загоревшие под лучами этого искусственного солнца, все время, пока они принимали ванны от дуговых ламп, не страдали ни простудами, ни ангинами.

Может быть, в этом и заключается надежда?

Notes

1. Атмосферно космическо-теллурическое воздействие - «Воздействие, носящееся в воздухе», связанное с какими-то влияниями особых таинственных космических сил. Этой ничего не значащей формулой пытались прикрыть полное бессилие в борьбе с родильной горячкой.

2. Панкреатический сок-сок, вырабатываемый поджелудочной железой (по-латыни pancreas). - Прим, ред.

3. Гельпа-Аллена диета - особая диета для диабетиков, чрезвычайно бедная углеводами. - Прим. Ред.

4. Лигатура-перевязка какого-либо участка тела (чаще всего сосуда). - Прим. ред.

5. Колориметр - прибор, позволяющий судить о сравнительной силе окраски раствора. - Прим. ред.

6. Айлет (Islet) - по-англпйекп значит «островок». - Прим, ред.

7. Аддисон Томас - знаменитый английский врач, описавший, кроме злокачественного малокровия, в 1855 году так называемую бронзовую (Аддисонову) болезнь, связанную с понижением функций надпочечника. - Прим. ред.

8. Мегалобласты - развивающиеся клетки костного мозга, превращающиеся впоследствии в так наз. гигантские клетки. - Прим. ред.

9. Sprue (спру) - тяжелое хроническое заболевание, близкое к пеллагре, но отличающееся от него отсутствием кожных явлений. Очень успешно лечится открытыми Майнотом препаратами печенки. Прим. ред.

10. Лимфобластома - ненормальные скопления развивающихся белых кровяных шариков, лимфоцитов, в различных участках тела. Прим. ред.

11. Миллиарный туберкулез - форма процесса, при которой различные органы (часто несколько из них одновременно) содержат множественные очаги инфекционных изменений. - Прим. ред.

12. Протистология-наука о простейших внеклеточных организмах.- Прим. ред.

13. Грегарины - подкласс простейших животных, часто паразитируют у различных позвоночных и беспозвоночных.-Прим. ред.

14. Борде нигде не опубликовал своей попытки применить к сифилису реакцию Борде-Жангу. Настоящий рассказ основан на личном разговоре автора с Борде в 1930 году. - Прим. авт.

Он поставил на один опыт больше, чем это было нужно.

15. Преципитация - реакция сыворотки с некоторыми веществами, образовавшимися в крови (антиген); в результате получается заметный, иногда даже для невооруженного глаза, осадок (преципитат). Реакция преципитации дает возможность обнаружить родство различных веществ, входящих в состав крови. Такова реакция Кана на сифилис, основанная на преципитации. Животному (обычно быку) вводится сыворотка больного сифилисом, затем из органов этого животного приготовляется вытяжка, смешанная с некоторым количеством липоидов. При соприкосновении этой смеси с сывороткой больного сифилисом отмечается выпадение осадка. Реакция Кана очень распространена в Америке, где она вытеснила реакцию Вассермана. Проба Мюллера - также один из способов диагностики сифилиса при помощи реакции преципитации.-Прим. ред.

16. Великое очищающее средство-термин, заимствованный у алхимиков. - Прим. ред.

17. Преципитация - реакция сыворотки с некоторыми веществами, образовавшимися в крови (антиген); в результате получается заметный, иногда даже для невооруженного глаза, осадок (преципитат). Реакция преципитации дает возможность обнаружить родство различных веществ, входящих в состав крови. Такова реакция Кана на сифилис, основанная на преципитации. Животному (обычно быку) вводится сыворотка больного сифилисом, затем из органов этого животного приготовляется вытяжка, смешанная с некоторым количеством липоидов. При соприкосновении этой смеси с сывороткой больного сифилисом отмечается выпадение осадка. Реакция Кана очень распространена в Америке, где она вытеснила реакцию Вассермана. Проба Мюллера - также один из способов диагностики сифилиса при помощи реакции преципитации.-Прим. ред.

18. Диатермия - очень распространенный метод физической терапии. Заключается в воздействии электрического тока большой частоты. Эффект связан как с нагреванием, так и с влиянием самого электричества. Употребляется при лечении различных воспалительных процессов.-Прим. ред.

19. Трокар - хирургический инструмент, в который вставляется игла. - Прим. ред.

20. Буквально - «в крайности» - медицинский термин, означающий крайне тяжелое, почти безнадежное состояние больного. - Прим. ред.

21. Каутеризация-прижигание язв специальным прибором - каутером. - Прим. ред.

22. Оседание эритроцитов-скорость, с которой оседают на дно капиллярного сосуда красные кровяные шарики находящиеся в предохраненной от свертывания крови, подвержена большим колебаниям. При целом ряде заболеваний как инфекционного, так и неинфекционного характера (туберкулез, скарлатина, брюшной тиф, воспалительные процессы и т. д. ) отмечаются закономерные изменения скорости оседания эритроцитов в смысле как ускорения, так и замедления. Поэтому реакция оседания эритроцитов является сейчас одним из обычных методов клинического исследования. - Прим. ред.

23. Иммунно-биологическая реакция - взаимоотношение между болезнетворным началом (микробом или вырабатываемым им токсином) и иммунизированной сывороткой. К числу иммуно-биологических реакций относятся такие, как агглютинация, преципитация и т. д. С помощью этой реакции можпо поставить диагноз на присутствие той или иной инфекции. - Прим. ред.

24. Процессы, связанные с выделением выпота белковой жидкости- экссудата. - Прим. ред