Едва начав исследовать современную философию, я столкнулся с двумя проблемами. Во-первых, мне всегда представлялось, что философия – наука о прошлом, поэтому она закончилась максимум где-то в середине XX века. Оказалось, это не совсем так.

Тогда я допустил, что современные философы выпускают книжки не только по истории своей науки. И тут обозначилось «во-вторых»: выяснилось, мне нечего прочесть по современной философии. Порог входа в литературу оказался слишком высоким для того, кто не занимается философией много лет: сложно понять термины, контексты, уловить проблемы, узнать концепции и определить, с чего начать и какие собственно тексты изучить.

Первая проблема может показаться надуманной, однако по опыту могу сказать: философия в общих представлениях часто действительно является дисциплиной прошлого – якобы ответы на ее вопросы давным-давно найдены. Одна из целей книги «Вчемистина?» – опровергнуть это заблуждение и показать, что философия – всегда как минимум о настоящем, а часто – и о будущем. Она не заканчивается, когда разрешены старые и будто бы забытые проблемы. Философия непрерывно ищет возможности и новые способы продолжить осмысление мира, человека, общества, науки, политики, природы.

Вторая проблема – понимание реалий современной философии – более насущна. Чтобы решить ее, этой книге пришлось стать одновременно и введением в эту науку, и кратким путеводителем по ней. Есть немало текстов, кратко пересказывающих историю философии или популярно излагающих ее основные учения. Однако авторы такой литературы почти никогда не добираются до ныне здравствующих или хотя бы живших и творивших во второй половине прошлого столетия мыслителей. «Вчемистина?» закрывает лакуны и направляет к современности – неожиданной, захватывающей и опасной.

Цель этой книги – не создать гигантское полотно, разместив на нем все происходящее в современной философии, а показать крупным планом элементы, без которых ее просто невозможно представить. Вместо огромной настенной карты мира – внушительной толщины атлас контурных карт.

У слова «философия» множество значений, которые обычно рассматривают в комплексе и не пытаются выбрать из них какое-то одно. Философия – это и историческая любовь к мудрости, и современное производство концептов, и универсальное мышление о мышлении, и многое другое.

С определением современной философии как науки еще сложнее. На страницах книги «Вчемистина?» имеется множество прямых и косвенных намеков на такое определение; их можно заметить, найти, собрать и переформулировать лично для себя. Но лучший способ познания – это подумать самостоятельно.

Немного опережая события, дам несколько характеристик, которые обозначат контур современной философии. Он, возможно, впоследствии превратится у читателей во вполне конкретный образ.

Современную философию можно смело назвать «общей современной теорией» – в широком смысле. На философию опирается множество гуманитарных и общественных наук: и антропология, и социология, и литературоведение, и этнография, и искусствоведение. Философия, являясь современной теорией, представляет собой методологическую рамку этих наук и позволяет им перейти к практике.

Пережив исторические и политические кризисы XX века, столкнувшись с «концом истории» и ее возвращением в виде новых катастроф, философия утратила возможность продолжать существование в башне из слоновой кости и не обращать внимания на общественную жизнь. Современная философия утверждает: следует думать не только о теоретических проблемах. Нет авторов, отделенных от своей эпохи. Нет знания, которое не оглядывалось бы на власть. Конечно, только на это ориентируется далеко не каждый философ. Однако именно таков настрой современной философии.

Философия уже вышла за границы традиционных представлений. Раньше она была достоянием только мыслителей и сосредоточивалась исключительно на себе. Теперь же в поле зрения попадают разнообразные и разноплановые явления: от блокбастеров и супергероев до выставок современного искусства. Сегодня никто не обходится без опоры или хотя бы упоминания современных философских концептов.

Книга «Вчемистина?» посвящена современной философии – примерно с начала XX века до наших дней, однако мы будем заходить и немного дальше в прошлое. Все характеристики, данные выше, значат одно: современная философия – подвижное и живое существо, не ограниченное всяческими «измами» вроде «постмодернизма», «постструктурализма», «метамодернизма» или какими-нибудь еще.

Если загуглить это слово, то ответ будет примерно таким: «Эксплейнер – короткое рекламное видео, знакомящее потенциальных клиентов с продуктом, услугой или компанией».

Будь возможность представить в таком виде всю современную философию – насколько счастливее стала бы жизнь! Но философия с трудом помещается в рамки рекламного ролика.

Слово «эксплейнер» перешло в науку относительно недавно, но уже прочно ассоциируется с ее популяризацией. Теперь даже можно стать эксплейнером, объясняющим сложное простым языком. Такие люди читают лекции и дают интервью; эксплейнеров приглашают на телепередачи и YouTube-стримы.

Если бы «Вчемистина?» была человеком, она бы занималась именно этим: показывала, как все работает; объясняла, зачем оно нужно и почему интересно. Книга, конечно, не может вступить в диалог или ответить на появившиеся вопросы, но зато вполне способна рассказать самое важное о современной философии, об актуальных идеях и людях, которые этой наукой занимаются.

Главная задача эксплейнера – объяснять: не теряя сути, по возможности кратко и ясно. Именно такая задача и стоит перед этой книгой.

Меня всегда вдохновляли атласы и книги, созданные по тому же принципу. Самый свежий пример – недавний «Нефть. Атлас петромодерна» Александра Клозе и Беньямина Штайнингера.

Эта книга – междисциплинарное исследование нефти, одного из важнейших полезных ископаемых, и того, как именно она определяет нашу жизнь. Авторы составили книгу из множества небольших сюжетов, историй, зарисовок и кратких пересказов идей.

Книгу «Вчемистина?» можно читать не от начала до конца. По ней лучше бродить, путешествовать, искать новое и вспоминать старое. В книге нет сюжета, а современная философия не предстает в ней как нечто целостное. Она состоит из множества концепций, дискуссий, персонажей, личных историй, ссылок на другие книги.

Чтобы путешествие было интереснее и способствовало погружению в тему, атлас разделен на пять глав, в которых описаны идеи и проблемы; лица и персонажи; главные книги и тексты; ключевые понятия современной философии и, наконец, даны советы.

Эксплейнер можно листать и читать с любого места, не боясь заблудиться или что-то пропустить. В каждой части есть перекрестные ссылки, которые помогут перемещаться между темами и прояснять непонятое.

Если вы захотите расширить границы и обратиться к текстам, на которые книга опирается, то в конце представлен большой список источников и рекомендованной дополнительной литературы.

Философия в привычном смысле – это нечто сложное, возможно, возвышенное и уж точно отстоящее от реальной жизни и не совсем понятное. Исходя из сказанного, книгу «Вчемистина?» можно назвать положительно антифилософской. Таковой ее делает стремление объяснить сложное и проиллюстрировать абстрактные идеи конкретными примерами.

Как говорил Жиль Делез, один из ключевых персонажей этой книги, философии нужна «не-философия[2]». Благодаря ей наука может пройти проверку и показать, насколько она жизнеспособна за пределами узкого круга специалистов и историков.

В книге нет долгих вступлений, бесконечных переходов от одной проблемы к другой, замысловатого стиля научных трактатов и многого другого, что часто отпугивает от философской литературы.

«Вчемистина?» прежде всего о том, как размышлять о современной философии, как разглядеть проблемы, правильно критиковать идеи прошлого и немного предсказывать будущее.

Есть мнение, что без знания истории науки невозможно заниматься современной философией. Мне такая позиция совсем не близка: как минимум, она повышает опасность так и не добраться до наших дней, завязнув в изучении классических трудов. А ведь именно они аккумулируют опыт прошлого и позволяют увидеть его в мельчайших подробностях, но сжатым и более ярким.

Современная философия, таким образом, поражает сразу несколько целей: позволяет узнать и понять актуальные идеи, изменившие облик науки, а также увидеть, как она работала в прошлом. В результате происходит «спонтанная философская революция».

Этот вопрос в контексте современной философии звучит достаточно провокативно. До XX века он был главным в западной философии, и именно к нему обращались чаще всего, пытаясь найти новые ответы. Эти поиски со временем не прекратились, но вот понимание истины в философском смысле претерпело значительные изменения.

Философия перестала охотиться за собственно истиной – вместо этого она стала отвечать на критические вопросы о ней. Так же изменился и философский взгляд на научную объективность.

На страницах этой книги истина присутствует в самых различных контекстах и ситуациях. Самое главное в разговоре – вопрос, с которого начинается удивление, исследование и сама философия: а в чем же, собственно, истина? Вопрос по большей части риторический, значит, на него можно и не отвечать. Однако то, что он возник, играет важнейшую роль в любом философском поиске. Можно сказать, истина – в самой жизни. И тогда стремление жить и заниматься философией будет одним из главных ответов на основной вопрос этой книги, о чем в разных формах говорит опыт актуальной мысли.

Само название «Вчемистина?» принадлежит моему другу и коллеге Эдуарду Карякину, создателю студии коммуникаций в культуре «СутьМедиа» и преподавателю философии. Изначально так назывался наш просветительский проект на базе философского факультета Русской христианской гуманитарной академии им. Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге. Со временем название «Вчемистина?» стало ассоциироваться с чем-то большим – определенным комьюнити, открытыми встречами, лекциями, обсуждениями; наконец – с подробными исследованиями современной философии, вдохновившими на написание этой книги.

В этой главе описаны проблемы и концепции современной философии – от постгуманизма до религиозной философии после смерти Бога. Некоторые идеи связаны друг с другом, но чаще представляют собой различные и непохожие явления, течения и тенденции.

Глава начинается с обсуждения постмодерна, который ассоциируется с началом современной философии, однако начинать читать можно с любого момента, ведь повествование не сводится к каким-то определенным «измам».

Начинайте читать с того места, за которое зацепился взгляд: если вас привлекла сама идея, ее название, связанный с ними вопрос. А возможно, вы о чем-то подобном где-то когда-то слышали? Если вас совсем ничто не зацепило, то можно перевернуть страницу и вернуться к ней позже, когда появится больше контекста – уже из других глав.

Для главы 1 особенно важны первоисточники и книги, подробнее рассказывающие о той или иной идее, – они приведены в конце книги в разделе «Дополнительная литература».

Постмодерн – не просто термин из учебников по истории философии XX века и не только слово, которым можно обозначить «все современное». Постмодерн – это вполне конкретная ситуация в науке и философии, которую наблюдал французский мыслитель Жан-Франсуа Лиотар. Он описал ее в книге «Состояние постмодерна». Вот шесть его верных признаков, которые позволят определить, в какую ситуацию вы попали.

Нарративы – это истории. Метанарративы – это большие истории. Среди них – философские системы, идеология, наука, религиозные течения, энциклопедические знания. И постмодерн им не доверяет.

На это повлиял в том числе травмирующий опыт событий XX века. К примеру, масштаб репрессий, к каким может привести идеология в тоталитарном государстве. С другой стороны, «большая культура» не спасает от соблазнов зла и утраты морального облика – и это тоже показал XX век.

Знания, наука, метафизика зависят теперь не от стремления установить их объективность или добраться до истины. Нынче все определяют языковые игры и интерес к ним. Для них, конечно же, важны маски. Изменилась игра – поменялось знание. По Лиотару, научное знание и научные теории зависят от языковых игр, лежащих в их основании. Изменятся они – поменяются и теории.

Лиотар оттолкнулся от идеи Людвига Витгенштейна о конвенции в языке, благодаря которой мы можем понимать друг друга (концепция языковой игры изложена им в поздней, опубликованной уже после смерти работе «Философские исследования»). Лиотар наложил понятие языковой игры на политический и социальный контекст.

Большая часть очевидных способов верифицировать знания не работает. Однако, как ни странно, знание и наука продолжают существовать. Как же удостовериться, что они верны? Ответ: через их пользу и эффективность. Именно так работает современная система грантов в научных исследованиях. Грант выдается только тогда, когда исследование признают полезным и значимым для общественности. Это касается и гуманитарных наук.

Историческая наука и история как таковая – варианты метанарратива, продвигающие общую идею линейности времени. Постмодерн уходит от сосредоточенности на единой истории и обращается к фрагментированному времени.

Так, в учебниках история человечества часто представляется как непрерывный процесс, в котором все логично связано: одно событие является причиной другого. При таком подходе одни факты попадают в поле зрения исторической науки, а другие – нет. Часто выбор определяется установками авторов или институций, которые и формируют единый нарратив.

Для постмодерна важно, кто именно определяет знание и что вообще необходимо знать. Вопрос связан с властью и управлением – ответ устанавливает правила познания для наук, философских исследований, порой даже для повседневной жизни. Однако не всем существующим правилам следует доверять.

Главный враг постмодерна – обобщения и универсализм. Отсюда и ключевой принцип: сегментированность и раздельность во всем и везде – в обществе, культуре, мире. Мы уже можем наблюдать, как эта идея стала частью повседневности: больше нет монолитного субъекта, собравшегося вокруг единой идеи, но есть субъект множественный, расщепленный.

У понятия «постгуманизм» имеются разные синонимы – «постантропоцентризм», «постчеловеческая философия» и другие. Они отражают суть явления, цель которого – показать значительные изменения положения человека в современном мире. Эта явная тенденция охватывает многие гуманитарные и социальные дисциплины, которые утверждают конец исключительности человека в этом мире.

Постгуманизм как мировоззрение продолжает линию, начатую Ницше в конце XIX века. Прошлый, XX век прошел под знаменем «смерти Бога». Эта стратегия развивалась и предлагала схожие «смерти»: автора, бытия, природы, больших нарративов и, конечно, человека как венца творения.

Как писал Мишель Фуко, «человек как конструкт – изобретение недавнее, скоро он будет стерт, как лицо, начертанное на прибрежном песке»[4].

Автор особо благодарит Илью Смирнова, магистранта ЕУ СПб и ИТМО, социального исследователя науки и технологий, автора проекта Versia, за помощь в подготовке материалов к этой главе.

Как говорит Донна Харауэй, на смену реальности, обусловленной языком и идеологиями, пришла реальность, опосредованная новыми технологиями, протезами, интернетом и т. д. Эти изменения спровоцировали сомнения в том, где лежит граница между человеческим и «не-человеческим».

Спекулятивный реализм начинается с Канта. Утверждается, что именно он совершил переход от стремления осмыслить мир к анализу корреляции – отношений между миром и нашим мышлением. До Канта, к примеру, мы видели и познавали чашку на столе. Но после Канта философия уже не может так говорить.

Вместо просто чашки на столе мы стали видеть и познавать то, каким именно образом эта чашка доступна нам через наше мышление.

Для спекулятивных реалистов возникла существенная проблема: а можно ли все-таки увидеть и познать просто чашку на столе?

Как появился спекулятивный реализм?

Философы из разных стран Квентин Мейясу, Грэм Харман, Рэй Брасье и Иан Грант встретились в Лондоне в 2007 году, чтобы выступить с докладами о спекулятивном реализме. Их, как сказал кто-то из присутствующих, объединила любовь к творчеству Лавкрафта[7], ненависть к корреляционизму и попытка выйти из посткантианской традиции, которая говорит о неизбежности присутствия субъекта и его мышления в любой момент опыта.

Грэм Харман о том, что объединяет спекулятивных реалистов:

«Нас объединяет нечто фундаментальное – желание заново поставить или открыть целый набор философских проблем, которые, как считалось, по крайней мере в континентальной традиции, окончательно закрыл Кант»[8].

Главные книги спекулятивных реалистов

1. Квентин Мейясу «После конечности»

Ключевые термины: доисторическое, контингентность, материализм, гиперхаус, Великое Внешнее.

Мейясу ставит цель: силой разума пробиться к объективной реальности, которую он называет Великим Внешним. Автор убежден: наш разум обладает достаточными ресурсами, чтобы говорить о самом бытии и вещах напрямую, а не о том, какими они являются в нашем восприятии.

В обосновании этого автору помогает проблема доисторического. Мейясу пытается описать парадокс: как мышление может говорить о фактах, которые еще до корреляции находились между мышлением и миром?

2. Грэм Харман «Четвероякий объект»

Ключевые термины: объектно-ориентированная онтология, четверица, надрыв и подрыв, причинность.

В центре произведения Хармана – объект. Автор пытается доказать, что объект неисчерпаем, что его нельзя познать до конца. В отличие от Мейясу, Харман не отказывается от кантовской «вещи в себе», а напротив, использует ее, чтобы показать всю сложность понятия «объект».

Для автора важно: если мы не создадим новую теорию объектов, то нам придется использовать наследие метафизики прошлого, у которой с объектом были проблемные отношения. Объект либо полностью исключался из внимания метафизики, либо наделялся лишь пассивными характеристиками.

Спекулятивный реализм не является единым течением и, конечно, не ограничивается указанными авторами. После 2007 года современная философия увидела не две и даже не пять работ, освещающих эти проблемы. Скорее, обозначившаяся тенденция вернула в актуальную мысль вопросы метафизики, классической онтологии и спекулятивного знания.

Философия всегда в определенной степени была связана со «странным»: темные афоризмы досократиков; апофатическое богословие; средневековый мистицизм; философия романтизма – в современной интерпретации многие явления истории мысли могут представляться предвестниками «философии ужаса». Однако более отчетливо этот термин сформировался в начале 2000-х – процесс был связан с появлением спекулятивного реализма, о котором шла речь чуть выше.

Именно попытка спекулятивных реалистов выйти из посткантианской традиции (говорящей о неизбежности репрезентации и присутствии субъекта) и породила «странное» и «ужасное» в их философии. Если же прийти к состоянию, в котором мир и вещи даны напрямую, может статься, они окажутся намного ужаснее, чем мы полагали.

Странной и жуткой стала сама реальность. За ужасом больше не нужно обращаться к хоррорам или отправляться в «лабиринты страха». Докритический реализм говорит, что у любой вещи есть «темная» сторона – то, к чему нельзя получить доступ и что все-таки оставляет зазор между объектами и их качествами. В нем-то и обитает «ужас философии», который больше не обещает спокойной данности мира. «Писателем зазоров» спекулятивные реалисты называют своего любимого Лавкрафта.

Спекулятивные реалисты – не единственные авторы, пишущие о философии ужаса. В последние десятилетия сформировалась тенденция – «темный поворот» в философии.

«Что такое геофилософия?» – вопрос одновременно и простой, и сложный. Неверно говорить о геофилософии как о «философии земли» – хотя есть (и не вызывает протестов) философия истории или философия человека. Напротив, геофилософия, по сути, и есть подлинная философия – ее воплощение, напрямую связанное с землей и геологическими процессами.

Иными словами, любая наша мысль возникает на земле и обусловливается землей в разнообразных проявлениях. Скажем, это может быть окружающий ландшафт: горы или равнина, береговая линия или город, – влияющий на то, о чем и как именно мы мыслим.

Геофилософия свидетельствует: нет строгого разделения на теорию и практику; самые возвышенные идеи зависят от того, где именно находится человек, как он живет и что делает на планете.

Земля в геофилософии – инструмент освобождения мысли. Земля противостоит территории, которая ограничивает движение мысли. Это можно пояснить на примере.

Допустим, вы хотите попасть в другую страну – на чужую территорию. Для этого нужно пересечь границу. Иногда это бывает затруднительно, но даже если и нет, то все равно замедляет путешествие. Все изменилось бы, не существуй строгой разметки территории, – передвижение могло бы стать совершенно свободным.

Подобное происходит и в геофилософии: встретившись с территорией, мысль начинает замедляться, спотыкаться об ограничения и строгие законы. Земля же, напротив, – место свободы; здесь все двигается самостоятельно в многочисленных геологических процессах, все обеспечивает полет мысли.

Философы много раз пытались создать территорию философии – со строгими законами, границами и барьерами. Они, например, жестко разграничивали материю и мышление, природное и социальное – верили, что это разделение является единственно верным.

В центре обычно оказывался человек как мера всех вещей.

Были, однако, авторы, которые занимались созданием «философской земли»: они соотносили мысли, идеи и концепты с постоянным изменением территории, со стиранием границ – со всем, что можно назвать землей в самом широком смысле.

Среди видных авторов, обращающихся к этой теме, можно назвать Бруно Латура, Карен Барад, Донну Харауэй, Тимоти Мортона, Бена Вударда и Иана Гранта. У каждого из них своя геофилософия, но всех объединяют некие общие черты. Например, все эти авторы используют оптику постгуманизма, позволяющую сместить человека из центра мира, передвинув его на одну плоскость с другими существами. Нередко сюда же добавляются экология, геология и философия природы.

Под философией животных принято понимать разные подходы к этике, политике, эстетике и теории познания, в центре которых находится фигура животного. Эти подходы не подразумевают факта способности к философии у животных, но и не исключают наличия у них агентности – способности действовать, жить, сопереживать и даже мыслить.

Важно понимать: философия животных не предполагает единой оценки нервной деятельности животного и его метафизических качеств – многие ставят под сомнение само их наличие. Философия животных позволяет всмотреться в «животную жизнь», исходя из научных данных, религиозных импликаций, эстетических категорий, правовой системы, этических императивов и проч.

О животных писали в Древней Индии, Китае, в Европе – во времена Античности, в Средневековье, в Новое время, не говоря уже о XX веке и современности. Ни теоретически – в качестве акторов многочисленных философских концептов, ни практически – как воплощение определенного образа жизни, животные никогда не покидали философию. Достаточно вспомнить трактат «История животных» Аристотеля, а также древнего грека Диогена, жившего бок о бок с собаками.

Красноречивым ответом на этот вопрос является пример Франциска Ассизского[12], читавшего проповедь птицам. Показательно и почтение к животным, выраженное Монтенем в «Опытах»[13].

В Новое время животные стали подвергаться разного рода теоретико-практическим манипуляциям, однако благодаря исследованиям зоологов именно в XIX веке произошел новый поворот к животным как к немым и загадочным существам. В последующие десятилетия животные стали героями произведений разных авторов – от книг Ницше до философской прозы Кафки.

Однако только в середине прошлого века мыслители впервые настолько пристально всмотрелись в животное, что сумели разглядеть, собственно, его «животность».

1. Брайан Массуми «Чему животные учат нас в политике?»

Канадский современный философ Брайан Массуми совершил успешную попытку артикулировать «инстинктивные» проявления животного не как автоматического, но как творческого и эстетического начала. Он использовал данные этологических исследований Конрада Лоренца и Николаса Тинбергена[14] и прокомментировал в книге «Чему животные учат нас в политике?» труды Бергсона, Делеза, Гваттари, Симондона.

Агентный реализм возник в современной философии на волне постчеловеческих настроений. Он по-новому связывает человека с проблемами научного знания, смысла и материи. Агентный реализм рассматривает мир как совокупность «агентностей» (действий и тех, кто их совершает), которые пребывают в бесконечном взаимодействии и продуцируют саму реальность.

Например, атомы – это агенты, и их взаимодействие формирует наш мир.

Современную философию и агентный реализм интересует, как подобное можно осмыслить и какие идеи с этим связать. На первый взгляд, этим вопросом должна заниматься наука. Но для агентного реализма и она может стать темой для осмысления и поводом для создания новых идей.

Главный исследователь агентного реализма – Карен Барад. Она получила докторскую степень по теоретической физике, а затем занялась философией.

Феминистская эпистемология задает вопрос: как человеческое тело, социальное положение и доступ к ресурсам влияют на наши знания, исследования и оценку истинности? Утверждается, что знания формируются социальными и культурными факторами: полом, расой, классом и так далее. Поэтому они и должны учитываться при анализе знаний и их оценке.

Классическая эпистемология понимает знания как нейтральные и объективные. Такое представление игнорирует социальные и культурные факторы, влияющие на наше понимание мира и формирование взглядов. Феминистская эпистемология анализирует обстоятельства, которые мешают угнетенным группам получать знания и участвовать в исследованиях.

Как научное направление феминистская эпистемология возникла в конце 1960-х годов. Но одной из первых работ, которая внесла существенный вклад в ее развитие, стала книга Элен Лонжино «Наука как социальное знание» (1990). Автор предложила феминистскую критику научной методологии, основанную на анализе общественных структур, так как они приводят к сексизму в науке и исключению женщин из процесса научного познания.

Почетный профессор факультета феминистских исследований Калифорнийского университета в Санта-Крузе Донна Харауэй протестует против бинарного мышления, определяющего пол и гендер как две различные, но неизбежно связанные категории. Чтобы подчеркнуть сложность гендерной идентичности и отказаться от стереотипных представлений о женственности, Харауэй предлагает заменить понятие «женщина» на «киборг».

Профессор рассматривает науку и технологию как культурные практики, формирующие картину мира и наши социальные отношения. В своих работах автор исследует влияние технологий на тело, здоровье, пол и гендер, а также на социальные отношения.

Термин «хонтология» (или «призракология») ввел Жак Деррида в работе «Призраки Маркса»: по мнению автора, призрак – это странное явление, которое одновременно и существует, и не существует.

Деррида перечел «Манифест Коммунистической партии»[19] и задался парадоксальным вопросом: может ли умереть коммунизм, если с самого начала он был представлен как призрак? Вывод: сейчас по Европе бродит уже не призрак коммунизма, а призрак самого Маркса.

С известных русскому читателю книг Юджина Такера о феноменах ужасного и странного.

Исторический опыт повлиял на многие процессы, на смещение фокуса внимания современной философии по вертикали и горизонтали. Но после катастроф XX века «глубина» стала вызывать подозрение и даже пугать.

«Глубокие смыслы», «глубокие произведения искусства», культура в целом перестали быть гарантами гуманизма и человеколюбия. Глубина стала ассоциироваться с угнетающими формами иерархии, отделяющей высокое от низкого, глубинное от поверхностного, элитарное от массового.

Первым, кто серьезно задался вопросом о философских отношениях глубины и поверхности, был Жиль Делез.

Поворот – это изменение, после которого все изменилось или даже вернулось к истокам. Поворот отменяет предыдущие правила, ставит новые вопросы или возвращает к старым задачам, которые не были решены. В философии слово «поворот» часто означает совокупность перемен, которые затронули целые области знаний и исследований.

Онтологический, лингвистический, иконический, антропологический повороты произошли в XX веке. Современная философия также не обошлась без поворотов: не так давно произошли новоматериалистический, спекулятивный и «темный» повороты. За каждым из них стояло немало событий, книг, идей и персоналий.

Этот поворот связывают с именами Мартина Хайдеггера и Николая Гартмана. Онтологический поворот стал реакцией на забвение онтологии и бытия.

Так, по Гартману, философия слишком увлеклась вопросами познания, которые от Декарта к Канту, а затем и к неокантианцам становились все важнее. По Хайдеггеру, мы не только забыли бытие – мы забыли о том, что забыли его (двойное забвение). Он видел причины этого не только в философии, но и в повседневности, которую заполнили техника и скорость. Хайдеггер предложил проект фундаментальной онтологии, в центре которой – необходимость заново поставить вопрос о бытии.

Первый этап этого поворота связан с Витгенштейном и его «Логико-философским трактатом». В нем автор поставил вопрос о языке и предложил известные определяющие тезисы: «Границы моего мира есть границы моего языка» и «О чем невозможно говорить, о том следует молчать».

Второй этап связан с углублением в язык, которое происходило в герменевтике, структурализме, психоанализе и, собственно, в философии языка. Например, Бессознательное скажет, что оно структурировано как язык, а французская философия будет долго размышлять об идее мира как текста. Итог лингвистического поворота подвел в 1967 году Ричард Рорти, ставший редактором сборника, который так и назывался – «Лингвистический поворот».

Экзистенциализм – важное явление в философии XX века. Он стал своеобразным ответом не только на исторические катаклизмы, но и на повышение массовости культуры, в которой экзистенциалисты видели рост абсурда и бессмыслицы.

Это течение разочаровало многих еще в момент своего расцвета, однако оно до сих пор приковывает к себе внимание и опытных исследователей, и тех, кто только начинает изучать философию.

Характерен случай с Жилем Делезом и его друзьями. Они были почитателями Сартра, но отвернулись от него после лекции «Экзистенциализм – это гуманизм»: молодые люди не поняли, зачем философ восстановил замшелый гуманизм.

Авторов, которые называли бы себя экзистенциалистами, найти почти невозможно: Альбер Камю, Мартин Бубер, Лев Шестов, Мартин Хайдеггер, Жан-Поль Сартр – вот, пожалуй, и все. Из них только Сартр использовал понятие «экзистенциализм». Но это не помешало экзистенциализму находить поклонников. Во многом это было связано с простотой идей: мир полон абсурда; человек обречен на свободу; массовое общество порождает бессмыслицу; осознание собственной смерти делает человека человеком…

Главная установка экзистенциализма – ориентация на жизнь и существование вместо абстрактных философских построений – позволила ему быть доступным и понятным неподготовленному читателю. К этому добавилось трагическое переживание собственной жизни, которое давал экзистенциализм: ты больше не простой человек, студент или работник, а герой экзистенциального блокбастера под названием «человеческое существование».

Нам уже известны попытки превращения учения прошлого в современные книги с практическими советами по улучшению жизни. Такое случилось, например, со стоицизмом. Тут нет ничего страшного для философии, но в случае с экзистенциализмом это может быть опасным. В сокращенной и упрощенной форме он рискует свернуться в постулаты о бессмысленности существования и зациклиться на вопросах типа сформулированного Камю: стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой?

Экзистенциализм можно считать относительно реактивной философией: он говорит об упадке, о разочаровании в современном обществе и временами тоскует о прошлом. Вряд ли это способно послужить полезным философским руководством для реальной жизни.

В какой-то степени экзистенциализм уже был преодолен и утратил свою актуальность для философии. Делез внес значительный вклад в то, чтобы философия существования приняла более современный вид и избавилась от налета трагизма. А ведь он сделал первые шаги в философии под знаменем Сартра – и «Бытие и ничто», как говорят, знал почти наизусть!

Можно сказать, Делез создал свою философию, скрестив экзистенциализм и структурализм, поменяв при этом основной расклад идей. Для Делеза бывает не слишком мало, а слишком много смысла; жизнь – это главный источник интенсивности и витальности, и она не нуждается в том, чтобы ее как-то «проживать». Скорее, сама жизнь и есть главное: порыв, который никак не связан со смертью. Такая позиция противоречит основным постулатам экзистенциализма, однако все равно заставляет сосредоточиться на своем существовании и его проблемах.

Автор благодарит Марину Хромцову, кандидата философских наук, доцента, исследовательницу теологии, за помощь в подготовке материалов к этой главе.

Представьте себе портретную галерею с картинами знаменитых и не очень известных авторов. В этой главе мы будем говорить о связи личности автора с его идеями. И о биографиях речи почти не будет.

Конечно, у современной философии множество лиц. Представить все в одной главе невозможно. Некоторые имена пересекутся с идеями из первой главы – и эта важная связь поможет расширить общий контекст.

Эта прогулка, как и любая другая, предполагает определенную степень свободы. Можно медленно или быстро проходить мимо, останавливаться у портретов, пытаться сохранить их в памяти или сразу забывать навсегда. Как и в главе 1, определять это будете вы сами. Узнавание, симпатия или антипатия выстроят ваш персональный маршрут чтения.

В философии важно найти союзников, разделяющих ваши мысли или ощущения. Это позволит легче читать, обсуждать тексты, предлагать новые идеи. Надеюсь, эта глава поможет вам в поиске.

Можно назвать как минимум четыре причины того, что идеи самого известного и яркого философа второй половины ХХ века до сих пор привлекают исследователей из разных областей – от философии и литературоведения до социологии и этнографии.

Биография и творчество Делеза связаны с революционными событиями в Париже в мае 1968 года[29]. Книга «Анти-Эдип», которую Делез написал вместе с Феликсом Гваттари, вышла в 1972 году на французском языке и стала настоящим философским бестселлером, принесла авторам всемирную известность. Многие молодые люди искали в «Анти-Эдипе» ответы на вызовы современности и ситуации, сложившейся после майских событий.

Стивен Шавиро, современный исследователь философии, кино и техники, защитивший докторскую в Йельском университете, анализирует виртуальный спор двух философских гигантов ХХ века – Мартина Хайдеггера и Альфреда Уайтхеда. В книге «Вне критериев: Кант, Уайтхед, Делез и эстетика» Шавиро поставил интересную задачу: попытался представить, что в XX веке самым влиятельным философом стал не Мартин Хайдеггер, а Альфред Уайтхед. Спойлер: философия была бы совсем иной.

Если Хайдеггер сегодня более-менее известен, то об Уайтхеде речь заходит намного реже. Однако его биография не менее интересна. Уайтхед – британский логик, философ и математик. Вместе с Расселом он написал фундаментальную работу Principia Mathematica. Интересовался платонизмом и философией процесса. Главная философская книга Уайтхеда «Процесс и реальность» вышла в 1929 году – спустя три года после «Бытия и времени» Хайдеггера. Кстати, именно Уайтхеду принадлежит афоризм о том, что вся западная философия – заметки на полях Платона.

Шавиро находит общее у Хайдеггера и Уайтхеда в части истории философии, отношения к языку, к технике и стилю мышления и рассуждения, к метафизике; однако явно симпатизирует Уайтхеду (и это надо иметь в виду). Но предоставим слово самому Шавиро.

Хайдеггер задался вопросом о бытии: «Почему существует нечто, а не ничто?»

Уайтхед в ответ как бы парировал: «Как возможно постоянное осуществление нового?» Уайтхед не видел смысла в возврате к первоначалам. Сотворение интересовало его больше, чем исправление; Становление – больше, чем Бытие; Новое – больше, чем старина.

Хайдеггер «допрашивал» историю философии, пытаясь установить точку, в которой она повернула не туда, где закрылись возможности, которые, казалось, должны были раскрыться.

Уайтхед этим вопросом не интересовался. Он подбирал фрагменты, в которых, например, Платон утверждал становление в противовес статичному миру идей или Декарт доказывал несостоятельность дуализма души и тела.

Хайдеггер искал выход из метафизики. Он стремился в пространство, где мог бы избегнуть ее хватки.

Уайтхед не пытался вернуться во времена до метафизики или вырваться за ее пределы. Он заставлял метафизику говорить о том, что обычно отрицалось и отклонялось: теле, эмоциях, непостоянстве и изменении, радикальной контингентности, случайности всех перспектив и формулировок.

Хайдеггер предупреждал об опасности технического, низводящего природу до статуса «запасов». Он демонизировал науку не допускающим сомнений способом, почти зеркально отражая претензии самой науки на безграничный авторитет.

Уайтхед считал по-иному: научная и техническая рациональность представляет собой один из видов абстракции – упрощения, редукции, созданной для обслуживания некоторого конкретного интереса.

Представьте: на дворе 1963 год. Деррида, малоизвестный философ, выступает с критикой авторитетного Фуко и его работ о безумии. А Фуко спустя время отвечает на критику коллеги, и между ними возникает диалог – знаменитый философский спор!

Французский философ и антрополог Латур известен работами по социологии науки, технологий и политики. Он развивал акторно-сетевую теорию, и она часто ассоциируется с его именем. Однако у Латура было немало и других важных идей.

Латур предложил новый подход к анализу социальных процессов, основанный на представлении об обществе как сети взаимодействующих акторов: людей, техники, институтов, животных и так далее. Акторы взаимодействуют друг с другом, образуют временные связи и создают новые объекты и категории. Таким образом, Латур вписал социологию в тенденции постгуманизма и усилил влияние социологии перевода.

Логичным продолжением АСТ стало обращение к объектам. Латур утверждал, что существенную роль в социальных процессах играют не только субъекты, но и объекты. Он предлагал рассматривать объекты и технологии как полноценные элементы социальности, взаимодействующие с людьми и другими объектами.

Латур критиковал классическую социологию за то, что она разделяет мир на общество и природу, а также на людей и объекты. Он утверждал, что взаимодействие между людьми и объектами должно рассматриваться с точки зрения симметрии, то есть как взаимодействие между равными акторами. А для этого нужен новый – симметричный – язык.

Латур исследовал, как создаются научные факты и как они используются в политических процессах. Он утверждал, что научные факты не являются объективными и независимыми от социального контекста, а скорее создаются и используются в социальной борьбе. Чем больше «союзников» у факта, тем он более реален.

Латур предлагал новый подход к экологии, основанный на понимании знания как процесса создания связей между различными объектами и акторами. Латур утверждал: экология не ограничивается исследованием природы, но включает в себя социальные и технологические факторы, и предлагал уйти от уверенности в разделенности политики и природы.

Историк мысли и эссеист Петер Слотердайк получил докторскую степень в университете Габсбурга; самая известная его работа – «Критика цинического разума». Автор выступил с критикой культуры цинизма и иронии, преобладающей в современных обществах.

Слотердайк подчеркнул важность искреннего участия и развития подлинных отношений и через призму развития цинизма написал свою «историю» разума и субъекта.

Не менее известны и три тома «Сфер». В них Слотердайк анализирует, как сфера как символ становится одним из важнейших образов западноевропейского стиля мышления. Образ сферы можно обнаружить в описаниях космоса, психики, философии, искусства и многого другого. Слотердайк утверждает, что сферы не только локальный феномен культуры, но и социальное и политическое явление.

Слотердайк выдвигает тезис: создание сфер – это создание общих иммунных пространств солидарности, в которых есть безопасность, защищенность и забота людей друг о друге. «Сферы» прокладывают путь к другой теме автора: иммунологии, которая фиксирует особые отношения между жизненными силами и философией, между биологией и метафизикой.

Слотердайк много обращается к истории философии, интерпретирует Хайдеггера, Ницше и других классиков, а также поднимает современные вопросы. Например, пишет об антропотехнике и трансгуманизме. Слотердайк подчеркивает важность самосозидания человека с помощью различных технологий. Он исследует, как люди совершенствуют себя индивидуально и коллективно, подчеркивая роль технологий, ритуалов и дисциплин в этом процессе.

Почему вообще где-то есть философия техники, а где-то ее нет? Потому что техника – не универсальный концепт. Понимание техники западной философией во многом основано на прометеевском мифе, из-за чего техника противопоставляется природе, наделяя человека уникальными свойствами.

Философия со времен Античности не раз обращалась к проблеме техники и технического. Можно вспомнить доклад Хайдеггера 1953 года «Вопрос о технике», в котором он обозначил забвение техне как пойесиса и превращение техники в постав, то есть в наличное, обыденное, незахватывающее[35]. Юк Хуэй анализирует этот текст Хайдеггера и говорит, что такой взгляд на историю техники не единственный и не универсальный.

В китайской философии – в отличие от западной – понимание техники не складывалось из противопоставления природного и рукотворного.

Техника в Китае, если говорить совсем просто, продолжение природного мира. В определенной степени китайским мыслителям такая философия была не нужна. Это связано с особым восприятием в Китае времени, истории и геометрии.

Кратко сказать об этом сложно. Прежде всего речь идет о нелинейном восприятии времени. Для этого не нужна привычная техника как способ запоминания или переноса внутренних форм познания во внешние (геометрия здесь упомянута неслучайно). Скажем, письмо – это тоже техника запоминания и доступа к прошлому. Но если поменять восприятие времени, то и сама техника трансформируется.

Одна из них – космотехника, то есть особая связь между техникой в широком смысле и какой-либо локальной практикой, связанной, допустим, с телом или природой человека. Ответ содержится уже в самом понятии: космос отсылает к чему-то внешнему, а техника становится отчасти «личным» опытом.

Китайская медицина: использует космологические термины по отношению к человеческому телу. В некоторых трактатах небо соответствует коже, земля – плоти, ветер – энергии ци. Можно усмотреть и связь «локального» и «глобального», морального как чего-то личного и космического, природного. Ну и конечно, практика медицины и лечение – это тоже техники.

Мы привыкли воспринимать китайскую философию как этическую. И Юк Хуэй в книге «Вопрос о технике в Китае» предпринял попытку показать, что на самом деле китайская мысль занята не только вопросами нравственности. Для современной философии давно очевиден тезис о множестве форм природы (это называется мультинатурализм)[36]. Так почему мы не можем так же говорить о множестве техник?!

Обзор истории техники в Китае показывает: она действительно была другой, а ее тематизация в XX веке происходила с опорой на западную мысль. Тем не менее увидеть китайскую философию с точки зрения космотехники по-прежнему интересно и важно.

После смерти отца Иммануил Кант, прервавший из-за необходимости заботиться о семье обучение в университете, устроился домашним учителем. Это была непрестижная работа, учитель тогда считался почти прислугой. Но Канту повезло с семьей; у него даже оставалось время на собственные занятия. И все же впоследствии возможное возвращение к работе домашнего учителя снилось Канту в страшных снах, а сам он считал, что был наихудшим детским учителем из возможных.

Завершив к 1921 году «Логико-философский трактат», Людвиг Витгенштейн решил, что для него больше не осталось вопросов в философии. Он уехал в сельскую школу в Австрии и стал преподавать буквально все – от математики до рисования. Правда, иногда ему не удавалось сдержать вспыльчивость и раздражительность, и тогда Витгенштейн физически наказывал учеников – попросту бил их.

Педагогическая практика закончилась резко – после многочисленных ударов по голове ученик Витгенштейна потерял сознание.

Жиль Делез работал школьным учителем философии в общей сложности почти десять лет подряд. Сначала в Амьене, куда ему приходилось ездить за 70 километров (на поезде из Парижа), затем в Орлеане и, наконец, в парижском лицее Людовика Великого. Философия во Франции включена в школьную программу, и учительский опыт Делеза не был исключительным. С учениками он внимательно читал Спинозу, рассказывал им о Лейбнице, Юме и Хайдеггере. По воспоминаниям, ученики любили Делеза – он часто рассказывал смешные истории, курил на уроках и придумывал разные игры.

Жильбер Симондон получил ученую степень агреже по философии (и право преподавать в школе) в 1948 году. В лицее Декарта в Туре Симондон стал преподавать философию, древние языки и литературу, а с 1953 года еще и физику.

Воспользовавшись предоставившейся возможностью, он оборудовал в подвале лицея небольшую мастерскую-лабораторию, где показывал ученикам, как работает техника. Они вместе даже собрали там радиоприемник! Учительский опыт Симондон перевел в педагогические исследования: написал и опубликовал несколько статей, в частности «Место знакомства с техникой в полном образовании человека».

Ханна Арендт, немецко-американский философ и политический теоретик, основоположница теории тоталитаризма, известна работами о политике, власти и морали. Арендт училась в университетах Германии и Франции, где изучала философию, теологию и классическую литературу. Полученное образование сильно повлияло на формирование ее интересов.

Ханна была близка с Мартином Хайдеггером. В 1933 году, когда к власти в Германии пришли нацисты, еврейке Арендт пришлось бежать из страны сначала во Францию, а затем в США.

Ханна Арендт подчеркивала, что политика и участие в общественной жизни являются неотъемлемой частью человеческой свободы и достоинства. Арендт ввела в обиход понятие «публичное пространство» и утверждала: оно было у человека всегда.

В основании этой идеи лежат речь и действие, через которые сам человек проявляется как уникум; через них же он и попадает в публичное пространство. За свою речь и свои действия человек всегда несет ответственность: они делают человека явным, и с них начинается его присутствие.

В книге «О насилии» Арендт проанализировала различие между властью и насилием: власть основана на согласии и совместном действии граждан; насилие – это применение физической силы для контроля других людей. Автор считает близкими политическое и публичное пространство. Она связала понятие политики со свободными действиями человека. Власть как согласованность всегда принадлежит группе людей и существует, пока существует сама группа. Насилие способно уничтожить власть, однако у него нет способностей для ее создания.

Арендт разработала уникальную концепцию зла, согласно которой зло не является чистым отсутствием добра. Напротив, зло возникает, когда люди отказываются размышлять и признавать свои действия как морально значимые. Зло произрастает из бездумного следования чужим решениям и слепой веры в авторитеты. Арендт говорит о том, что зло бывает банальным и абсолютным и это противоположные понятия.

Банальное зло: человек совершает действия в соответствии с чужими решениями, не руководствуясь собственным мышлением.

Абсолютное зло: действие, к которому человек приходит через мышление и понимание того, что он делает. Зло осмысленное, по Арендт, и есть абсолютное зло.

Арендт исследовала тоталитарные режимы и их возникновение в XX веке. Одной из главных ее идей было понимание тоталитарных режимов как стремящихся к атомизации общества и созданию единообразной человеческой массы. Это возможно, если лишать людей свободы и индивидуальности.

Важную роль в этом играют бюрократия и идеология, обеспечивающие государству инструменты абсолютной власти. Арендт говорила о средствах предотвращения тоталитаризма: ценностном отношении к свободе и активном участии в общественной и политической жизни.

Продолжив исследование взаимоотношений человека с властью, Арендт предложила идею деятельной жизни, влияющей на политическое пространство. Она обозначила три ее вида: работа, производство и само действие.

Ориентируясь на античное разделение природной жизни (zoe) и жизни в политическом пространстве (bios), Арендт говорила о важности публичных поступков, которые как раз и соответствуют жизни как bios.

Для деятельной жизни необходимы смелость и ответственность, благодаря которым человек способен стать политическим существом и обрести свободу.

Деятельная жизнь – это свободная жизнь, утверждала Арендт.

Жан Бодрийяр неотделим от контекста, в котором писались и поначалу читались его книги: Франция конца 1960-х годов, охваченная революционными событиями и их осмыслением. Первая значимая книга философа («Система вещей») вышла в 1968 году, вторая («Общество потребления») – через два года. Бодрийяр попытался откреститься в своих произведениях от «постмодернизма», однако общий настрой остался. Философ принадлежал к тому же поколению мыслителей, что и Делез, Фуко, Деррида и Гваттари; они изменили ландшафт гуманитарных и общественных наук, и Бодрийяр сыграл в этом не последнюю роль.

Бодрийяр был крайне внимателен к трансформациям общества, культуры, философии и политики, происходившим на его глазах. В фокусе внимания философа были массмедиа, проблемы потребления, капитализм, порнография, подмена симуляцией реальности и многое другое.

Одна из самых известных идей Бодрийяра – симулякр: «копия без оригинала». Раньше копия была обязана оригиналу самим фактом существования, теперь же он для этого оказался не нужен. Знаки и символы стали реальнее самой реальности, а мы столкнулись с опасностью полностью утратить с ней связь.

Жизнь и деятельность Феликса Гваттари не получится описать двумя словами. Он родился в 1930 году, дружил с Лаканом, участвовал в политике и путешествовал. Главный проект его жизни – психиатрическая клиника Ла-Борд, где он долго (до самой смерти) жил и работал.

Гваттари разработал идеи антипсихиатрии и шизоанализа[45], в центре которых – изменение привычных методов работы со страдающими душевными болезнями. Гваттари стремился избежать иерархии «врач – больной» и в теории, и на практике поменять восприятие психических заболеваний.

На самом деле Гваттари никуда не исчезал, он просто долго находился в тени Делеза.

Фридрих Ницше с Карлом Марксом и Зигмундом Фрейдом научили философию XX века сомневаться. Именно Ницше оказался тем, чьим именем можно было бы назвать XX век: он был его пророком, но умер в 1900 году, не застав главных событий. Это, однако, не помешало потомкам обращаться к текстам Ницше и перечитывать их.

Несмотря на популярность, поначалу судьба произведений Ницше была незавидной – они ассоциировались с агрессией и философией войны. На это повлияли Элизабет Ферстер-Ницше[48] и чересчур буквальное прочтение главных идей немецкого философа.

В довоенный период интерес к Ницше проявляли в основном французские исследователи. Он долго считался безнравственным и аморальным автором, не представляющим интереса для академических кругов. Одним из первых, кто обратился к его наследию, был Анри Лиштанберже, французский профессор крайне правых взглядов. Благодаря сестре Ницше он получил доступ к его архиву. Это отчасти и повлияло на то, что в 1930-е годы идеи Ницше стали ассоциироваться с милитаризмом и национализмом.

В 1940-е годы Эдмон Вермей опубликовал работу, в которой Ницше был представлен фашистом. К этому добавилось, что во время оккупации Франции фигура философа активно использовалась как пример объединения французской и немецкой культуры[49].

Большую популярность Ницше приобрел у литераторов, в частности Жоржа Батая, который посвятил ему объемную работу «О Ницше». Автор сосредоточился на дионисийстве Ницше – тех состояниях экстатики и свободы, в которых человек отделяется от своего «я». Батай напомнил, что Ницше был нетерпим к немецкому духу и Германии. Это повлияло на «возвращение» Ницше и отделение его от фашистского контекста.

Батай настаивал: Ницше «писал кровью» – и тот, кто его критикует или, лучше сказать, испытывает, может писать, только если из него тоже сочится кровь. Батай считал, что философия Ницше не устанавливает какие-либо законы, не ограничивает, а освобождает.

Наиболее известный из немецких авторов, проявлявших в 1930-е годы интерес к Ницше, – Мартин Хайдеггер. В работе «Слова Ницше “Бог мертв”» он писал, что тот ознаменовал собой конец западной метафизики. Провозгласив, что Бог мертв, Ницше совершил «убиение бытия сущего». Нигилизм Ницше, по Хайдеггеру, был классическим и повлиял на то, что «переоценка ценностей» заменила метафизику.

Французское общество изучения Ницше было образовано в 1946 году[50]. Оно ставило перед собой цель «безо всяких политических намерений внести вклад в изучение мысли Ницше». С ним сотрудничали в разное время Жиль Делез и Жак Деррида. Общество было важно для исследования наследия Ницше – именно оно указало на злоупотребления Веймарского архива в обращении с рукописями философа. Помимо восстановления исторической справедливости, оно еще и переломило мнение о считавшейся ключевой работе Ницше «Воля к власти»[51].

Большую роль в «возвращении» Ницше сыграл Жиль Делез. Он не только принимал участие в деятельности Общества Ницше и был связан с публикацией собрания его сочинений, но и написал отдельную работу «Ницше и философия». Автор сосредоточился на вопросах активных и реактивных сил, понятие о которых ввел Ницше. Активные силы освобождают жизнь и идеи, а реактивные – ограничивают их.

Для Делеза Ницше – автор, прививающий наклонность «говорить простые вещи от своего собственного имени, от имени аффектов, силы, переживания, опыта»[52]. Таким образом философия Ницше приобретает конструктивный и критический смысл – без экзальтации Батая и нигилизма Хайдеггера.

Мишель Фуко – еще один философ, тесно связанный с Ницше и участвовавший вместе с Делезом в публикации его полного собрания сочинений. Однако Ницше так и не стал полноценным персонажем философии Фуко.

Интересно объяснил это переводчик и исследователь Сергей Фокин: «Неспособность написать прямо о Ницше следовало бы сопоставить с признанием Фуко в том, что все его книги сугубо автобиографичны: можно подумать, что Ницше настолько глубоко сидел в нем, что написать о нем значило бы писать прямо о себе»[53].

Философа вернул и самому себе, и читателям XX век. Теперь немецкий мыслитель входит в академические программы, а упоминание его идей не вызывает ассоциаций с какой-либо идеологией. Молодые читатели, начинающие с книги «Так говорил Заратустра», порой буквально воспринимают размышления автора, начинают свято верить в сверхчеловека и превосходство одних людей над другими.

Однако главнейший из уроков Ницше – умение говорить от первого лица и освобождать жизнь повсюду, где ее запер человек.

Главные идеи Мишеля Фуко появились на волне переосмысления постулатов философии, в атмосфере сомнений относительно того, что казалось неизменным. Фуко начал с подозрений, в том числе с подозрения к знанию. Его идея заключалась в том, что власть определяет, какое знание считать истинным или важным в обществе, а какое – ничтожным и не стоящим внимания. В книге «Надзирать и наказывать» Фуко проанализировал, как развитие тюремной системы в XVIII веке привело к изменению понимания наказания и преступности.

Фуко можно смело называть историком: он не только предлагал оригинальные философские идеи, но и много часов проводил в архивах и библиотеках. Понятие паноптикума[55] подхлестнуло его интерес к изучению форм ограничения и наказания. Фуко описал паноптикум как систему, в которой все могут быть под наблюдением, но никто не знает, следят ли за ним в данный момент.

Вслед за английским философом Иеремией Бентамом Фуко представил проект тюрьмы с центральным постом стражи, вокруг которого заключенные постоянно существуют в состоянии абсолютной поднадзорности. Сейчас и мы столкнулись с цифровым паноптикумом: мы не в тюрьме, но в Сети, и в реальности за нами наблюдают постоянно.

Этой темой Фуко продолжил свое исследование власти. Только теперь он проанализировал, как сексуальность и ее нормы используются для укрепления социальных правил и самой власти. Фуко опроверг мнение, что сексуальность противостоит властным практикам.

Фуко вспомнил историю психиатрии и то, как она использовала сексуальность для установления «нормальности» и «ненормальности». Связь власти и сексуальности можно обнаружить в следующих моментах социальной жизни: контроль рождаемости, психологизация отклонений, истеризация субъекта, ограничение его желаний.

Фуко любил работать в архивах. Он был своего рода археологом, только изучал не артефакты, а прошлое знания. Фуко исследовал, как в различных исторических контекстах эволюционируют идеи – от Возрождения до современности. Он анализировал различные способы классификации знаний, ввел понятие эпистемы, определяющее то, что именно и каким образом мы будем знать. Как раз эпистемы и меняются от эпохи к эпохе.

Мы уже говорили о популярности некоторых философов, в основном прошлого, хоть и недавнего. Сейчас же ситуация изменилась – поменялись и отношение к философии, и стратегии медийности.

Славой Жижек, словенский философ, психоаналитик и представитель Люблянской школы, является ярким примером того, каким может быть публичный философ в наши дни.

Жижек выступает по всему миру, от Нью-Йорка до Шанхая, с неизменным аншлагом. Лекции представляют собой смесь из анекдотов, политических острот и философских сюжетов. Ученый легко захватывает внимание слушателей, а затем переключает его на концептуально сложные идеи. Чаще всего у этих лекций нет строго плана – в них много импровизации и свободного хода мысли.

Безусловно, дело не только в подаче материала. Темы, которые затрагивает Жижек, представляют немалый интерес. Лектор маневрирует между проблемами субъекта, идеологии, культуры, кино, сексуальности, веры, психоанализа и общества потребления.

Яркость мысли Жижека не отменяет сложности, подтверждение которой можно найти в его многочисленных книгах.

Жижек – оригинальный интерпретатор Лакана. Он прочитывает французского психоаналитика через Гегеля и диалектический материализм и интерпретирует гегелевское отрицание отрицания как движущую силу развития и изменения в мире. По Жижеку, негация (отрицание) и противоречие играют решающую роль в понимании общества и истории. Лакану не хватало Гегеля.

Их совмещение позволило Жижеку придать психоанализу онтологический статус и развернуть его к актуальным вопросам. Так, Жижек применяет лакановское понятие бессознательного к политическим идеям и практикам, говоря о том, что бессознательное играет важную роль в формировании идеологий.

Жижек обращается не только к явлениям культуры, но и к современной науке. Если Лакан часто брал примеры из математики и лингвистики, то Жижек пошел дальше, анализируя науки о мозге. В книге «Гегель в подключенном мозге» Жижек спрашивает: что будет, если подсоединить человеческое сознание напрямую к компьютерным сетям? Вопрос касается проблемы исчезновения человека и расширения границ понимания «человеческого».

Жижек является внимательным кинозрителем. Это дополнительный фактор особого внимания к его фигуре. Самым популярным его произведением на эту тему является сборник эссе «Киногид извращенца», в котором он через призму психоанализа, критики идеологии и современной философии изучает известные и не очень известные фильмы. Кино, по Жижеку, позволяет увидеть, каким образом структурируются реальность и субъект, который в ней находится.

Еще одна причина известности Жижека – его продуктивность. Он не только читает лекции, которые собирают большие залы, но и часто пишет книги, эссе и статьи, которые чаще всего касаются актуальных и злободневных тем. Это расширяет диапазон Жижека как философа и превращает его в публичного интеллектуала и общественного эксперта. Он писал и о пандемии коронавируса и высказывался на темы различных политических и военных конфликтов. Книги Жижека быстро переводят на разные языки, и если посмотреть весь список, то удивит его объем.

Жижек оказал и продолжает оказывать немалое влияние на философское и гуманитарное академическое сообщество. Его интеллектуальная биография сложилась оригинальным образом, который нечасто встречается в истории философии. Исследования о Жижеке активно стали появляться уже при его жизни, а так называемые Zizek studies, включающие в себя различные конференции, курсы лекций и тому подобное, продолжают набирать обороты. Пожалуй, это важнейший факт признания и философской известности.

Третья глава похожа на небольшую домашнюю библиотеку с разными книжками по современной философии, просто их не нужно открывать, пролистывать и заглядывать в оглавление – можно просто просмотреть краткое изложение и главные идеи. Цитаты в этой главе играют важную роль: они помогают увидеть стиль книги, ее настроение и то, как мыслит автор.

Есть в этой главе и краткие описания книг по определенным темам (подборки), и подробные обзоры конкретных книг. Цель этой главы – именно ознакомить, а не погрузить читателя в сложные и долгие дружеские (или недружеские) отношения с той или иной книгой.

То, как читать эту главу, зависит от вашей цели. Можно, например, заинтересоваться книгой, а затем, если что-то зацепит, прочитать ее полностью. А можно ограничиться кратким обзором. Или читать только в рамках книги «Вчемистина?»: о связанных идеях и авторах.

В этой главе разбираются как известные, так и не очень популярные тексты, равно важные, однако, для современной философии. Знакомство с ними поможет укрепить то, о чем говорилось в предыдущих главах, но в этот раз с более подробной опорой на источники.

Совет: не бросайтесь сразу на все, что вас заинтересовало. Изучите описание, пройдите по ссылке, посмотрите введение, вывод, полистайте тезисы. Если увидите что-то для себя необходимое – принимайтесь за чтение.

В центре внимания в эссе итальянского философа Джорджо Агамбена находится современность, или настоящее как событие, с которого начинается история. По Агамбену, современник – тот, кто готов соотнести свое время с другими временами, невысказанным образом прочитывать в них историю, «цитировать» ее согласно необходимости.

Темная антропология – современная тенденция в философских, антропологических и этнографических исследованиях человека, людей и «не-людей». «Темной» антропологию делает особый фокус, смещенный от привычной ориентации на Запад к пониманию того, что мир за пределами Европы принципиально неизвестен и пребывает в совершенно иной системе координат.

Темная антропология говорит не только о множестве культур в мире, но и о множестве проявлений человеческой природы, влияющих на особое отношение людей к животным, окружающей среде и самим людям.

В центре книги – попытка расширить поле антропологии и критика антропоцентризма. Неслучайно второе название книги – «К антропологии по ту сторону человека»: автор совместил заметки-эссе со своим многолетним этнографическим опытом.

Кон долго работал с народом руна (кечуа), коренными жителями тропических лесов Амазонии. В книге осмысление полученного опыта перекликается с важными идеями современной философии.

Целый номер журнала со статьями по теме: авторские тексты и интервью Кастру, которые ранее не переводились на русский язык; статьи о прометеизме, об истории темной антропологии, о Шеллинге и Лавкрафте. Выбрать сложно, но наша личная рекомендация – статья Евгения Кучинова и Дениса Шалагинова «Дикий Прометей: стратегический примитивизм и вопрос о технике».

Один из самых известных текстов по теме. Кастру – бразильский антрополог, занимается исследованиями амазонских племен. В этой книге он описал концепцию мультинатурализма: эпоха модерна определила, что в мире есть множество культур, а вот природа одна на всех.

Мультинатурализм, напротив, предлагает перейти от единой природы к множеству ее форм. Кастру описал этот переход на основе философского и эмпирического материала.

Культовая книга американского антрополога. В центре вопрос: почему в мире стало так много бессмысленной работы? Как труд стал утомительным и ненужным «бредом»? Гребер сделал сложный анализ и задался философскими вопросами о сущности труда.

Статья от петербургского психоаналитика об оппозиции лени и пользы. Автор выдвинул тезис: лень – обратная и неотъемлемая сторона труда. В современности лень обретает этическое измерение и сопротивляется новому порядку капитализации времени.

Интервью с классиком итальянской философии. Агамбен размышляет о своей книге «Царство и слава» и ставит важные вопросы: как связаны профанация и бездеятельность? Что общего между церковным и светским пониманием власти и экономики?

Статья о связи труда, экзистенции и восприятия времени. Корсани фиксирует и описывает переход от «расщепленного труда» к «расщепленной занятости», в центре которого проблема свободного времени и производство себя, отсылающее к идеям Мишеля Фуко.

Небольшая статья о философии труда в целом с опорой на Батая, Нанси, Деррида и других. В основе анализа – учение Гегеля и Маркса о труде, которое помогает понять влияние современного концепта труда на развитие культуры и цивилизации.

Статья культового французского философа и живого классика А. Бадью. Автор называет любовь «процедурой истины», которая выводит человека за привычные границы аффектов. Любовь для Бадью – это Событие встречи, которое все время нуждается в подтверждении. Любовь порождает «Двоицы», и как бы ни хотели влюбленные слиться в Единое, их бытие все равно будет двойственным.

В статье история человечества показана через призму развития любви. Автор выделил три этапа: возникновение любви как эмоционального связывания, влияние христианства и воплощение любви в культуре и семье. В последние десятилетия наблюдается разрушение идеи брака по любви, переход к свободным отношениям и уход от серьезных связей в пользу «жизни соло». Автор предлагает философский и антропологический анализ этих переходов.

Автор анализирует интерпретацию любви у Лакана и Платона. В VIII семинаре Лакана рассматривается ситуация переноса между Сократом и Алкивиадом, сосредоточенная не на абстрактной любви, а на связи любви с практическим опытом в психоанализе. Любовь может быть искусственно создана, но это не уменьшает ее значения и подчеркивает связь с психической фикцией, как показал психоанализ.

Автор рассматривает любовь через теорию брака, изложенную Гегелем в «Философии права». Она же отражена в опере Моцарта «Так поступают все, или Школа влюбленных» и романе в письмах Руссо «Юлия, или Новая Элоиза». Во всех этих произведениях показано, что любовь может возникнуть даже после принесения ее в жертву, что не вписывается в гегелевские расчеты. Достаточно сменить точку зрения, и станет ясно: после болезненного «снятия», призванного излечить от любовных страстей, страсти проявляются уже в своем чистом виде.

Эссе Маркузе о понятии свободы и любви в контексте работ Фрейда было опубликовано в 1956 году. Автор представил свободу через трудовой процесс и теорию влечений, осмыслив «прогресс» как подавление индивида в пользу роста экономики, блокирующее страсть и эрос. Маркузе задался вопросом, когда же этот процесс должен закончиться и почему мы не можем признать, что уже достигли нужного уровня развития.

Книга главного теоретика темной экологии «Род человеческий» продолжает его исследование отношений человека и природы. Важный текст для современной философии, помогающий по-новому увидеть темы экологического кризиса, критики капитализма и будущего планеты.

Тимоти Мортон, представитель объектно-ориентированной теории, задает вопрос: что делает людей людьми? Полученный ответ и становится лейтмотивом исследования. Книга «Род человеческий» посвящена изучению нечеловеческих форм жизни и способам взаимодействия с ними, а еще – экологии, капитализму, политической теории, эстетике, солидарности и общению видов на Земле.

Донна Харауэй – одна из основоположников нового материализма, автор эссе «Манифест киборгов», культового для исследователей и активистов 1980-х и 1890-х годов. «Оставаясь со смутой» в определенном смысле продолжила предыдущие работы профессора, добавив к ним актуальные социологические исследования, антропологию и литературоведение.

Одна из центральных проблем книги – «смута» и то, как можно философски рассматривать это понятие. Харауэй включает в него и современный кризис человека, и исторические катаклизмы, и состояние природы в XXI веке. Через понятие смуты автор вышла к другому важному вопросу: как выжить на поврежденной планете и проводить «политику заботы» – организовать своеобразную помощь человеческим и нечеловеческим существам.

Книга Делеза «Марсель Пруст и знаки» вышла в 1964 году. Она содержит философский анализ эпопеи французского писателя Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Романы этого автора часто причисляют к «литературе тотального воспоминания», но у Делеза они связаны не с памятью, а с интерпретацией знаков.

По Делезу, персонаж Пруста все время ищет и пытается понять знаки – обучается им. Чтобы рассказать о своих открытиях, автор вводит четыре вида знаков, которым соответствует столько же видов времени.

По Делезу, эти знаки пусты. Попадая в светское общество, человек, если он неинтересен, может утратить свою значимость.

Во время светской беседы теряется время – на пустой вопрос может быть дан только пустой ответ: «Да, я читал или видел это, мне очень понравилось, это очень изысканно». Или еще более простое: знакомый, с которым нет желания общаться, спрашивает, как у вас дела, а вы отвечаете, что все хорошо. Герой Пруста часто сталкивается с этими знаками, но они лишь крадут его время.

Есть различие между потерянным и утраченным временем. Первое – это процесс, утечка. Утраченное время – состояние.

В общении влюбленных могут присутствовать трагизм, тоскливость, обреченность. Почему? Делез отвечает: первые ощущения никогда не повторятся – останется только утраченное время, и его будет невозможно повторить. Именно с этим столкнулся в своей влюбленности и герой Пруста.

Здесь логика Делеза уже не столь очевидна. Он пишет: чувственные знаки – материальные. Мы берем их как ощущения мира вокруг, и это позволяет нам, получая доступ к миру, «обретать» его. Можно догадаться, что вместе с материальностью «обретается» и время.

Время складывается из кусочков ощущений: из вкуса печенья в детстве, из запахов дома, в котором мы росли. Вместе с этими ощущениями мы обретаем время. Самый яркий пример для Пруста – печенье «мадлен».

По Делезу, именно они определяют все прочие знаки. Потому что знак любви, чувства или какой-нибудь еще может быть запечатлен в знаках искусства и том времени, которое они в себе несут. Ведь такое время и называется обретенным.

Эпопею Пруста в интерпретации Делеза можно воспринимать как один большой знак искусства и как обретенное время. Оно скрепляет все остальное, создает литературную машину по переработке различных знаков.

Жак Рансьер – политический философ и теоретик искусства, известен работами в области политической теории, эстетики и образования. Рансьер обращается к вопросам власти, равенства и демократии. Особое внимание он уделяет отношениям между искусством и политикой, и этот интерес отражен в книге «Эстетическое бессознательное».

Текст появился в результате двух лекций, которые Рансьер прочел в 2000 году. Автор задался вопросом: как психоанализ повлиял на устранение иерархий в искусстве и приблизил понимание эстетики как способа мышления, в котором предметы искусства становятся субъектами мысли? Чтобы ответить, Рансьер обратился к трем режимам искусства: этическому, изобразительному и собственно эстетическому.

Этот режим Рансьер связал с идеями Платона и его «Государства»: этический режим искусства призывает нас к действию; критерием оценки становится соотношение искусства с чем-то внешним. Например, с общественными представлениями о морали, с государственными законами или религиозными догматами. Главное – это воздействие, которое искусство может оказать на зрителей. Например, средневековое искусство, иконы, произведения соцреализма в СССР: литература, живопись, кинематограф.

Этот режим Рансьер связал с Аристотелем и его «Поэтикой». Другое название – миметический, подражательный режим. При изобразительном режиме ценность искусства – в точном повторении реальности, правдоподобности, соблюдении канонов подражания. Искусство подчиняется условностям и правилам, как, например, классические французские трагедии, классическая живопись XVII–XIX вв., греческие скульптуры.

Эстетический режим все меняет. Он дает искусству автономию и устанавливает равенство между различными предметами искусства, осуществляет переход от власти изображения-репрезентации к воплощению демократии в эстетическом действии, слове и исполнении. Политическое связывается с эстетическим, а искусство становится пространством для выражения процессов противостояний и борьбы. Рансьер обращается к литературе и говорит о творчестве Стефана Малларме и Гюстава Флобера. Более актуальным примером может служить современное искусство.

Философия всегда ищет материал для осмысления – в науке, музыке, живописи, литературе и, в частности, в поэзии. Философия с момента появления состоит в отношениях с поэзией: еще Платон ругался на поэтов и говорил, что их нужно выгнать из идеального государства.

Философия XX века и современная мысль не оставляют поэзию без внимания: она становится хранителем «тайного» языка, политическим действием или же способом «истинно» высказываться о мире. Вот несколько важных книг, в которых философски осмысляется поэтическое творчество, – от Хайдеггера до Мейясу.

Эта книга – собрание трех текстов Мартина Хайдеггера на тему поэзии: «Гельдерлин и сущность поэзии», «Нужны ли поэты?» и «Язык поэмы». Хайдеггер был склонен к поэтизации мышления, поэтому без поэзии невозможно представить его философию. Для Хайдеггера и поэзия, и философия равно внимательно работают с языком и раскрывают сокрытое в нем: ведь язык – это дом бытия.

Хайдеггера интересовало творчество поэтов Гельдерлина, Тракля, Рильке и Целана. Он был уверен, что не человек говорит языком, а язык говорит через человека. Поэзия же показывает язык в его чистом виде.

В этой книге собраны различные тексты, связанные с феноменологический традицией и попыткой через нее осмыслить поэзию. Поль Рикер уделил много внимания проблеме метафоры: поэзия раскрывает эстетическую сущность языка, а метафора является его основным свойством, влияющим на нашу способность понимания.

Ханс-Георг Гадамер обратился к немного иной проблеме, поставив вопрос: а что должен знать читатель? Обязан ли он знать все, чтобы читать текст, в том числе и поэтический?

В центре внимания обоих авторов находится тема отношений языка и восприятия, поэзии и воображения, поэзии и реальности.

Для Беньямина были чрезвычайно важны Бодлер и его поэзия. В этой книге автор собрал эссе, позволяющие увидеть влияние Бодлера на идеи немецкого мыслителя. Для Беньямина Бодлер – это выражение модерна, определившего XIX век и его культуру, в частности городскую. Беньямин обращал пристальное внимание на жизнь в Париже времени Бодлера, считая ее продуктом эпохи модерна: в нем появился феномен толпы и новый городской персонаж – праздношатающийся фланер.

Благодаря поэзии Бодлера и ее протестному духу у Беньямина появилась возможность произвести подробный философский и критический анализ повседневной культуры.

Эта небольшая по объему книга – эссе об отношениях философа и поэта. Даниэль Коэн-Левинас, специалистка по иудаистике, исследует, как Жак Деррида читал стихи Пауля Целана. В центре прочтения Коэн-Левинас – экзистенциальные категории: «чужой», «иной», «посторонний», «никто», а также «молчание», «речь» и «темнота».

Автор показала, что и для поэзии, и для философии существует общий предмет – Другой (в первую очередь «другой человек», за которым стоит «другой мир», «другая реальность»). Именно это и определяет отношения Деррида и Целана, связанные, кроме прочего, с темой еврейства, исключенности и катастрофы.

Это, пожалуй, самая непростая книга из нашего списка. Квентин Мейясу, представитель спекулятивного реализма, предпринял попытку «раскодировать» (расшифровать) загадочную поэму французского поэта Стефана Малларме «Бросок костей».

Мейясу утверждает, что в центре произведения – проблема числа и случая, которые неспособны измениться, стать другими. Мейясу предупреждает читателя: расшифровка не станет откровением, но покажет новые пути размышлений о поэзии и современности.

Эта книга – хороший пример того, каким может быть обращение к поэзии в актуальной философии: немного расследования, немного спекуляции, но главное – смелый и новаторский ход в отношении прошлого.

Джорджо Агамбен – живой классик, ученик Мартина Хайдеггера, вдохновленный идеями Мишеля Фуко; интересуется человеком, обществом, властью, религией, политикой, философией права. Агамбен получил юридическое образование, а затем увлекся философией. Преподает в университетах Италии и Франции. Он написал множество книг, каждая из которых оказалась по-своему важна для современной философии.

Агамбен рассмотрел идею сообщества, находящегося за пределами общественных институтов и культурных традиций. Оно основывается на принципе безвыходности, то есть каждый участник должен нести ответственность за общее благо.

Автор исследует соотношение власти и права в современном обществе. Власть часто использует право как орудие своего усиления, демонстрируя, что право как таковое не является достаточным средством для защиты свобод граждан. Что поможет найти сдерживающий фактор?

Глобальный и один из самых известных проектов Агамбена. В серии книг из нескольких томов автор анализирует концепцию «сакрального человека» из римского права и ее отношение к современной политике. В современном обществе происходит распад государства и права, что приводит к появлению новой формы суверенитета: жизнь человека становится объектом политической власти.

Агамбен обратился к идее деятельности и бездействия в философии и политике. Современное общество слишком ориентировано на деятельность и производительность, что приводит к отрицательным последствиям для индивидуальной свободы и социального благосостояния.

В центре работы – возвращение к обычным, повседневным вещам и их освобождение от сакральности или исключительности. Профанация может быть полезным инструментом для изменения социальных и политических структур и способна привести к более свободному и равноправному обществу.

В этой книге Агамбен исследовал концепцию суверенитета и ее связь с религиозными и политическими структурами. Суверенитет является формой исключительной власти, которая может использоваться для управления и контроля людей. Автор рассмотрел роль религии в формировании суверенитета и отношений между религией и политикой.

В книге исследуется понятие современности и ее отношение к актуальной политической и социальной ситуации. Современность характеризуется состоянием исключения: нормы и права, обычно защищающие индивидуальные свободы, в чрезвычайной ситуации можно и отменить.

Продолжая разговор о книгах Агамбена, посмотрим подробнее на одну из его недавних работ. В 2016 году он написал книгу-завещание, связанную с философским осмыслением биографии, не чей-то конкретной, а как феномена. В центре книги – тема выживания творца (философа, художника, поэта) в эпоху катастроф.

Не так давно книгу перевели на русский язык: она не только знаменует собой новый этап в творчестве Агамбена, но и важна как оригинальное выступление на тему выживания во времена исторических катаклизмов.

О персонаже уличного итальянского театра дель арте Пульчинелле. Агамбен обратился к творчеству итальянского живописца Джандоменико Тьеполо и его альбому с изображением жизни Пульчинеллы: рождение, развлечения, шутки, приемы пищи и смерть (может ли Пульчинелла по-настоящему умереть – это отдельный вопрос).

Пульчинелла – это настоящий трикстер, и он не вписывается в привычные рамки театрального искусства комедии. Под его маской пустота – у него нет характера, только подражание и судьба.

Агамбен философски рассмотрел этого персонажа, приняв его как идею и сделав лейтмотивом книги фразу «где катастрофа, там и путь к отступлению».

Для Агамбена важен вопрос: как прожить достойную жизнь в эпоху катастроф? Ответ помогла найти особая связь между философией и комедией, оказавшимися ближе, чем мы привыкли думать. По Агамбену, и философию, и комедию связывает то, что в их центре находится стремление к освобождению от самого себя, от своего «я», от своего характера и целеполагания. Агамбен так и пишет: жизнь – это бесполезные мемуары. Однако он не видит в этом ничего плохого. Развлечение представляет собой важнейший жизненный опыт, позволяющий заключить союз с судьбой. В этом и кроется ответ на вопрос о достойной жизни.

Произведение не является философским трудом в полном смысле слова. Оно и о живописи, и о литературе, и о культуре, и об истории. Агамбен вступил в диалог со своим героем Пульчинеллой; автор привел много цитат и лишь изредка совершал философские экскурсы. Читать эту книгу интересно как минимум по двум причинам.

Во-первых, здесь действительно много важных наблюдений: рождение, игра, тело, смерть, сама жизнь и биография. Это придает книге личностный характер, позволяет легко вступить с ней в читательское общение.

Во-вторых, это изящное авторское повествование: Агамбен написал нелинейный текст, в котором много отступлений и визуального материала (изображений Пульчинеллы). При этом в книге есть собственный оригинальный сюжет, ход мысли, который подводит читателя к неожиданному финалу.

Первая проблема, которая поджидает заинтересовавшегося постантропоцентризмом, – небольшое количество литературы на русском языке. В России почти не выходило книг, которые были бы посвящены постантропоцентризму или постгуманизму или хотя бы использовали в названии один из этих «измов». Крупные работы еще ждут переводов, да и сам постантропоцентризм пока не оформился в нечто единое и последовательное.

Выше уже шла речь о том, что такое философия без человека. Теперь представим книги, которые можно почитать. Это большой разбор литературы по важной для современной мысли теме.

Сборник «Опыты нечеловеческого гостеприимства» (выпущен по итогам одноименной выставки в Москве в 2017 году) можно считать лучшим на сегодня введением в тему. Для каждой заявленной темы на выставке была подобрана и переведена статья иностранного автора, связанного с постантропоцентризмом.

Именно таким образом среди авторов сборника оказались Рози Брайдотти и Карен Барад, Эдуарду Вивейруш де Кастру и Донна Харауэй – крупнейшие исследователи философии, мира, природы и культуры, в которых человек больше не является центральной фигурой. Их статьи могут рассматриваться отдельно от контекста самой выставки и служить отправной точкой в изучении постантропоцентризма.

Структурализм – важнейшая тенденция в философии и почти всех гуманитарных науках второй половины XX века. В каждой из областей была собственная персона, которую можно назвать структуралистом. В лингвистике – Соссюр, в антропологии – Леви-Стросс, в политической теории – Альтюссер, в психоанализе – Лакан, а в литературоведении – Барт.

Современная философия представлена на русском языке в достаточном количестве. Выходят переводы зарубежных книг, статей и исследований. Однако важно: есть немало книг, вполне философских и современных, написанных на русском языке. Вот самые интересные из них.

В этой книге автор описал особые взаимоотношения мышления и ландшафта. На примере датского теолога Кьеркегора, философов Ницше и Хайдеггера Подорога проанализировал создание философского и литературного произведения. Для автора важно, что в этом процессе участвуют не только внутренние ландшафты (мысли, идеи, концепты), но и внешние. Связь пространственного мышления и мыслительного пространства как раз и образует метафизику ландшафта.

Йоэль Регев, преподаватель Европейского университета в Санкт-Петербурге, написал книгу о философии времени и философии события в оригинальной интерпретации. Его интересуют необычные для современной философии вопросы. Можно ли изменить прошлое? А «нарезать» время, управляя им? Как работают совпадения? Ответить на эти вопросы помог радикальный ти-джеинг – теория и практика микширования различных, часто невозможных событий во времени. Сходство со словом «диджеинг» здесь неслучайно: Регев уверен, что микс времени возможен точно так же, как и музыкальные сэмплы и мэшапы.

Книга Михаила Куртова не является строго концептуальной. В ней есть невидимый сюжет, художественный вымысел и мистификация: сам текст, например, представлен как перевод с несуществующего метарусского языка.

Куртов в определенной степени продолжил линию, которую представил иранский философ Реза Негарестани в книге «Циклонопедия»: философско-литературный вымысел, называемый theory-fiction[84]. Некоторое представление о том, что происходит в книге Куртова, дает краткая аннотация: «В одном далеком возможном мире, носящем имя Метароссия, живет десятилетняя девочка Аня. Она очень хочет воскресить своего дедушку, легендарного технотеолога-диссидента, который незаконно синтезировал всемогущего Бога»[85].

Этим, конечно, сюжетные линии книги не ограничиваются. Помимо историй о генералах-философах и лабораториях по созданию богов, в книге присутствуют многие идеи современного анархизма и философии XX века (от Хайдеггера до Делеза), футурология и осмысление техники.

Книга Александра Ветушинского посвящена трем вопросам: что такое материализм; что такое материя; какая онтология сегодня может быть материалистической. В небольшом по объему томе автор провел ревизию различных материалистических учений – от Античности до современности.

Ветушинский пришел к выводу, что материализм как отрицательная позиция возник в XVIII веке. Учитывая материалистическую ориентацию почти всей современной философии, эта книга отлично вписалась в ее главные тенденции.

Книга вышла в пермском издательстве HylePress, на плацдарме современной философской литературы на русском языке, в активе которого тексты Мейясу, Хармана, Донны Харауэй и многих других авторов.

Если говорить очень коротко, это книга о философии искусства. Если более развернуто, то можно назвать это масштабным исследованием о негативной эстетике, где концепт «искуса» играет ключевую роль. Артемий Магун, до недавнего времени директор центра практической философии «Стасис», следует идее: искусство – это «искушение в искусе», соблазн (отсюда и идет негативность). Искусство – это проба в двух смыслах: как восприятие или оценка и как опытность, искушенность.

В книге Магуна приведено множество разборов различных примеров искусства: текстов Мандельштама, Гельдерлина, Платонова, произведений Клейста и фильмов Ларса фон Триера.

Благодарю Дениса Игнатьева, директора Института философии человека РГПУ им. Герцена, за помощь в подготовке этого материала.

Чтобы понять, за какую книгу взяться в первую очередь, посмотрите категории и выберите подход, который вам ближе. Так можно научиться понимать современное искусство или не спрашивать, почему автор ничего не хотел сказать.

Теодор Адорно «Эстетическая теория»

Теодор Адорно – один из ведущих теоретиков авангарда. А «Эстетическая теория» – весьма сложная книга. Ее цель – продвижение авангардистских идей в эстетической теории и художественной практике. Книга рекомендуется читателям, увлеченным левыми идеями.

Философ Реза Негарестани, художник Кит Тилфорд и редактор Робин Маккей попытались рассказать в комиксе, а иногда и показать пространство, время, ограниченность человеческого познания.

Иранский философ и инженер; его самые известные книги – «Циклонопедия» и «Интеллект и дух». Долго считалось, что Негарестани – это мистификация известного философа Ника Ланда, однако теперь точно известно, что это реальный человек. Среди его интересов – спекулятивная философия и новый материализм.

По Вселенным блуждает неопределимая сущность, наводящая ужас и травмирующая всех, кто с ней встретится. Эта сущность – Время. Можно ли им управлять? Некоторые персонажи внеземного происхождения пытаются это сделать.

В «Хронозисе» сочетаются множество философских и научных концепций – от Рассела до Пуанкаре. Негарестани не остановился на одной традиции интерпретации проблемы времени. Он цитирует «Мировые эпохи» Шеллинга, делает отсылки к Эрнсту Маху и многому другому. Цель использования столь сложного спектра – показать читателю, что изобразить время можно, а понять – почти нереально. Время выступает глубиной, которая говорит с нами из вечности.

В главе не просто представлен глоссарий важных понятий, которые встречаются в книге. Подобные словари терминов есть во многих энциклопедиях или справочниках. В этой главе составлена карта из пятнадцати понятий, формирующих ландшафт современной философии.

Понятия представляют собой определенные точки в пространстве актуальной мысли и расположены не в алфавитном порядке.

Классический вариант: обратиться к этой главе, если вы незнакомы с понятием, встреченным в книге.

Нетрадиционный вариант: прочитать главу целиком, от начала до конца, обратить внимание на наиболее экзотичные или, напротив, хорошо известные понятия.

В целом эта глава похожа на предыдущие, только внимание в ней распределено точечно, направлено на отдельные понятия. Глава специально расположена не в начале и не в конце книги – чтобы стать частью общего повествования, а не предварять его и не дополнять постфактум.

Деконструкция – настоящий бренд постмодерна и главный секрет Жака Деррида. Российский философ Александр Пятигорский называл его чемпионом постмодерна.

Деконструкцию можно определить как метод анализа, который разбирает тексты в поиске скрытых смыслов и ассоциаций, ставит написанное под сомнение. Деконструкция подчеркивает двусмысленности в языке. По Деррида, тексты и язык не имеют однозначных истинных значений, они всегда подвержены пересмотру и переосмыслению.

Деконструкцию стали активно разрабатывать и обсуждать во второй половине XX века; начало положили работы Жака Деррида в 1960-х годах. Его подход был особенно популярен во французской философии и литературной теории, но оказал влияние на множество других областей, включая лингвистику, литературную критику и социальные науки.

Деконструкция призвана подвергать сомнению устоявшиеся иерархии и концепции в текстах и языке. Она помогает показать, что язык часто используется для установления власти и контроля. Метод позволяет обнаруживать лежащие в основе текстов неявные, порой властные предпосылки и представления. Деконструкция обнажает внутренние противоречия в тексте и дает возможность увидеть, как тот или иной текст изменил правила игры.

Лучше всего – работы самого Деррида, например: «Письмо и различие», «О грамматологии».

Антропоцен – название геологической эпохи, в которую человек оказывает значительное и повсеместное влияние на Землю и различные процессы, связанные с окружающей средой. Термин часто используется в современной философии природы, философской антропологии и экософии.

Ряд исследователей связывают начало антропоцена с изобретением в 1712 году парового насоса. Это позволило эффективно откачивать воду из угольных шахт, что запустило промышленную революцию. Человек научился влиять на природные процессы и как будто бы возвысил себя над окружающей средой. Рози Брайдотти говорила, что термин «антропоцен» позволяет по-новому рассмотреть кантовский вопрос: «Что такое человек?»

На концептуальном уровне антропоцен фиксирует важные изменения в отношениях человека и природы, подразумевая не просто влияние, а воздействие, вызывающее негативные последствия. Человека и человеческого прогресса стало на планете так много, что масштаб этого присутствия принял пугающие размеры, и проблема зазвучала как вызов философии.

Антропоцен предупреждает об опасностях и рисках, связанных с человеческой деятельностью, и обращает внимание на потребность найти решение, в том числе с помощью разработки соответствующей теории.

1. Эва Бинчик «Эпоха человека. Риторика и апатия антропоцена».

2. Дипеш Чакрабарти «Об антропоцене».

3. Донна Харауэй «Оставаясь со смутой».

Ризому подробно описали Делез и Гваттари в книге «Тысяча плато».

Ризома представляет собой модель мышления и организации, отличной от традиционных иерархических систем, в которых есть высокое и низкое, закрытое и открытое и так далее. Делез и Гваттари позаимствовали понятие ризомы из ботаники: это подземный стебель, распространяющийся горизонтально и порождающий новые растения, грибница.

В качестве метафоры ризома используется для описания нелинейных, гибких и многоуровневых систем, в которых любая точка может быть соединена с любой другой, а пути между точками могут меняться и адаптироваться. Яркий пример ризомы – интернет в первые десятилетия существования без ограничений и запретов.

Ризома представляет собой альтернативу стандартным, древовидным структурам мышления и организации, предполагающим иерархию и линейность.

«Тысяча плато», написанная в 1980 году, стала самой настоящей первой книгой-ризомой. В ней нет центра, а вместо привычных глав – плато (еще одна междисциплинарная метафора, на этот раз из геологии). Плато не нужно читать последовательно, они не идут друг за другом, а сплетаются подобно корням растений под землей. Определения, которые обычно дают ризоме, применимы и к организации текста «Тысячи плато». Делез и Гваттари создали оригинальную стратегию мышления, а затем в соответствии с ней написали книгу.

Главный враг ризомы – дерево как иерархия: древесная архитектура проникла во все способы мыслить. Делез и Гваттари не только выступают против засилья таких «структур», «структурности» в гуманитарных теориях их времени, но и проводят ревизию всей истории философии, дают мощный импульс будущим концептам. На топливе ризомы и горизонтальности до сих пор работают многие актуальные философские тенденции – от социологии вещей до плоских онтологий.

Лучше самих Делеза и Гваттари о ризоме еще никто не написал. Поэтому смело можно браться за их «Тысячу плато».

Бессознательное – важнейший концепт психоанализа, оказавший значительное влияние на современную философию. К нему обращались не только психоаналитики Фрейд и Лакан, но и философы: Маркузе, Делез, Хабермас, Рансьер, Жижек, Марк Фишер – и другие авторы. Бессознательное стало частью популярной культуры, отразилось в кино – например, в фильме Кристофера Нолана «Начало».

Бессознательное можно определить как аспект психической жизни человека, содержащий мысли, желания, переживания и информацию, недоступную сознательному вниманию. Содержимое бессознательного может быть временно забытым или подавленным, но не перестает оказывать влияние на поведение, эмоции и принятие решений.

Фрейд описал бессознательное в конце XIX века, чем произвел революцию в понимании восприятия человека. Как заметил Тимоти Мортон, Фрейд продолжил «великое унижение», начатое Коперником и Дарвином: их идеи влияли на то, что человек ушел из центра мироздания. Фрейд также убрал субъекта из центра его психической жизни и показал, что рациональность больше не работает по прежним правилам.

По Фрейду, бессознательное – резервуар подавленных желаний и конфликтов. Путем анализа сновидений, свободных ассоциаций и других методов Фрейд стремился раскрывать и интерпретировать его содержание.

Карл Юнг, будучи некоторое время близок к Фрейду, расширил его концепцию и представил понятие коллективного бессознательного. Юнг утверждал, что в бессознательном хранятся универсальные символы и архетипы, общие для всех культур: они могут проявляться в мифах, снах и искусстве.

Жак Лакан подчеркивал роль языка и символического в бессознательном. Он развивал идеи Фрейда, утверждая, что бессознательное структурировано языком и символами, а также использовал для анализа лингвистические и математические идеи.

По этой теме сложно порекомендовать один или несколько текстов. Можно начать с «Психология бессознательного» Фрейда, а закончить семинарами Лакана. Или почитать историю психоанализа в России (Эткинд А. «Эрос невозможного. История психоанализа в России»), добавив статью Жижека «От Маркса к Фрейду».

Так или иначе, бессознательное будет появляться почти во всех текстах, связанных с психоанализом, ибо оно – его центральный концепт.

Смерть автора – оригинальный теоретический подход, предложенный в рамках структурализма и постструктурализма, призывающий отказаться от интерпретации литературных и художественных произведений через призму авторского намерения и биографии автора. Основная идея заключается в том, что после завершения произведения текст начинает существовать независимо от автора, а его смысл должен определяться читателем, а не автором.

Эссе «Смерть автора» французского философа и исследователя литературы Ролана Барта увидело свет в 1967-м. Это произведение – одно из самых известных у Барта, а его название превратилось в отдельный концепт, который часто ассоциируют с целым периодом в философии. С какого-то момента идея превратилась в мем (что часто случается с очень популярными философскими идеями) и породила множество шуток по типу «у меня так автор умер».

Концепция смерти автора используется, когда надо подчеркнуть важность роли читателя (или зрителя) в создании или интерпретации смысла художественных произведений. «Смерть автора» позволяет освободить текст от авторских ограничений и расширить возможность интерпретации. Этот подход способствует анализу культурных и исторических контекстов, влияющих на восприятие произведения.

1. Ролан Барт «Избранные работы. Семиотика. Поэтика».

2. Ролан Барт «Ролан Барт о Ролане Барте».

3. Ролан Барт «Введение в структурный анализ повествовательных текстов».

4. Сергей Зенкин «Образ, рассказ и смерть (Жорж Батай и Ролан Барт)».

5. Сергей Зенкин «Дисквалифицированный теоретик».

Понятие гиперобъектов ввел Тимоти Мортон – исследователь философии природы и экологии. Он определил их как масштабные (в буквальном смысле), гигантские явления (не только реальные объекты как предметы или вещи). Гиперобъекты не укладываются в привычные границы времени и пространства, но неизменно присутствуют в жизни людей и влияют на нее.

Их действительно много: Солнечная система и в целом космические объекты: черные дыры, гигантские звезды; нефть, капитализм, все деньги мира. Процессы тоже могут быть гипеобъектами: массовое вымирание; распад урана, разложение пластика, которое длится не одно десятилетие.

Мортон дал гиперобъектам специальные характеристики, которые помогают отличить их от других явлений. Вот некоторые из них.

Иная темпоральность. Гиперобъекты существуют в другом времени. Это время – медленное, почти незаметное. В геологии есть такое понятие – deep time. Это время самой Земли, в соответствии с которым происходят различные геологические процессы, от изменения состава земной коры до движения тектонических плит. В сравнении с жизнью человека это совсем другое время, которое во много раз превосходит размерность в одно столетие.

Нелокальность. Гиперобъекты из-за их масштаба нельзя увидеть сразу и целиком. Они распределены не только во времени, но и в пространстве. Например, мы сразу не можем увидеть всю галактику Млечный Путь, которая является гиперобъектом.

Фазированность. Доступ к гиперобъекту открывается нам постепенно. Мы видим его часть, потом еще одну и так далее. Гиперобъекты присутствуют в нашей жизни «по фазам»: деньги, которые мы ежедневно используем, являются частью общей экономический системы. Они наши, но связаны с гиперобъектом.

Понятие гиперобъектов позволило Тимоти Мортону описать процессы, которые ранее обычно оставались за пределами внимания философии природы. Гиперобъекты свидетельствуют о хрупком экологическом состоянии современного мира, в котором масштабные процессы связаны с локальными. Мортон часто называет свой проект «философией после конца мира», поскольку «мир» как нечто единое и беспроблемное закончился.

Тимоти Мортон «Гиперобъекты. Философия и экология после конца мира».

В современной философии понятие контингентности чаще всего ассоциируется с именем французского философа Квентина Мейясу. В книге «После конечности. Эссе о необходимости контингентности» он привел следующее определение: «Контингентность – это знание о возможности-быть-иной какой-либо вещи в этом мире. ‹…› Контингентность обозначает знание о сущностной преходящести определенной вещи»[95].

Если сказать совсем просто, контингентность говорит о том, что в мире отсутствует необходимое, кроме случайности. Например, по Мейясу, у нас нет гарантий, что завтра не изменятся законы природы.

Для автора все началось с Дэвида Юма. Мейясу писал о «проблеме Юма», которую формулировал следующим образом: возможно ли доказать, что одни и те же причины повлекут за собой в будущем аналогичные последствия? Если карандаш упал определенным образом девять раз, может ли это означать, что он так же упадет и в десятый? То же касается и законов природы: у нас нет гарантии, что однажды они не изменятся.

Лейбниц считал, что случайностей нет, а то, что происходит и кажется нам случайным, – часть общего и лучшего порядка, который целиком нам неведом. Для Мейясу такая позиция – результат слепой веры в стабильность, в целом характерной на протяжении долгого времени для философии.

Контингентность определяет философию Мейясу и ход его мыслей. Именно контингентность помогает объяснить, например, проблемы гиперхаоса, то есть абсолютной случайности. Приставка «гипер» нужна Мейясу, чтобы показать, что явление превосходит по силе привычные для нас порядок и хаос. Гиперхаос – это либо полное разрушение реальности, либо тотальный порядок. Это глобальный концепт, меняющий основания самой философии. Чтобы проиллюстрировать концепт гиперхаоса, Мейясу предлагает увидеть мир без науки.

1. Квентин Мейясу «После конечности. Эссе о необходимости контингентноcти».

2. Квентин Мейясу «Метафизика и вненаучная фантастика».

3. Юк Хуэй «Рекурсивность и контингентность».

4. Алексей Кардаш «Жизнь и страдания господина Мейясу в эпоху спекулятивного реализма».

5. Полина Ханова «Фигура призрака: Мейясу и Деррида».

Мартин Хайдеггер заметил: «философия жизни» звучит избыточно, как «ботаника растений». То есть философия – это всегда про жизнь. Об этом свидетельствует и определение «витальности» как совокупности учений и идей, связанных с исследованием жизни как целостного феномена.

Витальность и витализм могут быть разными в интерпретациях, но они всегда связаны с жизненными процессами, отличными от происходящего в мире неживой материи. Витальность помогает объяснить жизнь через понятия хаотичности, иррациональности и интенсивности.

На протяжении всей истории философию интересовали жизнь и ее явления – от Аристотеля до Спинозы, от Шеллинга до Шопенгауэра. Но самое значимое развитие философский анализ феномена жизни получил, конечно, в XX веке. После Первой мировой войны философия столкнулась с кризисом рационализма и веры в технический и научный прогресс. Большую роль в переосмыслении отношений жизни и человека сыграли Ницше (как предшественник), Бергсон (как тот, кто полноценно вернул вопрос о жизни в философию), Морис Мерло-Понти, Симондон и Делез (как тот, кто дал феномену жизни наиболее современные интерпретации).

Порой витализмом называют устаревшее учение о сверхъестественной жизненной силе в организмах. Однако у витальности более широкий смысл, актуальный и для современной философии. Наиболее подробное исследование можно найти в книге Джейн Беннетт «Пульсирующая материя».

Автор предлагает рассмотреть витальность самой материи. Природа в такой трактовке – это субстанция, наполненная жизнью, причем и человеческой, и нечеловеческой. Беннетт обновила понятие витальности и соотнесла его с современной этикой и экологией.

Сложное из истории философии

1. Анри Бергсон «Творческая эволюция».

2. Жильбер Симондон «Индивид и его физико-биологический генезис».

3. Жиль Делез «Имманентность: некая жизнь» (статья).

Номадизм часто считают модным термином, описывающим образ жизни, связанный с путешествиями, туризмом и перемещениями по миру. Такая трактовка совсем не понравилась бы Гваттари и в особенности Делезу, который ненавидел путешествия. Лучше всего номадизм объясняет известное выражение из «Алисы в Стране чудес»: «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте». К нему часто обращался и Делез, говоря, что номад – это как раз тот, кто умеет быстро бежать, оставаясь в одной точке. Номад совсем не турист: он путешествует по философии, по романам и истории, но его тело отдано одному пространству.

Делез и Гваттари описали номадизм в 1980 году в книге «Тысяча плато»[98]. Он играет в тексте важную роль и определяет структуру самой книги, так как она отправляет читателя, физически находящегося на месте, в незабываемое путешествие. Номадизм – внеисторический концепт; эпитет «номадический» можно применить к искусству, литературе и музыке любой эпохи и любого времени, главное, чтобы они умели или учили ускользать – от власти, от закона, от правил, от строгой рационализации.

Описывая номадизм, Делез и Гваттари создали апологию умения пересобраться, придумать себя заново, стать кем-то новым, не прибегая для этого к властным практикам или изначально заданным установкам (реальное путешествие, даже по незнакомым местам – это тоже повторение чего-то уже известного). Авторы обратились за дополнительными примерами к антропологии, желая увидеть, как менялась жизнь кочевников и как ее изменения можно перенести на философию.

1. Жиль Делез, Феликс Гваттари «Тысяча плато».

2. Андрей Головнев, Светлана Белоруссова, Татьяна Киссер «Очерки антропологии движения».

Мы привыкли, что желание определяется психологией: оно представляет собой влечение или потребность в чем-либо. Но философию также интересует желание: как стремление, становление, воля. Желанию сложно дать единственное определение, но можно говорить об основных смыслах, которые оно затрагивает, в первую очередь о самом желании жизни (и о желании или влечении к смерти, как говорил Фрейд). И еще: без желания невозможно представить и определить человека. Его «витальность» – это во многом порыв желания и жизни.

Желание, как важная часть человеческой жизни, в разных формах интересовало философию почти всегда. Платон писал о стремлении к благу, Спиноза говорил о желании как полноте бытия, а Шопенгауэр посвятил желанию как воле целую книгу. Философия XX века аккумулирует смыслы, которые вкладывались в это понятие на протяжении всей истории, а также добавляет к нему психоаналитические интерпретации.

Психоанализ значительно изменил понимание желания, добавив к нему фактор бессознательного и универсального. То есть желание не всегда осознается человеком, но обязательно определяет его жизнь.

Классическое понимание желания в психоанализе – это нехватка, связанная с эдипальным треугольником (своеобразной системой того, что можно желать, а чего нельзя).

Психоаналитическое понимание желания активно критиковали Делез и Гваттари в книге «Анти-Эдип». Они предложили рассматривать желание не как нехватку, а как перехват или некоторую силу, подключенную к другим желаниям, и ввели понятие «желающее производство». Оно фокусируется на вездесущем присутствии желания и потоков желания: денег, товаров, сексуальности, еды и всего остального. Делез и Гваттари полностью освобождают желание не только от всех запретов, но и от ограничивающих его философских определений.

В философии XX века желание вышло за пределы личной и внутренней жизни человека и стало инструментом социального и политического анализа. Теперь желание может быть жаждой социальных изменений и трансформаций, и это отразилось в тезисе американской феминистки Кэрол Ханиш «личное – это политическое».

Освобождение желания и свобода желать – это освобождение в целом, и личное, и политическое. Герберт Маркузе будет писать о современных формах подавления эроса (желания) со стороны капитализма и различных форм труда, которые направляют влечение к жизни не на наслаждение, а на бесконечную продуктивность, из-за которой ломается сам механизм желания.

Книг, связанных с желанием, очень много, поэтому вот подборка из личной читательской перспективы – то, что очень понравилось и может послужить хорошим введением в тему:

1. Жак Лакан «Семинары. Книга 2. “Я” в теории Фрейда и технике психоанализа».

2. Герберт Маркузе «Эрос и цивилизация».

3. Жиль Делез, Феликс Гваттари «Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения».

4. Лоренцо Кьеза «Желание и наслаждение».

Понятие «хора» у Деррида описывает сложное структурное поле, в котором слово, текст и язык переплетаются с телесностью и голосом. Это поле не только обозначает языковую практику, но и связывает физические аспекты восприятия и коммуникации. Хора представляет собой переплетение смысла, звучания и зримости в тексте и речи.

Как говорил Деррида, «хора не лишена конкретного смысла. Она легко приобретает форму, если нам приходится найти близкие эквиваленты для иных языков или культур: “место”, “площадь”, “участок”, “область”, “край”»[100]. Речь о действительно сложной связи, которая захватывает внешнее и внутреннее пространство языка и мышления человека.

Понятие «хора» впервые было представлено Жаком Деррида в его одноименном эссе, а затем появилось и в последующих текстах. Деррида позаимствовал понятие хоры у Платона, и оно стало центральным для его философии в период разработки деконструкции. Деррида внимательно читал тексты античного философа и в его диалоге «Тимей» нашел определение хоры как того, что не имеет геометрической формы и что меняет представления о пространстве.

Понятие «хора» помогает Деррида исследовать взаимодействие между текстом и голосом, знаками и телесностью, словом и пространством. Оно позволяет анализировать, как через акты чтения и интерпретации формируется смысл и как язык всегда связан с телесными и звуковыми аспектами.

1. Жак Деррида «Эссе об имени».

2. Жак Деррида «О грамматологии».

3. Жак Деррида «Письмо и различие».

Забота, как и многие другие привычные для нас слова, в философии имеет другой смысл. Современная мысль знает двух крупнейший авторов, Хайдеггера и Фуко, которые осмысляли феномен заботы. У каждого из них были свои определения и подходы.

Забота – это сложный механизм, один из главных в определении существования человека и в его отношениях с бытием. Хайдеггер лишил заботу психологических интерпретаций и придал ей исключительно философский смысл. Забота, по Хайдеггеру, сочетает в себе различные типы времени: прошлое, настоящее и будущее, – а также состояния самого человека. Например, стремление к бытию, забвение, заброшенность.

Забота – это в первую очередь беспокойство о себе, собственная культура и эстетика существования. Фуко провел анализ различных телесных и внутренних практик, которые определяют отношение человека к самому себе, личные запреты и ограничения.

Хайдеггер предложил аналитику заботы в фундаментальном труде «Бытие и время», опубликованном в 1927 году. С этого момента многие авторские понятия Хайдеггера, в том числе и забота, стали важнейшими для философии XX века.

Фуко обратился к понятию заботы чуть позже. Он исследовал тему сексуальности и в 1967 году, говоря о проблеме субъекта, заметил: «Наставник – это тот, кого заботит забота»[102].

Тема заботы продолжает волновать современных исследователей и философов. Так, Донна Харауэй обращается к «политикам заботы» – к тому, как могут существовать и выживать вместе различные существа на Земле во время экологических кризисов.

Харауэй расширила понятие заботы, отдалившись от идей Хайдеггера и Фуко. Она придала заботе более практичный смысл, связанный с реальными действиями объединения, солидарностью, зоозащитой и заботливым отношением к миру.

1. Мартин Хайдеггер «Пролегомены к истории понятия времени».

2. Мишель Фуко «Герменевтика субъекта».

3. Донна Харауэй «Оставаясь со смутой».

Имманентность – отличное слово, чтобы сказать что-нибудь «на философском языке». Оно описывает свойство или состояние чего-либо «по эту сторону» или находящегося внутри самого себя, не зависящего от внешних факторов или сил. У него есть антоним – трансцендентность: слово описывает что-то «за пределами» – опыта, реальности или познания. Современная философия, ориентированная на материальный мир и объекты, делает выбор в сторону имманентности.

Имманентность стала важным понятием в философии еще в античной Греции, однако обрела более системный смысл в философии Нового времени и в идеях Спинозы и Канта.

Спиноза, голландский философ XVII века, разработал концепцию имманентности в своей главной работе «Этика». Он утверждал, что Бог и природа являются имманентными аспектами одной и той же реальности. Имманентность для Спинозы означала, что Бог пронизывает всю реальность и находится внутри нее.

Иммануил Кант также внес вклад в осмысление имманентности. Он разделял мир на две сферы: феноменальную (мир явлений) и нуменальную (мир непознаваемых вещей в себе). Кант утверждал, что мы можем познать только феноменальный мир, который имманентен нашему опыту, в то время как нуменальный мир остается недоступным для познания.

Особый интерес к имманентности возник в XX веке. Во многом на это повлиял Жиль Делез, который внимательно изучил и интерпретировал Спинозу и других авторов (Ницше, Бергсона), а затем развил на основе их трудов оригинальные идеи. Для Делеза имманентность – это сама жизнь, наполненная интенсивностью и становлением. Современные философы, во многом ориентированные на Делеза, продолжают его линию внимания к жизни, материи, телесности и опыту. Все эти понятия также связаны с имманентностью.

Книг, посвященных непосредственно имманентности, нет, но есть книги и статьи «вокруг нее», а также тексты, которые говорят об имманентности как собственной составляющей:

1. Жиль Делез «Имманентность: некая жизнь» (статья).

2. Выпуск философско-литературного журнала «Логос» «Новые онтологии»[106].

Термин «симулякр» ввел в современную философию Жан Бодрийяр. Так он назвал копию, имитацию или представление реальности, не имеющее оригинала. В работах «Система вещей» (1968) и «Симулякры и симуляции» (1981) Бодрийяр описал искусственные (симулированные) структуры и копии, которые в современном мире могут стать более значимыми, чем оригиналы.

Термин «симулякр» стал активно обсуждаться во второй половине XX века. Не только Бодрийяр, но и Жиль Делез использовал «симулякр» в названии одной из своих статей[107], обсуждая вопрос оригинальности и подлинности идей в контексте философии Платона.

Однако Бодрийяр не был автором самого слова. В контексте французской философии его актуализировал философ Пьер Клоссовски, который обратился к древнеримскому поэту Лукрецию и позаимствовал обозначение копии у него. Безусловно, Бодрийяр и другие авторы изменили смысл понятия «симулякр», что, однако, не лишило его истории.

Понятие симулякра помогает анализировать современную культуру, в которой средства массовой информации, реклама и другие средства постоянно создают свои собственные искусственные реальности. Бодрийяр утверждает, что в такой среде оригинал может утратить свою значимость и мир начинает состоять из бесконечных копий. Это вызывает вопросы о потере оригинала, потере идентичности и о влиянии симулякров на наше восприятие и взаимодействие в современном обществе.

Сам Бодрийяр выделяет четыре порядка симулякров. Они представляют разные уровни отдаленности от оригинала и различаются степенью «реальности».

Первый порядок. Симулякр сохраняет связь с реальностью и основывается на истинных фактах. Примером может служить фотография как изображение реальных объектов.

Второй порядок. Симулякр отличим от прототипа, но имеет с ним достаточно сильное сходство. Некоторые аспекты образца у симулякра дополнены или усилены. Примером может служить улучшенное в фоторедакторе фотоизображение.

Третий порядок. Симулякр не имеет реального прототипа и создает собственную реальность, далекую от образца. Как пример можно привести мир в компьютерной игре, не имеющий прямой смысловой связи с реальным миром.

Четвертый порядок. Порядок гиперсимулякров, имитирующих несуществующие оригиналы. Они представляют собой нечто, никогда не существовавшее. Пример – мифологический персонаж или божественная сущность.

1. Жан Бодрийяр «Симулякры и симуляции».

2. Жан Бодрийяр «Система вещей».

3. Жан Бодрийяр «Символический обмен и смерть».

4. Жиль Делез «Платон и симулякр» в книге «Логика смысла».

Как писали Делез и Гваттари, «внешний характер машины войны в отношении аппарата Государства проявляется повсюду, но остается трудным для продумывания»[109]. Машина войны в первую очередь является тем, что устраняет или изменяет государство, потому что в корне противоречит ему: она номадична и революционна. Делез и Гваттари приводят несколько примеров: от кочевников, из-за которых рушились целые империи, до вооруженных банд и группировок. Это важно, потому что банды у животных – это тоже метаморфозы, вариации машины войны, которая не обязательно является человеческой.

Как и другие важные концепты Делеза и Гваттари, машина войны появилась в их книге «Тысяча плато». Делез и Гваттари обратились к французскому антропологу Пьеру Кластру, который отождествлял войну в первобытных обществах с механизмом, направленным против формирования государства. Война поддерживает рассеивание и сегментарность групп, а сам воин вовлечен в процесс накопления своих подвигов – процесс, ведущий его к одиночеству и престижной, но безвластной смерти.

Таким образом, писали Делез и Гваттари, идеи Кластра могут сослаться на естественное право, пересматривая одновременно его главное положение: «Уже Гоббс понимал, что Государство выступает против войны, а война – против Государства и делает последнее невозможным»[110].

Делез и Гваттари осуществили дерзкую ревизию философской традиции, и они не были безоружны. Их книга «Тысяча плато» – тоже машина войны, которая на самом деле с войной не связана: напротив, она пытается придумать новую мирную, интенсивную «жизнь», создать свой витализм. «В этом смысле цель “машины войны” не война; ее цель – совершенно особое пространство»[111], – говорил Делез.

1. Жиль Делез, Феликс Гваттари «Тысяча плато. Капитализм и шизофрения».

2. Антон Сюткин «Урок Делеза и Гваттари: о пользе и вреде политики для онтологии».

3. Джанелл Уотсон «Нефтяные войны, или Внегосударственный конфликт “по ту сторону линии”: шмиттовский номос, делезовская машина войны и новый порядок Земли»[113].

Эта глава – последняя и самая короткая. Она содержит полезные практические советы: как читать сложные тексты, как собраться для занятий философией, как ее понимать и так далее.

Вся глава отвечает только на один вопрос – как? И читать ее можно, как захочется. Сложно дать совет, каким образом лучше воспринимать советы, – так легко скатиться в дурную бесконечность. Глава может стать последней точкой в вашем путешествии по современной философии или, напротив, его очередным началом.

Все советы, разумеется, представляют собой только рекомендации: они не являются единственным правильным подходом к тому, как взаимодействовать с философией. Однако если вы раздумываете, что и как читать и понимать, то они могут оказаться полезными.

У сложного текста повышен порог входа. Скажем, прочесть рассказ Чехова можно и без предварительной подготовки: художественный текст раскрывается как бы сам собой. С философскими работами не так. Можно броситься читать, обнаружить, что идет тяжело, отложить – и навсегда оставить книгу на полке, так и не поняв, что помешало чтению. Сложный текст, таким образом, останется «сложным» и не станет «вашим».

Понимание контекста – части текста с единым смыслом – поможет уменьшить дистанцию и приблизиться к пониманию идей автора. Хайдеггер когда-то начал одну свою лекцию так: Аристотель родился, жил и умер, а теперь перейдем к его философии. Подобный подход не всегда верен: была приведена только биография, но путь к пониманию слушателями идей учения проложили бы оставшиеся неизвестными им историческая обстановка и окружение философа.

Ответ на этот вопрос сразу сформирует ваш личный контекст. Возможно, вы читаете для себя; возможно, по совету друга; возможно, «потому что надо». Четкий ответ поможет определить смысловые координаты и выстроить свои отношения с текстом. Можно ведь читать, чтобы просто получать удовольствие от самого текста, как сказал бы Барт. Или – от его сложности… Мотивация преодоления сложности – один из ключевых факторов понимания.

Объем текста имеет значение. Сложными могут оказаться и трактаты или книги, содержащие в себе целую философскую систему, и статьи на несколько страничек. Но знание физического объема текста поможет оценить, сколько сил и времени потребуется на его прочтение. Можно ведь читать и по одной-две странички в день, перечитывая по нескольку раз и без спешки разбираясь в каждом абзаце. Это тоже хороший вариант: он помогает в том числе привыкнуть к специфическому языку автора.

Продвигаясь по тексту, задавайте вопросы – так вы определите, в чем вы не согласны с автором и что нужно продумать самостоятельно, не веря ему на слово. Это поможет изменить точку зрения на текст, разглядеть другие аспекты проблемы. Критика – тоже исследование, а состояние внутренней дискуссии с автором способно подпитывать интерес к работе.

Вы уже давно читаете текст, но все еще его не понимаете? Возможно, это знак: пришло время устроить коллективную читку («ридинг») или семинар медленного чтения. Нередко именно в процессе такого прочтения и одновременного обсуждения открываются новые смыслы и траектории понимания. Можно и пригласить человека, который специализируется на конкретном авторе, – это поможет понять сложное произведение. Не зря Делез повторял за древними греками, что философия – дело друзей, претендентов на истину[114].

И так тоже бывает: вы попытались подступиться к тексту с разных сторон, а он все равно не поддался и не открылся. Что ж, велика вероятность, текст вам просто не подходит или для него еще не пришло время. Конечно, есть опасность рассматривать с этой точки зрения все сложные тексты, но иногда единственный выход – просто отложить, подождать или отказаться от прочтения на неопределенное время.

На основе реальных событий и опыта Иммануила Канта.

Доживите до зрелого возраста, а пока поработайте учителем, напишите несколько статей о землетрясениях и книгу о естественной истории и теории небес, опубликуйте ее анонимно. Как известно, один из секретов успешности философа – долгая жизнь. 57 лет – отличный возраст для публикации своей opus magnum[116].

Вы уже почти написали книгу, но пока только мысленно? Отлично! Обдумывайте будущий текст более десяти лет, а затем за несколько месяцев перенесите его на бумагу или в компьютер. Важно: записывайте только в том случае, если больше не способны удерживать в голове весь накопленный сложный материал.

Структурируйте свою повседневную жизнь так же строго, как философскую систему. Не забывайте о распорядке дня. Каждый день в одно и то же время выходите на прогулку – чтобы соседи могли проверять часы по вашему появлению на улице. Северные ландшафты отлично способствуют четкости изложения мыслей!

Думаете, какой стиль выбрать для своей книги? Ответ очевиден: строгий, академический, немного схематичный. Оглянитесь на предшественников, изучите традиции: специфический язык, разделение текста на много мелких по объему частей и стремление рассказать все о вопросе, который вы раскрываете.

Пусть самые яркие (и сложные) идеи вашей книги осядут в памяти даже тех, кто ее не прочел, а только о ней услышал. Пусть это будет, к примеру, «вещь в себе»[117], которая в мемах легко становится «вещью вне себя» и запоминается как «пододеяльник после стирки». В общем, есть место юмору.

Попробуйте совершить философский переворот: пусть ваши идеи будут настолько новы и оригинальны, что после опубликования работы история философии разделится на «до» и «после».

Не торопитесь браться за большие тексты или глобальные проекты, отложенные еще в позапрошлом году. Перед чтением или написанием сложной работы посмотрите или послушайте лекцию, прочтите короткую интересную статью. Это поможет собраться с мыслями, и взяться за разные «серьезные» дела будет легче.

Этот пункт есть всегда во всех советах, и со временем он не теряет важности. План может быть полезен и для чтения, и для написания работы. Попробуйте систематизировать процесс: продумайте набор текстов и порядок их изучения. Распределите их в логическом порядке или от малого объема к большему, обеспечивая постепенность возвращения в исследовательский и читательский ритм.

Свободное письмо (фрирайтинг) – давно известная практика, позволяющая оставить бумаге мешающие мысли. Попробуйте записывать все, что приходит в голову, в течение определенного времени (можно дать себе 5 или 15 минут). Не подбирайте слова, не редактируйте и не вносите изменения в написанное. Это поможет справиться с тупиковой ситуацией и апатией и вернуться не только к письму, но и к чтению.

Находясь дома, нередко бывает тяжело настроиться и сосредоточиться. Однако это легко исправить – отправьтесь куда-нибудь, на лекцию или семинар. Нахождение в общем контексте хорошо помогает собраться с мыслями, особенно если общение при этом происходит по поводу философии.

Еще один совет, связанный с «выходом из комнаты»: найдите место, где можно поработать, не отвлекаясь на домашние дела. Нахождение в общем пространстве, где каждый занят своим делом, хорошо помогает сосредоточиться.

Не хочется ни заниматься философией, ни работать, ни учиться? Возможно, это не лень. Если у вас нет срочной необходимости тратить время на интеллектуальное свершение, займитесь чем-нибудь другим. Это поможет разгрузиться, не выгореть и сохранить силы для будущих дел.

Возможно, это прежде всего книги. Возможно, процесс развертывания мысли в разных контекстах. Возможно, биографии мыслителей. Или все названное вместе. Ответ на этот вопрос поможет выбрать начальную точку и определить, к чему будет преимущественно приковано ваше внимание.

Не стоит сразу ставить глобальную цель в виде изучения всей истории философии. Найдите период, наиболее близкий вам по духу, – поздней Античности или Просвещения. Это поможет побороть страх перед горой знаний и идей, неизбежно вырастающей перед началом всякого изучения.

Если вам нравится не вариант с периодизацией, а отдельные авторы – отлично. Следуйте за ними. Попробуйте выбрать нескольких философов, у которых есть что-то общее. Например, тех, кто задается вопросом о бытии. Они могут быть из разного времени, но лейтмотив позволит проследить связь между ними.

Иногда самое сложное – работать с первоисточником. Тогда на помощь придут лекции. Их много в открытом доступе (во ВКонтакте, на YouTube, в других соцсетях или видеохостингах). Найдите любимого лектора, тему или целый курс. Это может стать отличным введением в вашу собственную работу.

Прежде всего, не следует вещать свысока. Не выбирайте позицию на вершине познания, чтобы произносить с нее слова об «истине». Ваш путь в философии тоже с чего-то начинался. Вспомните, что вас тогда отталкивало или пугало? Возможно, как раз высокомерное отношение преподавателя или автора (если речь о книге или статье). Стремление к выравниванию по горизонтали является важным для современной философии. Пусть оно будет и в ваших словах.

Помните: главное в процессе усвоения информации и новых идей – интерес. Если вашего друга или знакомого не занимает то, о чем вы говорите, если он сейчас просто усталый, но готов выслушать вас позже – не настаивайте. Для философии годится любое время, а вот скрасить тоскливый вечер порой может и простая дружеская беседа.

Философия открывает вид на историю идей, возникших в прошлом и, не исключено, актуальных до сих пор. Помните, не у каждого есть возможность именно так – философски и исторически – оценивать собственные взгляды и высказывания. Поэтому важно слушать и по возможности понимать. Иногда – направлять. В разговорах с друзьями важно учитывать точки зрения всех участников, знать контекст их жизни, судьбы и истории. Это влияет на то, почему и как говорит человек и как он поясняет сказанное.

Избыток имен и названий (неймдроппинг), по мнению говорящего, звучит чрезвычайно эффектно. Однако обычно не приносит пользы и не приближает слушателя к оратору, не улучшает понимания. Для человека незнакомое слово или имя – это просто незнакомое слово или имя. Постарайтесь пояснять, кто такие упоминаемые вами люди, чем знамениты, чем занимаются. То же относится и к названиям.

Однако и здесь важно не переусердствовать. Ссылаться на источник той или иной мысли, безусловно, важно, но в личной беседе это часто не имеет особого значения. Другое дело, если речь идет о конкретном тексте при его коллективном обсуждении. В остальных случаях дружеский разговор вполне может быть легче и проще.

Язык любого направления философии крайне специфичен. Он включает в себя невероятное количество «измов» и использует обыденные слова в непривычном значении, меняя их смысл. Всегда важно помнить об этой специфике философии.

Не у любого философского понятия в повседневной речи есть полноценный синоним. Заменить какую-нибудь «имманентность» одним равнозначным словом не получится. Но кратко объяснить, что имеется в виду, вполне возможно. Недружелюбно и даже высокомерно бросаться сложными философскими понятиями в обычном общении. При возможности всегда переводите «с философского» на человеческий.

Цель любой беседы – важная штука, даже если вы просто философствуете с друзьями на кухне. Например, если вас попросили о чем-то рассказать, то вы будете стремиться объяснить свою позицию; не исключено, что даже возникнет спор. Однако не у всякой беседы имеется цель, которую можно четко сформулировать. Нередко разговор, особенно с приятелями или друзьями, нужен просто для радости от самого общения. Определение для самого себя наличия или отсутствия цели беседы сразу покажет, что, как и зачем нужно и можно сейчас сказать.

Если вы хотите произнести настоящий античный тост и тем самым продемонстрировать свою любовь к философии, вспомните о древнегреческих философах. Пожелайте собравшимся, чтобы душа человека была сухой, а не влажной, и в ней вечно возгорался огонь, ну или чтобы рядом была вода. Помните, вас точно поддержат соратники: Ницше и Хайдеггер.

Конечно, такой тост можно произносить только в определенной компании. Множество – непростое явление, и упоминать его на празднике рискованно. Но не бойтесь! Ведь множество – это и есть праздник, выражение сил жизни, противостоящих реактивности. В этот раз вашим словам обрадуются многие современные авторы.

Физическое здоровье – хорошо, а философское здоровье – еще лучше. Вместе с греками и французами не забудьте о практиках себя, ведь именно они создают красивый дух и тело. Забота о себе – это и забота о других, поэтому сказать об этом в компании будет хорошо.

Многие считают, что философия занимается только теорией и совершенно отстранена от реальной жизни. Не забудем и об этом тоже. Но даже как неудачное или вовсе безнадежное дело философия достойна внимания! Тем более что философские озарения (и хорошие тосты) рождаются именно в моменты сомнений в собственных мыслях.