Стоило мне только начать пару, как в аудиторию вальяжно вошел сынок местного магната. Широкоплечее хорошо сложенное чудо в кожаной куртке. Весь в каких-то браслетах, подвесках и кольцах на каждом пальце. Светлый шатен. Объемная укладка а-ля «так высохло» на удлиненные волосы, физиономия дерзее некуда.

Понятно теперь, о чем меня предупреждали коллеги, когда я радовалась началу учебного года и своей первой группе. «Сочувствуем тебе, группа Фишера — худшее, что может случиться с преподавателем этого ВУЗа».

Примерно так звучали их напутствия на мой четвертый курс, в котором мне впервые предстоит преподавать химию. Я, конечно, мало отличаюсь от студентов: сама только позавчера выпустилась из магистратуры. Место я получила быстро и без особого конкурса, химиков днем с огнем не сыщешь, а я шарю. Легко побеждать там, где не с кем соревноваться, — преподаватели очень нужны.

Договорив с кем-то по громкой связи, мой новоиспеченный студент сел на свое место, откинулся на спинку стула, небрежно бросил телефон на стол, и наконец обратил на меня внимание.

Наши глаза встретились: мои темные, горящие энергией первого дня семестра, и его серые ледяные, похожие на поглощающую пропасть, будто бы в них отпечатались все тяготы этого мира.

Фишер еле заметно приподнял густые брови в немом удивлении: да, на отчалившего на пенсию препода Пал Васильевича я мало похожа. «Ммм, новая жертва» — обратился он ко мне одним только взглядом.

Мда, парень, с тобой точно будут проблемы…. Ладно, Виолетта, собралась!

— …этим мы с вами и будем заниматься первые два месяца до самостоятельных работ, — слышу свой как ни в чем не бывало продолжающий голос. — А практика начнётся ближе к стажировке, то есть к концу осени. Я постараюсь, чтобы на лекциях вы не умерли от скуки, а на практике не спалили аудиторию. Сейчас сделаем быстрое знакомство по списку, и приступим.

Поднимаюсь за журналом на пару ступенек выше на пьедестал большой светлой лекционной аудитории, которая по устройству напоминает кинотеатр, где каждый новый ряд парт выше предыдущего.

Оглядываю студентов: с появлением этого молодого человека наша легкая атмосфера заметно помрачнела, я кожей чувствую повисшее напряжение.

Многие начали нервно листать еще пустые тетради или рыться в сумках, а некоторые девушки, напротив, стали теребить волосы и усаживаться поровнее, постоянно поглядывая в сторону опоздавшего.

Сейчас расслабим!

— Ребята, так как нам с вами весь год активно общаться и работать, разрешаю вам называть меня просто Виолетта, чтобы вы не ломали язык об Виолетта Александровна. Просто Виолетта. Главное, обращайтесь на Вы, и не рассказывайте профессорам о нашем маленьком секрете! Договорились?

Хитро прищурившись смотрю на реакцию. Вижу, как мои подопечные улыбаются и кивают.

И добавляю: —Что касается поведения: у меня только одно правило, и звучит оно так: уважение — вещь обоюдная.

Почти как канатоходец стараюсь поймать баланс, расположив к себе юмором, и одновременно сохранить небольшую дистанцию, чтобы не зарывались. Я знаю этот недовзрослый возраст. Сама недавно оттуда.

— Итак, давайте знакомиться, давайте пройдемся по именам, — обойдемся без наглых фамилий, подумала я.

Начинаю зачитывать имена, делая одну пометку в журнале, а другую в своей голове:

— Артур? — Здесь, — еле слышно раздается с верхнего ряда.

Тихий, старается слишком не отсвечивать.

— Хорошо. Карина? — Здесь!

Ясно, эта чеканит, как отличница.

— Окей, Милена? — Здеееесь… — сладким голоском протянула студентка.

Привлекает внимание, понятно.

— Анна? — Какая именно? — переспрашивает рыженькая. — Анна Новик. — Тогда я. Вообще у нас нет других Ань, но я подумала, имя все-таки у меня распространенное, сами понимаете, да. Вдруг в новом году кто-то пришел… — не унимается Аня.

Видимо, из тех, кто слишком сильно старается.

— Хорошо, Анна Новик, я Вас отметила. Максимилиан? — Тутачки!

Местный весельчак, ясно.

— Виль…гельм? — спотыкаюсь об непривычное имя.

Тишина. Все косятся на Фишера. — Вильгельм?

Парень лениво складывает руки на стол, подаваясь вперед всем телом: —Чтобы ты не ломала язык, Виолетта, — слышу нахальную полуулыбку в голосе, — Разрешаю тебе называть меня Вил, ну или с особой нежностью — Вилли.

По аудитории пробегает сдавленный смешок. Да-да, они этого и ждали: хищник вышел, хотя в его случае, лениво выполз на охоту.

— Но главное, обращайся ко мне на Вы, — самодовольно передразнил меня Фишер.

Тот Фишер, который еще и Вильгельм. Ну и имечко. Папаня явно с королевскими планами на сыночка.

Он пристально посмотрел на меня, и, довольный реакцией сокурсников, выдал вдогонку: —Язык будешь ломать об кое-что другое, — недвусмысленным жестом он указал в сторону своего паха. — Только не рассказывай профессорам, — саркастически ухмыляется.

Чтооо??? От неожиданности чуть ли не давлюсь воздухом. Надпочечники предательски прыскают адреналин в кровь. Пульс ускоряется. Только не показывай реакции, Виолетта!

Вот же засранец! Будь я не на работе, я бы тебе напихала за такие фразочки в учебное время.

В голове всплывают голоса из учительской: «На все кривляния Фишера старайся молчать и делать вид, что ничего не происходит! Пал Васильевич так третий курс с ним и продержался. А ты еще и девушка молодая! Игнорируй и он быстро потеряет интерес. Иначе ты его только разозлишь. Папаша его — друг нашего декана и факультет наш спонсирует. И если будут разборки, за тебя никто не вступится».

Фиговое начало преподавательской карьеры, но я буду не я, если промолчу в тряпочку.

— Хммм… Для этого Вам, Вильгельм, придется не пропустить ни одной лекции. Ведь как иначе Вы узнаете, с помощью каких химических реакций превратить жидкую массу в подобие твердого материала? — выдерживаю паузу и сверкаю глазами. — А то язык ломать будет не обо что.

Аудитория взрывается смехом. Съешь и подавись Фишер. Я не в таких словесных баттлах бывала.

— А пока я Вас отметила, — добавляю абсолютно будничным тоном.

Ох, как ему не понравилось. Вильгельм смотрит волком исподлобья.

Реакция следует незамедлительно: —О, будь уверена в моей стопроцентной посещаемости, Виолетта Александровна, — сверля меня недобрым взглядом, закидывает за голову крепкие руки, обтянутые мягким материалом кожаной куртки, еще больше расширяясь в пространстве. — Я теперь ни одного твоего занятия не пропущу, даже если умолять будешь.

— Мне уже очень страшно, так что давайте дальше по списку, — бросаю небрежно.

Студенты снова смеются, только одна Милена глаза закатывает. Она на стороне Вильгельма, который сейчас, похоже, глазами дыру во мне проглядит. Ей-богу, это дитё пытается меня напугать. Думает, я буду воспринимать его всерьез. Много чести. Но как же бесит его тыканье!

— Продолжаем: Дина? — Здесь!

Ставлю галочку в журнале, дышу еще ровнее и успокаиваю сердцебиение.

Слушая страшилки о неком Фишере в учительской, я решила не впадать истерику заранее, решила, что разберусь на месте. Посмотрю лично, просканирую, применю пару психологических приемчиков из интернета, и год можно выстоять. Им ведь все равно скоро выпускаться. Но даже мне стало немного не по себе от этой выжженной пустоты в его взгляде.

Я, честно говоря, сама та еще стервозина, к тому же у меня два брата: старший и младший, так что у меня иммунитет на буллинг. У нас каждая семейная встреча до сих пор выглядит как конкурс на лучшее унижение.

С одной меняющей все поправкой — здесь я учитель. Взрослая, мудрая и вот это вот все. Безнаказанно послать нахрен зазнавшегося студента не получится. И судя по тому, как этот молодой человек с дурной славой сканирует меня, подумал он абсолютно о том же.

В целом, остальная пара проходит очень даже неплохо, не считая бесконечных переспрашиваний Ани, раздраженых вздохов Милены и испепеляющего взгляда Вильгельма.

К слову, я абсолютно не тушуюсь, смотрю на него открыто и ровно: когда я говорю о химии, меня вообще мало что волнует вокруг. Анализ сырья и химия материалов. Мммм!

Уверена, однажды меня понесет в науку, и я все еще посматриваю в сторону докторантуры. А пока я точно натаскаю этих оперившихся птенцов перед практикой на заводах и в лабораториях.

Звонок выдергивает меня из повествования и одновременно из мыслей. Так-с, над таймингами уроков еще придется поработать.

— Дасвиданя Вам, Летта Санна! Опаздываю на работуууу. Вил, я наберу, — салютует и вылетает из кабинета первым неунывающий Максимилиан.

За ним с разной скоростью тянутся остальные.

Фух, первая пара закончилась.

С облегчением собираю учебные материалы, чтобы отнести их в отдельную подсобную комнату в передней части аудитории, дверь в которую находится слева от доски, и ведет в буквальном смысле за нее.

Захожу в подсобку и радостно осматриваюсь. Летом я разгребла барахло Пал Васильевича, и оборудовала там маленький, но классный офис: светлый стол со всем необходимым у единственного окна, крутящийся стул с удобной спинкой. А еще выбила бюджет на установку адекватных стеллажей и держателей для всякого учебного оборудования, реактивов, пробирок и учебников в конце концов.

Даже небольшой пыльно-розовый велюровый диванчик впихнула в противоположный от окна конец.

Осталось только разобрать ящики с новыми материалами. Узковатый склад, но зато симпатично и все под рукой.

Аааййй!!!

Резким движением, схватив за предплечья, кто-то разворачивает меня, крепко прижимая спиной к моим же великолепным стеллажам с коробками.

— На первый раз я спущу тебе такое поведение, — цедит мне в лицо Фишер.

Коротко кивает кому-то, и за нами захлопывается дверь на склад.

— В следующий раз аккуратнее с высказываниями, иначе придется наказать такую симпатичную училку.

Просто охренеть! Это сейчас наяву происходит?

— Ты 50 оттенков серого начитался, что ли? — резко отталкиваю его от себя. — Единственное, с чем я буду осторожна — это реагенты. А следить за языком не мешало бы в первую очередь тебе, Вилли.

— Как быстро мы перестали выкать своим студентам, — упрямо подходит впритык ко мне.

Смотрю на него снизу вверх. Пусть попробует еще раз схватить — я знаю, куда бить и кому звонить.

— Уважение — вещь обоюдная, — напоминаю. — Как Вы ко мне, так и я к Вам!

— Ты забавная, — с нечитаемой эмоцией разглядывает мое лицо, склонив голову чуть набок. — Надолго тебя хватит?

— Послушайте, Вильгельм, я тут пытаюсь работу работать. Наверняка, Вы о таком не слышали. Это такие взрослые скучные дела, чтобы денежки на продукты заработать и коммунальные услуги оплатить. Школьные игры меня мало… — набираю воздуха, которого вдруг стало слишком мало, чтобы продолжить.

— Не тараторь! Тебя выдают зрачки. Такие огромные, — показывает свои белые клыки в подобии улыбки.

Интересно, это виниры? Слишком красиво. Неуместность моих мыслей зашкаливает, но я не могу не отметить, как по-хулигански пряди его волос падают на загорелую кожу, и как он гуляет взглядом по моему лицу. Широкая челюсть напряжена, хотя он нарочито нахально скалится.

Сглатываю.

— Не смотря на показуху, ты волнуешься, Виолетта! А на занятии у тебя дрожали руки, — Вильгельм вкрадчивым тоном комментирует мою реакцию и упирается ладонями в ящики по обе стороны моего лица, почти прижимаясь ко мне всем твердым телом.

— Аккуратнее со стеллажами, — начинаю паниковать и очевидно нести чушь, комната будто сжимается до размеров точки.

— …вкусно пахнешь, — мягко шепчет мне в шею, продолжая наваливаться.

Да, ты тоже, Вилли. Чертовски, вкусно. Кожей, неуловимой горечью сигарет, парфюмом и собой. Терпко и неожиданно взросло. Его запах врывается в легкие, подхватывается кровотоком и в секунду достигает центра управления полетами.

Жаль, это не отменяет твоей детской сущности. Этого всего лишь феромоны.

Выдыхаю.

Раз, два, три…

Резко хватаю его за волосы на затылке, благо у него их целая копна, и хорошенько так оттягиваю, как обычно хватала в детстве братьев, когда мы устраивали бои за джойстики.

От неожиданности его серый туман в глазах рассеивается, и он растерянно скручивается вниз вслед за моей рукой.

Кровь адреналином бьется у меня в висках. И уже я цежу в его ухо: —Слушай сюда, индюк самодовольный! Еще раз приблизишься ко мне или влезешь в мое занятие, я лично притащу тебя за волосы к твоему папочке, за спиной которого тебе так удачно удавалось прятаться все предыдущие годы. И посмотрим, кому из нас он устроит разборку.

Раз, два, три… Разжимаю кулак и отстраняюсь.

Секунды идут, а Фишер все еще стоит в полускрученном состоянии. Слышу всхлип, потом еще один… Господи, я, кажется, перестаралась.

До меня начинает доходить происходящее. Я… я дерусь со студентом. Позор! Бедный Вил. Что делать?

Наконец он начинает распрямляться, и я понимаю, что он не всхлипывает, а закатившись смеется. Нет, он просто издевательски ржет. Идиотский прикол! Как и сам Вильгельм!

И когда его фигура полностью возвышается надо мной, он резко меняется в лице, снова становясь отрешенным, от веселья не остается и следа.

— Ты вроде бы девочка доходчивая, раз училка. А теорию не усвоила, попробуем на практике.

Вдруг он переводит взгляд на стоящие позади меня коробки.

Только не это, нет-нет-нет! Вил хватает одну из коробок с надписью fragilе* за угол и невинно приподняв брови, опрокидывает ее на пол, разбивая все содержимое. С звенящим треском посуда для экспериментов превращается в тысячи осколков. Мои долгожданные новенькие колбы и спиртовки….

— Упс! Я случайно, Виолетта Александровна, Вы же не побежите жаловаться…, — хватается за вторую коробку.

Я успеваю вцепиться в его руку и молящим взглядом смотрю в глаза, пытаясь разглядеть в его правильных чертах лица хоть один намек на адекватность.

Ухмыляясь, он считывает мои мольбы: —Хотя… пожалуй, оставим это для следующих воспитательных мероприятий, если тебя снова потянет драться.

Разжимаю свои побелевшие от напряжения пальцы. Сердце за ручку с самообладанием сиганули куда-то в пятки.

— Ты нихрена обо мне не знаешь, поняла? — рычит угрожающе. — Не смей больше произносить ни слова о моем отце. Наши разборки и без него будут фееричными, уж поверь.

Пытаюсь отстраниться, но Вильгельм успевает перехватить меня за запястье и уверенно притянуть ближе.

— Радуйся, что ты позабавила меня своим безрассудством, Виолетта, но лучше будь хорошей девочкой, — гневно цедит мне в лицо. — Приберись пока тут, и подумай о своём поведении.

Вил разворачивается и выходит из склада, хрустя ботинками по стеклу.

— Боже, Фиш, ты что там дополнительный урок по химии брал, что так долго? — доносится голос Милены, пока дверь снова не закрывается и не скрывает ее приторную болтовню и гогот каких-то сопровождающих Вила шестерок.

В ушах пульсирует. Проверяю, могу ли я шевелиться после такого оцепенения. Жидким слаймом сползаю на диван.

Через пелену я смотрю на валяющиеся по полу осколки….

В жизни не встречалась с таким неадекватом. Со своей стороны тоже. Я оттаскала студента за волосы. В первый день. Да уж, педагогично поговорили. Кошмар, какой кошмар. Весь этот эпизод от начала до конца.

Сначала из меня вырывается идиотский смешок, но сразу за ним я чувствую, как горячая слеза сбегает по моей внезапно оледеневшей щеке.

— Стоп-стоп, плакать сегодня в мои планы не входило, — больно тру щеку рукавом.

Вот же придурок!

Дорогие читатели, приветствую вас в моем самом первом романе! Это невероятно волнительно, поэтому я герои будем очень благодарны вам за любую поддержку. Подписывайтесь на автора и добавляйте книгу в библиотеку. Увлекательного вам чтения с моими неидеальными 🖤

— Что ты делал там так долго? — Милена, она же Попова, висит на моей руке, назойливо задалбывая вопросами про мой спонтанный визит в подсобку к Виолетте.

За лето я успел забыть ее навязчивость.

— Поставил на место эту зазнобу? То же мне преподаватель, понятно, каким местом она себе должность выбила, — ее болтовня страшно раздражает, а она сама напоминает мне дворнягу, которая, желая выслужиться, так сильно машет хвостом, что поднимает вокруг столбы пыли.

Не утруждаясь ответом, стряхиваю блондинку с себя, и через открытое окно тянусь в свою бэху за второй сигаретой.

— Нууу! Иди ко мне, я знаю, как поднять твое настроение, и кое-что еще, — фальшиво хихикает.

— Свали, — если она сейчас не заткнется, то я за себя не ручаюсь.

Настроение со вчерашнего дня ни к черту. Башка раскалывается.

— Фиш, я же… — скулит жалобно, хочет что-то возразить, но я смотрю на нее так, что она как та самая собака убегает с парковки, наконец-то оставляя меня одного.

Опираюсь спиной о тачку, и выпускаю в воздух жирную струю сигаретного дыма. Как только отойду, пошлю ее подальше, потому что даже натягивать ее больше не хочется. А слушать ее рассуждения про новую училку подавно. Кстати, училка!

Виолетта Александрова. Эта мелочь глазастая меня сегодня знатно выбесила. Конечно, на вид преподаватель из нее, как из меня зубная фея в балетной пачке.

Она слишком молодая, кажется, будто даже младших некоторых наших однокурсниц. Пытается, конечно, воображать: нацепила на себя деловой костюм, шпильки.

Только вот волосы свои светлые как студентка разбросала по плечами, и при каждом повороте головы они разлетались блестящей волной. Да и пиджак ее явно сковывал, и к концу пары оказался скинутым на стул, открыв мне вид на круглые обтянутые брючной тканью ягодицы.

Я даже не стеснялся пялиться. Хотел, чтобы она четко осознавала, что в первую очередь будет интересовать меня на уроках химии.

Но она лишь безразлично смотрела на меня своими карими глазами, объясняя какие-то термины, от которых за три года учебы уже тошнит. Плюс только в том, что теперь я слышу их не из-под усов Василича, и из пухлого Виолеткиного рта.

Докуриваю и медленно растаптываю окурок. Из-за адской мигрени все действия даются мне сегодня особенно сложно. Поэтому я так охренел, когда Виолетка резко нагнула меня за волосы, как щегла.

В нормальной жизни ни одного дрища мужского пола невозможно оттаскать за волосы, тем более такой нимфе. Но сегодня мигрень не по-детски шарашит, а тут эта ниндзя набросилась. Думал, что коньки отброшу от перепада давления, когда согнулся.

Ухмыляюсь сквозь боль. Меня даже мужики бить не решаются, а эта отчаянная.

Напрасно только она насчет бати ляпнула, я в момент озверел. Еле сдержался, чтобы не разнести все там. Ничего, я ее научу, как со мной надо.

Вижу, что она трясется как олененок, но пыркается, открыто конфликтует. Это меня, кстати, и позабавило. Уже несколько лет наш вялый преподавательский состав дружно делает вид, что меня не существует. Как, впрочем, и одногруппники.

Половина меня игнорирует, стараясь особо не попадаться на глаза, а другая половина лижет мне задницу ради бонусов общения с наследником мусорной империи Альберта Фишера.

У бати с десяток мусороперерабатывающих заводов и несколько сотен автоматов по приему пластиковой и стеклянной тары в супермаркетах по всей стране, и их число продолжает расти.

Мои дед и бабка были послевоенными переселенцами, так что отец пол-жизни прожил в Германии, а потом прошарил европейскую тему экологии и вторичной переработки сырья, и привез технологии сюда, полностью вернувшись на родину.

Мы с мамой, естественно, тоже перебрались. И я скажу вам, что это переселение в двенадцатилетнем возрасте было пиздецки мучительным. Меня еще и посадили на класс ниже из-за проблем с письмом и чтением на русском, так что ко мне сразу приклеили ярлык «Тормоз» и стали всячески донимать.

Даже спустя столько лет после переезда я все же периодически чувствую себя не в своей тарелке. Хотя язык я нагнал еще тогда, избавившись от немецкого акцента нараспев, за который мне доставалось от сверстников чаще всего.

Я быстро понял, что хорошему послушному европейскому мальчику в новых условиях выжить не получится, и начал отстаивать себя. И очень скоро всех строил уже я.

А каждое лето под звуки последнего звонка я уже сидел в самолете в родной Дойчланд, где мог сбросить доспехи и отложить в сторону меч. Мечтал, что окончу школу и свалю на поступать на родину.

Однако, шанс учиться на вышке в Германии я просрал, когда после определенных событий, цитирую отца: «ты стал неконтролируемым, и к тебе пропало всякое доверие. В другой стране я тебя не отмажу…».

Так что гнию здесь, в стенах местного ВУЗа, отец настоял именно на нем, потому что в этом универе якобы сильный химический факультет.

Но правда такова, что настоящая причина — это декан химфака Юрий Юрьевич, то есть дядь Юрик, — его дружбан, который все эти годы на мои выходки сквозь пальцы смотрит.

Видимо, отец до сих пор надеется, что однажды я возьмусь за его дело, и что буду лично мусор в пробирках расщеплять. Мама бы так не давила….

Думаю о ней, и по привычке нащупываю кулон на груди. Фак! Наклоняюсь к зеркалу тачки: на мне нет цепочки.

Пиздец, начало сентября…

— Да, Макс, — беру зазвонивший в кармане телефон.

— Что, превратил свою жижу в высокопрочный материал? А то смотреть было невозможно на твою кислую рожу, — Макс передразнивает слова Виолетты.

— Пошел ты! — сквозь муки ржу, а сам кручусь у машины, пытаясь найти кулон.

— Сорри, братан, но я тоже ржал со всеми!

Максу можно так со мной разговаривать. Он, кстати, мой единственный друг. У него я ночевал побитым, чтобы не расстраивать маму раскрашенной после школы физиономией.

Максимиллиан Шелестов со мной с того момента, когда отец только начинал, заводами еще не пахло, и мы после переезда жили в съемной двушке.

Мне кажется, Макс не изменился с шестого класса, только длинным стал, а так такой же позитивный кудрявый долбан. Добрый, но справедливый. Единственный, кто заступался за меня. Братан, короче. Ну и поступили мы тоже вместе.

— Впредь будет послушнее, — чувствую, как во мне просыпается азарт.

— Фак, ты уже что-то натворил?

— Припугнул по-детски, не ссы. Чтобы не наглела.

— Ты давай это, не как в прошлом году, а то чуть факультет не прикрыли…

— Все, папочка, заканчивай нравоучения, — торможу друга.

— Кстати, об отце…. Я так понял, он тоже уже вернулся? — осторожно переводит тему.

И я знаю, что он за этим и позвонил. Переживает.

— Угу, — не найдя цепочку, обессилено опускаюсь на водительское сиденье.

— И… как ты?

— Норм, не хочу об этом.

— Ты это, заезжай вечером, — предлагает, — У меня смена до восьми.

Макс с лета батрачит в кофейне в каком-то бизнес-центре, а я только неделю, как прилетел, так что толком поговорить времени не было.

— Посмотрим, — нашариваю в бардачке блистер и закидываюсь третьей таблеткой от мигрени за день.

— Короче, жду брат. Так, все, у меня посетители! — Макс бросает трубку.

Посмотрим, отпустят ли меня вечером… Потому что мне пора валить к бате в офис на очередное собрание.

Тянусь к зажиганию, но тут в зеркале заднего вида замечаю приближающуюся со скоростью света Виолетту.

Ухмыляюсь. Что, мелочь, смелости набралась и договорить решила? Это я удовольствием.

Минут двадцать ползаю по полу, пытаясь аккуратно замести осколки тончайшего стекла, которые разлетелись вообще повсюду.

Плакать я не стала. Когда эффект неожиданности улетучился, меня отпустило. И я даже была готова пойти отыскать этого индюка и договорить…

— Можно к Вам, Виолетта Александровна? — в мою подсобку уверенно шагает темноволосый молодой мужчина в строгом костюме.

Ээммм, не припомню его на собраниях.

Его карие глаза округляются от зрелища: —Как я вовремя, сейчас помогу, — он без колебаний присаживается рядом, и начинает выуживать длинными пальцами из завалившегося набок картонного ящика фрагменты бывшего лабораторного оборудования. — Вы в порядке?

— А Вы…то есть, мы знакомы? — с недоумением смотрю на из ниоткуда взявшегося принца.

Принца, потому что он напомнил мне всех диснеевских персонажей сразу: такой весь аккуратный, высокий и подтянутый, с идеально зачесанными и, кажется, даже уложенными лаком волосами.

— Простите, не представился, просто я Вас хорошо знаю, Виолетта Александровна, — немного смущаясь улыбается, — Меня зовут Роман, Роман Павлович Лисицын.

— Лисицын? Вы сын Павла Васильевича? — переспрашиваю очевидное.

— Совершенно верно, — улыбается, — От него и слышал о Вас. Можете называть меня Рома, мы с Вами почти коллеги.

Рома не только говорит успокаивающим бархатистым голосом, но и очень быстро заметает осколки в мой маленький пластиковый совок, за это мысленно закидываю монетку в его копилку.

Его доброжелательный тон переключает меня из режима атаки на расслабляющую волну: —Очень приятно, тогда и Вы называйте меня Виолетта. А на ты с коллегами ВУЗа переходить разрешается? — Думаю, да, — поднимает на меня взгляд.

Он быстро пробегаеся по моему лицу, и, плохо скрывая мужское смущение, снова переключается на ящик.

— Чтоооо такое? — не выдерживаю его приятной, но несколько странной реакции.

— Отец говорил, что его должность передают молодому специалисту, но я немного растерялся, увидев такую юную девушку, — его ямочки на щеках становятся еще отчетливее.

Самому Роману по ощущениям лет двадцать восемь. А судя по тому, с какой скоростью он сориентировался в пространстве, бывал он в этой подсобке не раз.

— Спасибо, конечно. Но на самом деле мне семьдесят два, это просто хороший увлажняющий крем, — отшучиваюсь.

Я не знаю, как реагировать на комментарии о моем возрасте и внешности, поэтому ирония мне в помощь.

Хотя это был комплимент. Вроде бы.

— Приятно видеть девушек с юмором. Так что у Вас тут слу…? — он осекается и аккуратно вытягивает из-под коробки длинную золотую цепочку с продолговатым кулоном. — Что это?

Фишер…

Не знаю, как такое могло произойти, но кулон, который Вильгельм то и дело теребил на занятии, оказался под грудой разбитого им же стекла.

Карма бич, Вилли.

— Ой, это мое, спасибо, — недолго думая, забираю побрякушку себе.

Не хватало мне еще, чтобы наша, так сказать, потасовка с Фишером дошла до коллег.

— Снимала, чтобы не мешал на занятии, а он и упал…

— Упал. Вместе с коробкой? — Роман пристально смотрит на украшение, а я в доказательство натягиваю длинную цепочку прямо через голову, и прячу кулон под блузку.

— Не рассчитала силенки… Начала стягивать коробку со стеллажа, и не удержала. Мне сильно влетит, как думаешь? — перевожу фокус внимания.

— Знаете что, точнее, знаешь что? А давай мы никому не скажем!

О, боже, у Ромы очень обаятельная улыбка. Мягкая, будто немного смущается, при этом абсолютно уверенные глаза.

— Я посмотрю у папы, то есть у Павла Васильевича, в гараже. У него должно было остаться что-то из оборудования. Он же и в школе преподавал, и частным репетиторством когда-то подрабатывал.

— Правда?

— Конечно, после окончания работы и в таком возрасте ему вряд ли оно понадобится. Он наконец начал с мамой на дачу ездить, и теперь она точно не выпустит его из этого плена, — его лицо светится теплом, когда он говорит о родителях.

— Могу представить, — смеюсь в ответ.

— Кажется, все готово, — обводит мой складик взглядом. — Давай-ка я сразу отнесу это завхозу на утилизацию, — он легко подхватывает ящик с осколками.

— Я даже не знаю, как тебя благодарить за все, — глупо улыбаясь, развожу руками.

Если честно, к обеду я нахожусь в полном замешательстве от таких полярных эмоций. Нужно уходить отсюда. Проветриться.

— Мелочи! Просто, пожалуйста, будь осторожнее, — выходя из подсобки в аудиторию, бросает через плечо. — Наш университет — приятное место, но даже в нем иногда случаются неприятные ситуации. — До встречи!

— И тебе, — хватаю сумку, ключи от машины, и вслед за Романом выхожу из лекционной, но направляюсь в другую сторону.

На парковку и домой! Коротко провожаю его высокую фигуру взглядом. Блин, совсем забыла спросить, кем он работает здесь, он сказал, что мы почти коллеги. Почти — это как? Ладно, узнаю в следующий раз.

К обеду очень потеплело. Хоть и в туфлях, но я шустро лавирую к машине среди декоративных пальм в горшках, разделяющих парковочные слоты. Стоянка находится позади основного корпуса универа, весьма уединенное место, проезд только по пропускам. Здесь очень симпатично.

По дороге перебираю в уме содержимое домашнего холодильника, — утешительный приз за первый настоящий рабочий день мне положен. Дико хочется домой, в свою пещеру! Спрятаться на вечер от внезапно навалившейся на меня взрослой жизни.

Пытаюсь вспомнить, где с утра я оставляла мой черненький Поло. Мне по темпераменту больше подошла бы тачка поярче да побольше, какой-нибудь красный Порш Кайен, но я слишком долго была студенткой, перебивалась только подработками вне учебы.

Да и специальность выбрала по любви, а не головой. Так что, никакой порш мне не светит. Старший брат помог найти бюджетный вариант. На работу ездить отлично.

Среди сплошь блатных тачек учащихся нахожу свою таратайку, оглядываюсь, убеждаясь, что я одна. Пикаю брелком, и выуживаю из багажника удобные кроссовки. На лету переобуваюсь, закидывая назад ненавистные каблуки и сумку.

Снимаю с руки браслет-резинку и собираю волосы, которые я с таким упорством укладывала утром, в высокую непонятную гульку.

О, да, кайф!

Скорее бы добраться до дома и стянуть с себя впивающийся бюстгальтер и нарядиться в любимый оверсайз. Грудь и спина ноют от тугого белья.

А что, если…?

Усаживаюсь в машину, и снова внимательно осматриваю территорию передо мной. Вокруг все еще пусто, все на парах.

Завожу руки за спину и ныряю под блузку, чтобы расстегнуть осточертевший бюстгальтер, и по хорошей женской традиции отстегнуть лямки вытянуть его через рукав.

Но вдруг кожей ощущаю, что за мной наблюдают. Никого ведь нет на парковке.

На парковке нет… А в машинах?

Медленно поворачиваю голову туда, откуда чувствую вязкое жжение.

Вздрагиваю от неожиданности. Справа от меня через пустое парковочное место в агрессивной темно-зелено бэхе сидит Вил. Он сложил обе руки на руль и положив на них голову, нахально рассматривает меня в открытое окно.

Вилли смотрит сразу в душу, до костей, совсем не деликатно, как Роман. Вероятно, на него так повлиял акт моего несостоявшегося стриптиза.

Мажу быстрым взглядом по этому циничному лицу, и дальше вниз по крепким рукам, которые до этого прятались под курткой….

— Елки-палки, Виолетта!!! — ору на себя мысленно.

Так, пока ему в голову не пришло что-нибудь еще, кроме как пялиться на меня, надо валить.

Перевожу рычаг на R и резко сдаю назад, на ходу накидываю ремень безопасности и сразу выворачиваю вперед к шлагбауму.

Мне нужно на главную улицу, затем пара маневров направо-налево, и я вне зоны видимости. И затем еще полчаса езды за город.

Мы со старшим братом временно устроились вдвоем в двухэтажном домике в дачном поселке. Это не крутой современный поселок, где живут звезды с целью спрятаться от городской суеты. Это прям деревенька.

Сначала выбор такого дома братом показался мне весьма странным, но цена аренды решает… Домик старый, но ухоженный, видно, что хозяин строил с душой для себя. Теперь сдает нам.

Брат тачки в дополнение к основной работе ремонтирует, ему нужен гараж и двор, а мне отдельная комната для работы, а в городе такого себе не позволить.

Пока встаем на ноги и пока оба не обзавелись семьями, решили пожить вместе. Через пару лет и младший школу закончит, глядишь, к нам присоединится. Надо и родителям надо дать пожить без оравы детей в квартире. Да и воздух, знаете ли, за городом чище.

Собираюсь перестраиваться в правый ряд, смотрю в зеркало… Меня простреливает насквозь. Твою мать!

Он едет за мной. Фишер едет за мной.

Какова вероятность, что нам просто по пути? Ноль процентов? Он, наверное, живет центре или в крутом закрытом районе, в который без родословной не попасть.

Ладошки начинают потеть, когда наглая зеленая морда его тачки пристраивается сзади прямо впритык.

Я не хочу, чтобы он знал, где я живу. Этот тип не колеблясь разбил университетское имущество, мало ли, что у него на уме.

Думай, Виолетта, думай.

Снова перестраиваюсь в левую полосу, бензина у меня полно, покатаюсь.

Его преследование продолжается еще пару кварталов, в которые я случайно завела нас, не разбирая дороги. И чем дальше мы от города, тем меньше машин едет рядом.

Встаю на светофоре, на соседних полосах никого. Но тачка Фишера опасно пристраивается сзади в паре миллиметров от моего багажника.

Какое-то бессмысленное преследование получается. Сделай уже что-нибудь! Подрежь меня, обгони, отстань наконец!

Сейчас тронемся, и как ударю по тормозам! Поцелуешь меня в зад, Вилли.

Всегда ведь виноват тот, кто сзади, да? Эх, только ты завтра на новую машину пересядешь, а я буду несколько месяцев на трамваях таскаться.

Щелкаю поворотник вверх и снова перестраиваюсь. Смотрю в зеркало заднего вида, жду, что дальше. Ничего не происходит! Мать его, ничего!

Я вправо, и он вправо, я замедляюсь, и он тоже.

Выдержка у меня отменная, но эти кошки-мышки порядком злят. Не могу больше. Бешусь страшно. Еще минута, и мне придется сообщать о преследовании!

Не могу отказать себе в удовольствии покататься за училкой, которая на ходу меняет маршрут, наивно пытаясь сбросить меня с хвоста.

Хочется попугать ее для закрепления пройденного материала. Я не знаю, зачем увязался за ней. Чистая импровизация.

Возможно, я слишком вдохновился тем, как она пыталась расстегнуть свой лифчик прямо в общественном месте, думая, что ее никто не видит. Забавный Олененок.

Телефон. На экране высвечивается Альберт Карлович.

Бля, долбанное собрание! Отец ждать не любит.

— Сорри, покатаемся в следующий раз. Неотложные дела, — зачем-то проговариваю вслух.

Перестраиваюсь, и даю по газам. Обгоняю ее развалюху и успеваю разглядеть взбешенное лицо Виолетты. Представляю, как она охренела.

Скрываюсь за поворотом, на ходу перезванивая отцу.

— Где тебя носит? — как всегда ледяной тон.

— Задержался на химии, — давлю в пол.

— В прошлом году уже на химии назадерживался. У тебя пятнадцать минут, и ни секундой больше.

Челюсть сводит от раздражения.

— Партнеры ждут. Ты понял меня, сынок? — говорит еще медленнее и спокойнее.

— Понял, — еле выдавливаю вставшее поперек горла слова.

— Не слышу, сын?

— Я понял, отец.

— Осталось четырнадцать минут, — слышу гудки.

Сука, сука, сука. На полной скорости колочу по рулю, чуть не теряя управление. Чувствую горечь во рту.

Естественно, прилетаю раньше, чем велено. В лифте закрываю глаза, и прислоняюсь лбом к прохладной стали. Виски гудят.

Смотрю на свое перекошенное в металле лифта отражение. Делаю несколько глубоких вдохов-выдохов. Нужно успокоиться и нацепить на себя деловую улыбку.

Отец сдержанно кивает, когда я приветствую партнеров. Вливаюсь в собрание, каких, судя по его планам экспансии, в этом году будет на каждый мой свободный день.

Сдохнуть.

Проблема больших бизнесов в том, что их приходится кому-то наследовать. Даже есть ты люто их ненавидишь. За то, чем пришлось ради них пожертвовать.

— На сегодня свободен, — все, что отец бросает мне после многочасового обсуждения проекта автоматов по приему тары, параллельно убирая удачно подписанный договор в сейф.

— Надеюсь, завтра мы закончим раньше десяти вечера? — к Максу я уже не попадаю.

— Не скули, Вилли, — резкий офисный свет еще больше обезображивает его возрастное жилистое лицо, — Если понадобится — до утра просидишь.

Высокая худощавая фигура отца перемещается к серванту, он берет два рокса и плещет туда немного виски.

— На, расслабься, — ставит один бокал передо мной.

Я и алкоголь — очень смешно. Мог бы подумать, что так он решил избавиться от наследника. Но правда еще горше: он нихрена обо мне не знает. — Наконец-то ты снял этот дрянной кулон, — с едким торжеством приподнимает бокал, салютуя мою сегодняшнюю потерю.

Свирепею моментально: —Дрянной? Ты считал свою жену дрянью? — кулаки сжимаются сами собой.

— Смотрю, лето не пошло тебе на пользу. Пора повторить уроки уважения? — отставляет пойло в сторону.

«Уважение — вещь обоюдная», — всплывает в голове фраза моей новоиспеченной химички. Люто кроет флешбеками*.

Кожей чувствую, чем мне аукнется дальнейшее препирание с Альбертом Карловичем, поэтому просто хватаю куртку и выметаюсь оттуда.

В спину слышу: —Завтра в час.

Трясет, я мало разбираю путь вниз по лестнице. На улице уже темно и по-ночному холодно. А из меня жар пышет. Захлестывает.

Хочется разнести к чертям этот офис или расколоть кому-нибудь череп.

Да, пожалуй да. Этим и займусь.

— Ну что, Профессор Кандидатович Виолетов, всех построила? — влетевший на кухню брат плюхается за высокий барный стул нашей кухни и присоединяется ко мне за поздним ужином.

— Ага, — накалываю пухлую пельменину на вилку, — Пфлактичефки.

— Моя школа! Симпатичные мальчики кроме Менделеева были?

— Киииииир! — бросаю в брата скомканной салфеткой. — Был один, и тоже книге напечатанный.

— Ты там давай не тупи: наверняка, на кафедре завалялся какой-нибудь приятный старикан, у которого свои заводы и пароходы, а работает он исключительно из любви к науке. Потерпишь пару лет, он и отъедет, оставив тебе все имущество, — Кирюха закатывается, и чуть не опрокидывает горячую тарелку.

Говорю же, наше общение с братьями — это всегда баттл.

— А ты в настроении. Что, проект у Лизки отбил? — хитро щурюсь.

Брат ненавидит одну занозу на работе, но я то знаю, к чему оно идет.

— Лутфе! — глаза горят, не успевает жевать. — Она мне досталась в игре «Тайный Санта», если знаешь такую…

— Знаю! Подожди, так сентябрь же еще.

— Это в вашей шараге планирование на неделю, а у больших мальчиков в компаниях уже до марта все расписано. Маркетологи придумали новогодний тимбилдинг и в случайном порядке распределили нас по парам. Мне Лиза-заноза попалась! Короче, устрою ей праздник, — зловеще улыбаясь, мой тридцатилетний брат ерошит свои коричневые растрепанные за день волосы.

— Большие мальчики… Ты ее еще портфелем по голове стукни! — говорю и решаю поддеть брата. — Слушай, Кир, а вы всегда так симпатию выражаете?

— Какую симпатию, Ви, я Лизу ненавижу, и чем быстрее она вылетит из отдела, тем лучше, — брат стягивает свитер через голову, оставаясь в легкой черной футболке, и растекается локтями по поверхности нашего высокого стола.

— Она нравится тебе, — подначиваю его.

— Еще раз скажешь такое, и пельмени окажутся у тебя за шиворотом, — бесится.

Ну ясно все, я попала.

— Ой, хватило мне на сегодня нападений, — весело отмахиваюсь.

— Стоп, что? — его глаза становятся серьезными, весь раздолбайский вайб Кира мигом сдувает. — С этого момента поподробнее!

Дура.

Что я скажу ему? Что в первый рабочий день взбесила сыночка какой-то шишки, отмутузила его в подсобке, и потом он преследовал меня по заброшенным районам на тачке.

Такое я даже брату не выдам. И, в конце концов, Фишер же сбежал, уехал. Может, нам правда было по пути… Наивно, но хочется верить.

— Это я про моих вампиров четверокурсников, достали вопросами и проверками, — пытаюсь отшутиться. — А какая валентность углерода, а что будет, если ментос в колу закинуть…

— Мммм, — не верит мне, конечно же, — Если твои вампиры еще хоть раз попытаюсь попить твоей кровушки, мне придется поговорить с ними с глазу на глаз, как в старые добрые времена.

Кир все помнит! Это были мои первые серьезные отношения с парнем, мы встречались весь бакалавриат. Но однажды он банально и глупо оставил на рабочем столе открытым мессенджер с его недвусмысленными переписками с другой девушкой.

Было больно…

Он доказывал, что это просто общение, не более того. Однако, я слишком уважаю себя, чтобы даже подобное общение допустить, и приняла решение о расставании.

И бывший товарищ вместо того, чтобы оставить в покое и наслаждаться остальными поклонницами, начал преследовать меня.

Вылавливал после пар в магистратуре и просил прощения. Названивал с разных номеров, караулил у дома. Каждый раз наши встречи были все напряженнее, а я уже не могла подобрать адекватных слов, чтобы объяснить, что все кончено.

Может показаться, что он ничего криминального не делал, просто прохода не давал, но у меня началась тревожность, вплоть до страха выходить из дома.

Все это длилось пару месяцев, пока об этом не узнал Кирюха. Его разговор был мужским и очень жестким. С тех пор я жила спокойно и счастливо, и ничего не слышала о бывшем.

Если честно, мне кажется, что тот инцидент был одной из причин, по которой брат настоял, чтобы при переезде мы ехали с ним в один город и первое время жили в общем доме.

Кир быстро нашел работу в маркетинге, потому что он обаятельный сучонок, который продаст что угодно и кому угодно. Параллельно связался с пацанами, чтобы тачки чинить. Еще и музыку пишет ночами. Многорукий многоног.

В общем, из нас троих детей весь креатив достался старшему, я — по учебе и цифрам, а младший Санек — по спорту.

— Ладно, сесурити, ты доедай, а мне еще учебные планы нужно в приложение перенести. Не цифровизация, а только двойная работа, — спускаюсь со стула, чмокаю Кира в растрепанную макушку, и топаю на свой второй этаж.

После документации решаю, что еще успеваю часик поваляться в ванной. Пока шумно течет вода, высыпаю туда полведра морской соли, закидываю фиолетовую бомбочку с блестками, и вливаю полбутылки пены. Бытовая химия, мать ее, — будем смывать негатив.

Скидываю с себя шмотки на пол, смотрюсь в запотевшее зеркало. Читается только обнаженный силуэт и поблескивающий в ложбинке моей голой груди кулон.

Точно, кулон! А он хорошо тут смотрится.

Поднимаю его на уровень глаз: продолговатый золотой кирпичик на цепочке. На каждой грани нанесен какой-то мелкий геометрический орнамент. В нижнюю грань кулона инкрустирован зеленый камешек. Дорого-богато!

Верчу безделушку в руках и шагаю через бортик ванной в ароматную негу. О, да! Плотная пена мгновенно обволакивает мою скрюченную от долгого сидения за столом тушку.

Устраиваюсь в ванной поудобнее и уже расфокусированными глазами пялюсь на кулон. Красивый. Интересный у тебя вкус, Фишер.

Разглядываю безделушка и, когда я проворачиваю кулон в пальцах в третий раз, на одной из граней в переплетениях орнамента я читаю MARIA.

Показалось? Читаю снова.

Да нет же, точно Мария. Надпись видно только, если слегка расслабить взгляд. Уоу, оригинально…

Это что, какая-то бывшая Маша подарила? Чувствую неприятный укол внутри. А как же Милена? Или он глубоко верующий? Что же ты такое, Вилли?

Так, блин, стоп! Перебор занятой Фишером оперативной памяти на сегодня. Завершить все процессы!

Сажусь, снимаю цепочку через голову, кладу на полочку. Завтра же отдам ему, вещица недешевая, еще и со смыслом.

Хотя…

Отдать — это слишком по-доброму для разбившего оборудование засранца. Есть идейка получше.

С коварной улыбочкой закрываю глаза и медленно погружаюсь в воду головой.

«Доброе утро, Виолетта. Это Роман. Надеюсь, не разбудил так рано. Я вчера был у отца в гараже, кидаю тебе фото того, что есть в наличии:) Выбирай, не стесняйся.». Смайлик.

До будильника еще сладких пять минут, а я уже свечу телефоном себе в лицо, все еще не понимая, кто я и где я.

Так, Роман. 5:55 утра. Что ему не спится?

За первым сообщением мне прилетает около 15 аккуратных фотографий стекляшек: и колбы, и спиртовки, и воронки, и кристаллизаторы. Ух ты, прямо-таки сердце бьется чаще.

Тут, конечно, не хватает некоторых позиций, но зато есть другие, поинтереснее. Вот это я понимаю, доброе утро!

Следом прилетает: «Отчеты о прочтении. Все же разбудил…» и грустный смайлик.

Не спешу отвечать, как зачарованная перебираю фотки. Не слишком нагло будет попросить вообще все? Приподнимаюсь на локтях, сон практически улетучился.

Тапаю на аватарку Ромы в мессенджере: улыбчивый скуластый смугляш в костюме, фото на белом фоне, словно для резюме. Выглядит бодро и профессионально. Похож на хрустящий огурец. Правильный и созревший. Можно ополоснуть в емкости и куснуть.

Только смотрит этот огурец в кадр не так уж и просто. Непонятно, это будет бодрящая свежесть или горькая попка.

Пальцы сами печатают: «Доброе утро! Похоже, у меня за ночь случилась амнезия. Не помню, чтобы вовремя уборки мы успели обменяться номерами».

«Я воспользовался служебным положением». Смайлик лупы и документов. «Теперь у нас на один общий секрет больше». Подмигивает.

Хитрец.

«Прямо университетская мафия», не спешу разбрасываться смайликами. У меня в любимых только чашка Петри, смайлик-вирус и какашка.

Ныряю в тапки и, пялясь в экран, спускаюсь, щелкаю кофе машину.

Пишет. Стирает. Пишет. Стирает. Голосовое. Ну, спасибо.

Мягким уверенным голосом с полуулыбкой Роман мурлыкает: «Наверное, зря я написал так рано. Извини. Надо было дождаться первого кофе. Просто не смог удержаться».

Мурашки. Слушаю еще раз. И еще раз. Бархатный голос.

Возможно, меня должна немного мучить совесть за мою резкость, он ведь ко мне с дарами. Но она еще не проснулась.

«Все окей, я просто по второму кругу листаю фотки. Это все пригодится для лабораторных. Павел Васильевич точно не против?»

«Он сам помог сложить все мне в багажник, точно не против». Поднятый палец вверх.

«Передай ему большое спасибо от одной неуклюжей особы».

Допечатываю и кидаю телефон собранную стоящую у выхода сумку. Еще пара милых сообщений, и я опоздаю.

Утро — не самая моя любимая часть дня, тут каждая минута на счету. Дожевываю бутер с колбасой и запиваю горяченьким кофе. Втянусь в новый рабочий ритм и обещаю себе наладить питание, а то так недолго гастрит заработать и пару лишних кило.

Так-с, сегодня пусть будут черные брюки по фигуре, расширяющиеся книзу и, пока днём все еще тепло, черный топ с горловиной, но без рукавов. Надо бы купить очки-нулевки, чтобы добавить статуса, что ли. Совсем смешаюсь с толпой студентов.

У меня страх, что из-за возраста они не будут воспринимать меня всерьез. Пытаюсь хотя бы внешне придать себе преподавательского лоска. Ремень для акцента, волосы в низкий пучок на затылке, пара бижутерных жемчужин в уши. Вот так выгляжу серьезно. Сюда бы еще вязанный кардиган, вообще буду как настоящая училка. Прыгаю в лоферы, сегодня никаких каблуков.

Сажусь в машину и все же проверяю телефон.

Уведомление от Романа: «Обязательно передам. До встречи, Виолетта!». Смайлик розочка.

Розочка. Вот эта вот дурацкая красная на прямом стебле.

Хмыкаю. Надо будет объяснить ему, что так сейчас уже не пишут.

Приезжаю на пары на час раньше. Учеба меня нихрена не мотивирует, зато возможность свалить из дома и шанс поискать кулон без сотни топчущих коридоры ног — вполне.

Жбан ноет после вчерашнего, но это не ублюдская мигрень. Это пиздюли. Хорошие такие, чтобы выпустить пар.

У меня разбиты костяшки на пальцах, пришлось снять все кольца и браслеты. Верхняя губа распухла, это я неудачно воткнулся зубами. Бровь рассечена, а на скуле красуется широкая ссадина и, кажется, я потянул колена. Больно наступать. Видок, конечно, пиздец. Батины партнеры заценят.

Зато отлегло.

В холле толком никого, и я спокойно без внимания прихрамываю до лекционной по химии. Мне нужно осмотреть подсобку на предмет валяющегося там кулона.

Естественно на полу склада ничего нет. А даже если бы было, то Виолетка наверняка смела бы это вместе с осколками. Хорошо убралась, какая умница.

Где чертова мусорка? Осматриваю помещение. За девчачьим розовым диваном стоит пустое пластиковое ведро. Раздраженно выдыхаю. Фак!

Решаю посмотреть под партой, где обычно сижу. Наша лекционная заставляет меня подняться на несколько ступенек вверх к моей парте. Кряхчу и опускаюсь вниз на корточки.

И тут ничего. Как же бесит!

Тут в аудиторию влетает Виолетта, привычным движением кидает сумку на стол и направляется к окнам.

Сижу как идиот под партой и пялюсь на ее обтянутую брюками задницу, когда она поочередно открывает громоздкие окна.

— Кхм-кхм! — встаю почти за ее спиной в полный рост.

— Господи Боже! — визжит и подпрыгивает. — Я польщен таким обращением, но можно просто Вилли, — смотрю в упор.

Я не планировал ее пугать, так вышло. Снова.

— Не знаю, что более кринжово: Ваше разбитое лицо или вчерашнее преследование. Что случилось? — обводит мою физиономию в воздухе пальчиком.

Игнорю вопрос: —Кринжово? Ты таких слов явно не на кафедре нахваталась. Сколько тебе лет, Виолетта?

Она шмыгает мимо меня к своему столу на пьедестале. — Посчитай на калькуляторе! — язвит. — Что нужно здесь? Занятия с вашей группой у меня завтра.

— Ищу кое-что, — смотрю испытующе.

Вижу, как ее и без того огромные глаза еще больше округляются. Знает.

Прихрамываю ближе: —Где моя цепочка? — спрашиваю нарочито добро, опираясь разбитыми руками на ее стол.

Виолетта свела брови и изучает меня поврежденного по периметру.

— Там же, где осколки моего лабораторного оборудования, — отвечает с вызовом. — Верни. Мне. Кулон. — протягиваю руку открытой ладонью вверх. — По-хорошему.

Давай, Виолетка, ты хороший Олененок, я жду.

— Хм, с удовольствием, — Виолетта обходит стол и подходит поближе. — В обмен на то, что Вы испортили!

— Ты кое-что не поняла, мелочь глазастая, — меня выводит неуместная строптивость.

Хочется придушить ее за тонкую шею, вот только я девочек не трогаю. Припугиваю для разнообразия, но не обижаю. Обещал кое-кому еще в детстве.

— Это Вы не поняли, Вильгельм, — вскидывает подбородок. — Вернете оборудование, скажу, куда вышвырнула кулон. Иначе гнить ему на помойке. А если поторопиться, то есть шанс успеть до вывоза мусора.

— Я тебя прикончу, Виолетта! — рычу в ответ.

— Смотри, не развались, — хитрыми глазами указывает на мои разбитые костяшки.

Нащупала слабое место и радуется. Злит и забавляет одновременно. Радуйся-радуйся, Олененок. Пойду на твои требования, но на своих условиях.

— Что там было? — спрашиваю раздраженно. — Что было в той проклятой коробке?

— Догадывалась, что наши переговоры буду удачными и подготовила перечень товаров с артикулами, — Виолетта протягивает мне листок. — Я благосклонно указала адреса магазинов и сайты, чтобы Вам как можно легче было восстановить потери.

Вот же язва. Смакуй свой триумф.

Тяну руку взять бумажку, но Виолетка резко отдергивает список. Крылья носа просто раздуваются от бешенства.

— Итак, Вильгельм, уговор. Вы возвращаете все, что было разбито. Тогда и получаете кулон, а я обещание, что на парах я не услышу от Вас ничего, кроме учебного материала.

— А не много ли условий? Может, тебе еще и за кофе сбегать? — отвешиваю училке реверанс.

— Ах да, и обращение на Вы. Никаких тыканий! По рукам? — довольно лыбится.

Нехотя киваю.

— Вы уж поторопитесь с закупкой, иначе цепочка не вернется, и Мария очень расстроится.

Меня окатывает кипятком.

Она только что сказала Мария? НИКТО! НИКТО и НИКОГДА не подозревал об этой надписи.

Как эта чертовка умудрилась ее прочесть? Как ей удается танком проходиться по болевым точкам?

Чувствую, что мои глаза наливаются чернотой.

— По рукам, — выхватываю долбанную бумажку и пожимаю протянутую мне ладонь. — Но потом, — резко притягиваю ее за руку вплотную к своему лицу, — Я размажу тебя, Виолетта. Такого уговора у нас ведь не было.

Разжимаю ладонь. Олененок испуганно хлопает своими большими карими глазами. Страшно тебе? То-то же.

Смотрю еще секунду в ее лицо, и сваливаю из кабинета.

— Блять, бро, что с тобой?

Макс подлетает сразу, завидев мою помятую физиономию.

— Это же не то, о чем я думаю? Скажи мне? — кудрявый кипишит так, что весь коридор оборачивается на нас.

— Нет-нет… Я к пацанам в клуб ездил. Серого я уложил, а потом Ахмад позвал меня в свободный спарринг, думал, без костей останусь.

— Выпустил пар? — Макс смотрит на меня, как на болезного дурачка. Мол, что с тебя взять.

Машу на него рукой, принимаюсь изучать список химички. Офигеть, это столько всего было в той одной коробке?

— Артур, дружище, иди-ка сюда, — выхватываю из проходящей мимо толпы одногруппника.

Обнимаю его за плечо, и мы идем вместе по коридору: —Видишь список? Это всё завтра принесешь мне на химию.

Артур сжимается: —Фиш, я я я я… — заикается от неожиданности, — Я сегодня факультатив в музыкальной школе веду. Я не успею до завтра. Это работа, понимаешь…

Обнимаю его еще крепче: —Слушай, мне кажется, вывихнутой рукой на скрипке особо не поиграешь? Верно говорю? — не ожидая согласия, впечатываю ему в грудь несколько купюр на расходы.

— В-в-верно…

— Дуй! Завтра на пары доставишь, — подталкиваю его ладонью в спину вперед по делам.

Разворачиваюсь и возвращаюсь к Шелесту, который буравит меня очень недобрым взглядом: —Вил, что происходит?

— Все замечательно, — отвечаю ему, хлопая по карманам в поисках пачки, — Просто Артур пойдет на шоппинг вместо меня.

— Братан, ты можешь нормально объяснить или я по слову вытягивать из тебя должен? — Макс непривычно серьезен. — Какой, нахрен, шоппинг? У него же работа сегодня.

— Оу, — ухмыляюсь через незажженную сигарету в зубах, — Защищаешь лузеров?

— В коридоре курить запрещено вообще-то! — бросает мне из-за плеча пробегающая мимо Карина. Отличница хренова.

— Занятия для задроток вроде в другом корпусе, — цежу в ответ.

— Вил! — Макс одергивает меня за грубость.

Ну да, жестко, но и лезть ко мне не надо. Я наглый, но не больной, чтобы курить в коридоре.

— Да ты у них прям председатель клуба, я смотрю? — подначиваю друга.

Какого хрена он себя покровителем слабых возомнил?

— Защищать лузеров моя карма, видимо, да, Вилли? — сучонок намекает на то, как он защищал меня в детстве. — А Артур мне подсказал, куда на работу устроиться, когда мне деньги нужны были. Если бы ты хоть раз после приезда заехал ко мне вместо того, чтобы ходить с раскрашенный мордой, был бы в курсе.

Мне кажется, или я слышу упрек в его голосе?

— Дружочками стали, ясно… — делаю максимально безразличный вид и игнорирую его комментарий. — Курить идешь?

— Нет, спасибо. Лучше пойду Артура догоню, у него даже машины нет для твоего «шоппинга».

— Удачи! — раздраженно швыряю в его удаляющуюся спину.

Как же дико бесит, что за лето моего отсутствия Макс из беспечного приколиста начал строить из себя защитника слабых и обездоленных.

И вообще, это он теперь вечно на сменах рабочих, а еще ко мне претензии. Этому болвану больше шло снимать тупые тик-токи, чем на серьезных щах меня жизни учить.

Чертыхаясь иду в курилку и необъяснимой звериной чуйкой ощущаю неладное… Аж волосы встают на загривке.

— Мне показалось, или боковым зрением я только что увидел знакомого слащавого урода в костюмчике в районе конференц-зала? — бормочу себе под нос, вглядываясь в коридор.

Торможу в потоке, и мне в спину врезается какой-то первокурсник, но тут же сообразительно извинившись сруливает.

Нет, показалось. Маловероятно, что эта сука решится сунуться сюда снова.

Один иду в курилку, настроение — полный отстой, этот учебный год явно стартовал не по плану. Скорее бы закончить этот сранный ВУЗ.

В курилке ко мне как бы невзначай подходит Милена, выдыхая струю ароматного пара: —Хэй, ты снова на секцию вернулся? — намекает на мои ссадины после тренировки.

Сама ты секция. Клуб боевых искусств Ахмада — мой дом родной. Школа жизни. Альма матер, мать его. Я почти десять лет оттуда не выкисаю, не считая летних пропусков.

Да что толку ей объясняться, просто киваю, затягиваясь сигаретой.

Измеряю ее взглядом. Сегодня она сторонится, не вешается, как в прошлый раз, усвоила урок. Только выглядит она еще более вызывающе, чем в любой другой день: короткая кожаная юбка, красное облегающее боди сверху и такие же красные губы, — все лучшее сразу.

Медленно оцениваю ее с длинных ног до тщательно накрученной головы.

Замечает мой взгляд, которым я впился в нее, как и все проходящие мимо мужики. Еще бы, такой кусок сочного мяса. Сожрать, не подавившись, и сразу забыть.

— Может, прокатимся сегодня по любимому маршруту? — лукаво обхватывает яркими губами свою сосалку и выдувает в воздух пару новых колечек.

— Может, и прокатимся, — слышу свой голос.

Только вот кататься мы будем не за тем, о чем она думает. А чтобы окончательно расставить все точки над И.

Конечно, если сегодняшнее собрание закончится не посреди ночи. Хотя к Милене можно приехать в любое время и в любом состоянии, она не особо требовательна.

К Максу я теперь уж точно не собираюсь. Хочет играть в важного хрена моржового — его проблемы.

— Тогда до вечера, — Милена расцветает и грамотно сваливает, виляя бердами.

Наверное, всю ночь статьи читала на форумах о том, как правильно игнорировать парня, чтобы он захотел.

Только не работает это с пацанами, выросшими так, как я. Которые были вынуждены жить с включенными сенсорами, пытаясь считать жесты и знаки, предугадать, какой день или ночь ждут их сегодня.

В каком настроении вернется отец, улавливая каждую эмоцию, чтобы вовремя свалить или заткнуться, прислушиваться, с каким намерением раздаются шаги в коридоре, анализировать интонации родителей, делающих вид, что счастливы…

Несчастный психолог, который выдержал со мной ровно три сеанса, называл это высокой эмпатичностью. Не по своей воле, но людей и их мотивы я насквозь вижу. И «манипулировать» собой позволяю только в том случае, если это выгодно мне.

Играя с людьми, сначала убедитесь, что вы сейчас самозабвенно не барахтаетесь в паутине еще более опасного паука.

Возвращаясь на пары, которые уже полчаса, как начались, невольно останавливаюсь напротив кабинета химички. В приоткрытую дверь аудитории вижу, как Виолетка размахивает руками, с бешеным энтузиазмом объясняя что-то другой группе.

Эта прическа открывает ее лицо, и я обращаю внимание на ее профиль и вздернутый нос. Такой маленький и наглый. Она улыбается со своей мини-сцены, отвешивая шуточки другим студентам. Собранная и шустрая.

Негодование от нашего утреннего диалога смешивается внутри с еще каким-то непонятным ощущением.

Вот кого бы я сегодня с удовольствием покатал по всем известным мне укромным маршрутам.

Щелкаю допотопную кофе-машину в учительской, бедолага издает звук больше похожий на слив унитаза, и дисплей гаснет.

— Она не работает, нам обещали в начале года ее починить, но, как видишь…, — расстроенно пожимает плечами моя коллега.

— Может, сами на новую скинемся? — предлагаю, выуживая из сумки контейнер с бутербродом. Да-да, хлебная диета.

Ольга Владимировна поднимает на меня вопросительный взгляд из-под очков, затем снова садит их себе на нос и утыкается в бумаги.

— Если богатая, скидывайся, — хмыкает.

Ой, неудобно вышло. Я все забываю, что мы тут не студенты на общаке. Каждый сам за себя. Взрослая жизнь и все такое.

— Я шучу, Ольга Владимировна, чаю хотите? Я заварю, чайник-то работает, — пытаюсь сгладить ситуацию.

— Нет, спасибо, я скорее всё проверю и домой поеду. И позволь на правах, так сказать, старшей коллеги заметить, что у нас есть столовая для обедов. Все за столами с тетрадями и курсовыми здесь сидят, а ты с бутербродами жирными, — кивает в сторону стола, за которым я даже не сижу.

Недолго думая, сую контейнер с перекусом назад в сумку.

Поем в городе, значит, здесь кусок в горло не полезет. Все равно планирую в торговый центр поискать подарок Кирюхе, приближается его день рождения.

— Ой. Роман Павлович, здравствуйте! — неестественно ласково расцветает моя коллега.

— Доброе утро, Ольга Владимировна. Здравствуйте, Виолетта Александровна! — мурашковым бархатным голосом Рома приветствует нас, на секунду дольше задерживая взгляд на мне.

— Как Вы? Как Павел Васильевич? — она подрывается с места и начинает суетиться. — Вы присаживайтесь! Хотите, чаю Вам заварю? У нас и печенье есть.

Чаю? Вот же змея! Пару раз растерянно моргаю трясу раз головой, чтобы сбить остолбенение.

— С удовольствием, я специально заехал пораньше. Привез кое-что полезное для кабинета химии, — скользит по мне заговорщическим взглядом.

— Какое счастье, что Вас все-таки одобрили на должность, Роман Павлович! Мы всей кафедрой за Вас бились! Жаль, конечно, что не преподавателем, как Вы хотели…

Стоп, что?

— Все нормально, Ольга Владимировна. Нет в этом вины ВУЗа, я понимаю. Мы живем в такую эпоху, когда деньги стоят превыше знаний. Чести и совести.

О чем он? Как-то неловко присутствовать при чужом разговоре, когда обсуждается история, о которой ты понятия не имеешь.

— Должность в администрации мне нравится не меньше, по крайней мере, не нужно лабораторные проверять, — отхлебывает заботливо принесенный чай и продолжает: —Глядишь, и порядки среди студентов наведу.

— Это надо, это надо! Бедный Пал Васильевич, а! До сих пор не верю в произошедшее! Его лечение закончилось? — она чуть ли не за сердце хватается.

— Не будем об этом. Мы с отцом не обсуждаем его уход из ВУЗа, болезненная тема, сами понимаете, — Роман резко переводит взгляд на меня. — Тем приятнее мне вывезти любые напоминания о работе из дома. Я, кстати, уже отнес все Вам на склад, Виолетта Александровна. Большой привет от отца!

Стараюсь изобразить благодарную улыбку: —Как здорово, и… предусмотрительно.

— Ой, Виолетточка у нас умница! — машет крыльями сотрудница. — Она Вам и пару занятий может дать провести как-нибудь, да?

Щас ага! Роман, конечно, душка, но зачем она лезет. Я окончательно теряюсь в происходящем.

— Думаю, мы обсудим это позже. Вижу, Вам пора бежать? — Роман чувствует мое замешательство и подмигивает, помогая мне ретироваться.

— Да, на завтра надо к лабораторной готовиться. Я, пожалуй, пойду. Спасибо еще раз! И до свидания! — говорю все, что приходит в голову, и бочком пытаюсь пробраться к выхожу из учительской, быстрым шагом минуя пустые коридоры.

Вчерашний теплый сентябрь сегодня неожиданно начал жалить колючей прохладой. Врубаю печку в машине на полную.

На всякий случай оглядываюсь, не затаился ли Фишер за каким-нибудь горшком с пальмой, чтобы выбить из меня свой кулон, и выезжаю в сторону центра города.

Фиговая была идейка торговаться с Вильгельмом, только разозлила. Вспоминаю его потрепанную физиономию, разбитые руки, и совсем не чувствую злорадства.

Жалостью мое чувство тоже не назовешь. Но почему-то мне кажется, что Вилли больше сломанный, чем опасный. Защищается от жизни, нападая первым. Эти холодные серые глаза сбивают с толку, будто он не дитё магната, а сирота, прошедшая все тяготы жизни в одиночку.

В отличие от Романа, который явно долюбленный ребенок.

Кстати, здорово, что он привез оборудование и даже занес. Какой самостоятельный…

Вместо благодарности чувствую поднимающуюся волну раздражения. Подсобка моя как проходной двор, нужно будет установить туда отдельный замок.

Так, соберись Виолетта. Тем более мы уже в центре.

Пятнадцать минут кружу в поисках хоть одного свободного места. Наконец вижу на парковке одного из комплексов светящееся табло «11 свободных мест». Наконец-то! Быстрый перекус и по магазинам.

Поднимаюсь с парковки на лифте прямо в огромный холл бизнес-центра. Вау! Просто вау!

Этажи построены по открытому типу, стоя снизу я могу просмотреть все уровни офисов. Невероятно красивое и просторное пространство: все стеклянно-прозрачно-металлическое, зоны украшены то растениям, то аквариумами, то картинами. По лестницам и в лифтах-капсулах спешат деловые мужчины и женщины.

Надо почаще выползать из нашего райончика, глядишь, так и друзей на новом месте найду. Подружиться с коллегами вне работы я надеюсь все меньше.

В самом центре холла находится круглый кофе-остров с высокими барными стульями. В середине островка на несколько этажей вверх до стеклянного купола возвышается резная декоративная панель из стекла с неоновой подсветкой. Впечатляет!

Иду на аромат кофе, который мне не удалось попить на работе.

— Летта Санна, какими судьбами?! — знакомая кудрявая голова выныривает откуда-то из-под бара.

— Максимиллиан, добрый день, это здесь Вы работаете? — рада видеть знакомое лицо.

— Ну! Кофе хотите? За счет заведения! — не дожидаясь ответа, мой студент привычными легкими движениями выбирает для меня самую огромную кружку, и принимается за приготовление. — Вы какой любите?

Забираюсь на стул, все еще осматриваясь по сторонам. На противоположном центре барного круга сидит еще пара гостей.

— Просто черный, пожалуйста. Красиво здесь!

— Я сам до сих пор не привык! Это здание запустили в начале года, так что здесь все самое модное. Вооон там справа вход в торговый пассаж. Слева — зона фитнес залов. Сверху планируют образовательные курсы вроде, а выше уже офисные сотрудники разных фирм сидят, — со знанием дела объясняет Макс.

— Это я очень удачно заглянула к Вам, как раз ищу подарок брату, — принимаю из его рук красивую горячую кружку такого нужного мне напитка.

— Если что-то нужно, Вы скажите. Я тут просто бариста работать собирался, а теперь еще и гид, — смеется и указывает на зону ресепшен в глубине холла. — Вместо информационного бюро все идут сначала ко мне с вопросами.

Макс Шелестов на фирменном позитиве.

— Кстати, есть хотите? Там с другой стороны холодильная витрина, выберите что-нибудь! Угощаю.

— Угощать ни к чему, Максимиллиан, учителям тоже платят зарплату, и я с радостью пообедаю у Вас, — благодарю его за заботу.

— Вы пока выбирайте, я сейчас рассчитаю гостей, вернусь и разогрею Вам.

Смотрю на общительного и доброго Макса и недоумеваю, что связывает их с Фишером.

Наклоняюсь над витриной с очень аппетитными на вид пирогами и маффинами. Нужно постараться не забрызгать слюной начищенное стекло. Выбираю сочную слоеную запеканку с мясом и овощами и довольная возвращаюсь на место.

В кармане булькают уведомления.

Прикладываю к уху обволакивающий голос Романа: «Виолетта, прошу простить мне мою назойливость, но мне совершенно не хватило общения с тобой сегодня. Не думал, что еще кто-то из коллег нам помешает, искал именно тебя. Я, конечно, не смею надеяться, но если есть хоть малейший шанс увидеть тебя сегодня, но я был бы счастлив без преувеличения. Может, пообедаем?».

От его голоса мурашит. Что, если сказать ему, чтобы подъезжал сюда? В стенах аудиторий слишком много любопытных глаз, могут неверно истолковать наше общение.

Беру паузу на подумать и хорошенько подкрепиться. На пустой желудок хорошие решения не приходят.

— Пожалуйста! — Макс ставит передо мной парящую тарелку. — Наслаждайтесь обедом! — улыбается и принимается складывать чашки в посудомойку.

— Вам нравится здесь работать? — чтобы не выглядеть голодным Шреком, который набрасывается на еду, пытаюсь завязать беседу.

Благо говорливого Максимилиана дважды просить не нужно: —Знаете, на удивление, да! Я сначала думал, что это не круто, официантом работать…

— Бариста! — поднимаю палец вверх.

— Не утешайте меня, — улыбается. — Бариста-официантом. Ну в общем, пошел только ради подработки, чтобы родителям помогать с содержанием… Но потом увидел это место и загорелся. Работа несложная, заодно и полезными людьми из офисов знакомлюсь. Дружу с криптовалютчиками с третьего этажа, с банковским подразделением с шестого. Ну и с девочками из фитнес-студии.

— Подкармливаете всех, значит? — жую божественное блюдо.

Приятное тепло от еды и кофе разливается по моим остывшим конечностям.

— Пусть ко всем сердцам лежит через желудок! — резюмирует Макс и снова отбегает к подошедшим к островку гостям.

Бульк. Сообщение: «Или поужинаем?» Красная розочка.

Что я теряю? Выпьем кофе, заодно и расспрошу его о должности и странном уходе Пал Василича. Мне говорили, что он на пенсию ушел.

Печатаю в ответ: «Через полчаса можем выпить кофе в городе.» И следом кидаю геолокацию.

Не проходит и секунды: «Выезжаю.»

— Летта Санна, я Вас тоже не просто так подкармливаю! — с горящими глазами возвращается Макс.

— Не называйте меня так, умоляю! Что у Вас за просьба? Зачеты автоматом не ставлю. Учтите! — смеюсь.

Он настолько непосредственный и позитивный, что любые фразы звучат от него беззлобно.

— Неее, я за справедливость. Хотел спросить, нельзя ли организовать как-то дополнительные занятия для нашей группы? Или смежно c другими группами? Вроде что-то такое было в прошлом году, как факультатив, но я тогда был молодой и безответственный и не ходил на дополнительные. А зря.

— Вам химии не хватает? — поднимаю брови.

— Мы с ребятами разговаривали. Короче… Времени мало, последний год учебы остался, а за мозг многие только сейчас взялись. А уже пора вакансии искать, а еще диплом этот… — тараторит Макс. — Я хотел завтра после занятия подойти. Но раз уж Вы здесь. Мы с Аней, Кариной и Артуром точно бы ходили. Из другой группы Динара и Юля тоже ходили в прошлом году.

Надеюсь, без Фишера.

— Вила не будет, — читает мой взгляд Макс. — Он и на обычные-то занятия ходит через раз. Не будет Вас доставать.

— Меня не так-то просто достать, не переживайте, — отпиваю нектар богов. — Я поговорю завтра на кафедре насчет дополнительных, спонсируют ли их вообще.

— Должны, раньше всегда проводились.

— Что, взрослая жизнь на пятки наступает? — подначиваю Макса, вспоминая, как сама недавно судорожно искала подработки, одновременно пыталась подтянуть хвосты на учебе и выпорхнуть из-под родительского крыла.

— Не то слово, Виолетта Санна! Вы хорошо диплом защитили? Хотя, что я спрашиваю… — Макс оперся локтем о стойку, готовый внимать жизненные советы.

— Не без сложностей… Но на отлично. И магистерскую тоже.

— Офигеть Вы! А мне бы средний балл свой не угробить до конца учебы. Мне одна стажировка светит неплохая. Британская лаборатория… А у меня и по химии не высший балл и английский хромает на обе ноги. Как вам запеканка, кстати?

— Невероятно вкусно, — закатываю глаза от удовольствия. — Как домашняя!

— А это и есть домашний рецепт. Теть Машин рецепт, — говорит, будто я само-собой знаю тетю Машу.

— Молодец Ваша тетя.

— Ну как тетя… Фрау Мария Фишер, мама Вила, она всегда готовила его в детстве. Можно было вместе с руками съесть.

Макс закатывает глаза от удовольствия.

— Знаете, как я заморочился, чтобы с пекарней-поставщиком сделать похожее блюдо. По моим описаниям создавали этот пирог. Сначала тесто не то было, я же не разбираюсь в нем. Говорил, что надо более рассыпчатое. Потом мясо не так мариновали… В итоге к осени все получилось!

Ого, вот это подход. Жую последний кусочек и киваю рассказу.

— Но это теперь коронное блюдо нашего островка, так что их мучения вознаградились, — подливает мне еще кофе Макс. — Теть Маша бы оценила.

Теть Маша — мама Вила… Маша — Мария. В голове всплывает надписать на кулоне MARIA…

Вот же…! К горлу подбирается тяжелое предчувствие.

— А почему было не взять точный рецепт у мамы Вильгельма? — задаю вопрос, ответ на который не хочу слышать.

— Теть Маша она это… ушла, — голос Макса внезапно тухнет. — Умерла, то есть…

Сижу пришибленная.

— Ого…Я не знала.

— Ничего страшного… Это в начале одиннадцатого класса произошло. Вроде бы и давно, а вроде бы только вчера.

В прострации смотрю на свою пустую тарелку и понимаю, какая же я идиотка.

То есть это был кулон его мамы или подарок от мамы. А я его не вернула и еще и чушь про помойку ляпнула. Изобретательная, где не надо.

Неосознанно закрываю лицо руками. Дура, Виолетта.

— А почему так произошло, она же должна быть достаточно молодой? — не могу сдержать свое неуместное любопытство.

Макс вздыхает, как бы сомневаясь, не наболтал ли он лишнего.

— Ну, как сказать Вам…. Мама Вила была мировая женщина, очень добрая и жизнерадостная. Но на фоне затяжного стресса у нее обострились проблемы с сердцем. И ее часто стали класть в больницы, то капали, то оперировали. Мы весь тинейджерский возраст с Вилом проторчали в клиниках, он каждый раз думал, что это последний визит.

Макс замолкает, видно, что ему сложно. Они правда как родные.

— И вот, вроде бы все наладилось, был почти год без больниц. Мы заканчивали школу, и после Вил с мамой собирались лететь поступать в Германию. У него там все тетки живут, и они там каждое лето и зимние каникулы проводили. Но…, — он набирает воздуха, — В один день в школу за ним молча приехал отец, и ничего не говоря, отвез в больницу прощаться… Был очередной приступ, и она умерла в скорой.

Слушаю, и мое сердце начинает биться тупой болью, а глаза наливаются слезами.

Это так трагично, тяжело и несправедливо… Становится невыносимо грустно. Представляю пустые серые глаза Вилли и то, как бессердечно он узнал об уходе мамы. И сколько надежд рухнуло в тот момент. Это его не оправдывает, но не удивительно, что он такой озлобленный.

— Эй, Вы чего! Ну-ка не плакать! — пугается моей реакции. — А то Вас снова Летта Санна начну называть.

— Все нормально, Максимиллиан. Просто… Неожиданно.

— Для Вила это все тоже было неожиданно, хотя мама давно болела. Он тогда малость с катушек слетел. Я думал, он вслед за ней от страданий отъедет. Да ему и до сих пор тяжело. Поэтому вы не обращайте внимания на его понты, он нормальным тоже бывает, — Макс протягивает мне салфетку. — Вот всё жду, когда он найдет время и заедет, хочу его удивить его пирогом этим.

Макс расплывается за слезной пеленой, которая не поддается контролю. Мне жалко Вила, и мне стыдно за собственную тупость. Не удивительно, что он так взбесился из-за кулона.

— Можно Вас кое о чем попросить, — недолго думая, лезу в сумочку.

Долго думать, очевидно, не мой конек.

— Конечно, Вы только тут слезами все не залейте.

Протягиваю Максу цепочку Вильгельма.

— Нашла в кабинете химии утром, наверное, Вильгельм обронил. Сможете, пожалуйста, передать ему?

— Обронил? Интересненько, Вил скорее свою голову потеряет, чем это, — прячет в карман. — Конечно, передам. Это, кстати, его мамы кулон.

Да, поняла я уже…

Молча киваю. Что мне идиотке еще сказать. Я не оправдываю его швыряние ящиков в подсобке, но реагировать мне стоило умнее.

Мысленно ругаю себя самыми худшими эпитетами. Я учитель, это звание ведь что-то да значит.

Мой телефон заливается мелодией, и на экране появляется огромное фото Романа, он почему-то звонит в мессенджер.

Мой студент скользит взглядом по фотографии и не то вопросительно не то с неприязнью вскидывает брови. Телефон продолжает трезвонить.

— Может, ответите?

— Необязательно, я уже здесь, — слышу приближающийся уверенный голос за спиной. — Переживал, что не найду тебя. Я не заставил тебя долго ждать?

Блин, так быстро. Стараюсь не смотреть своими красными глазами на него и просто мотаю головой. Легким движением Роман притягивает к себе стул и удобно располагается, глядя в упор на Макса.

— Добрый день, Максимилиан. Давно не виделись. Как дела?

— Это смотря, как посмотреть, — от доброжелательного Макса не остается и следа.

— А ты посмотри на это глазами бариста, и сделай мне, пожалуйста, флэт Уайт. Окей?

— Конечно, с удовольствием, — Макс намеренно заметно натягивает самую фейковую улыбку, и отходит на к кофемашине.

Что за странный диалог?

— Все в порядке? Ты выглядишь расстроенной, — он наконец переводит внимание со студента на меня.

— Сложная выдалась неделя, первые студенты, новый коллектив, — вру.

— Понимаю! В университете не самая простая атмосфера. Матерые преподаватели часто не желают даже мысли допускать о том, что молодняк вроде нас с тобой может быть толковым. Ты слишком не обращай внимание на них, а еще лучше, держись меня. Я их, можно сказать, с детства знаю, подскажу, какой подход и к кому нужен.

Сплошная помощь от Романа, только вот рассчитаюсь ли я потом за нее?

Макс ставит кружку на бар, и сразу отходит к другим посетителям. Вторая половина дня ближе к вечеру, гостей стало заметно больше.

Мой советчик не унимается: —Ольга Владимировна, например, на лесть не падкая, а если же ей подсобить чем-то, то она заметно добреет. Отчеты напечатать, например. А Оскар Каримочвич…, — Роман продолжает активно вводить меня в курс дела.

Но мое внимание приковано к Максу, который устроил целый театр за его спиной. Он тычет в спину разглагольствующему Роману, затем сует два пальца в рот, изображая несварение, и потом будто бы стреляет себе в висок.

Кажется, он его недолюбливает. На сто процентов кажется.

— А студенты — вообще звери, и я обязательно наведу порядке в этом заведении, — он натыкается на мой отсутствующий взгляд.

— Тебе неинтересно? Прости… Я просто волнуюсь с тобой и несу околесицу, — Рома обаятельно краснеет, как он это умеет. — Зачем о работе? Расскажи лучше, что ты делаешь в свободное время.

— Нет-нет, все нормально, в свободное время я… эээ, — вымученно улыбаюсь, как дедуля на том меме, потому что в этот момент Макс начинает душить себя, изображая конвульсии.

У меня так косоглазие разовьется, блин. Из меня вырывается нервный смешок.

— Может отправимся в более приличное место? — резко оборачивается Роман, но Макс уже показательно натирает полотенцем маленькую чашку для эспрессо. — Тут на третьем этаже ресторан с видом на город. Максимиллиен, рассчитайте нас, — командует не дожидаясь моего ответа.

Я ведь даже не дала согласия. Сегодня Роман приглашает меня в диалоги только формально. В хорошем настроении я сама в какой угодно разговор вольюсь и правила свои установлю. Но не сегодня….

— А Виолетта Александровна уже рассчиталась, — перехватывает мои внутренние возмущения Макс, не давая Роману за меня заплатить. — А вот Ваш чек, — коротко подмигивает мне.

Эх, быть дополнительным занятиям. Таким сообразительным студентам нужна помощь.

Пока Рома пикает карточкой, я морально решаюсь уйти с незаладившегося свидания. Зря я так спонтанно согласилась на встречу. Душевно я вымотана первой неделей и плотностью событий и эмоций. Моя батарейка практически на нуле, мне нужно спрятаться в нору. Да поглубже.

Да и нечестно будет вести себя раздраженно Ромой. Потому что сейчас мне хочется одного: больно-больно наступить на его начищенные до блеска кожаные туфли, — я ненавижу, когда даже косвенно обижают пацанов. Инстинкт защищать братьев.

— Знаешь… Не хотела тебе говорить, но по-моему у меня температура поднимается, — говорю я, когда мы направляемся к элеватору холла.

Для достоверности прикладываю ладонь ко лбу и принимаю страдальческое выражение лица: —Я поэтому такая вареная.

— Ради всего святого, Виолетта, нельзя так стрессовать, это скорее всего реакция организма. Прости мою невнимательность! Давай отвезу тебя домой.

— Я сама на машине, ты прав, лучше отдохнуть, завтра последний рабочий день, нужно набраться сил, — кашляю в кулачок. — Я лучше вниз, в подземную парковку.

— Провожу тебя! — подает мне свой локоть, чтобы я, немощная, ухватилась.

Не помню, как мы прощаемся, и прихожу в себя, только когда кто-то сигналит мне в зад на светофоре. Да еду-еду!

О реакции Макса я подумаю позже, а пока, честно, мне слишком горестно от информации про маму Вила. И тошно от самой себя. Чувствую себя измотанной тряпичной куклой, у которой повисли все конечности.

Никаких больше игрищ с Фишером! Пусть хоть весь склад спалит — я не стану реагировать.

— Не смей больше являться в таком виде! — отец не дает мне войти в переговорную. — Гости хотят видеть серьезного человека, а не тупоголовую дворовую шпану. — О чем мы договаривались в мае?

Смотрю исподлобья на его обезображенное презрением лицом. Мне нечего сказать.

— Что. Я. Тебе. Говорил? — выдает мне в лицо в своей любимой манере.

— Выглядеть достойно, — еле выдавливаю.

— А ты выглядишь как бомж после потасовки! Ты снова подвел меня, Вилли. — Альберт Карлович не стесняется сидящих на ресепшн нашего этажа девушек. — Ключи!

— В каком смысле?

— Ты слышал меня. Ключи от машины, — выставляет перед собой грубые пальцы с выдающими суставами.

— Причем тут машина? — взрываюсь. — Я могу участвовать в собрании.

— Это у тебя в школе собрания, а здесь переговоры с советом директоров, — начинает повышать голос. — Ключи. Немедленно!

У отца подавляющая, уничтожающая энергетика. Зная, на что он способен, забрать машину — это легкий намек, а не настоящее наказание.

Послушно лезу в карман.

— У тебя есть выходные, чтобы привести себя в порядок и подумать о своем поведении, — выдергивает брелок. — Очень рекомендую собраться, Вилли. Иначе вместо работы в компании и летних побегов в Германию, тебя ждет самый длинный из имеющихся контрактов на самую дальнюю и тяжелую службу. И твой немецкий паспорт тебя не спасет, уж я об этом позабочусь.

Знаю, что это не шутки. Сглатываю.

Отец кладет руку мне на плечо и спокойным тоном добавляет: —А теперь пошел вон.

Горькая ярость разливается по телу, сжимаю кулаки и челюсти.

Как в дне сурка сбегаю несколько этажей вниз по лестнице и жадно втягиваю ноздрями сырой вечерний воздух.

Ненавижу.

Это офисное крыльцо. Эту безысходность. Отца. Эту жизнь.

— Сука! — кричу вникуда.

На мне тонкая кожанка и летние кроссовки, на телефоне 12 процентов заряда. А сигареты, наушники, таблетки — все осталось в бэхе. Долго гулять я не протяну, домой ехать я тоже не планирую. Решаю двигать на общественный транспорт.

Обогрев салона трамвая врублен на полную, и меня очень быстро укачивает на рельсах и развозит в полудрем. Надо понять, что делать.

В кармане пиликает телефон.

Милена: «Если что, я готова!»

Точно, блять, Милена.

Печатаю: «Я без тачки.»

Милена: «Как понять?»

Печатаю: «Нет машины, я пешком!»

Милена: «Фиш, ты гонишь? Я пол-вечера собиралась! Возьми другую тачку».

Вот и весь смысл общения со мной: у меня всегда есть запасная тачка, свободные деньги, полезные ресурсы…

Точнее, не у меня, а у послушного сына Альберта Фишера.

Лично мне, Вильгельму, принадлежит только кулон, который я пообещал маме в случае чего отнести в конкретный доверенный ломбард, чтобы…

Не знаю, чтобы что? Выкружить какую-то сумму и сбежать? Никогда так не поступлю с маминой вещью. Даже не обсуждается. Я найду другие способы.

Звонок от Милены. Сейчас она высадит мне последнюю батарею. Скидываю. Набираю Максу. Тишина. Наверное, он на смене. А я не спросил вовремя адрес его работы.

Листаю контакты мессенджера по второму кругу, и понимаю, что больше мне некому написать. Ну и похер. Карточка-то со мной, переночую в гостинице, а дальше посмотрим.

— Мне любой свободный номер, — протягиваю свой документ и карту в первом попавшемся отеле.

— Извините, но я не могу провести оплату, — сообщает мне консьерж. — Карта заблокирована.

— Попробуйте эту, — достаю другую, затем еще одну.

— Прошу прощения, — после третьей безуспешной попытки парень сочувственно пожимает плечами.

— Окей, тогда я рассчитаюсь наличкой.

— Мы принимаем только безначичную оплату. Попробуйте другие отели.

Фак! Быстро же отец отключил меня от питания. Проходили, знаем.

Да блять, телефон снова пищит!

Милена: «У тебя кто-то появился?»

Да, у меня появились глаза. Чтобы увидеть, в каком я дерьме.

Милена: «Ты с ней?»

Чтобы отвалила наконец, пишу: «Да!»

Там приходит что-то еще, но настольно плевать, что просто сую телефон во внутренний карман и просто тащусь вдоль главной улицы, тупя в светящиеся витрины и размышляя о том, каким надо было быть дебилом, чтобы не откладывать ничего из денег, что текли через мои руки все это время.

Я пахал у бати, а затем спускал все на затыкание черной эмоциональной дыры: безделушки, поездки, рестораны, тусовки, понты, покупку авторитета и… розовый диван.

Розовый диван?

Делаю два шага назад: в большой витрине мебельного магазина стоит девчачий розовый диван, точно такой, как у Виолетки в подсобке.

Хм, не все так плохо. Вот и проблема ночевки решилась сама собой.

—

В универ я проникаю очень легко: еще на первом курсе за две бутылки хорошего вискаря я «купил» у тогдашнего охранника ключ от обсерватории, дверь в которую находится поодаль от центрального охраняемого входа. Виляю знакомыми темными коридорами, которые без студентов выглядят настолько безжизненно, что даже мне становится не по себе.

Поднимаясь по лестнице, оглядываю пролетающие этажи: и здесь я провел почти четыре года, натворив дел. А сейчас внутри меня почему-то сжимается пружина сожаления.

Я проебал все свое студенчество, ненавидя каждый день, раскатывая катком людей, мечтая не появляться здесь. Многие, кстати, попали под мою руку абсолютно не заслуженно. Тот же Артур, или Витька второкурсник, или бывший одногруппник Тимур, да даже многие преподаватели.

Зато о чем я точно не жалею, так это о прошлогоднем инциденте, где уважаемому Василичу пришлось поплатиться за его действия.

Фак!

Чуть не попадаюсь, когда на другом конце коридора мелькает фонарик сторожа. Ныряю в нишу в стене между аудиториями и задерживаю дыхание. Не то, чтобы я боюсь быть пойманным, просто на сегодня я затрахан настолько, что хочется просто поспать.

Немного посветив фонариком, охранник разворачивается восвояси.

«Пик-пик» — на последнем издыхании зарядки в полнейшей тишине предательски издает мой смартфон. Секьюрити реагирует незамедлительно.

— Кто здесь? Выходи быстро! — приближается ко мне голос.

Шаги становятся практически ощутимыми….

— Выходи, я сказал! — командует охранник.

И тут меня оглушает. Но не дубинка, а пронзающий ор сирены. Какого-то хрена, взрывая тишину, срабатывает сигнализация.

Очень странно, но мне на пользу. Охранник разворачивается и бежит к лестнице, по пути крича что-то в рацию.

А я пользуясь моментом, вылетаю из своего укрытия и наконец-то ныряю в аудиторию химии, плотно закрывая за собой дверь. В два шага преодолеваю ее, вбегаю в подсобку. Сразу подпираю двери, подталкивая к ним Виолеткин письменный стол.

Фух! Сердце бухает где-то в висках.

Пячусь назад и спотыкаюсь об огромную коробку, чудом удерживаясь на ногах. Присаживаюсь рядом и читаю оставленный на картоне стикер: «Надеюсь, это порадует тебя. Р.Л..».

Приоткрываю крышку: всякие колбочки и другие примочки для химии. Чувствую укол внутри. Виолетте уже организовали доставку.

Зачем тогда она просила меня купить стекло? Тоже в воспитательных целях, как мой папаша? Или это предприимчивый ухажер? Что за Р.Л.? Почему-то даже не возникает сомнений, что Р.Л. — это мужчина.

А ты шустрая, Олененок. Недовольно облизываю зубы.

Р? Руслан, Рустам. Роман! Л? Видимо, Лисицын?

Сука! Значит, не показалось сегодня.

К этому моменту сигнализация замолкает, в отличие от моего пульса, который продолжает колотиться то ли от бега, то ли от… чего-то ещё. Какого хрена Лис делает в университете? И насколько близко они уже успели сдружиться с моей противной училкой? Бесит!

Скидываю холодную куртку на стул, в подсобке достаточно тепло и еле уловимо пахнет ванильными духами Олененка. Окидываю помещение более подробным взглядом: и о чудо, из розетки торчит зарядка.

Моя ты хорошая! Бесячий Олененок, но очень предусмотрительный.

Кидаю свой коварный телефон на зарядку и перевожу в режим без звука, даже не глядя, кто и что там писал.

Натыкаюсь взглядом на чайник, который ютится в нише у окна. Приоткрываю дверцу: меня встречает пачка каких-то крекеров и упаковка кешью.

Может, и кофе есть? Только чайные пакетики. Тоже подходит. Желудок сводит от голода, я сегодня, кажется, только завтракал.

Вау, живём, Вилли! Такое счастье от горстки крекеров и велюрового дивана в университетской кладовке.

Горько ухмыляюсь себе. Сую утешительное печенье в рот печенье. Я потом все верну. Возможно.

— Проверь подсобку, Сань! — знакомым голосом говорит своему напарнику мой ночной преследователь.

Охранники вошли в аудиторию, врубив в ней свет, тонкая полоска которого пробивается в пространство под дверью. Фак!!! Фак!!!

Всем телом наваливаюсь на стол, которым я подпер дверь, чтобы зафиксировать его.

Толчок, толчок, еще толчок.

— Закрыто тут. Чья аудитория? — пытается открыть дверь охранник.

— Кузнецовой. Дай я попробую…, — предлагает тот, который не Саня.

— Кузнецова — это какая? Блондинка с круглыми булками?

— Гыыы, да! Жопа, что надо. Новенькая химичка, — наваливается на дверь второй.

Вот же гады! Олененок всех мужиков собрала? Скоро и они ей оборудование таскать будут.

Ноздри раздуваются от злости и напряжения. Пытаюсь одновременно не подавится крекером, не дышать, и держать всей своей тушей стол, чтобы дверь не шелохнулась ни на миллиметр.

— Пусть сдает ключи от склада как все на вахту, утром скажешь ей, — сторожи бросают тщетные попытки отпереть дверь, и оставляют меня.

Вот завтра Виолетка охренеет, когда ее попросят сдать ключи, которых не существует. На двери есть навесы для замка, но ими с первого курса никто не пользовался. У Василича тут вообще чуть ли ни сарай был, мы в нем максимум швабры складировали.

Короче, хрен с ним с чаепитием, лучше не буду шуметь. Утром пойду в столовку и сожру там все, что они приготовили, а пока плетусь на долгожданный Виолеткин диван. Вот мы и встретились, дружок.

Присаживаюсь и выдыхаю сегодняшний день. Прокручиваю в голове слова отца, и становится еще хреновее. Надо за эти выходные придумать, как жить дальше. Так себе дедлайн.

А пока, подтягиваю к себе колени, пытаясь поудобнее устроиться на мини-поверхности. Не мой размерчик ложа, конечно, но на сегодня сойдет.

Проваливаюсь в мягкую ткань. Притягиваю к себе маленькую диванную подушку. Она пахнет заводом изготовителем, а не теплой бархатистой шеей Олененка. А жаль.

Интересно, а сама Виолетка сюда поместится? Думаю, мы оба сюда поместимся, если она будет верхом на мне…

Засыпаю с полуулыбкой, но дергаюсь во сне, потому что мне видится, что на меня снова бросается отец. Кошмар…

Неуклюже переворачиваюсь на другой бок, и меня наконец-то вырубает.

-

Просыпаюсь от громких голосов в аудитории. Твою ж!!! Сколько я проспал?

Подскакиваю на ноги. Надо срочно выйти отсюда незаметно, чтобы моя ночевка здесь не стала последней. А еще нужно вернуть все, что я трогал, на место, а то уже сегодня здесь будет висеть амбарный замок.

Зажимаю телефон между плечом и ухом, набираю Максу. А сам оттаскиваю стол на место, натягиваю куртку, и осматриваюсь, не забыл ли я чего. Поднимаю валяющийся под ногами крекер, бросаю в урну.

Возьми же трубку, блять!

— Да, Вил!

— Макс, ты должен вытащить меня! — цежу сквозь зубы, поглядывая из-за двери на народ в аудитории, сейчас по расписанию другая группа.

— Из полиции? Тюрьмы? Притона? Кидай адрес! — Макс как всегда начинает беспокоиться.

— Из Виолеткиной подсобки, только незаметно! НЕЗАМЕТНО, понял? И быстро, Макс, тут уже полно народу.

— Братан, ты гонишь, что я им должен сказать? Просто выйди!

— Я здесь ночевал, потом объясню. Короче, ты вытащишь меня или о жизни поболтаем? — злюсь.

— Иду, — гудки.

Через щель, как в аудиторию вбегает разъяренная Виолетта, видимо, ей сказали сдать несуществующие ключи. Прости, красивая. Я снова случайно.

Сегодня она одета необычно мешковато, но из-за этого ее фигура смотрится еще более хрупкой. Волосы лежат по плечам, будто она собиралась наспех. Ну все, сейчас она меня застанет.

Следом врывается Макс и выдает что-то вроде: —Внимание всем! Кто хочет бесплатный кофе сегодня в лучшей кофейне в центре города, можете записаться у меня в коридоре, предложение ограничено и действует только для вашей группы!

Уоу, вот это у Шелеста находчивость. И, видимо, кофейный банкет оплачиваю я.

— Максимиллиан! Такое нужно согласовывать, я не разре…… — пытается возмутиться Виолетта, но толпа голодных студентов уже высыпает в коридор. — Не злитесь, Виолетта Александровна, Вы тоже должны записаться!

Макс как настойчивый тамада на свадьбе, где гости не хотят участвовать в конкурсах, но он все равно заставляет каждого. По два раза.

— Давайте-давайте, студенты ждут Вас, я специально после Вашего вчерашнего визита выпросил акцию у шефа! Так приятно видеть родные лица у себя на работе… — не затыкаясь, Макс почти выталкивает Виолетту в двери.

После вчерашнего визита? Я что-то пропустил? Виолетта приезжала к нему на кофе? Становится неприятно.

Пока Макс отводит толпу студентов, жаждущих халявы, к окну, и записывает их имена и фамилии на дранном листочке, я незаметно выскальзываю из кабинета и вливаюсь в толпу несущихся на пары студентов.

— Что нахер происходит? — Макс плюхается за стол в столовке напротив меня и впивается серьезным взглядом. — Это, кстати, тебе, — он протягивает мне лист с именами студентов и стоимостью напитков напротив, — Переведешь деньги сюда вечером, это счет кофейни.

Изучаю внушительный список. Это сейчас столько кофе стоит? Когда у тебя ограниченный остаток денег, то начинают волновать совершенно неожиданные вещи, например, цены на еду.

Но похер, зато моя задница тихо вызволена из склада.

— У меня все карты заблокированы, чувак, я тебе наличкой отдам.

— Короткий поводок? — Макс откусывает пирожок.

— Типа того…

Набрасываюсь на горячую гречку с мясом и грибным соусом. С голодухи и ненавистная каша вкусная, это было первое, что приготовили с утра.

— Рассказывай нормально! Что ты там в подсобке делал? — не выдерживает Макс. — Артур показал мне тот список «покупок», состоящий из всяких стекляшек для химии. Что это все значит?

— Говнюк не явился сегодня, да? — выдаю подобие улыбки из серии «я так и знал».

— Вил, это нифига не смешно, — и я вижу, что Макс вообще не шутит, снова врубил серьезного взрослого. — Знаешь, почему он не пришел? Мы вчера не успели найти все эти пробирки! Поэтому я и не брал трубку вечером — мы мотались по городу после моей смены!

Продолжаю блаженно уплетать блюдо, делая вид, что не втягиваюсь в его уроки морали. Сам ввязался помогать. А самого это дико бесит! Макс, блять, мой друг!

— И Артур сказал, что ты пригрозил ему руку сломать, а у него, Вил, РА-БО-ТА, которую он тоже отменил! И пары с утра пропустил, потому что поехал на трамваях что-то докупать. Понимаешь?

— Во-первых, не сломать, а вывихнуть. А во-вторых, ты знаешь, что я не отморозок. Когда я кому в жизни руки ломал? Так, припугивал только немного. И вообще, с каких пор тебя стало это волновать? — чувствую напряжение и пытаюсь запить коричневым кипятком вставшую комом в горле еду.

— А с тех пор, бро, что детство закончилось! А ты продолжаешь жить в подростковой иерархии, — мой кудрявый друг смотрит на меня с горечью. — Тебя со времен школы никто не трогает, все заняты своими делами и учебой! Ты единственный продолжаешь быть быком. В своей светлой Европе ты поди на людей не бросаешься. А тут в чем дело?

Не верю своим ушам. Вытираю лицо салфеткой и раздраженно отшвыриваю ее. Задираю подбородок в предвкушении, что же еще выдаст Макс.

— А за что, скажи мне, отгребают учителя? Плевать на Василича, тот сам напросился, но что тебе сделала Виолетта?

— А что так переживаешь? Вы и с ней тоже подружками стали? Или ты глаз на нее положил? — вспоминаю, что Макс упомянул, что она была у него в кофейне.

Чувствую необоснованную ревность. В обе стороны.

— Вил, это у тебя с ней какие-то игры, о которых ты мне не поведал. Для меня это — преподаватель!

Мы вгрызаемся друг в друга взглядами. Все сенсоры орут о том, что дальше мне лучше заткнуться, потому что этот разговор уже пошел не в то русло. Но, к сожалению, меня уже несет.

Макс подается вперед: —Я весной нашел хорошую стажировку, только туда берут через конкурс: резюме, средний балл, и вся эта фигня. Мне готовиться надо, понимаешь? Виолетта хотя бы хер на студентов не кладет, а реально учить нас пытается!

Он выдерживает паузу.

— На твои фразочки про “ломать язык” Виолетта поогрызается-поогрызается, а потом не выдержит и уволится. Свалит, как другие учителя, или от группы нашей откажется. Мы такое уже проходили, Вилли! Раз тебе похер на учебу, хотя бы, блять, не мешай другим!

— Оу, не мешай другим — это тебе? — конструктивная речь меня покинула, и я отбиваюсь вопросом на вопрос.

— Чувак, я не это имею в виду…!

— Да нет уж, давай, Макс! Чем я тебе конкретно мешаю? — уровень гнева в моей крови растет с каждым услышанным словом.

— Баловство закончилось! У нас осталось полтора гребанных семестра и дипломная, которую, в отличие от тебя, никто из группы себе не купит, — слышу отчаяние в его голосе. — А в нормальных фирмах едва есть места для таких неопытных, как мы. Приходится, мать его, делать невозможное за последний курс!

Он ожидает какой-то реакции, но я молчу, хочу услышать все предъявы. — Мы даже группой попросили Виолетту о дополнительных занятиях, чтобы экзамены не завалить, — он делает еще одну паузу. — Перестань ее дергать на парах, Вил, я тебя прошу. И ребят тоже. Решай свои проблемы сам!

— Я, по-твоему, их не решаю? — эта фраза задевает больше всего.

— Нихрена, Вил! Ты из сранной подсобки сам выйти не смог. И что-то я не услышал спасибо! Мы для тебя все шестерки, посыльные, люди на побегушках. А ты попробуй свои проблемы с учителями разруливать, за пробирками мотаться сам, а еще сам бегать в киоск за сигаретами, заполнять университетскую документацию, а не девочек гонять, — похоже, у него накипело. — Тебе еще перечислить?

Я никогда не считал Макса шестеркой, Макс — брат…

Что конкретно изменилось за это гребанное лето, что слово «мы» он теперь применяет не к нашей дружбе, а к кучке одногруппников?

Да, я изрядно достал свой курс, раздавая поручения, начиная с того, что за меня делали все проекты, заканчивая тем, что на паузах протирали мою тачку. И такое бывало.

Но как-то раньше Макса это не смущало. Какая муха укусила его в этом году? Меня откровенно бесит его роль просветленного отца всех обиженных и обездоленных.

— То есть ты сейчас выступаешь как представитель малой народности лузеров, которые нихрена не учились четыре года, а теперь я виноват во всех бедах? — меня несет и я не могу остановиться.

Вижу, как раздуваются ноздри Макса и он на секунду отводит взгляд вверх, сдерживаясь.

— Прекрати так называть людей, — проговаривает твердо, глядя мне в глаза.

— А ты заставь меня, — ехидно скалюсь ему в лицо.

Никогда бы не поверил, что это можно наблюдать воочию, но вдруг требовательный взгляд Макса тает, и его глаза застилает туман разочарования.

Пустотелое холодное разочарование. Во мне. В моих тупых словах.

Он сглатывает обиду и упорно как нянька продолжает: —Артур уже два года подрабатывает музыкальным репетиторством, потому что его с сестренкой растит одна мама. Спасенная Аня-зубрилка уже устроилась помощницей на мини-ставку… Даже Милена ногти пилит все четыре курса, и сама себе квартиру оплачивает, — он откидывается на стуле, напряженно упираясь руками в стол.

— И?

— Так тебе же посрать на это, когда ты людей по своим делам посылаешь! Твоя жизнь не изменится, если ты завалишь экзамены. Тебя не выпнут из квартиры, если просрочил платеж! Это только наша лузерская проблема, — выдает он.

— Макс, не пизди давай! Я работаю больше вас всех вместе взятых, вообще-то! Ты сам у мамы с папой под боком живешь! — наезжаю в ответ.

— Да! Только сейчас я нашу жизнь оплачиваю, потому что папа с мая в тяжелом состоянии в больнице сейчас. Его хваленая работа жестко прокатила нас с содержанием, — выпаливает он. — Вот такая взрослая жизнь, чувак.

Мне вспышка молотком между глаз заряжает.

— Что с Петром? Ты… Ты не говорил! — только и могу выдавить в ответ.

Батя у Макса бодрый чувак, и что-то я не помню, чтобы у него были значительные проблемы со здоровьем.

— А ты с момента приезда ты разу не спрашивал, как у меня дела! Ни разу не взял трубку и не перезвонил, когда улетел. Не заезжал нихрена на работу! Дольше трех секунд в коридоре мне время не уделял. Звонил, только когда тебе что-то надо, Вил! — последние фразы он буквально выкрикивает.

Прихожу в ярость. — Ты знаешь мою ситуацию! — повышаю голос в ответ.

Унылое оправдание тому, что я не в курсе, что у лучшего друга отец в больнице. Этот печальный факт немного объясняет внезапное «взросление» Макса.

И да, он прав, я не перезванивал.

— Молодые люди! А ну-ка потише, иначе я вас отсюда за шкирку вышвырну на пары, которые вы прогуливаете! Бессовестные! — повар теть Лиля машет нам половником из-за прилавка с булочками. Ее реально стоит бояться.

Макс продолжает орать на меня, только теперь уже шепотом: —Какую ситуацию? Что ты несчастный зависимый от зверя-отца сынок? Это я помню, Вил, мы это вместе проходили! Только когда мне понадобился ты, тебя не оказалось рядом, ты слишком занят своими страданиями! Непоправимой твоя ситуация была в двенадцать лет, в четырнадцать, в шестнадцать! А сейчас-то что? Мы уже взрослые, нахрен, мужики… Что тебя держит на работе и в этом городе?

— Тебе не понять…, — отмахиваюсь.

— Понять мне все, бро! И я скажу, что тебя держит: тебе нравится ездить на хорошей машине. Тебе нравится, что не приходится батрачить за копейки, — он загибает пальцы. — Тебе нравится терроризировать людей на правах сына шишки. Тебе нравится быть страдающим ребенком, ведь тогда можно снять с себя любую другую ответственность в жизни и вести себя как дерьмо, не так ли?

Я просто охуеваю, и меня начинает трясти.

Макс продолжает: —У тебя тиран, а не отец! Я знаю это! Так заканчивай строить из себя несчастного и признай, что ты сам это выбираешь!

Перехватывает дыхание! Как, блять, я это выбираю? Макс как никто знает, через что мне пришлось пройти и сколько потерять, что я стал таким. Таким, таким… Не нахожу слов даже внутри себя.

— Пора взрослеть и брать ответственность за свою жизнь. Очень удобно свое мерзкое поведение списывать на отношения с отцом. Но правда в том, что ты мало чем от него отличаешься, потому что ты пользуешься людьми ровно так же!

Я сейчас его убью, просто убью. Хватаю Макса за джинсовку через прямо стол.

— Повтори! — притягиваю его еще сильнее.

— И что ты мне сделаешь? Ударишь? Давай! Бей! Только это ничего не изменит, — все то же разочарование зафиксировалось во взгляде Макса. — Хватит быть жертвой! Не нравится работать с отцом и терпеть унижения — уходи! Начни шевелить задницей, а не сидеть по расписанию на папиных собраниях, как служебный пес.

Он отталкивает меня от себя и резко встает из-за стола.

— И да, выстрой хоть одни нормальные отношения хоть с кем-то! Не можешь выстроить, — иди, блять, к психологу, я не знаю. Но уже делай что-нибудь со своей жизнью. И не порти ее другим!

Макс хлопает себя по карманам джинсовки, и я будто падаю с обрыва, когда из нагрудного кармана он выуживает мой кулон.

— Вот! Виолетта попросила отдать его тебе. Сказала тактично, что ты обронил. И я знаю, что она врет. Бессмысленно спрашивать, что у вас там произошло, но держись от нее подальше. — Дай нам лузерам экзамены спокойно сдать!

Макс кладет цепочку поверх листка со списком студентов и, прихватив свой помотанный четырьмя годами обучения рюкзак, уходит прочь.

Вешаю цепь на шею, туда, где ей и место, на секунду прикладываю кулон к губам. Как в замедленном сне провожаю взглядом спину Шелестова, и трясу головой, чтобы прийти в себя.

Отлично! Просто охуительно! Меня колотит от его обвинений. С Максом мы еще не договорили!

Чертыхаясь, танком иду через фойе, сношу на своем пути высыпавших на паузу людей. Меня просто захлестывает! Мне нужно догнать его и доказать, что он не прав. И что я не звонил, потому что… Потому что, что? У меня нет ответа.

Плечом задеваю кого-то.

— Поосторожнее, козел! — швыряет в меня Милена, которая плетется в том же направлении, что и я. Сейчас как раз будет пара у Виолетты.

С тачкой я Фиш, без тачки — козел. Лучше промолчать, иначе Милене не сдобровать от разрывающих меня эмоций. Решительными тяжелыми шагами вхожу в аудиторию, Макса еще нет. Кроме меня здесь собралась только горстка студентов.

Я тебя выловлю, засранец.

Из своей кладовой выходит озадаченная Виолетта, окидывает взглядом просторную аудиторию. Когда ее взгляд достигает меня, она бегло скользит по моей шее вниз к груди, где висит кулон, — добровольно отданный ею рычаг манипулирования.

Она поднимает на меня наполненные печалью глаза, и кажется, она делает еле заметный кивок. Будто жест капитуляции. И какого хрена она отдала кулон Максу? О чем они говорили?

— Не в настроении сегодня, Виолетик? — бросаюсь в нее первой репризой.

То, что Макс попросил не трогать ее, распаляет меня еще больше.

— Все хорошо, Вильгельм, это просто усталость, — странно спокойно отвечает мне.

— Не высыпаешься ночами? — тыкаю, чем раздражаю Виолетту еще больше.

На мгновение ловлю искру в ее глазах. Давай же, Олененок, съязви мне в ответ, я же знаю, что в этой змейке много яда. Однако, она снова смотрит на меня каким-то сочувствующим взглядом. Задевает.

— План занятий готовила, — скучно и посредственно отвечает.

Все, мы больше не играем?

— Ты бы лучше за собой ночами следил, — через плечо кидает мне заходящая Милена.

Снова игнорирую. Сегодня есть разборки поважнее. Пока я отвлекся на Попову, училка уже срулила писать что-то на доске, повернувшись ко мне спиной.

Окей, потому что я сижу на иголках, ожидая, когда появится Макс.

Осталось пять минут до начала занятия. Пишу на доске формулы и молюсь про себя, чтобы хотя бы пара прошла более-менее спокойно. Нутром чую, что денек будет огонь.

Идиотское утро началось с того, что ко мне пристал охранник с просьбой сдать ключи от подсобки, которых никогда не существовало. Под его напором пришлось включать улыбчивую дурочку и говорить, что ключи я забыла дома и принесу в понедельник.

Сегодня же после работы поеду и куплю нормальный замок, если успею привезти его сюда до закрытия, то убью двух зайцев сразу: с секьюрити разберусь и наконец-то закрою свой проходной двор. Потому что я просто в бешенстве от чьей-то наглости!

С утра мой склад выглядел так, как будто это холостяцкая квартира: крошки на полу, измятый диван, да и стол стоит криво. Даже не хочу думать, кто это был, и что он делал на моем столе. На всякий случай протерла все поверхности дез. средством.

Пока убиралась на складе, чуть не убилась об коробку от Романа, который после отменившегося свидания пол-вечера слал мне видео из соц. сетей с народными рецептами от боли в горле.

А потом я всю ночь не могла уснуть: занималась самобичеванием на тему своего непрофессионализма за то, что впуталась в ненужные интриги со студентом.

Как итог: мною было твердо решено больше не влезать ни в какие конфликты с Фишером. Он априори победит. Тут такой закон, меня предупреждали.

Мне ужасно стыдно за свой поступок с цепочкой, хоть мне и категорически не нравится, что он себе позволяет. Еще больше мне по-человечески жалко, во что превратился такой красивый и наверняка способный парень.

Да, он очень хорош. Даже сейчас замученный и злой, с заживающими ссадинами и вызовом во взгляде. Несносный Вилли.

— Виолетта, извините, а Вы уже узнали насчет дополнительных? Максимилиан говорил, что Вы обещали узнать? — слышу Аню Новик. Хоть кто-то обращается ко мне так, как я попросила изначально.

— Да, Аня, я сегодня утром узнавала, — специально делаю театральную паузу. — Давайте дождемся остальных ребят, и я вам все расскажу.

Пытаюсь не поворачиваться лицом к Фишеру, который как обычно испепеляет меня серыми глазами. Смотреть на него в ответ я не планирую, кроме как во время объяснения материала. Лавочка переглядок закрывается!

— Как насчет индивидуальных дополнительных в вечернее время? — снова бросает в меня гранатой Вил, который сегодня особенно жадно требует внимания.

Милена громко цокает языком, и теперь тоже впивается в меня раздраженным взглядом. Отлично, блин!

К счастью, мне не приходится отвечать, так как со звонком в аудиторию медленно входит Макс. Входит спиной. Потому что вместе с Артуром тащит неподъемную коробку. Пара студентов подлетают к ним на помощь, и груз быстро находит своего владельца.

Ребята поднимают коробку на пару ступеней и водружают Вильгельму на стол.

Мне кажется, я увидела раскаленные угли гнева в глазах Фишера, когда он провожал взглядом поднимающегося наверх к своему месту Макса, который так ни разу не посмотрел на друга.

— Твой заказ, — произнес Артур как всегда едва дыша, но так как в аудитории стояла абсолютная тишина, это слышали все.

Это не его заказ, это мой заказ…

Фишер и здесь не утруждал себя покупкой оборудования, а просто перевесил все на одногруппников. А чего я ожидала? Мысленно забираю монетку из его и так пустующей копилки.

— Так, не отвлекаемся на почтовую службу, — подаю голос, а сама смотрю на Макса, на котором нет лица.

Утром, когда устроил кофейную акцию, он был в отличном настроении.

Пытаюсь перевести внимание аудитории: —На доске вы видите несколько формул, которые должны быть вам хорошо знакомы еще со времен средней школы, а теперь давайте откроем наш любимый учебник на странице 172, у меня будет для вас интересное задание на смекалку химика.

— Точно 172? Мы же только начали семестр, — Аня любит, чтобы было точно и понятно.

— Точно! Я подготовила для вас что-то особенное, — говорю, а сама боковым зрением наблюдаю, как Фишер полностью переключился на Макса, и развернувшись к нему ждет, пока друг посмотрит на него.

Но Макс не реагирует. Сейчас что-то будет!

— Ой, подождите, а что насчет дополнительных? — напоминает Карина. О, точно! Сейчас разряжу атмосферу!

— Насчет дополнительных. Мне очень жаль, друзья, но кафедра…, — вижу, как мои «дети» вытягивают шеи в ожидании вердикта.

— Нууу! — вырывается из Карины.

— …разрешила мне организовать факультатив! — сообщаю радостно.

Потому что я и сама очень счастлива, ведь факультатив означает дополнительные часы и еще немного к зарплате сверху.

— Йесссс! — дружно проносится по аудитории. Кто-то громко и с облегчением выдыхает.

Меня даже немного берет преподавательская гордость, — новое приятное чувство.

— Расписание мы с вами обсудим на новой неделе, мне обещали уточнить вопрос со свободными датам в сетке и вообще с количеством часов в неделю. Мы постараемся подобрать оптимальный день, вы же у меня все взрослые работающие люди. Хочу, чтобы вам было комфортно, — мягко улыбаюсь и вижу довольные лица в ответ.

И тут Фишер, злющий, как красная птица из энгри бёрдз, не выдерживает: —Все взрослые работающие, кроме меня, да, Макс? — его губы изгибаются вниз в подобии горькой ухмылки.

Разрядила атмосферу, молодец, Виолетта.

— Вил, не здесь! — не отрываясь от книги, твердо отвечает Макс.

Все ребята бросили свои записи, и теперь пялятся на лучших друзей.

— Почему нет? Помешаю тебе и другим неудачникам выучить школьные формулы и резко разбогатеть? — он окидывает ошарашенных студентов взглядом.

— Вильгельм! Прекратите немедленно! — тут не выдерживаю я.

Но он настолько распален, что не обращает внимания. Группа в полном шоке, но никто не решается и слова сказать. Естественно, они боятся Вила.

— Вил, остановись, по-братски. Пойдем выйдем, — Макс отбрасывает карандаш и начинает приподниматься.

За ним встает Вил.

— Никто никуда не пойдет! — еще стычек мне не хватало. — Максимиллиан, на место! Вильгельм, решайте свои вопросы не у меня на занятии, Вам ясно?

— А почему нет, это же Ваша посылка прибыла, Виолетта Александровна? — он разворачивается ко мне. — Скажите за нее спасибо моим шестёркам: Артуру и Максимиллиану. Да, Макс?

Макс медленно опускается на место, и я даже не смею в этот момент поднять на него глаза. Должно быть, очень мучительно услышать такое.

— Так, Вилли, давайте-ка все-таки выйдем на свежий воздух, — подхожу и аккуратно подталкиваю его в спину, пытаясь развернуть к выходу, как обычно выводила из подростковых истерик старшего брата. Это сейчас Кир типа мудрый, но в свое время он давал жару родителям.

— Выйду сам! — отстраняется от меня. — Только сначала рассчитаюсь кое за что!

Он тянется во внутренний карман куртки, доставая оттуда какую-то бумажку и портмоне. Тремя широкими шагами он поднимается к верхней парте Максимилиана, кидает на нее листок и хлопком припечатывает несколько крупных купюр поверх. — Это за кофе!

Еще хлопок: —Это за услуги грузчика, занесете коробку на склад!

Еще хлопок: —А это чаевые, глядишь, и на дипломку хватит.

Парни смотрят друг другу в лицо несколько секунд, и даже снизу я вижу, как наливаются глаза Макса…. В аудитории никто не дышит.

Что ты творишь, мать его, Фишер?!

Макс с трудом сглатывает обиду, и резким жестом смахивает деньги со стола. Купюры неуклюжими виражами в полной тишине разлетаются под ноги сидящим ниже.

— Да пошел ты, Вил! — буквально выдавливает из себя Максимилиан.

— Фишер! На выход! — поднимаюсь и беру его за запястье, выводя из аудитории.

Поддается. Чувствую, как напряжены его мышцы, и вижу, как пульс бьется веной на его шее. Бешеный.

Вывожу в коридор, и закрываю за нами дверь. Он сразу отходит к подоконнику и тяжело упирается в него руками, глядя в окно. Становлюсь чуть поодаль за спиной.

Что за жажда такая: уничтожать любое хорошее отношение к себе?

— Ну, давай свои нравоучения про обоюдное уважение, — косится на меня через плечо.

— Вы и сами все знаете, — выдыхаю. — И будете потом очень жалеть, это я Вам гарантирую. А пока поезжайте домой, Вам нужно успокоиться.

Не дожидаясь реакции, возвращаюсь в аудиторию, где теперь царит галдеж. Выхватываю из воздуха слова «урод», «скотина», «сам он неудачник».

Трое студентов ползают по ступеням, собирая купюры. Девчата подсели к застывшему Максу, и что-то говорят ему в два уха. Артур и парень, который сегодня впервые явился, тащат коробку в мой склад.

Зажимаю пальцами переносицу. Джунгли, просто дикие джунгли. Плохо я молилась в начале пары.

— Виолетта Александровна, Вы не переживайте, здесь всегда так! — возмущается Карина. — Он вечно цирк устраивает, сам он неудачник, — подключается Карина.

Она смотрит на Аню Новик, чтобы та поддержала ее слова, но Аня на удивление не спешит хаять Вила.

— Какая муха его укусила? — тщательно нарисованные брови Милены взлетели под самый лоб.

Прямо как Дамблдор складываю руки рупором и кричу: —Тихооооо!!!

Броуновское движение людей останавливается.

— Прекратить галдеж! — строго отрубаю я. — Все сели по своим местам, иначе никаких вечерних занятий. Мне хватило Фишера, вас я успокаивать не собираюсь, — срываюсь на ребят, хотя они мало в чем виноваты.

Все с трудом, но замолкли и принялись писать, то и дело дергаясь к телефонам. Наверное, обсуждение выходки Вила продолжилось в чате.

Не так я представляла себе академические будни.

Приоткрываю дверь в коридор, Вила уже нет. К счастью.

Поочередно заглядывая в тетради, прохожусь вверх и вниз по рядам, поправляю тех, кто сбился в расчетах.

Ровняюсь с партой Макса: он как уперся ладонью в лоб полчаса назад, так и сидит с расфокусированным взглядом. В тетради, конечно же, пусто.

Я его понимаю. Растопчи меня прилюдно мой близкий человек, я бы вряд ли чувствовала себя лучше. Больно и несправедливо.

— Может, Вы хотите выйти? В коридоре никого, — зачем-то сообщаю ему эту информацию.

Беззвучно кивает и сразу встает на выход. Пусть подышит и умоется. Полегчает. На краю парты Макса ребята сложили ворох купюр и лист с записавшимися на кофе.

Невольно подсчитываю деньги в уме, — увесистая пощечина от Вила.

Дурак, ой дурак.

Когда пары наконец-то закончились, я в приятном пятничном предвкушении отправилась на выход. Беру с собой кое-какие работы студентов и учебники, чтобы просмотреть дома на выходных.

Сегодня придется еще раз вернуться на работу с замком и ключом, но зато вечер я проведу за шопингом и, возможно, забегу красиво перекусить. Нужно заземлиться.

— Где Вы ходите, милочка? Мы уже начинаем! — Ольга Владимировна вылавливает меня как безропотную рыбу из проплывающего косяка, и поспешно затягивает в актовый зал.

Не дав мне разгрузить руки от книг и журналов, она проталкивает меня между стройными рядами мягких велюровых кресел, на которых уже расположились остальные коллеги преподавательского состава и других отделов универа.

Ольга Владимировна нажимает мне на плечо, заставляя присесть на свободное место, и поспешно отбегает к дверям, наверное, расставить сети для таких же опоздавших.

Как бы извиняясь, наспех здороваюсь с сидящими рядом преподвателями, которым я явно помешала, и ошарашенно озираюсь по сторонам. По обе стены зала установлены длинные столы, на них уже расставлены чайники и термосы, а еще нарядные трехэтажные тарелки с конфетами, фруктами и пирожными. На сцене возвышается украшенная листьями стойка, которая ждет своего ведущего.

Что празднуем? День учителя? Не, рано вроде бы. И почему я не в курсе?

Недоумеваю, как я могла пропустить анонс мероприятия. Пытаюсь как можно аккуратнее скрутиться всем телом, чтобы запихать под кресло бумаги, все еще заполняющие мои руки.

— Дорогие друзья, мы начинаем! — на сцене появляется ведущий и включается фоновая музыка. — Разрешите от имени университета церемонию приветствия новых коллег, которые в этом году усилили нашу большую и дружную команду, считать открытой! От всей души чествуем тех, кто занял новые должности и проведет будущий академический год в новой роли!

Эээм? Церемония приветствия новых коллег? Серьезно?

— В этом году наш состав пополнили шестеро преподавателей! Трое коллег заняли новые роли! А еще у нас появилось семеро новых сотрудников различных отделов! — с неестественным энтузиазмом заливается ведущий. — Позади первые часы на занятиях, первые победы и первые сложности! Так давайте же как следует поприветствуем их на сцене и познакомимся поближе!

Музыка сменяется на торжественную, и мужчина на сцене зачитывает имена: —Людмила Ивановна Королева, профессор, преподаватель с двадцатилетним стажем, которая в этом году взяла шефство над кафедрой физики! Буррррные аплодисменты, друзья!

Зал взрывается хлопками, пока Людмила Ивановна поднимается. А мои надпочечники взрываются адреналином. Что-то смутно подсказывает мне, что мне, как новенькой, тоже предстоит выходить на сцену.

Прохожусь внутренним взором по своему сегодняшнему образу: черные лоферы, широкие черные брюки и черная оверсайз кроя рубашка с рукавом три четверти. Я сегодня планировала быть на удобном, а не на торжественном.

Так-с, надо незаметно стянуть с головы крабик, который закрепила перед вождением, и раскидать волосы по плечам. Использую руки как расческу, привожу себя в порядок, но натыкаюсь на оценивающий взгляд Ольги Михайловны, которая патрулирует периметр. Блин!

Как же я могла пропустить информацию о празднике?

— Роман Павлович Лисицын, руководитель отдела по правам учащихся и работе со студентами. Роман Павлович намерен помогать нашим преподавателям эффективно выстраивать отношения с учащимися и своевременно решать возможные конфликты.

Хм, а бывает такой отдел? В моем ВУЗе ничего, кроме кафедр не существовало. Интересно.

На сцену бодрым шагом поднимается Роман, он одет в темно-бордовый костюм и по-деловому подвязан голубым галстуком.

Рома тоже новенький, получается? Держится он так, будто родился с этих стенах. Хотя оно и понятно, если его отец работал здесь.

Люди поднимаются на сцену один за одним. За спиной ведущего выстраивается шеренга сияющих и нарядных коллег. Довольно глядя в зал со сцены, они невольно пританцовывают под ритмичную музыку.

А у меня с каждым названным человеком ноги становятся ватными. Начинаю еще глубже дышать и надеяться, чтобы следующей была не я. Не люблю сцену.

А что если я сейчас кубарем упаду с лестницы? А если повалюсь мешком картошки между рядами? А если не смогу и слова на сцене из себя выдавить? А что если ширинка расстегнута?

— Итак, все коллеги на сцене! И прежде, чем я задам пару вопросов, еще раз искупаем их в овациях! — командует ведущий, а у меня перехватывает дыхание.

В смысле, все на сцене? А я?

Меня забыли! Я тоже преподаватель! И тоже новенькая! Кричу я внутри себя.

Начинаю оглядываться, пытаясь понять, есть ли еще кто-то в зале, кого забыли назвать. Да или хотя бы Ольгу Владимировну взглядом нашарить, но она уже перед сценой снимает горизонтальное видео на свой смартфон, обернутый в чехол-книжку.

Во рту становится горько… Меня просто забыли. Единственную. Не включили.

В ногах все еще не прошло онемение от страха сцены, но следом уже накатила волна жара от несправедливости. Интересно, встать и махать руками ведущему, мол, вы меня забыли, будет максимально по-идиотски? Наверное, да. Опозорюсь перед профессорами.

В глазах предательски выступают слезы. Прикрываю веки, делаю вдох-выдох и проглатываю мерзкий раздирающий горло ком, запихивая печаль поглубже внутрь. В конце концов, я сама не хотела выходить. Мечты сбываются, елки-палки.

Обо мне даже не вспомнили. Мой мир сжимается до крохотной точки в районе солнечного сплетения. Остальные выглядят очень заинтересованными в происходящем сцене, то и дело кивая словам очередного выступающего коллеги.

Кстати, люди заметно готовились к свом мини-выступлениям, один раз даже включались слайды с таблицами от кого-то из говорящих. А меня просто прокатили. Не позвали, не назвали, не предупредили, просто не учли мое существование.

Пойду-ка я отсюда…

Взываю к своей мудрости, чтобы остаться и поболтать с коллегами, вместе посмеяться над недоразумением. Но когда даже нового повара из столовой приветствуют на сцене, остатки моего юношеского максимализма поднимают бунт, и я решаю убраться вон. Меня это слишком задевает.

Лучше уйти, а будут доставать, скажу, что понос приключился. Голос обиды затмевает мой здравый смысл.

Наклоняюсь за своими пожитками под кресло.

— Прежде чем я скажу свое слово, — слышу в динамиках знакомый голос Романа, — Я должен устранить одну несправедливость.

Зал замирает.

Выглядываю из-за плеча сидящего передо мной мужчины.

— Приветствуя новых коллег, мы совершенно незаслуженно забыли о прекрасной девушке, — он делает паузу, ища мои глаза в толпе, — О молодом специалисте, которая в этом году заняла место Лисицына Павла Васильевича, моего отца, который не по своей воле был вынужден покинуть кафедру химии.

Сидящие передо мной активно кивают, очевидно, понимая, о чем идет речь.

— Если бы не эта девушка, мы бы не смогли довести наш проблемный четвертый курс до выпуска, — слово проблемный он выделяет особенно.

И снова по людям прокатывается реакция. Не успеваю считать общий настрой, потому что Рома объявляет: —Давайте поприветствуем Виолетту Александровну Кузнецову! — он отдает микрофон ведущему, пока тот растерянно листает свои подсказки.

Роман как джентльмен спускается, чтобы помочь подняться на сцену. В сиянии софитов со своей ровной осанкой и белоснежной улыбкой он снова выглядит точно как принц Дисней, протягивающий мне руку помощи.

Не помню, как я прошла между рядами под овации зрителей, не помню, как вообще заставила свои ноги идти, но вот я стою на сцене среди всех, оглушенная музыкой, аплодисментами и ослепленная фронтальным прожектором. Вот это я называю эмоциональные качели, а не то, что в интернетах пишут.

Чувствую себя максимально некомфортно, лучше бы три дополнительных пары перед студентами провела, чем тушеваться у преподавательского состава на виду. Зато справедливость восстановлена.

Ведущий парой шуток ловко выкручивается из ситуации, подсовывая микрофон мне в лицо, чтобы я сказала пожелания остальным новеньким и озвучила свои ожидания от нового учебного года.

И церемония продолжается, как ни в чем не бывало. Вот и всё.

Делаю небольшой шаг за спины впереди стоящих коллег, чтобы не стоять в первом ряду. На фоне одетых с иголочки коллег я в своем пятничном прикиде скорее всего выгляжу расхлябанно.

— Виолетта, мне очень жаль, что так вышло! — мягко шепчет мне в распущенные волосы Роман, который так же сдвинулся немного назад и наклонился поближе, чтобы быть услышанным среди музыки и голосов.

— Бывает, — наконец-то выдыхаю, — Спасибо тебе, что заметил.

— Я обязательно узнаю, кто составлял программу, — он выглядит обеспокоенно.

Переживает за меня. И за что Макс успел его невзлюбить? Тем более, если Роман новенький тут.

— Это ни к чему! Возможно, ведущий что-то напутал. И, честно говоря, я и не знала о празднике, — говорю с облегчением.

Он закатывает глаза: —Беспорядок! Извини, конечно, но я все же узнаю, как так могло выйти. А вообще я очень рад, что ты здесь. Тебе стало лучше?

Ауч! Чувствую укол совести, я ведь соврала ему вчера, что мне нездоровится.

Роман аккуратно и коротко касается длинными красивыми пальцами моего запястья. В другой ситуации меня бы это возмутило, но я считываю это как непорочный жест поддержки.

— Да, мне лучше, я сделала отвар из картошки, меда и чертополоха из видео, которые ты мне скинул вчера! — ну да, снова вру, просто хочу подчеркнуть его заботливость. — Поистине чудодейственное средство!

— Ромашки… Там была ромашка. — смотрит на меня хитро.

— Вот, да, с ромашкой! — заливаюсь краской, уже не замечая происходящее на сцене.

— И перо дракона! — подкалывает меня, пытаясь сдержать смех.

— И пчелиные коленки! — выдаю с абсолютно серьезным лицом, глядя в зал.

— Это ужасно, — Роман давится смехом, но все еще пытается держать лицо.

Ну наконец-то что-то человеческое в этом идеальном роботе, — он умеет смеяться.

— Знаешь, что еще было в этом отваре? — заговорщески шепчу ему в ответ.

— Не вздумай! — он сложил руки на груди, и одной из них гладит несуществующие усы, пряча улыбку в кулак.

— Ты пожалеешь, если не узнаешь…, — дразню его, оставаясь абсолютно серьезной.

— Виолетта! — кричит на меня шепотом, мы ведь все еще на сцене.

— В общем, слушай: там была картошка, чертополох, мед, пчелиные коленки и рыбья сиська! Двести грамм рыбьей сиськи.

Я вижу как он краснеет, становясь цвета своего костюма, и на его глазах выступают слезы от подавленного ржача. Да, даже самые тупые шутки становятся смешными в ситуациях, когда смеяться нельзя.

— Ты опасная девушка, — выдавливает из себя Рома, обмахиваясь своим нагрудным платком, как опахалом.

Он ловит воздух ртом и пытается не смотреть на меня, чтобы не взорваться. Мне даже кажется, что это физически больно — так сдерживаться. Но Роман кремень. Закидываю назад монетку, которую вытащила из его копилки вчера.

Нас наконец-то отпускают со сцены, и официальная часть с фанфарами и какими-то грамотами останется позади, уступая место фуршету.

В ВУЗе настало время преподавателей! Должно быть, к этому времени все студенты уже разбрелись по домам, а оставшиеся коптятся на факультативах.

Кстати об этом!

Аккуратно проталкивая себе путь плечом, я виляю между коллег и достигаю Оскара Каримовича, его крупную фигуру сложно не заметить в толпе, чтобы разузнать насчет свободных дней для дополнительных занятий.

Нужно убедиться, что другие вечерние пары не пересекаются, иначе часть студентов не сможет ходить, да и не будет подходящей аудитории. А точнее, лаборатории, потому что книжки мы читаем на парах, а я хочу натаскать моих студентов на практике.

— Можете смело брать среду либо четверг, — отхлебывая бурлящий кофе из пластикового стаканчика, басом отвечает мне Оскар Каримович. — Придется Вам выбрать один день, я боюсь, что финансирования на оба дня недостаточно, — причмокивает.

Ура-ура, хотя бы что-то!

— Долго Вы думали насчет курсов, Виолетта Александровна, все уже набрали себе часы, — он отворачивается за виноградной канапешкой, теряя дальнейший интерес к нашей беседе.

Если бы я вообще о них знала! Есть ощущение, что я в пребываю в информационном вакууме, и мимо меня проходят все важные новости, хотя исправно проверяю почту и чаты, хожу на все собрания, да и старших коллег расспросами дергаю.

Что-то идет не так и это расстраивает. Что ж, дополнительная вечерняя пара — и на этом спасибо.

— Хэй, — из-за увесистого коллеги появляется яркий Роман, он почти все мероприятие провел в окружении большого количества людей, очарованных его харизмой, иногда встречаясь со мной взглядом. — Как вечер?

— Все отлично, но мне уже пора бежать, — и это правда, я снова рискую оставить Кира без подарка на день рождения, и сдаться в руки охранникам без замка для подсобки.

— Неуловимая Виолетта, ну, тогда был рад повидаться, — мягко улыбается, отпуская меня.

Кажется после вчерашнего до него дошло, что чрезмерная активность меня только отпугивает.

— Ром, — чувствую, что должна что-то сказать, — Спасибо тебе еще раз за сегодня, правда. И спасибо за оборудование!

— Всегда рад, мне было весело сегодня, хоть и мало, — улыбается по-доброму.

Еще пару секунд просто пялимся друг на друга, окруженные снующими у столов людьми, звуками, ароматом шампанского, которое кто-то из учителей все-таки решился открыть.

— Знаешь, — он начинает первым, — Если ты захочешь, я буду очень рад пригласить тебя на осенний бал, который будет в октябре. Лично прослежу, чтобы ты не пропустила ни одного анонса.

Набираю воздуха, чтобы ответить, что не особо сильна в танцах.

— Не отвечай сразу, это не школьная дискотека, — уточняет он, — Это серьезное мероприятие со своей эстетикой, танцевальными постановками и особенной атмосферой. Наш университет всегда отличался любовью к красивым событиям, я скину тебе видео с прошлого года, тебе понравится, уверен.

Наш университет? Ты же новенький. Даже я пока не могу сказать «наш» на свое новое место работы. Роман представляется мне наследником королевского трона, который от отца перешел к сыну.

— Обещаю, будет здорово! — добавляет, подмигивая.

— Договорились, я подумаю, — соглашаюсь, он умеет загипнотизировать своей вкрадчивой манерой говорения.

— Тебя проводить к выходу? — вежливо предлагает Роман.

— К выходу можно не провожать, а вот принести мои бумаги очень нужно, мне некуда было их деть, и я спрятала материалы под кресло.

— Секунду, — Рома исчезает среди людей.

— Виолетта Александровна? — ко мне подходит наш ведущий. — Прошу прощения за такое недоразумение сегодня.

— Все в порядке, я иногда студентов своих отметить забываю, хотя каждый божий день с ними провожу. Бывает, — успокаиваю его.

— У меня, знаете ли, такой казус впервые, — признается мужчина.

— Виолетта Александровна уже уходит, ей некогда болтать, — снова появляется Роман, заботливо передавая мне мои бумаги и отгораживает спиной ведущего.

Неужели его так задело, что этот несчастный просто не назвал мое имя?

— Да-да, понимаю! Не буду задерживать Вас! — мужчина поспешно отступает, давая мне пройти.

— Все, я правда должна бежать, — легко машу рукой Роману и киваю ведущему.

С облегчением от того, что все закончилось, начинаю движение к выходу.

— И спасибо Вам, Роман Павлович, за помощь по сценарию, — слышу угасающий голос ведущего позади меня. — Вы такие подводки душевные про каждого преподавателя написали! — дальше звук обрывается, перекрываемый торжеством.

Резко торможу, оглушенная услышанным. Разворачиваюсь на Рому, который ледяным взглядом издалека смотрит мне в спину. Он подхватывает немой вопрос в моих глазах, медленно улыбается одним уголком рта и салютует мне бокалом шампанского.

Вот тебе и рыбья сиська…

После обеда волна негодования улеглась, но я все еще взвинчен. Мигрень навалилась с новой силой, а я, разбрасывая наличку в порыве гнева на Макса, не учёл, что мне будет не на что купить таблеток. Всё бесит!

В чем долбанная причина того, что Макс не мог просто написать мне сообщение, мол, отец заболел? Зачем строить из себя обиженного, когда все решалось одним предложением?

Да, я был не самым лучшим другом с последнее время, но… Спотыкаюсь в мыслях, потому что снова собрался сказать, что я заложник обстоятельств.

Слова Макса о том, что я сам выбираю быть жертвой, застряли в голове, как острые ножи в рыхлом деревянном заборе. Кудрявый метнул их с такой силой, что невозможно выдернуть с первого раза.

Как давно наша дружба пошла по одному месту? И как оказалось, что в его вселенной я — причина всех бед?

Достаю телефон и набираю Макса. Конечно же, абонент недоступен. Какова вероятность того, что это был наш последний разговор?

Прокручиваю в голове свой поступок, и до боли закусываю губы внутри, не пускаю поднимающиеся чувства. Блять!

Мой бро, единственный человек, который принимал меня, и с кем мне было безопасно открываться, считает меня говном. Теперь-то точно.

На его месте сегодня я бы дал себе пизды. Но Макс — не я, он как дипломат решает все разговорами и строит отношения. Отношения, котороые я растоптал. И если Макс сказал «пошел ты», то это конец.

В тяжелых мыслях добираюсь до боевого клуба. Есть вероятность, что выпустив пар, мне чуть полегчает, меня всегда это отвлекало. Набить пару морд, и самому получить, как следует. Когда швыряешь мужиков через голову, дурные мысли вмиг рассеиваются.

Лучше сбросить напряжение до того, как меня снова накроет так, что я поеду в это долбанную кофейню выяснять отношения. А я уже наговорил Максу столько, что не отмоюсь до конца жизни.

Выпрыгиваю из трамвая недалеко от клуба. Это как раз то, что мне сейчас нужно. По пятницам всегда работает сам Ахмад, создатель и управляющий школы, и мой учитель.

— Даже не думай об этом, Вил, никаких спаррингов тебе сегодня, — Ахмад категорично машет седой бородой и отрезает мне дорогу в зал. — Ты себя видел, сын?

— Да, видел…, — ощущаю себя подростком, которого не пускают на дискотеку.

Засунув руки в карманы куртки и нацепив на себя самый убедительный вид, пробую еще раз: — Я в форме, правда.

— Нихрена ты не в форме, тебя сейчас любая девчонка по полу размажет, — смотрит на меня строго из-под густых бровей. — Я уже пустил авансом тебя в прошлый раз на свою голову, и что? Кровь твою с матов отмывал.

— Пусти хотя бы грушу побить, — предпринимаю еще одну попытку.

Мне очень нужно выпустить пар.

— Побить грушу можно на тренировках по расписанию во вторник, четверг и субботу. Когда ты в последний раз ответственно тренировался? М? Три месяца назад? Или уже полгода? — говоря со мной, он придерживает входную дверь и впускает в школу тринадцатилетних пацанов с огромными спортивными сумками.

Провожаю щеглов взглядом. Когда-то я так же пришел сюда учиться постоять за себя. И Ахмад принял меня как родного. Он научил меня бороться, драться, и многим другим важным вещам, которые нужно знать взрослеющему подростку, пока отцу не было до меня дела.

Единственное хорошее, что я додумался делать с деньгами, став старше, — это периодически помогал клубу закупать инвентарь типа матов, груш, лап, шлемов да всяких скакалок.

А сейчас мне нечего ответить.

— Мне твои набеги от отчаяния не нужны, я тебе не бывшая, которая примет с распростертыми объятиями, — стыдит меня. — Мой дом всегда открыт для тебя, Вильгельм, но в моем доме есть правила. Прошу их уважать.

Он смотрит на меня по-доброму, но без компромиссов. Видя мое замешательство, Ахмад подходит ближе, по-мужски приобнимает крепкими руками за плечи: —Из отчаяния ты пришел ребенком, а сейчас приходи из силы. Ты можешь, сын, я в тебя верю! Возвращайся, когда будешь готов.

Сердце ухает куда-то в пятки. Он по-отцовски хлопает меня по плечу и уходит в зал, собирая пацанят вокруг себя на занятие.

Выхожу на крыльцо. Никогда в своей жизни я не слышал таких слов: «Ты можешь, сын, я верю в тебя!». В груди сдавливает так, что на секунду мне кажется, что я сейчас разревусь, как девка.

Это очень важные для меня слова, пусть и с привкусом боли. Боли от того, что с момента ухода мамы и моих срывов я как-то автоматически стал считаться отморозком. Отец не верил в меня, учителя подавно. Да и я сам, стоя сейчас на крыльце холодным сентябрьским днём и не имея ничего за плечами, понимаю, что нихрена не стою.

Без заводов отца, без тачки, без золотых карточек, без билетов в Германию, без нормального образования, без друга и без клуба. Ободранная тряпка безвольно мотающаяся на флагштоке.

И надо как-то выбираться из этого дерьма, который я сам и намешал. Сканирую карманы в поисках спасительной сигареты, хотя бы ее. Пусто.

Закрываю глаза и договариваясь со своей гордостью.

Скитаться бродягой по улицам и подсобкам, однозначно, романтично, но из дома-то меня никто не выгонял.

Да, я не желаю встречаться с отцом, но мне нужны свежие вещи, мои таблетки и деньги, в конце концов. Еще можно успеть до его прихода.

— Здравствуйте, Вильгельм Альбертович, — приветствует консьерж, стараясь скрыть удивление от моего появления дома. Хотя консьерж очень пафосное слово для нашего домоуправителя Федора.

— Отец дома? — кидаю находу.

— Альберт Карлович должен явиться через полчаса. На Вас накрывать?

— Лучше собери мне еды с собой, я тороплюсь, — взбегаю по лестнице дома наверх.

— Будет сделано, — отвечает сдержанно.

Поднимаюсь по лестнице, прямо по темному коридору и налево, в мою комнату. После того, как не стало мамы, я разлюбил наш огромный дом. Когда-то он был уютным, с красивой мебелью, цветущим садом и частыми гостями. Но уже давно эти коридоры и лишние комнаты выглядят блекло и безжизненно, навевая тоску.

Пересекаю свою комнату, не теряя времени, направляюсь в душ. Скидываю с себя куртку, которая уже приросла ко мне, отправляю в корзину кофту, джинсы и трусы.

Врубаю душ и встаю под холодные струи. Маленькая пытка перед большим наслаждением. Хочется закрыть лицо руками и дать выход эмоциям, но на это нет времени. Вскоре вода сменяется на теплую и затем почти на кипяток.

Мое перенапряженное измотанное тело просто стонет под горячими струями. Запрокидываю голову, давая воде проникнуть в волосы и скользнуть по груди и спине, касаясь каждой клетки. Блаженство!

Машинально хватаю с крючка большое полотенце, и вытираясь, смотрю на свое отражение в зеркале впервые за пару суток.

Круги под глазами, все еще припухшая скула, на бочине красуется внушительный синяк, а мои обычно расправленные плечи как-то осунулись. Да и побриться бы не мешало. В целом выгляжу как пес сутулый.

Фен включаю сразу на полную мощность и ладонью зачесываю шевелюру назад, этого достаточно, чтобы пряди легли в более-менее нормальную укладку. В спешке прохожусь триммером по лицу.

Открываю ящик комода в ванной: выгребаю оттуда таблетки, и без воды закидываю в себя сразу две штуки.

Возвращаюсь в спальню, в гардеробной натягиваю бельё, черную футболку, широкие штаны и первый попавшийся легкий свитер. В рюкзак сгребаю еще пару кофт и штанов, запихиваю зарядку и наушники.

Вбиваю код на сейфе в шкафу и достаю оттуда свою оставшуюся наличку и еще одну карту, которая не факт, что работает.

Накинув на плечи бомбер, я спускаюсь по лестнице. Горячие контейнеры уже стоят на консоли у выхода. Под внимательным взглядом Федора запихиваю и их в рюкзак.

— Вильгельм, Альберт Карлович уже прибыл желает Вас видеть, — указывая глазами на столовую, сообщает мне Федор.

— Передай ему, что я не желаю, — беру из шкафа шузы и обуваюсь.

— Оставьте нас, Федор, — грозная фигура отца появляется в фойе.

Не колеблясь он подходит ко мне и хватает за грудки, прижимая к стене. Мне не хватило каких-то тридцати секунд, чтобы сгинуть из дома.

— Я звонил тебе, а что положено делать, когда тебе звонят? — практически плюясь, цедит мне в лицо.

— Руки убери, — смотрю исподлобья в его налитые сталью глаза.

— Что. Надо. Делать. Когда. Тебе. Звонят? — выдавливает он по слову.

Я знаю эту привычку, он просто ждет послушного ответа.

Следом мне прилетает плоский удар по щеке.

Сглатываю. Комната мгновенно переносится во времени, и я вместе с ней. И вот мне снова двенадцать лет. Я вернулся ночью через окно с очередной гулянки, которая затянулась на все выходные. В темноте включается настольная лампа, точечно освещая неподвижное лицо отца.

Оказываюсь в комнате наедине с ним, мне хочется плакать, потому что убежать не удастся. И потому что мама не защитит, к тому времени она уже болела.

— Подойди ко мне, Вилли, — велит отец. — Когда ты должен был быть дома?

Я покорно подхожу сажусь на край кровати.

— В девять.

— А сейчас сколько, — отец демонстративно подкручивает часы на запястье.

— Не знаю… Двенадцать…, — мямлю в ответ.

— Сейчас три часа ночи, мать твою, — взрывается отец, которого раздражает сам звук моего голоса. — Я предупреждал тебя, Вильгельм?

— Да, — еле шепчу, вцепившись в покрывало.

— Ты вынудил меня! — он резко встает, возвышаясь надо мной.

Следующие несколько мгновений, когда отец ничего не говорит и смотрит на меня сверху вниз, кажутся мне вечными.

Последнее, что я помню, как он наотмашь отвешивает мне пощечину тыльной стороной ладони. По неосторожности разбивает мне губу, и я безвольно сползаю с кровати, утопленный в горечи беспомощности и унижения.

Потирая руку, он присаживается рядом на корточки: —Я тебе не мамочка, — говорит с презрением. — Я научу тебя слушаться.

Это был первый раз когда он поднял на меня руку. Затем был второй раз, когда я, будучи постарше, угнал и поцарапал его машину. А затем третий, четвертый и пятый. А затем и все последующие разы, когда сердце мамы не выдержало, и она умерла, а мне снесло башню, и я не мог больше сдерживать свою разрушительную энергию.

Я не знал, как адекватно проживать боль утраты. И так как отец не горевал по ней ни минуты, и после похорон буднично поехал в офис, я справлялся со своей дурью сам. Как мог.

А отец справлялся со мной. Тоже как мог. Унизительных затрещин, угроз вышвырнуть на улицу и морального гнобления вполне хватало моей неокрепшей подростковой психике, чтобы окончательно подавить волю.

Потом был период послушания. Даже в прошлом году после инцидента с профессором мне удалось пережить гнев отца без оплеух. Потому что я повиновался и не перечил. Спускал ему колкости в сторону мамы. А свою злость вымещал за пределами дома, нападая на других.

Фак, Макс прав, я просто копия своего отца….

Даже сейчас в двадцать три меня кроет от его жалкой пощечины так, что слова застревают в горле.

Наши физические силы нельзя сравнивать, я больше не тонкий подросток, и давно мог разгромить его так, что он бы не собрал костей. Но это мой отец. Я рос под его гнетом, и неповиновение жестоко наказывалось.

К нам вбегает обеспокоенный Федор, но и он не решается нас разнимать. Просто мельтешит вокруг, булькая губами.

— Ты не расслышал вопроса? — его кулак сжимается, сильнее натягивая одежду на моей шее.

Вижу, как его взгляд цепляется за звенья цепочки под моей футболкой, и как красноречиво меняется его лицо, видя это упоминание о маме. И на этот раз я не планирую терпеть этот пиздец.

Вспоминаю, как дышать. Перехватываю его запястье: —Это ты не расслышал! — распрямляюсь, и делаю шаг на него, отталкиваясь от стены, с силой сжимая его руку. — Еще раз приблизишься ко мне — размажу и глазом не моргну.

Губы отца искривляются от негодования. Еще бы, попробуй дернись! Я машина, очень сильная машина. Возможно, меня может разнести мой учитель Ахмад, но не какой-то другой мужик, уж тем более не мой жалкий старик, который ничего тяжелее пресс-папье в руках не держал.

— Как ты смеешь, сучонок? — скрипя от злости зубами выдает отец.

— Считай это уроком уважения, — с силой отпихиваю отца от себя.

Хватаю рюкзак с пола и уношу ноги из этого дома прочь. Надо успеть на ночевку в универ, пока не поздно, и охранники не шерстят коридоры.

Заплаканный маленький Вилли внутри меня, который все эти годы лежал калачиком на полу у кровати с разбитой губой, наконец-то приподнимается и садится, вытирая свои детские слезы.

Потирая щеку, набираю такси, сегодня могу себе позволить.

Постепенно темнеет. Рулю назад к универу и очень надеюсь, что это загадочное празднество уже рассосалась, и я просто отнесу ключи охранникам. Тащу с собой замок с комплектом ключей, лишь бы от меня отстали на проходной.

В конце дня чувствую себя, мягко говоря, оплеванной. Сегодня меня радует только то, что я смогла найти классный подарок Кирюхе.

Он очень хотел дрон для съемок, но я же знаю, что он сам не раскошелится на вещи «второй необходимости», так что я решила порадовать его. Я уже даже красиво упаковала в черную бумагу с золотой лентой. Да, придется немного ужаться в расходах в ближайшее время, но я не особо прихотлива.

Оставляю машину на практически пустой парковке, забираю пакеты с собой, и топаю к парадному входу.

Самой обаятельной улыбкой приветствую вечернего сменщика на вахте: —Я поднимусь в аудиторию ненадолго, мне нужно вещи оставить, — на всякий случай сообщаю, прикладывая пропуск к турникету.

Ни разу не была здесь так поздно. В здании царит полная тишина за исключением пары дальних аудиторий, где заканчиваются факультативы.

Захожу в свою аудиторию. Странно, что их не запирают на ночь. Смысл требовать с меня закрывать подсобку, если все остается на распашку? Но таковы правила, видимо.

Расстроенно выдыхаю. Наверное, это удел всех новичков: не понимать, что происходит и пытаться встроиться в чужую отлаженную систему, которая жует-жует, да выплевывает тебя.

Хочется снова в универ в качестве студента. Пиши, читай, выступай на конференциях пару раз в год, и будет тебе счастье.

Ничего, Виолетта, это просто первый месяц. Соберись и не ной! Успокаиваю себя внутренне. Давай хотя бы попробуем установить этот замок, и поедем домой.

Толкаю дверь в подсобку. Она заперта. Что?

Толкаю снова. Ничего.

Я в ярости! Опять закрыто! Что за пристанище все нашли в моем кабинете!

Стучу кулаком в подсобку: —Открывайте, немедленно!

Тишина. Ни дыхания, ни шагов, ничего.

— Я считаю до пяти! И буду вызывать охранников. Быстро на выход!

В подсобке тихо. Безуспешно пробую открыть снова.

— Одииииин, дваа…, — пока считаю в моей голове проносятся тревожные мысли.

Ведь я одна поздним вечером в большом здании пытаюсь как омоновец выкурить из укрытия нарушителей. Не слишком ли отчаянно?

Слышу за дверью движение и скрежет ножек моего стола по полу. А что, если там толпа… или…

Фишер?

— Не надо охранников, — дверь мне открывает взъерошенное чудо.

Теряю дар речи. Какого лешего он здесь забыл?

— Вы… что Вы тут делаете? — дрожащими руками отодвигаю студента, заслонившего собой весь проход.

Не дай бог он снова что-то натворил! Он же обещал уничтожить меня за кулон, не так ли? Просовываюсь в подсобку, ожидая увидеть пол в осколках, или разорванные документы, или пылающий диван….

Замираю, оглядывая стеллажи. Закусываю губу.

— Мне просто было скучно, — ухмыляется Вил и, засунув руки в карманы своих широких штанов, проходит вглубь и по-хозяйски и усаживается на диван. — Вроде неплохо вышло?

Не верю увиденному: Фишер аккуратно расставил по полкам содержимое двух многострадальных коробок со стекляшками. Он вроде как даже разобрал все по категориям, по крайней мере на держателях подвешены правильные вещи.

— Чего удивляешься, Виолетик? Я четыре года не только болванил: уж аппарат для дистилляции от кристаллизатора отличить могу, — читает мои мысли.

Это. Слишком. Подозрительно.

— Меньше всего мне хотелось расставлять старье от Лисицына, но я слишком задолбался об него спотыкаться, — резюмирует.

Я, честно говоря, тоже.

— Что за аттракцион неслыханной щедрости? И что Вы здесь делаете? — вскидываю бровь, все еще рассматривая полки.

— Говорю же, скучно было.

Потрясающие содержательные диалоги Фишер-эдишн.

Рассматриваю его с ног до головы. Человек привел в себя в порядок, это сразу бросается в глаза после стольких дней внешнего бунта, когда он ходил замученный и злой. Наконец-то опрятный и ароматный, заполнил всю подсобку своим селективным парфюмом. Но снова подбитый с раскрасневшейся щекой.

— Вильгельм, Вам нельзя здесь находиться! Спасибо, конечно, за… помощь, но Вам нужно уйти.

— Это вряд ли, — не утруждает себя объяснениями, — Только если ты снова за волосы меня оттаскаешь, — хищно улыбается, но я вижу, что эти понты даются ему особенно сложно.

Складываю руки на груди и смотрю с прищуром: —Вас сегодня совесть и так уже оттаскала. И не только за волосы. Я права?

Вил смотрит в мои глаза, и я вижу, что в них, как кадры мультика, мелькают разные эмоции. Жду, что начнет ерничать в ответ.

— Не то слово, — неожиданно соглашается Вил.

Он садится, уперевшись локтями в колени, и опустив лицо в ладони. Повелитель розового дивана Фишер принимает позу сожалеющего.

— Теперь Макс меня ненавидит, — слышу откуда-то из-под ладоней.

Громко вздыхаю, разделяя его чувства. Кажется, разговор затянется. Вряд ли Фишер совестливый фрукт, но я смею надеяться на остатки сознательности.

Присаживаюсь рядом: —Ненавидит вряд ли. Но то, что Ваш друг глубоко оскорблен — это факт, — отвечаю мягко.

— Я просто идиот.

— А Вы наблюдательный, — не сдерживаюсь.

Мне это мерещится от усталости, или самовлюбленней Фишер сейчас раскаивается? Незаметно щипаю себя, и меня осеняет. Я на секунду выхожу, и возвращаюсь со своей сумкой.

— Это Вам, — протягиваю озадаченному Вилу конверт с его деньгами, которыми он так феерично бросался. Макс принципиально отказался притрагиваться к ним, взяв только положенную за кофе часть.

— Что это?

— Ваше сегодняшнее поведение.

Раздвигает стенки пухлого конверта, заглядывает внутрь, и кивнув, откидывает его на диван. Снова опускает лицо и трет виски.

— Стыдно? — стараюсь звучать не язвительно. — Неприятное чувство, правда?

Косится недовольно. Да-да, ему стыдно.

Когда я увидела Вильгельма в дверях склада, я напряглась и ожидала новых стычек и угроз. Но на удивлении Фишер сегодня больше не игривый лось, который прижимал меня к стеллажам и донимал остротами.

— Мне тоже бывает стыдно, Вилли, но это проходит, если предпринимать правильные действия, — наталкиваю этого ухоженного барана на мысли о примирении.

В ответ снова тишина. Я наблюдаю пантомиму, как он теребит свой кулон, волосы, подушки от дивана. Думает о чем-то очень громко, но не решается сказать вслух.

Смотрю на время. Решаю блефовать.

— Я, пожалуй, пойду. Не буду мешать. Крушить имущество Вы сегодня не собираетесь, так что могу спать спокойно. Только в окно не курите, тут датчики задымления стоят, — объясняю как ни в чем не бывало.

Под внимательным взглядом Фишера направляюсь и выходу, наклоняясь забрать торчащую в стене зарядку для телефона, которую вчера забыла.

Распрямляюсь и практически врезаюсь в широкую грудь Вила, одетую в уютный свитер. В мои системы врывается его запах. Он пахнет кашемиром, теплом своего тела и едва уловимо чем-то мятным.

Мысли начинают бешеными частицами биться в моей опустевшей голове. Игривый лось вернулся? Надо было не поддаваться ему и сразу вызвать охранников!

Смотрит на меня с нечитаемой эмоцией, играя желваками: —Почему ты вернула кулон?

— Говорю же, мне тоже бывает стыдно.

— Макс рассказал, откуда он? — этот вопрос больше звучит, как утверждение.

Киваю, поскольку теперь слова застревают у меня в горле, когда он шагает еще ближе, практически касаясь меня всем телом.

Проклятье! Хотела сблефовать, чтобы разговорить его немого, а теперь мне правда лучше слинять отсюда. Протискиваюсь между Вилом и столом к двери.

Фишер он ловит меня за запястье своей большой горячей ладонью. Ловит мягко, не сжимая пальцев. Электрический импульс мгновенно пробегает вверх по плечу, разливаясь волной по груди и стекает истомой вниз живота.

— Не уходи, — требует мягкий мужской шепот. — Поговори со мной.

Так же мягко отвожу свою руку, потирая место касания, чтобы стереть его энергию со своей кожи. Все еще зажатая между дверью и Вилом, смотрю на него во все глаза.

— Зачем? — вырывается из меня. — Вы молчите, я не могу сидеть в ожидании чуда.

— Я не буду молчать.

— Извините, Вильгельм, но вряд ли я помогу Вам больше, чем извинения перед Максимилианом. Увы для Вашей гордости — это единственный рецепт, — говорю и делаю шаг в сторону, открывая дверь.

— Хорошо, понял, — отвечает подавленно, опираясь плечом в проход и наблюдая, как я навешиваю на себя сумку и пакеты.

— Парню? — спрашивает, указывая глазами на упакованный подарок.

— Брату, — отвечаю машинально и сразу прикусываю язык. Не его дело, есть ли у меня парень.

Ухмыляется. Бесит меня!

— Не знаю, как Вы сюда проникли, но у Вас есть шанс сейчас спокойно уйти со мной, — предлагаю в расчете на то, что он уйдет мирно. — Скажу на вахте, что Вы помогали мне в кабинете.

— Пожалуй, останусь, — провожает взглядом.

Играю до конца: —Тогда я буду вынуждена сообщить, что в моем кабинете закрылся студент. И Вас уведут, Вильгельм. Я не шучу, — взываю к его рассудку. — У Вас есть еще три минуты догнать меня на лестнице и по-хорошему уехать домой.

— Да некуда мне ехать, иначе я бы здесь не торчал! — выпаливает раздраженно.

Как это, некуда? Не ведись, Виолетта. Это просто манипуляция.

— До свидания, Вильгельм!

Твердым шагом направляюсь к лестнице. Уверена, он блефует. Сейчас догонит меня на первом же пролете и как миленький домой поедет. Или к своей же Милене, например. Спотыкаюсь на этой мысли.

Это же Фишер! За ним по щелчку должен прилетать частный вертолет и везти в загородный замок. Не может быть, что ему некуда податься.

Однако, я уже спустилась на первый этаж, а его все нет. Охранник завидел меня и вопросительно смотрит на мою застывшую позу.

Как же я не хочу лишних разговоров о своей персоне, Представляю, что начнется на кафедре, если я подниму тревогу о том, что на моем складе тусуется их «любимый» студент.

Просто рычу от негодования! Фишер, вот же баран упертый!

— Я кое-что забыла, — кричу через холл и разворачиваюсь.

— Девушка, уже все закрываем, давайте недолго! — доносится в ответ.

Сейчас я этого лося точно за волосы по ступенькам спущу!

Ох, Виолетта-Виолетта, ты нашла, с кем играть. Оленёнок наивно надеется, что я поведусь на этот театр и побегу за ней. Забавная.

Лениво возвращаюсь на свой уже облюбленный диван, закидываю ноги и принимаюсь терпеливо ждать, пока в дверях снова покажется ее наглый маленький нос.

Что ее вообще сюда принесло? Вероятность того, что училка заглянет в свой кабинет в пятницу вечером была равно нулю, и все же она здесь. Судьба, мазафака. И какого-то хрена я этому очень рад.

Еще вчера я хотел придушить ее за фокусы с моим кулоном, а сейчас сижу и жду, когда Виолетта вернется и будет бесхитростно пытаться учить меня жизни. С удовольствием закрыл бы ее здесь с собой, уверен, мы бы увлекательно провели выходные. Приватные уроки, считай. Лыблюсь своим мыслям, а сам смотрю на время.

Что-то долго её нет.

А что, если Виолетта и вправду забила на меня и срулила домой? Внутри копошится странное чувство: вдруг осознаю, что я хочу продолжить вечер не в одиночестве среди университетских стен, а в компании этого разъяренного торнадо.

Мне же не показалось, что она тоже дышать перестала, когда я приблизился к ней? Не знаю, как это работает, но когда она обжигает меня своими огромными глазами, я плавлюсь, как болван. Куда, нахрен, делась та прыть, с которой я угрожал ей в первый день?

Такая хрень со мной впервые, наверное, это просто от накопившегося стресса.

Абсолютная тишина начинает неприятно давить, улыбка сползает с моего лица. Приподнявшееся от ее присутствия настроение начинает таять, и я матерю себя за то, что позволил ей вот так просто уйти.

Клянусь, если она сейчас вернется, я сделаю всё, что она скажет, лишь бы не свалила. Я даже разрешу ей читать нотации и всячески себя воспитывать, пусть вредный Олень думает, что доминирует. Мне не сложно, ей приятно.

Да и мне приятно. Рядом с ней мои расшатанные системы приходят в равновесие.

Однако, минуты бегут, а вокруг меня по прежнему звенящая тишина. Блять, что-то реально долго!

Чертыхаясь, нагруженная тюками как верблюд, карабкаюсь наверх, по пути прощаясь с кучкой последних студентов, которые счастливо сбегают в выходные.

Я просто прибью его!

Кидаю вещи на входе, чуть ли не пинком открывая дверь. Шальная и растрепанная!

— Вильгельм! Открывайте быстро! — кричу в дверь подсобки, нажимая на ручку, и она неожиданно легко поддается.

Это чудище разлеглось на моем диванчике, закинув ноги на подлокотник. Смотрит на меня, слегка склонив голову, как бы с любопытством изучая.

— Не стал закрываться. Знал, что ты вернешься, — оголяет зубы.

Как же его самодовольная морда меня раздражает! Подкатываю стул, поворачиваю его спинкой в Вилу, и как ковбой удобно усаживаюсь наоборот, складывая руки и лицо на опору.

— Вы тут все выходные сидеть собираетесь? — пытаюсь сохранять самообладание.

— Получается, так, — спускает ноги и выпрямляется.

— А как же физиологические потребности? — сначала пойдем рациональным путем.

Прыскает со смеху.

— За свои пробирки можешь не переживать, как-нибудь справлюсь.

Одариваю его самым яростным взглядом, на который способна.

— Виолетта, которая Александровна, мне правда некуда идти. В мои планы не входило, что ты нагрянешь сюда в пятницу вечером. Обещаю, херни творить не буду. Мне нужно перекантоваться и подумать, — добавляет более-менее нормальным тоном.

Гипнотизируя его взглядом, пытаюсь определить, правда ли это.

— Можешь спокойно оставить меня здесь, хотя мне приятнее, если ты еще немного побудешь со мной. Я всегда могу выйти через обсерваторию, у меня есть ключи.

— Исключено! Почему не едете домой? — допрос так допрос.

— У меня не самые лучшие отношения с отцом, меня там сегодня не ждут, — старается говорить ровно, без эмоций. — А Макс меня на порог не пустит.

Надо же…. — А Ваши многочисленные друзья?

— Нет у меня друзей!

— А Ваша…, — хочу спросить про девушку, но меня перебивают.

— Виолетта, пожалуйста, умоляю тебя, прекрати обращаться на Вы. У нас с тобой разница пара лет с натяжкой.

— Так дело ведь не в годах, Вильгельм. А в субординации, в правилах, в уважении. Слышали такие слова? — смотрю серьезно. — И потом, мы вроде договорились на Вы, или Ваше слово ничего не значит?

Закатывает глаза: —Упёртый Олененок.

— Что??? — как он меня сейчас назвал!

— Это я вслух сказал?

— Это кто из нас еще упертый олень! — самообладание покидает меня.

Вил закусывает вырывающуюся улыбку.

— Олень и Олененок — это разные животные, Виолетик. На вид — вроде одинаковые, а по смыслу — отличие имеется.

— Тогда ты — лось! Сохатый!

Лед трескается — Вил просто ржет.

— Ладно, упертая! Давай так. Ты меня не выгоняешь, а я, так уж и быть, на занятиях буду обращаться к тебе на Вы. Но в жизни гарантировать не могу. И тебя бы попросил не выкать для успеха коммуникации.

— Да фиг с тобой! На ты так на ты, лишь бы скорее выгнать тебя отсюда. Как же меня достало торговаться с тобой, Вильгельм! — прикладываю руку ко лбу. — Нет ни единого шанса, что ты останешься здесь! Охранник дал мне десять минут, чтобы вернуться, — смотрю на его серьезно. — Давай найдем тебе место для ночлега, если тебе правда уж некуда пойти.

— До сих пор не веришь?

— А разве у тебя не должно быть поместья, двух квартир в центре или хотя бы частного джета, который приземлится прямо на крышу универа? — выдаю.

— Забавно ты себе мою жизнь представляешь…, — грустно усмехается. — Но реальность весьма далека от этого, Виолетик. К отсутствию джета прилагается отсутствие машины, своего угла и заблокированные карточки, — признается Фишер.

То есть он не шутит? Что там за зверь-отец, чтобы ребенка своего выкинуть из дома, пусть даже такого детину? Моя мама до сих пор каждое утро и вечер спрашивает, поела ли я, есть ли у меня деньги…

— Ночевать в универе — очень тупой план, извини за прямоту, Вилли. Поехали, найдем тебе ночлег, — встаю со стула, откатывая его назад под стол.

Фишер поднимает на меня офигевшие глаза, а я вытаскиваю из кармана телефон, набирая Кира.

— Все нормально? — вместо здравствуйте выдает мой гиперопекающий брат.

— Все отлично, Кирюш. Слушай, помнишь мы останавливались у твоего Мишки, когда дом искали? Не знаешь, его квартира все еще пустует? — выдаю свою идею, а сама отмахиваюсь от протестующего Вила.

Он показывает руками крест, мол, никуда я не поеду. «Я тебя не спрашиваю!» — цежу ему сквозь зубы, прикрыв микрофон.

— Ты от меня свалить решила? — я не вижу Кира, но ощущаю, как поднялись его брови.

— У меня тут студент один в беде, остался без крыши над головой, — утрирую немного, — Ему бы переждать выходные где-то, пока не разберется.

— Мужиков спасать — дело неблагодарное, — начинает Кир.

— Кирилл!!! — затыкаю поток его девьих нравоучений. — Правда надо!

— Ладно, щас перезвоню, — слышу гудки.

Только Вил набирает в легкие воздуха, чтобы возразить мне что-то, прерываю и его: —Цыц, Лось упертый! Я предлагаю решение. И не вздумай мне губы дуть, как восьмилетка, — пальцем в воздухе закрываю ему рот. — Пойти домой не можешь, значит, пойдешь в другое безопасное место. И будешь решать свои проблемы, а не прятаться от них.

Вижу, что его броня ослабевает с каждым моим словом и решаю, что нужно дожимать касатика: —Этот подростковый бунт потрясающе милый, но ты подставляешь меня, а так не делается, — давлю на его совесть, которая сегодня не дремлет.

— Окей-окей, Олененок, не злись, — поднимает руки в сдающемся жесте. — Бразды правления сегодня твои, спасательница!

Мне показалось, или он доволен? Фишер подозрительно легко сдался.

Кир перезванивает очень быстро: —Твоему цыпленку-студенту повезло, новые жильцы заедут к Михе только со следующего месяца, так что он может остаться на выходные, или даже дольше. Но это они сами обсудят.

— Здорово, скинешь адрес? Я отвезу его сейчас прямо, — смотрю на часы.

— Тут проблемка, правда. Сегодня вечер пятницы, так что Миха уже уедет в клуб тусить, как делают все нормальные люди, — подкалывает меня. — Ключи все еще у меня, так что тащи своего дружочка к нам, я сам отвезу его дальше.

— Спасибо большое, с меня суши! — выдыхаю Кириллу облегченно, а сама жестом показываю Фишеру собирать манатки и на выход.

— Да пока не за что. Я своим именем поручился за твоего покемона, систр, надеюсь, ты помогаешь правильному человечку, добрая душа? — иногда Кирилл слишком проницателен.

Нервно сглатываю: —Да, я тоже надеюсь…

Пожалуй, это слишком заботливо для засранца Фишера, но оставить его здесь я не могу в урон своей репутации, а еще чисто по-человечески. Меня тревожит его раскрасневшаяся щека.

Сбрасываю Кира и наблюдаю, как неохотно Вил собирается.

— Давай, Вилли, веселее! Навстречу самостоятельной жизни! — жестом выпроваживаю его из подсобки. Я немного расслабилась и снова могу шутить.

— Доминируй-доминируй, — подмигивает в ответ.

Он выходит из аудитории и заодно подбирает мои брошенные у входа пакеты и книжки. Не буду геройствовать и позволю ему побыть джентльменом.

Наконец-то сдаю ключи на выходе, охранник на ресепшен дает мне расписаться и оценивает стоящего рядом Вила с ног до головы: —Вы ЭТО забыли в аудитории? — очень «остроумно» шутит.

— Забыла я журналы, а Вильгельм помогал мне в лаборатории оборудование устанавливать. Побольше бы таких небезразличных студентов, — ерничаю.

Проходя через крутящуюся дверь, вдыхаю свежий колючий воздух. Он вмиг наполняет меня, смешиваясь с легким чувством триумфа от того, что мне удалось хоть как-то повернуть ситуацию в свою сторону. Неудобно напрягать Кирилла, но я потом обязательно объяснюсь с ним.

Иду на пару шагов впереди Вила, направляясь к парковке. Сейчас как прокачу его на моей развалюшке гарантированно по каждой кочке. В блаженных мыслях резко подпрыгиваю от испуга, когда в универе вдруг начинает орать сигнализация.

Переглядываемся с Вилом: —Ты там что-то накрутил? — ляпаю.

— Хватит меня демонизировать, Виолетта Александровна, ничего я не накручивал! У меня железобетонное алиби — я был с тобой, — скользит по мне взглядом. — А сигнализация здесь каждый вечер разрывается.

— Странно. Ну ладно, запргыгивай, — пикаю ключами.

С недоверием осматривает мою тачку. Еще бы, это не твоя космическая бэха. Обходит по кругу и зачем-то давит ногой на мои колеса. Цокнув, забирается в салон.

— Пристегивайся! — командую.

— С удовольствием. Видел я, как ты виляешь, — беззлобно подкалывает преследователь фигов.

Пытаюсь сохранять уверенность, потому что по моим рукам бьет мелкая дрожь, и ключ в зажигание попадает с третьего раза.

Когда я езжу в своей малышке одна — мне вполне просторно. С Фишером же места стало необычайно мало. Бывают такие личности, которые заполняют своей энергетикой все пространство.

Пока он нашаривает за головой ремень, я включаю печку, и горячий поток коварно разносит его феромоны по салону.

Вдох-выдох! Я не волнуюсь. Просто везем Фишера ночевать, и домой!

Нажимаю педаль газа, но машина просто стоит. Делаю вид, что все в порядке, и так и задумано. Давлю снова — ничего, только громче орет.

Вил отодвинул пассажирское кресло и устроился, облокотившись на окно, подпер рукой голову и снисходительно смотрит на мои потуги.

— Скорость воткни, Виолетта, — произносит на выдохе, будто я ребенок, а он уже сто раз повторял одно и то же.

Фак!

— Я просто проверяла кое-что, — мямлю.

— Ну-ну. Так и понял.

Оооо это будет интересная поездка. Отобьем себе задницы на ее полуспущенных колесах. Олененок смотрит на меня огромными глазами, в которых волнение теснит послевкусие от ее победы в баттле. Вытащила-таки меня из подсобки, вредная.

Но, признаюсь, я с удовольствием поддался. Думал, она просто вышвырнет меня, и придется-таки снова тащиться в гостиницу. Но вариант покататься с училкой по вечернему городу не снился мне даже в самых смелых снах. Это было слишком сладким предложением, чтобы не подыграть заботливой Виолетке.

Какое-то время мы едем в тишине, я стараюсь не слишком явно хвататься за ручку на поворотах. Виолетку и так потряхивает. Волнуется, хоть и хорохорится. Главное, чтобы газ с тормозом не путала.

Пользуюсь моментом и изучаю ее, пока она занята дорогой. Виолетта почти не носит макияж: наверное только ресницы накрашены. Помады тоже нет к вечеру. У нее губы персикового цвета, очень нежные на вид. Интересно, и на вкус персиковые? Кожа тоже очень нежная, чуть тронутая загаром после недавнего лета. Светлые волосы растрепались за день, но ей очень идет, это сбивает градус официальности, которую она напускает на себя.

Усталая, но от этого живая и очень милая. Забавная.

Тонкие пальцы шустро бегают по рулю, она мелко перебирает его, как делают все девчонки. Надо бы научить ее поворачивать нормально одним движением.

Смотрит в правое зеркало, перестраиваясь, и замечает, что я разглядываю ее.

Олененок сжимается, но вспоминает, что она училка, и снова строит из себя важную: —Мы сейчас едем к Кириллу, это мой брат, у него ключи от съемной квартиры. И он же отвезет тебя на туда.

— Уже знакомимся с семьей, — кривляюсь по привычке, но торможу себя.

Виолетта бросает на меня быстрый недовольный взгляд. Да, согласен, фигню сказал. Она мне помогает, вообще-то.

— Там можно будет остаться до конца месяца максимум, но я бы посоветовала тебе найти жилье поскорее. Тебе же есть, чем платить?

— За это не переживай.

— Ты почему домой не возвращаешься: это показательная позиция, или тебя выгнали? — решает допросить меня.

Виолетта же химичка, а не школьный психолог. Я не знаю, что ей ответить. Ситуация слишком запутанная.

— Не хочу. Пока не хочу.

— Это отец тебя ударил, да? — Виолетта глазами указывает на мою скулу.

Пощёчина начинает гореть. Как? Как ей удается всегда попадать в точку?

— Больше не будет, — цежу зло.

— Может, нужно поговорить… с ним или… с кем-нибудь, — старается осторожно намекнуть, что нужно с этим что-то делать. — Если нужна помощь, ты скажи.

— Разберусь.

Ее глаза грустнеют. Только вот жалости от нее я не хочу. Сегодня утром на парах она уже смотрела на меня с тоской. А я хочу, чтобы в ее глазах искры плясали, как в первый день, когда я ляпнул про «ломать язык об кое-что потверже».

Вспоминаю это, и аж дурно становится от собственной тупости. Быстро же за неделю роли поменялись. Нужно возвращать себе лидерство, а то я совсем уж бедолага в ее глазах.

— Что мы все обо мне. Как Вам первая неделя работы на новом месте, Виолетта Александровна? — спрашиваю, когда мы останавливаемся на светофоре. На том самом, где я подпирал ее в прошлый раз.

— Знаешь, Вильгельм, потрясающе: в первый день все было волшебно, я доделывала свой кабинет и мечтала о первых студентах! На второй день мне нагрубили на занятии и разбили оборудование, которое я все лето закупала. Затем меня преследовали по дороге домой. На следующий день шантажировали из-за кулона, а еще устроили кофейный саботаж, что я пару не могла вести.

И это все я, придурок!

— Затем студенты чуть не подрались у меня на занятии, — она показательно загибает пальцы, — Охранники вынудили меня принести несуществующие ключи от подсобки. А вечером в пятницу мне пришлось выкуривать оттуда постояльца, который мой кабинет с отелем перепутал.

Тоже я.

— Студенты у тебя совсем от руку отбились, — отшучиваюсь, хотя мне почему-то не смешно.

Виолетта хмурится.

— Ты ненавидишь меня теперь? — спрашиваю неожиданного серьезно даже для самого себя.

— Ты та еще заноза в заднице, конечно, Фишер. Но твои выходки больше напоминают мне пубертатный мятеж, — она говорит это очень спокойно, с принятием, не осуждая.

— Что ты имеешь в виду? — мне жесть как нужно знать ответ.

— Мне с самого начала кажется, что ты как раненое животное в капкане: оно кусает всех без разбора, даже тех, кто хочет ему помочь. Из-за собственной боли, — резюмирует Виолетта.

А я сижу и обтекаю. Задал вопросик. Заглянула в душу и разложила на атомы. Может у нее химическо-психологический факультет был?

Она продолжает: —И нет, я тебя не ненавижу, Вильгельм. У меня, поверь, других проблем хватает.

Чувствую облегчение внутри. Обожать она меня вряд ли обожает. Но совсем уж конченным пока тоже не считает. Хотя я, наверняка, близок.

И почему мне важно, что думает обо мне новая училка? И с чего вдруг мне неприятно являться корнем ее проблем?

— Какие еще приключения достались тебе, кроме меня? — интересуюсь, раз уж пошли такие разговоры.

— Нууу, мне не разрешили пообедать на кафедре, не выделили достаточно часов на дополнительные. И их не дали бы вообще, не сообщи мне об этом Максимилиан, оказалось, информацией меня не балуют, — щелкает поворотник. — А еще кто-то постарался, и меня единственную не позвали на праздник, где приветствовали новичков, — последнюю фразу она говорит особенно горько. — А в целом, неделя была замечательная, спасибо, что спросил.

А вот тут уже не во мне причина.

Мне хотелось стать Виолеткиным кошмаром, каким я являюсь для всех учителей, но теперь меня дико бесит, что ее обижают. Вспомнилось, как я был добреньким новичком в школе, и меня травили.

Разве можно забыть пригласить Олененка на праздник? Только специально. Наш преподавательский состав — тот еще серпентариум. Я всегда играю в открытую, а эти рептилии — исподтишка. Мне ли не знать.

— Наш зверинец не отличается дружелюбием, уж поверь. Не будь слишком доброй с ними, иначе растопчут, — предупреждаю.

— Мне то же самое говорили про тебя. Пока совпадает, — подрезает.

— А еще держись подальше от Лисицына, — считаю нужным сказать.

— А от Фишера мне подальше держаться не стоит? — слышу возмущение в ее голосе.

— Я видел записку, он коробку тебе притащил.

— Коробку, которую ты разбил, — поднимает пальчик вверх.

Училка противная!

— Смотри, как бы он потом за нее дорого не спросил, Виолетик.

Меня дико бесит, что Лис нарисовался в ВУЗе.

— Это не он зажимал меня на складе, — снова парирует Виолетта.

Справедливо давит. Моя совесть, о существовании которой я успел забыть, сегодня и так изнасилована. Макс, Ахмад, Виолетта. И каждый из них прав.

— Это моя прерогатива — тебя на складе зажимать! Тебе просто повезло, что я сегодня немного не в форме, — злюсь, что она его защищает.

— За словами следи! — получаю удар ее невесомым кулачком в плечо. — Высажу прямо в лесопосадке, и пойдешь в своих модных кроссовках по злачным райончикам. Каким образом вы вообще знакомы с Романом?

— Пересекались, — бурчу в ответ, не для ее ушей информация.

— Не скажешь? — снова пытается.

— Нет. Спроси что-угодно другое.

— У тебя виниры? — выдает Олененок.

— Чего, блин? — ржу. — Виниры?

— Ты сказал, спросить, что угодно, — как ни в чем ни бывало отвечает моя шумахерша.

За нашими разговорами она успокоилась, и больше не крутила рулем, как пират в шторм.

— Нет, Виолетта, это не виниры, — давлю смех. — Ты очень забавная, ты знаешь это?

— Бываю иногда, — заворачивает на странную улицу с частными домами. — Мы почти приехали.

И это расстраивает. Хочу, чтобы эта долбанная дорога не заканчивалась. Я готов потерпеть то, как опасно Виолетта водит, чтобы еще поговорить с ней. Мы только начали….

Точнее, я только начал понимать, что с ней можно не защищаться, потому что она не нападает. И своим поведением с кулоном она как раз пыталась держать оборону от меня. Раненого животного.

На улице уже заметно потемнело, и на блестящем капоте играют свет и тень от уличных фонарей. Виолетка приоткрывает окно, впуская воздух. Из ее форточки сквозит приятной свежей волной, смешанной с ее духами.

Теплые ванильные, как булочка с корицей. Все в ней мягкое: движения, голос, линии, запах. Какие-то полчаса с ней в дороге, и мне больше не хочется убивать. И в моменте кажется, что я смог бы найти решение ситуации с отцом. Она меня расслабляет.

Не хочу нарушать последние секунды наедине своими репликами невпопад, поэтому мы оба молчим. Интересно, о чем она думает, пока мы виляем к их двору?

Паркуемся у ворот. Ее район похож более-менее облагороженную деревню. Не знал, что у нас такие есть.

Провожу рукой по волосам, откидывая копну назад. Пора выплевываться из теплой машинки, к сожалению. Беру свой рюкзак, помогаю своей училке вытащить тяжеленные сумки.

По плану я должен дальше ехать с ее братцем. Посмотрим, что за товарищ. Виолетте я подыгрываю с удовольствием, а вот делать вид хорошего мальчика с мужиком я не планирую.

— Где здесь двери? — оглядываю глухой забор.

— С другой стороны, — Виолетта блокирует свою тарантайку, — И это называется калитка.

Не слышал такого слова на русском. Древнее какое-то, наверное. С ними у меня все еще проблемки, негде было выучить.

— Кир, мы подъехали, выходи, — отправляет голосовое.

Она одета совсем легко для вечерней погоды, но не уходит. Вцепилась в свои пакеты. Стою с руками в карманах, пялюсь на Олененка. Прямо как на первом неуклюжем свидании. У меня обычно все свидания начинаются и заканчиваются на заднем сидении, не утруждаю себя провожаниями. Так что хрен знает, как себя вести.

Надо что-то сказать, поблагодарить ее. Но, блять, хоть убей, голова отказывается выдавать что-то адекватное. Просто пялюсь в ее гипнотические глазищи.

— Не опаздывайте во вторник, Вильгельм, и хороших выходных, — Виолетта находится первая.

— Очень сильно не обещаю, Виолетта Александровна, — улыбаюсь.

Пауза затягивается, и неведомая сила тянет меня наклониться ближе к ней, к ее губам.

— Ну раз вы уже попрощались, можешь передавать мне своего подопечного, — слышу за спиной мужской голос. — Дальше со мной.

Высокий чувак нарисовался позади меня в наспех накинутой черной ветровке с капюшоном, под ней домашняя футболка и ниже треники. Он явно не парился, чтобы произвести впечатление.

Кирилл не смотрит на меня, и подходит сразу к сестре. Убираю протянутую для приветствия руку назад в карман.

Все понятно.

— Познакомьтесь, это…, — хочет представить нас Виолетта, но брат перебивает ее.

— Мы сами познакомимся, большие мальчики. Ты давай, дуй домой, не мерзни, — он подталкивает Виолетту, загораживая ее спиной.

Она растерянно передает ключ от машины брату, и в полной тишине мы оба дожидаемся, когда она скроется за забором.

И только тогда Кирилл наконец-то переводит на меня полные раздражения глаза: —Ты кто, нахрен, такой?

«Ты забавная» — прокручиваю в голове слова Вильгельма и пытаюсь проглотить подступающую глупую улыбку.

Соберись, Виолетта! Прям как семиклассница, которой комплимент впервые отвесили. Выпроводила нерадивого из кабинета — радуйся и забудь его как страшный сон до новой недели.

Но мысли вновь и вновь возвращаются в машину. Прыскаю от смеха, вспоминая, как он пытался не хвататься за потолочную ручку и упирался ногами в полики, нажимая на виртуальный тормоз.

Так, стоп, Виолеттаааааа! Нечего плавиться как свечка, которую давно не зажигали.

Нужно поесть, и сразу отпустит. Добираюсь до холодильника, готовить страшно лень: что тут вкусненького есть? Ммм, Кирилл приготовил жаркое. Вся хозяйственность по наследству перешла ему. Чудо-брат!

Ставлю кастрюлю на плиту разогреваться. По идее, Кирилл должен быстро вернуться, а я пока сделаю салат и спрячу подарок, который он чуть не увидел. Хорошо, что он был отвлечен происходящим больше, чем моими пакетами.

Чего Кир так взъерепенился, что не дал представить их друг другу, как следует? Надеюсь, доедут они с Фишером без эксцессов. Уж больно оба вспыльчивые.

Поднимаюсь наверх и выглядываю из-за занавески на улицу, — мальчиков нет. Вот и славненько!

С относительно спокойной душой принимаю душ, смывая с себя этот бесконечный день. Наконец-то нахожу время сделать нормальный уход для лица и волос. Все, беззаботная жизнь, когда можно было пол-вечера выделить на педикюр под сериальчик, закончилась. Во взрослом мире у тебя круги под глазами и тревожность, которая не дает заснуть.

Переодеваюсь в огромный свитшот, который утешающе обнимает меня, и удобные лосины. Заплетаю подсушенные волосы в легкую косу, чтобы завтра быть с красивыми волнами. Кайф! Чистый кайф!

Есть еще пара дел по работе, но решаю оставить их на завтра. Сегодня мой максимум — это книжка в постели.

Хочется дождаться брата, но я нечеловечески голодна. Спускаюсь вниз на кухню. Забираюсь с тарелкой горячего жаркого за стол. Как же вкусно! И как же мне хорошо!

Единственное, у нас на районе всегда оглушающе тихо, что мне кажется, я слышу собственное сердцебиение. Неуютно без Кирюхи. Включаю себе Ютьюб на его планшете, чтобы кто-то болтал на фоне.

С насыщением приходит и спокойствие. Меня ждут два дня без коллег, студентов и работы. Наконец-то дочитаю научные статьи, которые добавляла в закладки. Интересно, я ведь привыкну к этому ритму? Потому что пока это дается невероятно сложно.

Не отходя от кассы, забиваю в поиск «Адаптация на новой работе», мне высвечивается примерно миллион роликов. Щелкаю на самый визуально приятный, а сама налегаю на картошечку.

«Совет номер три: выделите время на занятия активным спортом. Физические нагрузки помогут эффективно снять стресс и улучшить общее эмоциональное состояние. Регулярные тренировки повышают энергию…» — вещает спикер.

Точно! Движения мне как раз катастрофически не хватает. Пробежалась по лестницам за этим непокорным Лосем и чуть не задохнулась. Дыхалка слабая, ноги подкашиваются. Добавить сюда мою хлебно-кофейную диету, так и здоровье испортить недолго.

С сожалением оставляю тарелку с парой недоеденных картофелин. Умяла бы и вас, мои хорошие, но на сегодня хватит. Беру кружку чая и планшет, и перебираюсь на диван, чтобы загуглить спортзалы и бассейны в округе.

Бросаю взгляд на время. Что-то Кирилл долго.

Печатаю ему: «Все хорошо? Я тебя жду ужинать.»

Ответ прилетает сразу: «Да.»

Закатываю глаза: «Что да?»

В ответ тишина, наверное, за рулем. Ладно, дождусь.

Подкладываю подушку, натягиваю на себя колючее, но такое теплое шерстяное покрывало, которое связала мама, и скролю сайты беговых клубов, йоги и волейбола. Меня накрывает приятной волной расслабления. Зумба, пилатес, кросс фит, — все такое интересное.

О, бизнес-центр, где Макс работает, там же как раз спортивные занятия были. Ух ты, растяжка в гамаках. Щелкаю на сайт, чтобы посмотреть расписание.

На фотках такой просторный зал со светлым ламинатом и зеркалами во всю стену, неоновая подсветка добавляет магии струящимся полотнам.

Я смело наступаю на ярко-зеленое шелковистое полотно гамака, поднимаясь в воздух. Делаю разворот и изящно перекидываю ногу, красиво повисая над университетом. Мне так легко!

Я кружусь и дышу полной грудью, напротив меня в уютных коконах-гамаках качаются студенты. Они похожи на счастливых младенцев. В одном гамаке качается картофелина, и она тоже счастлива.

Ищу Фишера, но его почему-то нет рядом. Потом я поворачиваю голову вправо, и вижу, как в соседнем черном гамаке вверх-ногами болтается Роман, он обнял себя, как летучая мышь, прижимая к себе статуэтку Оскар.

И вдруг я чувствую, как срываюсь, и лечу прямо в актовый зал, где с осуждающим видом стоят коллеги, которые вдруг начинают смеяться надо мной.

От шлепка об пол я резко дергаюсь во сне, чудом не уронив планшет. Вот это я уснула. Тяжело дышу, пытаясь понять, какой сейчас год и как меня зовут.

Сколько сейчас время? Начало третьего ночи. Жесть! Фух, ну и сон!

— Кирилл? — кричу с дивана в надежде, что брат уже приехал. — Киииир?

Так, мне это совсем не нравится. Куда он провалился? Набираю ему, меня немного потряхивает то ли ото сна то ли от волнения. Гудки кажутся бесконечными, но в итоге «абонент недоступен».

Начинаю злиться!

Проверяю мессенджер, там с десяток новых уведомлений за вечер, одно из них от с какого-то странного номера с кодом плюс сорок девять. Но ни одного от Кира.

Будь он с друзьями, я бы не переживала, но он же с Вильгельмом!

Думай, Виолетта, думай! Точно! Я не знаю точного адреса той квартиры, но помню маршрут визуально, если я еще раз ему не дозвонюсь, то поеду туда их искать.

Под ложечкой тянет неприятная тревога, и я чувствую впрыск адреналина. И в ушах что-то щелкает.

А нет, не в ушах. Это замочная скважина. Неужели, блин!!!

В проходе появляется взъерошенный Кирилл. Не включая свет, он пытается разуться. Со второй попытки ему удается.

— Всегда бери трубку!!! — набрасываюсь на него с порога.

— Уоу-уоу, не так громко, систр! — странным движением отмахивается от меня Кирилл.

Даже в освещенной единственным ночником комнате вижу, как раскраснелись его щеки. И он выглядит… как после хорошей пьянки? Не похоже на него.

— Ты что, пил?

— Немного, ик! — Кирилл проходит мимо меня прямо в куртке.

— Все в порядке? — прищуриваюсь.

— Все очень даже хорошооооо, но я спать, — запинаясь, Кирилл идет к лестнице.

— Ты с пацанами встречался, что ли? — делаю предположение. — Или это ты так с Вильгельмом повеселился?

— Не, ему пить нельзя, он на колесах.

У меня на секунду останавливается сердце. Как на колесах?

— Он что-то принимает? — спрашиваю, но не хочу слышать ответ, тут и так все понятно.

— Ага, — Кирилл снова икает, пытаясь удержаться за стену, — Он на колесах, ик, от мигрени какой-то замороченной. Нельзя ему пить. А вот мне — можно, — Кирилл как корабль без курса продолжает свое движение.

Фууух! Вот же Кир! Кто так информацию доносит.

— Ты его довез?

— Нормально все с ним будет, не суетись за своего покемона!

— Что значит будет, Кирилл?! — по-детски топаю ногой, — Что ты с ним сделал?

— Спроси меня завтра, ладно! — судя по удаляющемуся звуку икоты, Кир сразу нырнул в свою комнату. Поди завалился так же в куртке.

Бесполезно! Придет в себя — получит, что не предупредил. Дурацкая была идея вешать Фишера на Кирилла, хотя он сам предложил.

С психом топаю наверх, к себе в комнату, одним движением сдергиваю покрывало, и прямо в одежде запрыгиваю под одеяло. Нужно постараться поскорее провалиться в сон.

Экран смартфона слепит мои глаза, и я снова вижу уведомления о сообщениях.

Отправлено в 22:30: «Спасибо»

Кто это? За что спасибо?

На аватарке дерзкая изогнутая фара зеленой бэхи. Вил? Мои глаза округляются. Кир, что, дал ему мой номер? Очень не похоже на моего брата-фейсконтрольщика.

Быстро загугливаю код плюс сорок девять — Германия. Наверное, Фишер держит в мессенджере какой-то старый номер. Сомнений не остается.

Спасибо? Пожалуйста, конечно, но отвечать я не буду. Перебор внимания для Вилли. Вот же коллеги обрадуются, что я во внеучебное время переписываюсь с парнями из группы. Быстро пролистываю остальные сообщения: ничего срочного, маме и подруге отвечу утром.

Сверху всплывает новое уведомление: «Чего не спишь, Оленёнок?»

Статус Виолетты молниеносно меняется на «не в сети», так и думал, что она не ответит. Пугливый Олененок. Но попробовать все же стоило.

Номер училки я предусмотрительно списал с той треклятой бумажки, на которой Максимилиан заставил студентов записаться за «бесплатным» кофе.

Виолеткин номер красивым почерком был в самом конце, и я сохранил его, чтобы доставать ее на занятиях. А теперь строчу ей свое вялое «Спасибо» в мессенджере. Его недостаточно, но я рад, что удалось родить хотя бы это. Наедине я не выразил ей ни капли благодарности, которую, несомненно, чувствую. Хочу, чтобы она знала. Знала, что я благодарен ей, что не забила на меня, что разговаривала со мной, что нашла мне крышу над головой.

Выдыхаю последнюю затяжку, стоя на мизерном балконе двушки Михи, — очень даже приличный вариант, пусть и на короткое время. Город давно спит, а у меня в ушах все еще долбит музыка после клуба. Мысленно улыбаюсь Церберу, охраняющему Олененка: —Ты кто, нахрен, такой?

Агрессировать на Кирилла не было в моих планах, я пошел другим путем: —Тот, кто твоей сестре колеса накачает! Ключи дай.

Я просто выхватил у опешившего Кирилла ключ, пикнул, и пошел доставать насос из багажника.

— Ездит на лепешках, и лихачит неадекватно.

— Ты самый умный, что ли? — он попытался еще раз наехать.

Прекрасно понимаю его. Годами я работал над отталкивающим видом, чтобы люди по-нормальному подойти боялись.

— Помогать будешь? А то у меня нога качать отвалится, — я указал на ножной насос, и принялся прилаживать его к ниппелю.

— Хрен с тобой, — махнул рукой Кир и присел рядом. — Зовут тебя как?

Так мы и познакомились. Сначала вместе задолбались качать колеса, потом Кирилл опомнился, что в гараже у него есть электро-насос, и мы решили, что Виолетке в машине от нужен больше.

Ее брат был все еще напряжен, бомбардировал расспросами, чем живу, почему Виолетта возится со мной.

Я внял совету Макса, и попробовал не бычить на людей: предложил Киру закурить, и похвалил обвесы на какой-то фиолетовой тачке в их дворе.

В разговоре выяснилось, что он не только по тачкам, но и диджеит в свободное время. А я знаю контакты нужных ему арт-директоров в клубах.

Друзей у меня нет, но приятелей для развлечений дохренища. А Кирилл в городе новенький, ему нужны мои знакомства. А мне теперь тоже кое-что от него нужно.

Несмотря на странные обстоятельства встречи и растянутые треники Кирилла, мы сразу рванули в клуб, налаживать связи. В тот же клуб подтянулся уже веселый Миха-владелец-квартиры, и они с Кириллом пытались «набухать юного покемона», то есть меня.

Только они не знают, с кем связались, и что я предпочитаю не терять контроль. Ну, и не мешать свои колеса от головы с алкоголем. Поэтому набухал их я.

В разгар вечеринки, когда счастливый «диджей Треники» дорвался до большого пульта, а я стал лучшим другом Михи, я оставил ребят. Настроения тусить никакого, а цели мои достигнуты. Закрыл их счет в знак благодарности, и вызвал такси на свой временный адрес.

Причем, оказалось, что последняя карточка, которая валялась в сейфе, не заблокирована, и на ней даже есть неплохая сумма.

Мне нужно переварить все события и понять, что делать дальше. Для начала выспаться и зализать раны. Найти тачку и помириться с Максимиллианом. Меня до сих пор выворачивает от своего поведения утром.

Еще раз смотрю, не в сети ли моя училка. Открываю фото профиля Виолетты: зимний портрет, она лежит в снегу, подпирая руками лицо, и по-детски беззаботно улыбается в кадр. На ней яркая неоново-зеленая шапка, а выбивающиеся из-под нее пряди нежно обрамляют лицо. Залипаю, как блестят ее глаза.

Совсем не тот собранный и требовательный человек, что на работе. Захотелось увидеть ее такой: беззаботной, расслабленной, не обремененной академическими рамками. Без плана и расписания, без бдящих коллег, без рабочей выправки, без дурацкого «Вы», которое мы вроде бы сегодня победили. И без дистанции, которую она так жестко держит.

Рука с телефоном сама опускается на кровать, и засыпая, я вспоминаю, как каждую зиму катаю на борде в Австрии с семьями своих теток. Олененок бы хорошо смотрелась в горах в этой своей шапке.

Труд сделал из обезьяны человека, а меня человеком сделали спокойные выходные. Так не хотелось, чтобы они заканчивались: я успела подготовить задания для всех потоков, изучить научные статьи и наконец-то созвониться c подружками из родного города.

А еще я много готовила с лекциями в наушниках и сделала большую уборку в нашем домике, который постепенно приобретает более родной вид. Мы до сих пор обустраиваемся, например, в воскресенье Кирилл с пацанами привез два комода: один в его комнату, другой в мою.

С братом, кстати, так и не удалось нормально поговорить.

— Ты расскажешь мне нормально, с чего вдруг ты тусоваться рванул? — вскидываю бровь за похмельным завтраком брата, потягивая кофе.

— Систр, нечего мне тебе рассказать. Ну потусили мы с парнями, считай, день рождения праздновать начали! Решили резко рвануть, — на все мои расспросы он отшучивался.

— Ага, в пижамных штанах и домашней футболке. Празднователь! Тебе закруток с рассолом принести из кладовки? — подкалываю.

— Ой, нет! Мне бы бутерброд в себя впихнуть, — кривится Кирилл.

— Ты Вильгельма отвез ведь? — делаю еще одну попытку разузнать подробности.

— Отвез-отвез, не переживай за своего дружочка, он сам кого хочешь отвезет. Самостоятельный, блин, — последнее слово Кирилл бурчит себе под нос, явно вспоминая вчерашний вечер, в который меня не посвящают.

Фишеру на сообщение я, естественно, так и не ответила. Да и он больше не писал. Хотела кинуть его номер в блок, но это ведь мой студент. Я же не дикая, правильно?

Кир все выходные на бешеном энтузиазме просидел за диджейским пультом, миксуя треки сэмплы на свой день рождения, для которого он снял вип-кабинку в клубе.

Клуб во вторник. Сказал, что в будни никто не засидится до утра.

— Откуда у тебя средства на випку? Я думала, мы дома с ребятами посидим, приготовим что-нибудь, — продолжаю допрашивать брата.

Он, конечно, вкалывает на трех работах практически, но мы обычно так не раскошеливаемся на праздники.

— Тридцать лет можно и отметить, они бывают раз в жизни, — жует Кир. — И потом, мне пообещали хорошую скидку.

— Любой возраст бывает раз в жизни, умник, — ерошу ему волосы. — Ладно, праздник так праздник. Уже предвкушаю, как мы в среду прямиком из клуба задымленные едем на работу.

А сегодня понедельник, и отдохнувшая я подъезжаю к работе, я настроена задорно.

Оделась соответствующе: облегающие брюки винного цвета с высокой талией и стильная белая блузка с коротким рукавом, пока днём более-менее тепло. Волосы собрала в тугой гладкий хвост на затылке. А еще я снова влезла в каблуки.

Плюс сто к уверенности. И этот никак не связано с Фишером. Это желание быть красивой. Для себя!

Батарейка заряжена, и я готова мучить своих «отличников», задать пару вопросиков Роману, а еще быть посмелее на кафедре с коллегами. Да!

Романа, кстати, долго ждать не приходится, потому что он встречает меня прямо у аудитории.

— Доброе утро, Виолетта, бесподобно выглядишь! У тебя день рождения? — расплывается в улыбке.

— Доброе утро! Да! Где мой подарок? — отвечаю холодно.

Я все еще зла на него за ту странную ситуацию на празднике.

— Ой, правда? — он растерянно хлопает глазами, — Ты не шутишь?

Дефилирую мимо в своей кабинет, особо не глядя на принца.

— Нет, я пошутила. Вы ведь любите юмор, Роман Павлович? — бросаю оценивающий взгляд на Романа.

— Ты о чем? — улыбка окончательно сползает с его озадаченного лица.

— Удалось разузнать, как в твоем сценарии не оказалось меня? — говорю спокойным безразличным тоном.

— Господи, Виолетта! — он картинно берется обеими ладонями за щеки, изображая растерянность. — Ты, что, подумала, что я это специально?

— Не подумала, я в этом абсолютно уверена, — сохраняю внешнее спокойствие, но пульс все же подскакивает.

Он несколько секунд гипнотизирует меня, ничего не предпринимая.

Его глаза грустнеют: —Виолетта, пожалуйста, — потирает пальцами переносицу, — Я бы никогда в жизни так не поступил, да и зачем мне это. Прибежал к тебе с утра, чтобы сообщить, что на этаже будут устанавливать камеры видеонаблюдения и будут отключать свет примерно на два часа. Вдруг ты планировала воспользоваться электронной доской.

Какое благородство!

Молча иду открыть окна, чтобы проветрить аудиторию перед началом занятий. Роман сразу бросается помочь, — эти откидные оконные секции действительно тяжелые.

— Смотри! — он подходит ко мне ближе и протягивает телефон. — Это мой сценарий, который я скидывал ведущему, — он тычет мне в лицо открытым ворд-документом.

— Это ни к чему, Ром.

— Я настаиваю, — смотрит на меня серьезно.

Неохотно беру телефон и пробегаю по мелким буквам подводок к участникам. Действительно, я указана на третьем месте. Хмурю брови.

— Или скажешь, что я это сейчас в кармане напечатал? — спрашивает уязвлено. — Я бы никогда так не поступил с тобой! Ведущий что-то напутал, когда готовил материалы, наверное. Мое дело было всего лишь помочь ему с текстом о коллегах.

Возвращаю телефон, и чувствую подступающую вину. Не сказать, что я так сразу и растаяла, но и вправду, зачем ему это?

— То есть, мне показалось? — смотрю на него с сомнением.

— Конечно, Виолетта, и я жалею, что каким-то образом поспособствовал этому, — он глубоко вздыхает.

Терпеть не могу сомневаться в своей интуиции, но то, что он говорит звучит весьма логично. Он откровенно проявляет ко мне знаки внимания, помогает, и такие мелкие пакости вряд ли в его стиле.

— Не знаю уж, чего тебе могли наговорить студенты обо мне, но поверь, все их недовольства связаны исключительно с переносом на меня отношения к моему отцу, — произносит бархатно. — Павел Васильевич был очень строг с ребятами, это правда, но исключительно в учебных целях.

— Я способна сама делать выводы, без участия студентов, — прерываю.

Роман смотрит внимательно, и улыбается своей фирменной застенчивой улыбкой: —Все, я понял-понял, — поднимает руки и отступает, — Мне не отмазаться от этого недоразумения. Прости, пожалуйста, что не проконтролировал сценарий еще раз перед началом мероприятия. Ты очень симпатична мне, Виолетта Александровна, и у меня и в мыслях не возникло бы тебя обидеть.

Смотрю на Романа, продолжая готовить аудиторию к занятию. Он выглядит сожалеющим. Его внезапная откровенность сбивает меня с толку.

— Во сколько отключат свет? — примирительно выдыхаю.

— К одиннадцати должны начать, руководство в срочном порядке хочет установить на всех этажах.

— Хорошо, буду иметь в виду, — сдержанно улыбаюсь. — А что вообще случилось?

— Что-то неладное творится в ВУЗе, ночная сигнализация не умолкала неделю, а на камерах проходной все чисто. Значит, кто-то зачем-то проникает в здание другими путями, — уточняет Роман.

— Ого, кому это надо? — демонстрирую удивление, а у самой по спине бегут холодные колючие мурашки.

Вил заходит через обсерваторию….

— Ничего или никого странного не замечала? — обеспокоенно спрашивает Роман.

— В предыдущую неделю мне все казалось предельно странным, знаешь ли, — включаю защитный сарказм. — Мне нужно готовиться к занятию, Ром, если ты не против.

— Что ты, что ты, конечно! — он складывает руки в извинительном жесте. — Еще раз прости за мероприятие, я очень постараюсь загладить дурное впечатление.

Коротко киваю, и иду в подсобку, чтобы оставить там свои вещи.

Сегодня здесь спокойно, без крошек на полу и сдвинутых столов. Только смятые подушки на диване намекают на прошлый визит Вила.

Нужно сказать Вилли о камерах. Или не нужно? Если он и творит что-то, в чем я сомневаюсь, то значит, суждено попасться на запись. А если он снова придет прятаться сюда, и попадется вместо кого-то?

Как же бесит! Фишер прочно засел в моих мыслях. Вилли то, Вилли это. И меня это раздражает. Разберется сам, не маленький.

Долгожданное спасение от мыслей приходит, когда студенты затекают сонным потоком в аудиторию, и я наконец-то отвлекаюсь.

Поразительно, но мне нравится преподавание. Нет, я конечно, пошла в учителя осознанно, но были сомнения, удастся ли мне выдержать такое количество внимания, достаточно ли моих знаний, и вообще, смогу ли я объяснять доходчиво то, что умею сама?

Судя по реакции моих зайчиков-первокурскников, у меня есть неплохие шансы стать их любимой училкой. Мечтаю, чтобы студенты поток за потоком выпускались уверенные в своих знаниях, приходили на рабочие места и рвали там всех!

После пары решаю заглянуть в учительскую, следуя цели зарекомендовать себя как специалиста и ответственную коллегу.

Впереди в коридоре вижу группу Фишера, и неосознанно выпрямляю спину и поправляю одежду.

Просто так поправляю! Это не из-за него! Так и хочется шлепнуть себе по рукам.

Ребята оценивают меня с ног до головы, изображая крайнее удивление.

— Классно выглядите, Виолетта! — слышу Карину.

— Спасибо, — прохожу мимо, одаривая ребят улыбкой.

Замечаю, как показательно скривилась Милена. Максимилиан незаметно показал большой палец. И я радуюсь тому, что он сегодня в настроении.

Среди ребят нет Вила. Можно подумать, что после той ссоры с группой, он старается не попадаться им на глаза. Однако, меня не покидает ощущение, что его сегодня вообще нет. Машины на парковке не было, но он сказал, что отец забрал ее. Надеюсь, с ним все хорошо.

Открывая дверь в учительскую, все же бросаю быстрый взгляд на уведомления в телефоне. Не то, чтобы я жду его сообщений. Но мало ли. Тьфу ты! Проехали Фишера! Запрещаю себе думать о нем.

— Ох, вы посмотрите, я думал студентка-второкурсница ворвалась, а это наш преподаватель, — громогласно заявляет Оскар Каримович, как только я распахиваю дверь кафедры, и заливается смехом, прихрюкивая.

— Здравствуйте! — держусь уверенно, несмотря на то, что теперь все присутствующие обернулись на меня, и хочется свернуться в клубочек.

Ольга Владимировна приспустила очки, и сканируя меня, спросила: —Не слишком ли вызывающе для преподавателя ВУЗа Вы нарядились, милочка? Красные штаны, знаете ли, могут отвлекать студентов мужского пола от Вашего интеллекта.

Ну, конечно, это не твои балахоны в цветочек, хочется ответить.

— И Вам доброе утро, Ольга Владимировна, а у нас есть официальный регламент требований к цвету одежды? — парирую деловым тоном, проходя налить себе воды после долгого занятия.

Ольга Владимировна начинает пыхтеть как еж, явно планируя задавить меня своим опытом ведения споров.

— А по-моему, очень уместно, динамично и в духе современности, — прозвучало у входа.

Роман за мной по GPS-навигатору ходит? Хотя чему я удивляюсь, раз мы работаем вместе.

— И вообще, у нас есть дела поважнее индивидуального стиля преподавателей, дорогие коллеги, — хитро улыбнулся мне Роман, как бы защищая от дальнейших дискуссий о моем внешнем виде. — Вы уже слышали, что камеры устанавливают на каждом этаже?

Оскар Каримович хмурит брови: —Кому нужен наш университет, чтобы в него проникать? Мне кажется, максимум — это студенческие проделки. Как у них это сейчас называется? Кланки какие-то?

— Пранки, — вставляю.

— Да! Пранки, — он берет платочек из нагрудного кармана и протирает лоб. — Дразнят охрану.

— А я так не считаю! Время неспокойное сейчас! — так же из-под очков смотрит Ольга Владимировна, параллельно оценивая других входящих учителей. — Нужно все записи со всех камер поднимать и смотреть, кто и во сколько покидает здание. Мало ли, вдруг кто-то не уходит и ночует тут! Шарится по коридорам!

На этих словах я начинаю кашлять, подавившись глотком воды. Чудом не выплевываю ее прямо на документацию.

— Вы совершенно правы! Пока, конечно, нет причин подключать службы, ничего ведь не случилось, однако, нужно быть начеку, — понижает голос Роман. — Если заметите странное поведение кого-либо из студентов, подозрительных людей на территории ВУЗа или любую другую деталь — сразу сообщайте мне.

— Непременно! — салютую коллегам, и спешу откланяться на следующее занятие.

Да уж! Завоевала уважение коллег на переменке, называется, только хуже чуть не сделала. Фух, сюда заходить — каждый раз стресс.

Возможно это было слишком наивно, но я ожидала, что в учительских коллективах все высоко-морально. Преемственность поколений, поддержка, прозрачность и все такое. А тут нельзя расслабиться ни на секунду, иначе цапнут.

Увязнув в мыслях, целенаправленно лечу по коридору и торможу перед самой дверью в свою аудиторию, чувствуя прожигающий взгляд в спину.

Оборачиваюсь. У подоконника стоит Фишер и взглядом скользит по мне от самых шпилек вверх по ногам, талии, груди, шее, пока наши глаза не встречаются.

Сердце со свистом ухает вниз, разливая теплое волнение по телу. Виолетта, соберись!

— Есть минутка? — он отталкивается от подоконника, чтобы подойти, но я уже слышу вдалеке звонок, который, как известно, — для преподавателей.

— Извините, Вильгельм, работа зовет, — и, отвернувшись, шагаю за дверь, где меня уже ждет следующий поток.

Предательское сердце мечется в грудной клетке так, что мне кажется это видно даже через одежду.

Так дело не пойдет! Очень не пойдет! Ругаю себя внутри, и приступаю к занятию, приветствуя ребят. Все занятие я ощущаю за дверью присутствие, но не разрешаю себе приоткрыть ее, чтобы не сбиваться еще сильнее.

Спустя пару, выпуская студентов в коридор, я все же открываю двери, но там никого, кроме монтажников, которые разворачивают свои инструменты и лестницы, чтобы устанавливать камеры.

Вильгельм ушел. Он что, приходил именно ко мне?

Не видела я его и на следующий день, хотя у нас пара по расписанию. Даже Максимиллиан вопросительно посмотрел на пустое место друга.

Когда я отмечала в журнале ребят, коротко спросила: —Фишер появлялся на занятиях вообще?

— Нет, и не надо! — вздернула нос Карина. — С прошлого инцидента он не появлялся.

Карина взглянула на свою подругу Новик, но Аня только отвела взгляд.

— Понятно, — показательно безразлично говорю, хотя я немного разочарована, что Вила нет.

— Итак, кто готов ответить по теме прошлого занятия?

— Давайте я попробую, — поднял руку Макс.

Почему-то мне странно, что Вильгельм решил не являться на занятия. Может он так активно ищет крышу над головой? Или с отцом проблемы вышли на новый уровень.

На всякий случай проверяю коридор пару раз за занятие, вдруг он там у подоконника, и чувствую себя полной идиоткой. За то, что втянулась в эту игру.

— Систр, мы опаздываем, ну! — в изнеможении поторапливает меня именинник.

— Ауч! — прижигаю плойкой ухо и отдергиваю руку. — Да иду я! — кричу Кириллу.

После работы я организовала Кириллу импровизированный торт, воткнув свечки в обещанные суши. И мы устроили семейный онлайн-созвон с родителями и младшим Сашкой, на котором я вручила Киру подарок.

А сейчас дело к десяти вечера, и нам пора ехать праздновать с его друзьями. Никогда не любила клубы, даже в студенчестве была там всего несколько раз по дням рождениям знакомых.

— Можно я останусь дома? Вы там повеселитесь сами, а мне утром на работу! — уговаривала я Кира.

— Виолетта, тебе же не девяносто лет, что ты после клуба один день проснуться не сможешь. Если не пойдешь на мой дэрэ, то следующий месяц готовишь и убираешь только ты! А это, поверь, отнимает больше сил, чем несколько часов дискотеки, — надевая на себя новые часы, возмущался Кирилл.

— Максимум до часа! — продолжаю торговаться.

— Ты и так никуда не ходишь, как переехала, одна работа или сидение дома. А то подумаю, что ты себе толстопузого профессора нашла, и он запрещает тебе с людьми общаться, — подколол Кир, и пошел вызывать такси, пока я укладывала волосы.

Эхххх! Кир прав. Одна надежда на то, что во вторник там будет не так много народа, и мы будем в отдельном лаундже. Местных друзей брата и их девушек я уже знаю, так что я буду в достаточно комфортной компании.

— Бегом! — Кир открывает мне входную дверь, нас уже ждет такси.

— Тяжело бежать в облегающем! — весело парирую и семеню усаживаться в машину.

На мне простое черное платье по фигуре, в котором я получала свой первый диплом. Тогда такая экстремально короткая длина казалась мне вполне приемлемой, чтобы выйти на сцену за аттестатом. С тех пор оно висело в ожидании сегодняшнего дня. У платья классный вырез-качелька. Ничего не выставлено на показ, но все достаточно игриво, как раз для вечернего выхода.

Мы подъезжаем к клубу на полчаса позже. Вопреки моим предположениям на входе огромное количество народа.

— Никто не работает, что ли? — морщу нос.

— Просто не все такие задроты, и иногда отдыхают, — Кирилл помогает мне выбраться из такси.

— Виолетта! Ты так вымахала! — кто-то огромный подхватывает меня и начинает кружить так, что я даже не могу рассмотреть лица.

— Ванька! — обнимаю друга. — Ты приехал?

— Ну как я мог День Старения лучшего друга пропустить! — теперь он подхватывает Кирилла и кружит его.

С Ванькиной ширококостной комплекцией он может покружить кого угодно, даже нас двоих сразу. Про вымахала он, конечно, шутит, мы виделись пару месяцев назад. Рада, что он здесь.

— Кир, мы эту очередь до завтра не отстоим, — я все еще кошусь в сторону входа.

— А кто сказал, что нам нужно в ней стоять? — подмигнул брат. — Идем!

Вижу, как люди косятся на нас, когда мы протискиваемся вперед.

— Кирилл Кузнецов плюс десять, — Кир показывает ему какую-то карточку. — Несколько еще в пути.

— Проходите! — командует фейсконтроль.

Внутри нас встречают еще ребята, которые сразу набрасываются поздравлять Кирилла, а я обескуражено спрашиваю: —Как их тоже так быстро пустили? Из-за брони?

— Почти! Это наш общий знакомый с пропусками подсуетился, — Кир показывает мне зеленую неоновую карточку.

— Миха? — уточняю, глядя на входящего в випку Мишу.

— Вильгельм, — быстро бросает мне Кирилл. — Там еще ребята подъехали, я пошел встречать.

Что??? Вильгельм? Вил помог Киру организовать день рождения? Интересно.

Надеюсь, он его не приглашал? Думаю об этом, и машинально оттягиваю платье пониже.

Я почему-то ревную. Мой брат и мой студент спелись, но в курс дела не посвящают, а Фишер вообще пропал.

— Девочки, идем танцевать! — предлагает девушка Михи.

Мне кажется, она приехала уже достаточно веселой, а спустя час посиделок вообще была готова плясать на столе. Так как я сидела рядом, она вцепилась мне в руку и потащила в сторону выхода на танцпол. Остальные девчонки тоже высыпали за нами.

— Давайте в самый центр, — верещали мои сегодняшние подруги.

Первые десять минут тело не слушалось, мне казалось, что я деревянная тумбочка, которая забыла, как двигаться. Я не могла поймать ритм, озираясь по сторонам, и скромно перетаптывалась с ноги на ногу.

Но веселье — заразно. Музыка в зале оглушала, проникая эндорфинами через кожу прямо в кровоток, учащая пульс. Светомузыка кружила так, что даже мои безалкогольные коктейли начали думать, что они с градусами.

И когда заиграла знакомая мне мелодия в ритмичной обработке, тело само отдалось танцу. Я задрала голову вверх, подняв руки и глядя на мигающий потолок, по которому плыли клубы пара, а фонарики светомузыки вытанцовавывили в такт моим бедрам, и, меня просто унесло в другое измерение. По телу разлилось приятное тепло.

Мы с девчонками орали слова песни и прыгали на шпильках, как сумасшедшие. Вот оно! Я в потоке, я в моменте, я здесь и сейчас! Я поймала расслабление, мать его! Делаю глубокий вдох, и меня подхватывает новая волна мелодии.

— Давай, Ви! — девчонки подвиливают мне попками, распаляя двигаться еще амплитуднее, еще свободнее.

Чистый кайф! Как давно я не танцевала?

Отдаюсь музыке и чувствую то самое жидкое пламя от чьего-то взгляда. Резко останавливаюсь. Озираюсь по сторонам, — вокруг только разгоряченная толпа. Каждый в своей Вселенной.

Кто тогда смотрел на меня? Или показалось?

И тут меня хватают за талию: —Вот вы где! — перекрикивая музыку, к нам присоединился Ванька, и остальные парни.

— А где Кирилл? — кричу ему в ухо.

Он протягивает руку, указывая на сцену, и я вижу, что диджей уступает место довольному Киру, и тот что-то настраивает.

У меня округляются глаза. Офигеть, и это мой брат на сцене у пульта в таком огромном крутом клубе!

И в следующие полчаса мы сумасшедше колбасимся под миксы именинника, который назвал себя диджей Кузнец. А Кирюха круто играет! Он всегда репетирует в наушниках, поэтому я особо ничего не слышала. Просто что-то невероятное! Брат у меня очень талантливый, и должен быть на виду.

— Класс, правда? — Ванька снова слегка приобнимает меня, будто бы в танце и невзначай.

— Да, супер! — выскальзываю из его полуобъятия и немного отталкиваю от себя. — Я в туалет!

Освежаюсь в уборной и чувствую, что мой тусовочный лимит постепенно подходит к концу. Ребята уже хорошенько повеселились, поэтому наш градус настроения не совпадает. Завтра на работу, поэтому я не пригубила ни глотка шампанского.

А Ване, вот, хочется обниматься, хотя прежде он не проявлял ко мне знаков внимания. Миха с девушкой вообще друг от друга не отлипают и бесконечно лижутся на глазах у всех, будто у них прилюдный фетиш.

Похоже, еще полчасика и мне пора будет домой. Воздух становится липким, люди более неуправляемыми, а мое платье задирается при каждом движении.

Выхожу из туалета, и виляю мимо зависших в коридоре парочек, поворачивая к вип-комнате. Найду Кирилла и попрошу проводить меня до такси.

— Как дела, Олененок? — слышу за спиной, и меня прошибает насквозь.

Все-таки охуенная задница у Виолетки. Круглая, сочная, заводная. Я чуть стакан не откусил, когда наблюдал, как она выкручивает голыми бедрами под музыку. Такого эксклюзива на парах точно не увидишь.

Мое одиночество в последнее время сразу дало знать о себе горячей волной напряжения в штанах.

Мне не хотелось вторгаться в ее пространство, поэтому я даже не пошел в лаундж поздравлять Кирилла, ограничившись рукопожатием за сценой.

Увидит меня Олененок — начнет монашку из себя строить. А так мне открывается волнующая сцена шальной Виолетки, которая отключилась от реальности, и нескромными движениями дарит мне сценарий для сегодняшнего похода в душ.

Полночи я просидел на баре с владельцем клуба Ярославом, попивая чай, — самую непопулярную позицию в меню. Когда-то я занимал Ярику денег на первое музыкальное оборудование для мероприятий, а сейчас мы сидим в его заведении и обсуждаем стройку следующего.

Он всего на пять лет старше меня, но уже твердо стоит на ногах. Тусит как безбашенный, но и пашет в три раза больше. Нашел себя в развлекательной сфере. Влюбился в гоу-гоущицу и планирует делать ей предложение в Новый год.

Уже не первый случай, когда мои вложения помогли кому угодно, кроме меня самого. По сравнению с Яриком я чувствую себя незрелым подростком, который все еще не определился, кем хочет стать, когда вырастет.

По старой памяти Ярослав щедро пустил моего нового дружбана Кирилла за диджейский пульт, и устроил ему праздник практически бесплатно.

Такая благодарность меня устраивает, ведь Кирилл — мой проходной билет в мир Виолетты вне работы, да и чел он нормальный вроде.

Так что в клубе я нахожусь из-за своей училки. В планах было наблюдать за ней до самого ухода, но когда жирный урод ворвался на танцпол и начал лапать мою, блять, Виолетту, я бросился в толпу.

Однако, Олененок сама сразу сбежала от приставаний, и я дожидался ее возвращения в коридоре.

Кир занят праздником, и ему некогда смотреть за каждым гостем, а я не оставлю ее рядом с этим хреном моржовым. Видел я, как он чуть весь клуб своей слюной не затопил, кода решил, что можно лапать ее за талию. Да и остальные мужики по соседству не обделили Виолеткину задницу взглядами и то и дело пританцовывали поближе.

— Как дела, Олененок? — застаю ее врасплох.

Она резко тормозит и смотрит на меня во все глаза. Ошарашенно молчит, и только незаметным движением пытается натянуть платье пониже.

— Не старайся, я уже все видел, — подхожу ближе. — Как вечер?

— Отлично, спасибо, но я уже ухожу, — недовольно фыркает на мой комментарий.

— Какое совпадение, я тоже, почему бы нам не пойти вместе? — наклоняю голову, разглядывая вырез платья, являющий ложбинку ее аккуратной груди во всей красе.

— Вместе мы можем быть только на парах, на которые ты не ходишь, — отрезает.

Началось. Серьезная Виолетта Александровна.

Ухмыляюсь. С влажными от танцев волосами и с заманчивым декольте ее упоминания про учебу выглядят очень забавно.

Хочу съязвить, что если бы она в таком виде ходила на пары, то посещаемость была стопроцентная, но мне важно не пережать эту пуганную. Чуть больше перца — и осторожный зверь скачет в лес, на прощанье сверкая копытцами.

— Я серьезно, Виолетта, за мной должок, давай я отвезу тебя домой, — предлагаю аккуратно.

— Все нормально, я не нуждаюсь в помощи, Вильгельм, я вызову такси, — отнекивается и проходит мимо меня на танцпол, видимо, искать брата.

Заведомо дохлый номер. К этому часу там творится такая каша, что она и к сцене не проберется.

Упрямая. Иду следом на случай, если дикий бегемот снова пожелает к ней приблизиться. Но Виолетка останавливается как вкопанная на входе видя, что Кирилл снова у пульта.

— Виолетта, ну где ты ходишь? — откуда-то из толпы выныривает развеселый кит и снова тянет к ней свои руки. — Идем танцевать!

Успеваю встать перед ней: —Она едет домой, — уверенной рукой отодвигаю его тушу от мелкой Виолетты.

— И ты тоже давай танцевать, ты че, именинника не уважаешь? — чувак уже настолько пьян, что тянется обнять и меня. — Один трек!

— Вань, все, я правда домой, завтра на работу, — кричит ему через мое плечо сердобольная Виолетта.

— Ой, скучные вы! Ну тогда утром увидимся, я у вас на пару дней! — выдает этот Ванька и снова бросается обнимать Олененка на прощание.

— Скажи Кириллу, что я уехала, — сжав зубы, она вежливо хлопает его в ответ по мокрому плечу.

А меня злость захлестывает. То есть, он сейчас поселится у друга рядом с его сладкой сестренкой, будет глазеть на нее с утра до вечера и яйца свои потные подкатывать.

Вот урод!

Виолетта смотрит на мою разъяренную физиономию и ловит мой настрой: —Так, мы вроде бы домой собирались, — подталкивает меня в спину к выходу.

Мы оказываемся у раздевалки, Виолетта накидывает верхнюю одежду и утыкается в телефон.

— Идем? — спрашиваю, перебирая в кармане ключи.

Я снова на машине. Причем, на своей.

— Ты иди, а я такси вызову, — продолжает настаивать.

— Виолетта, какое нахрен такси? Ты сейчас половину своей зарплаты отдашь за такой дальняк, тем более опасно одной кататься, — начинаю раздражаться.

— Не переживай, я могу себя обеспечить.

— Я не это имел в виду…. Ты же довезла меня, считай, будем квиты!

— Я не поеду с тобой, Вильгельм, — от веселой Виолетты не остается и следа, она скорее раздражена от моей навязчивости.

Одна она все равно не поедет, скручу и увезу в багажнике.

— Похуй, не хочешь со мной, я отвезу тебя на такси, потом вернусь за машиной, — заявляю так же ультимативно, как и она.

— Отвратительно! Уши вянут! — возмущается на мою брань, берет свою сумочку со стойки и дефилирует к выходу.

Неженка, мать ее. Иду за ней на закуренное крыльцо, где толпятся остывающие после танцпола мухи.

Она все еще упрямо пытается вызвать хоть одну службу такси, но сюда мало кто хочет тащиться и развозить полную машину синей молодежи. Никто не берет ее заказ и через пятнадцать минут, и через полчаса.

У меня хорошая выдержка, так что я просто стою чуть поодаль, наблюдая за ее цирком. Даже не курю, а то вдруг у училки культурный шок случится. А она делает вид, что меня не существует.

— Подвезти, красотка? — окликает ее кто-то из толпы.

— Я тебя сам щас довезу, не найдут, — спокойным тоном переключаю чувака на себя.

— В свою песочницу что ли? — разворачивается ко мне тип.

— На соседнее кладбище! В твоем возрасте уже пора там лежать, да, братан?

— Че сказал? — воспаляется мужик.

— Бля, бро, это Фишера сын, отъебись от него! — кто-то из его компании кладёт руку ему на плечо, пытаясь увести.

— Да хоть папы Римского, — мужик настроен решительно. — Он же не бессмертный?

— Все, пошли давай! — кто-то из его таких же возрастных друзей утаскивает этого Отелло внутрь. — Извините, хорошего вам с девушкой вечера!

Провожаю их глазами, и подхожу к перепуганной от диалога Виолетке, которой скоро проезжающие машины сигналить начнут.

— Олененок, ты бы уже дома была. Еще немного, и я с кем-нибудь зацеплюсь. Поехали!

Решительность в ее глазах поугасла, побелевшими от холода пальцами она сжимает телефон, который показывает, что осталось пара процентов зарядки.

Протягиваю ей локоть, чтобы ухватилась.

— Поехали, — выдыхает пораженческим тоном и наконец-то поддается.

Берет меня невесомым касанием под руку, и семенит к моей бэхе.

— Удалось договориться с отцом? — спрашивает осторожно, оценивая тачку.

— Не будем о плохом в такой прекрасный вечер, — открываю ей дверь и жестом приглашаю в салон.

Завожу машину, сдаю назад, и выруливаю на почти неосвещенную улицу. Включаю ей обогрев сиденья на полную, и настраиваю теплый воздух в ее сторону. Она трет свои холодные ладони и прижимает обнаженные коленки друг к другу.

Сидит и косится на меня недовольно, будто я не домой ее везу, а во вражеское логово. И такое напряжение висит в воздухе.

Может, я реально ее бешу, и мне лишь показалось, что она трепещет при виде меня? При мысли, что я просто навоображал себе взаимную симпатию, горько давит внутри.

— Согрелась? — спрашиваю, чтобы как-то разбавить повисшую в салоне тишину.

— Да, благодарю.

— Музыку включить? А то уснешь сейчас, — говорю по-доброму, вдруг она меня боится.

— Можно, — пожимает плечами.

Тапаю на экран, пролистываю плейлисты и выбираю свой любимый.

— Это на немецком, что ли? — наконец-то подает признаки жизни моя пассажирка.

— Не нравится? — тянусь переключить.

— Оставь, просто спросила, — хочет машинальным жестом оградить экран, и случайно касается моей руки, одергивая ее как от огня. — Не слышала немецкой музыки особо.

— Ну, то есть подпевать не будешь? — предлагаю.

— Нет!

— Давай со мной: an deiner Seite will ich bleiben, geh durch Feuer und alle Zweifel*, — подвываю треку.

— Ничего непонятно, но звучит сопливо, — морщит свой маленький нос.

Пытается держать оборону, но я все же улавливаю улыбку в голосе.

— Любишь пожестче? — выдаю прежде, чем осознаю, как это звучит.

Блять, я такими репризами всех Оленят в ее голове распугаю.

— Музыку пожестче, имею в виду— решаю уточнить.

— И музыку тоже, — бросает будничным тоном.

Любит она пожестче. Умолкаю, потому что картинки категории восемнадцать плюс в моей голове уже не остановить. Там уже целый фильм с ней в главной роли. Браззерс отдыхают.

— Прекрати это думать сейчас же! — командует Виолетта, видя мою блаженную полуулыбку самому себе.

— Я просто слежу за дорогой, — отвечаю.

И представляю тебя голой.

— Мы как-то медленно едем, — Виолетта совсем оживает.

Выпрямляется в кресле, откидывая волосы от лица.

— Это Вы, Виолетта Александровна, летаете сто там, где знаки шестьдесят установлены, а мы едем как законопослушные граждане.

— Ты поэтому на учебу не ходишь: вовремя доехать не успеваешь? — интересуется «очень завуалировано».

— Скучаешь без меня?

Виолетта закатывает глаза.

Я, оказывается, нихрена не умею вести диалог с девушкой. Адекватный диалог с адекватной девушкой. Мы вдвоем, ночь, атмосфера, а я порчу все каждой новой фразой.

— Нужно было срочные дела с работой решить. Как бы я не выё…выделывался, но часть процессов в компании не идет без моего участия, — поясняю. — Слишком много работы просто, я скоро вернусь на пары.

Мне самому эти два дня дались пиздец тяжело. Тяжело с отцом. С решениями. И без нее.

Не выдержал в понедельник, и между совещаниями прилетел в универ, чтобы увидеть Виолетту хоть на минутку. Но всю перемену ее где-то носило, и мы едва взглядами встретились.

— Решил оставить все, как есть? — спрашивает деликатно.

Переживает за меня?

— Нет, — крепче сжимаю руль, — Как прежде уже не будет, просто некоторые действия требуют хорошей подготовки.

— Расскажешь?

— Это долгая история….

— Ну, судя по скорости, нам времени на три таких хватит, — подначивает меня.

И да, я еду медленнее, чем обычно, и заведомо дважды свернул не туда, чтобы дорога длилась дольше.

— Что ты хочешь знать? — поворачиваюсь к ней.

В темноте у нее поблескивают глаза и губы. Красиво.

— Из-за чего у вас не ладятся отношения? — моя тактичная Виолетта бьет всегда сразу в самое сердце.

Пару секунд собираюсь с мыслями, думая, стоит ли делиться с ней этим.

— Прости, я, наверное, слишком личное спросила, — Олененок начинает суетиться и запинаться. — Не отвечай, если не хочешь.

— Он всегда был уверен, что я не его сын, — решаюсь рассказать ей. — И сейчас уверен.

— П-п-почему? — она подскакивает на месте.

— По его мнению, что-то там не совпадало в сроках маминой беременности. А еще он вечно как параноик подозревал ее в неверности. Мама была сильно младше, и ему казалось, что….

— Я поняла.

— И еще, ну, типа, я родится не похожим на него….

— Что за ерунда? Младенцы вообще похожи на лежачий кабачок! Почему он с его деньгами не сделал ДНК-тест? — искренне возмущается.

— Сделал. Но не в раннем детстве, тогда наша семья жила обычно. Он отвел меня на тест гораздо позже, когда мы переехали сюда, и дела пошли более менее в гору.

— Сколько тебе было?

— Тринадцать, наверное…. И это было унизительно. Я молился, чтобы оказаться не его сыном, честно. Тогда бы мой детский мозг хоть как-то смог бы оправдать его ненависть ко мне.

— И что тест? — Виолетта не дышит.

— Его я сын, — говорю нехотя. — Но растил он меня как чужой придаток.

Говорю, и чувствую досаду от отторжения, которые я всю жизнь видел от отца. Виолетта молчит, но внимательно смотрит, развернувшись ко мне всем телом.

— Если будучи ребенком я пытался быть идеальным сыном, чтобы меня наконец признали и полюбили, то, повзрослев, я начал привлекать внимание иным способом. Не очень хорошими, как ты понимаешь.

— Тот факт, что ты его родной ребенок ничего не исправил?

— Сделал только хуже, наверное, — бросаю быстрый взгляд на загруженную Виолетту.

Она обдумывает мои слова и выдает: —К прежней ненависти примешалось его чувство вины?

— Именно! И поэтому он решил, что тест фальсифицирован…. Что мама заплатила кому-то.

— Жесть.

— Ему было легче считать, что он благородно пригрел маленького ублюдка, и гнобить всю жизнь маму, пока она не слегла, чем поверить в сранный тест, и в собственную неправоту.

— Почему мама не ушла? — тихо спрашивает Олененок.

— Время было другое, Виолетик. Тем более мы переехали не пойми куда. Я слишком неосознанным еще был, чтобы задавать ей такие вопросы.… Мама максимально ограждала меня от отца, когда она была живой, я получал двойную порцию любви от нее. А она двойную порцию ненависти от отца: за себя и за меня.

— Ее поэтому не стало? — спрашивает почти шепотом.

— У нее с детства были проблемы с сердцем, но она вполне могла бы прожить счастливую жизнь, если бы эта жизнь была спокойной.

— Вильгельм, я… очень сочувствую. Это просто ужасно, — даже в темноте я вижу, как блестят дорожки слезинок на ее щеках.

— Эй-эй! — нахожу ее ладонь и накрываю своей правой рукой. — У меня не было в планах доводить тебя до слез, Олененок. Только до чего-нибудь другого.

Думаю, что сейчас она начнет меня отпихивать и возмущаться. Но вместо этого она вплетается своими пальцами в мои, и прижимается зареванным лицом к моему плечу.

И это пиздец как мило. Жаль у меня нет третьей свободной руки, чтобы тоже обнять ее в ответ.

Мне кажется, я превратился в каменное изваяние, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть момент. Мы просто держимся за руки, а я готов обоссаться от счастья. Кожа горит там, где наши ладони соприкасаются.

— Это даже слушать больно, каково было тебе, — шмыгает носом Виолетта.

— Так, Олененок, все, харэ рыдать! — говорю строго, а сам чувствую, как под кофтой разгоняется сердце.

— Прости, что завела этот разговор, — отлипает и вытирает лицо рукавами.

Хочется кричать, чтобы она немедленно вернулась на место: положила на меня голову и не отпускала мою руку.

— Нет, наоборот…, мне даже как-то легче стало.

— Ты не хочешь сделать повторный тест? — выдает идею Виолетка.

— Честно, не думал об этом. Бесполезно доказывать наше родство.

— А вдруг это что-то изменит? — моя наивная Виолетта думает, что мир розовый.

— За руку держать меня обещаешь в лаборатории? — подмигиваю.

— Дурак!

Да, с моими шуточками она быстро приходит в себя, делает вдох-выдох, и еле заметно отсаживается подальше.

— Тебе никто не говорил пойти в психологи вместо химии? — беззлобно ухмыляюсь. — Ты всегда ножом в самое сердце лупишь.

Она хрипло смеется через оставшиеся слезы: —У психологов в кабинете разбивать нечего, — подкалывает меня.

— О, поверь, я всегда найду что разбить, — ржу с себя идиота.

— И с кем подраться, — добавляет Виолетта.

— Я работаю над этим. Кстати, это что за пончик руки распускал в клубе?

— Парень мой.

— Поверю, только если ты скажешь, что он съел твоего парня, и он сидит внутри.

Она прыскает со смеху: —Это друг детства, Ванька. Он нормальный обычно, просто навеселе.

— Это нихрена не оправдание, знаешь? Я сейчас тоже скажу, что выпил, и начну тебя за коленки мацать,

— Это другое! Мы выросли вместе, на один горшок ходили. Я ему интересна так же, как тебе химия.

Бесячий Олененок.

— Интересна мне Ваша химия, Виолетта Александровна. А хрену этому такое поведение не спускай, скажу Кириллу.

Хмурится. Знает, что я прав. За детскую квоту я этому дружочку взрослую Виолетту лапать не позволю.

— Кстати, об этом! — у Виолетты подступает новая волна наездов. — Чего это ты с моим братом спелся, а?

Но, к сожалению, мы уже подъезжаем.

— Слабость у меня на Кузнецовых, — улыбаюсь ей.

Паркуюсь возле ее двора.

— Вот тебе прямо к этой… Как ее?

— Калитка!

— Ага, прямо к калитке.

— Да.

— Точно.

— Угу…, — кивает.

Глушу двигатель, скидываю ремень и разворачиваюсь к моей эмоциональной Виолетте. В этой машине чего-то только не происходило, но одновременных рыданий и смеха еще не было. Качели.

— Спасибо, что довез, — Виолетта тоже отстегивается, и сразу дергает ручку двери.

Кто бы сомневался, что она зассыт и попытается слинять. Но я заблокировал машину, как только мы сели, чтобы она не вздумала катапультироваться где-то по трассе

Теперь ей не убежать.

_______________________

*В тексте упомянут трек "Übermorgen" исполнителя Mark Forster Перевод: Я хочу остаться на твоей стороне, пройти через огонь и все сомнения.

Я тщетно тяну ручку еще пару раз: —Вил, мне пора, я завтра не встану на пары, — разворачиваюсь к нему.

— Я знаю-знаю, просто…, — он растерянно трет шею. — Спасибо тебе, что выслушала.

— Пожалуйста! А теперь отпускай меня, — демонстративно натягиваю длинный ремешок своего клатча через голову.

Он смотрит на меня сосредоточенно сквозь темноту, будто хочет еще что-то сказать. Его лицо слабо подсвечивается приборной панелью. Очерченный подбородок, высокие скулы и мерцающий серый взгляд. Красивый.

Может, я себе придумала, но сейчас его глаза выглядят живыми, а не как выжженная пустыня в день нашего знакомства.

Естественно, Фишер не слушается. Он молча берет меня за руку и, нежно сжимая, притягивает к себе. Как загипнотизированная наклоняюсь ближе, чувствуя тепло его дыхания.

Нас разделяет микроскопическое расстояние и я нервно сглатываю, зная, к чему это всё идет.

И шепчу ему прямо в лицо: —Сейчас же. Открой. Дверь!

Лукаво улыбается: —А то что? — сладко шепчет мне в губы гаденыш.

— А то это будет наш последний разговор.

— Не могу, Олененок. Я сдохну, если сейчас не поцелую тебя, — он поддается ближе и мягко проводит кончиком носа по моей щеке, втягивая мой запах.

Затем медленно скользит кожа к коже к моим губам. Я чувствую его легкую щетину, и тысячи щекоток тайными агентами проникают внутрь меня, разгоняя желание поддаться навстречу.

Он нежно едва уловимо касается своими губами до моих распахнутых губ. Веки сами закрываются от прилива тягучей страсти.

Это я сейчас сдохну, Вилли! Я! Не хотела я садиться в твою дурацкую тачку. Знала, чем все закончится. И глупо по-девчачьи этого и хотела!

Только в то этих отношениях я априори не просто девочка! Я — его преподаватель. Да, у нас почти нет возрастной разницы, да, у учителей тоже есть личная жизнь, секс, мужья и дети.

Но только не с порога на новой работе! И только не с Фишером!

Что же я творю! Вытряхиваю из своей личной ментальной копилки все монетки и сжигаю их. И саму копилку тоже. А пепел развеиваю над двумя дипломами о высшем образовании.

Вдох-выдох, раз-два-три! Включаю стерву.

Резко отстраняюсь, отпуская его большую горячую ладонь: —Что ж, если сдохнешь, как ты выразился, тогда придется пересадить кого-то на твое место.

— Виолетта-Виолетта… Ц-ц-ц!

— Ты же ни на что не надеялся? — спрашиваю с прохладой в голосе.

— Жестокий ты Олененок, — самодовольно улыбается мне, прищурившись.

Еще бы! Фишер был так близок к победе. Он даже не представляет, насколько.

— Беги, прячься в своей лес, — тянется к кнопкам, и я слышу, как отпираются замки.

Не жду, пока этому Лосю гормоны снова ударят в голову, и выпрыгиваю из машины.

Вил включает фары, освещая мне путь до калитки. Оглядываюсь, чтобы убедится, что он не скачет за мной, и пулей влетаю в дом, не помня даже, как ключи доставала.

Доигралась, да? Доигралась? Ругаю себя на чем свет стоит. Я принципиально не западаю на красавчиков. Тем более на студентов. Тем более на Вилли.

Скидываю шпильки с подкашивающихся ног, швыряю клатч на на кровать. И с удовольствием стягиваю пропахшее клубом платье.

На часах непростительно поздно. Так что сразу ныряю под душ и до жжения тру себя жесткой стороной вехотки, чтобы смыть все запахи и все ощущения.

Не зря Кирилл зовет меня доброй душой: мое сочувствие и человеческое отношение люди путают с чувствами.

— Я просто добра к нему, не более. Подумаешь, выслушала внимательно, это ничего не значит, — говорю сама с собой, пока наматываю тюрбан на голову. — Это Вилли навоображал себе симпатию.

Наспех просушиваю волосы, потому что нужно постараться поспать хотя бы пару часов перед парами. Меня потряхивает внутри от ощущения, что я вляпалась.

Ложусь в кровать абсолютно недовольная собой, и абсолютная уверенная, что с завтрашнего дня буду вести себя иначе. Безразлично.

Пара недель, и он точно отстанет. Да, отличный план!

Главное только, самой в него поверить и не оплошать.

С утра на кафедре как никогда людно, у всех утренние пары.

Нам починили кофе-машину, так что в воздухе божественно пахнет свежемолотыми зернами, и это все вперемешку с ароматом дождя из приоткрытого окна. Начинается мой любимый сезон, когда пахнет теплой землей, влажностью и упавшими листьями. Мир становится таким уютным.

Настроение отличное, несмотря на муки совести. И на удивление мне удалось вовремя встать. Уехала не завтракая, чтобы не разбудить храпящего на диване Ваньку.

Сегодня не стала выряжаться, потому что не желаю привлекать внимание: на удобные ботинки, черные брюки и вязаный бежевый кардиган. Никаких красных штанов, как называла их Ольга Владимировна. И, конечно, новый любимый прием — прозрачные очки-нулевки, как стена между мной и людьми.

— Доброе утро, коллеги! — в помещение входит хрустящий огурец Роман. — Сегодня в полном составе?

В темных волосах и на плечах куртки блестят пухлые капли дождя. Его очень тепло встречают: мужчины сами подходят пожать руку, а преподавательницы налетают с кучей вопросов по каким-то студенческим делам.

Местный любимчик.

— Как тебе погодка? — ненавязчиво интересуется у меня, присаживаясь рядом с кружкой кофе.

— Обожаю! А тебе?

— Правда? Обычно я слышу, как все ненавидят слякоть и серость. Я тоже люблю! — он расплывается в счастливой улыбке. — Сегодня даже бегать было свежо и легко.

— Спортсмен? — спрашиваю из вежливости.

— Стараюсь, я раньше профессионально занимался восточными единоборствами, но приоритеты с возрастом меняются. Ты тоже, кстати, бегаешь же? — спрашивает серьезно.

— Эммм, не бегаю, с чего ты взял? — отвечаю растерянно.

— Ну, как же не бегаешь? А от меня каждый день? — вижу лукавое свечение в его глазах.

Прыскаю от смеха: —Это называется ускользать — весьма редкий спорт! — поднимаю палец вверх.

— Значит, я встретил профессионала, — продолжает подкалывать.

Не знаю, почему у нас изначально не заладилось общение с Ромой. Он максимально позитивный парень с юмором, очень тактичный и воспитанный. Такой отличник-принц-муж на зависть соседкам. Все-таки накрутили меня Макс с Вильгельмом своими намеками.

— Позволишь мне еще раз пригласить тебя на осенний бал? — добавляет с улыбкой.

— Соглашайтесь, милочка, весь преподавательский состав будет танцевать — это наша традиция, — встревает из-за соседнего стола Ольга Владимировна, которая все это время подслушивала.

— Или достанется тебе Оскар Каримович, — Рома шепчет так, что слышу только я.

— А у Вас уже есть пара, Ольга Владимировна? — любопытничаю.

— Ой, мы каждый год с Павлом Васильевичем ходили вместе…, — с горечью выдыхает она, — Не хватает Вашего папы, Роман Палыч. Может, он хочет заглянуть на огонек, так сказать?

— Пока Фишер находится в этих стенах, — отец не приблизится к ВУЗу, я уже пытался пригласить его, — Рома горько машет головой.

— А что случилось с Фишером и Вашим отцом? — не выдерживаю.

Эта история для меня до сих пор тайна, покрытая мраком.

— Вы разве не знаете? — охает Ольга Владимировна, вскидывая руки.

— Я обязательно расскажу Виолетте Александровне, как будет чуть больше времени. А сейчас уже скоро звонок, — он смотрит на наручные часы.

— Батюшки! Заболтали вы меня! — Ольга Владимировна подпрыгивает, хватая бумаги.

— Вот елки! Мне тоже нужно бежать, — вскакиваю с места.

Семеню по коридору к своей группе, огибая рабочих, которые как раз тащат по коридорам тяжелые декорации для осеннего бала.

Мои подопечные уже сидят по местам, непринужденно болтая. Коротко здороваюсь, проходя в подсобку оставить вещи.

В кармане жужжит телефон.

Роман: «И все-таки! Примешь мое приглашение на бал?». Красная розочка.

Ох уж эта розочка. Блин, пора дать ему однозначный ответ. Почему я так сомневаюсь?

Напишу Роме позже, а то еще подумает, что я на занятиях в телефоне зависаю.

— Виолетта Александровна, — стучится одна из студенток, — Там Вас спрашивают.

— Кто там еще? — выхожу в аудиторию, и вижу паренька-курьера с огромным букетом красных роз.

— Кузнецова Виолетта Александровна? Распишитесь здесь, — протягивает мне планшет.

— У Вас праздник? — спрашивает кто-то из аудитории.

— Нет, это, наверное, ошибка.

— Наверное, ухажер, — гоготнул парень с последней парты.

По аудитории прокатывается смешок: училке принесли букет, гы-гы, как смешно. Первокурсники такие первокурсники.

— Лёша, а наберите-ка ведро воды сходите, — командую остряку исподлобья, не будет болтать языком.

— Да, тут ванную набирать надо, — послушно встает студент и продолжает гоготать.

Расписываюсь в планшете под мелодию звонка, и принимаю тяжеленный букет. Руки потрясываются то ли от смущения перед десятками любопытных взглядов, то ли от энергетики дарящего.

С усилием водружаю цветы на стол, и безразлично перемещаюсь за кафедру. А потом и вовсе спускаюсь со своего пьедестала, чтобы читать лекцию поближе к студентам. Не хочу, чтобы букет даже в поле зрения попадал.

Записок к букету не приложено. Кем бы ни был даритель, а по понту и размаху букета я догадываюсь, кто, — присылать букет на работу на глазах у всех неуместно.

Красный, наглый, вызывающий. Как я хочу, чтобы я ошиблась, и это был букет от кого-то другого.

— Вот вода! Я вызвал подъемный кран, чтобы ваш букет в ведро перекантовать, — распахивает дверь юморист.

Еле дожидаюсь окончания пары, чтобы утащить этот куст в подсобку с глаз долой.

Чувствую в кармане кардигана вибрацию телефона, наверное, нетерпеливый Роман.

Ой!

Вильгельм: «Представляю, как забавно ты сейчас бесишься, Олененок в розовых кустах))»

Читаю трижды. Мне кажется, что сейчас у меня пар из ушей пойдет. Вот же! Вот же засранец!

Конечно, я бешусь! От неуместности, от этих показных ухаживаний больше похожих на издевательство.

И от того, что он угадал, что я бешусь! К чему этот букет? Вот же понторез!

У меня раздуваются ноздри, и я быстрым движением пальца нажимаю «заблокировать контакт». Иначе я напечатаю ему пару ласковых.

Да, я та душная девушка, которая злится на неправильно подаренные цветы. Прикусываю язык! То есть, вообще на подаренные цветы… Пусть сидит в блоке.

В порыве возмущения на Вила и его огромный букет роз снова открываю сообщение от Романа, и, глядя на его одинокую цифровую розочку, и печатаю: «С удовольствием!» — соглашаюсь.

«Я очень рад! Уверен, ты тоже будешь в восторге!» и счастливый смайлик прилетают в ответ.

Ну все, мы с Романом Павловичем идем на бал. Как и все остальные коллеги. Не знакома я с традицией их «великолепного» бала, не понимаю всеобщего возбуждения на эту тему, но раз я здесь работаю, то приму их устав.

А еще мне нужно отвлечься от Фишера. Совесть пытается сказать своим писклявым голосочком, что это нечестно, но я затыкаю ей рот. Роман вроде хороший парень, просто у него не было шанса проявить себя, ведь я как малолетка запала на плохиша с травмирующей историей.

Вот и пообщаемся с Ромой. Это же рабочее мероприятие, верно? Типа корпоратива… — пытаюсь убедить себя.

Теперь главное, не наткнуться на Фишера сегодня в универе и не запихать ему этот букет в ж… руки!

Но Вил, как и говорил, просто пропал. Его не было ни на парах, ни в коридорах, ни на моих вечерних дополнительных, которые уже начались.

Курю в окно машины, стоя у офиса партнеров.

— Заблокировала! Вот же ссыкло! — ругаюсь себе под нос, глядя на безликий серый аватар вместо яркой Виолеткиной аватрки.

Жаль, меня дико забавляла ее фотка в салатовой шапке.

Не надо было слать цветы на работу, наверное, но после вечера с ней меня так штормило от эмоций, что хотелось дать им хоть какой-то выход. Целовать глубоко уважаемую заслуженную преподавательницу Виолетту Александровну мне, видимо, еще долго не светит, но букет-то отправить можно.

Хрен его знает, что она творит со мной, но я прямо ночью пошарил по сайтам и просто выбрал самый большой с доставкой на утро. Мне кажется, я даже испытал что-то вроде волнения, понравится ли ей.

И вот, держи, Вилли. Первый букет, и тебя сразу в блок. Любая из предыдущих девушек обязательно закидала бы меня благодарностями, демонстрируя букет в социальных сетях, а вечером отполировала бы мне член. Но только не мой правильный Олень.

Я же чувствую, что ее тоже штырит, когда мы рядом, но виду пытается не подавать. Хочу ее персиковые губы, пиздец. Надеюсь, она не будет мариновать меня до выпускного?

Меня прерывает звонок: —Ты закончил? — сухо спрашивает отец.

— Да, они согласны, — отчитываюсь об утренней встрече.

— Хорошо, — он делает паузу, — Сегодня вечером вылетам по регионам.

Блять, что? Командировка?

— Надолго? — спрашиваю.

— Ты же не начинаешь скулить, Вилли? — стальным тоном спрашивает отец, — Планируется до конца октября. Две недели мы вместе, дальше ты сам, мне нужно будет вернуться на переговоры с Китаем.

Прикрываю глаза, «смакуя» перспективу колесить по стране и уговаривать местное управление и бизнесменов инвестировать в строительство заводов на их территории. Как же я это ненавижу!

— Не скулю я, просто… слишком много пропусков в универе перед дипломной, — пытаюсь воспользоваться моим спасательным жилетом, ведь для отца всегда было важно, чтобы я закончил этот сранный ВУЗ.

— Не делай вид, что тебя стала интересовать успеваемость. Никто не посмеет тебя отчислить, пока я их спонсирую.

— И пока там Юрий Юрич, знаю. — выдавливаю.

Впервые мне тошно от этого. На успеваемость мне все так же плевать, но командировка значит, что я не увижу Виолетку почти целый месяц, что ли?

— Но диплом…. — делаю еще одну попытку.

— Диплом закажешь, в чем проблема, Вилли? — начинает раздражаться отец.

— Ни в чем.

— В шесть подъедет водитель, будь дома.

— Понял, — скидываю и сжимаю телефон.

Хочется швырнуть его в лобач, но я слишком люблю свою тачку. И потом, это часть моего плана. За несколько дней моего бродяжничества я охренеть как переоценил свою жизнь.

Лично я из себя ничего не представляю, ничем не владею, отношения строить не умею, завишу полностью от отца. Эгоистичный ублюдок, который из состояния малолетки никак не эволюционирует в мужчину.

Если раньше я был убежден в исключительности собственной истории, то сейчас мне кажется, что я был одновременно глух и слеп к реальной жизни и другим людям вокруг. Таков вердикт.

Мне нужно выходить из этого порочного круга. Я принял решение, что буду и дальше изображать послушного сына, включусь в работу, чтобы создать себе подушку безопасности получше, чем остатки денег на картах, которыми мной манипулируют, как цирковой обезьянкой.

Даю себе время до нового года на сбережения и подготовку, а там сдристну из этого проклятого города, который отобрал у меня все. Вернусь в Германию. Туда, откуда меня однажды выкорчевали с корнем. И попробую прирасти снова.

Когда я после нашего конфликта и пощечины вернулся домой, отец только фыркнул на мою попытку поговорить с ним о произошедшем. Он убежден, что я приполз, чтобы все мои проблемы разруливались по одному его звонку. Так что мы нихрена не поговорили, хотя я был настроен.

— Все проблемы я решу сам! — говорю сам себе.

А пока я покорно буду ездить в командировки, ходить на собрания и планировать свой побег. Исчезну со дня на день, чтобы отец не успел ничего предпринять.

В день икс возьму первый попавшийся билет, пусть он будет хоть с сотней пересадок, я оставлю эту жизнь позади. Перееду на первое время к тете в Мюнхен, а там и разберусь.

Идеальная формула. Только теперь в этом уравнении появилась одна неожиданная переменная с карими глазами, которая ставит под сомнение весь мой и без того шаткий план.

—

— Теть Лен, здрасьте! — топчусь у входной двери дома Максимилиана.

— Вилуша! — мама Макса бросается меня обнимать, только она называет меня так. — Сколько мы не виделись?

— Больше полугода, — говорю, и чувствую укол совести, подростком я практически жил здесь.

— Проходи, я как раз обед приготовила, — тянет меня за руку в дом. — Ты чего не на учебе, прогуливаешь опять? Макс еще на парах.

— Я это, теть Лен, ненадолго. Вы мне расскажете, что с Петром?

— Ой, — всхлипывает она, — Максимка тебе, наверное и так уже все рассказал?.

— Мы с Максом немного повздорили… я накосячил…, — говорю честно.

Теть Лена смотрит на меня по-родному и с пониманием, и мне становится еще более стыдно.

— Ох, Вилуша, это бывает. Помиритесь! Помнишь, как вы с ним в детстве за джойстики дрались? — она смеется и всхлипывает.

— То были джойстики, а сейчас я пропустил, что отец лучшего друга в больнице лежит. Вы мне расскажете?

И тут ее прорывает: —У Петеньки инфаркт случился, они с Максом за продуктами поехали и его прихватило. Макс еле довез его, — она глотает слезы, — И он с лета там, в больнице.

Сердце, история прям как у мамы…

— Он в сознании?

— Да, сейчас да. Но состояние очень плохое. Я не понимаю, почему? — она спрашивает в отчаянии, — Почему ему не становится легче?

— Держитесь, теть Лен! Все будет хорошо! — говорю, хотя сам не верю в свои слова. — Давайте я отвезу Вас в больницу?

— Правда?

— Да, конечно, у меня как раз пара дел по городу, — вру.

— Ой, сейчас мигом соберусь!

Запихиваю сумки с провизией в багажник: —Теть Лен, вы Петра откормить решили, чего сумки такие тяжелые? — пытаюсь поднять ей настроение.

— Ну, там компот домашний его любимый две банки, и еда на три дня, ему поправляться надо!

— Вы подскажете мне адрес работы Макса? — спрашиваю по дороге. — Хочу к нему заехать.

— Так он в бизнес-центре Квантум работает, знаешь?

— Новострой в центре? Знаю, конечно.

У меня еще есть время до отправления в аэропорт, успею к кудрявому. Лишь бы принял. Потому я послал бы себя второй раз. Сначала правда забегу к лечащему врачу дяди Пети. Хочу знать, насколько еще реально взять ситуацию под контроль.

—

Искать Макса долго не приходится: его кофе-бар находится в самом центре холла, да и эту кудрявую шуструю башку видно издалека.

Ноги будто вросли в паркет, и я с трудом уговариваю себя сделать шаг, чтобы подойти к нему. Выжидаю какое-то время, чтобы гости рассчитались и ушли, и мы могли поговорить вдвоем.

Макс возится у кофе-машины спиной ко мне, когда я молча подхожу и усаживаюсь за стойку.

— Пришел папиными деньгами швыряться? — не оборачиваясь произносит он.

Видел меня, значит.

— Нет. Поговорить пришел.

Он поворачивается, но не подходит ближе: —Не о чем мне, низшему сословию, с тобой барином разговаривать, можешь валить! — говорит зло.

— Бро, слушай…, — пытаюсь начать разговор и осекаюсь. — Я просто пришел сказать, что я мудак.

— Не бро я тебе, Вил, понятно? А насчет мудака и сам знаешь, — он снова отворачивается, продолжая изображать занятость.

— Макс, я не хотел. Не знаю, что на меня нашло, но я натворил полной хуйни.

Он делает вид, что не слышит, перемещаясь на другую сторону большого кофе-острова к подошедшим гостям. К счастью, те просто берут кофе с собой и сваливают.

— Я сейчас был в больнице у Петра, разговаривал с врачом. Ему нужна операция.

Макс шумно выдыхает, прикрывая глаза, будто сдерживая раздражение: —Предлагаешь заработать на неё? Машину тебе помыть или ботинки начистить?

Сука, больно. Но я сам виноват.

— В хорошего друга решил поиграть, Вил? Мы тебе нахрен были не нужны, а тут ты по больницам побежал? — смотрит на меня в гневе. — Не лезь к моему папе, понятно тебе! Со своим разберись.

— Макс, — я спускаюсь со стула, и пытаюсь ходить за ускользающим другом вкруговую бара, чтобы хоть как-то продолжить беседу, — Я конченный! Я урод! Я говно! Мне пиздец, как хреново за все, что я наговорил тебе. Я так не считаю. И никогда не считал, ты мой бро!

Кудрявый наконец-то останавливается у холодильной витрины и подходит к стойке: —Вот, — он толкает по столешнице в мою сторону белый пластиковый контейнер, — подарок тебе на окончание нашей дружбы.

Меня начинает колотить мелкой дрожью. Он не шутит. Макс смотрит на меня настолько безразлично, что я понимаю, что он уже принял решение. И он больше не ждёт моих извинений.

Пиздец.

Делаю еще одну попытку: —Знаю, что ничего не оправдает мое поведение, но я не смогу без нашей дружбы, слышишь? Прости меня долбоеба.

— Молодой человек, можно Вас? — две девушки подсели с противоположной стороны.

Макс улыбается им, что сейчас подойдет, и снова абсолютно холодно поворачивается ко мне: —Ты прав. Ничего не оправдает твоего поведения. И дружбы нашей уже давно нет, не пизди хотя бы сейчас, — он делает два шага назад. — А теперь мне «неудачнику» надо работать.

Стою и обтекаю, глядя, что Макс как ни в чем не бывало обслуживает посетителей, мило болтая.

Ему настолько плевать? А у меня будто сердце вырвали. Внутри только холодная пустота. Это я все уничтожил.

Хватаю со стойки контейнер, и уматываю прочь.

Голова начинает трещать от злости и негодования. Сажусь в машину, и еду в универ. Мне нужно к ней.

Сегодня я не смогла заставить себя пойти на кафедру и делать вид, что мне приятно там находиться. Отсижусь денечек с работами студентов у себя. Уже второй час после занятий зависаю в подсобке и проверяю самостоятельные, то и дело отвлекаясь на благоухающий букет, который наполнил тонким розовым ароматом все помещение.

— Он не простил меня, — в подсобку как смерч врывается Фишер, и я подпрыгиваю от испуга, отшвырнув ручку в сторону.

— Боже! — выкрикиваю. — Хватит меня пугать! Кто не простил? — я прокручиваюсь к нему на стуле.

Но Вил даже не умничает насчет того, что я в очередной назвала его богом. Он выглядит очень подавленным.

Опускается на пол рядом с букетом, садится прямо у моих ног, рядом ставит какой-то контейнер.

— Максимиллиан. Я ему больше не друг.

— Ему нужно время, Вильгельм. Твой поступок слишком ранил его, чтобы он вот так принял тебя обратно.

— Он дал мне это, — показывает глазами на контейнер, — Сказал, что прощальный подарок. Я не открывал еще, — смотрит на меня снизу вверх.

Я, наверное, какая-то извращенка, но когда Вил негодует, я не могу перестать разглядывать его. Тяжелый взгляд делает его серый цвет глаз густым и насыщенным.

Он одет по-деловому, но со свойственной ему пофигистической расслабленностью: верхние пуговицы рубашки расстегнуты, демонстрируя кулон, рукава закатаны, обнажая крепкие руки. Сидит такой сосредоточенный на фоне своих цветов и так мило хмурится.

Блин, Виолетта, хватит пялиться на студента!

— Там пирог по рецепту твоей мамы, — догадываюсь сразу. — Максимилиан рассказывал, как заказывал его у поставщиков и заморачивался с составом, чтобы было похоже по вкусу.

Вижу, как высоко поднимается его грудная клетка, Вил тяжело дышит и приоткрывает крышку. На лице сменяется сотня эмоций: от благодарной радости до грусти с привкусом боли.

— Блин, он даже пахнет точь-в-точь как в детстве! Он реально сделал это для меня? Вот же я конченный! — открывает контейнер и сокрушается над пирогом. — Виолетта, что мне теперь делать?

— Чай ставить, Вилли! — встаю, протягивая ему чайник с полочки. — Я жуть, как хочу есть!

— Ты серьезно? — Вил опешивает, но все же встает, забирая чайник из рук.

— Я сейчас с ума сойду от голода, с утра ничего не ела. Всухомятку я жевать не планирую! Давай, бегом за водой. На пустой желудок хорошие решения не приходят.

Мы оба сидим полу подсобки, опершись спинами о стеллажи и едим из одной пластиковой посуды, которую поставили на поднос для химических экспериментов, и запиваем божественный пирог пакетированным чаем.

Не могу сдержать эмоций от наслаждения: —Ммм, это реально лучшее, что я когда-либо ела! Нужно будет взять рецепт.

После перекуса Вил оживает: —Это можно считать свиданием? — закидывает в себя заключительный кусочек запеканки и хитро улыбается.

— Да, щас, конечно! Это больше похоже на сеанс скорой психологической помощи. Принудительный для психолога! — верчу горячую кружку в руках.

— Ты просто всегда говоришь нужные слова, Оленёнок, — толкает меня локтем в плечо.

Смотрю на него снисходительно: —В следующий раз просто сам поешь, без меня, и тебе тоже полегчает.

— Без тебя не интересно, кто тогда будет беситься на мои выходки? — кивает в сторону букета.

Заливаюсь краской, надеясь, он не заметил: —Я не бесилась!

— Ты всех, кто тебе цветы дарит, в блок кидаешь? Или это ограниченное предложение только для меня? — игривый Лось отодвигает от нас поднос с едой, и разворачивается ко мне всем корпусом.

— Просто это было неуместно, Вил! — начинаю возмущаться. — Ты сам говорил, что здесь серпентариум, и вокруг глаза и уши. Не дай бог кто-то поймёт, что у меня шуры-муры со студентом, и вышвырнут меня отсюда, еще и с пометкой в трудовой.

Фишер расцветает, улыбаясь своими идеальными зубами, а затем прячет их, закусывая губу. Смотрит на меня с довольным прищуром.

— Чтооо? — не выдерживаю.

— Ты признала, что у нас шуры-муры, — шепчет победоносно.

— Я не это имела в виду, — оправдываюсь, хлопая глазами.

— Это-это! — кивает самоуверенно.

— Я сказала теоретически! — глупо улыбаюсь от растерянности.

— То есть, все-таки допускаешь? — дурак лыбится.

— Нет! И это не смешно! Для тебя все шутки, а у меня проблемы могут быть! — я просто в бешенстве от этой наглости.

— Хорошо, Олененок, — он поднимает руки, будто сдается, — все следующие букеты буду слать к тебе домой, чтобы наши отношения не рассекретили! Только разблокируй меня, ладно?

— Размечтался! — так и хочется треснуть этому самонадеянному индюку по башке.

Или по губам! На этой мысли мой взгляд сползает на эти самые губы, и Вил это замечает, подаваясь ко мне. — Не вздумай! — начинаю подниматься на ноги, но тут же теряю равновесие.

Ааай, земля уходит из-под ног.

Фишер одним движением просто хватает меня на руки, и удобно для него упаковывает меня к себе на колени. Мое глупое сердце ухает куда-то в живот, и я замираю от неожиданности.

— Отпусти сейчас же! — тщетно толкаю его ладошками в железную грудь.

Наконец-то держу ее миниатюрную в руках, прям как жених невесту, только сидя на полу. Тело вспыхивает огнем доселе незнакомым мне ощущений.

Ее волосы ласковым полотном растекаются по моей руке, на которой она практически лежит, свободной ладонью беру ее тонкую шею и притягиваю к себе:

— Есть проблемка, Виолетик, — смотрю сверху вниз в ее огромные чуть испуганные глаза, — Я не хочу тебя отпускать.

— Фишер, как же ты меня дост…

Затыкаю ей рот, бессовестно накрывая его поцелуем. Все так же фиксирую ее затылок своей рукой, еще бескомпромисснее раздвигая ее губы своими.

Я настолько изголодался, что готов просто сожрать ее целиком. Виолетта сдавленно мычит мне в рот, выгибаясь в пояснице и стуча кулаками в грудь. Блять, какая она вкусная! На секунду отрываюсь от ее горячего рта, что очень непросто, и легким движением подкидываю Олененка, чтобы она уселась ко мне лицом.

— Ты!!! — успевает выпалить взъерошенная Виолетта.

Но я снова хватаю ее в объятия, прижимая одной рукой за задницу еще плотнее к моему телу так, что ее колени машинально разъезжаются по обе стороны от меня. А другой крепко притягиваю ее за спину, и наши грудные клетки тесно соприкасаются.

Наклоняю голову и впиваюсь в ее рот сильнее, не отпуская от себя. Целую, не давая ей отстраниться. Давай, моя девочка, ответь мне. Я же вижу, что тоже небезразличен тебе.

Останавливаюсь, давая нам отдышаться. Упираюсь лбом в ее лоб, и смотрю в ее потемневшие глаза. Виолетта тяжело дышит, но не брыкается. Она все еще упирается руками мне в плечи, но не отталкивает меня.

— Это неправильно, — шепчет еле слышно.

Я тоже не дышу: —Ну же, Олененок, выключай училку! Скажи мне, что не я один это чувствую. Что может быть правильнее этого? Я сдохну, если я это все придумал. Сдохну, если мне все это кажется.

Смотрю во все глаза, пытаясь заглянуть в ее вселенную. Ментально достучаться до неё. Замираю, боясь услышать: «тебе показалось». Мы оба напряжены. Сердце колотится, как ненормальное.

Я закрываю глаза и отпускаю хватку, давая ей сделать выбор. Просто мягко обнимаю ее, и жду своего приговора, вдыхая ее аромат, пока она все еще так близко.

— Мне страшно, Вилли, — слышу ее шепот, и чувствую, как ее невесомые пальцы вплетаются в волосы на моем затылке.

В солнечном сплетении ломит от поднимающихся чувств. Раньше там всегда ломило до боли от гнева, от обиды, от разочарования, сейчас тоже ломит, но от другого переполняющего жгучего пульсирующего чувства. Так много ощущений и так сразу. И это взаимно.

— Не бойся, маленькая, у нас получится! Слышишь? — беру ее лицо в ладони, и снова целую.

На этот раз Виолетта подается мне навстречу, аккуратно обвивая руками плечи и шею. Она мягко наклоняет голову и полностью впускает меня. Я так этого ждал, просто пиздец! Жадно смакую ее, втягивая ее губы и лаская ее нежный язык.

Мы все еще соприкасаемся промежностями. Виолетта такая горячая. Чувствую, как туго набухает мой член, и еще крепче вжимаю ее в себя. Она издает тихий стон прямо мне в рот, и мне просто сносит крышу.

Моя!

Хочу ощущать ее полностью. Не прекращая поцелуя, завожу руки ей под кофту, жадно проходясь ладонями по ее спине, Виолетта выгибается навстречу.

— Не здесь! — отрывается от меня и смотрит пьяными глазами.

Фак! Я потерял связь с реальностью. Мы все еще в ВУЗе, к сожалению.

Откидываю голову назад, упираюсь в шкаф, и с улыбкой смотрю на своё растрепанное чудо с припухшими от поцелуя губами: —Ущипни меня, — прошу.

— С удовольствием! — язвит засранка и больно щипает меня за сосок.

— Ауууч!! За что?? — ржу, потирая грудь.

Смотрит хитро: —Давно хотела! А теперь я продолжу работать, а ты тихо слиняешь отсюда, — встает на ноги и возвращается к своему столу, типа ничего не было.

Тоже подрываюсь и подхожу к ней сзади, крепко обхватывая талию и зарываясь носом в ее волосы: —Давно хотел это сделать, — шепчу, втягивая ее аромат.

Карамельная.

— Вильгельм! — говорит строго. — Мы на работе, тут и так уже камер понавесили и….

— Знаю-знаю! — мягко поворачиваю ее к себе и снова целую. — Но ты слишком вкусная.

Виолетта заливается краской, и прячет лицо мне в шею. Глажу ее от самой макушки до нежных кончиков волос, и мой взгляд падает на часы. Фак! Через сорок минут нужно быть дома.

— Мы с отцом улетаем по регионам, что-то типа командировки, и мне уже тошно, что я не увижу тебя все это время, — обхватываю ее лицо руками и смотрю в глаза.

— Работа есть работа, — пожимает плечами, а мне хочется, чтобы она бросилась с объятиями и не отпускала.

— Ты будешь скучать?

— Не знаю, — лукаво прищуривает глаза. — Ооочень вряд ли, — играет со мной.

— Можно я оставлю тебе кое-что? — чувствую странный порыв и снимаю с шеи кулон. — Пусть он будет у тебя, пока я не вернусь.

— Ты уверен? — спрашивает растерянно.

— Это что-то типа моего сердца, хочу, чтобы было с тобой, — говорю, и чувствую себя долбанным идиотом, — Глупо, да?

— Нет, — шепчет тихо и смотрит на меня во всех глаза, — Это мило.

Ее взгляд смягчается, и она позволяет надеть цепочку на себя.

— Взамен я могу дать тебе только пробирку, — подкалывает.

— Я согласен на лифчик! — не упускаю возможности засмущать ее.

Но Олененок хорошо держится, и просто хитро улыбается, склонив голову в ожидании поцелуя. А меня дважды просить не надо. Пакую ее в объятия, так я никогда не уйду.

Но тут она резко отстраняется, прислушиваясь: —Кто-то идёт!!! — успевает оттолкнуть меня подальше от входа. — Ни звука!!! — зло шипит на меня Виолетта.

Знаю-знаю, что вы у меня ооооочень долго ждали этого момента:)

Можно порадоваться за ребят в комментариях (ну, или поругать))!

Ваша Тори

— Виолетта, Вы здесь…? — слышу знакомый голос, и дверь в подсобку распахивается.

— Вы что-то хотели, Милена? — Виолетта преграждает путь, встав в проходе.

Жмусь к стеллажам в попытке не попасться на глаза. Хочется встрять и сказать ей пару ласковых, но я не могу так подставить Олененка.

— Я помешала свиданию? — неприятным тоном тянет та, глядя на букет и оставленную на полу трапезу.

— Свиданию с Менделеевым, мы как раз ужинали и обсуждали изотопы урана, — Виолетта старается не подавать вида, но я знаю, как ее трясет. — Я могу чем-то помочь?

— Вы впустите меня?

— Давайте лучше пройдем в аудиторию, — и она вытесняет любопытный нос Милены из подсобки.

Прислушиваюсь у двери, ожидая, что сейчас будут какие-то скабрезности, и тогда я точно не выдержу и вмешаюсь. Но на удивление Милена спрашивает про вечерние дополнительные и изъявляет желание записаться.

Выдыхаю. Это последний человек, который должен знать о наших отношениях.

У нас с Миленой за три года в учебы было несколько перепихонов от скуки, мне нужна была разрядка, а ей мои бабки. Она даже не моя бывшая. У меня всегда были разные девушки и всегда параллельно. Такие же легкие и нетребовательные.

— Хорошо, я запишу Вас, мест еще очень много, у нас небольшая группа, — чеканит Виолетта в надежде скорее выпроводить Милену.

— Отлично, как раз нужно химию подтянуть, а то экзамены и все такое, — фальшиво распевает.

— Первое занятие завтра в пять, — сдержанно и вежливо говорит Виолетта.

— Значит, до завтра! Пожалуй, пойду тогда, — судя по звуку Милена шагает в выходу, — Не буду мешать Вам с Вильгельмом.

— Вильгельма здесь нет, поищите в другом месте.

— Хм, интересно получается: машина его на парковке есть, а его нигде нет.

— У Вас богатая фантазия, Милена, может, лучше вам на курсы писательства пойти, а не химии? — пытается выкрутиться Виолетта.

— Возможно. Кстати, откуда у вас кулончик такой красивый? Не припомню, где же я такой видела? Не подскажете?

Сжимаю кулаки и страшно злюсь! Но Виолетта не простит, если я сейчас выпрыгну к ним и своим присутствием подтвержу слова Милены.

В ответ слышу только тишину.

— Что Вы, Виолетта Александровна, не переживайте, я никому не расскажу. Все понимаю: училке из провинциального городка не мог не понравиться такой сладкий кошелек в виде Фишера, — усмехается сучка.

— По себе людей не судят, — Виолетта пытается держаться. — И можете рассказывать свои фантазии кому угодно. Хоть собрание в деканате организуйте.

— Больно надо! Фиш уже всех перетрахал, ему скучно, вот и до Вас добрался, — безразлично выдыхает Милена. — Будете очередным трофеем, а это небольшая новость для деканата. И я слышу, как она выходит.

Все тело противно вибрирует от стычки, к которой я не была готова, аж пошевелиться не могу. Чувствую себя оплеванной, будто поймали за каким-то непотребством. Хотя технически так и есть. Сползаю на ступеньку от преподавательской сцены.

Слышу, как Вил присаживается рядом.

— Виоле…, — он пытается что-то сказать, но я злюсь.

— Уходи!

— Олененок, это все хуйня, слышишь! — он берет меня за плечи.

— Просто уходи. Пожалуйста, — чувствую раздражение, на саму себя в первую очередь.

С ним всегда будут проблемы.

— Хватит меня выгонять! Ты постоянно это делаешь, только это нихрена не решение! — Вил повышает голос.

Я цепенею, но он сразу же смягчается и он садится перед мной, накрывая мои пальцы своими ладонями: —Ты не какой-то трофей, Олененок! Ты нужна мне!

— Да мне плевать на твои предыдущие похождения, Вил! — бешусь, что он не понимает меня. — Если она расскажет, то меня вышибут отсюда! Моей карьере конец! И мне конец, моей жизни конец! Меня уволят с позором!

Самый ужасный страх воплотился так быстро, что я даже не успела насладится коротким моментом нашего сближения.

— Никто тебя не уволит! Слышишь! Я разберусь! — пытается меня успокоить.

— Не вздумай! Только хуже сделаешь!

— Моя проблема, — встает и смотрит на меня серьезно.

— Но…, — развожу руками бессильно.

— Эй, — он садится напротив и приподнимает мое лицо ладонью, чтобы я посмотрела на него. — Если нужно будет, я сам отчислюсь, все равно я всегда ненавидел это место. И не буду твоим студентом.

Что за вздор!

— Выкинь эту идею из головы! Ты обязан закончить!

— Давай оставим такие фразочки моему отцу, — смеется. — Между чем угодно и тобой, я выберу тебя, — фиксируется на мне серьезным взглядом, — Поняла меня?

Мурашки разбегаются по телу. Что ты творишь со мной, Фишер?

— Поняла? — повторяет настойчиво.

Киваю.

— Обещаю впредь не приближаться к тебе в районе универа, ладно? — чмокает меня в лоб. — И возможно даже делать вид, что я тебя немного ненавижу, — мягко улыбается, ожидая моей реакции.

У Вилли все просто, а вот мне очень страшно.

Сейчас лучше оставить меня одну. Мне нужно понять, что это было, и стоит ли мимолетная страсть моей карьеры. Еще ничего не произошло, а мы уже попались.

— Тебе пора, — напоминаю ему, стараясь не думать о том, что сейчас он во всей красе пойдет под камерами.

— Дай мне свой телефон! — заявляет требовательно.

— Вот! Я себя разблокировал, — отдает назад. — И, пожалуйста, давай без блокировок в будущем. Лучше оставь без ответа, но не отрубай насовсем.

— Вил, этого всего вообще не должно быть….

— Я знаю, малыш, знаю! Знаю, что ты думаешь и чего тебе это стоит. И я не подведу, слышишь?

Слышу-слышу! Только не знаю, как реагировать.

— Время…, — вместо ответа напоминаю упрямо.

— Помню я! — говорит раздраженно, его бесит, что я подгоняю. — Лучше иди ко мне, — раскрывает руки мне навстречу.

Смотрю исподлобья, сопротивляясь желанию, но в итоге слабохарактерно поддаюсь и ныряю в его большие теплые объятия, напрочь забыв о самосохранении. Чувствую себя провинившейся школьницей, но вместе с тем счастливой девушкой. Вляпалась, идиотка.

— И поскольку я собственноручно разблокировался, спрошу: ты будешь болтать со мной? По вечерам после унылых встреч на стройках и совещаниях с мужиками буду звонить тебе, — улыбается.

— Звонить мне с мужиками? — ерничаю.

— Мужиков вокруг Вас, Виолетта Александровна, и так всегда полно, — замечает неохотно.

— Ревнуешь? — не удерживаюсь от довольного смешка.

— Меня успокаивает, что из всех окружающих мне подобных, ты сейчас находишься именно в моих объятиях, училка противная.

Так странно, когда он проговаривает это вслух. Экземпляр я выбрала, конечно….. Сжимаюсь от противоборствующих во мне эмоций.

— Не дрейфь, Олененок! — Вил гладит меня по плечам. — Все у нас будет хорошо.

У нас… Не быстро ли?

Прошло уже несколько дней после разговора с Миленой, и я сгорала от стыда в день занятий с их группой, боясь, что буду слышать от нее двусмысленные фразочки в свой адрес.

Вопреки моим ожиданиям, Милена делает вид, что все в порядке. Кажется, что ей действительно нет до меня дела: она как обычно ходит на пары и на вечерние дополнительные, спрашивает советов по учебе и и вообще выглядит даже доброжелательнее, чем в начале. Странно, но мне же лучше.

Животный страх начал отпускать, потому что каждый день я ожидала вызова в деканат к Юрию Юрьевичу. Но жизнь похоже налаживается, я полностью погружена в дела рабочие. А еще очень на руку то, что мой инициативный Вил уехал, и мне не приходится ждать внезапных визитов и букетов.

Кстати о букетах: он присылает их к нам домой на каждый день своего отсутствия. В ход пошли уличные ведра, потому что вазы почти сразу закончились.

— Ви, ты не планируешь поведать мне, от кого это? — Кир стряхивает пухлые капли осеннего дождя с упаковочной пленки занесенного букета гортензий.

— Меньше знаешь — крепче спишь! — забираю благоухающую красоту из его рук и оглядываюсь в поисках незанятой цветами поверхности.

— Кто бы это ни был, скажи ему, чтобы лилии больше не присылал, воняют на весь дом, — Кир косится на раскидистый белый куст.

— Аромат действительно на любителя. Пожалуй, отправлю их на веранду. А вот розы и охапку ромашек заберу в свою комнату, а гортензии….

Запинаюсь, увидев, как Кир разглядывает мое по-идиотски счастливое лицо.

— Все серьезно? — спрашивает задумчиво.

Что ему ответить? Что я сама не знаю? Что мы просто каждый вечер «встречаемся» с Вилли виртуально? Что узнаем друг друга, делимся событиями дня, что он называет меня «моя девочка» и пишет, как «подыхает без моего запаха»?

Или что я вопреки всем принципам договорилась со своей совестью о том, что не так уже много времени осталось до выпуска Вильгельма, и потом он уже не будет моим студентом, и мы сможем по-человечески встречаться. Это ведь уже не будет возбраняться?

Ловлю себя на мысли, что уже строю долгоиграющие планы: —Надеюсь, — отвечаю скомкано, сжимая стебли.

— Ммм, когда познакомишь? — Кир продолжает сверлить меня взглядом.

— Когда-нибудь обязательно, — увиливаю от старшего братца.

— Или мы уже знаем друг друга? — Кир прищуривает глаза, прожигая меня, словно солнечным лучом, порпущенным через увеличительное стекло.

Застываю. Молчу. Жую губу.

— Я так и знал, — качает головой Кир. — Ну что ж, передавай привет покемону.

— Хорошо, — говорю тихо, глядя на него исподлобья, будто провинившийся ребенок.

— Систр-систр, — выдыхает Кир, и отправляется в свою комнату.

Только не могу понять, это выдох облегчения или разочарования.

Тоже поднимаюсь в свою комнату, ожидая вечернего звонка от Вила, он всегда набирает после собраний.

— Как выходные у самой умной девочки на планете? — на экране появляется довольное чудо, возлежащее в пенной отельной ванной.

Улыбаюсь. Никак не привыкну к тому, как он меня называет. Плюхаюсь на кровать, облокотив телефон о подушку: —Продуктивно, я дажевпервые сгоняла на растяжку в гамаках. У тебя вижу тоже неплохо?

Вил закрепил телефон на полке. Убирая мокрые волосы назад, он удобно закинул руки за голову, и моему взору открылся его обнаженный круглый торс и рельефные руки. Хорош, засранец.

Он с вызовом смотрит в камеру: —Хочешь ко мне, детка? — картинно подмигивает.

— Ммм, люблю школьные подкаты, — знаю, что он прикалывается.

Опускается под воду, затем выныривает и приближается к телефону, Мягко смотрит в экран, очевидно разглядывая мое изображение. Вода, поблескивая, стекает по его лицу. За время отсутствия у него появилась щетина, ему очень идет.

— Суббота прошла в строительной каске в разъездах по будущим объектам, где мы будем размещаться. Промерз как собака. Тебе это интересно?

— Мне интересно все, рассказывай, — улыбаюсь.

Мне нравится слушать его. После того, как Вилли перестал строить из себя говнюка, у меня открылся безлимитный доступ к его адекватной части. Ответственной, деловой, рассудительной.

Прежде эта сторона его личности пряталась под маской претенциозного безразличного засранца, и как же я рада, что не ошиблась в начале. Мне изначально хотелось верить, что он глубже, чем хочет казаться.

На самом деле я в шоке от того, какими рабочими задачами он занимается с подросткового возраста и каким бюджетами ворочает. Каждый раз с удовольсвием слушаю нудные по его личному мнению пересказы нюансов строительства, подбор подрядчиков в новых местах и заказ оборудования из-за рубежа.

Переворачиваюсь, поднимая телефон над собой. Да, я ловлю хороший ракурс: так видно мои раскиданные по кровати волосы и красивый вырез декольте, на котором поблескивает кулон.

— Боюсь, рассказа не выйдет, — щурится хищно, — У меня от такого вида вся кровь от головы оттекла в другое место.

— Не верю, — подначиваю его.

Мне нравится исследовать границы его безбашенности, и он не заставляет долго себя ждать. Громко плюхая водой, он тянется к телефону и нажимает кнопку разворота камеры, направляя ее прямо на вздыбленный член, который сейчас возвышается над густой пеной.

От неожиданности роняю телефон, и удачно, потому что в этот момент в комнату стучится Кир.

— Открыто! — кричу, пряча экран в покрывало.

Кир слегка приоткрывает дверь, он одет в куртку и с большой сумкой наперевес: —Я уехал! Вернусь завтра к вечеру: я играть в клубе, потом к Михе на дачу. Если что, звони!

— Хорошего вечера, только ворота закрой, — выдаю с дебильной улыбкой и слышу, как брат спускается вниз.

Нащупываю телефон, и вижу сияющую физиономию Фишера. Хорошо, что только ее.

— Я правильно расслышал, Кир уехал? — спрашивает заговорщески.

— Да, а что?

— Да так, просто. Я перезвоню, ладно, Олененок? Отец на второй линии, — не дожидаясь моего ответа, он скидывает.

Как он мог уйти? Оставить меня одну после такого? Остаюсь в полной тишине, оглушаемая только своим разогнавшимся пульсом. Я знала, что Фишер не из стеснительных, что чтобы так…. Блин, а он хорош. Везде. Мысли разливаются по телу горячим мёдом, и я просто не нахожу себе места. Грудь тяжелеет, и я чувствую приятное возбуждение.

Вскакиваю на ноги и иду на кухню, чтобы выпить чего-то прохладного, и сбавить градус напряжения там. То и дело пялюсь на телефон, будто бы от этого он быстрее позвонит.

Не знаю, чего я от него хочу, точнее знаю, и от этого краснеют щеки. Мне хочется разрядки, мне хочется к Вилу.

Фак! Я просто. Хочу. Его. Хотя бы виртуально и прямо сейчас.

Но телефон не издает ни звука, и мое сообщение в мессенджере так и остается непрочитанным. В голову начинают лезть тревожные мысли: а что, если ему позвонил далеко не отец, он ведь в другом городе, один в гостинице, вдруг….

Ментально прикусываю свой язык, отгоняя дурные мысли. Все-таки Милена тогда задела меня, сказав, что Фишер уже всех перетрахал и увязался за мной только из скуки. Однако, я выбрала не верить ей, а полагаться на свои чувства. Я нравлюсь Вилу, я знаю это. Но червячок сомнений все же неприятно копошится в голове.

Настроение окончательно падает, да и возбуждение как ветром сдуло. Возвращаюсь в комнату, и пытаюсь что-то почитать. Но измотанная сегодняшней тренировкой, проваливаюсь в сон.

По хорошей традиции Фишер пугает меня ночным звонком: —Любишь сюрпризы, Олененок?

— Любишь сюрпризы, Олененок? — бужу Виолетту посреди ночи звонком.

— У тебя какая-то святая миссия меня пугать? — слышу в трубке недовольный сонный голос.

— Так, все же? — настаиваю, еле сдерживая улыбку.

— Нет, я скучная, и я люблю предсказуемость, — Виолетта пробуждается.

— Тогда мне придется уехать, — не могу скрыть ликование в голосе. — Выгляни в окно.

Через секунду занавеска одного из окон на втором этаже распахивается и, клянусь, я даже издалека в кромешной тьме вижу, что ее глаза сейчас выпрыгнут из орбит.

— Ты сумасшедший!!! — Виолетта выбегает в осеннюю слякоть в шортах и легкой кофточке, наспех запрыгнув босыми ступнями в какие-то уличные сланцы. — Как??? Что это за тачка???

— Между нами было всего четыре часа езды, я не мог упустить такой шанс и арендовал тачку в прокате, — подхватываю ее на руки, и она послушно обвивает меня голыми ногами, крепко обнимая за шею.

В эту секунду одинокая, стоящая на противоположной стороне улицы машина, стартует и резко разворачивается, уезжая прочь, освещая фарами взволнованное лицо Олененка. Она в полном шоке, но в радостном.

Покрепче перехватываю ее, на ходу закрываю брелком машину и скорее несу свою маленькую в тепло. И я как щенок счастлив.

— Ты голоден? — спрашивает.

— Охренеть как, и речь не о еде, — по наитию несу ее вверх по лестнице. — Куда?

— Направо, — выдыхает мне в шею.

Мы падаем прямо на смятую кровать, я накрываю ее своим телом.

— Ну, привет! — шепчу, глядя на нее под собой.

— Здравствуйте, Вильгельм, — отвечает игривым тоном, и лениво потягивается, демонстрируя мне себя во всей красе.

Сладкая. Виолетта податливо обнимает меня, выгибаясь навстречу. Целую ее до одурения, исследуя языком ее рот. Упираюсь уже твёрдым пахом в ее промежность, и даже сквозь одежду чувствую, какая она горячая. Одной рукой прохожусь по ее бедрам, жадно трогая каждый миллиметр нежной кожи, а другую подкладываю ей под голову, запуская ладонь в волосы.

Заглядываю в ее опьяненные глаза с поволокой: —Именно такой ракурс мне нужен был вживую, — рычу ей на ухо.

— До сих пор не верю, что ты здесь, — она мягко берет мое лицо ладонями и притягивает к себе.

Терзаю ее пухлые губы, затем медленно перемещаюсь вниз к шее. Как давно я этого ждал! Мой прибор сейчас лопнет от перевозбуждения, но я не могу упустить возможности насладиться ею полностью. Спускаюсь ниже, одну руку подкладываю под ее талию, крепко обнимая, а другой скольжу вверх по ребрам под кофточку. Дохожу пальцами до самого интересного и настойчиво обнимаю ее грудь из-под низа, не касаясь самых чувствительных мест. Выжидаю момент, как кот разминая плотные от возбуждения полусферы.

Виолетта стонет в предвкушении. Она так наряжена, что кажется, что соски сейчас разорвут тонкую ткань кофточки. Она еще сильнее сжимает меня бедрами, ерзрая в ожидании.

Останавливаюсь и фиксирую ее нетерпеливое личико: —Кто тут горячая девочка? — и на этих словах позволяю себе полностью схватить ее изнывающую грудь, чуть зажимая пальцами соски.

Одурманено улыбается, позволяет трогать себя не смущаясь. Мну ее сиськи как маньяк, хочу видеть их! Снимаю ее ненужную вещь через голову, и срываю с себя худи, которое натянул несколько часов назад прямо на мокрое из ванной тело.

Она машинально прикрывает грудь руками, не давая мне насладиться видом. Зато сама пялится на меня, что не может не льстить.

Укладываюсь рядом, давая ей чуть больше пространства для маневра, и расстегиваю ширинку на джинсах.

— Ты пахнешь пеной, — зажмуривает глаза и прислоняется ко мне всем телом, и я чувствую ее упругие сиськи своим обнаженным торсом.

Моя маленькая, мне так нравится ее инициативность. Нравится, что она тоже хочет меня, от такого возбуждения даже волосы встают на загривке.

Стягиваю с себя джинсы. Обнимаю Виолетку, и крепко глажу ее вверх-вниз по позвоночнику, каждый раз все ниже запуская руки под резинку ее шорт. Натягиваю их высоко, чтобы оголить ягодицы. Сжимаю их так, что кажется, искры из глаз посыпятся, и снова впиваюсь в ее рот.

— Аппетитная задница! — бормочу на выдохе.

Откидываю ее на спину, перемещаюсь напротив, и мягко развожу ее бедра. Отодвигаю в сторону влажную ткань шортиков, и с визуального позволения аккуратно скольжу внутрь нее пальцами. Мягко ласкаю ее внутри, а сам боли прижимаюсь взрывающимся членом к ее бедру,

— Ммм, — стонет мне в рот Виолетта, отзывчиво поддаваясь на каждое мое движение в ее промежности.

Лежит разгоряченная с разведенными ногами и обнаженной грудью, невинно закусывая губы, пускает меня в себя. Фак, я сейчас отъеду. Встаю на кровати на колени, и позволяю ей стянуть с себя боксеры.

Она нарочито медленно стягивает ткань, не выпуская мой изголодавшийся член, чтобы, когда резинка трусов оказалась на бедрах, он феерично вылетел оттуда, пружиня вверх и вниз от напряжения.

— Именно такой ракурс мне нужен был вживую, — передразнивает меня с коварной улыбочкой, как загипнотизированная разглядывая мой болт.

Нависаю над ней, расположив руки по обе стороны от ее лица, и упираясь членом в ее промежность: —Я знал, что тебе понравится, — ухмыляюсь самодовольно.

— Заткнись, Фишер! — тянется ко мне поцелуем.

Нетерпеливая спускается руками по моей груди и животу, исследуя каждое сплетение мышц, и наконец нежно обхватывает ладонями мой набухший член.

Она ласково гладит меня там, и теперь уже из меня вырывается стон. Наблюдает за моей реакцией и принимается совершать возвратно-поступательные подкручивающие движения по всему стволу, то и дело касаясь головки.

Электрический импульс простреливает хребет, и дальше я помню только то, как отшвырнул ее шорты в неизвестном направлении: —Хочу тебя, не могу больше! — легко подкидываю ее поближе к изголовью кровати и пристраиваюсь между ее разведенных ног, наслаждаясь картинкой.

Она готовая и растрепанная с припухшими губами и туманным взглядом лежит на спине, привстав на локти, откровенно демонстрирует мне себя. Ее женственный мягкий животик украшен золотистой сережкой пирсинга, о которой я никогда не подозревал прежде. Ого! Такая маленькая безуминка у хорошей девочки.

— Иди ко мне, — снова принимаюсь за ее истерзанные губы, укладываясь поверх.

Меня так захлестывает, что хочется вдавить ее в себя, сожрать, раскатать по кровати, сливаясь воедино. На последних остатках самообладания держу себя в руках, мягко водя головкой члена по ее возбужденной плоти. Вверх и вниз, по кругу, то медленно, то интенсивно. Мой вожделеющий Олененок уже просто скулит. Чувствую, как сильно налилась ее промежность.

— Да, — она издает жалобный стон, подаваясь навстречу, и яполностью вхожу в нее, заполняя до предела.

Какая узкая, блять, я не ожидал, у меня глаза на лоб полезли. Замираю на секунду, давая нам обоим привыкнуть к ощущениям. Такая плотная, что я просто в ноль! Начинаю мягко, но настойчиво двигаться, раз за разом проникая в ее мокрую тесноту. Она так течет, что меня просто захлестывает от мужской гордости, она наслаждается со мной, да!

Продолжаю двигаться сначала в небольшой амплитуде, все время целуя ее лицо, шею, грудь, всасывая соски, и шепчу ей, какая она желанная и охуенная. Хочу, чтобы она знала это. Как меня кроет от нее!

Затем наращиваю темп, и наше близкое интимное соитие превращается в полноценный трах. Она дает мне понять, что ей нравится, и я долблю ее так, как всегда мечтал, с первого, мать его, дня. Она подмахивает тазом, с кайфом подстраиваясь под мой темп. Принимая меня полностью.

— Да-да, ещееее, ооохххмммммдаааа, — она не стесняется стонать, из-за чего я еле сдерживаюсь, чтобы не финишировать раньше времени.

Податливая, пластичная, нежная, мягкая, по-животному возбуждающая. Она обвивает меня ногами, и руками впивается в спину, поскуливая одновременно страстно и жалобно. Прижимаю ее за плечи еще плотнее к себе, и трахаю так, как мечтал.

— Вил, я, да-да, еще немного, — говорит умоляюще несвязно, и я чувствую, как туго скручивается внутри нее.

Натягиваю ее, не сбавляя темпа, сжимая и терзая ее грудь, ее губы, шею еще сильнее…. Я чувствую, что она становится еще теснее и напряженнее, мой член буквально вонзается в ее плоть, доводя ее до пика.

Она дышит и стонет еще интенсивнее, и я чувствую взрыв внутри. Мышцы ее влагалища дико сокращаются, поочередно накатывая волнами, и заставляя меня призвать к каким-то нечеловеческим силам, чтобы не кончить прямо сейчас вслед за ней.

Она извивается, хватая ртом воздух: —Вот так, — вставляю ей, подстраиваясь под ее оргазм, помогая почувствовать его еще мощнее.

Очень хорошо ощущаю ее, и орудую членом так, чтобы продлить ей ощущения.

— Это просто охренительно, — шепчет полухриплым голос, потрясываясь подо мной. Неожиданно от воспитанной Виолетты, но мне нравится.

Ее оргазм постепенно стихает, и снизу нас заливает волной ее возбуждения. Очень горячая.

Она еле-еле приоткрывает глаза, полные истомы, они почти черные, зрачки закрыли всю радужку. Даю ей отдышаться, но она сама начинает слегка покачивать бедрами, давай мне сигнал продолжать.

Еще никогда мой секс не был на таком уровне чувствования друг друга. Мне кажется, мы просто ментально разговариваем, а наши тела делают именно то, чего мы хотим.

Отрываюсь на секунду, еле нашаривая джинсы на полу, чтобы найти в кармане презерватив. Хочу испытать это внутри, пусть и так. Знаю, что не смогу заставить себя вовремя выйти из нее, как планировал изначально.

Руки дрожат от перевозбуждения, и я наконец справляюсь с резинкой, набрасываясь на Виолетту. Она послушно впускает меня, и я снова начинаю двигаться, наращивая темп, хлюпая бессовестно пошло. Моя маленькая опьяненная девочка только распаляет меня, извиваясь и отдаваясь в мою власть полностью.

Ощущения от презика слегка притупляются, однако, я настолько ярко чувствую ее тугую плоть, что аж зубы сводит от напряжения. Еще несколько глубоких движений, и Виолетта уверенно хватает меня коготками за задницу, притягивая плотнее. Хренею с этой девочки. Я ожидал смущений и стеснений, был готов к долгим предварительным ласкам, чтобы настроить ее, но она сама настолько темпераментна и требовательна, что мы даем друг другу именно то, чего оба жаждем.

Жар поднимается в моем теле, мышцы мертвой хваткой сковывает перед моментом тотального расслабления, и вхожу в нее снова и снова и, когда все ощущения этого мира перемещаются в одну точку на головке моего измученного члена, я не то со стоном не то с рыком финиширую. Моя туша мгновенно обмякает, водрузившись на горячую Виолетту, и меня несколько раз крупно трясет все телом.

— Мой хороший, — она еле ощутимо целует меня в шею, фиксируя мои конвульсии в своих объятиях.

Если бы была премия оргазмов, то мой сегодняшний победил бы во всех номинациях сразу. Лучшая мужская роль, лучшая женская роль и определенно лучшие спецэффекты. Жаль, такое даже никому не расскажешь, но так остро и мощно мне еще не было. Это все она, которая смотрит на меня коварно, и нежным прикосновением откидывает со лба мои свисающие пряди.

С трудом заставляю себя выйти из нее и быстро иду в душ, чтобы как можно скорее вернуться в постель. Укладываюсь рядом, сгребая в охапку сонную Виолетту и неуклюже натягиваю одеяло, уже плохо соображая.

— Разбуди меня пораньше, — говорит еле слышно.

— Зачем? — шепчу в ответ.

— Чтобы успеть сделать это снова, — шепчет, проваливаясь в сон.

Вау, Олененок, ты не перестаешь меня удивлять. Сегодня я узнал невероятную сторону своей Виолетты, о которой мог только догадываться. И мне охуенно нравится.

Просыпаюсь от стойкого ощущения гари в воздухе и машинально подскакиваю на ноги, больно ударившись о комод. Фак, я же не в гостинице, а у Виолетты. Лыблюсь этому осознанию.

Самой Виолетты нет в комнате, и я спешу на запах. Застаю растерянного Олененка у дымящейся плиты. Подхожу и вырубаю все конфорки, хватаю первым попавшимся полотенцем взбесившуюся сковороду и выношу ее во двор, пока весь дом не пропах этим кулинарным экспериментом.

— Блиииин, я просто хотела сырники приготовить! — извиняющимся тоном тянет Виолетта.

— Ты же химичка, — ржу с растрепанного перепуганного человека, — Может, тебе в пробирках привычнее, чем на сковороде? Как тебе вообще реагенты доверяют?

— Очень смешно, я вообще-то тебя накормить пыталась.

— Ценю твои старания, Олененыш, — подталкиваю ее за задницу назад в дом, — Только я молочное не ем, от него заливает.

— Ох, как я могла забыть, с кем имею дело! — возмущается, стоя передо мной в безразмерной футболке и коротких домашних шортах. — Ваше Высочество наверняка только молекулярной кухней питается и продуктами с наклейкой «элитный высший сорт».

— Я питаюсь дичью, которую вылавливаю в лесу, — щипаю ее за вкусную ляжку.

— Сам ты дичь, — отбирает у меня кухонное полотенце и лупит им в ответ.

— Давай, Виолетик, — пакую ее в объятия, — Беги собирайся!

— Куда?

— Поедем завтракать. Секс был, теперь можно и первое свидание, — добавляю беззлобно.

Не могу удержаться от едкого комментария. Жуть как нравится ее бесить.

— Ну, если первое свидание будет таким же, как и секс, то можно сильно не собираться, — с гаденькой улыбкой отвечает сучка и разворачивается к лестнице.

— Что???

— Что Вы имеете в виду, Виолетта Александровна? — преграждаю ей путь наверх. — Судя по Вашим стонам на весь поселок — Вам более чем понравилось.

— Хм, ну, было неплохо, примерно как если за поездку на такси ставишь три с половиной звезды, — прожигает меня взглядом.

— Три с половиной? Даже не четыре? — возмущаюсь такой несправедливости. — Недовольных отзывов нашему поставщику интим-услуг еще не оставляли.

— Все бывает в первый раз, товарищ Фишер, — утешительно хлопает меня по плечу. — У вас просто были не самые привередливые клиенты.

Блять, я щас взорвусь.

— А кто вчера просил «разбуди меня пораньше, хочу делать это снооооова!»? — передразниваю ее.

Виолетта только смотрит, хитро прищурившись.

— Ты издеваешься, да, засранка? — пригвождаю ее к стене, слегка навалившись.

— А что, только тебе можно? — смеется с того, что задела.

— То есть, тебе все же понравилось? — провожу пальцами по ее вздернутому подбородку.

— Допустим, так сразу и не понять, все было как-то быстро, — не спешит признавать, как я хорош.

— Доиграешься, — подхватываю ее на руки.

Несу Виолетту к диванчику, уютно застеленному ярким вязанным пледом.

Плюхаюсь на него, усаживаю вредную мелочь поверх себя, и она нежно обвивает мою шею. Без прелюдий завожу руки ей под футболку, проходясь пальцами по позвоночнику, вызывая волну мурашек. Через тонкую ткань футболки ловлю ртом ее соски, мягко прижимая их губами.

Податливая сразу откидывает голову назад и из ее рта вырывается сладкий нетерпеливый всхлип.

— Это ты в таком предвкушении плохого секса? — ухмыляюсь, снимая с неё футболку.

Красивая грудь оказывается прямо перед моим одуревшим от счастья лицом. Жадно впиваюсь в мягкую плоть, будто в жизни своей сисек не видел. Стягиваю с нее шорты, поудобнее усаживая ее у себя на коленях.

Следом приспускаю мои боксеры. И очень зря! Когда сажусь голой задницей на диван, хочется выть! Какое колючее, нахрен, это одеяло, аж из глаз искры сыплются. Не успеваю вытянуть тряпку из-под задницы, потому что в этот момент самостоятельная девочка послушно насаживается на мой торчащий флагшток.

Если рай и ад действительно существуют, то я сейчас попал туда и туда одновременно. На моем члене настойчивой волной плещется возбужденная Виолетта, зато моя несчастная задница в этот момент смачно елозит по стекловате.

Решаю забить, а то Олененок снова скажет, что секс был средним. Стискиваю зубы и впиваюсь рукми в Виолеткины бедра, подхватывая ее ритм. Мне вроде бы даже удается убрать фокус внимания со своей горящей жопы.

Лихая наездница припадает к моему рту поцелуем и ускоряет темп. Из меня вырывается стон, то ли от близости пика наслаждения, то ли от того, что мои тоже яйца катаются по бескрайнему полю крапивы.

— Все хорошо? — отстраняется от меня растрепанная. — Ты какой-то напряженный….

— Все отлично, продолжай, — обнимаю ее и прижимаю к себе.

Ее колени опускаются по обе стороны от меня на диван, и теперь я сам могу насаживать ее на себя, подмахивая снизу.

— Оххммм Вилли, — хнычет она.

— Как тебе такие три с половиной звезды за поездку на такси? Или еще покатать? — разгоняю темп на максимум. — Ваш отзыв очень важен для нас.

— Блин, я сейчас… я сейчас… мммм…, — жалобно стонет Виолетта.

— Да, малыш, ты близко, — чувствую приближающийся финал.

— Неееет! — воет Олененок. — Я сейчас себе все колени сотру! Какой колючий, блин!!! Я не могуууу!!!

Виолетта без предупреждения соскакивает с моего члена, и тот, пошатываясь вперед-назад влажным маятником, остается в прохладном одиночестве.

— Как ты на нем сидишь? — потирает раскрасневшиеся коленки.

— Я же говорил, что между чем угодно и тобой, я выберу тебя, — поднимаю свою, изнасилованную пыточным покрывалом, задницу с дивана. — Что это за пыточная тряпка вообще?

— Это мама мне плед связала.

— Упс, то есть, мы сейчас осквернили ее подарок? — встаю с дивана и критически осматриваю безобидное на первый взгляд одеяло.

— Постираю еще раз…. Собственно поэтому он и колется. Плед из капризной пряжи какой-то, а я его на неправильный режим поставила, и он стал немного жестким…, — Виолетта запинается, краснея.

Сдерживаю смешок: —Немного? Им вместо напильника металл ровнять можно.

— Повернись, — голая Виолетта со знанием дела осматривает меня сзади. — Выглядит ужасно.

— Ты решила капитально мою самооценку подрихтовать? Да эта жопа полжизни приседала!

— В смысле, кожа выглядит ужасно, — отвешивает мне шлепок, который болючим ожогом отзывается. — А ты мускулистый тигр, конечно. Хотя, с красными ягодицами больше на гамадрила похож.

— Бесишь, — шлепаю ее по голой попе в ответ, закидываю ее плечо и тащу наверх в спальню.

Заканчиваем начатое там: я беру ее до стонов, неминуемо повышая рейтинг до шести звезд из пяти возможных. Чтоб не повадно так шутить было!

А после душа проделываем обряд экзорцизма, смазывая друг друга каким-то смягчающим кремом. Теперь я гарантированно буду вспоминать о нашей близости каждый раз, когда сажусь на задницу.

— Я готова, — выпархивает Виолетта из комнаты.

Она собиралась, пока я ходил в машину за сменными шмотками, которые предусмотрительно захватил из гостиницы. Непривычно видеть ее в джинсах и топе, прежде мне доставалась либо деловая либо голая училка.

Накидывает куртку и достает сапоги на каблуке.

— Стоп-стоп, давай лучше кроссы, водить тебя учить буду.

— Я умею водить, спасибо, — упрямая натягивает второй сапог.

Молча кидаю ей в руки ключи от машины.

— Сегодня катаешь меня ты.

— Вообще-то, на свидание пригласил меня ты, тем более я не хочу за руль арендованной тачки, — кидает связку назад.

— Давай компромисс: туда везешь нас ты, назад я, — возвращаю связку.

— Давай компромисс: мое нет — это мое нет, — показывает язык и выходит на улицу.

Ну что за девушка!

Поспешно запрыгиваю в обувь и догоняю Виолетту, с поклоном открывая ей дверь.

— Есть пожелания по заведению, или согласна на сюрприз? — завожу машину.

— Знаешь, я как-то сразу не учла этот момент, — вдруг сжимается она, округляя глаза. — Мы же… ну… вместе покажемся.

Виолетта пытается, не обидев меня, сказать, что не дело ей красоваться со студентами по кафешкам. Только я уже об этом подумал.

— Тогда сюрприз, — подмигиваю.

Вил привез в маленькое заведение у речного причала. Место отдаленное и непопулярное, там только завсегдатаи обитают, так что шанса встретить кого-то мало-мальски знакомого нет.

Полчаса дороги мы молчим, держимся за руки и просто переглядываемся, глуповато улыбаясь.

Локация оказывается невероятно уютной: деревянный сколоченный ресторанчик с крошечным пирсом, усыпанным цветными листьями, которые то и дело подхватывает легкий ветерок и бросает на водную гладь. Он же приносит из леса неподалеку крепкий аромат еловых веток и влажной земли.

Погода сегодня выдалась на удивление теплая. По-осеннему, но солнышко все же щедро ласкает. Мы усаживаемся за крайний столик и я даже скидываю ветровку, подставляя плечи обволакивающим лучикам и щурюсь на Фишера, который ловит каждое мое движение.

— Ты красивая, — улыбается.

— Красивая и голодная, — прячу смущение за шуточками.

— Сейчас исправим, — открывает меню и подает мне нужной страницей. — Это рыбный ресторан вообще-то, ты когда-нибудь завтракала рыбой?

— Учитывая, что дело к обеду, то я не против, — улыбаюсь.

Простенькое меню: распечатанные на цветном принтере странички, одетые в файлики, но глаза разбегаются от количества блюд: форель на гриле, лосось с золотистой чесночной корочкой, тунец в кунжутном соусе, уха в котелке. Слюна заполняет мой рот, а нос улавливает ароматный дымок, идущий от уличного гриля.

Заказываем рыбу на углях, гренки и фирменный салат. Ресторан постепенно заполняется другими гостями. В воздухе витают обрывки разговоров и мерный плеск воды о деревянные опоры пирса.

Мы с аппетитом наслаждаемся обедом, а я еще и прохладным белым вином в пузатом бокале на тонкой ножке. Вилли попросил официанта принести подходящее вино к моему блюду, и я не стала отказываться.

Жмурюсь от сладкого умиротворения и не замечаю, как Вил пододвигает свой плетеный стул поближе к моему и кладет руку на спинку, приобнимая меня за плечи. Опускаю голову ему на плечо, и рассматриваю речку и буйные краски леса по той стороне.

— Красиво, правда? — говорит, чмокая меня в висок.

— Невероятно! Как ты узнал об этом месте?

— Мама была знакома с женой хозяина, так что мы тут часто бывали. Летом здесь можно катамараны и сап-борды арендовывать и перебираться на противоположный берег.

— Всегда хотела попробовать постоять на этой доске с веслом!

— Не пробовала? Я научу тебя в теплый сезон.

Стараюсь пропустить это мимо ушей, я не готова так быстро строить далеко идущие планы.

— Ты всем спортом успел позаниматься? — вожу пальцами по его раскрытой ладони. — Я вот ничего толком не умею.

— Ты самая умная девочка зато, — сжимает мою руку. — Остальному можно быстрому научиться. Чем ты увлекалась в детстве?

— Учебой, — смеюсь. — Все стандартно: книжки, олимпиады, позже научные семинары и студенческие слеты всякие. Нет, я, конечно, в универе ходила на степ-аэробику, но это было больше за компанию с подружками.

— Как тебя занесло на химфак?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — В школе мне просто нравилось, как я смотрюсь в халате и с цветными реагентами в руках. Будто безумный ученый в прозрачных очках, который вот-вот должен спасти всю планету. Потом я открыла для себя, что довольно неплохо решаю задачки, и что в свободное время читаю не любовные романы, а всякие научно-популярные журнальчики. Папа с мамой поддерживали мой интерес и в одиннадцатом классе отвезли меня на день открытых дверей на химфак в наш местный ВУЗ. Так и началась история Виолетты Александровны.

Вил внимательно слушает, улыбаясь, и за разговором подает мне бокал в руку.

— Скучаешь по ним? Жить в другом городе все же не близко, тем более все дети разом выпорхнули.

— Не все, — улыбаюсь и выдерживаю паузу.

— Вас трое? Четверо? — удивляется.

— Трое! — достаю телефон и открываю галерею, — Это наш младшенький Сашка. Спортик и мамина радость, — смеюсь.

— Прикольно, что еще и мелкий есть. О, стой-стой, — останавливает листание галереи и увеличивает маму, — Вот в кого у тебя такие пронзительные глаза, в душу заглядываешь.

— Это мама, Марина Викторовна, и папа — Александр Александрович.

— Как это у Вас первый Кирилл получился тогда, а не Саня?

— С первыми двумя мама еще отстояла имена, ведь я тоже вполне могла быть Александрой, знаешь ли, — улыбаюсь, — А вот на третьем папа сказал, что заслужил право продолжить традицию.

Фишер, которого тоже разморило солнышком, с неподдельным интересом участвует в обсуждении наших взаимоотношений с родителями, то и дела нацеловывая меня то в висок, то в макушку. Мы как два ленивых кота, которые греют бока на деревянном полу деревенской веранды, и пусть весь мир подождет.

— Это вы в прошлый новый год, судя по елке? — Вил рассматривает еще одно семейное фото.

— Почти, это тоже тридцать первое декабря, но другой праздник, — мой день рождения, — улыбаюсь, ожидая его реакции. Еще не было тех, кого бы я не удивила этим фактом.

— Серьезно? Ты у меня новогодний подарочек, значит.

— Ага. Я родилась в самый канун, когда нормальные люди уже за столами сидят и старый год провожают. Так что, в один из праздников родители и маленький Кирилл встречали в роддоме.

Вил принимает серьезное выражение лица: —Слушай, до меня только дошло…. Получается, что это тебя Санта-Клаус из оленьей упряжки потерял, когда детям подарки развозил.

— Вилли, блин! — пытаюсь ущипнуть его, но он перехватывает мою руку и прижимает запястье к своим губам. — Почему я вообще Олененок?

— Глаза как у Бемби, шерстка красивая, ну и пугливая, как юная лань! Чуть что не так — и только копытца сверкают.

Хочу фыркнуть в ответ, но Вил мягко разворачивает меня за подбородок и прижимается губами в нежном поцелуе, которые становится все интенсивнее, пока он не проникает языком в мой рот. Терпкое послевкусие вина смешивается с его пьянящими похлеще алкоголя феромонами, и мое нутро рассыпается миллионом хлопьев поп-корона, которые поджарили на раскаленной сковороде.

— Такая сладкая, — шепчет мне в губы. — Я сожру тебя однажды.

Хочу как всегда съязвить, чтобы не подавился, но нас отвлекает звук сообщения из моего телефона, который я все еще держу в руках. Машинально бросаем взгляд на телефон, где поверх семейного фото высвечивается неуместное сейчас уведомление.

Роман: «Поможешь выбрать пиджак на бал? Важно мнение моей дамы!» И следом прилетает несколько фотографий.

Потерянно пялюсь на телефон и не могу пошевелиться, пока экран вовсе не тухнет от времени. На Вила посмотреть не решаюсь.

Он немного отстраняется, чтобы иметь возможность зрительного контакта, и выжигающе-выжидающе смотрит.

— Моей, блять, кого? — произносит по слогам, прикрывая веки в негодовании.

— Моей, блять, кого? — произносит по слогам, прикрывая веки в негодовании.

Я его понимаю, очень хорошо понимаю. Сама раздражена такой вольностью! Рома написал слово дама чисто в контексте бала, я надеюсь. Но выглядит это так, словно Вил меня голой в объятиях другого мужчины застал, а я должна бежать и доказывать, мол, ты все не так понял. Но мы же с Фишером друг другу официально пока никто. Или уже кто-то? Фак. Тяжелое чувство реальности догоняет меня.

— Виолетта? — испытующе смотрит Вил.

— Я…, — начинаю мямлить. Не хочу оправдываться, потому что сама пока не понимаю, что между нами, но и обижать Вила мыслью о том, что я работаю на два фронта я не хочу еще больше. — Я не знаю, почему он так пишет.

— Ты его пара на этот чертов бал? — утверждает больше, чем спрашивает.

— Да, но просто так вышло. Это просто рабочее мероприятие, мы все обязаны быть, — тараторю в попытке сгладить ситуацию.

Блин, я все-таки оправдываюсь.

Вил выпрямляется на стуле, убирает руку и больше не обнимает меня. Между нами надрывно повисло молчание, прерываемое пиликаньем уведомлений. Сколько же пиджаков сфоткал этот идиот? Незаметно отключаю звук и убираю телефон в карман висящий на стуле куртке.

Вил, сжав челюсть, смотрит злющими глазами вникуда, его крылья носа раздуваются в бешенстве.

— Я соглашалась еще до нашего с тобой… — спотыкаюсь на слове «секса», — Свидания.

— Я понял, — отрезает.

— Ты что, ревнуешь?

— Да, Виолетта, я, блять, ревную! — разворачивается ко мне, в глазах серая мгла. — Ревную! Это мы пара! Поняла меня? Мне похер, что придется какое-то время прятаться в окопах, чтобы ты могла спокойно работать, но это максимум! Тебе бы понравилась обратная ситуация?

Молчу в ответ. Конечно же нет! Мне и эта ситуация не нравится, тем более я идти не хотела. Сделала это, чтобы отвлечься о мыслях о Фишере.

Отвлеклась, называется.

— Если он хоть пальцем притронется к тебе, я сломаю ему нос, челюсть и руки. Хоть будем квиты! — выдает в сердцах.

— Ты о чем? — прищуриваюсь.

— Хочешь идти на бал в паре с Лисицыным — иди, я как бы на добровольные отношения рассчитываю, — игнорирует мой вопрос. — Но знай, что мне это пиздец как не нравится.

— Эй, — беру его лицо ладошками, — Я вообще забыла, что собиралась на какой-то бал и что соглашалась с кем-то идти. Для меня это не имело большого значения. Просто один студент непозволительно много занимал мои мысли, и мне на секунду показалось, что это может отвлечь меня, — простосердечно признаюсь.

Его взгляд смягчается, но Вил все так же напряжен.

— То есть, мое оленье создание решила, что прокатившись на Опеле, она забудет о Бентли? — издевательски поднимает бровь.

— Виииил! — тяну пораженчески.

— Ладно, — закусывает губу, — Этот урод и в такой день умудрился влезть.

— Я никуда не пойду с ним. На балу быть нужно, но пара — это опция. Откажусь в понедельник.

— Пара! — перекривляет меня Вил, но ловит мое изнеможденное выражение лица и отступает.

Смотрит на меня пару мгновений, изучая, а потом резко притягивает к себе: —Моя, нахрен!

— Твоя-твоя! — произношу ему в грудь.

— Давай-ка прогуляемся до обзорной площадки? Уйдешь на каблуках по лесу? — предлагает Фишер.

Он рассчитывается с официантом и мы отправляемся по выложенной брусчаткой дорожке в лес.

— Вот это люкс! — осматриваюсь по сторонам, наблюдая вдоль дороги резные лавочки и аккуратные кирпичные мангалы для гриля. — Настоящая зона отдыха.

Мы идем по дорожке вглубь леса. Исполинские ели и сосны смыкаются над нашими головами, создавая приятную тень. Вдали виднеется собранный из сруба помост, который деревянными ступенькам ведет на ту самую обзорную площадку, которая возвышается прямо над речкой, у берега которой мы обедали.

Поднимаемся все выше, достигая верхней точки обзорки, пробираясь через ветки, которые явно никто давно не постригал. Площадка хоть и чистая, но выглядит немного заброшенной: тут и там порос мох, а надписи предупреждающих табличках давно поблекли. На удивление здесь никого нет, возможно, местные уже пресытились этой красотой, а сезон залетных туристов закончился летом.

Так тихо и спокойно, только в лесу насвистывают птички, а под нами мерно шумит стремящийся поток. Жадно втягиваю ароматы и ощущения в себя. Здесь приятно пахнет свежими опилками и разогретой хвоей. Подходим к деревянным перилам, и перед нами из-за пышных веток открывается чарующий вид водной глади и бесконечного леса на противоположной стороне.

— Не знала, что ты такой романтик, — толкаю локтем в бок прижавшегося ко не сзади Вила.

Он положил руки да деревянную балку по обе стороны от меня и зарылся носом с мои волосы. У него определенный бзик бесконечно меня нюхать. Вил откидывает мои волосы, оголяя шею и впивается в нее поцелуем, проходясь от мочки уха до самого плеча, с которого я приспустила ветровку. Левой рукой он ныряет под мой топ, без прелюдий оттягивая лифчик, добирается до груди и всей пятерней сжимает ее.

Из меня только успевает вырваться полустон, как я чувствую, что вторая его рука опускается на мой живот, и нежно касается сережки у меня в пупке, и, поглаживая кожу, начинается опускаться вниз, прямо туда.

— Вил, а если кто-то придет, — пытаюсь протестовать, но слышу тягучее «ттшшшш» прямо над ухом.

Задницей чувствую упирающуюся в меня эрекцию и мне сносит крышу. Вил продолжает орудовать под тканью моего топа, поочередно лаская соски. Вторая его рука преодолевает податливую резинку моих тянущихся джинс и ныряет под трусики.

Сглатываю вязкий ком возбуждения и инстинктивно расставляю ноги чуть шире и выбиваюсь в пояснице, давая ему пространство для маневра. Но он не спешит проникать в меня пальцами, просто аккуратно обхватывает мою промежность большой горячей ладонью.

— Хочешь ласки? — хрипло спрашивает, не отрываясь от шеи.

— Ммгмм, — соглашаюсь, чувствуя, как там снизу все наливается и становится очень плотным.

— Тебе нравится секс со мной? — перебирается к другому уху, еще крепче прижимая меня к себе.

— Ммггмм, — ерзаю промежнсоть о его руку в ожидании активных действий.

— Не слышу, — издевается.

— Мне нравится секс с тобой, — мой голос вибрирует.

— Ммм, какая поддатливаядевочка, — он деликатно входит в меня пальцами, растирая тягучую смазку по половым губам.

Вил находит мой клитор, и несколько раз интенсивно проходится пальцами вперед-назад, обвалакивая все возбуждением. — Чья ты? — хрипло спрашивает, приостанавливаясь.

Хнычу и начинаю тереться попой о его каменный член, требуя продолжения для своей возбужденной плоти.

— Чья? — спрашивает настойчивее.

— Твоя, — тяну умоляюще, держась одной рукой за деревянную перекладину, а другой берусь за запятьсе его руки, которая гуляет у меня в между беред, пытаясь хоть как-то ускорить процесс.

— Умница, — заключает самодовольно, мягко вводит в меня два пальца, и начинает разгонять возвратно-поступательные слегка натягивающие движения.

Бесстыдно стону, подстраиваясь под движения его руки и теряю связь с реальностью: звуки, запахи, картинка и жар его прижимающегося тела сливаются воедино. Фишер умело ласкает меня пальцами настолько глубоко, насколько может, то и дело возвращаясь и беспощадными вибрациями стимулирует мой клитор.

Стыдно признаться, но за двадцать пять лет у меня никогда не было секса вне кровати. Или наоборот, этим нужно гордиться? Я не знаю, и вряд ли смогу дать адекватную оценку тому, что сейчас я стою посреди леса с добровольно разведенными ногами и меня самозабвенно удовлетворяет местный мажор.

От грязных мыслей и адреналина быть застуканными, мчусь к финалу еще быстрее, чем обычно, подрагивая всем телом. Моя гудь изнемождена настойчивыми ласками Вила, а промежность вот-вот взорвется переливами оргазма. Я так этого хочу. Смакую приближающуюся разрядку, как он снова приостанавливается, вынимая пальцы из скручивающегося нутра.

— Все еще хочешь на бал в сопровождении? — шепчет безжалостный засранец.

— Нет-нет, ненавижу балы и любые сопровождения, — задыхаюсь в нетерпениии. — Только не останавливайся, пожалуйста!

Даже спиной к нему чувствую эту самодовольную улыбочку, которую он давит, входя в меня и интенсивно проходясь пальцами от влагалища к клитору. Еще, еще и еще, и моя вселенная разлетается на триллион крошечных осколков. Отпускаю себя, кончая всем телом. С губ срывается сдавленный стон и я обмякаю, прослушано опускаясь в объятия Вила, который разворачивает меня и прижимает к себе.

— Ты моя, Виолетта. Только моя.

Копилка с жетонами Фишера наполнена до отказа и вот-вот треснет. Напихал от души. Жетонов, я имею в виду.

Поэтому всю учебную неделю глупая улыбка не сходит с моего лица. Вильгельм то и дело подливает масла в огонь горячими сообщениями, от которых я млею. Вот и сейчас строчит мне с самого утра:

Вилли: «Знаешь, что я сегодня понял?»

Виолетта: «Что стоит постричься?»

Вилли: «Хаха, ни за что!»

Вилли: «Что давно не пил таблетки от мигрени!»

Виолетта: «Это отличная новость, с какого времени?»

Вилли: «С тех пор, как мы вместе. Прикинь! Это твоя магия.»

Виолетта: «Может, просто период ремиссии?»

Вилли: «Ага, десять лет не было, и вот пришла. Моя ремиссия по имени Виолетта.»

Голосовое следом: «Не знаю, что ты со мной делаешь, но я просто охренел сегодня, когда нашел ни разу не тронутый блистер в кармане куртки».

Краснею…. Мне лестно от того, что я положительно влияю на него. На моего парня. Пищу внутри! Не могу поверить, что мы вместе. Мы встречаемся. Тайно, конечно.

Кстати, больше не ругаю себя за этого. Да, нам придется скрываться какое-то время, но потом — гори все огнем! Он как-то сумел выбить эту дурь про запреты из моей головы. Хотя я знаю, как и чем он ее выбил.

Вил хорошо, очень хорош. Он так чувствует мое тело, будто мы были созданы друг для друга. Мы еле расстались на выходных, я все же послушно села за руль на обратном пути из леса наслаждений, как мы теперь его называем, и даже делала вид, что внимаю всем инструкциям учителя вождения. А потом мы совсем уж как подростки целовались до одурения в машине у дома. А потом… в общем, не будем об этом.

Мы подходим друг другу, как ключ и замок, как шестереночки, как попугайчики-неразлучники, как….

— Доброе утро, Виолетта, в столовую идешь? — в коридоре мне встречается Роман и вырывает меня из блаженных мыслей.

— Привет, Ром, — кидаю на ходу небрежно, — Да, пока пауза нужно успеть перекусить.

— Не против, если я составлю тебе компанию? — спрашивает он снова чисто формально, и пристраивается рядом. — На свидания же ты не соглашаешься, на сообщения не отвечаешь, — улыбается хитро.

— Зато не против совместного поедания пирожков с капустой, — выкручиваюсь. Оставляю без внимания тот факт, что фотографии с его пиджаками, а затем и с брюками остались без моего внимания.

В столовой пахнет по-домашнему: ароматы ванильной выпечки витают в воздухе, прямо как в детстве у бабули.

— Я думал, ты пошутила насчет пирожков, Виолетта, побереги свой желудок, — Роман оценивающе пробегается по моему подносу с двумя пирожками, пухлой ватрушкой и раскаленным как лава черным чаем из кастрюли.

Разве я спрашивала его насчет моего питания? Да, я на хлебной диете, но я не нуждаюсь в комментариях на этот счет.

— От голода и не на такое набросишься, — отвечаю расплывчато, глядя, как Роман берет овощной салат и воду без газа, не желая вступать в дискуссии.

Я в приподнятом настроении, за окном моя любимая туманная дождливая погода, на парах в последнее время полный порядок, а в телефоне пиликают уведомления от Вилли. Никому не позволю испортить мое потрясающее настроение. — Понимаю! Главное, партнеров себе так не выбирать, — его губы тронуты усмешкой, — С голоду на кого попало не набрасываться. Так что, пирожки не так уж и страшно, — подмигивает мне, и берет свой поднос.

Пару мгновений, отходя от услышанного, застреваю с подносом у кассы, тормозя голодных студентов. Что он только что сказал? Это намек?

— Шутка, Виолетта! Это юмор! — оборачивается ко мне Рома. — Присядем поодаль, чтобы не среди студентов.

Безвольно волочу ноги за Ромой, потому что странно будет сруливать прямо сейчас, и при том — некуда, все столы заняты либо коллегами, либо учащимися. Успокаиваю подскачившую тревожность. ОН просто ляпнул и ничего не имел в виду.

— Как работа? — решаю занять его рот разговорами о себе.

— Сегодня встреча с первым курсом, там родители недовольны работой куратора, надо разобраться. А на прошлой неделе отчислил троих студентов, которые нагло прогуливали, но жалостливые учителя прикрывали их, рисуя рейтинги, — он отпивает воду, пристально глядя на меня. — У тебя нет злостных прогульщиков?

— Есть не очень злостные, все в рамках регламента, — отвечаю повседневным тоном.

Хотя мои внутренности скручивает тугим жгутом. Будто он дознаватель и применяет ко мне какой-то магический ритуал допроса, а я корчусь в страданиях, не желая сознаваться. Так, Виолетта, ты эе где-то там внутри та еще стерва, соберись.

— А как успехи с сигнализацией? Прекратились проникновения? — не даю Роману даже воздуха вздохнуть, чтобы снова не перевести стрелки на меня.

— Знаешь, к счастью — да, будто бы нарушитель больше тут и не бывает, — смотрит на меня с подозрением. — У тебя спокойно на вечерних занятиях?

— Да, все хорошо, в универе очень безопасно, охрана рядом, ребята все свои, — пожимаю плечами.

— А вот одна девушка с вашего курса заходила ко мне, Милена, кажется, — Рома откидывается на спинку столовского стула, — Говорила, что незарегистрированные на курс студенты ходят по коридорам вечерами.

С трудом сдерживаю подступающее волнение. Вот сучка! Ходит улыбается мне. Она что, рассказала ему?

— Надо же…, — кусок пирожка кирпичом проваливается в желудок. — И кто же?

— Виолетта, я понимаю, что ты неопытный и молодой преподаватель, и некоторые студенты могут пытаться доставать тебя, манипулировать…, — он складывает локти на стол и придвигается ближе.

Это я неопытная? Начинаю закипать. Окейййййй! У нас с тобой отменяются не только танцы на балу, но, кажется, и приятельское общение, Рома!

— К чему ты клонишь? — берусь потрясывающимися руками за стакан чайного кипятка в надежде, что он станет моей моральной опорой в этом бою.

— Я посмотрел камеры, и видел, что Вильгельм Фишер наведывался в кабинет химии несколько недель назад, — он смотрит на меня серьезно. — Он достает тебя, Виолетта?

— Нет, с чего ты взял? — мне удается изобразить искреннее удивление.

— Скажем так, я слишком хорошо знаю Фишера, и он не упустит возможности поиздеваться над людьми, — он смотрит на меня переживающее, его глаза светятся искренностью. — Я переживаю за тебя.

Как можно беззаботнее усмехаюсь, демонстрируя пофигизм: —Не стоит переживать, у меня все в порядке со всеми моими студентами. Да, они иногда ленятся, иногда наглеют, но меня никто не обижает, можешь не переживать. Мне кажется, Фишер безобидный, тебе не стоит обращать на него много внимания.

— Я бы не был так спокоен на твоем месте. Так зачем Фишер приходил? — дознаватель Роман не успокаивается.

Не могу понять, рассказала ли Милена ему все, что успела понять, или только намекнула. Решаю действовать иначе:

— Его отцу зачем-то понадобилась его успеваемость по предметам, знаешь же этих богачей, для них нет понятия рабочей этики, вот и прибежал за оценками на ночь глядя.

— Папаша у него еще хуже, чем он сам, — с согласием выпаливает Роман, видимо, я попала в нужную тему.

— Тебе тоже так кажется? — дожимаю касатика.

Он выдыхает, и кажется, ведется на мою стратегию:

— До сих пор не могу поверить, что они сделали с моим отцом, — говорит он со злостью, — Ублюдки! Что он что его папаша.

— Расскажешь мне? — доверительно касаюсь его руки.

Рома поджимает губы, вертится по сторонам, будто решаясь, говорить мне или нет, и не подслушивает ли нас кто: —В прошлом году, как раз после вечерних занятий Вильгельм подкараулил моего отца, Павла Васильевича, — он сглатывает. — У них был конфликт с самого первого курса.

У меня разгоняется сердце. Кажется, я не хочу это слышать.

— Вильгельм жестоко избил моего отца, — у Ромы буквально трясутся губы от злости и негодования, когда он это говорит, — Профессора, доктора наук, человека в преклонном возрасте, чьи физические силы которых нельзя сравнить. Он издевался над ним несколько часов! Искалечил его!

— Не может быть….

— Может, Виолетта, может! Моему отцу, не в обиду тебе, еще бы пару лет счастливо работать до пенсии! Но у него были настолько сильные черепно-мозговые травмы, что дальнейшая работа даже не рассматривалась. Разрыв селезенки, перелом руки.

— Что за конфликт такой?

— Отец не выносит самовлюбленных ублюдков, он всегда ставил Фишера на место и пересекал его королевские замашки. Влепил ему нулевой рейтинг по предмету в отличие от остальных преподавателей, которые рисовали оценки за бабки…

Меня трясет мелкой дрожью, я не верю услышанному. Но, к сожалению, зная взрывной темперамент Вилли, это слишком похоже на правду.

— И как твой папа сейчас? — выдавливаю из себя.

— Год операций, уход с работы, которой он отдал всю свою жизнь, а этот урод до сих пор мирно расхаживает по университету.

— Почему его не наказали? — спрашиваю, хотя ответ мне очевиден.

— Шутишь? Мы пытались! Я пытался! — почти плюется желчью Роман, но потом одергивает себя и начинает говорить тише. — Но деньги, увы, решают все! Его отец просто купил суд, купил мнение прекрасных «коллег», которые получили кто оборудование, кто повышение зарплаты… Поэтому они так лебезят передо мной, вину свою чувствуют, от которой не отмыться! А моего папу списали со счетов, оплатив только счета клинике за поступок своего сыночка, которому место за решеткой!

Мои конечности наливаются свинцом от услышанного. Нет, этого просто не может быть! Вилли, конечно, взбалмошный малый, но он ведь не мог… Или мог? Кажется, давление подскочило, потому что у меня ушах в такт пульсу ухают разбарабаненные вены.

— Ты здесь для этого? Мстить? — выдаю.

Он горько усмехается и качает головой: —Мстить? Он недостоин этого! Я здесь, чтобы не дать повториться подобной истории, Виолетта! Меня не хотели брать в ВУЗ на место отца, хотя я тоже химик, это все мусорная семейка Фишеров постаралась. Но я пришел другим путем: теперь я в администрации. Мой долг — защитить других коллег, а еще воспитать культуру взаимоотношений студентов и преподавателей.

Смотрю на него стеклянными глазами, переваривая всю информацию.

Он наклоняется ко мне доверительно: —Прости за мои эмоции, это слишком личное. Поэтому я не хотел рассказывать тебе там в учительской. Невероятно больно было видеть своего отца прикованным к больничной койке с исколотыми венами и трубкой во рту! И все из-за такого ублюдка, на которого нет управы! — он понижает голос. — Я думал, что потеряю папу в тот день. И меньшее, что я могу сделать — это следить за порядков в этом учебном заведении.

Вдруг в голове всплывает наш разговор с Вилли в машине:

Каким образом вы вообще знакомы с Романом? Не для твоих нежных ушей информация, спроси что-нибудь другое….

Он еще тогда не хотел говорить об этой ситуации, а я дура спросила про виниры.

— Очень сочувствую, Ром, не представляю, что вы пережили, — смотрю на него по-доброму, и ловлю краем глаза Максимилиана, проходящего мимо с подносом, который пристально наблюдает за нами.

— Но нет худа без добра, — снова горько улыбается Роман, — Зато на место отца пришла ты, иначе как бы мы познакомились.

— Яяя ээээ да…

— И я все еще очень рад, что скоро начнутся репетиции на бал, — вставая, произносит он.

— Знаешь, Ром, я, — хочу сказать, что передумала идти с ним на бал, соврать что-то про поездку в родной город к родителям в этот день, но он оказывается быстрее.

Он смотрит на часы и округляет глаза: —Ох, прости, Виолетта, мы договорим обязательно, я уже пять минут как должен быть в деканате с первокурсниками.

Смотрю на удаляющуюся спину Ромы, и заставляю себя подняться, чтобы убрать поднос.

— Как дела, Летта Санна? — Макс подходит за хлебом и становится рядом. — Какая-то Вы грустная… Не знала, что по мне так видно.

— Думаю, не сбежать ли с пар, но каждый раз вспоминаю, что я теперь их веду, — отшучиваюсь.

— Ммм, о чем с Роман Палычем болтали? Рассказывал что-то интересное? — спрашивает прямо в лоб.

— Максимиллиан! — смотрю на него строго. — Это не Ваше дело, я не обязана отвечать на подобные вопросы.

— Да, извините, просто…

— Просто не Ваше дело! — перебиваю его раздраженно.

Не ожидала от Максимилиана.

— Извините…

— Приятного аппетита! — желаю ему не особенно мило и скорее удаляюсь из столовой.

Глава 29. Виолетта

— Мммм, то есть у нас еще и не отношения? — прохладно усмехается Вил.

— Не цепляйся к словам! Мы сейчас не об этом.

— Нет, подожди, — он снова затягивается. — У нас не отношения по-твоему?

— Это не самое подходящее время обсуждать наши с тобой эээмм…. дела, ты мне даже на обычные вопросы ответить не можешь, — пытаюсь вернуть разговор в нормальное русло, хотя нутром чувствую бесполезность этого действия.

Кажется, я слышу, как срывается и звонко летит в бездну последняя капля терпения Фишера.

— Наши дела… ты так это называешь? Окей. Дела, значит, — отворачивается в окно.

— Выключи говнюка! — цежу ему зло.

Еще секунда такого поведения, и я сброшу звонок!

— Уважение — вещь обоюдная, — резко подначивает меня моей же фразой, — Ты сама позвонила с наездом, Виолетта Александровна. Предъявляешь мне, что у тебя нет ко мне доверия, опираясь на слова пиздабола Лисицына, смею предположить. Ловлю из контекста, что отношений у нас тоже нет…, — он зажигает вторую сигарету. — Что у нас, Виолетта?

Отстойное время он выбрал для обсуждения отношений. Еще утром я бы, визжа от радости, виляла хвостом и пускала слюни на экран, но сейчас меня колбасит от злости.

Фишер упертый лось! Баран!

И взрослым он может быть только, когда речь заходит о постели, а не о зрелых диалогах. Ответил бы, что в этом сложного? Бесит меня!!!

— Повторяю вопрос: что у нас? Перепихон?

Что он сказал сейчас? Как он смеет?

— Какая же ты сволочь, Вил! — выдаю с обидой, губы противно кривятся от обиды. — А ничего у нас! Ты просто один из моих студентов, ясно?! — выдаю в гневе.

От моего ответа он аж подскакивает в сиденье и хватает телефон: —Ты со всеми студентами сексом занимаешься, преподавательница?

Меня окатывает кипятком! Вот же сволочь безжалостная! К горлу подступает обычная бабская истерика.

— Придурок! — сбрасываю звонок и с илой отшвыриваю телефон в угол дивана.

Во мне клокочет ярость! Как он мог сказать мне такое! Долбанный Фишер!

Телефон заливается трелью, Вил перезванивает, хочется сбросить, но еще больше мне хочется размазать этого гаденыша.

Принимаю видеозвонок. Его скулы напряжены, в глазах раздражение, но он пытается говорить спокойно: —Прости, это было слишком! Нам обоим нужно успокоиться!

— Да что ты говоришь?! Вот сам и успокойся! От тебя разве можно было чего-то другого ожидать?

— Олененок, я хуйню ляпнул…, — пытается сохранять самообладание.

— Это по-другому называется, Вил! Ты меня намеренно обидел, надавив на самое интимное! Ты знал, что мне будет больно это слышать, и все равно сделал! Это говорит о тебе больше, чем приезды посреди ночи за “перепихоном”, как ты это называешь.

— Блять, Виолетта…, — собирается спросить, но я жестко перебиваю.

— Я наивно надеялась на вразумительную беседу, но только снова забыла, с кем общаюсь! Думаешь, ты удивил меня подобной выходкой? Я бы удивилась, если бы мы НОРМАЛЬНО поговорили!

— Виолетта! — проговаривает Вил через крошащиеся от сжатия "виниры". — Давай я доеду, мы остынем и поговорим спокойно.

— Пффф, вот это видел? — показываю средний палец в телефон, очень быстро одергиваю себя за такой грубый жест, но, видя реакцию Вила понимаю, что слишком поздно. Идиотка!

— Что ты хочешь этим сказать? — подозрительно спокойно спрашивает.

— О, это называется “пошел ты!”, знакомый тебе жест, не так ли? — хлещу его словами. — А еще это называется, “мне плевать”. Ты спрашивал, что у нас? После твоих реприз — у меня к тебе только безразличие!

— Так, значит? — поднимает бровь.

Чувствую, как на этом моменте знакомого мне заботливого Вилли ножом в спину убивает тот самый Фишер, злой и невыносимый, он переступает через остывающее тело, выходя на первый план и надменно цедит:

— Окей, будет тебе безразличие, Олененок!

— Именно! — меня страшно задел его комментарий про секс. — Захочу, со всем корпусом пересплю!

— Отлично, начни с Романа! Укромные места ты теперь знаешь!

— Прекрасно!

— Охуенно! Тогда и я поступлю аналогично, здесь желающих много.

— Валяй! Только ко мне не приближайся!

— А ты, смотри, не пожалей о сказанном!

— Ты мне угрожаешь сейчас? — не рассказать, как меня трясет.

Кому я доверилась? Комууу? Смесь злости и разочарования. Хочется выть и лезть на стену от бессилия.

— Предупреждаю, что у всех решений есть последствия, — говорит с усмешкой.

— Философ недоделанный, знать тебя не хочу! — сквозь сопли и слезы в трубку выдаю, сбрасываю звонок, и на этот раз точно закидываю Фишера в блок.

Где ему и место. Дура! Идиотка! Просто дура! Изначально было понятно, чем это все закончится!

Просто пар из ушей валит! Какие отношения, о чем он вообще? Незрелый пацан! Обычный разговор и вот от нашего взаимопонимания ничего не остается.

Всхлипывая, продолжаю обтекать на диване и замечаю, как на нервах содрала весь лак с ногтей. Мелкие розовые кусочки валяются по всему пледу. Смотрю на калейдоскоп красок, и он начинает сливаться от заполнивших мои глаза слез.

В носу больно щекотит, а из груди как будто кусок вырвали. Горячие слёзы противно текут по щекам. Как он может так со мной? Беспринципный самовлюбленный придурок!

Что ж так тошно-то, а?!

Вскакиваю с дивана и начинаю наворачивать круги по дому, громко топая пятками. Как я могла так облажаться и связаться с самым неподходящим для моих чувств экземпляром?

Глаза продолжает заливать, я просто плачу как обиженная тринадцатилетняя девочка, которую парень обидел. Громко всхлипывая и содрогаясь от собственных рыданий, обессиленная поднимаюсь наверх.

Ругая себя и Фишера на чем свет стоит, выкидываю из шкафа на стул брюки и кофту на завтра, на автомате заставляю себя запихнуть непослушные рабочие материалы в большую сумк. И просто падаю на кровать, моментально отрубаясь от нервов.

Меня будит звонок посреди ночи. Еле соображаю, где валяется мой телефон, наощупь спускаюсь на первый этаж. Звонок так настойчиво орет из-под пледа, что я уже чувствую напряжение. Смотрю практически зажмуренными глазами на незнакомый номер.

Фишер, это снова ты приехал, что ли? Новый номер? По хребту пробегают колючие мурашки. С телефоном в руках подскакиваю к окну, отодвигая занавеску. Но за двором никого нет.

Отвечаю на звонок, не в силах понять, что происходит на том конце: какой-то треск, возня, обеспокоенные голоса на фоне.

— Алло!!! — недовольно кричу в трубку в третий раз.

Но женский голос на фоне так далеко, что я не могу разобрать ни слова. Длинные гудки, контакт срывается. Что там происходит?

Снова звонок с того же номера: —Виолетта Александровна! — наконец слышу надрывный кричащий голос Ольги Владимировны. — Ваш кабинет горит! Тут пожарные… И и и полиция….

Безрезультатно пытаюсь дозвониться взбесившейся Виолетте, которая явно кинула меня в блок. Обещала же не делать этого.

— Блять!!! — колочу по рулю от злости.

Как же бесит меня эта училка! Придушил бы за тонкую шею. Взял бы ее средний палец, которым она так бодро крутила перед камерой и засунул бы ей…. Сказал не расскажу, значит, так надо, значит, в этом замешаны и другие люди, которых я не хочу подставлять. И ее втягивать в это не планирую. В чем проблема просто послушать меня?

Завожу свою временную машину и давлю в пол так, что колеса отбрасывают лесную грязь на несколько метров вверх. Дождь хлещет еще сильнее, дворники едва успевают стирать дождь с лобача.

Вглядываюсь в серую дорогу, окруженную частоколом елок. Нервно стучу пальцами по рычагу, хочется развернуться и прямо в аэропорт к истеричной Оленихе доказать свою правоту. Пару раз. Это она меня незрелым пацаном назвала? Сама, блять, как дите обиженное! Если уважаемая Виолетта Александровна хочет слушать басни урода Лисицына — скатертью дорога!

Крайне взбешен! Однако, через какое-то время адреналиновый гнев сменяется моим защитным чувством похуизма, и в гостиницу я приезжаю совершенно опустошенным. Мигрень, которая не давала знать о себе несколько дней, снова сдавливает виски.

Усмехаюсь сам себе: придурок, думал, что все так легко будет. И боли головные ушли, и цель в работе появилась и даже любимая девушка.

— Любимая девушка, — произношу фразу, чтобы попробовать ее на вкус. Становится горько.

Любимая, блять. С легкой руки послала меня. Любимая? Неее, хрень какая-то. Забавная училка, не более того. Еще я за сексом не бегал.

Стоя под душем окончательно убеждаю себя, что это всего лишь очередное увлечение, и принимаю решение забить! Малейшая проблема — и Олень вприпрыжку скачет в лес, сверкая копытцами, блокирует номера, посылает меня.

Я был достаточно терпелив, хватит с меня! В пизду!

Отшвыриваю мокрое полотенце на гостиничное кресло, натягиваю теплый костюм. Здесь на территории отеля есть какой-то стейк-хаус, хочется жрать, и нужно сделать пару звонков.

Занимаю уединенный столик ресторана с диваном вкруговую стола, отгороженный ширмой:

— А пить что будете? — щебечет мне официантка, принимая заказ.

— Воду без газа, — улыбаюсь, возвращая ей меню.

— Надо же, впервые за все мое время работы мужчина заказывает воду, а не выпивку, — кокетничает со мной. — Вы по работе в нашем городке?

Пробегаю глазами по ее сиськам, обтянутым в белую фирменную футболку, и короткой юбке с логотипом ресторана. Она замечает это, и намеренно закусывает губу в ожидании ответа. Как недорогой десерт на пластиковой тарелочке общепита, протяни руку — и он твой. Таких десертов я знатно пережрал в жизни.

Мне хочется трюфель: хрен найдешь, вкус специфический, готовить заебешься. Еще и трубку бросает! Еле заметно трясу головой, чтобы не думать о Виолетте.

— Да, по работе, поэтому попрошу скорее принести мой заказ.

Девушка потухает, но вряд ли ее так просто можно сбросить с хвоста: —Понимаю Вас, я позабочусь о Вашем комфортном пребывании, — понижает голос до соблазнительного по ее мнению. — Меня зовут Кристи…

— Извини, подруга, не я твой счастливый билет из этой глуши, — отрезаю, чтобы прекратить дальнейшие попытки подкатов.

Послушно ретируется, шипя ругательства себе под нос. Видимо, до нее доходит, и дальше меня обслуживает молчаливый парень. Дожевывая мясо, надо сказать, неплохое, достаю телефон. Быстро проверяю разницу в часовых поясах — как раз.

Гудки.

— Теть Миль, здрасьте!

— Вильгельм, привет, родной! — всегда поражало, насколько они с мамой похожи.

Тетя Эмилия — мамина старшая сестра. Она всю жизнь прожила в Германии, поэтому на русском у нее смешной акцент нараспев, какой был когда-то у меня.

— Все хорошо у тебя, солнышко? Nico! Schatz komm mal her, Wilhelm ruft an!!*

— Норм. Привет, бандит! — здороваюсь с беззубым шестилетним троюродным братом.

Мы только что провели вместе все лето, так что я научил его парочке фраз. А то совсем пропадет парень, — дома с ним только на немецком разговаривают.

— Прывэт! — смешно таращится в камеру малой, — Guck mal ich hab einen neuen Legoman! Wann kommst du denn vorbei?**

— Скоро, Нико, скоро! Я как раз насчет этого. Теть Миль, помните мы говорили про переезд…

Тетя отправляет малого играть, а сама обеспокоенно смотрит на меня:

— Конечно!

— Так вот…, — не решаюсь пару секунд, — Вы не против, если я прилечу не летом, а к Рождеству.

— Вилли, Schatz***, наш дом — твой дом! Йоханнес тоже тебе рад. Но милый, у тебя же учеба? Альберт в курсе?

— Отец не в курсе…, — озираюсь по сторонам, будто отец может вот-вот выпрыгнуть из-за ширмы. — Я просто хочу улететь. Насовсем…

Теть Миля ненавидит отца, она как и я считает, что он виноват в смерти ее сестры:

— Прилетай, родной! Прилетай! — серьезно выдает она. — Твой дом — здесь. Машенька была бы очень счастлива это слышать. Мы тебя не отдадим назад! Тебя ведь там ничего не держит?

— Нет, — говорю сухо, а самого будто заточенной спицей в солнечное сплетение кольнуло. Держит, сука, еще как держит.

— Так почему бы не прилететь еще раньше?

— Не могу пока, есть пара незаконченных дел, да и денег подкопить надо. Пока я там сориентируюсь, — озвучиваю ей мой план.

— Вилли, солнце, ты знаешь, что всегда можешь на нас положиться, и что не нужно тебе эти деньги копить. Альберт сильно тебя измучал? Ты вон какой-то потухший. Прилетай сразу, как только соберешься! — доверительно говорит тетя. — В этот раз навсегда.

— Да, в этот раз навсегда.

На душе становится очень тепло, такое забытое чувство семьи, когда о тебе переживают, ждут и заботятся, и вместе с тем тошно.

Виолетта тоже заботилась, когда вытаскивала из подсобки и нравоучения свои читала. Заботилась, когда кидала мне геолокации ресторанов в тех городах, где я в находился в командировке, потому что мне некогда было искать самому. Противно тянет в районе солнечного сплетения, когда я в стотысячный раз прокручиваю в голове Виолеткино «А ничего у нас!».

Полтора гребанных часа, и я моя непоколебимость забить на Виолетту трещит по швам. Одно дело — сбежать от отца без обратного билета, а другое — сбежать от чувств. Они-то в моем тупом сердце.

Расплачиваюсь по счету и иду назад в номер, чтобы следующие несколько часов просидеть за ноутбуком. Обычно до самого засыпания мы болтали с Виолеттой, а сегодня мне спешить некуда.

Мне нужно подготовить почву для отъезда: улетать это буду спонтанно и без плана, чтобы отец не придумал, как остановить меня по пути. Однако, сейчас мне нужно правильно вложить средства, которые удалось собрать на данный момент… Оказывается, когда не прогуливаешь все бабки — они нефигово так копятся.

Сделки с будущими партнерами шли весьма удачно, потому что я азартно включился в игру «Освободить Вилли», и прогибал всех под себя, увеличивая будущую прибыль нашей мусорной империи. Теперь стоит дождаться, когда подписанные контракты начнут трансформироваться и в мой заработок в том числе. А пока я открыл депозиты в валюте в двух банках, а другую часть средств планирую вложить в одно дельце. Я не собираюсь надолго задерживаться на иждивении у тети.

Как только оформлю все нужные документы и страховки — займусь вопросом приобретения жилья. Его тоже гуглю. Листая рекламные фотки жилых комплексов и частных домов, то и дело натыкаюсь на баннеры с рекламными счастливыми семьями. Улыбающиеся белобрысые дети, которые босиком бегают по лужайке частного дома, а на фоне обязательно в садовых раскладушках сидят неестественно довольные родители в клетчатых рубашках. Картинка счастливой семьи, которую я видел только на картинках.

Не знаю что именно щелкает во мне в этот момент, дело к двенадцати ночи, но я знаю, что отец точно не спит в это время, поэтому набираю ему:

— Фишер, — стандартно представляется отец, будто у него не подписан мой номер.

— Пап, — сам не верю, что из меня прозвучало именно это слово.

— Слушаю, — все так же холодно, но более настороженно говорит отец.

— Давай сделаем повторный ДНК-тест.

— Если ты думаешь, что это как-то сможет уберечь тебя от работы, то ошибаешься, — произносит с насмешкой, но я перебиваю его.

— Работа мне как раз нравится, если ты заметил по результатам.

— Заметил! Я тебе всегда говорил, что любой болван может достичь результатов, если постарается.

Делаю вид, что не слышал этой своеобразной похвалы от отца: —Я доделываю заключительные сделки, и только я вернусь, то мы сделаем тест.

— В этом нет необходимости, — отец начинает раздражаться.

— Это был не вопрос, — говорю твердо.

— Мне плевать, Вилли, результат ничего не изменит. Хоть завтра пришлю к тебе людей для забора материала.

— Мне подходит, жду завтра, — поступаю как Виолетта, и первым кладу трубку.

_____

*Нико сокровище мое, иди сюда, тут Вильгельм звонит!

**Смотри, у меня новая фигурка Лего! Когда ты приедешь?

***Милый, сокровище, в целом ласковое обращение.

Когда после обсуждения рабочих вопросов довольный владелец сети супермаркетов, в которых мы планируем устанавливать аппараты по приему использованной тары, потащил меня в баню, я не стал отказываться.

— Ты че, никогда не парился? Типа реально никогда? — мужик был в диком восторге, желая стать для меня первооткрывателем «мужской» традиции.

— Ни разу в жизни, у нас в Германии и бань-то не было, — вру, с улыбкой глядя ему в глаза.

— Да ты, бля, как так-то? Паш, ты слышал? Надо срочно в баню! Звони нашим, пусть подготовят!

Довольно наблюдаю за заведенным партнером. Попался в паутину. Глядишь, выпьет пару тройку рюмок между парениями, еще что-нибудь подпишет.

В эту же секунду в кармане вибрирует телефон, и у меня аж пульс ускоряется. Уже вечер, неужели Виолетик? Бешу сам себя, потому чувствую, как предательски ускорилось сердце.

— Вы извините меня, я на минутку, — выхожу из офиса.

Достаю телефон и мои глаза округляются еще больше: Максимилиан.

— Макс?

— Вил, не знаю, где тебя носит, но тут творится какой-то пиздец, — Макс звучит очень напряженно, — Тебе лучше притащить сюда свою жопу, где бы ты ни был!

— В смысле, бро? Объясни подробнее?

— У Виолетты твоей большие проблемы: у неё сгорел кабинет…

— Что?

— А еще ей разбили машину. Прям, блять, на следующий день после пожара на парковке универа.

— Какого хрена? — говорю, а ноги уже сами несут в сторону выхода.

— Про тачку не знаю подробностей. А вот с пожаром, кажется, на нее штрафы пытаются навесить за несоблюдение ТБ. Весь универ на ушах стоит, часть корпуса закрыли из-за гари от возгорания. А еще… — Что еще?

— Еще мне кажется, что ее накрутили, что это все учинил ты, бро, — Макс осекается на привычном обращении, но продолжает. — На нее еще и коллеги давят, там какая-то заваруха с этими камерами, на видео ты к ней по вечерам наведывался….

— Пиздец! Как она? — сажусь за руль.

Перед партнерами потом извинюсь, пусть парятся без меня.

— Хреново, Вил, на мумию усопшую похожа: столько стресса за два дня. Сегодня менты были в корпусе, типа или она дает показания о том, кто бывал в подсобке и мог быть причастен, или ей хана в виде штрафов. Только она не колется. Ну, типа прикрывает тебя.

— Думает, что это я, но все равно прикрывает? — вскидываю брови.

— Походу дела! Ты еще и так подозрительно уехал, поэтому и все преподы и вся наша обиженная группа ссылаются на тебя.

— И ты?

Макс тяжело вздыхает: —Ты, конечно, ебанутый, Вил, но не отморозок. Тащись сюда!

— Уже! — выгуливаю на магистраль. — И Макс…

— Да?

— Спасибо тебе!

Пиздец! Пока я тут лелеял свою ущемленную гордость, мою, блять, Виолетту, там на куски эти собаки разорвали. И я не лучше — оставил нежного Олененка среди этих змей и своими двусмысленными ответами потворствовал ее недоверию.

Пока я выделывался, ее против меня накрутили и все красиво обставили. Только зачем? Ладно, возгорание могло теоретически произойти, но кто разбил ей машину? Найду и урою. Живьем закопаю! Всех в этом блядском ВУЗе. Кажется, что он нарастающей ярости у меня треснут зубы, — настолько я сжимаю челюсть.

Неудивительно, что всех собак на меня спустить планируют, кто же еще виноват во всех грехах универа, — естественно, я. Виолетту в расход как пешку пустили. Нужно будет снова наведаться в деканат к Юричу, напомнить ему кое о чем.

Дождись меня, Олененок. Выгребем!

Прилетаю в город только к вечеру следующего дня и сразу несусь в универ, Макс написал, что сегодня у них вечерние занятия.

Стою у лаборатории Виолетты, где проходят вечерние занятия. Она находится в другом корпусе, теперь все ее лекции перенесли сюда, поскольку пострадавшую после пожара часть отмывают и красят.

Нахожусь прямо под камерами — мне плевать, я ничего не делал. Минуты до конца занятия длятся мучительно долго. Разряды нервных вспышек простреливают хребет насквозь. Я пиздец как нервничаю, ожидая увидеть ее. Специально проскользнул мимо администрации, чтобы сначала поговорить с ней. Посмотреть в глаза. Что она пережила за эти дни, страшно представить.

Наконец вялые студенты начинают покидать кабинет, и я будто возвращаюсь в среднюю школу: каждый выходящий из кабинета смотрит на меня с нескрываемой ненавистью, некоторые и вовсе ускоряют шаг, будто я сейчас их поджигать начну. Срать! Продолжаю спокойно стоять у подоконника, сложив руки в карманы.

Вылавливаю из толпы взгляд Милены, но она в отличие от остальных, сразу прячет глаза и ускоряет шаг, скрываясь за спинами одногруппников, мало похоже на нее. Вот, кого нужно колоть!

Последним выходит Макс и кивает мне на дверь, чтобы я заходил. Хлопаю его по спине и заставляю свинцовые ноги идти в кабинет. Тихо встаю в проходе, глядя, как Олененок собирает стеклянные пробирки со столов.

Виолетта стоит ко мне спиной, и я некоторое время наблюдаю за ней. Она одета в белый лабораторный халат, волнистые волосы собраны в неаккуратный хвост. Выглядит осунувшейся. Совсем не тот ретивый Олененок.

Виолетта замирает у одного из столов, опираясь на него двумя руками, будто ища опору, чтобы не упасть. И до меня доходит, что она плачет. Тихо плачет, раскладывая оборудование по местам. Непривычно заторможенные движения для шустрой Виолетты, будто скорость воспроизведения видео снизили наполовину. Девочка моя.

Коротко стучу костяшками пальцев об косяк, чтобы не напугать ее как обычно.

Она резко оборачивается, стирая слезы и я вижу, о чем говорил Макс. Из нее будто выпили всю энергию: она выглядит безжизненно белой, сливаясь с халатом, под припухшими от постоянных рыданий глазами большие синие круги, даже щеки болезненно впали.

Смотрит сквозь меня, как сквозь прозрачное стекло, абсолютно отсутствующим взглядом.

— Маленькая моя! — бросаюсь к ней и сгребаю в объятия.

Прижимаю к груди, крепко обхватив за плечи и голову. Она не истерит, не отбивается, не сопротивляется, но и не подается навстречу. Словно обнимаю манекен, вроде бы осязаемый, но не живой.

— Оленёнок, — поднимаю ее лицо ладонями, заставляя посмотреть мне в глаза, — Все будет хорошо, слышишь?

Молчит.

— Я этого не делал, Олененок! Мы разберемся, что это было, слышишь?

Но она смотрит сквозь меня, расфокусировав взгляд, будто я привидение.

— Поговори со мной! — держу ее лицо в руках.

На лице никаких эмоций. Лучше бы она орала, как ненавидит меня и слала на все стороны. Назвала бы сволочью, обвинила во всем. Но не этот отсутствующий взгляд и молчание. Мне даже в какой-то момент кажется, что она не дышит. Что это голограмма. Она под успокоительными что ли? Как она занятия-то ведет?

Она делает медленный шаг назад, освобождаясь от меня, и продолжает так же неспеша собирать свои чашки Петри.

— Виолетта, — подхожу к ней вплотную, — Милая, Олененок мой, я знаю, что тебе пришлось пережить! Я никогда не прощу себя за то, что не был рядом.

Ноль реакции.

— Тебе не придется ничего восстанавливать. Я завтра всё решу, — шагаю за ней по пятам.

— Нарешал уже, — слышу за спиной Кирилла. — Поехали домой, систр.

Видимо, теперь он забирает ее с работы. Он проходит и берет Виолетту за запястье, выводя из аудитории как безвольную куклу:

— Жди в машине!

Кир делает шаг назад и прикрывает дверь: —Чтобы я тебя и близко с ней не видел, сучонок! — цедит зло.

И, блять, я его понимаю.

— Кир, я не поджигал долбанный кабинет и машину я не трогал, меня даже в городе не было!

Он усмехается: —Ну ты явно не своими руками действовал.

— Башку включи, нахрен мне это надо? — раздражаюсь.

— Я щас твою выключу! — делает шаг мне навстречу.

— Давай попробуй, может получится вправить твои мозги, чтобы ты понял, — тоже шагаю навстречу, и мы стоим лицом к лицу как два быка.

Он хватает меня за грудки и встряхивает, я не сопротивляюсь, потому что из нас двоих я явно превосхожу его физически.

— Понял что? Что ты сестру мою уничтожить собрался? — давит мне в лицо.

Кирилл разжимает ладони и отпихивает меня от себя и смотрит оценивающе.

— Пиздабол ты! Запудрил ей мозги! Она даже ментам не стала рассказывать про твои ночевки на розовом диване, от которого один пепел остался, про ключи от обсерватории, через которую ты в универ проникаешь, когда тебе надо! Про то, как ты разбил ее стекляшки и уничтожить обещал за гребнную цепочку. Как сказал, что она пожалеет о последствиях ссоры с с тобой! Она рассказала мне все!

Глупая моя девочка. Себя подставляет. Но это не её игра.

— Это было в начале, все изменилось, мы с Виолеттой вместе…

— Надо же как интересно! Вы с Виолеттой вместе, а штрафы повесили на нее одну: за нарушение техники безопасности, за восстановление подсобки и кабинета, за ремонт части корпуса, — Кир продолжает практически плеваться мне в лицо. — Она прикрывает тебя, Вил! Ценой, блять, себя.

— Я сказал, что я разберусь!

— Будь мужиком, сознайся, что это ты! Прибил бы тебя, гниду, если бы сестре не пообещал говно не трогать! Держись от нее подальше, а то сам тебя сдам, — бросает мне нервно и выходит из аудитории.

В твердой решительности вершить правосудие приезжаю к универу утром пораньше.

— А ну-ка, стоять, — хватаю за рукав куртки только что прибывшую Милену и тащу ее в сторону своей бэхи.

— Отпусти меня, придурок! — она упирается ногами, но они разъезжаются по мокрой щебенке нашей парковки.

Запихиваю ее в машину, сажусь в водительское кресло и блокирую двери.

— У тебя четыре минуты, чтобы рассказать всё мне, — ставлю таймер на телефоне и резко выгуливаю на основную дорогу.

Бью по газам на полную, и машину ведет креном так, что мы чудом не вылетаем на встречку. Отлично!

— Фиш, ты что творишь! — визжит Попова.

Смотрю на нее безумными глазами и улыбаюсь.

— Нравится? У нас еще три с половиной минуты, прежде, чем мы улетим в какой-нибудь кювет, — хватаю ее за руку и неловко дергаю рулем, и нас снова заносит. — Ты и я, пока смерть не разлучит нас, да, Милена?

— Ты больной! — она пытается упереться в пол и потолок машины, но я веду настолько отвратительно, что сам еле сижу в кресле.

Мы несемся на бешеной скорости за город.

— Не нравится кататься? Тогда открой свой рот и расскажи, как ты устроила все это дерьмо для Виолетты! А то найдут нас с тобой в овраге, мне терять нечего, — снова выкручиваю руль, и машину нехило разворачивает по влажному асфальту прямо в противоположную сторону.

— Ты блефуешь! — шипит на меня зло.

Конечно, блефую! Мне еще пизды всем раздать надо, да и тачку свою я слишком люблю.

Поднимаю брови, глядя на нее: —Ну тогда звони своим клиентам на ноготочки и отменяй записи, скажи, что сегодня не сможешь. И завтра, да и вообще больше не вернешься, — улыбаюсь ей во все свои 32 «винира».

Мы летим сто восемьдесят навстречу одинокой фуре, которая едет по своей полосе, и я демонстративно перехватываю руль покрепче, подмигиваю позеленевшей Милене.

— Молиться умеешь?

— Вил, мне нечего тебе рассказать! — разрывается Милена.

— У тебя осталось полторы минуты, Попова.

— Прекрати, пожалуйста! Мне крышка, если я рот открою! — воет она.

— Тебе крышка, если ты его не откроешь.

И когда мы практически сравниваемся с фурой, я надежно фиксирую руль левой рукой, и под оглушительные вопли Милены делаю резкое движение правой, будто собираюсь вильнуть навстречу.

Естественно, мы мирно пролетаем по своей траектории, но этого хватает, чтобы Попова начала прощаться с жизнью.

Когда матерящаяся и визжащая Милена открывает глаза, и понимает, что я издеваюсь, ее крики переходят во всхлипывания.

— Фиш, ты больной! Больной, тебе лечиться надо! Мы же могли умереть!

— В твоем пожаре люди тоже могли умереть! Время вышло, кстати. Следующая фура будет нашей, — снова вдавливаю педаль в пол.

— Не поджигала я ничего! Все, хватит! — сквозь слезы молит она. — Остановись!

— О, нет, дорогая, мы будем ехать, пока я слушаю твой рассказ, заодно и решим, останавливаться или нет.

Милену трясет, вся кожа покрылась красными пятнами.

— Мне конец, зря я связалась с этим уродом…, — заикается она.

Волосы на позвоночнике дыбом встают, когда я догадываюсь, о ком она говорит. На секунду даже жалко ее становится, куда полезла, тупица.

Меняю гнев на милость:

— Расскажешь, как было, — помогу тебе выбраться из дерьма, в которое ты вляпалась. Соврешь или скроешь что-то — пеняй на себя.

— Останови, пожалуйста, — Милена не на шутку испугана, поэтому я съезжаю на первую попавшуюся обочину и глушу перегретый движок.

— Я жду! — припечатываю.

— Я не знала, что эта штука активируется, — сквозь слезы и сопли давится Милена.

— Давай, Попова, соберись, рассказывай по порядку. Я тебе не Лисицын, подставлять не буду.

Она резко поднимает на меня раскрасневшиеся глаза: —Откуда ты знаешь?

Попал. Я знал. Чувствую нарастающую ярость. Надо было мочить эту тварь еще когда только узнал, что он в универе нарисовался. Скоро увидимся, блять!

— Когда я заставала вас с Виолеттой в кабинете тогда, то я не сдержалась и…, — мнётся она.

— Пошла стучать, — добавляю.

— Ты бросил меня ради неё! — выпаливает она.

— Мы и не встречались никогда, мать твою, Милена!

Смотрит на меня, поджав губы. Возразить нечего.

— Плевать! А она хороша, да? Училка, которая ноги перед студентами раздвигает.

Собираю в кучу остатки самообладания, чтобы не заткнуть её грубо, — мне нужна информация. Завожу машину, видимо, нужно еще покататься. Видит это и дергается к двери. Хрен там, закрыто.

— С темы не съезжай.

— Я пошла к Роману Павловичу, рассказала про вас. Надеялась, что её выкинут на следующий же день! — говорит с подавленной агрессией. — Но он сказал, что у него есть идея получше.

— Сжечь универ? — ухмыляюсь.

— Он сказал, что понимает мои чувства, и мое желание мстить! Но что нам могут и не поверить, и что это не будет веским поводом для увольнения. Что у тебя дурная слава и вряд ли кто поверит, что вы с Виолеттой действительно вместе. Скорее скажут, что ты ее донимаешь….

— И что этот гондон предложил тебе?

— Вил! Клянусь, я бы никогда ничего не поджигала, — по ее щекам снова начинают катиться крупные слезы раскаяния. — Знаешь, он был таким спокойным и… правильные вещи говорил, что за свое нужно бороться, что он поддержит меня…, — шмыгает она.

— Милена, блядь! Слишком долго! Мое терпение закончилось! — тянусь к зажиганию.

— Он сказал, что чтобы ее уволили, нужны доказательства! — вцепляется когтями в мое запястье. — Например, сфоткать вас или записать интимный разговор. Он сказал, что обо всем позаботится! Только ему нужна моя помощь!

— Ему какой интерес?

— Он сказал, что Виолетта не достойна занимать место его отца. Тем более теперь, когда он понял, что Виолетту уже ты натягиваешь….

— Много позволяешь себе! Еще одно подобное слово в ее сторону! — разворачиваюсь к ней разъяренно.

Раскатал бы, не будь она девочкой. Она недовольно сглатывает, но хвост свой прижимает.

Версия с тем, что Виолетта недостойна — хрень полная. Это версия для ушей Милены, она и повелась. Это не игра Виолетты, это наши с ним старые счеты.

Попова смотрит, часто моргая, прогоняет слезы: —В тот вечер он всучил мне старый кнопочный телефон с приделанной к нему херней тяжелой. Сказал, что это прослушка и надо ее поставить в подсобку. Я подумала, что это диктофон такой или датчик, — ее голос дрожит. — После одного из занятий по химии я выловила момент и запихала это все под диван у нее на складе. Роман Павлович сказал сделать так, чтобы на камерах это не смотрелось странно, будто я просто выходила с занятия.

Делаю вдох-выдох, сдерживая раздражение, сжимаю руками руль так, что аж пальцы белеют. Ядерщик сранный.

А потом ее прорывает водопадом: —Только вот нифига не прослушка это оказалась, Фиш, понимаешь?! Эта дрянь как-то взрывалась или зажигалась, я не знаю, но активировалась звонком на этот телефон! Он псих!

— Это пиздец! Ты башку свою почему не включила?

— Фиш, не знаю, я как загипнотизированная была! Он говорил все так уверенно, — хлюпает. — Скажи, как я могла подумать, что он способен моими руками поджег организовать? Я теперь в преступлении замешана, — трясется и воет Попова. — А если бы кто-то пострадал? Я не сплю с той ночи!

— Ты вляпалась, конечно….

— Когда утром нас не пустили в корпус и оказалось, что кабинет сгорел, я чуть с ума не сошла! Фиш, я бы никогда так не поступила! Это я виновата! Он убедил меня, что мы только запишем ваши встречи, — она откровенно рыдает в ладони.

— Надо прижать этого гондона, — завожу машину.

— Нет-нет! Не вздумай! Он пообещал, что обставит все так, что это я сожгла подсобку! Когда нас допрашивали, он подошел ко мне и с таким же спокойным милым видом заявил, что если я вздумаю рот открыть — всю вину повесит на меня. И тогда меня в лучшем случае отчислят, а в худшем — посадят! Сказал, заткнуться и успокоиться, мол, это и была часть его плана, ведь за порчу имущества и несоблюдение ТБ Кузнецову точно уволят. У него в глазах какие-то сумасшедшие огни плясали, он по-моему одержим этой идеей.

— Он сам скоро присядет!

Про увольнение Виолетты тоже чушь. Зная Лиса, это было бы слишком простым мотивом. Ничего, говнюк, я до тебя доберусь.

— Машину зачем испортила? — добиваю.

— Я не хотела! Сказала, ему что не буду этого делать! Но за непослушание он снова припугнул сдать меня! Я собиралась только колеса проколоть, но он сказал, что этого мало, и я ничего лучше не придумала, как выбить ей стекла…

— Ты в своем, блядь, уме? Если он завтра скажет ей в лоб выстрелить?

— Это ужасно, я знаю, ненавижу себя за это, — захлебывается от осознания своей вины. — Он запугал меня, Вил! Мне было не к кому пойти! Что мне делать теперь?

— Разберемся.

Мне нужно понять, что делать с этим. Хуй что докажешь, не подставляя Милену. Он дура, конечно, но это не ее намерение. Знаю, как Лис мозги пудрить умеет, тем более тем, кого они напрочь отсутствуют.

Даю по газам и выскакиваю на дорогу в направлении универа, надо ехать назад как можно скорее.

— В пожаре нашли что-то? — свожу брови в попытках понять, как действовать.

— Да разве кто-то что-то скажет? Следаки нас всех опросили, территорию опечатали. Но подсобка дотла сгорела, думаю, никто ничего не нашел, иначе до меня бы уже добрались, — говорит все еще заикаясь от рыданий.

— Какой итог? Ты же все сплетни знаешь, тем более те, в которых замешана, — давлю на чувство вины.

— Расследовать это вроде как никому неинтересно. Многие думали на тебя, но версию с тобой отмели, так как Виолетта тебя своей задницей прикрыла, — говорит, и сразу прикусывает губу понимая, что грубит. — Списали на нарушение норм пожарной безопасности: старая проводка, неподобающая мебель. Обещай, что не сдашь меня, Фишер! Моя мама не переживет этого, Вил, умоляю тебя! Поклянись!

— Клянутся те, кто без клятвы слов не держит.

Который день тщетно пытаюсь воскреснуть. Приподняться хотя бы на локти. Не получается. Все выжжено внутри, будто в вместе с моей подсобкой сгорела часть души.

Хорошо, хоть успокоительные держат на плаву, иначе я бы просто пошла ко дну в океане собственных слез.

Сначала было больно, потом невыносимо больно, а затем к боли прибавился страх. Липкий противный выедающий нутро страх. Он появился, когда ночью мы Кириллом сорвались и поехали в универ, глядя, как тушат полыхающее окно аудитории химии. Когда я, стоя ночью в пижаме под дождем, молилась, чтобы никто не пострадал. Когда меня трижды допрашивали о том, что случилось. Когда я проклинала себя за то, что связалась с Фишером

Этот шар противоположных эмоций раздувался и раздувался, не давая дышать, пока он не лопнул в диких мучениях и я не перестала чувствовать вообще что-либо.

На следующий день после того, как огонь потушили, нам в сопровождении разрешили пройти в наше крыло, меня всю трясло при взгляде пепелище, которое осталось от моей подсобки. Кабинет тоже частично пострадал, но, к счастью, охранники вовремя вызвали пожарных, а ведь мог сгореть весь корпус. Стены коридоров покрыты копотью, в здании удушающе воняет гарью. Ремонт влетит в копеечку. Мне.

Вил расхреначил мою веру в людей вдребезги. Как он мог? Сдать бы его с потрохами, и закончить эту историю. Но я не могу. Мое тупое сердце вопреки очевидным фактам сопротивляется свидетельствовать против долбанного Фишера. Мы повздорили накануне, и он не заставил себя долго ждать. Или это не он? Кому еще упёрлась эта подсобка?

Унизительные допросы и огромный штраф, с которым со своей зарплатой я не расплачусь в ближайшие пару лет точно, — убедительное напоминание о моей непростительной ошибке.

— Доча! Чай остывает, хочешь, я тебе наверх принесу! — кричит с кухни мама.

— Нет, мам, я иду.

Им с папой нужно отдать должное: тотальная поддержка, никаких лишних вопросов…. Представляю, что они, должно быть, на самом деле думают о своей непутевой дочери. Мама сразу бросила все дела и приехала пожить у нас с Киром, пока заваруха не уляжется, а я не научусь вновь функционировать.

Я контужена. Обесточена. Ничего не чувствую. Все события и лица вокруг будто сквозь толщу воды воспринимаю. Голоса приглушены, лица размыты, движения даются с трудом.

Правду о том, что это был Вил, знает только Кирилл. Он был разъярен не на шутку, когда в ту ночь под дождем во дворе универа я в слезах рассказывала ему о ночевках Вилли в подсобке, о нашей ссоре, о его угрозах при первом же знакомстве.

Фишер ведь обещал уничтожить меня за кулон. Сдержал обещание. Изощренно уничтожил. Сначала заставил поверить в свои чувства, а потом выкорчевал с корнем.

И я не могу об этом рассказать кому-либо еще, потому всплывет еще бОльшая проблема — мои отношения со студентом. Как он еще по универу плакаты не расклеил? Не удивлюсь, если он и к этому методы прибегнет. Кто знает, что можно ожидать от Вила.

Меня, к счастью, не уволили. Хотя, глядя на осуждающе-отстраненные лица коллег, лучше бы уволили. Я ходячий позор, ходячая угроза. Невыносимо приезжать на работу.

Только Рома меня поддерживает. Он и был тем, кто долго беседовал с руководством о том, чтобы мне дали шанс и не увольняли из-за несчастного случая…. А еще он теперь возит меня на работу, пока я без машины.

Поклялась себе, что выдержу! Не знаю как, но я не сбегу оттуда. Не из-за Вила. Не из-за штрафов. Не из-за отношения других преподавателей и студентов ко мне.

Это мое наказание за слабость. За то, что поддалась. За то, что влюбилась.

Чувствую, как в глазах снова начинает жечь, но слез так и не появляется. Глаза физически болят от того количества соли, которое через них прошло за эти дни. Организм на стоп-системе: я не ем и практически не сплю.

— Систр, у нас на работе психолог классный для команды нанят, давай к ней разочек? — в который раз предлагает мне Кирилл.

Он винит себя в том, что «в первый же день не прихлопнул покемона». Вилу как-то быстро удалось втереться в доверие нашей семьи. Брат на полном серьезе воспринимал его дружбаном. Кир даже не был против того, что мы встречаемся. Но это не вина Кира, а моя. Брат слишком опекает меня….

Он был взбешен, когда Вил явился на мои вечерние занятия. Я, наверное, тоже была бы взбешена, если бы ощущала хоть что-то.

— Ты не представляешь, чего мне стоит, не прокатить его мордой по партам! — чертыхался Кир, когда мы ехали после вечерних занятий. — Еще раз подойдет, я хер забью на твои просьбы не трогать его!

— А вдруг это не он? — выдает мое замутненное сознание.

— Сис! Ты слишком добрая! Слишком, блин! — смотрит на меня разочарованно.

Так на меня сейчас смотрят все.

— Прибежал, и ты поверила? — нервничает Кирилл.

— Я не знаю, Кирюш, не знаю, — из груди к горлу подкатывает ком.

Брату жалко меня, и он замолкает, не решается давить дальше. Я просто не выдержу. На последних процентах своей красной батарейки я веду пары, которые никто не отменял.

Мне нужно время. И подработка, чтобы возвращать долг. Не посмею взять денег с родителей, хотя они их настойчиво предлагают. Пусть лучше на Сашку тратят, я уже самостоятельная.

Самостоятельная, ага. Незаметно прикусываю щеки внутри, больно, почти до крови.

«Милая, Олененок мой, я знаю, что тебе пришлось пережить! Я никогда не прощу себя за то, что не был рядом.» — вспоминаю, с каким трепетом он прижимал меня к себе, когда ворвался вечером.

Мне настолько плохо, а голова отказывается соображать, что я не могу поверить в то, что Вилли, которого я успела близко узнать, мог устроить такое.

— Доча, мне кажется, Роман приехал, — мама выглядывает из окна. — Точно не хочешь взять больничный? На тебе лица нет, — она с сожалением сводит брови.

— Лучше так, — выдыхаю. — Пережить это здесь и сейчас, чем прятаться.

— Коллеги сильно давят? — мама смотрит на меня, не отрываясь.

— Мамочка, пожалуйста…, — заторможенно надеваю пальто потеплее и нащупываю на вешалке зонт.

— Все-все, не буду! Перемелется — мука будет! Ты не виновата, — она обнимает меня у порога. Вон, какая у тебя поддержка, — кивает в сторону выхода, намекая на ожидающего у ворот Лисицына.

Принц Роман, одетый в кремовое пальто и такую же идеальную рубашку, галантно открывает мне дверь.

— Доброе утро! Такси подано, — улыбается мне. — Удалось поспать?

— Доброе, удалось, — вру. — Спасибо, что снова выручаешь!

— Ерунда! — он заводит машину, и мы вместе едем на работу по едва просыпающемуся городу. — Мне приятно.

Мы неловко молчим, а затем Роман выдает.

— Виолетта, знаешь что меня печалит во всей этой ситуации?

Опять «эта ситуация». Из меня уже всю душу вытрясли обсуждениями «этой ситуации».

— Что ты очевидно выгораживаешь Вильгельма Фишера, — неожиданно выдает Роман, он выглядит обеспокоенным.

— Мы уже говорили, что….

— Что он приходил к тебе за оценками, да, я это помню, — перебивает меня. — С пожаром ситуация мне ясна — переложим вину на проводку, но что насчет машины? Не оценки ли так расстроили твоего студента?

Даже через броню успокоительного чувствую нарастающий внутри шторм. Это не его дело. Он, конечно, университетская ищейка по долгу службы, и с Фишером у него личные проблемы из-за отца. Но таков мой выбор. Прицепился клещом.

— У меня много студентов, которые не особо довольны предварительными рейтингами, Ром.

— Ясно, — произносит одними губами с нечитаемой интонацией. — Значит, выбираешь путь остальных коллег, которые его прикрывали? Вот поэтому безнаказанность и процветает! И такие опасные ублюдки продолжают себя комфортно чувствовать в стенах учебных заведений.

Все сжимается внутри.

Да, получается, что так!

Я прикрываю его выходки, как и в прошлом году прикрыли его выходку по отношению к Павлу Васильевичу. Только вот они делали это за деньги и подачки от его отца, а я еще и сама за это плачУ.

Горько ухмыляюсь.

— Он больше сломанный, чем опасный, — заключаю. — А в пожаре виновата только я, нечего было самодеятельность с мягкой мебелью в подсобке устраивать. Не стояло бы там ничего, кроме железных стеллажей, — гореть было бы нечему.

— И машину ты сама себе разбила…, — Рома продолжает давить на больное.

— Слушай, Ром, давай уже сменим тему, а то я подумаю, что ты влюбился в него безответной любовью, — говорю резче, чем планировала.

Вижу, как он поджимает губы и не моргая смотрит на дорогу. Да уж, прокатились до работы.

— Хорошо, ты права, — вдруг выдыхает он, проявляя самообладание. — Прости, что докучаю. Тебе и так досталось. Давай о приятном! Завтра ведь бал!

— Я не пойду! — отрезаю поспешно, чем он снова умудрится меня перебить. — Не в том я состоянии, чтобы развлекаться.

— Понимаю, Виолетта, но подумай о том, что нельзя вечно ходить в трауре из-за собственных ошибок, — интонационно особенно выделяет последние слова, и я чувствую заливающий щеки и уши стыд. — Нужно простить себя и дать себе развеяться. У тебя уже глаз не видно…

— Спасибо, Ром, уговорил так уговорил, — выдыхаю с нескрываемой, а у самой нутро скручивает.

Раскачивает. Вот что я чувствую, когда общаюсь с Романом. Качели. Разгон от слов заботы до завуалированных слов унижения — одна секунда. Становится не по себе.

— Да и потом, Ольга Владимировна уже подала списки, — продолжает прохладно, будто бы и не слышал моего упрека.

Да плевать на списки! На бал! На все плевать!

— Это же твой шанс наладить отношения с коллегами в непринужденной атмосфере. Придешь и покажешь им, что ты адекватный человек, можешь даже не танцевать, — с невероятным упорством продолжает уговаривать меня Роман.

— Роман Павлович, спасибо за Вашу заботу, но я не пойду на бал, — смотрю на его профиль, он не поворачивает ко мне лица.

— Смотри сама, Виолетта Александровна. Твой выбор. Но я только о тебе забочусь, — говорит он вкрадчиво. — Ты не слышала, что говорят о тебе на кафедре, — режет меня без ножа.

— Что? — выдаю взволнованно.

— Слово «недобросовестная» — самое мягкое, что мне доводилось слышать…. Не забудь, что еще неделю назаз стоял вопрос о твоем увольнении.

В моем расшатанном состоянии к глазам быстро подступают жгучие слезы. Знали бы коллеги еще и про Вилли — вообще бы распяли. Мне стыдно, очень стыдно, что я не оправдала ответственный статус преподавателя.

— Я пытаюсь донести до тебя, что нельзя сейчас привлекать к себе внимания и отделяться. Случись что, — все подумают на тебя, — поворачивается, глядя мне в глаза.

О чем он вообще? Что еще должно случиться? Вглядываюсь в него. Так странно, он говорит мягко и спокойно, будто с ребенком беседует, но глаза остаются совершенно холодными.

— Так что подумай хорошенько, я всегда поддержу. Это реальный шанс пообщаться в праздничном настроении!

Я сижу и обтекаю, в голове в режиме замедленной съемки мелькают разочарованные лица коллег. С этим действительно нужно что-то делать, — хотя бы в этом Рома прав. Отношения с коллегами, которые и так не слишком задались с самого начала, нужно восстанавливать.

Меня то на собрания не звали, то забывали пригласить на мероприятия, то выговаривали за документацию и внешний вид…. Сейчас так подавно никто не проявляет ко мне сочувствия. Все только замолкают, когда я захожу на кафедру. Обсуждают.

Теперь и подсобки нет, чтобы спрятаться там ото всех. Если так и дальше пойдет, не знаю, сколько я выдержу этот полумолчаливый моббинг.

— Приехали, — Роман комментирует очевидное и как джентльмен выходит, чтобы открыть мне дверь.

Меня окатывает потоком осеннего холода. Влажность просто висит в утреннем воздухе, мгновенно въедаясь в кожу, проникая в самые кости. Несмотря на это, меня будто в жар бросает.

— Бррр, — морщится Роман, подавая мне руку, чтобы преодолеть устланную мелким камнем парковку. — Ну и холодрыга!

Хватаюсь за его руку, выхожу из машины, и мое сердце стопорится.

Вилли.

Стоит поодаль, опершись спиной о свою бэху. Он курит и разъедает взглядом нас с Романом. Встречаемся глазами: выжженная пустота — все, что я вижу. Та самая, как в первый день.

Молюсь, чтобы мне хватило сил провести сегодняшние пары, на которые он, судя по всему, приехал. Отвожу взгляд, инстинктивно отпускаю руку Романа. Пахнет жареным. Нужно уходить отсюда и побыстрее.

Вил еще мгновение фиксируется на моем лице, а затем переводит взгляд на Романа. Он медленно со свойственной ему ленцой отталкивается от машины и направляется к нам, по пути небрежно отбрасывая окурок.

— Доброе утро, Вильгельм, давно не виделись, — с улыбкой и явной издевкой в голосе протягивает Роман.

Несмотря на неспешную походку, Вил явно взбешен, всеми сенсорами чувствую. Вил танком надвигается на нас, беря на зрительный прицел Романа, с чьего лица окончательно сползает его фирменная улыбочка.

Фишер подходит к нему лицом к лицу, как это делают борцы перед боем. Под напором Вила Роман неряшливо пятится назад, но упирается в свою машину.

— Отвернись, — командует мне коротко Вил.

— Не надо! — успеваю выкрикнуть.

Четким движением Фишер хватает его за голову и, разворачивая, с хрустом припечатывает Романа лицом об его машину.

— Доброе, ублюдок!

— Блядь! — стонет Роман, — Ты мне нос сломал!

Струя алой крови стекает по подбородку прямо на его светлое пальто. Не успеваю среагировать, как следом ему прилетает от Вила под дых, и, скрючившись, Лисицын падает на землю.

— Забыл, как удар держать? — зло цедит Вил, нависая над лежачим Романом.

— Вил! Вилли! — пытаюсь собой отгородить бешеного Фишера. — Успокойся, слышишь?!

Меня откровенно трясет, при мне никто никогда раньше не дрался.

— Тебе конец, Фишер, — откашливает позади меня Рома.

На парковке образовалось целое зрелище. Виллу похоже совершенно плевать.

— Роман Павлович, — подлетает к нам кто-то из ребят. — Вы в порядке?

— Жить будет, — равнодушно ухмыляется Вил.

— А ты нет, Фишер, ты сдохнешь! — с несвойственной яростью орёт нам в спину Роман.

Наверное, трудно сохранять самообладание с расквашенной физиономией.

Фишер только сплевывает в сторону, глядя на это жидкое зрелище. Молча хватает меня за запястье и тащит в сторону главного корпуса, все так же не смотря мне в глаза.

— Что за беспредел ты устраиваешь? — шиплю, волочась за ним по коридору и привлекая все больше взглядов. — Отпусти меня!

Стальная хватка только туже смыкается на моей руке, Вильгельм прёт вперед, минуя кабинеты, пока мы не оказывается на пороге деканата.

Рывком открываю дверь, и заталкиваю Олененка в кабинет.

— Юрий Юрич, можно? — врываюсь к декану.

Дядь Юрик грузно разворачивается на кожанном крутящемся стуле, прикрывая рукой динамик телефона. На подоконнике у приоткрытого окна тлеет сигарета, заполняя никотином все помещение. Он как всегда развалился за внушительным столом из темного дерева, на котором лежит утренняя газета с фоткой полыхающего окна нашего универа на первой полосе.

— Не сейчас, — выдает раздраженно из под усов и жестами показывает мне, чтобы я свалил.

— Алло, да-да, слушаю Вас, тут просто студенты не знают, что стучаться нужно, — выпучивает на меня глаза. — Продолжайте.

Чувствую шевеление за спиной и понимаю, что Виолетта как раз собралась слинять. Не глядя снова хватаю ее пятерней под локоть, возвращая на место. Ее нормально так трясет.

Внаглую подхожу еще ближе к столу.

— Это срочно, дядь Юр! — использую запрещенный прием.

— Не до тебя, Фишер-младший, ей-богу! — цедит мне еле слышно. — Меня журналисты затрахали, ты понимаешь?

— Мы как раз насчет пожара.

Его зрачки наконец-то фиксируются на мне, он без объяснений скидывает звонок.

— Говори!

— Мне нужно на пары, меня здесь вообще быть не должно, — бормочет Виолетта, снова пытаясь сбежать.

— Это моих рук дело, — выдаю.

У дядь Юрика усы дыбом встают. Виолетта замирает в проходе, затем закрывает дверь и возвращается назад.

— Вот, — небрежно кидаю ему на стол ключ от обсерватории, попадаю аккурат на статью. — Это ключ от обсерватории, я через нее в подсобку пробирался. Виолетта Александровна не виновата. Возгорание из-за меня случилось.

Юрич поднимается и опирается руками об стол: —Нахрена, Вильгельм? — хрипит, рассматривая ключ.

— Так вышло, дядь Юр! Вы рейтинги мои видели? Хотел проучить Виолетту Александровну, пару бумажек прижечь, — киваю в сторону тлеющей на подоконнике сигареты, — Но прикол вышел из-под контроля.

Мой правый висок начинает плавиться от того, как Олененок буравит меня взглядом. Наверняка злым и разочарованным, потому что так же на меня уставился и декан. Правда за его реакцию я мало переживаю, — за ним тоже должок имеется.

Не поворачиваю головы, не смогу врать, глядя ей в глаза. Пусть лучше так думает, чем штрафы на себя берет.

— Фишер, что за детский сад?! Будь ты не ладен…. Тогда какого лешего Вы, Виолетта Александровна утверждали в слезах, что это Ваша вина? — звереет декан.

Не даю ей рта открыть: —Я ее запугал, — вслух это звучит еще дебильнее, чем в моей голове. — У нее не было выбора. Вы меня знаете, дядь Юр, я методами отца действую.

Тут безапелляционно. Юрич слишком много лет дружит с моим отцом, чего они сами только не устраивали в свое время.

— Это правда? — Юрик смотрит на мою Ви исподлобья.

Виолетта молчит, в кабинете повисает такая тишина, что мне слышно, как бешено мое сердце в грудине колотится.

— Че ж ты сейчас сознаться решил? — бурчит в усы, обращаясь уже ко мне.

— Совесть замучила, — развожу руками. — Училку я же просто припугнуть хотел, а не в долги перед универом вгонять.

— Совесть, Вилли? Тебе ее при рождении не досталось, — выпускает дым. — Ты знаешь, по какой пиз…, — он осекается, чтобы не браниться при Виолетте, — … пошла репутация моего факультета, а? — выкрикивает. — Каждая газетенка про возгорание написала!

— Прикидываю, ага.

— Родители будут бояться детей к нам учиться отправлять!

— Теперь Вы знаете, что преподаватель не при чем, — подвожу его к нужной мне мысли. — А я за свое отвечу.

— С вами все понятно, Виолетта Александровна. Я позабочусь, чтобы распорядились насчет Ваших вычетов из зарплаты, — небрежно машет рукой в ее сторону.

Так, мой Олененыш свободен. Пусть идет и резвится себе в лесу без успокоительных таблеток. Дальше я сам.

«Посмотри на меня!» — ментально считываю Виолетту. Кто говорит, что люди не умеют читать мысли, просто еще не встретили своего человека, которого чувствуют как самого себя. Висок пламенем от ее взгляда горит, но я не поворачиваю голову. «Посмотри же на меня!» — требует взглядом.

Прости, милая.

— Вы свободны, Виолетта Александровна! Дальше будет мужской разговор, — кивком указывает на выход. — Бегом! — рыкает на нее.

Дверь позади меня хлопает. Декан спокойно подходит к подоконнику и берет остаток от сигареты в рот.

— Присядь! — буравит меня взглядом. — А теперь говори, как было на самом деле?

— Так и было, — звучу уверенно, но за стол не сажусь.

— Я тебя слишком хорошо знаю, — выпускает струю дыма. — На кой тебе сдалось ее прикрывать?

— Давайте без допросов, ок? Я тихо восстановлю все, что там сгорело, и проедем это. За Вами так-то должок, дядь Юр.

Сую в руки в карманы и покачиваюсь вперед назад в нетерпении.

— У тебя какая-то особая неприязнь к преподавателям химии, скажи мне, Вилли? — сокрушается Юрик.

— К тем, кто студенток насилует, — однозначно! — напоминаю Юричу, как все было, когда Пал Василич отхватил. — А с Виолеттой признаюсь, — моя вина.

— Нууу эээ, насилия ведь не случилось, — Юрик закашливается от неожиданности.

— А лучше бы случилось? — давлю.

— Нет-нет, ты тогда все правильно сделал, — он сглатывает. — И я благодарен тебе, что ты не вынес это на всеобщее обозрение, а то я бы вслед за Василичем с поста полетел.

Ухмыляюсь: —Студент-мажор, который «избил» старого преподавателя, что тому пришлось на год раньше на пенсию уйти звучит лучше, чем старый урод, который получил за то, что от маразма к студентке под юбку полез. Не так бьёт по репутации факультета, да, дядь Юр?

— Аня сама не хотела огласки, попросила замять инцидент, — мямлит, сдуваясь.

— Только вот факт не замнешь.

Смотрит на меня, ответить нечего.

Юрич прокашливается:

— Все-все, твоя взяла, Фишер. Но ты ведь понимаешь, что легендой в этот раз мы не отделаемся? За пожар должен кто-то отвечать: либо Кузнецова, либо ты.

Либо долбанный Роман Лисицын, добавляю мысленно. Но это мы еще решим. А пока пусть возгорание будет моей виной. Мне не привыкать, такой уж у меня имидж.

— Понимаю.

— Хорошо подумал? — он выдыхает.

— Да.

— Мне отцу позвонить? Или сам скажешь об отчислении?

— Я сам. Есть еще кое-что….

Не успеваю сказать, как, бранясь, в кабинет вваливается разъяренный окровавленный Ромчик с ватой в носу. Хуёво выглядит с расквашенной мордой, прямо как в старые добрые времена.

— Вот ты где, гад! — орёт с порога.

— Это ещё что такое? — басит Юрич.

— Эта тварь мне нос сломала! — тычет в меня пальцем, ну прям дите обиженное.

— Фишер, в чем, блядь, дело? — чувствую нотки последней капли терпения в голосе декана.

— А это для профилактики, — безразлично пожимаю плечами.

— Он напал на меня посреди бела дня, я вызову….

— Молчать! — декан поднимает палец в воздух. — Никаких, слышите, никаких больше разборок на моем факультете! Хотите мордобой устраивать, валите с территории ВУЗа! Завтра будет гребанный бал, будут приглашенные гости, в том числе и репортеры, все должно пройти идеально. Никаких потасовок накануне!

— Я этого так не оставлю, — Лисицын будто хочет броситься на меня, но ближе подходить не решается.

Правильно, бойся, сука. Это ссыкло только толпой нападать может.

Юрика окончательно выбешивает ситуация: —Слушай сюда, Роман Палыч. Если хоть одно слово просочится в прессу, то я тебя лично урою, уяснил? Мне абитуриенты нужны, а не ваши петушиные бои и пожары. Валите от университета подальше и можете драться, полицию вызывать, да хоть голышом в догонялки играть! На моей территории чтобы тише воды ниже травы были. Не здесь! Понял меня?

— Понял, — ощетинивается Лисицын.

— Это будет твоей благодарностью за то, что тебе рабочее место дали после того, что твой папенька тут устроил! — припечатывает его декан. — А ты, Фишер, приказ об отчислении после обеда забирай, и чтобы ноги твоей в радиусе десяти километров от ВУЗа не было! Пошли вон оба!

Поджав хвост, остервенелый Ромчик вылетает из кабинета.

— Ага, дома увидимся, дядь Юр, — в конец наглею.

— Иди уже, горемычный! — с печальным выдохом толкает меня в спину.

Ничего, Юрик стерпит, я весь прошлый год ради его задницы был главным врагом народа.

Достаю телефон, набираю Макса, мне нужна сообразительность кудрявого.

Но тут в пустом коридоре слышу смешок за спиной:

— Тебя наконец-то отчислили? Надо же, какая жалость. Наверное, папочка расстроится?

Провокация. Любимый метод Ромчика. Знаю, проходил много раз. Но все равно задевает.

Отец точно озвереет от новости об отчислении. Это до него еще не дошло, что я самовольно свалил с командировки, и за последние два дня без объяснений были сорваны все встречи. Не до них сейчас, мне нужно было Виолетку спасать.

— Ты здесь тоже ненадолго, — разворачиваюсь.

— Это мы еще посмотрим, пока все идет по моему плану.

— Сломанная челюсть тоже входит в твои планы? — делаю пару шагов навстречу и перекладываю телефон в левую руку, чтобы правой, если что, втащить уроду.

Он как напуганная шавка сжимается и тявкает: —Сделай еще шаг, и твоя драгоценная Виолетта вылетит отсюда пробкой! Озлобленной кафедре очень понравятся ваши совместные фото и видео, — тянется в карман к телефону.

— Нет у тебя нихрена, — скалюсь ему, уверенный в том, что кроме как записи с камер, где я вхожу в аудиторию, у него нет.

— Ой, а это что такое? — он что-то включает и делает звук громче, и я, сука, слышу свой голос.

— Отпусти сейчас же! — Есть проблемка, Виолетик, я не хочу тебя отпускать. — Фишер, как же ты меня дост… Дальнейшее копошение, очевидно, наш поцелуй. — Это неправильно. — Ну же, Олененок, выключай училку! Скажи мне, что не я один это чувствую. Что может быть правильнее этого? Я сдохну, если я эти чувства придумал. Сдохну, если мне все это кажется.

Наш диалог в подсобке. Земля уходит из-под ног. Не из-за себя. Из-за Виолетты. Она за эту блядскую работу держится, как за спасательный жилет.

— Ты такой романтичный, — Лис прижимает руки к сердцу и с издевкой закатывает глаза.

С его распухшим ебальником видок не для слабонервных.

Медленно, но верно в моей голове вдруг сходятся два плюс два. Милене не нужно было ставить никакую прослушку, потому что она стояла там гораздо раньше.

— Сигнализация! — подхожу ближе. — Сигнализация реагировала на тебя! Днём ты разнюхивал, а вечером орудовал в универе. Надо было тебя в первый же день у актового зала раскатать!

— Долго же до тебя доходит! Хотя, чему я удивляюсь, — глумится. — Ты всегда был самым недалеким в клубе. И, к твоему сожалению, мозги всегда побеждают тупую силу.

— Ты знаешь, что ты больной? Зассал решить со мной один-на-один? Как всегда.

— А хрен ли с тобой решать? Ты же у нас бессмертный! Непотопляемый! Всеми обожаемый Вилли Фишер! Когда Ахмад вступился за тебя, и выкинул меня из клуба, я пережил….

— Он выкинул тебя за то, что вы толпой взрослых шакалов на меня напали, — уточняю, хотя у Романыча чуть ли ни пена со рта брызжет. Ему бы голову проверить.

— Но когда ты, сука, прикоснулся к моему отцу, и всё снова решилось в твою пользу, — он набирает воздуха, — Я понял, что тебя просто как таракана нужно давить.

— Твой отец получил за дело, ты это знаешь. Он приставал к студентке! Тебе наших денег не хватило? Лечение Василичу наша семья оплачивала, хотя все, чего он заслуживал — это статьи по всей строгости закона! Благодари жертву, которая отказалась заявление катать, и Юрика, который жопу свою выгораживал.

— Ты уже никому ничего не докажешь, Фишер. Подставился сам — выгребай до конца, — придурковато улыбается Ромчик.

— Нахрена тебе прослушки в аудитории, которую ты ещё и сжег?

— Хм-м-м, — это чучело поправляет свой костюмчик, и начинает расхаживать от стенки к стенке, смакуя свой триумф. — Сначала у меня были другие планы на подсобку и на Виолетту. Она должна была стать идеальной наживкой: наивная девочка из мизерного городка в роли училки. Ты бы точно не удержался и начал её доставать. А мы бы с ней подружились, — он делает недвусмысленное пошлое движение пальцами, — И нашли бы способ официально выкинуть тебя из ВУЗа.

— Урод! — практически плююсь в него.

— И, знаешь, я не прогадал! Ведь в первый же день я нашел Виолетту ползающей среди разбитого стекла. Прекрасная возможность завести общего врага, — его лицо застывает в гримасе. — Но, к сожалению, вкус у неё оказался такой же провинциальный, как и она сама, и новая преподша сходу решила тебя выгораживать.

— С чего ты взял?

— Под грудой стекла я нашел трофей — твой знаменитый кулон с зеленым камнем, который ты не снимал даже на спаррингах. Эту хреновину я из тысячи узнаю. А Александровна опрометчиво спиздела, что это ее вещь. Решил понаблюдать за ней вниательнее, и, вуа-ля, — он машет руками как фокусник, — Все получилось ещё лучше: она запала на тебя, а ты запал на неё.

И мной стало легко через манипулировать, — дополняю мысленно.

— Я бы нашел способ выкинуть тебя и раньше, если бы ты посреди учебы как сквозь землю не провалился! Пришлось импровизировать и заставить Милену подсунуть устройство на склад, поддать жару, так сказать. И ты прилетел как миленький к своей, как ты там ее называешь? К Олененку? Ну и все сложилось как-то само собой, — улыбается гаденько.

— Ах ты ж сука…, — от гнева захлестывает.

Плевать, если это манипуляция, я просто собираюсь его урыть. В моей крови плещется ярость. Чувствую, как вены на лбу и шее пульсируют как бешеные в такт моему мотору.

Вопреки просьбам Юрика хватаю Лиса за грудки. Неловко сжимаю свой телефон, который все еще держу в руке. И когда загорается экран, вижу на нём счетчик времени звонка и аватар Макса на фоне. Он всё это время был на связи. Быстро тушу экран, не сбрасывая.

— Только тронь еще раз, и эти файлы дружно отправятся, куда надо. Как думаешь, вот такие фото помогут Виолетте в карьере? — тычет мне в лицо своим смартфоном.

На темной картинке я вижу смазанные фигуры, в которых читаемся мы с Виолеттой у забора ее дома. Момент, где она запрыгнула ко мне на руки, когда я ночью приехал к ней из командировки.

Сколько этот помешанный следил за нами? Изощренный говнюк. И я молодец — оставил нежного наивного Олененка среди этих змей. Это не ее игра! Это наши разборки!

Поднимаю глаза и смотрю на совершенно нечеловеческое лицо Романа. В его зрачках полыхает что-то очень нехорошее, неправильное.

Похожее я уже видел, будучи еще совсем щеглом. На тот момент я уже пару лет занимался у Ахмада. На одном из занятий я и встретил Лиса. В силу разницы в возрасте он уже тогда был опытным спортсменом, но с невменяемо завышенным чувством собственного достоинства.

Он решил, что будет очень весело целой командой травить отсталого инопланетянина, то есть, меня. Естественно, когда тренеры не видят.

«Посмотрите, Фишер на канат залез, ща раскачаем!». «Вытри сопли, а то мамочка придет тебя забирать, а ты ревешь, как девчонка!». «Эй Фишер, а скажи по-немецки "я тупой уродец"?». «Ой, а что это ты на разминку опоздал? Снова к мамке в больничку ездил? Мамин сынок!».

Манипулировать и выводить меня из себя он умел еще тогда. И однажды я не выдержал травли и навалял ему. При всех. Несмотря на возраст, несмотря на опыт. Мною двигала злость. Уязвленная гордость Романа не дала ему пережить тот факт, что он проиграл бой мне, щеглу, она же не позволила решить ситуацию по-мужски.

После драки одни-на одни была неделя затишься, а затем по наводке Лиса они толпой наваляли мне после тренировки за гаражами. Пинали, пока я кровью отплевываться не начал. Кое-как выгреб.

Скандал был дикий, и Ахмад с позором выгнал из клуба всех причастных. Он еще очень долго переживал, считая, что в этом есть его вина. Не уследил за воспитанниками, не смог привить им понятие мужской чести. Именно та ситуация и сблизила нас с учителем, он взял меня под свое крыло как родитель.

Прошло достаточно лет прежде, чем судьба привела меня в универ, в котором преподавал отец Лисицына. Такое вот хреновое стечение обстоятельств. Палыч здорово трепал мне нервы, припоминая юношеский инцидент. Но получил он от меня не за это.

Знал бы ублюдок Роман, чего мне стоит сейчас держать себя в руках.

— Это наша с тобой война, оставь Виолетту в покое! Меня отчислили, так что счастливо можешь идти нахрен! Счастлив теперь?

Он прижимает руку к подбородку, размышляя: —Знаешь, по эмоциям я ожидал большего. Не тот градус восторга испытываю. Этот момент мог быть слаще, учитывая, что счет нечестный, два: один в твою пользу. Но уверен, что Альберт Карлович накажет изощреннее меня.

Куда уж изощреннее. Лисицын выглядит откровенно неадекватно. Все его уссилия сталкера-маньяка явно не стоили того, чтобы меня всего лишь отчислили. Так себе месть. Он знает, что я любой нужный диплом завтра купить смогу.

Что-то здесь не сходится….

Университетский звонок прерывает его злодейский монолог трелью, и в коридор начинают высыпать студенты и учителя. И окровавленный Роман растворяется в их толпе.

Продолжаю стоять, прикованный к полу, и медленно подношу трубку к уху: —Слышал? — глухо спрашиваю Макса.

— Не только слышал, — улавливаю коварную радость в его голосе, — Но и ЗА-ПИ-САЛ.

«Посмотри же на меня, Вилли!» — кричу мысленно, гипнотизируя его профиль.

Профиль, потому что он не поворачивается ко мне. По его лицу гуляет тревога, между бровей залегла впадина, он напрягает челюсть и рвано дышит. Почему ты не больше не смотришь на меня?

— Теперь Вы знаете, что преподаватель не при чем, — Вил берет на себя инцидент. — А я за свое отвечу.

Декан заметно нервничает: —С вами все понятно, Виолетта Александровна. Я позабочусь, чтобы распорядились насчет Ваших вычетов из зарплаты.

«Зачем ты это делаешь?» — изо всех сил посылаю ментальные сигналы, но Вил стоически продолжает делать вид, что не замечает моего взгляда.

А потом Юрий Юрьевич выгоняет меня как студентку из кабинета, не давая и слова вставить. И вряд ли бы я смогла.

С трудом заставляю себя идти на пару, переставляя ноги на автомате, и из-за поворота в меня врезается грязный после падения Роман, явно бегущий в деканат. — С дороги! — больно сносит меня плечом.

Мне должно быть его жалко, но почему-то я ощущаю только чувство брезгливости. Обескураженно смотрю ему вслед, и дурное предчувствие начинает тянуть под ложечкой, как при тошноте. В уши будто вату напихали, перед глазами пелена.

Мотаю головой, чтобы привести себя в чувства. Пора заканчивать прием успокоительных, мне нужны мои трезвые мозги, которые сейчас ощущаются полностью затуманенными.

По причине утренних разборок я впервые опаздываю на свое же занятие, и это не остается незамеченным. Из-за двери нашей кафедры показывается круглое лицо Оскара Каримовича:

— Думаю, кто это шастает по коридорам в учебное время, а это преподаватель! Почему-то не удивлен! Теперь она еще и опаздывает! — небрежно выражается об мне в третьем лице.

Они с Ольгой Владимировной особенно ополчились на меня после инцидента, будто я намеренно поджог устроила. И пора бы мне посмотреть правде в глаза — возгорание было лишь поводом, не понравилась я им с первого дня. Ума не приложу, за что так! Обидно до слез.

— Какое ценное наблюдение, Оскар Каримович! Вы, посмотрю, в охранника переквалифицировались! — наконец-то не выдерживаю и язвлю.

— Грубиянка! За такими преподавателями и семь нянек не усмотрят, глаз да глаз нужен. Еще одна отметка Вам, Кузнецова, так и до увольнения недалеко.

Да хоть на лбу себе ее поставь! Шлю его мысленно и ускоряю шаг, быстрее бы скрыться от вездесущих глаз своих «драгоценных» и «поддерживающих» коллег. Какая же я святая наивность, считала это место работой мечты. Смешно, но Вил был прав с самого начала, называя это место серпентариумом.

— Извините за задержку, ребята, была в деканате, — объясняюсь на ходу, влетая к группе Вила на занятие. — Приступим сразу к делу. Кто помнит и может перечислить мне методы химического анализа?

Шушукающаяся аудитория замирает.

— Давайте я! — руку тянет Анна, которая Новик. — Титриметрический анализ, гравиметрический анализ….

Она самозабвенно тараторит, стараясь изо всех сил.

— Летта Санна, можно выйти? — перебивает ее Максимилиан.

— Нет уж, у Вас была целая вечность до моего прихода, — отрезаю.

— Это срочный звонок!

— Шелестов, нет!

— Я Вам учебник наизусть задом-наперед перескажу, ну пожалуйста! — складывает руки умоляюще.

Хочется закатить глаза, но вдруг что-то случилось с его папой, поэтому просто жестом указываю на дверь: —У Вас две минуты!

— Пасибааа, — буквально выбегает.

— Так, не отвлекаемся! Аня, продолжайте! — полностью переключаюсь на ведение занятия.

За недавними событиями я совсем растеряла себя, от моего характера и темперамента не осталось и следа. Так сильно я старалась понравиться кафедре, что было невозможно априори. Если ты не Роман Лисицын, конечно.

Счастье от преподавания утешает лишь немного, в остальном же я чувствую себя не в своей тарелке. Насколько я люблю свой предмет и горжусь своими птенцами, настолько же мне отвратительно находиться в стенах этого заведения.

Примерно под конец занятия до меня доносится сдавленный гогот парней с последней парты:

— Макс поди домой пошел!

— Ага, или пожрать в столовку, я бы тоже не отказался.

Ловят мой взгляд и покорно утыкаются в тетради. Они правы, Макс просто исчез.

Решаю выглянуть в коридор, и нахожу Макса сидящим неподолеку на подоконнике и гипнотизирующим телефон в руках. Из динамика на громкой связи расплывчато слышу слова:

«Я бы нашел способ выкинуть тебя и раньше, если бы ты посреди учебы как сквозь землю не провалился! Пришлось импровизировать и заставить Милену подсунуть устройство в подсобку, поддать жару, так сказать…»

Подскакиваю к нему и вижу на экране контакт Вила. Это их диалог с Романом. Макс поспешно прикладывает палец к губам, мол, тихо! А я и так пошевелиться не могу, просто пялюсь на бегущие на экране цифры. Дальнейший разговор с подробностями деяний Лисицына повергает меня в шок.

Рома? Это все Рома? Вот же сволочь! Откуда в нем столько хладнокровного коварства? Сердце, кажется, пропускает пару ударов. Потрясенно смотрю в лицо Макса, который беззвучно кивает, подтверждая услышанное.

Шестеренки воспоминаний бешено крутятся, отматывая события до первого дня знакомства с Лисицыным, и мой механизм наконец-то начинает тикать в нужном направлении, а осознания болючей оплеухой отдают.

Я идиотка! Идиотка! Кретинка!

Звенит предательский звонок, и пространство вокруг заполняется шагами и голосами.

— Слышал? — раздается в трубке сдавленный голос Вила.

— Не только слышал, — впервые вижу такую коварную улыбку на Максимилиане, — Но и за-пи-сал. Мы на химии, дуй сюда!

Шелестов убирает телефон и смотрит на меня с торжеством справедливости в глазах.

— Я должна слышать этот разговор сначала! — прошу Макса. — Пожалуйста!

— Несомненно, — только слушать это мы будем втроем. — Ань, можно тебя? — он окликает Новик.

— Аня? — вопросительно смотрю на Максимилиана.

— Так надо….

— Идемте в лабораторию, — тороплю их.

Все тело вибрирует, словно я от векового гипноза просыпаюсь. Странно, но внезапно мне совсем не стыдно, что по данному диалогу Макс и Аня поймут, что я встречаюсь с их одногруппником. Плевать!

— В общем, — Аня замолкает и пожимает губы, видно, что ей сложно начать рассказыать.

Макс ободряюще кивает ей.

— В прошлом году у нас был экзамен с Василичем, и я последней осталась. Он еще как специально меня на конец оставил, когда все остальные уже ушли домой. Тянул время билет мне не давал, ходил вокруг до около…. Мол, я такая отличница круглая, будет жалко, если я завалю экзамен. И потом, — она берет секунду, чтобы сделать вдох-выдох. — Когда после его двусмысленного монолога я наконец-то отвечать начала, он сзади подошел, руки мне свои на плечи сложил и сказал продолжать. Такой мерзкий и старый!

— Аня, солнышко, — плюю на какую-либо этику и просто сгребаю ее в объятия, держу крепко-крепко, — Ты не обязана рассказывать.

Мне и так всё понятно.

— Нет-нет, все нормально, правда! Я на эту тему с психологом поработала, сейчас не так триггерит, но все равно противно, — тараторит она. — Сначала я остолбенела и не могла поверить в то, что это действительно происходит со мной! Дальше соскочила с места и просила прекратить, но он прижал меня к столу и начал говорить, что только так я смогу сдать…. Под платье мне полез и командовал продолжать!

— Какая же тварь! — не выдерживаю.

— Наш преподаватель и раньше ко мне внимание проявлял, но оно было чисто научное. Мне так казалось….

— Ага, как же, — комментирует Макс.

— Я не знаю, что на него нашло в тот день! Меня такой страх и ступор сковали, что я даже крикнуть не могла. Думала, либо драться на неравных силах буду, либо тут и умру от надвигающегося позора. Но тут в аудиторию зашел Вил.

— Он думал, что экзамен давно закончился, и за шпорами нашими возвращался, которые мы с ним под все парты напихали, — дополняет Макс.

Вполне в духе Фишера.

— Вил когда эту сцену увидел, не раздумывая схватил Василича за шкирку, хорошенько тряханул и откинул от меня подальше. Ну тот и грохнулся кубарем через стулья.

— Ты поэтому его защищала, когда он представление перед классом устроил? — вдруг вспоминаю случай с Максом и раскидыванием денег. Аня единственная промолчала.

— Блин, ну да! Я всю жизнь ему благодарна буду. Вил сразу утащил меня оттуда, и на следующее утро мы пошли в деканат. После недолгих разбирательств Васильевича уволили, таковым было требование моих родителей. Мама с папой бы и дальше пошли, но я не хотела огласки, чтобы мне до конца учебы припоминали…. Только никому не рассказывайте, пожалуйста! — она вцепляется мне в руку и выпучивает глаза, — Не хочу, чтобы про меня слухи какие-то ходили.

— Вот же семейка, блин! Он заслужил наказания! — меня просто разрывает от негодования.

— Его сын — его наказание, хуже не придумаешь, — усмехается Макс.

— Так, стоп! Почему тогда все ополчились на Вила?

— Этот мешок старый пока падал, запястье сломал, — Макс подкидывает фактов в Анин монолог. — И когда Ромчик-сыночек прознал, что это был его подростковый враг Фишер, стал как истеричка писать заявы. Они там насочиняли переломов, побоев, справок напокупали.

— Подростковый враг?

— Лисицын долгое время травил Вила, они вместе ходили на боевые искусства. Точнее этот урод гораздо старше был, и выбрал себе в жертву пацаненка.

— Заканчивай с подробностями, — слышу уверенный голос за спиной. — Это не для нежных ушей.

Вил. Мы наконец встречаемся взглядами. Он проходит и садится рядом на парту. Такой спокойный, будто он только что не дрался и его не отчисляли.

— А ополчились на меня потому, что я Юрику пообещал не выдавать истинную причину увольнения старикана секс-маньяка, иначе бы и декану влетело. Всему отделению пришлось сказать, что мол, у нас стычка была и он по здоровью на пенсию раньше свалил. Хотели его без огласки уволить, но тихо не получилось из-за сыночка, который всеми силами пытался меня виноватым выставить, наплевав на то, что это вообще-то его батя руки распускал. Трус паршивый.

— А твой отец не в курсе был? — возмущаюсь.

— В курсе. Но я Юрцу слово дал, и поздно было идти на попятную, тем более, что он наш кент. Отец сказал, не можешь победить справедливо — купи, у всего есть своя цена.

— И вы откупились от проблем?

Макс не выдерживает: —Пришлось! Лисицын жадной тварью оказался! Цена была — зарплата его отцу на год. Старый хрыч ни на что не претендовал, хвост поджал и рад был, что Новики до конца не пошли, а вот сыночку палец в рот не клади, он на говно изошел, чтобы вытрясти с Альбертаи Вила бабла побольше. А через полгода он вопреки уговору все равно начал давить на декана, обещая устроить проблем с оглаской. Вот ему и заткнули рот должностью в ВУЗе.

— Это было уже без моего ведома, — поясняет Вил.

— Самое идиотское решение Юрика, согласен, привел козла в огород, — кивает Макс.

Сюр! Самый настоящий сюр!

Не зря говорят, что розовые очки разбиваются стеклами внутрь. Здесь всё погрязло во лжи, интригах, травле. Аж с потолка капает.

И неважно, кто падет жертвой: студентка с синдромом отличницы, несносный студент или молодая коллега. Главное, чтобы каждая отдельно взятая задница была в тепле. Каждый сам за себя любой ценой, но никак не за доброе-вечное….

— Но это же…. Нечестно! — в бессилии развожу руками.

— Наивный ты мой Олененок, — Вил делает беззлобный фейспалм.

Повисает пауза.

— А вы это? Ну, типа встречаетесь? — Аня хитро улыбается и потирает руки. — Я так и знала! Каринка мне штуку должна.

— Вы что, спорили на нас? — поднимаю брови.

— Да Фишер с первого дня на Вас слюни ручьем пускал, постоянно вокруг ошивался, так что, это было очевидно, — смеется Аня.

— Не вздумай ляпнуть кому-то, — Вил смотрит исподлобья.

— А знаешь, что? Пусть говорит, — выдаю неожиданно для самой себя. — Плевать уже.

Макс переводит взгляд с меня на Вила и обратно, а потом берет Аню под руку и провожает к выходу: —Так, нам, пожалуй, пора! Увидимся на парковке после пар, надо обмозговать, как падлу на чистую воду выводить будем.

— За жизнь с тобой не рассчитаюсь, бро! — Вил хлопает Макса по спине.

Мне радостно, что они помирились.

— Так все же мы встречаемся? — Вил улыбается мне одним уголком губ.

Смотрит так тепло, будто я домой вернулась. Не могу объять сознанием все, что я только что узнала, и чувствую, как подкатывает.

— Если ты простишь меня, — мямлю трясущимся голосом. — Я должна была тебе поверить.

— Сюда иди, глупая, — привлекает меня к себе и укутывает своими большими руками.

— А теперь тебя отчислили, — шмыгаю ему в грудь.

— Сбылась мечта идиота. Хотел сделать это с самого первого курса, так что — это меньшая из проблем, — утешая, гладит меня по голове. — Защищала меня зачем перед всеми?

— Боялась, что тебе еще больше влетит! Еще и отец твой взбесится, — размазываю по щекам горячие слезы и смотрю на него снизу вверх. — Давай я с ним поговорю!

— Ты у меня, конечно, отчаянная ниндзя, но отца моего за волосы оттаскать не получится, — смеется надо мной по-доброму. — Я все выдержу, все нормально, — он убирает пряди от моего лица.

— А штрафы? Ты просто так мои штрафы на себя взял? После всего, что я о тебе наговорила и думала? — то ли нервы окончательно сдают, то ли меня отпускает успокоительное, но я просто начинаю рыдать.

— Это наши с ним счёты, ты случайно в эти жернова попала, — говорит мягко. — Я сам виноват, что с тобой загадками разговаривал, пока эта мразь тебя обрабатывала, — снова прижимает меня к себе. — У меня, как видишь, проблема с беседами. Надо было говорить правду, когда ты спрашивала. Я исправлюсь.

— Прости, что слушала всех, кроме тебя, Вилли! На меня все набросились: Роман, Ольга Владимировна и остальные преподы, Кирилл с гиперопекой, мама приехала, допросы эти, видео с камер! Мне было так страшно, — плачу в его грудь. — Я не должна была верить, я ведь знала, какой ты на самом деле.

— Хуйня все! Поплачь, Олененок, выпусти все это, легче станет, — шепчет мне в волосы. — Мне главное, что ты в порядке.

В аудиторию суется кто-то из студентов, но оценивает ситуацию и быстро ретируется.

— Ну все, мы теперь главная новость, — хлюпаю.

— Должны же в этой шараге быть хоть какие-то хорошие новости.

— Вил, — поднимаю на него заплаканные глаза, — Я решила, что не смогу здесь больше работать! Пусть Лисицын себе эти снимки засунет в одно место! Буду искать другой университет или колледж. Завтра же напишу заявление! Ненавижу это место!

— Как скажешь, малыш! Если ты точно уверена, мы решим этот вопрос.

— И на этот тупой бал идти не придется, — говорю в сердцах. — Маскарад лицемерия!

Вил прищуривается, обдумывая что-то. — Точно, бал же! Какая ты умница, Виолетик.

— Что ты задумал?

— Что ты задумал? — спрашивает Виолетта.

Но нас прерывает трель моего телефона. Альберт Карлович.

— О, мой палач опомнился, — констатирую невесело.

— Не бери! Давай у нас поживешь, — Виолетта цепляется за ткань моей кофты. — А потом придумаем что-нибудь!

— Отличное предложение, милая. Но вряд ли от отца можно спрятаться. Я отвечу, ладно? — чмокаю ее в лоб и выхожу, чтобы принять звонок, который ничего хорошего сулить не может.

— Да, — поднимаю.

— Вильгельм, — нарочито выдержано говорит отец, но я слишком хорошо его знаю, чтобы поверить в такое спокойствие. — Мне сейчас доложили, что наша сторона не явилась на переговоры по заводу.

— Да, я.… Я должен был предупредить, — стараюсь говорить уверенно.

— Так какого же хрена не предупредил? — напряжение нарастает.

— Непредвиденные обстоятельства в универе.

— Тебя заело? Универ да универ! Всю жизнь плевать было! Я надеюсь, это очень веская причина?

— Типа того. Это прошлогодняя история с Лисицыными. В общем, меня отчислили, — говорю прямо.

На том конце провода повисает подозрительная тишина.

— Хорошо, — отец игнорирует инфу про семейство лисьих.

— Хорошо? — не ожидаю такой реакции.

— Значит не придется ждать выпускного, чтобы отправить тебя на службу. Ты подвел меня. Если я не смог тебя воспитать, армия сможет. И поверь, это будет самый длинный контракт из возможных! — сообщает непоколебимо.

Даже не сомневаюсь. Отцу плевать на мой немецкий паспорт, на мои желания и чувства. Я — функция. Номинальная функция сына, функция переговорщика, функция подчиненого.

— Очень рад за твою решительность, но у меня другие планы, — включаю режим говнюка, как это называет Виолетта.

— Куда ты денешься с заблокированными счетами? — усмехается так, будто без его содержания я под забором от голода помру.

Как же достало!

— А кто сказал, что они мне нужны? — усмехаюсь так же в ответ.

В последнее время я был сообразительнее и позаботился о том, чтобы не зависеть от батиного поводка. Не скажу, что собрал невероятную сумму, но встать на ноги очень даже хватит.

— Не хорохорься, щенок, — цедит зло. — Я тебя из-под земли достану. Пара звонков!

— Это мы еще посмотрим.

— Если ты наивно надеешься сунуться в аэропорт, то Германия спасает тебя ненадолго, — грозится, чем распаляет мне я ещё больше.

— А кто сказал, что я туда собираюсь? — продолжаю препираться вопросами.

— Ты меня услышал, — кладет трубку.

И я знаю, что он не шутит и не припугивает. Скорее всего, в течение пары дней меня скрутят за каким-нибудь углом и под нанятым конвоем закинут в ближайший поезд до самой адской части.

Один вариант, — бежать. И если недавно этот план виделся мне идеальным решением проблем, то сейчас я скорее готов пройти все тяготы здесь. Моим мечтам о побеге не суждено сбыться, и не из-за отца, а потому что Виолетку одну я здесь не оставлю.

Выдыхаю тяжело и чувствую, как сзади на плечо ложится нежное прикосновение.

— Все плохо? — тихо спрашивает Виолетта.

Нахожу в себе силы ободряюще улыбнуться: —Все нормально, маленькая, ничего нового.

— Мы что-нибудь придумаем. Вместе! — поглаживает меня успокаивающе.

— Дождешься меня из армии? — подкалываю, чтобы разрядить атмосферу, но получается коряво.

— Дождусь, — смотрит серьезно. — А ты пообещай мне кое-что, Вил.

— Что угодно.

— Разговаривай со мной! Говори всегда, как есть. Я не хочу догадок, я не хочу, чтобы ты скрывал от меня что-либо. Никогда больше! Все выдержу, я не трепетная лань.

— Правильно, ты не лань, ты нежный Олененок.

— Обещай мне!

Требовательная училка.

— Ладно. Идёт. Тогда и ты пообещай мне кое-что, — смотрю в ее глаза так глубоко, как только могу.

Выдыхает тихонько и вопросительно округляет свои огромные глаза.

— Верь только мне. Не принимай решения, основываясь на чужих словах, не поговорив со мной!

Если у меня проблемы с откровенностями, то у нее явно с доверием ко мне. Слишком много людей, в том числе и я сам, приложили к этому руку.

— Я не подведу, я не предам, я не обману. Я всегда за тебя, за нас, милая. Верь. Только. Мне. И своим чувствам. Обещаешь? — делаю мягкий "пум" пальцем по кончику ее вздернутого носа.

— Обещаю!

Сгрести бы ее в объятия и сожрать в поцелуе, но мы все еще в ненавистном универе. Поэтому просто незаметно мягко сжимаю ее ладонь.

— Отвезу тебя домой.

— Все в порядке, вы еще с Максом должны поговорить.

— Даже не надейся, что я тебя одну отпускать буду, пока этот сталкер-поджигатель недоделанный не за решеткой.

____

Когда возвращаюсь, Макс ждёт меня, сидя на перилах курилки недалеко от парковки. Из-за него высовывается Милена. Этой что тут нужно? За ней обнаруживается и Новик.

— Что за собрание? — закуриваю, приближаясь.

— Мы помочь хотим, — Попова смотрит на меня виновато. — Исправить ситуацию…. Макс аудио дал послушать, Роман Палыч там признался, что заставил меня.

Я всё ещё зол на Милену, однако, не будь ее, то Роман нашел бы кого-то другого, кем можно манипулировать.

— Да, говнюк сдал себя с потрохами, — выдуваю дым. — Теперь нужно, чтобы об этом узнали все.

— И сразу, — подхватывает Новик. — Чтобы в деканате не насочиняли вранья и не замели хвосты, как обычно.

— Ты уверена? Инфа про тебя тоже всплывет, Ань, — предупреждаю.

Она закусывает губу, будто сомневаясь в своих намерениях, а потом зыркает на Максимилиана, который, судя по тому, что она покраснела, ей нравится.

— Я тоже ваш разговор послушала. Лисицын-младший совсем сумасшедший, он универ поджег, Вил! — она запинается от волнения. — И Милену толкнул на преступление. Тут уже не только обо мне речь. Надо всех предупредить!

На слове преступление Попова начинает еще яростнее втягивать свою электронную сосалку. Боится.

— И выкинуть его нахрен! — шипит.

— Завтра бал. Тут будет аншлаг: газетчики, камеры, все преподы и все студенты, — Макс мыслит в том же направлении, что и я.

— Именно, — подхватываю, — Устроим им коллективное прослушивание!

Новик задумывается: —Если мы включим аудио на весь зал, то будет непонятно, кто разговаривает и о чем речь. Слушайте, а там в коридоре возле деканата тоже есть камеры?

— Ань, ты гений! — восклицает Макс, на что она снова краснеет.

— Надо только видео-запись вашу добыть и добавить поверх аудио с телефона Макса. Так себе качество будет, но хотя бы понятно, чей это диалог, — в Новик просыпается злой азарт. — Только как достать видос?

Лица ребят принимают озадаченное выражение.

— Фишер! Сказал же, чтобы возле универа тебя не видел! — слышу откуда-то сверху.

Задираю голову и поисках. Юрич высунулся с сигаретой в зубах из окна своего кабинета, которое выходит в аккурат на закуток с лавочками и курилкой.

— Так я это, приказ еще не забрал, — говорю правду. — Можно зайду за бумажкой?

Он негодующе машет головой: —Живо давай! — хлопает окном.

— Он наверняка имеет доступ к видосам? — заговорщецки прошептала Аня.

Макс с немым удивлением уставился на неё.

— А это мысль, зубрилка! Осталось только видео нарыть, буду импровизировать, — делаю шаг в сторону универа.

— Давай так! Ты заходи к нему, а я его отвлеку, вытащу из кабинета под предлогом каким-нибудь, — подает голос бледная Милена и выдвигается за мной.

— Утрём нос Лису поганому! — Макс поймал коварный настрой Ани.

— Стоп-стоп! — кладу руку другу на плечо и взглядом торможу Милену. — Мы не в американских комедиях. Это реальный, мать его, псих. И Юрич не идиот, чтобы меня одного в кабинете оставлять. Так что никаких «утрём нос». Вы в стороне!

— Но…, — возражает Макс.

— Никаих но! От вас только идеи, я все сам сделаю. Видос мне максимум смонтируете со звуком, как добуду, на этом все. Мне уже нечего терять, я даже не студент.

— Тебе еще на бал зайти как-то надо будет завтра, — напоминает Макс.

— А это мне оставьте, я знаю ребят на входе, они с третьего курса, я им курсачи проверяла, — ухмыляется Новик. — Вил! Вил! Блииин! — она что-то вспоминает и почти визжит от зловещего восторга.

— Что такое, Аня? — меня веселит ее геройский настрой.

— Не ходи за видео, я знаю, кто мне его достанет! С программистами я тоже дружу, один из них должен был на практику в наш универ выйти. Сто, блин, процентов, он в два клика мышки любой файл из системы достанет!

— Бро, ты смотри, держись такой решительной женщины, у нее связей больше, чем у моего бати! — делаю вброс и оставляю этих двоих смущённых.

Когда забираю долгожданное отчисление, замечаю, что кабинет Юрика закрыт, а он сам уже отчалил восвояси. Вся надежда теперь на Новик. Не достанет видео — будем импровизировать.

А пока есть такая возможность, снова лечу к Олененку, она задолжала мне кое-что сладкое.

— Не обсуждается! Я тоже поеду! — размахиваю руками в попытках переубедить упёртого лося.

Собрался он один ехать на бал! Естественно, я туда не собиралась, и выдохнула с облегчением, когда сочиняла свою увольнительную. Осталось ее отдать.

Но теперь повременю, чтобы попасть на этот треклятый бал. Трижды пересмотрела видео на телефоне Вила, которое ему скинула Аня.

План, конечно, дерзкий, как и сам Вил. Чего я еще могла ожидать от Фишера?

— Ты дома будешь в безопасности сидеть и ждать меня! Заберу тебя и ужинать поедем, праздновать, — он откинулся головой на диван и смотрит на меня серьезно из-под прикрытых густых ресниц.

Поздний вечер, и мы сидим на кухне у нас дома. Я кручусь у плиты, но не из любви к кулинарии, а от нервов.

Кирилл уехал до завтра к родителям, чтобы отвезти маму, которая, убедившись, что я в порядке и узнав, что с меня сняли вину и штрафы, наконец-то решилась оставить нас и вернуться домой. Брат до последнего молчал, пока я вещала ему историю с Лисицыным. Сказал лишь, что зря наехал на покемона, собрался поговорить с ним, когда вернется.

— Там полно людей, ничего не случится со мной! — отпрашиваюсь у Вила, — Не будет же Роман нападать в толпе! Просто хочу убедиться, что все нормально.

— Нападать у него кишка тонка, а вот устроить какую-то гадость — вполне. От него всего можно ожидать. Не хочу, чтобы ты даже в одном здании с ним находилась. Пары отведешь, и отвезу тебя домой. — Да и вообще, с чего ты решил, что он придёт с разбитым-то лицом? — агрессивно мешаю будущий плов.

— Чуйка. А не придет, покажем кино без него,

— А моя чуйка говорит, что план слишком рискованный, — подхожу к Вилу и через голову снимаю его цепочку, с которой не расставалась даже несмотря на наши недопонимания, — Держи! Пусть будет с тобой на удачу.

— Знаешь, кто сказал мне точно такие же слова много лет назад, когда я щеглом получил этот кулон? Мама, — улыбается грустно.

— Значит, мы с ней солидарны!

Притягивает меня к себе, и я усаживаюсь к нему на колени, лицом к лицу. Колючее покрывало на диване напоминает о себе даже через одежду.

— Долго там еще кастрюле кипеть? — прижимается лбом ко мне.

— Сам кипишь? — говорю игриво.

Его взгляд моментально меняется, и это мой любимый момент. Видеть, как он меня хочет.

— Сгораю, — щекотит мои губы своим дыханием.

Затем слегка касается их своими, и я впускаю его поцелуй. Мягкий, но очень требовательный. Ещё секунда, и Вил уже сгребает мою попу, жамкая ее как игрушку-антистресс. Твердая реакция между нами следует незамедлительно.

Обвиваю его шею и провожу по затылку вниз, поглаживая ладонями крепкую спину. Его правая рука ныряет мне под домашнюю футболку и ощутимо крепко проводит по моей выгнутой пояснице вверх по чувствительному позвоночнику до самых лопаток, оставляя за собой след из мурашек.

— Ммм, — довольно мычу ему в рот, поддаваясь движениям.

Горячая ладонь уверенно скользит со спины через мой бок и перемещается вперед, полностью накрывая мою грудь. Он нежно поглаживает ареолу большим пальцем. Мне кажется, что меня сейчас разорвет от мягкой щекотки. Аж в зубы отдает. Меня окатывает горячей волной возбуждения.

В нетерпении начинаю ёрзать бедрами, подаваясь вперед и назад.

— Так, все! Поужинаем позже, если дойдем до этого, — он подрывается ноги, не выпуская меня из рук.

Подходит со мной к плите, отключая конфорки. Вишу на нем как обезьянка, и утыкаюсь носом ему в шею. Вкусный. Пряный, терпкий и теплый, как растопленный горький шоколад со специями.

— Когда у нас будет дом, то он будет одноэтажным, — говорит, когда мы поднимаемся по лестнице вверх.

— Тебе тяжело? — пытаюсь поставить ноги на ступеньки.

Но он только перехватывает меня покрепче.

— Нет, конечно. Это чтобы спальня была поближе, — ржет.

Так, стоп! Он только что сказал, когда у нас будет дом? Он что, так серьезно настроен?

Чувствую, как глупо начинаю улыбаться и закусываю губы. Последние недели были дико нервными, мне кажется, я впервые расслабилась и выдохнула.

— Что? — говорит тепло, отвечая на мою улыбку.

Пожимаю плечами: —Просто хорошо и спокойно.

Он ложится на кровать со мной на руках, и я оказываюсь на нем. Смотрю на Вила сверху вниз, такой красивый.

— Мне тоже спокойно, Олененок! Мне тоже, — притягивает меня к себе, — Знаешь, что важное я понял за эти дни? — улыбается.

Только это не фирменная самодовольная Фишерская улыбочка в тридцать два винира, а родное, ласковое, принимающее чувство.

Елки! Мне кажется, я знаю, что он хочет сказать. Сердце разгоняется как ненормальное. Спокойствие как рукой снимает.

Неожиданно для самой себя впиваюсь в его губы поцелуем, чтобы он не продолжал. Я не могу. Не смогу сейчас принять его признание. Не смогу сейчас впустить в себя его чувство.

Рано его называть вслух. Одна фраза, и у меня аж кожа от напряжения вибрирует.

Мне нужно время. Наше. Спокойное. Без универа, пожаров и недопониманий. Мне нужно пожить в этом.

Слишком быстро и остро после всего случившегося.

— Я…, — он выдыхает в губы между моими поцелуями, пока я по всей видимости пытаюсь удушить его своим языком. — Л….

Молчи, пожалуйста! Беру его руку и кладу себе на задницу и еще плотнее прижимаюсь грудью. И это работает, — Вил наконец переключается на то ради чего «все мы здесь сегодня собрались».

После третьей неудачной попытки признания, Вил опрокидывает меня на лопатки. Зависает надо мной и отсекает все попытки приподняться к его губам. Долго сморит серьезно, и я вижу, как к его горлу подкатывает смех.

— Ты, Виолетта, знаешь кто? — он сдерживает смешок. — Ты пугливый маленький Олень.

— Почему? Я просто…, — чувствую жуткое смущение, будто меня поймали с поличным.

— Трусиха! — перебивает.

— Вил!

— Самое настоящее ссыкло, — подначивает меня.

— Но….

— Па-ни-кёр-ша, — дразнит.

— Ты дашь мне сказать?

— А ты мне?

Сердцебиение лупит просто неистово. Вот что его прибило поболтать?

Закрываю глаза, будто я «в домике». Выгляжу, наверное, как загнанное животное, которое забилось в угол и готовится встретиться с неизбежным. Что мне ответить, если он скажет то самое слово? Спасибо? Прикинуться немой? Или мертвой? Или….

Мой поток мыслей нарушает горячее дыхание на шее. Он неспеша покрывает ее поцелуями поднимаясь к уху, и затем шепчет:

— Выдохни, трусишка. Выходи из кустов!

Дурак! Ну как тут не ухмыльнуться в ответ.

Распахиваю глаза и встречаю спокойное понимающее лицо. Зная Вила, думала, что он будет давить до последнего, а сейчас чувствую прилив благодарности.

Проводит большим пальцем по моим губам и подбородку и привлекает к себе, целует очень чувственно, медленно, втягивая мои губы. Подтверждает мое ощущение безопасности.

Нащупываю край его кофты и стягиваю ее через голову, он делает то же самое с моей футболкой. Следом летят остальные шмотки и нижнее бельё.

Откровенно рассматриваю его, пока он осбождается от остатков своей одежды. Красивый, какой же Вил красивый. По-мужски. Это не тело, а переплетение тугих канатов. По нему можно изучать анатомию: я отчетливо вижу каждую перекатывающуюся мышцу. Мне хочется трогать его: каждый миллиметр от крепкой груди вниз по подтянутому животу. Не отказываю нам обоим в этом удовольствии.

Хватает меня за талию и рывком подтягивает к себе, устраиваясь между ног. Не могу терпеть и сама стремлюсь всем телом ему навстречу. Смотрит в глаза и неспеша ласкает меня там своим возбужденным прибором, не заходя внутрь. Сучонок дразнит. Притягиваю его к себе за затылок и хорошенько цапаю зубами за губу. Не одной же мне страдать.

Затуманенный взгляд вмиг рассеивается и мне даже кажется, что он рычит от неожиданности. — Дикая, — впечатывается мне в рот и одним хлопком полностью входит в меня.

— Ммммдаа, — чисто физически издаю утробные звуки в ответ на каждое его движение.

Там внизу тело раскаленной лавой отзывается. Дышу так, что вот-вот начнется гипервентиляция. Заводит руку под мне спину, еще больше выгибая мою грудную клетку навстречу. Ласкает мою грудь, и я все отчаянее закидываю голову назад и все шире раздвигаю ноги, желая большего, давая ему двигаться в полной амплитуде. И он делает это, причем, как и в первый раз очень бережно.

Я чувствую страстную хватку и его контроль, и при этом ощущаю заботу, с которой он занимается со мной любовью. На слове любовь пульс пропускает удар. Блин!

— Поцелуй меня, — мычу совершенно пьяным голосом.

Чувственно припадает к моему рту, поцелуем подстраиваясь под ритм нашего секса. Движения становятся более интенсивными и требовательными. Мы наращиваем темп. Неосознанно больно впиваюсь ногтями ему в лопатки. Да, мне определенно нравится его немного мучить. Да и он, судя по ответному стону, далеко не против.

Надо бы попробовать с ним одну игру… пытаюсь подумать я, но вдруг оказываюсь так близко к тому, чтобы сигануть с обрыва, что мысли сливаются в одну точку в моей промежности.

Внутри тугая пружина скручивается. Еще пара толчков и меня пронзает бешеным разрядом. Обнуление. Я сама, Вил, кровать, потолок, моя раскаленная кожа, влажный воздух — все вокруг нас калейдоскопом сливается воедино.

Инстинктивно пытаюсь отстраниться, но Вил фиксирует меня еще плотнее, ловя мои содрогания. Оргазм лупит по позвоночнику и отдает прямо в голову. Распадаюсь на миллионы маленьких частей, разлетаясь в стороны, зависаю в воздухе и со взрывом пересобираюсь заново.

Электрическая волна выжигает все предыдущее напряжение, оставляя после себя лишь мощную пульсацию в самом нежном месте. Будто открыли все замки. Все тугие узлы развязали. Такая легкость. По телу разливается тепло, и я прошу его продолжать.

Хочу, чтобы он тоже кончил. Отпустил себя. Как я отпускаю себя с ним, знаю, что могу быть собой, и он примет меня любую. Такой страстный мальчик, который умеет как и от всей души ненавидеть, так и полностью отдаваться и горячо любить. Опять это слово, да что ж такое-то!

Он приподнимает меня, переворачивает на живот и мягко притягивает к себе за бедра, заставляя прижаться к нему задницей. Скользит ниже внутрь меня и начинает наращивать темп до тех самых громких пошлых хлопков. Не останавливаю его, радуясь тому, что у нас отдельно стоящий дом. Понимаю, что желаю знать, на что он способен, изучать границы его безбашенности. И свои собственные.

Откликаюсь стоном, что распаляет его еще больше, и спустя пару мгновений я чувствую, на каком пределе он совершает последние движения прежде, чем с содроганием кончить. Он шумно дышит, пытаясь удержаться на коленях позади меня. Растекаюсь под ним послушной лужицей, хочу, чтобы он лег на меня сверху. Укрыл собой как одеялом. И он поддается. Мы так хорошо чувствуем друг друга.

Оставляет несколько поцелуев вдоль позвоночника и аккуратно располагается рядом со мной, подпирая локтем голову. Перебирает пальцами мои пряди, и я с трудом поворачиваюсь к нему. Так не хочется возвращаться в реальность из этой неги. Я сейчас не осилю никакой ужин и никакой душ. Сонно моргаю и чувствую, как глаза глаза сопротивляются открываться.

Сворачиваюсь клубочком и прижимаюсь к нему спиной, когда он возвращается из душа. Дождалась из последних сил, чтобы заснуть вместе. Вил обнимает сзади и вдыхает мои волосы.

— Вкусно пахнешь, — шепчет как в тот самый день.

В комнате темно, но я улыбаюсь, проваливаясь в сон. Так меня размазало.

— А еще…, — он прячет улыбку в полушепоте.

Понимая, что сейчас происходит, мои глаза открываются так широко, как они еще никогда не открывались.

— Я люблю тебя. Живи с этим.

Вот же засранец своенравный!

Долбанная парковка забита машинами гостей бала настолько, что мне приходится встать достаточно далеко от универа ближе к главной дороге. Прогуляюсь перед «миссией», тем более что погода ушла в режим бабье лето и на улице стоит тёплый вечер, несмотря на конец октября.

К счастью, удалось убедить упрямую Виолетту остаться дома и не соваться на бал. Она вообще была на все согласна, лишь бы я отстал. Забавная.

После моего признания вчера лежала и делала вид, что уснула, но ее маленькое сердце колошматилось как у пойманного воробья. Кто бы мог подумать, что Виолетта Александровна так ссыт идти на эмоциональное сближение.

Мне же эти слова дались как нельзя легче. А от нее я ничего и не жду, скажет, когда посчитает нужным. Мне достаточно того взгляда, которым она на меня смотрит, — никакие признания с этим не сравнятся.

Виолетта, конечно, сто раз напомнила мне, чтобы я писал ей, потому что у нее дурное предчувствие. Она просто волнуется. Однако, в спешке я как назло забыл телефон у нее дома.

Переживать тем не менее не о чем, мой план прост и понятен: следить, чтобы Лис не устроил херни и запустить видос на большом экране. Коллективный просмотр не позволит «забыть» или в очередной раз «отмазаться», подставив какую-нибудь очередную Милену.

Журналюги на балу только на руку — Ромчика нужно, выражаясь его же языком, «давить как таракана».

Приближаюсь к крыльцу и оцениваю масштаб торжества: как и каждый год вокруг сплошь дамы в пышных платьях и их кавалеры в шелковых расшитых костюмах. Гости заморочились со сложными прическами, а многие вообще расхаживают в характерных белесых башнеподбных париках. В воздухе стоит гул разговоров и флёр приветственного шампанского. Я в кроссах и кожаной куртке, мягко говоря, выделяюсь. Похер.

— Здравствуйте, добро пожаловать на осенний бал! — на входе мне хитро подмигивает Новик. — Держите программку. Она тоже в пышном кудрявом парике и платье размером с дирижабль.

Разворачиваю цветной буклет, внутри лежит записка ровным Аниным почерком. Через полчаса после сбора гостей в торжественной обстановке на большом экране планируют показывать презентацию о нашем ВУЗе. Это идеальный тайминг, чтобы поймать всеобщее внимание.

Во время танцев бесполезно даже пытаться. Так что действуем быстро.

В фойе стараюсь смешаться с толпой и ныряю за пышные декорации, чтобы пробраться к праздничному залу. Иду на музыку. Здесь приглушен свет, но пространство ярко играет лучами стробоскопов.

В центре у дальней стены установили сцену с экраном, а вдоль стен тянутся километровые столы с угощениями. Если после просмотра нашего кино у кого-то еще останется аппетит.

Место для танцев в центре зала свободно, и из кучи переговаривающихся разбросанных кучками людей я вылавливаю нужную мне фигуру.

Лисицын, естественно, не мог пропустить мероприятие. Очевидно, ведет светскую беседу с кем-то из гостей. Морда заплывшая, каой-то пластырь на носу, зато волосы гелем зализал и синий расшитый пайетками пиджак напялил. Павлин, блядь!

Пробираюсь сквозь сгущающееся сборище людей к проходу за кулисы, где меня должен ждать Макс с диджеем праздника. На ступеньках сцены еще раз оборачиваюсь и вижу, как синяя спина покидает зал.

Не вовремя ты, Ромчик, свалить решил.

— Это Кирилл, диджей Кузнец, — представляет нас Макс.

— Дарова, покемон! — говорит с улыбкой.

— Да лааадно! — подлетаю к Кириллу, и он по-братски стучит мне спине. — Это диджей Треники а не Кузнец.

— Чему я удивляюсь? — Макс закатывает глаза. — Есть кто-то, кого ты не знаешь?

— Это брат Виолетты, Кузнецов же, — намекаю Максу на очевидное. — Ты как здесь? Виолетта не говорила, — обращаюсь уже к Кириллу.

— Систр и не в курсе, меньше знает — крепче спит. Она рассказала мне про весь пиздец, и я решил, что вам помощь потребуется, — толкает меня в бок. — Я сказал, что у родителей задержусь еще и на пятницу, а сам у парней пробил, кого из диджеев на балу играет. Сначала чувак не соглашался, но обещанный ему гонорар все решил, — победоносно сообщает Кир.

И я рад, что он здесь.

— Ты это, насчет того разговора…. — начинает мяться Кирилл.

— Проехали, — опережаю его, — Видео включать умеешь, диджей?

— Скидывай файл, — потирает руки. — Я так понял, что Роман — это урод с мордой перебитой?

— Специально для тебя пометил.

— Говна кусок! Буду присматривать за отсюда, — злится Кирилл. — Идите в зал и следите, чтобы после видео он не свалил!

— Уже свалил, — говорю угрюмо. — Но далеко не уйдет.

— Пацаны, кажется, у нас проблемки намечаются, — Макс выглядывает в зал из-за нашей бархатной шторы.

Выглядываю и среди прочего замечаю, как в нашу сторону через толпу прет охрана. Блядь! Твою же мать! Кто нас сдал? Или я снова недооценил коварство Лисицына, и в моей в заднице тоже давно встроена прослушка? Ничему не удивлюсь.

Быстро же мы спалились. Не хочу, чтобы Шелесту влетело, ему еще учиться.

— Так, надо сваливать! Макс, тебя тут не было! — кидаю на ходу. — Ты нарядный, забурись тихо в толпу и не высовывайся!

Ныряю в живую массу набившихся в зал гостей и, слегка пригнувшись, под оглушающие звуки фанфар из динамиков петляю между платьями и брюками. Пока вдруг меня кто-то за край куртки хватает дергает на себя.

— Фиш, держи! — Милена пихает мне кудрявый парик а-ля Моцарт и чей-то бордовый пиджак с накладными плечами. — Маскировка у тебя ни к черту! Накинь хотя бы!

Не раздумывая, соглашаюсь. Даже не хочу думать, насколько по-идиотски я сейчас выгляжу, это исключительно ради дела!

На удивление, ее план работает, и охранник растерянно вертит башкой, вглядываясь в сливающуюся толпу со ступеней сцены. А где второй?

Сука! Второй охр выводит Кирилла из-за шторы и пихает к выходу.

— Кина не будет, — зло констатирует Милена.

— Кина?

— Это фольклор, ты не смотрел, — отмахивается от меня. — Делать-то что будем, Фиш?

— Дай подумать.

Провожаю Кирилла с прицепившимся к нему охранником глазами. Виолеткин брат ловит мой взгляд, и постукивающим по запястью жестом показывает «время». Знаю, блядь!

Наш план А трещит по швам. На что я надеялся? Идеально подставить Лиса? Хрена с два. Это было бы слишком просто. Я как всегда недооценил его продуманность.

Придется действовать иначе.

Чувствую выброс адреналина, он подхватывается кровью и разносится по организму, опаляя все органы.

Выход один — прорываться к сцене, чтобы просто включить видос. Без идеальных моментов и поравок на регламент.

— Большая честь для меня объявить пятидесятый юбилейный бал, который вот уже много лет является гордостью…, — зычным голосом ректор университета открывает мероприятие.

Теперь вообще хрен за кулисы пройдешь: преподы облепили сцену, а за проектор и пульт вместо Кирилла экстренно усадили какого-то старшекурсника.

— Блииин, — тянет Попова. — Такой момент упускаем!

— Все норм, еще есть шанс! — рядом с нами выныривает Макс. — Подождем, пока они накатят еще шампанского, и запустим в перерыве? Разгоряченные после танцев они уже такими бдительным к нам не будут.

— Походу другого выхода у нас нет. Я отсюда без его башки не уйду, — раздражаюсь.

Но потом одёргиваю себя, вспоминая, что это излюбленная тактика Лисицына — выводить, путать, злить и всячески сбивать с толку. Нужно успокоиться и рассуждать холодно.

Куда только он сам провалился? Охранников привел, а сам так и не вернулся.

— Давай, ты поближе к правой лестнице, я к левой, — предлагает кудрявый.

— Максимиллиан! — дергаю друга. — Ты не лезь! Доучитесь, блять, спокойно!

На большом экране, согласно программе, замелькал фильм об университете, и деканы, разодетые во фраки, сразу подбочинились, услышав названия своих факультетов.

Решаю осмотреть периметр на предмет Лиса, а заодно продвинуться ближе к сцене, но мое перемещение среди сплошь замерших статуй неудачно замечает Юрик.

Вместе с другими деканами он тоже стоит на сцене и испепеляет меня взглядом прямо оттуда, а затем проводит большим пальцем по горлу, и я читаю по губам: «Убьюююю, Фишер!». Хуевые из нас партизаны, конечно. Недолго думая, снова пригибаюсь пониже и прячусь в живом коридоре из людей. На какое-то время я в безопасности.

Какой же длинный и нудный этот фильм, я несколько раз сверяюсь со временем на висящих на стене электронных часах. Ругаю себя, что забыл телефон. Олененок скорее всего места там себе не находит. Надеюсь, она не решится сюда соваться, пусть отсиживается в безопасности.

Наокнец-то звучит музыка, и зрители оживают, начиная расстановку для вальса. Пользуюсь случаем и заруливаю за одну из декораций в виде стенда, имитирующего колонну, и оцениваю ситуацию оттуда.

Весь зал волнообразно движется вперед и назад, совершая характерные для вальса перешагивания и вращения. Сканирую лица, и решаю, что самые глазастые преподы крутятся где-то поодаль.

Пора! Меня немного потряхивает, как будто я реально в долбанном фильме про туповатого Джеймса Бонда, ведь с каждой минутой наш план кажется мне все менее реалистичным. Но если этот гондон смог на расстоянии устроить пожар, то я просто обязан включить проклятое видео здесь и сейчас.

Почему-то подпрыгивает пульс, чувствую, как сжимаются кулаки. Прокручиваю путь: на раз-два поднимаюсь по лестнице, додик за пультом включает нужный файл, и готово!

Стартую к сцене и вижу, как Макс легко взбегает по ступеням и тут же скрывается за шторой.

— Проворный кудрявый, — бурчу и двигаю за ним с другой стороны сцены.

Но тут резко торможу, когда он так же шустро пятится назад. За ним показывается Павлин в синем пиджаке. Вернулся. Гудини хренов, взялся из ниоткуда.

Лисицын с напором шагает на Макса, но я не слышу, что он говорит. Надеюсь, Шелесту хватит ума не бодаться с ним на глазах у всех присутствующих.

И Макс мудро сваливает, очевидно, еще и отвлекая собой Лисицына. Он жестикулирует и тычет пальцами в сторону входа, объясняясь с Павлином.

Мой шанс подняться! Иначе, если он так же встанет на моем пути, то я просто уложу его рямо при всех, и нас повяжут вдвоем. Я за себя не ручаюсь.

Уверенно миную танцпол, уворачиваясь от крутящихся вокруг шелков и успеваю сделать пару шагов вверх по ступеням, как мне на плечо ложится тяжелая рука.

— Ну, что ж ты за пиздюк такой! — шипит дядь Юрик, отталкивая меня в сторону. — Какого хера ты тут ошиваешься?

Поддаюсь и отхожу, не втащишь же ему. Он оттягивает пышный воротник, явно пережимающий его полноватую шею. В моменте непонятно, он красный от недостатка кислорода или от ярости.

— Да так, дядь Юр, уже ухожу, — делаю попытку развернуться. — Бывайте!

— Стоять! Я тебя сам выведу под белы рученьки, Фишер-младший! Какая же ты заноза в заднице! — бурчит, проталкивая меня через танцпол. — Просил же по-человечески! Не зря Альберт тебя служить отправляет!

— Какой ты осведомленный, Юрич, — злюсь. — Следил бы лучше так за своим факультетом.

— Что-то доказать хочешь, Вилли? — плюется батин друган.

Негодует, потому как он сам допустил текущий беспредел, прикрывая свою жопу.

— Поздно, Юрец, доказывать, здесь давно все прогнило так, что годы уйдут, чтобы вонь эту вымыть.

Он продолжает читать мне нотации, проталкивая к выходу. Впереди вижу Макса, который виновато разводит руками.

— С тобой, Шелестов, еще разговор будет в понедельник! Пошли вон отсюда, хулиганьё! — разоряется декан.

Перевожу взгляд в кишащий людьми зал, и ловлю абсолютно разбитый взгляд Милены. «Мы проиграли» написано у нее на лице.

А чуть позади нее вырисовывается павлинья морда. Лисицын смотрит на нас с торжествующей улыбкой, задрав голову. И это нехорошее торжество. Темное, на надрыве. Последняя симфония маньяка.

Ничего, тварь, масштабной феерии не получилось, но правосудия никто не отменял. Запись покажем в другом месте уполномоченным лицам.

— Вильгельм! — Юрик все еще стоит над душой. — На выход!

Мелодия вальса обрывается жутким писком микрофона в динамиках, и по залу прокатывается волна возмущения, все таращатся на сцену.

— Кхм-кхм, прошу минуточку внимания! — со сцены звонким голосом начинает вещать Новик.

— Вот же отбитая! — восклицает Макс.

— Ты присмотрись, бро! С ней не пропадешь, — пихаю его в бок.

— Давайте прервемся эээ… на второй фильм о нашем университете! — пользуясь растерянностью публики, она сразу врубает наш шедевр. — Прошу внимания на экран!

Из динамиков доносится немного скомканная, но все же разборчивая запись в сопровождении видеоряда с камер наблюдения:

«Я бы нашел способ выкинуть тебя и раньше, если бы ты посреди учебы как сквозь землю не провалился! Пришлось импровизировать и заставить Милену подсунуть устройство на склад, поддать жару, так сказать. И ты прилетел как миленький к своей, как ты там ее называешь? К Олененку? Ну и все сложилось как-то само собой…»

Опешвший от такого поворота событий Лисицын срывается в сторону Ани.

Твою мать! Отпихиваю Юрика, и пускаюсь вслед, но я слишком далеко.

— Не так быстро, ублюдок, — чудом оказавшийся рядом Кирилл перехватывает Лиса первым, скручивая его на пол.

Места себе не нахожу, маршируя вдоль стен по периметру дома. Скоро карабкаться на них начну. Омрачается ситуация тем, что впопыхах Вил забыл свой телефон у меня. Сжимаю его смартфон в руке, в надежде, что он позвонит с телефона Макса, сказать что всё в порядке.

Может, наплевать на свои обещания Вилу остаться дома? Я была не в себе, когда соглашалась. Не могу здесь оставаться, волнение захлестывает. Может, просто побуду рядом с универом и дождусь, пока он выйдет?

Однако, вселенная слышит мои запросы, и телефон Вила вибрирует. Рано радуюсь, понимая, что это не звонок, а сообщение. Экран заблокирван, но я вижу текст уведомленя.

Неподписанный номер вещает: «Спокойной ночи, Вилли» и две красные розочки. Две розочки. Дебильных этих на прямом стебле. Током шарахает.

Трясущимися руками хватаю свой телефон, чтобы сравнить номера, я-то сохраняла контакт Романа. Не успеваю, экран Вила гаснет, а я не знаю пароля. Плашка уведомления скрывается с моих глаз.

Но мне даже проверять не нужно, я знаю только одного человека, который бесконтрольно пихает эмодзи в каждую фразу. Особенно красные розочки. А точнее, издевательские две. Прям как на похороны.

О, нет! В голове зазвучал шум, заглушающий все остальное, меня бросило в жар.

Что это еще за спокойной ночи?

Кирилла как назло нет, моя машина все еще в непотребном виде. Захожу в приложение и вызываю такси, находу запрыгиваю в джинсы и водолазку, накидываю легкую куртку. Завязать шнурки получается с третьего раза. Что же меня так трясет?

В голове кинолентой проносятся кадры горящей подсобки, и мозг предательски транслирует мне самые пугающие сценарии этого бала. В солнечном сплетении пышным цветом распустилась тревога. Дыхание сбивается.

— Домчим! — бойко отвечает мне водитель, когда называю ему адрес и прошу ехать побыстрее.

К универу не приблизиться: вся прилегающая территория забита. Праздник так праздник! Мы бесполезно крутимся в поисках подходящего места, а я срываю Кириллу телефон, но все тщетно. Мне нужна помощь, хоть чья-то! Пока не понимаю, зачем, но все нутро кричит об опасности.

Сканирую ряды припаркованных тачек сквозь темноту на предмет зеленой бмв. И о чудо, издалека я вижу машину Вила. Моя ты хорошая!

Немного отпускает.

Срочно прошу остановить, но водитель везет меня гораздо дальше, объясняя это тем, что здесь даже пассажиров высаживать нельзя, мол, дорогу перекрываем.

— Могу вас только на противоположной стороне главной дороги высадить, только развернуться придется, — разводит руками мужчина.

— Давайте уже скорее, пожалуйста!!!

Выскакиваю из такси и несусь в сторону универа, меня будто что-то сзади подталкивает.

Беги, Виолетта, беги! В боку колет, волосы липнут к лицу.

— Вил! Вилли! — кричу, еще издалека завидев, как он своей фирменной походкой приближатся к машине.

На нем какая-то странная одежда и седой кудрявый парик??? Ладно! Слава богу, глваное, что я вижу его и он в порядке, думаю про себя.

Нас разделяет довольно оживленная улица и целая шеренга автомобилей. Высади мужик меня раньше, я бы уже была возле него.

— Виииил! — у меня очень хреново получается бежать и кричать, дыхалка сбита. Магистраль заглушает мой голос. Перебегаю, где нельзя, за что меня окатывают возмущенными сигналами.

— Вилли! — всматриваюсь в темноту, приближаясь.

Только его голова вдруг исчезает из виду.

Я почти рядом! Лавирую между торчащих зеркал плотно припаркованных автомобилей. Но не успеваю! Он садится в машину, и я вижу как загораются фары.

— Виллиииии! — рискуя быть незамеченной, машу руками и бегу навстречу сколько есть сил. — Виииииил! Фишер!

И аллилуйя! Он поднимает свой взгляд на своего обезумевшего пешехода. Вил сразу же выскакивает мне навстречу, не глуша мотора.

До нашего сближения остается метров двадцать, когда мир останавливается.

Начинается самая длинная и мучительная секунда в моей жизни.

На замедленной съёмке вижу, как окна тачки Вила за его спиной наполняются ядовитыми палящими клубами газа, расширяясь в пространстве и заливая огнем салон. Вспышка расширяется и с оглушающим взрывом выдавливает окна.

Взрыв!

Это взрыв!

Время замирает, пространство вязнет. Я как в матрице вроде бегу, а вроде бы стою на месте. Удар сердца, один пропущенный, еще удар и снова пропущенный.

За первым взрывом из-под машины звучит второй, молниеносно разрастаясь в пространстве и огненным облаком скрывает от меня Вила.

Опаляющий жар, скрежет подброшенного ввверх металла и резкая боль — последнее, что я помню прежде, чем меня сносит волной и я отключаюсь, ударившись головой об асфальт.

— Давай, систр, — Кир похлопывает меня по щекам, а кто-то подсовывает под нос нашатырь.

— Говорил же, быстро очнется, — констатирует чей-то незнакомый голос.

Потолок крутится перед глазами, и мне едва удается понять, что я нахожусь в движущейся скорой помощи. Пытаюсь подскочить, но тело не слушается. Все вокруг плывет, а в уши будто ваты напихали.

— Тихо-тихо, — заботливо говорит Кирилл. — Лежи!

— Где он? — с трудом выжимаю из себя слова. — Где Вил?

— На пути в больницу. Мы следом едем.

— Что с ним?

Брат берет меня за руку, а у меня по щекам непроизвольно слезы катятся.

— Кирилл! — повышаю голос.

— Я не знаю, Виолетта, не знаю! Не подпустил никто близко, — слышу панику в голосе своего спокойного брата. — Но он точно жив, это хорошая новость! Сказали, не выйди он из машины секундой раньше…. Надеюсь, он не слишком постарадал.

— Боже мой, — губы дрожат.

— Все-все, не реви, — Кирилл поглаживает мои волосы, — Все починим!

— Девушка, радуйтесь, что живы остались! — второй голос снова дает о себе знать. — Вас вон по всем новостям уже показывают, — сует телефон мне под нос.

Как ни пытаюсь сфокусироваться, вижу только мутные контуры. Зато даже сквозь пелену в ушах слышу чеканящий голос ведущей:

«Ежегодный осенний бал в университетском городке на этот раз был омрачен взрывом, который прогремел возле одного из самых престижных учебных заведений.

На проспекте у университета взорвалась машина сына владельца называемой в народе мусорной империи Альберта Фишера, в результате чего водитель, студент четвертого курса университета, Вильгельм Фишер, получил серьезные травмы.

Среди пострадавших оказался так же преподаватель, находившийся рядом с местом взрыва. Подробности происшествия и мотивы атаки будут выясняться в ходе следствия. Следите за нашими новостями для получения последних обновлений по этому случаю.»

— Ну хоть для чего-то журналисты на празднике пригодились, — глухо комментирует Кир.

— Кирюш, они сказали серьезные травмы…, — меня начинает трясти, и еще сильнее ломить голову. — Что с ним? Это Лисицын, да? Это эта сволочь?

— Девушка, так не пойдет! Истерикой вы только хуже делаете! — мне на лицо опускается маска. — Вдыхайте! Давайте-ка хорошенько выспим….

С сотой попытки мне все же удается разлепить глаза и даже пару секунд подержать их открытыми. Башкой шевелить не решаюсь.

Дышать могу — уже хорошо. Работаю грудной клеткой, и бочину сразу же простреливает резкой болью. Сукаааа…

Хочу сглотнуть подступивший комок боли, но не удается. По ощущениям, вся моя дыхалка иссохла напрочь, даже слюны нет. Зато металлический привкус крови имеется.

Ладно, хрен с ним.

На месте ли конечности? Предпринимаю попытку пошевелить клешнями, и вроде бы отдаленно что-то чувствую….

Непонятно. Глаза снова закрываются.

— Сынок! Вилли! Ты очнулся, — голос отца оказывается совсем рядом.

Я все же не умер. А если умер, то попал в ад.

— Ты меня слышишь? Вилли!

Пытаюсь что-нибудь промямлить, но рот не слушается.

— Альберт, не дергай его! — доносится знакомая речь нараспев. — Врачи сказали покой!

Теть Миля что здесь делает? Сколько я в отключке провалялся, что она прилететь из Германии успела?

И где моя Виолетта? Что с ней? Сердце начинает лупить. Снова пытаюсь пошевелиться.

Размытые фигуры нависают надо мной: —Вилли, как ты? Моргни мне! — заботливо повторяет тетя.

Налаживаю коммуникацию, смыкая и размыкая тяжелые веки.

— Солнце! Я все дни молилась! Ты в порядке, родной! Нужно будет только чуть-чуть… эээммм… восстановиться!

Башку все же удается повернуть.

Зрение начинает догонять мой мозг, и мне отчетливо вырисовывается поседевший отец. Его виски заблестели много лет назад, но чтобы так… Он полностью седой.

Я же не проспал пять лет, правда?

— Сынок, — он кладет руку мне на плечо. — Я думал, что потерял тебя.

Его голос не дрожит, это было бы слишком уж сопливо для моего отца, но он говорит так, будто меня уже похоронили, а я воскрес. Так, что, нахрен происходит?

Блять, надеюсь, я целый.

— Виолетта, — выдавливаю из себя и сразу закашливаюсь.

От кашля бочину простреливает еще сильнее.

— Молчи-молчи, шац! Сейчас доктор придет!

— Где она? — хриплю.

— Виолетта — это девочка, которая постоянно плачет? Она тут была, но ее брат домой забрал, — безразлично поясняет теть Миля.

Вообще-то это девочка, которая меня от смерти спасла, зло добавляю мысленно. Как она?

Утыкаюсь глазами в мутноватый потолок, прокручивая события той ночи.

После того, как ублюдка скрутил Кирилл, и гостям все же удалось досмотреть включенное Аней видео, в зале повисла гробовая тишина.

Преподы молча переглядывались, а гости разинули рты, не понимая, кого они видят на экране. Только присутствующие журналисты на всякий случай включили камеры.

— Юрий Юрьевич, это Ваш факультет показывают? — где-то над ухом прорычал ректор, высунувшись.

— Ну все, Фишер, я звоню твоему отцу, — просипел бледный Юрий Юрьевич, пялясь на экран. — Раз по-хорошему ты не понимаешь.

И в этот момент меня сзади за рукав потянул Макс, увлекая в толпу.

Краем глаза я успел заметить, как к Кириллу на помощь подрулила охрана. Быстро же они переориентировались во врагах.

Под обрывки заключительных фраз нашего с Лисицыным диалога, мы с кудрявым выскочили на крыльцо, сбивая зевак, которые пропустили все веселье.

— Давай, свали в туман, — Макс хлопнул меня по плечу, — Я пойду Аню с Миленой заберу.

— Ты гонишь, я с тобой!

— Простите, молодой человек, это ведь вы там на видео? — раздался сбоку поставленный женский голос, и мне под нос сунули мохнатый микрофон. — Ответите нам на пару вопросов?

— Вали, братан, я им мало интересен, а тебя на куски разорвут, если не эти, — он не стесняясь стреляет глазами в сторону репортеров, — То преподы. Скинь мне гео, мы подъедем.

Коротко киваю и лечу по лестнице вниз, бегу к машине.

Долбанный парик съезжает на бок, и пиджак не моего размера очень сковывает движения, но мысль завалиться в таком идиотском виде к Виолетте меня очень веселит.

Внутри коктейль из послевкусия победы и нарастающей тревоги.

Самое интересное в виде показаний, разборок в универе и с отцом — еще впереди.

В этих мыслях добираюсь до машины, и только заведя мотор и включив фары, вижу вдалеке за машинами знакомую фигуру.

Виолетта. Одно мгновение, и мы бы разминулись. Навсегда.

Помню, что оставил ключи в зажигании и побежал навстречу ниоткуда взявшемуся Олененку. А потом конец….

Едкое пламенное облако режущими осколками пронзает спину. Дыхательные пути обжигает.

Вспоминаю, как полностью оглушенный и дезориентированный, пытаюсь сгруппироваться, бесконтрольно отлетая вперед.

Потом пронзающая боль и темнота.

— Так-так, это кто тут у нас проснулся! — в палату заходит мужик в белом халате и с фонендоскопом на шее и пожимает руку отцу. — Шуму Вы, конечно, молодой человек наделали такого, что клинике охрану ставить пришлось, — столько любопытных сюда проникнуть пыталось, — посмеивается врач, параллельно рассматривая бутылки от систем.

Системы, видимо, торчат из меня.

Интересно, в туалет я в отключке в утку ходил? Пиздец.

Ебаный, блять, Лисицын. Практическим способом я выяснил, почему этот подрывник недоделанный покидал зал во время бала.

— Как самочувствие, спортсмен? — врач нависает надо мной, и я вижу скуластое лицо лысого высокого мужчины средних лет. — Скажи спасибо тренировкам за свой мышечный корсет, так бы костей твоих не собрали, — рассказывает как ни в чем ни бывало.

Смотрю на него вопросительно. По крайней мере мне кажется, что это должно выглядеть вопросительно.

— Что, больно? — реагирует врач на мои кривляния. — Ничего, скоро будет еще больнее, как лекарство отпустит, — гогочет над своей шуткой.

Врачи, конечно, ребята черствые, но нельзя как-то, блять, помягче.

— Я целый? — хриплю.

— Целый-целый, помятый только, — врач берет в руки висящий сбоку моей кровати планшет.

Походу батя запихал меня в какую-то частную клинику, для обычной больницы здесь слишком люксово.

— Вывих плеча, ожог дыхательных путей первой степени, — весело зачитывает лысый мужик, — Среднетяжелое сотрясение. Да и лицом ты, конечно, асфальт пропахал.

Интересно, «виниры» на месте? А то настоящие придется ставить.

Облизываю зубы языком — на месте. Шумно с облегчением выдыхаю, но мой выдох переходит в стон.

— Ах да, еще трещины в двух ребрах справа, и пара осколков в заднице. Жить будешь! Радуйся, что не сломал и своими же ребрами себе легкие не проткнул, сапер.

Юморист, мать его. Только я ничего, кроме тупой боли в бочине, не чувствую.

— Ты на обезболивающих системах, — читает мысли врач. — И еще много на чем, уважаемый Вильгельм. Немного придешь в себя, и будем дозу снижать. Ты парень крепкий, чуть потерпишь, а вот печень твоя — нет.

С появлением доктора-стендапера я окончательно пробудился. Каждый новый факт занимательнее предыдущего.

— Так что, добро пожаловать в будущее, ты уже неделю провалялся. Слизистая восстанавливается, так что скоро сможешь поесть. Не стейк, конечно, но какой-нибудь жиденький бульончик — вполне, — он опирается на поручень моей кровати-каталки. — Побольше молчи, отдыхай, отращивай брови и ресницы.

Бляяяя…. Интересно, я такой же лысый, как мужик? Волосы же тоже горят, да?

— Вставать и ходить пока только при помощи мед. персонала. Кивни, если понял. Молодец! Не так активно только кивай, сотрясение же, — врач хлопает меня по ноге, и просит отца и тетю выйти с ним на минуту.

— Бро, ты живой! — в палату врывается Макс.

Страшно рад видеть Макса, но ГДЕ. МОЯ. ВИОЛЕТТА?

Хочется как в фильмах сорвать с себя все провода и шланги, соскочить с постели и эпично идти по коридорам как супер-герой в больничной сорочке вместо костюма.

Но в реальности мне еле удается пошевелить одной рукой. Вторая, оказывается перемотана. Ноги норм, только все жутко затекло.

— Нас с девчонками возили на допрос. И, короче, сидим мы, и тут в участок буквально нахрапом влетают мужики в костюмах. Это твоего бати люди, прикинь! Сказали, что показания мы только в их присутствия давать будем, — он оборачивается на дверь и затихает. — Нас, короче, допросили. Видео взяли как вещдок. Аня про прошлогодний случай рассказала. И после этого нас сразу отпустили. Альберт Карлович постарался. А вот друга твоего ненаглядного — не отпустили.

Макс тараторит без умолку, видимо, за эту неделю он переобщался с Новик. У той тоже рот-пулемет.

— Тебя, короче, показали по всем вообще новостям, я даже на китайском ролик видел, прикинь, — он машет руками. — Там еще съёмка такая с дрона, тачка горит, тебя на каталке в скорую забирают, очень эпично!

Фак, тачка! За бэху обидно даже больше, чем за осколки в жопе.

Макс продолжает трындеть на эмоциях, а потом резко замолкает и смотрит на меня серьезно: —Если честно, думал, бро, что ты в машине был. Рыдал, как девка, пока нас в участок везли…. Даже в универе слышно было этот взры. Ты везучий сукин сын! — он запинается, — То есть не сукин. Я не это хотел сказать!

— Норм, — пытаюсь улыбнуться.

— Тебе нельзя разговаривать много, мне сказали.

— Сееркалоо, — шиплю, как змей.

— Что?

— Серкало! — повторяю настойчивее.

— Аааа, зеркало! Это ты не по адресу, но могу сказать одно: выглядишь ты прям хреново, — он оглядывается по сторонам. — О!

Длинный придурок встает и снимает со стены зеркало в полный рост. Затем поворачивает его горизонтально и тащит ко кушетке.

— Любуйся, красавчик!

Видок, конечно, так себе, но мне не к разбитой физиономии не привыкать: стесанный подбородок и щека, под глазами залегли глубокие желто-фиолетовые синяки.

Один глаз заплыл кровью, но не страшно. А вот брови и ресницы, да, подпалил, торчат клоками. Каким-то чудом я не лысый, это радует.

Блять, это, получается, парик меня спас?

Начинаю сдавленно беззвучно ржать над этим фактом, но от боли сразу бросаю эту затею. Видела бы меня сейчас Виолетта.

Хотя, наверное, видела.

— Виолетта? — спрашиваю у Макса.

— С ней все нормально, — говорит, возвращая зеркало на место, — Только головой ударилась, но не как ты, конечно. Только она в шоке, кажется. Рыдает.

Бедная моя девочка, стресс за стрессом. Вот тебе и приличное место работы.

— Летта Санна все дни здесь была, с тобой. Наверное, скоро приедет. Ее тоже забирали в участок, узнавали насчет поджога, машины, и в каких она отношениях с Романом и с тобой. Хорошо, батяня твой насчет адвокатов подсуетился сразу, разрулил и с Виолеттой, и со мной, и с девчонками. Так что, нас обещали больше не таскать, по крайней мере, пока судебный процесс не начнется. Мне кажется, Ромчик уже вряд ли испугом отделается, посадят его.

— Не вряд ли, а точно, — послышался голос отца. — Если бы не такая огласка, вообще бы по-тихому все решили за пару дней. Однако, формальности нужно соблюдать. Ты бы, Максимиллиан, прогулялся. И ты, Миля, тоже, — он взглядом остановил снова рвущуюся в палату тётю.

— Все-все, не мешаю! Завтра приеду, Вил, — на выходе Макс обнимает за плечо тетю, выводя ее из палаты. — Теть Миля, Вы с каждым годом все краше и краше! Пойдемте кофе на первом этаже выпьем, а мальчики поговорят.

Или помолчат.

Отец присаживается на место Макса, глубоко вздыхает, и, грустно глядя на меня, выдает:

— Сынок, есть разговор.

Нервно нажимаю кнопку, но дурацкий лифт в этой клинике постоянно занят. Максимиллиан написал, что Вил очнулся, и я ругала себя на чем свет стоит, что уехала. Нужно было забрать документы из ВУЗа.

Сначала мне заявили, что я буду отрабатывать положенный по закону срок, и я, в принципе, ничего не имела против, учитывая, что Лисицына там больше нет. Он обвиняется в умышленном поджоге, покушении на убийство, и, кажется, в том, что обманным путем вовлек Милену в преступную деятельность. По крайней мере, так мне сказал адвокат отца Альберта Карловича. Он, кстати, и позаботился о том, чтобы мне не пришлось отрабатывать.

— Придержите, пожалуйста, лифт, — меня окликает пожилой мужчина.

— Да, конечно. Его здесь не дождешься, — выставляю руку вперед, не давая дверям сомкнуться.

— Благодарю Вас.

— Мне на пятый.

— И мне тоже, — отвечает старец.

Почему-то хочется назвать его именно старцем: крепкий и невысокий, седые волосы и седая борода на смуглом лице, нос с горбинкой и очень спокойный умудренный жизнью взгляд.

В коридоре пятого этажа снуют медсестры, — рабочий день в самом разгаре.

— Отец пациента попросил не беспокоить их некоторое время, — сообщает мне одна из них. — Они там уже почти час, думаю, скоро закончат.

За неделю это место стало мне уже родным, мы перезнакомились со всем персоналом.

Опускаюсь в кресло в зоны ожидания и замечаю, что старец тоже занимает одно из мест и неспеша разворачивает большую газету. А я как ни пытаюсь отвлечься и полистать ленту социальных сетей, волнение перед долгожданной встречей не дает сконцентрироваться.

Убираю телефон в сумку и залипаю в висящий на стене экран, по которому беззвучно крутится реклама клиники. Неделю ждала и еще подожду, пусть поговорят с отцом как следует.

Альберт Карлович места себе не находил, что сильно удивило меня. Судя по рассказам Вила, отец у него изверг. Энергетика у него действительно очень тяжелая и малоприятная. Под его ледяным взглядом хочется сжаться до размеров атома.

Нет, я не думала, что он станет радоваться увечьям сына, но никак не ожидала, что он будет каждый день ночевать в палате и дрожащим голосом говорить с врачами. Вил рассказывал, что отец пережил смерть мамы довольно безразлично. А тут… Мужчина не на шутку переволновался. Как и мы все.

— Это я виноват, что не воспринял все всерьез. Вилли говорил мне, что возникли проблемы с Лисицыным, но я был в ярости из-за командировки, и не услышал его, — невольно, но в один из дней в больнице я подслушала его разговор с врачом.

Я не специально, просто у них голоса громкие.

— Такого никто не мог предположить, Альберт Карлович. Ваш сын сильный молодой человек, он восстановится, — успокаивал его лысый доктор. — Да, какое-то время ему понадобится уход, но все могло быть гораздо-гораздо лучше, не спаси его девушка.

Тут они оба развернулись и уставились на меня, а я готова была провалиться сквозь землю. Мне очень не нравится, что меня выставляют героиней. Не отправь Роман то злосчастное брызжащее желчью сообщение, которое очень пригодилось следствию, возможно, я бы опоздала. Возможно, он надеялся, что телефон сгинет вместе с Вилом во взрыве. Думаю об этом, и слезы снова подступают.

Пока я замешкалась, вытаскивая из сумочки салфетку, мимо меня пронеслась и бесцеремонно ворвалась в палату тетя Вила. Мы со старцем провожаем ее спину и коротко переглядываемся. Что ж, ее можно понять, она тоже тревожилась, так что я терпеливо жду своей очереди.

Однако, вскоре тон общения тети и отца за дверью палаты переходит на повышенный настолько, что туда сбегается и медперсонал. Нашли место отношения выяснять! Они друг друга терпеть не могут, но здесь речь не о них, а о Вилли!

Медбрат выпроваживает злющих родственников из палаты, а я пользуюсь моментом, и, пока никто не смотрит, проскальзываю внутрь.

Вил лежит с закрытыми глазами, как и все предыдущие дни. Тихо опускаюсь рядом на кушетку, и, как только мягко касаюсь его руки, он распахивает глаза.

— Оленёнок, — хрипит с еле заметной улыбкой.

И от этого Олененка меня пробивает. Слёзы сами собой льются, хотя я обещала себе собраться.

— Да, милый, да! — глажу его выше по руке, поднимаясь по плечу и шее до разбитого подбородка. — Прости, что меня не было, я… я документы забирала. Я больше никуда не уйду, — шмыгаю.

— Как ты?

Нервный хохот вырывается из-под моих слезо-соплей. Что мои царапины по сравнению с тем, как ему досталось? Голова еще ноет, но мне уже гораздо лучше. И я просто киваю, продолжая бережно поглаживать его лицо.

— Спасла меня, — выдыхает Вил.

— Перестань! — хлюпаю носом, тоже переходя на шепот. — Я вообще не должна была тебя туда отпускать. Это был его план с самого начала, Вил, — расквитаться с тобой. Ты просто вовремя уехал в командировку, и ему пришлось выкуривать тебя. Он… он убить тебя хотел. Я должна была это понять, почувствовать. Должна!

— Нет, — он берет меня за руку, хотя движения даются ему пока сложно, и прикладывает мою ладонь к губам.

— Я чуть с ума не сошла, Вилли! Мы все! Я так рада, что все обошлось. Врач говорит, что ты быстро поправишься!

В ответ он осторожно притягивает меня, показывая, чтобы я легла рядом. Благо, кушетки в этой клинике позволяют, хоть бочком, но расположиться вместе. Скидываю обувь и послушно забираюсь к нему, стараясь касаться только руки.

Мы молчим, и я слышу только равномерное гудение больничной техники. А затем и глубокое спокойное дыхание Вила. Он засыпает. Мальчик мой, измучился.

— Виолетта, можно тебя? — в дверь заглядывает тетя Эмилия.

Мягко отлипаю от теплого Вила, и выхожу в коридор вслед за ней. Мы присаживаемся в зоне ожидания и она протягивает мне стаканчик кофейного кипятка из автомата.

— Дорогая, — сладко начинает она, — Мы все очень рады, что мой племянник пришел в себя. Благодаря, в том числе, и тебе, — нехотя признает она. — Но ему сейчас нужен покой. Никаких волнений.

К чему она клонит?

— Мы с Альбертом только что очень повздорили, — делает паузу, — Ты наверняка знаешь, какие отношения у Вильгельма с отцом….

— Знаю.

— Так вот, в свете последних событий Альберт пообещал Вилли оставить его в покое. Освободить от обязанностей в фирме и перестать как-либо принимать решения за него.

— Это прекрасно, — восклицаю.

Я знаю, как Вилли рвался к свободе.

— Я бы не спешила с выводами, милая. Ты не знакома так близко с Альбертом! Ему нельзя верить. Это он сейчас вину за случившееся чувствует и готов сыну обещать что угодно, чтобы совесть свою успокоить, — заявляет заговорческим, — А как только Вилли оклемается, и давление прессы спадет, будь уверена, он устроит Вильгельму «сладкую жизнь».

— К чему Вы клоните?

— Вилли нужно покинуть страну, милая! Я прилетела, чтобы забрать его с собой!

— На лечение? — сглатываю нервный ком.

— Нет, глупая! Навсегда! Вильгельм звонил в прошлом месяце, и мы обсуждали его переезд. Он собирался вернуться в Германию до Рождества. Переехать. Как он всегда мечтал. И как мечтала Машенька, — она всхлипывает, вспоминая о сестре. — И Альберт пообещал отпустить его.

Падаю с высокого обрыва в ледяную воду. Вил? Переехать?

— Но… Он ничего не говорил мне о переезде…, — мямлю.

— Вот именно! Не посчитал нужным ставить тебя в курс. А сейчас он заявил нам с отцом, что никуда не собирается уезжать, — всплескивает она руками, — Из-за тебя!

— Подождите, это его право выбирать, где ему жить! — горечь подкатывает к горлу.

— Так дай ему это право! Я прошу тебя, Виолетта! Вместо его матери тебя прошу! Альберт отпустил его, и пока он не передумал, отпусти его и ты!

— Но….

— Ты хочешь переехать? — перебивает меня тетя. — Ваши отношения настолько серьезны?

Да у нас и не было времени на отношения. Все события играли только против.

— Я не знаю, но мы любим друг друга, — выдаю неожиданно для самой себя.

— Это прекрасное чувство, Виолетточка! Если любишь, ты не будешь эгоисткой. Посмотри на него!

Она грубо тянет меня за руку, что я чуть не обливаюсь кофе, и подводит к палате, приоткрывая дверь.

— Смотри, до чего его довела жизнь здесь! Отец с детства тиранизировал, Вилли маму потерял. Врагов себе нажил потому, что он другой. Ему здесь не место! Твое сердце не обливается кровью, видя, что он чуть ли ни при смерти оказался? — хлещет меня словами.

Дыхание сковывает, в сердце будто нож воткнули.

— Все ведь позади, — все, что я могу возразить.

— Наивная ты девочка! Наивная и эгоистичная! — захлопывает дверь. — Альберт мою сестру довел, оставь мне хотя бы племянника! Ему еще эту жизнь жить! Ну погуляете вы год-другой, Вилли парень видный, у него девочек будет еще много.

С каждой следующей фразой я ухожу все глубже и глубже в мутную воду.

— Не стань той, из-за которой его жизнь под откос пойдет! Он еще никогда не был так близко к свободе. Переедет, выздоровеет, получит достойное образование там, где учителя не спят с учениками, — бьет наотмашь. — И устроит наконец-то свою жизнь!

— Это Вилу решать!

— Вот и помоги ему принять правильное решение, Виолетта. Оставь его!

— Вы мне сейчас на полном серьезе предлагаете бросить Вила? — откровенно охреневаю.

— Ты уже забыла, как пять минут назад ничего не знала о его переезде? — отвечает вопросом на вопрос. — Вильгельм сделает это рано или поздно. И лучше до того, как отец окончательно испортит ему жизнь.

Разогнавшееся сердцебиение заглушает ее голос. Хочется сказать хоть что-нибудь, но я как рыба только ловлю воздух ртом.

— Любовь не эгоистична, Виолетта, — кладет мне руку на плечо. — Если любишь, то желаешь человеку лучшего, с тобой или без тебя. После всех мучений он заслужил немного счастья и спокойствия.

На этом тетя Эмилия оставляет меня, разодрав душу на мелкие клочки. Обессиленная, с зияющей дырой в солнечном сплетении, шагаю к лифту. Мне нужно на воздух.

— Ты должна верить только себе, дочка, — доносится сбоку.

Старец все еще сидит в коридоре. Он закрывает газету, которую, наверное, успел прочесть уже трижды, и внимательно смотрит на меня из-под белых бровей.

— А что, если я не права?

— Два сердца не могут ошибаться.

Ноги сами несут меня на улицу. Двор клиники припорошило мелким противным градом. На улице холодрыга, — вчера наступил ноябрь.

Я тщетно кутаюсь в пальто, которое грубо раздувает порывами ветра. Нутро выкручивает.

Плетусь мимо все еще зеленых рябин с пылающими гроздьями ягод, — единственного яркого пятна во всепоглощающей серости.

В отдалении в курилке среди деревьев замечаю отца Вильгельма.

Он разговаривает по телефону, просматривая какие-то бумажки. А затем вытаскивает ис кармана зажигалку, сначала одной рукой прикуривает сигарету, а затем поджигает бумагу.

Замираю там, где стояла, выглядывая через ветки.

Альберт Карлович убирает телефон в карман, и наблюдает, как в его руках горит целый ворох бумаг, плюясь тлеющим пеплом по ветру.

Так и стоим: зареванная я, как олень в кустах, спасибо Вилли за прозвище, и его отец — недвижимая бронзовая статуя с факелом в руках.

Отмираем, когда во двор влетает карета скорой помощи с мигалками. Отец наспех притаптывает горящие огрызки листов и отправляет их в урну, задумчиво делает еще пару затяжек, и двигается в мою сторону.

Делаю вид, что очень занята своим телефоном, лишь коротко киваем друг другу. Когда он скрывается за дверью клиники, бросаюсь к замученной железной урне, в которой трепыхаются остатки бумаги.

Озираюсь по сторонам и, сглатывая отвращение, запускаю руку в мусорку. Не знаю зачем, на инстинктах действую.

Подхватываю пальцами одну, затем вторую бумажку, попутно вляпываюсь во что-то липкое и вонючее. Фу! Ужас!

К горлу подкатывает, но я продолжаю шарить в темном пространстве, уделывая свое пальто. Смешно будет, если это какая-то больничная памятка. Только вот памятки никто не сжигает.

Убеждаюсь, что выловила все улики и распрямляюсь, Перебираю подгоревшие обрывки бумаг в замерзших грязных пальцах.

Передо мной фрагменты таблицы с какими-то странными цифрами. Бухгалтерия какая-то, что ли? Вижу нечитаемый кусок печати, просто белый обрывок, снова таблица.

Нахожу один единственный уцелевший кусочек текста: «…полагаемый отец ребенка…. биологическ…. несовпадении аллелей… ероятность отцовства равн….».

— Какая еще девушка могла быть у моего сына! Такая же несносная, как и он.

Вскрикиваю от неожиданности. Так увлеченно копалась в урне, что не заметила, как отец Вила подошел сзади.

— Ты сына на тест надоумила?

— Альберт Карлович, — стараюсь сохранять спокойствие, хотя с родственниками Вила это крайне непросто, — О чём Вы?

— Не включай дуру! Вилли — мой сын! А даже если бы не был, — это бы ничего не изменило.

— А похоже, что не Ваш! Несовпадение аллелей означает только одно — отсутствие родства! Это даже школьникам из курса биологии известно.

— Не докажешь! — выдергивает огрызки у меня из рук. — Вилли — мой ребенок! И точка!

— Вы его в пожизненное рабство получить хотите?

— Теперь все будет иначе. Вилли — свободен! Не хочет заниматься семейным делом — его выбор. Хочет улететь — пусть летит. Остальное неважно.

Смотрю в его жесткое лицо, и до сих пор не нахожу ничего общего с сыном. Разве что скопированные повадки и тяжелый взгляд, который Вилли умеет включать.

— Он имеет право знать правду.

— Правда — это не панацея. Ее как лекарство принимают только по необходимости. Вильгельм — мой сын!

Зачем ему теперь, точно зная, что Вилли — не его биологический сын, трястись в страхе от того, что я расскажу ему обратное?

— Зачем Вы это творите? — не выдерживаю.

Альбер прокашливается и выдает сдавленно: —Пусть лучше Вильгельм продолжает меня ненавидеть, чем мы оскверним память его матери, которую он так любит. Сегодня я сообщил ему, что по результату теста он мой сын, потому что… Потому что так и есть.

Если он повторит это в четвертый раз, я сама начну верить.

Вот, значит, как! Благородный порыв отбелить почившую жену. Он решил переписать сценарий жизни? Так перепугался после взрыва, что переосмыслил смысл бытия?

— Вилли Вас не ненавидит, он из кожи вон всю жизнь лез, чтобы заслужить хоть капельку Вашей любви. Я уже не говорю о признании и хоть намеке на уважение!

— Не тебе меня учить, соплячка еще. Ты не знаешь, что это такое, когда жена, которую ты, сука, любил, изменяет тебе и приносит под сердцем чужого ребенка, хладнокровно выдавая за твоего, — его глаза наоплняются влагой.

— Пойду-ка я, Альберт Карлович, — пытаюсь улизнуть, но он хватает меня за локоть.

— Чего ты еще хочешь? Мы уже решили твои вопросы с адвокатом. Квартиру? Новую работу? Машину? Что? — начинает торговаться со мной.

— Прощения попросите у Вила! Извиняйтесь за то, что ребенка СВОЕГО терроризировали и жизни ему не давали. На коленях, желательно! — меня трясет, но я буду не я, если не скажу.

— Без тебя разберемся, — шипит мне в лицо.

— Вот и славно! А большего от Вас мне и не нужно, — отдергиваю руку и шагаю прочь из этого двора.

Просыпаюсь в неизвестный по счету день. Я потерял связь с тем, кокае время суток за окном и какое число на календаре. Знаю только, что сегодня меня обещали перестать пичкать препаратами как быка.

В обрывках моментов, когда я просыпался происходили какие-то невероятные события.

Раскаивающийся отец, который обещал мне полную свободу и говорил, что готов помочь с билетами в Германию, если решусь переехать.

Причитающая теть Миля, которой очень не понравилось то, что я отказался переезжать.

Мой учитель Ахмад, который приезжал поддержать меня, и, поглаживая бороду рассказывал что-то про выбор души и про выбор двух сердец. Я попросил его оставить мне газету, которой он обмахивался, чтобы почитать, что же пишут о случившемся тем вечером. Однако, я до сих пор не осилил такое простое действие.

Еще были Максимиллиан с Аней, пересказывающие подробности начавшегося судебного процесса, на котором Лисицын бесоебил так, что заседание прикрыли раньше нужного.

Различить бы теперь, где из всего этого реальность, а где медикаментозный сон, потому что мне кажется, что я совсем не видел мою Виолетту. Или видел, но не помню. Это пугает.

Помню только, что мы лежали рядом, как она плакала и гладила меня. А потом она мне больше не снилась или не приходила.

Нутро подрывает.

Нащупываю телефон, который мне вчера привез и втихаря сунул Макс. Медперсонал настаивает, что мне нужно еще поберечь голову и не смотреть в экран, не разрешая пользоваться мобильником, но клал я на эти меры.

Мой организм приходит в норму, но отчего-то становится тяжело дышать. Легкие будто на крюки насаживает. Набираю Виолетте, наверное, в сотый раз со вчерашнего вечера, но в ответ получаю только бесконечные гудки.

Открываю месенджер и печатаю одной рукой: «Я скучаю, Олененок! Как ты?»

Почему она не отвечает? Наверное, едет ко мне. Или занята. Да! Следует успокоиться.

Опускаю руку и чувствую, как начинаю проваливаться с сон. Как же задолбало! С психом выдергиваю все торчащие из меня иголки, хватит меня усыплять, блять!

— Так-так, кто тут буянит? — как из табакерки из дверей выпрыгивает мой лысый врач.

— Нормально все уже, — пытаюсь привстать на кровати. — Давайте свой осмотр, и будем прощаться.

— Какой шустрый. Может, у тебя супер-силы после сотрясения открылись? — врач-стендапер спокойно подходит ко мне негодоющему и прикладывает холодный фонедескоп к спине. — Вдохни медленно. Выдыхай! Ага. Еще разок!

Пыхчу как еж. Хочу поскорее свалить. Сеголня должен приехать Максимиллиан, и я планирую уехать с ним отсюда.

Пиликает уведомление и я хватаю телефон в надежде, что это Виолетта.

Макс: «Буду вечером, Вил, папе хуже стало».

Фак! Петр до сих пор лежит без операции. Вряд ли со всеми заварушками и показаниями у Шелеста было время заняться поиском денег. Петр числится в очереди на бесплатную операцию, но это все равно что ждать, когда рак на горе свистнет. С сердцем каждый день может стать последним.

Всю первую половину дня док изучает меня как подопытного кролика: я раз восемь сдаю кровь, ссу в двадцать баночек, в меня вставляют градусники и бесконечно измеряют давление.

Лысый сказал, что посовещается с коллегами и примет решение, можно ли меня, тщедушного, отправить домой под роспись о том, что я буду находиться под присмотром. Сказал, лично сообщит отцу о необходимости выездной медсестры.

Топчусь по палате, опираясь обо все, что попадается под руки, чтобы с непривычки удержать равновесие, я едва вставал на ноги за время госпитализации. Пытаюсь сделать какую-никакую разминку, но тело пока плохо слушается.

Надо ли говорить, что все это время я до полной высадки батарейки пытаюсь дозвониться Виолетте, а потом и Кириллу. Кажется, что мои звонки попросту не доходят.

Пишу: «Малыш, что случилось? Где ты?»

Мотор натужно сжимается, приостанавливая бушующий кровавый коктейль внутри меня. Она же не решила меня бросить? Мало ли, что там надумал маленький Олень: испугалась огласки, наверное, глупая. Не нахожу других объяснений.

Отправляю голосовое: «Виолетта, где ты? Ты что-то себе надумала или что-то случилось? Я люблю тебя, Олененыш!»

Следом пишу: «Поговори со мной».

И еще через время совсем жалкое: «Пожалуйста».

Но все мои сообщения остаются не прочитанными и не прослушанными даже через время.

Поворачиваюсь к висящему на стене зеркалу и вижу свою перекошенную и эмоционально выпотрошенную рожу. Смотрю на себя и пытаюсь найти хоть одну адекватную причину для того, чтобы она ответила. От меня у нее всегда были одни лишь проблемы.

Где-то глубоко нарастает чувство черной тревоги. Похер, выпишут ли меня сегодня, я еду к Виолетте, даже если придется выбираться через окно третьего этажа.

Но, к счастью, лечащий юморист дает добро отпустить меня.

Отец вынужденно улетел на неделю по регионам, ему нужно продолжить командировку, из которой я так благополучно выпал. А теть Миля, убедившись, что моей жизни больше ничего не угрожает, отправилась на гастроли по местным родственникам, потому что через неделю ей нужно возвращаться в Европу.

С обеда сижу одетый и собранный на проходной, не в состоянии больше находиться в четырех стенах палаты. Дважды я порывался выйти во двор покурить, но каждый раз вспоминал вкус гари и дыма в носоглотке после ожога, и вместо предвкушения затяжки никотином к горлу подкатывала тошнота.

— Вот так, кажется, мы и бросили курить, Вилли, — горько ухмыляюсь сам себе.

К вечеру уже по темноте за мной в клинику прибывает Макс, на котором лица нет.

— Все настолько хуево? — ковыляю за ним по тусклому коридору, в котором пахнет хлоркой после вечерней уборки.

— Критическое состояние, — шмыгает носом Макс, пытаясь не подавать вида, что раздавлен.

Мы в полной тишине садимся в машину и, пока Макс отруливает от клинкики, я достаю телефон, втыкаю его в автомобильную зарядку и молча с пометкой «На операцию» перевожу ему на счет все, что успел отложить за последнее время на свой «побег».

Один хрен, в Германию я точно не лечу, а со своими заработками здесь я уж как-нибудь разберусь.

Мы останавливаемся у заправки. Я как покалеченный остаюсь в салоне, наблюдая через боковое зеркало за лицом Максимилиана, подсвечиваемым слабым светом табло бензоколонки. Он вставил шланг в тачку и под мерное жужжание заправочного насоса машинально просматривает уведомления в телефоне.

Вижу, как его лицо вспыхивает и глаза округляются, — он долистал до моего уведомления о переводе денег.

Макс трясущейся рукой показывает мне опустить стекло.

— Ты ебанулся, Фишер? Че началось снова?

— Бро! Я, бесспорно, конченный. Ты прости за тот случай, когда я баблом бросался, но сейчас речь не о тебе и не обо мне, — притягиваю его лбом ко лбу через открытое окно и смотрю прямо в глаза. — Ты возьмешь эти деньги, понял меня? Мою маму они не спасли, пусть спасут твоего отца!

— Ты уверен? — спрашивает растерянно. — Я не знаю, сколько буду рассчитываться с тобой.

— Мне они не нужны. Я больше не планирую убегать.

— Вы там еще оближитесь, блять! — орет какой-то мужик из машины сзади, нетерпеливо сигналя.

Такой момент киношный испортил урод, а я даже выйти и морду набить не смогу.

Макс выдергивает шланг и вешает на место, и, показав мужику средний палец, прыгает в тачку.

— Это было прям дерзко, — усмехаюсь сдержанному Максу. — Ты прям раскатал его.

— Пришлось, пока у тебя освобождение от физры, — на расстроенном лице друга проскальзывает улыбка.

Ржем, и нас обоих наконец-то отпускает после всего случившегося.

— Вил…, — начинает Макс.

Щас начнет лечить меня о том, что он не может принять такую сумму.

— Ниче, блять, слышать не хочу! — категорично пересекаю дальнейшую возможность выебываться, — Отца на ноги поставь, а там поговорим. Понял меня?

— Да. Спасибо, брат! — Макс поджимает губы, и дальше мы едем в полной тишине, где каждый думает о совсем и как умеет по-мужицки молится.

Макс высаживает меня у дома Виолетты.

— Ну, удачи. Сам дохромаешь до крыльца?

— Да, езжай, — потираю вдруг вспотевшие ладони.

Пытаюсь открыть эту калитку, но она не поддается.

— Слушай, давай я все-таки подожду тебя, тут свет в окнах не горит даже. Ты уверен, что Летта Санна дома вообще?

— Я уже ни в чем не уверен, — цежу, поднимая глаза на явно опустевший дом.

_____

Стратуем новую неделю, друзья! Запасайтесь валерианкой и комментариями.

Увлекательного чтения с нашими эмоциональными ребятками Ви и Ви.

Мне казалось, что самого дна горечи я достигла, когда Лисицын спалил мою подсобку, а я наивно поверила, что это Вильгельм. Непроходимый мрак, когда все коллеги были настроены против меня и пытались приписать огромный долг, казалось, поглотил меня целиком. Казалось, что я умерла.

Казалось.

Ведь по сравнению с тем, что я чувствую сейчас — та выжженная пустыня в душе теперь кажется цветущим оазисом.

Если в той ситуации я была лишь ничего не подозревающей жертвой, то нынешние страдания — это мой осознанный выбор.

Вильгельм все это время планировал отъезд в Германию, не говоря мне ни слова. Это и был его план, которым он так и не поделился.

Теперь его слова о том, что «вскоре все изменится» и что «как прежде уже не будет» вдруг обретают смысл. Какая же я дура, что не поняла этого сразу.

Выйдя тогда из клиники, я поняла, что больше не смогу вернуться сюда.

Безвольно рыдая в холодной машине такси под сожалеющими взглядами таксиста, который наверняка подумал, что у меня кто-то умер, я приняла решение. Очень дорогое решение. За нас двоих.

Вил должен улететь. Держать я его не буду.

Его тетя права: жизнь не баловала его любовью, и, пока отец пребывает под впечатлением от случившегося и готов обещать «сыну» все что угодно, нельзя терять момент.

Я слишком люблю Вилли, чтобы послужить причиной тому, что он останется здесь и всю последующую жизнь будет под гнетом отца.

Да, я это сказала. Люблю. Пропала с первого дня, когда это глупое чучело возомнило себя Халком и крушило мою подсобку, а я впервые вдохнула его аромат. Терпкий, опаливший мое нутро своими феромонами.

Глупо отрицать чувства, когда ты в огонь за человеком броситься готов. А еще готов отпустить его, вопреки боли, которая ржавым гвоздем выкручивает мое истрепанное сердце. Второй гвоздь туда забил Вил, который в тайне от меня откладывал деньги и паковал чемоданы.

Жестокие слова тёти о том, что мы поразвлекаемся и разойдемся, к сожалению, не лишены смысла.

— Как он мог? — сползаю спиной входной двери нашего дома, захлопывая ее за собой.

Когда бы он сообщил мне об этом? Перед самолетом? С отчаянной обидой плачу в прихожей на полу, не в силах даже скинуть свое перепачканное мусоркой пальто.

Тонкий голосок внутри пытается пропищать о том, что Фишер, по словам той же тети, все же хочет остаться ради меня.

Но его перекрикивает другой голос, который просто воет дурниной, раненным зверем, который изначально понимал, что этот союз обречен на провал. По всем пунктам.

В последующие несколько дней мне приходится вести войну с самой собой, где одна противоборствующая сторона тяжелым топором пытается отрубить все ментальные связи с Вилли, а вторая сдаться и полететь в клинику, чтобы разрыдаться у него на плече. К счастью, первая побеждает.

— Бля, систр, ты уверена? — сложив руки на груди, Кир сверлит меня взглядом исподлобья, наблюдая, как я собираюсь на слушание. И заодно пакую чемодан.

— Так будет лучше, — говорю сдавленно и смотрю на свое отражение в зеркале.

Красные опухшие глаза уже стали частью моей внешности. Нашариваю в чемодане уже убранные прозрачные очки, чтобы хоть как-то прикрыть лицо, перекладываю их в свою сумку, и захлопываю крышку.

Сегодня мне все же придется присутствовать на слушании по делу Лисицына, а затем я возвращаюсь в свой город. Здесь меня больше ничего не держит.

— Тем более, родители чуть с ума не сошли после происшествия со взрывом, будет лучше, если я на какое-то время вернусь домой, — убеждаю больше себя, чем брата. — Только не вздумай выдать адрес моего нахождения… никому!

— Никому — это Вильгельму? За что ты так с покемоном, Виолетта?

Мне кажется, или я слышу осуждение в голосе брата? Виолеттой он называет меня только по серьезным поводам.

Делаю вдох-выдох до треска в легких, чтобы сдержать подкатывающий слезный ком.

— Пусть летит, Кирюш, — говорю тихо. — Его ждет та жизнь, о которой он мечтал: родина, спокойствие, семья, которая его любит….

— Ты прям мать Тереза, — соскакивает с места раздраженно. — А ты его спросила, нужно ли ему это все?

— Нет. И ты не тоже не лезь, пожалуйста. Вильгельм давным-давно свой выбор. Рождество он планировал встречать в Мюнхене, как и всю последующую жизнь, — на этом моменте одна тщательно сдерживаемая капля все же скатывается по моей щеке.

— Ты еще вспомни, что он планировал, когда он в детский садик ходил! Планы меняться могут, слышала о таком?

— Кирилл! — из меня вырывается всхлип. — Я не хочу стать причиной того, что вся его жизнь под откос пойдет! А еще не хочу очнуться через пару лет и увидеть рядом несчастное лицо. Рано или поздно он все равно улетит! И лучше раньше, чем когда мы…., — осекаюсь, запрещая себе даже прокручивать любые сценарии будущего.

Брат смотрит на меня сочувственно, а потом нехотя берет мои пожитки и несет их в машину. Своим отъездом я задала и ему задачку: теперь вся аренда ложится на его плечи, но вроде бы кто-то из его друганов высказал желание перебраться к Киру в район потише.

Да и нам с братом пора сепарироваться. Люблю его всем сердцем и ценю его заботу и бесконечную помощь непутевой сестре, однако, она иногда перерастает в гиперопеку. А мне нужно научиться справляться со всем самой и понять, как мне жить дальше.

Даже если я однажды решу вернуться в этот город, то жить буду отдельно.

Пока мы загружаем сумки в машину, трель в кармане пальто не превращается.

Вилли. Он звонит со вчерашней ночи.

Трясущейся рукой щелкаю качельку громкости вниз, убирая звук. Я не могу ответить. Просто не могу.

— Ты должна ему все объяснить! — не прекращает нравоучения Кир.

— Объясню, — вру брату и себе.

Кирилл недовольно трясет головой и глазами показывает садиться в машину.

— Пока, домик, — говорю одним губами беззвучно, когда мы отъезжает от ворот.

На заседание мы приезжаем за десять минут до начала, и мой не переключающийся из турбо-режима пульс выходит на нечеловеческие обороты.

С одной стороны я вижу всплывающие от Вилли уведомления, которые тут же смахиваю, не разрешая себе даже читать, а с другой стороны я вижу, как ведут Лисицына.

От диснеевского лоска не осталось и следа: в робе и без приторной маски на лице он выглядит озлобленным психом.

— Не сдохла? — издевательски бросает мне мне, когда тычком в спину его проводят в зал.

Не реагирую, и более того: не решаюсь даже встретиться с ним взглядом. Жутко боюсь его, не понимая, как такой молодой мужчина, который мог счастливо прожить свою единственную жизнь, сумел возненавидеть Фишера настолько, чтобы пытаться убить его. И меня заодно.

Брр-р-р-р, потираю плечи от гигантских колючих мурашек и прохожу в зал.

Кирилла не пускают со мной, он вынужден ждать в коридоре. Но он не скучает, поскольку не поднимает головы от переписки с коллегой Лизой-занозой, страстная борьба с которой вышла на новый уровень.

Их отношения уж больно напоминают мне наши с Вильгельмом в начале, где искрит так, что только глупый не догадается, что здесь замешаны совсем другие чувства.

Я плохо запоминаю происходящее на слушании. К счастью, оно последнее для меня, да и главную роль на себе берет адвокат отца Вила. Наверное, срабатывают предохранители мозга, и я совершенно абстрагируюсь от ситуации. Понимаю только, что дела у Лисицына очень плохи, и что впаяют ему прилично.

Все силы уходят на то, чтобы сдерживаться и не рыдать от всего, что мне пришлось пережить за эту осень, лица людей и обстановка комнаты расплываются за слезной пеленой.

Лишь подскакиваю пару раз, когда Роман начинает неистово выкрикивать брань, и получает предупреждение. Все, что я успеваю почувствовать к нему — это искреннюю жалость. Поскорее бы исчезнуть отсюда.

Опустошенная возвращаюсь к Киру спустя несколько часов, мы выходим в ноябрьский вечер, и я вдыхаю морозный кислород.

— Ты как? — приобнимает меня брат.

— Бывало и лучше, — выдавливаю нервный смешок, утыкаясь в пальто Кира.

На улице уже темнеет, а нам еще прилично ехать в родной город. Мы неспешно двигаемся по вечерней пробке, когда Кирилл, не договариваясь со мной, резко сворачивает с главной улицы и паркуется у небольшой пиццерии.

— Давай поужинаем перед дорогой, жрать хочу так, что уже потряхивает.

— Мне кусок в горло сейчас не полезет, но горячий чай бы не помешал.

Кирилл с аппетитом сметает пиццу, а я просто грею руки об округлые бока фарфоровой кружки с плавающим пакетиком бергамотового чая внутри.

— Систр, ты только не ругайся, — начинает Кир, рассчитавшись с официантом.

Вскидываю на него глаза, ожидая услышать самое худшее.

— Не по-человечески так с Вилом, — снова заводит свою шарманку.

— Кирилл! Как же бесит! Ты что не видишь, что я и так еле держусь?

— Вижу, поэтому и считаю, что вам нужно поговорить, поэтому…, — он кивает мне в сторону улицы, глядя через большую стеклянную витрину заведения, и мое тело начинает бить мелкой дрожью.

Там стоит Вил, опершись о капот машины Макса, которая припарковалась аккурат рядом с нашей, и, закуривая, сверлит меня очень недобрым взглядом.

— Я скинул ему наше гео, не злись, — разводит руками брат.

Тщетно пытаюсь взять себя в руки и выглядеть так, будто меня не разъёбывает по эмоциям, как суку. Запихиваю в рот сигарету, которая все еще не лезет, и фиксируюсь на Виолетте.

Спасибо братцу Кириллу за то, что хотя бы он ответил на мой сто пятнадцатый звонок. Скомкано извиняясь, он скинул мне их местоположение и пообещал задержать ускользающего перепуганного Оленя, чтобы мы смогли поговорить.

Что за хрень творится у нее в голове, — остается только догадываться. Ищу ответы, глядя в ее уже такие родные огромные глаза, и нутром чую подступающий армагедон.

— Пройдемся? — цежу ей без эмоций, выдыхая облако дыма, когда они с Кириллом наконец-то выходят к нам.

Максимиллиан открывает дверь машины, приглашая Кирилла в тачку, пока я приближаюсь к вкопанной на крыльце кафе Виолетте.

Розовая неоновая вывеска и фонари вдоль улицы — единственные источники света, которые позволяют различить долбанное подозрительное спокойствие на лице Олененка.

— Идем? — приобнимаю ее за спину, подталкивая пройтись со мной вдоль улицы.

Держусь, чтобы не слишком очевидно ковылять при ней, я только утром валялся на кушетке. Бочину все еще ломит, в башке туман, а под ребрами лупит сердце.

Пытаюсь взять ее за руку, но она как бы невзначай убирает ее в карман. Мне совсем не нравится эта херня.

Мы бредем по опустевшему тротуару, оставляя кафе далеко позади нас. Бредем мимо молчаливых домов, в которых тусклыми квадратами горят чужие окна. Сверху начинает мерзко сыпать первым снегом больше похожим на заледеневший дождь.

— Виолетта, что происходит? — не выдерживаю тишины.

Молчит. Топит вперед, даже не поворачивая своего вздернутого носа в мою сторону.

Грубо разворачиваю ее за плечи лицом к себе, я не хотел так резко. Бесконтрольно вышло.

— Убери руки! — неожиданно зло выпаливает Виолетта.

— Что происходит, блять? — конечно же, не отпускаю. — Почему ты не берешь трубку?

— Вил, послушай, — она все же убирает мои руки от себя. — Я не отвечала, потому что не хотела.

Внутри вдруг щелкает механизм и все шестеренки тормозят, издавая ржавый скрежет. Можно назвать это очень хреновым предчувствием.

— Почему? — в ожидании продолжения ее монолога здоровой рукой нервно убираю волосы назад.

— Потому что…, — она осекается, но затем собирается и продолжает, — Мне нужно было время подумать и я поняла, что нас больше ничего не связывает.

Охуеть, блять! Вот это у нее оленье стадо, конечно, по лесу разбежалось.

— Олененок, глупый! — снова делаю попытку заключить ее в объятия, но упираюсь грудью в останавливающую меня ладонь. — Подожди, давай поговорим. В каком смысле, ничего не связывает? Ты мне нужна, у нас ведь чувства! На тебя просто слишком много всего навалилось….

— Нет, Вил, — жестко перебивает меня, игнорируя признания. — Нужно было еще раньше тебе сказать, но… я не могу ответить тебе взаимностью.

Естественно, я не поверю в такую дичь.

— Ты все это время играла, хочешь сказать? — снова достаю сигарету, но нервно разрываю ее в руках.

Виолетта смотрит на меня максимально холодно: —Нет, мне правда было хорошо с тобой. Все это было… забавно, — выдает мне мое же слово, я с самого начала считал ее именно забавной. — Ты такой непокорный студент и я такая, пытающаяся поставить тебя на место училка. Тайные встречи и наши игрища, пожары и взрывы, прямо как у героини боевика….

Что за ерунду она несет?

Все это Олененок выдает с невозмутимым лицом, но абсолютно неестественным голосом, как будто поверх движения губ ей озвучку искусственным интеллектом наложили. Блядский заученный текст.

— К чему ты клонишь? — начинаю раздражаться.

— По большому счету, Вил, если откинуть весь этот антураж, — у меня и не было к тебе чувств.

— Да что ты говоришь! То есть твои слезы в больнице мне привиделись? — ухмыляюсь, хотя внутри извергается вулкан негодования.

— Ты мне близок, бесспорно. Я переживала за тебя, как переживала бы за Макса или за Аню Новик, но ты мою доброту с чувствами не путай, — хлещет меня своим роботическим голосом.

— А ты мне свои чувства за доброту не выдавай! — выкрикиваю ей.

— Прости, но сердцу ведь не прикажешь, — показательно безразлично пожимает плечами.

— Это когда ты успела сочинить такой бред? — на повышенных выдаю.

Она прикрывает глаза и с выдохом выдает: —После взрыва и больницы, когда все нормализовалось, я поняла, что ничего не чувствую. Хотела дождаться твоего восстановления и потом поговорить. Да, была страсть и яркие эмоции, хороший секс, но… не любовь, понимаешь? Поэтому я ни разу не смогла признаться тебе в ответ.

Чувствую, как высоко дергается мой кадык, пытаясь проглотить слезный ком, поступающий к горлу.

— Ты себя слышишь? — произношу совсем уж жалко почти шепотом. — В глаза мне сейчас скажи это!!!

— Что ты хочешь услышать?

Что я хочу услышать?

Что ты просто напугалась.

Что мы все преодолеем.

Что ты зла на меня.

Что ты ненавидишь меня.

Что угодно! Только не эти конченные заученные фразы.

— Скажи мне в глаза, что не любишь меня! — губы противно кривятся, когда произношу это.

Виолетта молчит, глядя сквозь меня, стараясь не палиться. Набирает воздуха, но не может выжать из себя это чертово предложение.

— Давай, ну! — злостно выдаю ей в лицо. — Не можешь? Нахрена ты затеяла эту игру? Почему нельзя просто поговорить? Что тебя волнует? Просто скажи мне, что я сделал не так?

— Все так, Вилли, — она как-то слишком по-дружески треплет меня по плечу. — Просто я не люблю тебя. И у меня вряд ли получится.

Контузит.

Она сказала это.

ОНА ЭТО ПРОИЗНЕСЛА.

Она смогла.

Подбородок бесконтрольно трясется, сдерживая отчаянную обиду.

— Я не люблю тебя, — затаптывает меня окончательно, — И не вижу смысла продолжать эти отношения.

Кровь с оглушительной болью сворачивается в венах. Движение по артериям прекращается. Я умираю. Теперь-то точно.

Мне похер! Похер! Мне похер!

Блять, мне не похер.

Внутренности выкручивает, я в который раз бесхребетно пытаюсь дозвониться Виолетте, засунув в задницу свою гордость и безразличие, на которые я тщетно себя программировал.

Прошло уже три дня после нашего разговора с Виолеттой, точнее пятьдесят семь часов и двадцать минут.

Мне хотелось бы навсегда их забыть. Готов как псина подзаборная ползать у ее ног и молить дать нашим отношениям шанс. В ответ я получал только гудки.

Как я и просил когда-то, она меня не блокирует, а просто оставляет без ответа.

Строчу ей километровые полотна текста, взывая к чувствам. Я блять знаю, что они были! Знаю точно. Мне ее взгляда хватало. Трепета ее хватало, чтобы быть в этом уверенным. А теперь тупо игнорит.

Места себе не нахожу.

Петра, отца Макса, сегодня наконец оперируют, так что Шелест ночевать в клинике будет, а я взял батин мерс и приезжал постоять к воротам Виолеткиного дома.

Как я понял, она поспешно съехала. Насколько же надо не хотеть меня видеть, что попросту сбежать из города.

Приступы ненависти чередуются с приступами почти детского отчаяния, от чего я становлюсь еще более отвратителен сам себе.

Но пусть этот позор унижения будет со мной, напоминая, каким жалким я могу быть, чтобы больше не ввязываться в эту хрень с уебищным названием любовь.

Довожу себя до состояния, когда организм включает мою главную защитную систему — похуизм.

Живых эмоций во мне почти не осталось, только выжженное нутро. Жесткая перезагрузка, перепрошивка всех программ.

Так что с уверенностью я делаю то же самое, что и Виолетта. Сбегаю. Я ведь всегда мечтал об этом.

— Если передумаешь…, — говорит отец, когда мы подписываем заключительные доверенности у нотариуса, передаю свои права, — Ты всегда можешь вернуться.

— Не передумаю.

— И если нужны деньги….

— Не нужны, — отрезаю.

Я отказался от любой его «помощи» в свой адрес. Не хочу быть должным. Накопленное бабло я с легкой руки отдал Максу, и ни о чем не жалею. На билет в один конец мне хватило, а дальше буду разбираться по ходу пьесы.

Мои вклады приносят небольшие дивиденды, на таблетки от мигрени хватит.

Отец только кивает. Со мной он больше не спорит, не угрожает и вообще всячески ищет контакта, который мне теперь не усрался.

Полагаю, что Альберта Карловича мучает совесть от того, что он наконец-то убедился, что всю жизнь зря мочил свою кровиночку. А еще он слишком впечатлился произошедшим на балу. Говорит, думал, что потерял меня.

Отец не молодеет, и я скорее поверю в то, что у него ранняя деменция, чем в его внезапную любовь. Только мне здесь ловить не-че-го.

Возглавлять мусорную империю я так и не загорелся. Чувствами к сожалеющему отцу не воспылал. Слишком много пережито.

Бате завтра вожжа под хвост попадет, и он снова начнет грозиться отправить меня в армию или сразу на каторгу.

Новости о моем отъезде отец, естественно, не удивился, только надрывно вздохнул. Зато тетя Миля была вне себя от счастья. Буквально ликовала, будто это ее личная победа. А на самом это мое личное поражение.

— Зарегистрировала нас на рейс. Нико очень рад, что дядя Вильгельм прилетит, — сообщает неестественно радостным тоном.

— Окей.

— Ты собрал все, что нужно?

— Давно.

— Шатц, ты не в настроении? — приобнимает меня за плечи тетя. — Завтра у тебя начнется совершенно новая жизнь! Машенька бы сейчас так радовалась, что ты наконец-то исполнишь вашу с ней мечту.

— Ага, — все что я в состоянии выдать.

Видя мою убитую рожу, тетя понимающе ретируется, а я продолжаю тупить в комп.

Двигаться мне особо не дают. Долбанный лысый врач по настоянию отца и здесь меня достал, насильно заставляя соблюдать покой.

Внешне я не то что спокоен, внешне я почти мертв.

Меланхолично расчищают рабочую почту перед отлетом, пересылая отцу нужные письма и удаляя неактуальное.

Взгляд падает на сообщение двухнедельной давности от лаборатории, которая делала забор генетического материала.

В день, когда я очнулся, отец с трясущимся подбородком сообщил мне, что я был прав, и что я его сын. А позже даже просил прощения за то, что смел полагать иначе.

Так что на автомате удаляю письмо. Нахрен мне то, что я и так всю жизнь знал?

Вместо этого читаю рассылку с очередным коммерческим предложением. Только вот по спине бежит предательский холодок, заставляя волосы на загривке дыбом вставать.

Помедлив пару секунд, нажимаю на вкладку «Корзина» и пялюсь на письмо из клиники. Не могу открыть.

Хер ли я медлю?

Сглатываю и тапаю на письмо, сразу переходя к прикрепленному файлу. Шарю глазами по незнакомым таблицам с обилием показателей и цветных колонок.

Где же?

Где же?

Не то… Не то…. А вот!

«Вероятность отцовства 0 %. Предполагаемый отец исключается как биологический отец».

Блять.

Что?

Еще раз.

Вероятность отцовства 0 %.

Ноль процентов.

Ноль.

Трижды блять.

Хватаю из батиного бара первую попавшуюся бутылку янтарного пойла и слетаю вниз.

— Я к Максу уехал, если потеряют, — предупреждаю Федора, крикнув через прихожую.

Пизжу.

Я еду сделать то, что много лет не давало мне покоя.

В висках пульсирует навязчивая мысль, которая плотно засела в моей голове. Я не решался на это раньше, а вот сейчас дамбу прорвало.

Мамин кулон. Рулю к ломбарду.

Не к первому попавшемуся, а к тому, который мама когда-то называла «доверенным». В те редкие моменты, когда сын подросток соглашался прогуляться с мамой по парку, она указывала мне на одно и то же невзрачное здание с совсем уж обшарпанным входом.

Пусть этот кулон хранит тебя, сынок. А если тебе когда-то придется расстаться с ним — не переживай, значит, так надо. Моя любовь всегда будет с тобой.

Окидываю крыльцо взглядом, сомневаясь, работает ли это захолустье по прошествию стольких лет. Почти срываю цепочку с шеи и вхожу, открывая скрипучую деревянную дверь с потускневшей желтоватой вывеской «Шанс».

От ломбарда здесь только стеклянная разделяющая посетителей и работников перегородка с прорезанным окошком. На прилавках пылятся столетние украшения, явно вышедшие из моды. В остальном похоже на киоск с безделушками.

— Помочь чем? — из-за прилавка выглядывает паренек.

Смотрит вопросительно, постукивая татуированными пальцами по поверхности в такт музыке, приспустив для вежливости одну сторону больших наушников.

— Вещь хочу одну оценить, — кладу на прилавок цепочку.

Чувак, который явно рассчитывал, что я просто поглазею, и меня не придется обслуживать, нехотя подкатывается на стуле и поднимает кулон перед глазами.

— Оставляйте, — пожимает плечами. — Наш мастер сейчас занят.

— Во сколько подъехать?

— В без пятнадцати послезавтра, — гыгыкает в ответ парень, но, встретив мой убийственный взгляд, осекается. — Кхм, послезавтра оценит.

— Послезавтра меня не будет в городе, можно как-то сегодня? — говорю настойчиво. — Я оплачу.

— Конечно, оплатишь, бесплатно мы не работает, — продолжает борзеть мелкий. — Но дядь Боря сегодня и так зашивается.

Злюсь. Максимиллиан и короткие отношения с Виолеттой научили сначала пытаться разговаривать, а затем бычить.

— Могу я увидеть его на минутку? — проявляю недюжинные усилия, чтобы оставаться в спокойствии.

— Сходи в другой ломбард, раз так срочно, — резюмирует чувак, передает мне цепочку, демонстративно накидывает наушник и отворачивается.

Лааадно, сучонок невоспитанный.

Я же пытался поговорить? Пытался. Теперь мои методы.

Наклонившись к окошку, резко хватаю щегла за воротник и притягиваю так, что его башка показывается на моей стороне.

— Слышь, борзый, — говорю все таким же спокойным тоном, — Во-первых, к незнакомым людям обращаются на «Вы» и здороваются.

Сам не верю тому, что это вырвалось из моего рта, которым я тыкал Виолетте.

— Пусти меня, отпусти! — начинает визжать.

— Во-вторых, — натягиваю ткань сильнее, — Я вежливо попросил позвать оценщика. Так сделай это!

Отпускаю раскрасневшегося пацана, он отшатывается и начинает откашливаться, выпучив на меня глаза.

— Я щас кнопку вызова полиции нажму, понял!!! — вопит истерично. — Вали отсюда!

Блять, тут, короче, каши не сваришь. Еще присяду рядом с психом Лисицыным, на дачу показаний и заседание к которому мне все же пришлось вчера съездить. Печальное зрелище долгой неминуемой расплаты.

Пихаю кулон в нагрудный карман и выметаюсь оттуда.

И с чего я решил, что меня ждет какая-то сказочная лавка, где при появлении кулона начнут кружиться феи и с потолка посыпятся блестки?

Видимо, башкой слишком ебнулся и придумал себе небылицу о том, что мама неспроста настаивала именно на этом ломбарде. Что там какая-то тайна кроется.

Матерясь себе под нос, сажусь в машину, закрываю глаза и выдыхаю. Надо действительно ехать к Максу, проведать его и рассказать ему охуительную новость о том, что мой мучитель-отец был всю жизнь прав, — я не его сын.

Тяжелые осознания накрывают меня одно за другим.

И что мама, получается…. получается, изменяла ему? И еще и забеременела на стороне. И ничего мне не рассказала. Ничего, блять, мне не рассказала!

Сука.

Колочу по рулю до боли в руках.

Вся моя жизнь сплошной сюр. Одна большая ложь, наложенная на поверх другой лжи, и уже не разобрать, где она началась и закончится ли когда-то.

Отец.

Или как мне его теперь называть? Мамин муж? Приемный отец? Дядя Альберт?

Он всегда догадывался и всегда гнобил меня, а мама убеждала, что он ошибается, взращивая во мне безысходную ненависть.

А теперь он, точно зная об отсутствии кровного родства, решил убедить меня в обратном? Жизнь переписать? Нафига?

И кто, блять, мой отец?

Что теперь делать со всей этой информацией?

По привычке первый порыв подмывает меня подорваться и лететь к Олененку поговорить. Рассказать ей, что она была права, когда говорила мне сделать повторный тест. Мне нужен ее совет. Только вот она наигралась в спасительницу.

Волна тоски и безысходности накрывает по самое горло, еле успеваю хватать воздух над поверхностью.

— Молодой человек! — кто-то резко стучит костяшками по стеклу, приводя меня в чувства от молчаливой истерики.

Опускаю стекло.

— Это Вы сейчас в «Шанс» заходили? — серьезно спрашивает крупный мужчина в очках.

Его руки перемазаны чем-то черным. Поди старший из ломбарда разбираться пришел. Выхожу из машины. Мужик внимательно изучает мое лицо.

— Я.

— Вильгельм Альбертович Фишер? — уточняет.

Почему-то захотелось по-армейски ответить «так точно!»

— Да. С кем имею честь?

— Борис я, владелец ломбарда. Вы кулон сдать решили? — спрашивает. — Эээ, оценить хотел, — не понимаю, что происходит.

— Вы уж простите моего племянника, он у нас в воспитательных целях работает, только вот наоборот получается, — поясняет сдержанно.

— Его однажды перевоспитают.

Женщина, которая разобьет ему сердце, — добавляю про себя.

— Ты так изменился, Вильгельм, на маму очень похож, — внезапно выдает Борис, все еще фиксируясь на моем лице.

Я прям долбанный Гарри Поттер, не иначе.

— Вы были знакомы?

— Жена моя, они подругами были. Мы и с тобой как-то виделись, мы вас после твоих соревнований пару раз подвозили, тебе лет пятнадцать было, — говорит мужик и достает из внутреннего кармана своей дутой куртки небольшую картонную коробку размером с конверт. Протягивает мне.

— Что это?

— Держи! Оно, считай, пять лет для тебя в сейфе у нас лежало. Маша попросила нас кое-что сохранить и передать тебе, если ты все же придешь однажды.

— Что там? — не веря в происходящее принимаю из его рук посылку из прошлого.

— Она сказала, если тебе вдруг придется сдать кулон, значит, приключилось что-то нехорошее, на этот случай она оставила тебе это. Я не знаю, что там, — признается Борис. — Скажи, ты в беде, сынок? Тебе помочь чем?

Смотрю на мужика, приходя в себя от услышанного. Вспоминаю, что моя физиономия все еще выглядит как после пыток: ободранный и опаленный.

— Нет-нет, у меня все в порядке, — для достоверности киваю в сторону мерса, мол, не бедствую. — Я не собирался сдавать украшение, хотел… приехать сюда.

— Просто почувствовал, — дополняет предложение мужик.

— Наверное.

— Ты уверен насчет помощи? — спрашивает дядька.

— Все в порядке, правда. Переезжаю в Европу, как мама всегда мечтала. Так что, все отлично, — натягиваю улыбку, хотя самому внезапно тошно от этого осознания. — Вот держите, — протягиваю ему свою рабочую визитку, — Напишите мне, будем на связи.

— Рад слышать! Ну, тогда бывай, Вильгельм, удачи тебе там в светлой Европе! — хлопает меня по плечу Борис, и спешит назад в палое здание.

— Спасибо, — говорю себе под нос, стараясь не замечать внутреннего сопротивления его пожеланиям.

Рассматриваю коробку под глухие удары собственного сердца.

«Завтра улетаю. Надеюсь, ты счастлива!» — отправляю Виолетте заключительное сообщение, так как ловлю стойкое ощущение, что после вскрытия посылки из прошлого моя жизнь изменится.

Закуриваю сигарету, но сразу отправляю ее в первую же урну. Решаю открыть коробку, не уходя далеко от ломбарда, вдруг мне снова понадобится Борис.

Хватаю пойло из машины в качестве моральной поддержки, к которой никогда прежде не обращался, и бреду через прилегающий парк в поисках безлюдного места. На бушующих эмоциях не замечаю, как дохожу до самого его конца.

Природа значительно облысела, и теперь вместо зеленого ограждения передо мной открывается вид на город. Небо затягивается тяжелыми снеговыми облаками, и начинает смеркаться.

В пустом воздухе кружатся падающие на безжизненную землю парка снежинки. Фу, так романтично, аж тошно, блять.

Завтра перед самолетом заеду к кудрявому и обязательно к Ахмаду в клуб, если решусь признаться учителю, что сбегаю. А здесь и сейчас отличное место, чтобы попрощаться. Точнее, послать все нахуй.

Таращусь на коробку, она очень легкая, не в силах даже предположить, что может быть внутри. Мелкой тряской тревога просачивается сквозь пальцы, когда я аккуратно надрываю защитную ленту.

Поднимаю крышку, из-под которой на меня смотрит тонкий белый конверт. Зажимаю коробку под мышкой, обрываю край конверта и ходящими ходуном руками достаю несколько исписанных маминым почерком листочков в клеточку.

Приземляю задницу на ограждающую планку, закусываю губу и поднимаю глаза в небо. Щас будет пиздец. Разворачиваю сложенные в несколько раз бумажки:

"Дорогой сынок! Солнышко мое! Тебе пишет твоя мама. В последнее время стала чувствовать себя хуже и очень боюсь, что уйду, не сказав тебе столько важного.

Возможно, ты никогда не прочтешь это письмо, значит, так и нужно.

Если ты все же читаешь эти строки, значит, тебе нужна поддержка. И я хочу, чтобы ты знал, что я здесь, рядом с тобой, мой родной.

В какой бы ситуации ты был, в каком бы состоянии ты ни был, чтобы ни происходило в твоей жизни — я очень люблю тебя. Я слышу тебя, я вижу тебя, я рядом."

Бляяяять, в горле зреет ком размером с кирпич, а в носу начинает больно резать. Мама….

"Хочу сказать тебе, чтобы ты не корил себя, если в жизни что-то идет не так, потому что все мы не идеальны.

Особенно я. Знаешь, милый, я совсем не горжусь многими вещами, которые я совершала в силу своей молодости, глупости, неопытности.

Но мы никогда не знаем, как тот или иной поступок отразится на нашей жизни. Иногда самые глупые, стыдные и опрометчивые решения приносят самое большое счастье."

Отворачиваюсь от бумаги, не в силах даже приблизительно описать коктейль, который я чувствую.

Одним движением откручиваю крышку бутылки, походу какой-то вискарь, и делаю большой глоток. Алкоголь мощно ухает внутрь меня потоком раскаленной лавы, вызывая только жжение.

Господи, дай мне сил дочитать это.

"Есть тайна, которую я не хочу забирать с собой. Она причинила мне столько боли в течение жизни, но подарила абсолютное счастье — тебя. Я верю, что ты достаточно взрослый, когда читаешь это письмо, и верю, что могу сказать тебе это сейчас.

Вилли, Альберт действительно не твой отец. У нас ним несколько лет не получалось завести детей, по каким бы врачам мы ни бегали.

Он давил на меня, отношения только ухудшались. И в момент, когда мы окончательно решились развестись, где произошло то, о чем я никогда не жалела."

— Почему ты не рассказала мне? Почему??? — отпиваю еще глоток, второй раз жижа не кажется такой мерзотной.

"Вернувшись из отпуска, я даже не подозревала о том, что уже ношу под сердцем тебя. Именно тогда Альберт решил вернуть меня, сказал, что не хочет разводиться и сделает все возможное для нашего брака. Я любила его и вернулась, а уже позже узнала о беременности.

Прекрасно понимая, что зачатие произошло раньше, я соврала мужу. Постарайся не судить меня, хотя это сложно. Я наивно верила, что делаю хорошо семье.

У нас появился ребенок, долгожданный сын.

Но видя, к чему привела моя ложь, видя, какую боль это причиняет тебе, я раз пыталась уйти от Альберта, начать отдельную жизнь с тобой, но он каждый раз возвращал меня, обещая, что все наладится.

А я так хотела дать тебе хорошую семью."

— Кто тогда мой отец, мама? Кто я?

"Я забеременела тобой неожиданно. Это был курортная интрига, вечер, чтобы забыться от наших скандалов, я не запомнила даже его имени. Помню только, что мы говорили по-немецки.

Мы никогда больше не общались, да и не было в этом нужды.

Хочу, чтобы ты знал только одно: когда я узнала о беременности, я была самым счастливым человеком на свете, клянусь тебе, Вилли!

Ты — самое желанное, что могло произойти со мной в этой жизни. Я молила небеса, чтобы в нашу семью пришел ребенок, и они подарили мне тебя. Если бы мне пришлось еще раз пройти через все, чтобы получить тебя, сыночек, — я бы сделала, не задумываясь."

— Отец знал с самого начала?

"Альберт стал догадываться после родов, но он не смог нас отпустить, он пытался принять тебя, Вилли.

Ты взрослел, и наши ссоры участились настолько, что ему все же захотелось сделать тест на отцовство.

Тогда мы только переехали, и я так боялась, что мы останемся без крыши над головой в незнакомой стране, что малодушно подделала результаты теста, заплатив лаборатории.

Однако, это не исправило ситуацию. Даже сегодня, перед тем, как написать тебе это письмо, я слышала вашу с отцом ругань в коридоре.

Чувствую, что мне осталось немного, я слабею с каждым днем, и не хочу, чтобы ты запомнил меня такой — изменщицей. Но когда-то придет время узнать правду."

В этом месте паста на странице расплывается слезными разводами мамы, поверх невольно добавляется еще пара моих.

"Прости нас, Вильгельм. Мы оба наделали ошибок, катастрофических. Мы не смогли стать тебе хорошими родителями, оказавшись обычными людьми.

Мне так жаль, сынок. Мне так жаль. Прости меня, родной, за все, что тебе пришлось чувствовать по моей глупости.

Надеюсь, ты когда сможешь это сделать."

— Прощаю, мама, Прощаю. — утираю жижу под носом рукавом и опрокидываю еще вискаря, по замерзшим конечностям растекается приятное тепло, придавая смелости. — Я бы так хотел, чтобы ты сейчас просто была рядом, просто рядом, живая и здоровая. Мне так тебя не хватает!

"Теперь ты знаешь, что твоя мама была далеко не идеальной.

И знай, что каждый может ошибаться. Ты тоже. Твои близкие тоже. Это не делает тебя плохим человеком, и это не делает твоих любимых плохими людьми.

Порой говорить неправильные вещи, влезать в сомнительные ситуации, принимать неверные решения, предавать или обманывать приходится не по своей воле. К сожалению, иногда мы заложники обстоятельств, как бы ни казалось со стороны.

Любое состояние сейчас — это не конец. За тьмой всегда последует свет."

— Как, мама, как? Я не знаю, кто я и не понимаю, зачем я.

"Знаю, что это вряд ли заменит тебе украденную любовь, но я хочу, чтобы у тебя был шанс начать строить свою жизнь так, как этого этого хочешь ты, без оглядки на обстоятельства.

Я слишком поздно осознала важность того, как важно быть независимой. Верю, что ты у меня умный и самостоятельный, и сам обеспечиваешь себя. Но считаю своим долгом оставить себе что-то после себя, чтобы ты мог иметь крышу над головой, которая не зависит ни от чьего настроения.

Вилли, солнышко, я переписала на тебя дом своих родителей в Германии, который унаследовала несколько лет назад, когда не стало твоей бабушки.

Прежде он принадлежал нам с Милей, но я выкупила ее часть, и завещала его тебе. Альберт не знает.

Зато твоя тетя Миля в курсе. Сейчас она вписана в доверенность на дом, чтобы следить за ним, но законным наследником являешься только ты. Копии бумаг прилагаются.

Оригиналы хранятся у Мили в Мюнхене, мы договорились с ней, что, если меня не станет, то она вручит тебе мой подарок на твое двадцатипятилетие. Но я знала, сынок, что это письмо найдет тебя раньше."

Онемевшее туловище не слушается, я медленными движениями снова открываю коробочку, находя внутри еще один конверт, который сразу не заметил.

В свалившейся темноте подсвечиваю себе фонариком телефона: все бумаги на немецком языке с гербовыми печатями. Хочу проговорить «спасибо, мама», но я не в силах. Тогда я просто не соберусь назад, меня окончательно размотает.

"Благословляю тебя поступить с твоим имуществом так, как считаешь нужным. Подумай хорошо.

Будь мудр в своем решении, и пусть оно сделаем тебя счастливее. Буду молиться о тебе даже на том свете.

Твоя мама. Люблю тебя, сынок."

Пошатываюсь. Смутно осознаю, что ноги больше не слушаются меня. Роняю на землю телефон, сбиваю ногой полупустую бутылку.

Кажется, я пьян.

Нашариваю смартфон и дочитываю последние строчки, еле держа себя в руках.

Безуспешно хочу сориентироваться в пространстве, но чуть не клюю носом. В рандомном порядке распихиваю по карманам содержимое своих рук.

Телефон заблокировался, а я как сука не могу попасть по нужным цифрам. Долбанное распознавание лиц не работает с тех пор, как я половину физиономии об асфальт стесал.

После разблокировки новым испытанием для моего поплышего мозга оказывается набор нужного номера.

Щурусь на свет, палец рвано листает список звонков, пытаясь выхватить знакомые буквы.

Макс, Макс, Макс, М… М… М… Тыкаю в Макса, в надежде, что кудрявый уже освободился.

Пока идут бесконечные гудки, к горлу подкатывает тошнота. Эмоциональная и физическая тошнота, и меня выворачивает у первого же дерева.

Сука!

Чуть зажившие было ребра простреливают до самого мозга. Не без мучений распрямляюсь, держась за ствол.

— Алло, Фиш! Алло! — доносится женский голос.

— Милена? Ты что у Макса делаешь? — спотыкаясь десять раз, выговариваю фразу.

— Вил, ты сам мне набрал! Ты в порядке вообще? Что у тебя с голосом? — она говорит что-то еще, но мне так хреново, что я не разбираю.

— Забери меня, — все, что могу выдать, борясь с головокружением и сдерживая позывы.

— Тебе плохо? Боже! Сейчас такси вызову, объясни, где ты!

______________________________________________

«Систр, ну харэ дуться! Поговори со мной! Прости, я думал, что делаю как лучше, и вы помиритесь!» — прилетает сто тридцать пятое голосовое от Кирилла.

Я с ним не разговариваю. За то, что он вопреки моим просьбам устроил нам встречу с Вильгельмом. Встречу, к которой я была не готова. Ни морально, ни физически, ни душевно. Никак!

Мне нужно было время, чтобы настроиться на разговор, подобрать правильные слова.

А теперь сердце разрывается каждый раз, когда прокручиваю в голове наш последний диалог. Ненавижу себя.

Не-на-ви-жу.

Вилли не заслужил ни единого гребанного слова, что я ему сказала. Однако, он заслужил свободу. Пусть лучше меня ненавидит, чем страдает от отца.

Вспоминаю его глаза, молящие о взаимности, которую я готова дать, и кровь сворачивается.

«Завтра улетаю. Надеюсь, ты счастлива!» — снова открываю вчерашнее сообщение от Вильгельма.

Сейчас он, наверное, уже в самолете. Или даже долетел. Смыкаю ресницы, из-под которых в последнее время вылилось столько воды, что хватило бы потушить тот пожар в подсобке.

Перечитываю сообщение снова и снова. Как и все сообщения от него: от слов ненависти до признаний в том, что он никогда и никого больше не полюбит.

В прошлый раз я пообещала, что не буду кидать его в блок. Не знаю, зачем держу это обещание до сих пор, учитывая то, что я уже растоптала его чувства.

Что ж, мой план сработал. Улетает все-таки. Вот и отлично. Должно быть в теории. Однако, мне неописуемо плохо.

Сворачиваюсь калачиком, натягиваю одеяло на нос, им же вытираю мокрое лицо. В таком состоянии я провела практически неделю, несмотря на то, что мама с папой и мелкий Сашка пытались вытащить меня хотя бы за стол.

Мне так стыдно перед семьей! Я самая нерадивая дочь, которая меньше чем за полгода оказалась "замешанной" в пожаре на работе, затем в центре взрыва, который показали по всем новостям, лишилась работы и ввязалась отношения со студентом.

Я не матерюсь, но это пиздец.

Наверное, у меня депрессия или что-то подобное, потому что я не могу даже встать зубы почистить, сколько бы ни силилась. Отчего же так плохо, боже мой….

«Два сердца не могут ошибаться» — всплывают в голове слова старца из клиники.

Мое сердце не ошибается! Не ошибается! Так будет лучше для него: начнет новую жизнь на родной земле, будет окружен любящими людьми, поступит, куда всегда мечтал.

А я как-нибудь справлюсь.

— Доча, — дверь приоткрывается, — Пойдем поедим, я сырники приготовила твои любимые.

Вспоминаю, как однажды с утра пыталась жарить сырники Вилу и просто сожгла творог. Хлюпаю носом, но киваю маме, что сейчас встану.

Правда этого не происходит, поскольку я снова вырубаюсь и просыпаюсь только посреди ночи. Смутно слышала, что папа тоже заходил, пытался меня поднять, но тщетно.

Он оставил стакан воды, на который я сейчас жадно набрасываюсь, чмокнул в лоб и ушел.

Тело виде меня, как зомби после апокалипсиса, бредет босиком в ванную через всю квартиру, стараясь никого не разбудить.

Благо она у нас такой планировки, что спальная часть скрывается в глубине квартиры за дверью коридора, а гостиная, ванная и кухня располагаются ближе ко входу.

Включаю в ванной свет и заключаю, что лучше бы не делала этого. Выгляжу похудевшей и похужевшей.

На днях я услышала, как мама по телефону просила у кого-то контакт хорошего врача. А мне не психотерапевт и иже с ними нужен, а вырвать глупое сердце.

Так больше не может продолжаться. Нужно собраться и привести себя в порядок. Хотя бы для семьи. Хотя бы внешне. Разорванным внутренностям заживать еще долго предстоит.

Поплотнее запираю дверь, врубаю душ и даю себе пропитаться горячими струями. После банных процедур бреду на кухню и сметаю все, что находится в зоне моей видимости: остывшие сырники с вареньем, разогреваю суп, даже кусок сала тяпаю.

Заедаю все конфетами с чаем, а на десерт закидываю таблетку успокоительного, которая осталась в сумке после ситуации с возгоранием.

На часах половина второго ночи, и я уже явно не усну, поэтому прохожу на цыпочках в комнату и достаю из до сих пор неразобранного чемодана ноутбук.

Устраиваюсь на кухне и, повинуясь остаткам разума, открываю сайт с вакансиями.

Страдать в своей старой детской комнате, конечно, можно еще долго, но нужно съезжать. И в этот раз продержаться в самостоятельной жизни и на самообеспечении подольше.

Свет для работы оставлять не стала, так что сижу в темной кухне, задумчиво залипая в окно. На улице орудует полноценный ноябрь: асфальт замело снегом, ветер треплет остатки бурых листьев, которые из последних сил пытаются удержаться на ветках, не желая признавать смену сезона.

— Замети, все, пожалуйста, — проговариваю одними губами на выдохе, и возвращаюсь к экрану. — Так-с, что тут у нас для химичек есть?

Хоть ты тресни, но все более-менее приличные предложения по работе ведут в тот же самый город, из которого я уносила ноги. Тяжело вздыхаю и открываю еще одну вкладку с объявлениями о сдаче квартир.

Ночная мгла постепенно растворяется в утренние сумерки, когда я отправляю заключительное резюме. Только весной готовила его для университета, все документы в порядке. Так же пишу парочке арендодателей, надеясь на удачу. Вряд ли есть такие же отмороженные, которые перед самым новым годом переселяются.

Это будет самый отстойный новый год и самый горький день рождения.

— Чего не спишь? — вздрагиваю, когда в проходе показывается заспанный Сашка.

— Работаю, — улыбаюсь ему, — Чай будешь?

— Ну ты и время нашла, сис, рань такая! — он подхватил привычку так меня называть от Кирилла. — Давай свой чай и бутер мне сделай, плиз. Раз не спишь, может, на и тренировку меня отвезешь?

— А папа что? И вообще, тебе разве не в школу?

— Очнулась, каникулы у меня осенние! Вези лучше ты, а то уже забыла, какой сегодня год. Посмотришь, что на большой земле происходит.

— Фиг с тобой, отвезу, если папа тачку даст, — кручусь, готовя мелкому завтрак.

— Мы не будем спрашивать, — подмигивает и забирает с полки ключи.

___________

Как ни странно, но поморозить попу, разогревая холодную тачку и три раза пропустить нужный поворот — приводит в чувство. Сашку ждать еще пару часов с секции, так что заруливаю в ближайший открытый центр связи и выбираю себе новый номер.

Выдирая непослушную симку подручными средствами, очень поздно вспоминаю, что в резюме указала старый номер телефона и смачно ругаюсь сама на себя.

Мой аффект оказывается сильнее увещеваний разума, убеждаю себя, что, если нужно, то со мной свяжутся по указанной электронной почте, швыряю старый номер в урну и вставляю новый.

Так-то лучше.

Долой контакты, внезапные статусы бывших коллег из универа, долой старые связи. Глупо, но почему-то работает.

Снисходительно пишу Кириллу: «Это мой новый номер. У тебя есть шанс никому его не давать и восстановить сестринское доверие.»

«Понял, сис!» — высвечивается моментально.

Поднимаю глаза от мессенджера и чувствую странное жгучие совершенно необъяснимое желание без раздумий зайти в дверь салона, который я вижу перед собой.

Ну как, салон. Парикмахерская с названием «Жанна». Повинуюсь зову женской природы.

— Вы уверены? — в пятый раз уточняет мастер, та самая Жанна.

— Волосы — не зубы, отрастут, — отвечаю стандартно, пожимая плечами.

Хотелось бы отрезать даже голову вместе с тяжелыми мыслями, но эту идею оставляю при себе.

— И как парень такую красотку бросил? — между делом спрашивает Жанна, обходя мои падающие на пол пряди.

— Почему Вы так решили?

— Ну, обычно каре делают после расставания, двадцатилетний опыт с работы с клиентами, — со знанием дела заявляет она.

— Вообще, это я его….

— А что ж постригаться пришла? — больше смеется, чем спрашивает. — Жалеешь, что ли?

— Нет, — прячу тряску в голосе.

— Ммм, — тянет недоверчиво. — Ну, подожди, прибежит еще твой мальчик, если не слабак.

— Не прибежит, он улетел, — прямо-таки выдавливаю.

— Так самолеты же в обе стороны летают, милочка! — на этих словах Жанна разворачивает меня к зеркалу, поправляя укладку.

Охаю.

— Какая ты хорошенькая! Лицо только только несчастное, но это проблема временная, — гладит меня по плечу. — Нравится?

— Да, — завожу пальцы в мою новую прическу. Прекрасная Жанна значительно убрала мне длину, не совсем каре, но волосы стали заметно короче, и сделала удлинению челку по бокам. — Правда здорово!

— Свежее стало однозначно, все лишнее срезали! Так что вперед, в новую жизнь!

Конечно же, опаздываю за Сашкой минут на двадцать, он переминается с ноги на ногу, согреваясь на ветру, и счастливый прыгает в машину, когда я подъезжаю.

— Еб… ой, то есть ничего себе! — быстро исправляется засранец. — Классный парик!

Каждая встреча с братьями — как баттл на лучшее унижение, хоть что-то стабильно этом мире. Невольно улыбаюсь.

— Ты такая красивая, сис, — подлизывается, — Давай за шаурмой заедем, пожалуйста! Жрать хочу после футбика, помираю! — пристегивается малой.

— Поехали-поехали, растущий организм, — ерошу его по мокрым волосам.

До ларька с аппетитной шаурмой едем по указаниям брата, а потом поедаем ее в машине, пропитывая салон запахом жареного мяса. Не скажу, что жизнь прямо-таки налаживается, но сегодня я чувствую себя не полностью мертвой.

— Как тебе шавуха на вкус? Я попросил побольше соуса, — жует за обе щеки Санек.

— На вкус как новая жизнь, — заключаю, — Не то, чего я ожидала, но прожевать можно.

Мое сонное тело касается чего-то очень теплого и мягкого.

Игнорирую то, как чувствует себя организм и фокусируюсь на контакте кожа к коже.

На секунду мое воспаленное сознание выдает картину лежащей в моих объятиях Виолетты. Однако, реальность быстро догоняет меня неприятным осознанием: ее здесь нет и быть не может.

Заставляю веки разлепиться. Копна белых волос, представшая мне на соседней подушке не предвещает ничего хорошего.

— Милена? — выдаю в тотальном афиге, отстраняясь. — Какого хрена?

— А ты не оборзел, Фиш, вопросы такие задавать? — раздраженным голосом выдает Милена, выбираясь из моего захвата.

Бля…. Как меня угораздило?

Башка кругом, во рту прошлась стая бездомных собак, туловище ноет в районе солнечного сплетения.

Мысль о том, что мы с Поповой переспали добавляет спазмов.

В голове всплывает вчерашний вечер: отрицательный тест ДНК, ломбард, письмо от мамы и гребанный виски, которые я влил в себя и окосел, как сопляк.

— Мы трахались? — спрашиваю в лоб.

— Ты гонишь, Вил? Сначала ты заблевал мне всю ванную, потом грохнулся там же, оторвав шторку. Я тебя раздела, умыла кое-как и до дивана дотащила, а ты все это время в пьяном бреду вопил «Виолетта, Виолетта, вернись, Виолетта!», — перекривляет меня тоном плачущего ребенка. — Сам-то как думаешь?

— Че мы вместе проснулись тогда? — сажусь на диван и тру глаза.

— Потому что ты, долбанный ниндзя, сделал мне захват и шептал «Не отпущу тебя, Олененок!». Фу! А потом захрапел боровом. У меня теперь все кости болят, уснула, как могла. Помогай после этого людям!

Со слишком очевидным выдохом облегчения падаю назад на подушку. Но тут же подскакиваю назад, собирая шмот и шагая к выходу в такт пульсирующим вискам. У меня же, нахрен, самолет!

— Спасибо, Попова, что валяться бомжом в парке не оставила, за мной должок, — кидаю ей, обуваясь.

— Никаких долгов, Фиш. Ваши адвокаты меня от статьи отмазали, так что, считай, мы в расчете.

Киваю сдержанно.

Надеюсь, Милена тоже извлекла для хороший жизненный урок из этой ситуации.

— Вил, я… мне очень жаль, — говорит мне, когда я уже делаю шаг за порог.

— Жаль чего?

— Что вы с Виолеттой расстались, — произносит виновато.

— Мне тоже, но это уже не важно.

_________

Дома на меня набрасываются все его обитатели, которых стало непривычно много.

Тетя тычет в лицо паспортами, Федор бегает вокруг с чемоданами, отец молча бурит меня взглядом.

Макс с Новик тоже у нас, оказывается, в алкогольном забытьи я просрал полдня, и уже пора уезжать в аэропорт.

Еле успеваю привести себя в порядок.

— Как Пётр? — ловлю взбудораженный взгляд Макса.

Он сидит со мной в комнате, пока я бездумно швыряю в ручную кладь всякую рандомную хрень.

— После операции перевели в обычную палату, он уже очнулся, но пока еще был под действием наркоза, так что соображал мало. Врачи говорят, что все прошло хорошо, — говорит с надеждой. — Вечером в часы посещения пойдем к нему с мамой, поговорим с ним впервые за долгое время, что он был в реанимации.

Несколько секунд смотрим друг другу в глаза, продолжая диалог без слов. О том, сколько всего пережили и переоценили.

Молча делаю шаг и крепко обнимаю кудрявого, сжимая до хруста. Он делает то же самое.

— Спасибо тебе, бро, — говорит еле слышно.

— Это тебе спасибо за то, что ты мой бро, несмотря ни на что.

— Как я без тебя, отмороженный? — Макс хлопает меня по спине.

— У меня есть ощущение, что скучать тебе не дадут, — намекаю на их неразлей-контакт с Аней.

— Ты, получается, и батю моего спас и Аню мою, а теперь валишь, — ухмыляется не без грусти.

— Переквалифицировался в супергероя.

— Ну, летать и выживать во взрывах ты точно умеешь, — ухмыляется.

— Бля, и не говори, — ржу.

— Виолетте не пробовал звонить? — Макс с ноги сбивает градус веселья.

— Пальцы об экран в кровь стёр, но ей срать на меня. Так что мне делать здесь больше нечего, — возвращаюсь к сбору вещей и кидаю их с еще большим остервенением.

— А говорил, больше не бежишь….

— Тут факты новые нарисовались. Во-первых, моей причине номер один по имени Виолетта я нахрен не нужен. Во-вторых, Макс, ты ща охуеешь, бро! Я не сын своего отца, — стараясь говорить ровно.

— Стоп, чтоооо? Ты же говорил, что это лишь подозрения отца, и там все чисто.

— Оказалось, Альберт Карлович был прав, я не его отпрысок, а следствие курортного романа, — из меня вырывается нервный смешок.

— Охренеть….

— А в-третьих, вот! — протягиваю ему бумаги мамы.

— Я ни слова не понимаю по-немецки, что это?

— Это — дом в Германии, который мама когда-то мне завещала.

— Ебануться! Вот это я отлучился на пару дней, — Шелест смотрит не моргая. — То есть ты прям навсегда???

— А ты думал на каникулы?

— Уверен, что перебесишься полгодика и вернешься, Вил. Твой дом давно здесь. И потом, ты эмиграцию с туризмом не путай, отдыхать всегда круто, а ты жить попробуй. Ты все-таки здесь вырос. — Не гони. Сюда я возвращаться не планирую больше, разве что на твою свадьбу, долбан, — пихаю его в плечо.

— А на вашу свадьбу вернуться не хочешь?

Он, блять, издевается, да? По живому режет!

На этом провокационном вопросе наш разговор прекратила влетевшая истребителем в комнату тетя Миля, и потащила меня на выход.

— Ты мне поездку не саботируй! — ворчит на меня, — Если мы в аэропорт не успеем, то пешком пойдешь!

Спускаюсь по лестнице и ловлю себя на мысли, что теперь понимаю, почему тетя так торопит меня переехать. Она всегда знала про дом.

Отбытие получается сумбурным. Снаружи на прощание фотографирую глазами дом, по которому вряд ли буду скучать.

Обнимаю Макса и Аню, жму руку Федору.

Кудрявый эмпат оттесняет всех подальше от крыльца, давая мне шанс спокойно попрощаться с отцом, который все это время только наблюдал за происходящим с крыльца, выкуривая одну сигарету за другой.

— Я тачку твою вчера в парке оставил, попросил Федора пригнать вечером, — не знаю, с чего начать разговор.

— Ясно.

Мы оба молчим. Меня разрывает напополам: сказать ему, что я тоже в курсе, что мы не родня? Или же продолжать делать вид, что я убежден, что я его сын?

Воздух становится тяжелым и вязким, несмотря на сыплющийся снег. Стряхиваю его с волос и плеч, ожидая непонятно чего.

— Спасибо, что ребят моих отмазал, и что мне не пришлось много по судам таскаться, — решаю закончить наше общение хоть на какой-то позитивной ноте.

— А твоя несносная подруга тебя не провожает? — выдыхает с дымом отец.

Почему несносная? Что успело произойти, пока я был в отключке?

Загораюсь лампочкой, но сразу же растаптываю это неуместное любопытство.

Похуй, что там было. Точно должно стать похуй, когда самолет оторвется от земли.

— Ладно, мы опаздываем, — игнорирую вопрос.

Обниматься было бы смешно, слишком запутанно все между нами, и распутывать это тянувшееся десятилетиями дерьмо у меня нет ни сил ни желания.

Поэтому просто пожимаю бате руку.

Вырастил чужого ребенка как мог, и на том спасибо.

— Вилли, — глухо говорит отец, когда я направляюсь в сторону машины.

— Да? — оборачиваюсь.

— Я всегда любил твою маму. Пусть тебе так и не кажется.

Я знаю, пап, знаю. Теперь-то точно знаю. Любил так, что отпустить ее не смог. Но и ошибки ее до конца простить ей не смог. Так и прожили как попало, пока она не ушла на тот свет.

Если любишь — отпусти, иногда так лучше.

На этой мысли нутро подозрительно скручивает.

Если любишь — отпусти, иногда так лучше…

Если любишь — отпусти, иногда так лучше…

Если любишь — отпусти, иногда так лучше…

Виолетта, блять! Не приведи ни одна высшая сила к тому, что ты с такой же мыслью решение о расставании приняла. Ты ведь могла, глупый трусливый Олененок. Могла же?

Нет, нахрен! Это моя больная фантазия до сих пор отказывается верить в то, что она меня просто не любит, вот и придумывает теории заговора.

— Вильгельм!!! — очень настойчиво выкрикивает тетя уже из машины, вырывая меня из мыслей.

Смотрю отцу в глаза, прощаясь.

Напоследок киваю ему примирительно.

— И тебя, даже если тебе так не казалось, — доносится мне в спину голос отца сквозь хруст свежего снега под моими ботинками.

Всполох противоречивых эмоций накрывает. Замираю на десятую долю секунды, но лица повернуть не решаюсь. Делаю вид, что не расслышал и просто шагаю прочь.

Поздно. Слишком поздно это все.

-----

С неба щедро валит, и трасса похожа на серое месиво. Всю дорогу до аэропорта тянемся в пробках, тетя причитает, что мы опоздаем, а я полностью отключаюсь от реальности, глубоко погружаясь в свои мысли.

В самолете первым делом вставляю в уши наушники, отсекая любую попытку со мной общаться.

Когда же самолет набирает высоту, то я удаляюсь в уборную, попросив стюардессу подготовить мое место ко сну. Рейс ночной, мы летим бизнесом. Тетя уснула еще на взлете.

Вернувшись, сразу заваливаюсь в разложенное кресло и поднимаю перегородку.

Накрываюсь тонким самолетным пледом с головой, выкручиваю музыку до предела, что даже всепроникающий рев турбин перекрывает.

Остаюсь наедине с собой.

Один. Как обычно. Ничего не изменилось, только душа в клочья и кости переломаны.

Закусываю кулак, ощущая неминуемо подступающую волну боли.

Сука. Как же хуево. С какой стороны не прокручивай.

Мне горько за судьбу родителей, которую не переписать.

Мне хуево быть отвергнутым Виолеттой.

Мне пиздец как непросто переварить мысль о своем происхождении.

А еще я ненавижу себя за то, что не додумался всерьез взяться за Лиса сразу, позволив этому всему случиться.

Я в ахуе от того, что лечу вникуда, и мне внезапно жалко своих просранных лет и посланных чувств.

Последние источники света в кабине гаснут, и я наконец даю выход эмоциям. Просто реву. как сука, беззвучно трясясь.

Обесточен. С корнем выкорчеван.

Моя изодранная душа тащит бренное тело, чтобы оно попыталось прижиться на новой почве.

Открываю фотку Олененка, где она в своей салатовой шапке, которую я заскринил в какой-то из тех немногочисленных дней, когда у нас все было хорошо. Я любил тебя! Любил!!!

Пепелище внутри вздымается стеной черной злости, и в порыве я удаляю единственную ее фотографию. Удаляю ее и из хранилища и из корзины. Нахуй. Довольно того, что ее глаза вытатуированы у меня на сердце. Как и ее прощальные слова.

Пацан во мне воет навзрыд. И я понимаю, что он умирает. Вместо него во мне кристаллизуется новая личность. Повзрослевшая, со шрамами и без чувств. Напрочь.

Умываясь последними каплями собственного бессилия, клянусь себе, что приземлившись, как раньше уже не будет.

— Держи, я взял твой любимый! — Миша протягивает мне бумажный стаканчик капучино с двойной порцией эспрессо. — Только осторожно, он еще бурлит, — улыбается заботливо.

— Спасибо, а то меня вырубает, — тянусь к жизненно необходимому напитку.

— Опять тетради всю ночь проверяла? — спрашивает сочувственно.

— Пришлось, перед новогодними каникулами учителя как с цепи сорвались, школьников валят, а репетиторам разгребай.

— Тогда на тебе еще и печенюху, углеводы полезны для работы мозга, — выуживает из кармана упаковку шоколадных крекеров со сливочной начинкой. — Но не полезнее полноценного сна.

— О, не откажусь, — хватаю одну штучку и сразу сую в рот. — Ты поистине лучший коллега, который встречался мне за мою непродолжительную карьеру!

— Всего-то подкормить надо было, и уже такие комплименты! Так у меня там и колбаса в холодильнике есть и йогурт позапрошлогодний, — ржет.

— Вкуснее тебя меня кормит только брат, правда, — смеюсь, чуть не выплевывая крошки.

— Ты просто маленькая, мужчинам хочется тебя накормить, чтобы ветром не унесло.

Миша — симпатичный двадцатидевятилетний парень под два метра ростом с короткой стрижкой на светлые волосы, мой соратник по цеху.

И цех — это не для красивого словца. Уже месяц я работаю в отделе контроля качества на заводе по производству консервов.

Вот так неромантично закончились мои поиски вакансий.

Ни одни университет, колледж или школа не нуждались в преподавателе химии под конец года, все стаки давно заняты. Пришлось идти на завод. Маленький, в черте города, но завод.

В довесок к основной работе в белом халате на производстве, я выставила анкету на сайте репетиторов. Набрала себе с десяток учеников на дополнительные занятия, тем самым загрузив каждую минуту своей жизни по полной.

Так мне удается не думать.

— Подбросить тебя до дома, Виолетик? Мороз лютует! — спрашивает коллега, когда мы в конце смены раскладываем мелкое оборудование по ящикам для стерилизации. — Мне как раз по пути.

При этом слове меня выкручивает от корней волос до пальцев ног. Флешбеки вспышками рисуют самодовольную улыбку Фишера с его фирменным «Виолетик».

— Спасибо, Мишань! Я хотела еще успеть по магазинам пройтись, ни одного подарка ни куплено, а через неделю домой ехать, — говорю вслух, а сама думаю о том, как зареклась сближаться с парнями с работы.

Доберусь на метро. После ремонта я продала свою машинку-старушку, и вырученные гроши отложила на первые месяцы аренды отдельной квартиры.

— Составить тебе компанию? Гулять по магазинам вечером в пятницу слишком круто, чтобы делать это одной, — не унывает паря.

Я нравлюсь Мише, это примерно шестнадцатая его попытка меня подвезти. Он очень классный, но единственное место в моем вагоне под названием сердце уже занято другим пассажиром.

— А я и не одна, ко мне Валя присоединится, подруга моя, — вру на ходу, выдумывая имена. — В другой раз, Михаил Евгеньевич.

Он не давит, только понимающе улыбается, и я точно знаю, что в понедельник он будет продолжать свои аккуратные попытки выманить меня.

«Выманить, как Оленя», — автоматически договаривает мое сознание голосом Вилли, и незаметно трясу головой, чтобы сбить галлюцинации.

_____________

Потеплее кутаюсь в в шарф, накрученный поверх огромной болоньевой куртки, и прямо из метро ныряю в раздвижные двери гостеприимного торгового центра Квантум, в гигантском фойе которого красуется величественная новогодняя елка высотой в два этажа.

Бесподобно красивая, как из европейских каталогов о декоре. Выпендрились, так выпендрились.

Сияющее убранство поражает настолько, что рядом с ней я ней чувствую себя неловко, будто пришла на королевский ужин в сарафане в горошек.

Только вот стоит елка не по центру, а чуть правее входа, поскольку в середине первого этажа располагается самая важная его часть — кофейный островок Максимилиана.

Вспоминаю я об этом факте слишком поздно, и, не опуская глаз от елки, начинаю движение бочком-бочком в сторону торгового пассажа. Здесь так людно, а я такая замотанная, что вряд ли Макс успел бы меня разглядеть. Да и не факт, что он на смене.

Не успеваю додумать мысль до конца, как приветственно раздается до боли родное:

— Летта Санна, здрасьте!

Ты не слышала, ты не слышала, сделай вид, что не слышала!

Ноги сами несут меня прочь, но Макс оказывается быстрее.

Кудрявая улыбающаяся физиономия показывается прямо перед моим лицом.

В последний раз я видела Макса только мельком в тот вечер, когда мы с Вильгельмом расставались. Кажется, что прошла вечность.

— Летта Санна, привет Вам! Вы как? Я только вчера о Вас думал! Так не хватает Вас на занятиях, капец какой-то. Вы не представляете!

Макс шевелит губами, тараторит дальше в своей излюбленной манере, а я разрыдаться готова. Мне самой так не хватает занятий, студентов, да что там — мне даже Макса не хватает.

Но главное, мне до сих пор не хватает Вилли.

Как матерый заключенный вычеркиваю каждый прожитый без него день в ожидании, когда же станет хоть немного легче, и я смогу быть уверенной в правильности принятого решения.

Но этот долбанный день не наступает. Обязательно наступит, просто нужно время.

— Летта Санна, Вы чего опять? Я же не лук, что Вы плачете, когда приходите? — напоминает о моем первом визите.

Хочу засмеяться, но сквозь слезы получается только мокрый хрюк. Так и стою: укутанная в сто одежек, с красными глазами и хрюкаю.

Шелестов смотрит на меня серьезно:

— Летта Санна, я, помню, что Вы головой при взрыве хорошенько ударились, Вы просто моргните, если у Вас речь пропала, — выдает беззлобно. — Один хрюк — капучино, два хрюка — латте. Если на кокосовом — то ква-ква. На обычном — муууууу!

Лед, под толщей которого я похоронила все эмоции, трескается и начинаю смеяться, одновременно роняя крупные горячие слезы ностальгии.

— Ну-ну, — Макс по-братски обнимает меня, крепко прижимая к своему фирменному фартуку, пропахшему кофейными зернами. — Все хорошо.

— Запеканку Вашу любимую будете? Будете, конечно, что я спрашиваю! — он настойчиво ведет меня к барной стойке, где я наконец-то могу стащить с себя верхнюю одежду.

Признаться, я была уверена, что после того, как я поступила с его лучшим другом, Макс как минимум проигнорирует меня, а еще вероятнее скажет пару ласковых. Но это Максимиллиан. За любовь, дружбу, справедливость и мир во всем мире.

— Как Вы, Максимилиан? Слышала, с Аней встречаетесь? — наконец-то рожаю хоть одну фразу.

— Вы знаете, совместные приключения как-то сплачивают, — пожимает плечами. — Мы такое пережили, что теперь и детей рожать не страшно.

Макс заявляет это все добродушно, а у меня внутри кошки не то что скребут, они в клочья разодрали все обои в моем внутреннем мире, поклеили новые, теперь дерут и их.

Макса с Аней происшествие на балу сплотило, а я после всех душераздирающих событий Вила послала.

— Где Вы теперь работаете?

— Давайте на ты, Максимиллиан, — неожиданно для себя заявляю, — Смысла выкать нет, я больше не Ваш преподаватель. Не твой, точнее.

— Ого, ну давайте попробуем! Вы — моя любимая училка, так что будет непросто. Так, где ты работаешь? — последнюю ты-фразу в диких муках выдавливает.

— На одном производстве, на контроле качества продукции. Работа однообразная, но платят неплохо, — принимаю из рук Макса разогретую тарелку с самым потрясающим блюдом, запеканкой мамы Вила

— И никто ничего не поджигает, — добавляет Макс, шустро обслуживая то и дело подходящих клиентов. — Вы, кстати, знали, что Юрича тоже сняли и половину кафедры уволили?

— Нет, — поднимаю брови в изумлении, — Я в последнее стараюсь поменьше следить за новостями, — намекаю на то, что мы с Вилом еще долго не сходили с первых полос газет, пока наше происшествие не перекрыли новости про слоненка, родившегося в неволе.

— После задержания Лисицына и огласки в СМИ за универ плотно взялся департамент образования и прокуратура. Штормило нехило. У нас какое-то время даже пар не было. Но сейчас вроде налаживается. Всех, кого могли заменить — заменили. Преподавателя химии только не хватает, где бы его взять? — Макс картинно прикладывает руку к подбородку в задумчивом жесте.

— Я туда не вернусь, Максимиллиан. Не смогу даже приблизиться к этим стенам.

— Плохим место делают не стены, а люди. Их всех уже пнули под зад, так что подумайте, — подмигивает. — Я лично все еще молюсь академическим богам, чтобы экзамены у Вас сдавать. То есть, у тебя.

Очень приятно, но исключено.

Пока Макс крутится с гостями, наблюдаю предпраздничную суету вокруг: персонал центра накручивает заключительные гирлянды на высоченные колонны. Озадаченные папы, спешащие после работы за кукольными домиками для своих принцесс. Нарядные девушки, стреляющие глазками по сторонам в ожидании новогоднего чуда.

И вишенка на торте: воркующие сладкие парочки, одетые обязательно в бежевые аутфиты и подбирающие друг другу подарочки. Смотреть на последних радостно и тошно одновременно.

Пока я жую, улыбаюсь и продолжаю с Максом светскую беседу о том, как ему лучше оформить теоретическую часть дипломной работы, все мои системы работают в аварийном режиме.

Сердце тарабанит на повышенных, в солнечном сплетении бушует выплеснувшийся на волю адреналин, и да, я как обычно содрала весь гель-лак с ногтей.

Борюсь с горячим желанием спросить у Макса про Вила. Не хочу давать повод усомниться в решении о расставании, но я и не железная.

Вот он — Макс. Задай один вопрос, и он выложит про Вилли все, как есть. Восстановился ли он окончательно, как устроился, насколько сильно он меня ненавидит….

У меня нет ни малейшего контакта с Вильгельмом. На социальные сети ему всегда было плевать. Остается только гипнотизировать его статус онлайн-офлайн в мессенджере. Симку я поменяла, а номер-то его никуда не делся. Поэтому как кретинка несколько раз в день наблюдаю за тем, когда он в сети. Просто так. Прикидываю, который у него час и мысленно желаю доброго утра и спокойной ночи.

Все же решаю не упоминать Фишера с его лучшим другом. Макс передаст, а бередить его душу после разрыва в мои планы не входит. Хочу, чтобы ему было спокойно.

Мы болтаем еще минут двадцать про грядущую стажировку Макса и про то, как быстро идет на поправку его папа, я расплачиваюсь за ужин, сгребаю вещи и прощаюсь с Шелестовым

— Была рада повидаться, — приобнимаю его через стойку.

— Так была рада, что слезу пустила, Летта Санна? — смотрит на меня заговорчески. — По моему бро же плачете, когда меня видите?

— Передавайте Ане привет, — игнорирую его догадки и улепётываю в сторону бутиков.

— Передам. Ей и Вилу, — говорит мне в спину. — Он скучает, Виолетта. Адски скучает. До сих пор. Одно твое слово, и он бы примчался.

Нет-нет-нет! Он этого не говорил, мне показалось!

Удираю за елку, практически дрифтуя по блестящему полу. Скрываясь за ее раскидистыми ароматными ветками, снова слышу в голове любимым ухмыляющимся голосом «Олень в кустах».

— Ну, что ж, судя по снимку, ваши кости прекрасно срастаются, — улыбается мне Фрау Доктор Кляйн. — Давайте еще плечо осмотрю, снимайте кофту. Так больно? — щебечет врач на немецком.

— Нет.

— А если вот так поднять плечо и я надавлю сверху, больно?

— Нет, все отлично. Я уже даже отжимаюсь.

— Ох, Вы, конечно, сильный молодой человек, но с интенсивными нагрузками я бы еще немного погодила, — предупреждает. — В остальном, Херр Фишер, Вы в полном порядке. Еще немного времени, и Вы не вспомните, что были какие-то трещины и вывихи.

— Благодарю, и хорошего Вам Рождества, Фрау Кляйн, — одеваюсь и иду на ресепшен за новой записью к врачу.

Собственно, за месяц я привык таскаться по врачебным кабинетам, да и в целом по разного рода организациям.

Зато я теперь везде зарегистрирован, прописан, застрахован, и уже даже оброс папкой бюрократических радостей, в которой есть всё от давно забытого свидетельства о рождении до налогового номера.

Сегодня заключительный рабочий день перед католическим Рождеством, а завтра вся страна дружно уходит на самые семейные каникулы. Все разъезжаются, кто куда. Мы с семьей тети и их друзьями тоже тащимся в горы.

Каждый год это было мое самое долгожданное действие: натягиваешь костюм, защитные очки и мчишься вниз по альпийским склонам. У тети в подвале даже мой личный борд хранится. Однако, в этом году хочется не кататься, а сигануть прямо с Цугшпице башкой вниз.

Не представлял, что можно чувствовать себя настолько херово.

Устраиваю тете, конечно, знатно. Особенно не разговариваю с ней — не потому что сука неблагодарная, а потому что сил до сих пор нет. Тупо делаю нужные дела по списку.

Ем по часам, чтобы не забывать, делаю утром и вечером тренировки. Пока вполсилы, но все лучше, чем подыхать псиной.

Моя облезшая морда уже восстановилась, растительность на лице постепенно принимает адекватный вид, да и двигаюсь я практически без боли.

Заживает все, кроме сердца, ну и вернувшейся мигрени. Но она, считай, как родная.

Живу пока у тети, но в январе у нас назначен первый термин на вступление в право наследования. Теть Миля до визга была рада узнать, что я уже в курсе истории с домом.

Свою новую недвижимость я тоже посетил: дом находится в немецкой деревеньке, такой блатной пригород Мюнхена. Двадцать минут до центра города и час до Альп. Спокойный и сказочный край. Если бы я ценил что-то подобное, то уссался бы от счастья.

Сам дом, конечно, тоже хорош: классическая немецкая двухуровневая застройка с треугольной крышей, большой прилегающей территорией, сплошь усаженной ярко-зелеными туями. На заднем дворе я заприметил бассейн. Дед с бабушкой не бедствовали.

Внутри требуется ремонт: деревянные окна и перекрытия нужно нахрен снимать, коричневую напольную плитку заменить на что-то современное, а еще хорошо бы застеклить террасу. Работы дохрена, потому что домина изнутри оказался гораздо просторнее, чем виделось со двора. Сейчас этот дом у тети арендует семья с двумя детьми, поэтому я заглянул туда совсем коротко.

Надо упомянуть, что здесь на юге сейчас зимние плюс десять градусов, и частный двор абсолютно зелен, а у соседей вообще что-то цветет. Ебанная красота.

Вы когда-нибудь доводилось чувствовать ядовитое разочарование от сбывшейся мечты?

Вот он я, вот она Родина. Дом, свобода, спокойствие, клумбы зимой, дороги под линейку, страховки. А в душе беспросветная черная дыра. Всепоглощающая, которая не в силах насытиться. Что туда не пихай — ее не заткнуть.

Пока оставлю все как есть: за территорией присматривают арендаторы. Пусть живут и дальше, во-первых дом сам себя окупает, а во-вторых, я не понимаю, нахрена все это мне одному?

Я тут со своей-то жизнью не знаю, что делать, куда мне еще ответственность.

То, что мама не хотела, чтобы я наследовал дом до двадцати пяти лет, имеет смысл. Потому что я понятия не имею, кем хочу быть, когда вырасту.

____

Увальнем гружусь в такси-минивэн, который везет нас в горнолыжный отель. Вот уж, где снежно.

Сразу заселяюсь в свой номер. Видимо, понты у меня в крови с маминой стороны: тетя заказала нам самые пафосные номера.

Внутри отделка из сруба и камня. Лично у меня посреди комнаты красуется подвешенный в воздухе камин, а балкон комнаты открывает вид на синеватые исполинские скалы.

— Вильгельм, покатаешь меня на шее? — племяш Нико смотрит на меня глазами по пять копеек, выпрашивая снежных трюков, как в прошлом году.

Не хочу грузить щегла инфой, что на моих плечах уже качается многотонный груз боли и разочарования, поэтому ссылаюсь на временный запрет спорта, и отправляю свое семейство кататься без меня.

В отель стягивается всё больше людей, заполняя склоны и рестораны. Я как раз нахожусь в одном из таких. И я здесь единственный, кто сидит в одиночку. Счастливые семейки, распрощавшиеся с работой на каникулы, окружают мой стол со всех сторон.

Раскотяшиваюсь на деревянном стуле ресторанной террасы, устланном пушистой шкурой кого-то ненатурального, смотрю вдаль на катающиеся цветные куртки. Невольно подслушиваю соседние разговоры на всех диалектах немецкого. Хотя любой другой иностранной речи тут тоже завались.

Вот такой разговор на русском как раз и долетает до моих ушей:

— Говорю тебе, Лен, он один. Иди поулыбайся, познакомься! Не тухнуть же тут неделю без мужиков, — подсказывает кому-то сердобольная подруга.

— Привет, могу подсесть к Вам? — девушка смело обращается ко мне на английском, пробегая глазами по всему, что на мне надето. Оценивает добычу.

— Че хотела? — отвечаю ей на грубовато, ненавижу, когда ко мне женщины сами клеятся. Кого надо — сам выделю.

— Ой, а Вы говорите, да? — растерянно лыбится мадам.

— Петь еще умею, — выдаю незаинтересованно.

— И станцевать? — пытается неловко флиртовать, но у меня настолько недовольная рожа, что там легко читается: «Не влезай, убьет».

— Помочь чем-то? — напоминаю ей об изначальной цели.

— Спасёте девушку от одиночества? — все менее уверенно говорит.

— Хреновый из меня спасатель, попробуйте, вон, столик с ребятами из Нидерландов, — киваю в сторону в надежде, что этого будет достаточно.

Смотрю на озадаченное лицо с капризно оттопыренной губой, оцениваю фигуру, затянутую в облегающий красный комбинезон, и понимаю, что до сих пор даже трахатсья не хочу. Точнее, хочу, но с Виолеттой.

— Чего такой злой? — снова включает попытку заигрывать, — Может, нужно сначала поесть?

Плохо соображает.

— Да баааляяяять, — шумно выдыхаю, лениво поднимаюсь и просто сваливаю из ресторана под недовольное шипение позади.

Парадокс в том, что мне необычайно одиноко, но я не ищу никакой, нахрен, компании.

Плетусь в номер и набираю Шелесту.

С третьей попытки Макс отвечает.

— Тока недолго, чувак, я еще на смене, — Макс ставит телефон на барную стойку и запихивает в уши наушники. — Че за фэшн на заднем фоне?

— Это? — поворачиваю камеру и демонстрирую другу номер. — В отель праздновать Рождество приехали, программа праздничная, все дела.

— А почему хлебало такое недовольное тогда?

— Фирменное.

— Фирменное помноженное на десять.

— Макс, иди в задницу. Как батя?

— Твой или мой? — долбанный кудрявый любит душу за хвост хватать.

— Твой, — прикусываю верхнюю губу.

С моим отцом мы так и не общались. Он звонил всего один раз, когда я не видел. Хотя не уверен, что я бы вообще трубку взял.

— Вчера вставал, мы по клинике гуляли с ним, послезавтра обещают выписать, у нас же пока не Рождество, — улыбается. — А вот твоего батька видел пару раз в городе, мимо его машина проезжала.

— Рад за вас, — игнорирую слова о папе.

— Знаешь, кого еще видел?

— Блять, не хочу знать.

— Правильно, Виолетту, — Макс стреляет без предупреждения.

— Похуй, — вру.

Вру и сразу же палюсь, потому что даже сам замечаю, как сжал челюсти и свел брови.

— Ага, лечи меня давай, — отбривает равнодушно. — Короче, она снова вернулась в город, и работает сейчас….

— Макс, сука! Сказал уже, похеру мне, — цежу в телефон. — Я щас сброшу звонок.

От волнения соскакиваю с кресла-качалки, с которого звонил, и начинаю нарезать круги по номеру.

— Окей-окей. Не кипятись, принцесса, — вижу, как Макс поднимает руки в сдающемся жесте. — Давай тогда о погоде пообщаемся. У нас минус двадцать восемь, например. Дубак!

— Где? — стиснув зубы, цежу.

— Где дубак? У нас в городе, бро, — Макс понял, что я имею в виду, но издевательски не подает вида.

— Не беси, блять! Где она работает? — не выдерживаю.

В этом бою я проиграл еще в сентябре. Да, мне, сука, интересно, где она теперь работает. Где живет. Что ест. Что в ее башке творится.

— На заводе, банки на стерильность проверяет. А еще репетиторством подрабатывает.

— Ясно, — тщетно унимаю колотящееся сердце.

Работает и работает. Срать.

— Ниче больше не интересно? — щурится в камеру.

— Нет.

— Вы два идиота, чесслово, бро. Эта пришла, бесчувственную из себя строила, а сама слезами давилась. У тебя смотри качан от напряжения пополам треснет щас, — давит.

— Закрыли тему, — гавкаю на друга.

— Как скажешь, псих.

Виолетта скучает? Где-то за бетонными стенами сознания я улавливаю толику смысла в его словах, но этого недостаточно. Сворачиваем беседу, когда к Максу приходят новые посетители.

А я теперь не могу выкинуть из головы образ Олененка, о котором запрещал себе думать. Живет себе дальше, общается, по магазинам, вон, гуляет, раз у Макса была.

Конечно, чего я дебил наивный ожидал, что она мумией тлеть заляжет?

Нахрен! Во мне бушует злость.

Ношусь по комнате, не в силах совладать с эмоциями. Ловлю свое отражение в тонированном стекле балкона: смесь надрывной радости и отпечаток догорающей боли.

Рвано дышу и улыбаюсь себе какой-то маньяческой улыбкой. Подхожу вплотную и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, мое дыхание оставляет круглый запотевший след.

Поверх рисую пальцем несвязные узоры, стараясь успокоить мысли.

Олень! Глупый доверчивый Олененок! Чего она наслушалась? Кому она поверила?

Озарения в моей голове запускают необратимый механизм.

Ее хлесткие слова о том, что она не любит меня, и в то же время ее глаза, которые молили обнять. То, как бережно она гладила меня в клинике и как плакала, и ее резкое исчезновение. То, как она бежала ко мне навстречу в день взрыва и то, как поспешно уехала из города.

Боги….

Башка перегревается, пытаясь выкопать из-под тонны земли воспоминания, которые я так тщательно зарывал внутри себя.

«Если любишь — отпусти!» — я ведь знал! Знал, блядь!

Что мне оставалось делать, когда любимый человек твердо отказался от меня? Конечно, поверить в эту чушь и сбежать!

Я дебил.

Я дебил?

Я дебил! — заключаю.

Из меня вырывается нервный смешок. Пограничное состояние между облегчением и безысходностью.

Сколько же всего ты натерпелась, Олененыш? Мало того, что парень — недалекий пень, так еще и родственнички подсуетились. Тетя, отец. ОН ведь тоже упоминал о том, что она «несносная», значит что-то произошло.

Тетя Миля, добродетель, мать вашу! Наш с ней разговор ранее этим вечером недостающим пазлом складывается в единую картину. Она просто вытравила Олененка из моей жизни. Вершительница судеб.

Злюсь страшно! Нет, мазафака, я в ярости! Но вместе с тем, с моей морды не сползает остервенелый оскал. Не могу объяснить этот феномен, возможно, последствия защемления от вывиха плеча, но при мысли о том, что Виолетта оставила меня не по своей воле, на моей морде автоматически натягивается улыбка.

Сердце наяривает в своем собственном ритме, практически несовместимом с жизнью. В теле гуляет жажда действий, что я мог бы голыми пятками по снегу несколько тысяч километров к ней пробежать. Прямо сейчас.

Однако, сегодня Рождественский сочельник — я не то что никуда не улечу, я даже такси от гостиницы не вызову.

Благо, мне есть чем заняться. Настроение, знаете ли, поднялось! На праздник даже захотелось.

— Семья! — объявляю неестественно громко, заставляя все ближайшие столики обернуться на нас. — А вот и я! К семейному Рождеству готов.

Друзья дяди и тети коротко переглядываются, и немного рассаживаются, чтобы подвинуть мне еще один стул. Показательно радостно плюхаюсь за стол, тут же подхватываю и по воздуху закидываю в рот блестящую маслину.

— Как настроение? — широко улыбаюсь сидящим.

— Отлично, родной, отлично! — подхватывает тетя. — Ты как раз вовремя.

И она права, поскольку к нам приближается официант с заказанными блюдами на блестящих тарелках.

— Чего заказать тебе выпить? — спрашивает Пауль.

— Оооо, я сегодня в особенном расположении духа, так что возьму, пожалуй, воду с газом! — щелкаю пальцами в нетерпении.

— Кхм, Вильгельм, смотрю, свежий воздух, пошел тебе на пользу, — любезно замечает друг семьи.

— Не то слово! — панибратски хлопаю его по плечу, хотя бедолага ни в чем не виноват. Но вы уже запомнили, что если меня понесло, то лучше не стоять на пути. — Погода сегодня радует!

— Итак, друзья мои! — перехватывает инициативу тетя, — Сегодня самая главная ночь в году. Хочу пожелать всем нам благополучия, радости и здоровья! И, конечно, чтобы наши самые родные и близкие всегда были рядом с нами.

— Prost!* — подхватывает подруга тети.

— Prost! — подхватывают все.

Педантично простукиваю своей водой каждый из поднятых бокалов и на всякий случай чокаюсь с семьей за соседним столиком.

— Классное пожелание, теть Миль, — откидываться на стуле. — Уточнить хочу только: а что такое наши родные и близкие?

За столом прокатывается смех, мол, глупыш философские вопросы задает.

— Это те, кого мы любим и те, кто любит нас, — отвечает, как ребенку.

— Ммм, интересно, — прикладываю руку к подбородку. — А кто принимает решение о любви?

— Вилли, солнышко, ты очень интересные темы поднимаешь, — тетя растерянно улыбается, натыкаясь на удивленные взгляды друзей, которых начало смущать мое поведение. — Однако думаю, мы можем поболтать о них завтра утром на прогулке, а сейчас….

— И все-таки, — перебиваю с наигранным дружелюбием. — Кто принимает решение, кому кого любить, а кого нет?

— Эээ, ну… Люди! Встречаются, влюбляются, женятся, — спешно перечисляет она, в наивной попытке отделаться от моих расспросов.

— Интересно. А третьи силы могут воздействовать на любовь?

— Если любовь сильная, то никакие третьи силы не властны, солнышко, — тетя пытается сохранить лицо.

— А если третья сила, это твоя родственница, которая решила, кого тебе можно любить, а кого нельзя, и организовала расставание? — прищуриваюсь батиным фирменным взглядом. Пусть он мне не отец, но кое-что полезное я от него все же перенял.

— О чем он говорит, Эмилия? — Пауль пристально смотрит на тетю.

Она только поджимает губы:

— Прошу меня извинить! — убирает с колен салфетку и порывается встать из-за стола.

— Куда же ты побежала, тетушка? Ты давай, сиди, отмечай в кругу родных и близких, а я за своей семьей полетел, — поднимаюсь из-за стола, пожимаю всем руку. — Как говорится, Frohe Weichnachten*!

Не стесняясь подхватываю со стола свое горячее блюдо и практически напевая, двигаю из зала.

Быстро нашариваю телефон свободной рукой и проверяю ближайшие рейсы домой. Впервые применяю слово дом не по отношению к Германии. Домой к Виолетте.

В голове стартуют торги:

А, что, если она уже начала меня забывать? Я тоже хорош, раз после первой попытки разговора свалил.

Ниче, нафиг, вспомнит!

А если, у нее уже кто-то появился?

Исчезнет, значит!

А если она правда меня не любит, и тетя тут не при чем?

«О любви не обязательно говорить, когда мы ее чувствовать способны.»

Свободных билетов ой как негусто, ближйшие дни аusgebucht***. Остается маленькая надежда на предпоследнюю ночь года. Вот ее и бронирую. Не знаю, как буду успевать, но, допустим, мне впервые повезет.

_

Prost* — универсальный тост на немецком языке, мол, за все хорошее да за здоровье))

Frohe Weichnachten** — (нем.) С Рождеством!

аusgebucht*** — (нем.) полностью забронировано

— Включай свою музыку, — Кирилл забрал меня с работы в последний рабочий день года, и мы выезжаем в наш родной городочек на празднование нового года и моего дня рождения к родителям. — По блютусу передай.

Выбираю новогодний плейлист, хотя настроение мало напоминает праздничное, и под звонкие напевы и мерное шуршание шин мы выкатываем на темную трассу.

За окном дубак, а в салоне тепло и уютно.

— Еще одни год, когда взрослые дети до сих пор не обзавелись семьями, — подначиваю Кирилла. — Ты готов слушать тосты с пожеланиями внуков?

— Да мне пофиг, систр, хоть правнуков, я свое еще не отгулял, — ухмыляется брат. — Ну, и не встретил ту самую, своего человека.

— Ммм, это ты так свои безответные чувства в Лизе называешь? — снова колю его.

— Эй! Запрещенный прием! У нас с занозой несерьезно, развлеклись и хватит, — недовольно подергивает плечами.

Брат настолько сильно ненавидел коллегу, с которой они воевали в офисе, что втюрился по уши. Естественно, он даже себе в этом не признается.

Считает, что их спонтанная совместная ночь ничего не значит. Их вылазка в хюгге-домик в лесу, которую он подстроил как розыгрыш на «Тайного Санту», вышла из-под контроля и переросла в нечто большее для них обоих.

Вот и подшутил Кирюша над вредной коллегой. И когда та на следующий день сделала вид, что между ними ничего не было, впал в депрессуху. В которой, само собой, он тоже не признается.

Наоборот, стал вести еще более залихватский образ жизни и еще чаще тусить по клубам со своим диджейским пультом. Только вот клубные красавицы его так не заводят, как Лиза-заноза.

— Кир, ты ей тоже нравишься ей! Просто ты полгода превращал ее жизнь в ад и решил, что за один вечер в ваших отношениях что-то кардинально изменится! — учу брата, как мы устроены. — Ей нужно время, чтобы начать тебе доверять. А пока она боится и игнорит! Так привычнее и понятнее.

— Ой, что-то слабо верится! — отмахивается брат, хотя в его взгляде я все же улавливаю искорку надежды.

— Просто у тебя эмпатии как у сушеной корюшки! А я знаю, что говорю!

— Не из своего ли горького опыта ты мне сейчас советы об отношениях раздаешь, корюшка? — смотрит строго Кир. Мы замяли тему с Вильгельмом, но он до сих пор считает мой поступок, мягко говорят, тупым.

— Запрещенный прием!

— Пора признать, систр: у нас с тобой получается все, кроме отношений. Мы рушим их своими руками. Особенно ты! — подкалывает.

— Ну все, два запрещенных приема подряд, и ты вынудил меня на крайнюю меру! — тянусь на заднее сиденье за сумкой, которых на неделю отпуска мы взяли немало.

— Не вздумай! Виолетта!

— Ооо! Еще как вздумаю! — достаю из кармашка блестящую синюю пачку сухариков и, не мешкая, срываю тонкую полоску с упаковки. — Ммм! Луковые со сметаной.

— Убери немедленно, я только салон пропылесосил, систр, блин! — сокрушается брат.

Нифига подобного. Закидываю сразу горсть сухариков в рот и с аппетитом жую, а упавшие на свитер мелкие крошки, руками прямо на пол с себя сметаю.

— Это физически больно, — Кир смотрит на неизбежное. — Они же еще и жирные!

— Я аффуратно! — жую очередную горсть. — Будеф?

— Давай! Голова два уха! — берет у меня парочку из пакета.

Едем, жуем и улыбаемся. Ровно до того момента, пока мой плей-лист предательски не выдает тот самый трек на немецком, который напевал мне Вил, и который я слушала позже в надежде выучить припев. Что-то про «я всегда буду с тобой, пройду через пламя и все сомнения».

Роняю тяжелый выдох: пламя-то как раз мы прошли, а вот сомнения — нет. В частности, мои.

Ну вот, снова скисаю. Иногда мне удается отвлекаться на другие мысли, но это только десять процентов времени, остальные девяносто я затриаю его имя до дыр, повторяя про себя как мантру. Сама себя бешу, но я не представляю, как все испавить.

Переключаю песню.

— Немецкий Фишера напоминает? — спрашивает Кир, но, встретив мой грустный взгляд, замолкает.

Тем более, его телефон издает звук уведомления.

— Легок на помине, — восклицает Кир, вырывая меня из грустных мыслей.

— Чего?

— Грибок на поминках, говорю, — странновато улыбается брат. — Видос смешной мне Ванька прислал. Черный юмор, хочешь, вместе посмотрим?

— Фу, ужас! — выношу вердикт вкусу парней. — Ты давай за дорогой следи. Я, конечно, стареть не хочу, но не до такой же степени, — намекаю на свой завтрашний др.

Кирилл убирает телефон с глаз, но его продолжают бомбардировать сообщениями. Он не видит их, но с каждым следующим его лицо принимает все более радостное выражение.

— Это Лизка пишет, что ли? — мне любопытно.

— Эээ да, угадала, — как-то слишком быстро сдается брат. — Лиза! Она.

— Ну вот видишь, я была права, — победоносно закидываю заключительную порцию сухарей в рот.

— Ты даже не представляешь, насколько, систр, — заговорщески подмигивает Кир.

В квартире родителей происходит предновогодний хаос: в воздухе витают ароматы запеченного мяса со специями и свеженарезанных салатов вперемешку со сладкими женскими духами.

Из телевизора как всегда звучат старые и любимые песни, перебиваемые компьютерной игрой, в которую в своей комнате рубится Санек с еще парой приглашенных пацанов.

Папа пересчитывает салюты, которые по традиции мы будем пускать во дворе, воткнув палку в сугроб. А наша двоюродная сестра украшает мой день рожденский торт.

Мы с Кириллом бегаем и конвейером носим бесконечные блюда из маминых рук в гостиную, где сервирован трехметровый стол. В нашей квартире всегда были открыты двери для родных и друзей. Этот день не исключение, тем более, что целых два повода.

— Давай соберемся и будем улыбаться, хотя бы ради мамы с папой! — договорилась я сама с собой утра, глядя в зеркало на свое лицо, в котором уже давно отпечаталась вселенская грусть.

Впервые за долгое время я нанесла тон на лицо, выделила на бледном лице тушью глаза и блеском губы, уложила волосы волнами. Все-таки мой день.

Провела пальцам по стоящему в комнате букету от папы и поймала себя на мысли, что мечтаю увидеть рядом еще один. От Вильгельма. Пусть даже душных лилий.

Тяжело вздохнув, подошла к сумке, с которой приехала и достала оттуда темно-зеленое платье в пол с пайетками. Плечи открыты, красивый вырез по ноге. Когда покупала его еще осенью, было совсем другое настроение.

Перед кем мне сегодня красоваться — понятия не имею, разве что перед Санькиными друзьями щеглами. Смеюсь этой мысли, вспоминая, что Вил тоже помладше меня будет.

Пусть хотя бы семье будет приятно смотреть на именинницу. Так они не догадаются, что это самый паршивый по ощущениям праздник за все прошедшие годы.

Сначала мы по традиции будем чокаться за мой день рождения, а затем переходим к проводам нового года. Хотя кажется, что чокнулась я уже давно.

Тети-дяди и пришедшие друзья родителей рассаживаются за столом. Мама совершает финальный забег к холодильной камере на балконе, чтобы убедиться, что ни один салат не останется несъеденным.

Дожидаюсь, чтобы наши разномастные приглашенные комфортно разместились, и только потом выискиваю себе место.

Однако, стоить мне только пролезть за спинами сидящих и опустить попу на диван у праздничного стола, как раздается трель дверного звонка. Первым подскакивает Кирилл, будто он только и ждал некого визита.

— Сюрприз для именинницы! — громко объявляет брат и бежит в коридор открывать.

Сердце пропускает удар. Я как идиотка в глубине душе все еще надеюсь, что ОН все поймет. Поймет и простит. Простит и вернется.

— А вот и…, — Кирилл осекается, увиденное за дверью явно не соответствует его ожиданиям. — А Вы кто?

Выглядываю в коридор.

— Виолетта, с днем рождения! — меня встречает букет элегантных цветов, перевязанных широкой атласной лентой, а затем за ним показывается Мишка. Мой коллега.

— Шикарно выглядишь, именинница!

Вот уж сюрприз.

— С-с-спасибо, как ты тут оказался? — заикаюсь от его появления.

Вопросительно смотрю на Кирилла, но тот только руками разводит, мол, он вообще не в курсе.

— Приехал тебя порадовать, — улыбается. — Выкупил твой адрес у отдела кадров за две коробки конфет. Надеюсь, ты не против?

— Эээ нет-нет, просто неожиданно! — натягиваю ответную улыбку.

В коридор выглядывают родители.

— Вы проходите скорее к столу, у нас еще есть место! — приглашает мам.

— Я с удовольствием! — он шустро разувается. — Я Михаил, друг Виолетты! — бодро представляется и протягивает руку.

— Друг Виолетты, в смысле парень? — мама любопытствует, оценивая два метра Мишкиного роста.

— Друг в смысле коллега, — отвечаю за него, с разочарованием принимая тот факт, что он все же проходит и решает остаться.

Надеюсь, Михаил снял себе гостиницу в нашем городе.

Все собравшиеся приветствуют его за столом. Михаил, конечно же, устраивается рядышком, протискиваясь на диван рядом со мной. Таковы уж традиции — в Новый год каждый гость на вес золота.

Однако, не для меня. Мне хотелось бы тишины.

Сестра с противоположной стороны стола бросает на меня взгляд, говорящий: «Это что за красавчик такой, ты почему не рассказывала, сучка?!».

Заметным только ей жестом показываю: «Забирай себе!», на что она хищно щуриться и выпрямляет спину.

Зато вот папа с мамой отчего-то радостно улыбаются гостю, наверняка, в тайне уже записали свою теперь уже двадцатишестиленюю дочь в старые девы. А тут мужчина!

А мне горько.

Миша тут не при чем, он как раз-таки молодец, но для кого-то другого. Дело во мне.

На мгновение я смела поверить, что это мог бы быть Вил. Небеса, что за наивная идиотка!

Папа привлекает всеобщее внимание постукиванием столового прибора о край бокала с шампанским.

— Хочу поднять первый тост за мою доченьку! За нашу именницу! — начинает папа. — Предыдущий год был для тебя годом взросления, крошка. Во всех смыслах. И ты достойно справилась со всеми сложностями, которые выпали на твои плечи! Знай, что жизнь дает нам только те испытания, которые мы можем вынести.

— Виолетта, получается, Халк! — гыгыкает мелкий брат.

— Может, и Халк, — мудро реагирует папа. — Умный, молодой и очень красивый Халк. С принципами, со своим мнением и своим выбором! Дорогая моя доченька! Знай, какой бы выбор ты не делала в моменте — это всегда лучший из возможных. Верь своему сердцу и пускай твой Новый год будет для тебя легким, счастливым и полным любви! С днем рождения!

Под звон бокалов и улюлюканья все поздравляют меня и принимаются за еду. Выдыхаю, рада, что фокус внимания сместился с меня на мамину рыбы в кляре.

— Как настроение? — спрашивает Миша.

Но его снова перебивает звонок в дверь, который заставляет мои поджилки сделать сальто-мортале.

Кирилл вытирает губы салфеткой и, перескакивая через гостей, стремится в коридор. На этот раз без криков про сюрприз. Кого он так ждет?

Нет! Не может быть!

Дверь в прихожей отворяется, и я слышу только хруст обертки цветов.

— Проходи! — говорит Кирилл, и меня бросает в мелкую дрожь.

— А вот и я! — в гостиную насколько это возможно грациозно заплывает Ванька, наш друг детства. Тот самый из клуба.

— Виолетта! С днем рождения! — рапортует весело и вручает мне фиолетовую орхидею в зеленоватом горшке. — А всех остальных — с наступающим Новым Годом!!!

— Ванюша! — восклицает мама. — А ну-ка, давай, Кирилл, табуретку с балкона принеси! Скорее к столу! — весело приглашает она. Ванька практически вырос у нас, она его как родного любит.

— Ой, теть Марин, конечно! — с энтузиазмом потирает руки гость, и не понятно, он пришел ко мне или за едой.

Ваня оценивает ситуацию и фиксируется на единственном незнакомом лице — на Мише. А Миша на нем.

— Ставь табуреточку вот сюда, напротив именинницы! — Ваня пытается втиснуться между гостями, чтобы сидеть аккурат лицом к лицу со мной и ухажером номер один.

Миша тоже ощетинивается:

— Вы, молодой человек, вон, справа присаживайтесь, к детям, — говорит и на всякий случай кладет руку на спинку дивана, якобы обнимая меня.

Самец метит территорию, ха-ха.

— Давай ко мне, — Кирилл отодвигается и пускает друга за стол.

Тот располагается наискосок от нас. И пока развеселые взрослые говорят тосты и подкладывают друг другу отбивные, на нашем углу стола нарастает напряжение.

Предприимчивый жираф Миша и молодой носорог Ваня начинают перглядки не на жизнь, а на смерть.

— Вы кем Виолетте приходитесь? — смачно жует Ваня, не сводя глаз с моего коллеги.

— Друг. А Вы, простите?

— Друг детства! — поднимает палец носорог, мол, это весомый аргумент.

— Ну, то есть френдзона, — будничным тоном резюмирует жираф.

Кажется, в этот момент я чувствую толчок под столом. Жираф кривится, и я понимаю, что Ванька попытался его лягнуть. Точно в мире животных.

Сверлю глазами Кирилла, но брат просто приклеился к своему телефону. Наверное, снова с Лизой своей ненавистной сладко ругается прямо в канун праздника.

— Может, потанцуем? — в нетерпении предлагает кто-то из разгоряченных гостей.

— Конечно, где пульт от телевизора? Погромче сделайте! — подхватывают другие.

Предчувствуя неладное, решаю сваливать на кухню, прибрать посуду, чтобы пересидеть в укрытии брачные танцы диких зверей.

— Потанцуем? — тянет руку через стол носорог.

— Пописять бы сначала, — с натянутой улыбкой отбриваю Ванька и выхожу из-за стола.

Он чудесный, правда. Женщине, которая его выберет, несказанно повезет с веселым и заботливым человеком. Но мне Ваня как брат.

Натягиваю фартук, прикрываю дверь на кухню и принимаюсь мыть первую партию тарелок под громкие звуки веселья семьи.

За окном уже хоть глаз коли, благо вывешенные на балконах соседних домов гирлянды да пушистый снег разбавляют ночную акварель яркими красками.

Мне тепло на душе от традиционного веселья семьи, и невероятно тошно от собственных итогов года.

Хотелось бы сказать, что папа в своем тосте был прав, и все мои решения были верными. Но верные решения автоматически не означают приятные, к сожалению.

Когда тусовка немного успокаивается, взъерошенная от танцев мама заглядывает на кухню:

— Солнышко, да оставь ты эту посуду, идем к столу, поиграем часик до полуночи, я конкурсы подготовила для всех. А там уже и шампанское пора разливать будет! И захвати еще одну тарелку и приборы, пожалуйста.

— Еще тарелку? — округляю глаза.

— Год богатый у нас будет — столько гостей! — радуется она.

— Еще один «друг Виолетты» пришел? — прикалываюсь.

— Ха-ха! Нет, этот сказал, что друг Кирилла.

— Ну окей, — пожимаю плечами. Было слишком громко, чтобы я услышала звонок в дверь.

— Кирилл, Санек, зовите всех, будем играть! — кричит мама в сторону спален, где набилась молодая часть нашей вечеринки.

Вытираю руки и даже не парюсь снять цветастый фартук — оберег от диких животных, а заодно прикрою им ненужные вырезы от греха подальше.

Беру дополнительную тарелку, фужер и приборы.

Вхожу темную в гостиную, наполненную смехом, где уже очень густой воздух праздничного веселья. Папа по традиции приглушил свет, оставив только гирлянды на елке и слабый свет телевизора.

Сейчас начнется вакханалия в виде конкурсов из интернета.

Передаю маме приборы и пробираюсь на свое место — диван у стены.

И только усевшись, поднимаю глаза на Кирилла, который откровенно придурковатым взглядом смотрит на меня из темноты, прямо мышь летучая.

— Чего? — говорю ему одними губами.

— Ты слепая, — давится он.

— В смысле? — переспрашиваю, одновременно с этим пытаясь отодвинуться от сидящего рядом Миши, который типа невзначай касается моего плеча.

Кирилл не отвечает и сдавленно ржет со слезами на глазах.

— Не беси меня! — цежу ему.

— Ладно-ладно! — поднимает руки и принимается разливать напитки.

Оглядываю комнату, и сделав вывод, что брат как обычно меня подкалывает, забиваю. Концентрируюсь на простом и понятном: накидываю себе в тарелку салат Цезарь.

Тут я слышу звонкий голос Санька, который сидит ближе к другому краю стола:

— Так, а почему покемоном называют? — спрашивает.

Сухарик, который я жевала, камнем проваливается в желудок.

Отодвигаю Мишку в сторону и наклоняюсь вперед, чтобы увидеть противоположный край дивана.

Моргаю в так мерцанию огней на елке, потому что происходящее начинает казаться мне психоделическим сном.

В один ряд со мной через несколько человек на диване сидит Вильгельм. ВИЛЬГЕЛЬМ!

— Не знаю, так повелось, — звучит до боли родной голос. — Меня иногда еще и Лосем упрямым называют.

У меня подкашиваются коленки.

Выглядываю в сторону Фишера еще раз семнадцать, чтобы убедиться, что это не мое больное воображение, а он действительно здесь, в этой комнате.

— С Новым годом, систр! — подмигивает мне Кирилл, и кажется, что таким счастливым брата я не видела примерно никогда.

Никакая Лизка ему не писала дороге. Это был Вил. Вил, который сидит плечом к плечу с моей родней и чувствует себя очень комфортно. Вот только на меня он не смотрит.

— Ну, что, все расселись? — вещает мама из центра комнаты, закрывая собой телевизор и поблескивая платьем. — Для первого конкурса мне понадобится три добровольца! Давайте, парни, не стесняйтесь. Конкурс будет на силу.

— На силу — это ко мне, — вызывается Вил, и выходит в центр комнаты под аплодисменты друзей и родни.

Фишер как и всегда ощущает себя центром мира. Думаете, он удостоил меня взглядом? Нет.

— Ну, и я пойду, — подхватывает Кирюха.

— Нам нужен еще один крепкий парень! — подбадривает мама.

— Давайте я! — в один голос заявляют жираф и бегемот. Осознают, что нужно спешить и одновременно выскакивают из-за стола, звеня посудой.

— Я был первый! — Ванька уже запыхался.

— Да щас, — преграждает ему дорогу Мишаня.

Ух, самцы.

— Тише, борзые, — Вил успокаивает разбушевавшегося стадо. — Марину Викторовну не снесите, — он бережно отодвигает маму за плечи, становясь возле ребят.

Так, симпатию женщин в этой комнате он уже завоевал.

— Фига себе, как все играть хотят! Я тогда посижу, понаблюдаю, — ретируется Кир, уступая парням.

И на «сцене» остаются Вильгельм, Ванька и Миша. Лось, Бегемот и Жираф. И если обитатели сафари уставились на меня голодным взглядом, то Вильгельм все еще не спешит баловать меня своим вниманием.

— Выбираем группу поддержки за каждого участника! — мама рада такому интересу к ее самодеятельности.

— Я буду за Вильгельма! — верещит двоюродная сестра, чем вызывает у него довольную улыбочку в тридцать два винира.

Он мой, ведьма мелкая!

Пока все голосуют за участников, я посылаю все мыслимые и немыслимые сигналы Вилли, но тот как нарочно делает вид, что меня в этой вселенной не существует.

— А теперь каждый из парней должен выбрать себе даму для конкурса!

— Виолетта!!! — снова наперебой кричат Ванька и Мишка.

— Таааааак, — подмигивает мне мама. — Интересная ситуация. Ну, а Вы кого, Вильгельм?

— Хм, — он обводит гостиную глазами, снова избегая встречи взглядом со мной. — Прошу прощения, всех имен не знаю. Давайте девушку в фартуке. Есть ощущение, что мы сработаемся, — небрежно кивает головой в мою сторону.

Вот же засранец, а! Издевается.

Кирилл единесенный понимает ситуацию и крякает от смеха.

— Виолетта, полагаю, ты должна выбрать, с кем выступать! — весело щебечет мама.

Язык присох к небу, хочется под землю провалиться сквозь.

— Я выбираю не участвовать, — пытаюсь мягко отшутиться.

— Кхмссылко, — еле разбираемо произносит Вильгельм, откашливаясь в кулак.

Ах ты!

— Я! Можно я? — просится сестра.

— Передумала! Выбираю незнакомого парня с нестриженой гривой, — под одобрительные аплодисменты выхожу в центр комнаты и по пути скидываю с себя фартук, оставаясь в соблазнительном платье.

Миша обиженно смотрит на меня, а затем обращается к сестре:

— Я выбираю Вас! Есть ощущение, — передразнивает Вила, — Что мы тоже сработаемся.

Сестру дважды просить не надо, она резво подскакивает к Мише и кокетливо улыбается.

Ванька растерянно шарит взглядом по разно-пегой толпе в поисках партнерши.

— Иду к Вам, молодой человек! — вызывается к участию мамина подруга, теть Лена.

Деваться некуда, сглатывая, Ваня достойно принимает «помощь». По комплекции теть Лена и Ваня примерно в одной весовой категории, так что смотрится их парочка уморительно.

Мое же в жар бросает, когда я становлюсь рядом с Вильгельмом. Сюр, настоящий сюр.

Чего мне стоит стоять на виду у нескольких десятков глаз рядом с любимым человеком, которого я по своей же глупости потеряла, и делать вид, что ничего особенно не происходит.

Нет, зря я поверила в собственную смелость и рванула участвовать. Лучше уйти, прямо сейчас.

Не успеваю сделать шаг в сторону, как теплая уверенная ладонь берет меня за запястье.

— Держись, Олененыш, — еле слышно произносит Вил на выдохе, мягко притягивая меня к себе поближе.

— Итак, условия конкурса! Молодые люди должны…. — дальше я не слышу, поскольку мои собственные ощущения оглушают.

Если Кирилл и дальше продолжит так на меня таращиться, я разоржусь. Дышу, чтобы сбить смех, скоро гипервентиляция начнется.

Меня дико забавит реакция Олененка. Она же не думала, что все будет просто, правда? Я ее тоже немного помучаю. Хотя, мучаю я в большей степени себя.

Делать вид, что я не замечаю Виолетту — это добровольно развивать косоглазие. Тайком ловлю каждую ее эмоцию. Каждый жест.

Виолетту нехило колбасит. Еле держусь, чтобы просто не сгрести ее в объятия и не утащить подальше ото всех.

Не в обиду Олененку, но малышка выглядит весьма хуево. Болезненно.

Платье, новая стрижка, макияж — бесспорно великолепны. Но где, блять, моя аппетитная задница? Нет ее, растаяла. Виолетта похудела и нехорошо осунулась, огромные глазища впали.

Пиздец, сердце стынет. Это чудо нельзя оставлять одно.

Сколько же всего предстоит разгрести в ее башке прежде, чем мы сможем вновь нормально взаимодействовать. Но мне похуй! Мы сможем.

Когда все отворачивались от меня и я вел себя как последняя скотина по отношению даже к собственному другу, — она была рядом. Вопреки всему.

Выслушивала, поддерживала, подпустила к себе.

Ее наивные хрупкие плечи не выдержали груза, который я локомотивом притащил в ее жизнь вместе с собой: старых врагов, больниц, семейных тайн, давящих родственников.

Она не заслужила ни грамма из этого всего. Она заслужила сильного и зрелого мужчину, который способен понять и выдержать любое ее моральное состояние. А я слился обиженкой.

Да, я все еще, блять, адски злюсь на нее за тот вечер расставания после больницы. Злюсь так, что зубы крошатся.

Однако, вместе с тем, я понимаю ее мотивы.

Глупые. Наивные. Жертвенные мотивы измотанной малышки.

В сентябре я встретил ее яркой и витальной, саркастичной и увлеченной своим делом, готовой бороться и верящей в лучшее. Красивой кусачей змеюкой.

И какой она стала, пройдя через отношения со мной? Недоверчивой, закрытой, потерянной.

Мама была права в совсем письме: не все наши решения правильные, но это не делает нас плохими людьми. За тьмой всегда следует свет.

Пока я летел назад и бился в поисках хоть одного такси или попутки до их богом забытого малюсенького городка, я обещал себе, что сделаю, сука, все, что от меня зависит, чтобы вернуть Виолетте себя настоящую.

Как и она когда-то открыла мне меня настоящего.

«Мне с самого начала кажется, что ты как раненое животное в капкане: оно кусает всех без разбора, даже тех, кто хочет ему помочь. Из-за собственной боли.» — откровение в машине, когда она вытащила меня из подсобки и повезла на ночевку.

Именно оно стало началом моего исцеления. Моего пути к взрослению, ответственности, важным вопросам к самому себе.

Я благодарен ей за то, каким она меня увидела, когда все видели во мне только избалованного мажора.

И я тоже хочу быть для нее таким человеком. Партнером. Опорой.

Глупышка моя бедная стоит рядом и трясется.

Люблю ее. Но сначала хорошенько помучаю.

— Итак, условия конкурса! Молодые люди должны взять свою партнершу на руки присесть столько раз, сколько смогут. Победит большее количество повторений!

А мама Виолетты знает толк в развлечениях. Хорошо, если никто не покалечится, потому что дружище-кит вряд ли способен сделать присед хотя бы в одиночку.

На фоне кто-то включает клоунскую музыку для конкурсов и представление начинается.

Я легко подхватываю охнувшую Виолетту и неспеша приседаю под счет и апплодисменты зрителей.

Целеустремленный долговязый слева от меня закидывает Виолеткину сестру на плечо и начинает неистово выебываться, пританцовывая гопака. Танцуй, танцуй с девахой, шут, я видел, что ты к моему Олененку яйца катить пытаешься.

Ну, а хорошо поддавшая тетушка сама подхватывает Ваню на руки, и, издав невнятный звук, они оба падают на ковер.

К повалившимся на помощь бросается пара гостей. Зал замирает на секунду, а затем поднимается гогот.

Оказывается, что мадам насколько захорошело, что она буквально вжала несчастного Ваньку в пол и пытается найти его губы. Видимо, для страстного поцелуя. Стою с Виолеттой на руках и охреневаю. Умеют же люди веселиться.

Она невесомо обвивает руками мою шею, и, кажется, не дышит. Не могу удержаться, и втягиваю карамельный запах ее волос. Рукой чувствую, как ее кожа покрывается сотней мурашек.

Я готов сдаться. Прямо сейчас. Но тогда нужного эффекта не будет.

— Все-все, парни могут отпускать девушек! — паникует мама Виолетты, беспокоясь за слишком активных гостей.

— Или девушки парней, — гогочут мелкие пацанята, которых разрывает от происходящего.

Наконец-то Ваньку спасают из захвата. Выебывающийся Миша со счастливой девушкой на плече получает в награду светящийся брелок в виде свиньи, а я нехотя опускаю Виолетту, и продолжаю свою игру в игнор.

Смотрю на часы, приближается полночь. Скоро время моего выхода….

— Давайте, друзья! — папа встает, и за ним поднимется все застолье. — Через пару минут наступит Новый Год! Пусть он будет здоровым, счастливым, богатым и, главное, чтобы все родные и близкие были рядом. Не забудьте загадать желание!

Гости кивают и, радостно перекрикивая друг друга, добавляют пожелания.

А я нахожусь в пограничном состоянии, пытаясь понять, зачем Вильгельм явился, если он ведет себя так остраненно. Подержать меня на руках в конкурсе?

— Десять, девять, восемь, семь, шесть…. — начинается громогласный обратный отсчет.

Снова выглядываю и смотрю на довольный профиль Вилли, который считает вместе со всеми. Сердце лупит как ненормальное, руки трясутся так, что бокал-бедолага ходуном ходит.

Почему ты не смотришь на меня?

— Пять, четрые, три, два, одииииииннн! С Новым Годом! С Новым Годом! — голоса подхватывают поздравления и следом раздается звон стекла и хрусталя. — С новым счастьем!

Чокаясь, бокалы группируются над столом, и среди игристого вина и детских соков я замечаю в знакомой руке стакан воды, который намеренно стукает по моему бокалу в самом конце.

Вибрация от стекла разносится через пальцы вверх по запястью и дальше через все тело.

Напиток совсем не хочет проглатываться. Жмурюсь от пузырьков непослушным стадом ударивших в нос. На глазах выступают слезы. От шампанского, конечно.

— А теперь быстро все на улицу! — командует папин брат под первые залпы салютов за окном. — Молодежь, вы первые обуваетесь! Нас много, поэтому живенько!

Часть толпы высыпает в коридор, пытаясь разобраться, где чья куртка и какой ботинок правый.

Естественно, я не могу сделать и шага. Тело как парализованное. В голове невзлетевшим салютом катается по полу и искрит сотня эмоций.

Невыносимо хочу встретиться с ним взглядом. И больше всего боюсь этого.

Чуть задерживаюсь за столом, отказываясь от руки помощи Вани. Хочу поравняться с Вильгельмом и заговорить, когда он будет выходить из-за стола.

Но спешит одеваться вместе со всеми, даже не глянув в мою сторону. Вместо этого болтает с двоюродной сестрой, которая, похоже, снова переориентировалась с Мишки на Вила.

Она что-то живо рассказывает ему, включая обоняние на полную. Вил кивает и улыбается фирменной самодовольной Фишер-стайл улыбочкой. Такая перевернутая ухмылка, когда человек сам от себя прется.

Жадно сканирую любимую фигуру.

Радует, что за месяц от ссадин практически не осталось следов, да и в целом он выглядит очень хорошо. Волосы отросли длиннее обычного и небрежно уложены назад.

Он одет в черный лонгслив и брюки, только вот почему-то не хватает кулона. Как всегда выглядит подтянутым и крепким. В последнюю нашу встречу на него больно было смотреть, а еще больнее осознавать, что мне пришлось сказать ему в ту ночь.

Меня топит чувством вины, а с другой заливает радостью от того, что он здесь.

По-любому знает, каким взглядом я сейчас смотрю ему в спину, но виду не подает. Полный игнор. В моем же доме. Вот же сучонок своенравный!

Меня подняло потоком счастливого ветра на невероятную высоту, а затем им же шмякнуло о твердую землю.

Продолжаю истуканом стоять в гостиной. Слышу, как вся компания шумно спускается по подъездной лестнице на улицу, смешиваясь с потоками веселых соседей.

В коридоре еще кто-то обувается, и я четко осознаю, что не пойду туда. Я не знаю, как себя вести. Слишком много глаз. Слишком много эмоций.

Вил здесь, но я ничего не понимаю.

Почему он делает вид, что мы не знакомы? Зачем прилетел тогда?

Слышу звук захлопывающейся двери и выдыхаю. Надеюсь, моего отсутствия на улице не заметят.

Выключаю в квартире свет и решаю, что посмотрю салют из окна. В смешанных чувствах направляюсь в свою комнату.

Первое, что я там вижу — это огромный, просто необъятный букет красных роз, стоящий на полу комнаты. Красный, наглый, с понтом. Фишер-стайл.

Сердце снова совершает кульбит. Я несмело подхожу к букету, будто он может исчезнуть, сделай я резкое движение.

Присаживаюсь рядом, касаясь тугих бутонов: лепестки еще совсем холодные. Встречаясь с теплом комнаты, они едва уловимо благоухают.

Среди цветков торчит уголок серебристой открытки, и я аккуратно вытаскиваю записку. Но на ней ничего нет. Пусто.

Глупо, но это ухмыляется меня. Фишер объявил мне бойкот даже на бумаге.

Зато справа от необъятного куста замечаю плюшевое нечто, с неловко разъехавшимися ногами. Беру пушистое чудо в руки и узнаю в мягкой игрушке Бэмби.

Глазастый олененок с коричневой пятнистой спинкой на четырех длинных и мягких ножках с миленькими копытцами и коротеньким хвостиком.

Гляжу в огромные вышитые на мордочке глаза и чувствую, как к моим собственным подкатывают слезы.

— Такое же мелкое ссыкло, как ты, — внезапно раздается позади меня голос, и я подпрыгиваю от неожиданности. Святая миссия Вила — меня пугать.

Я должна что-то сказать, но слова не вяжутся.

Город освещает мое лицо зарницами разноцветных вспышек, а я сижу в оцепенении на полу спальни и кошусь сквозь темноту на широкоплечий силуэт Вила, опирающегося о косяк комнаты.

Он не ушел со всеми. Не оставил меня.

Не знаю, замечает ли он мои потуги заговорить с ним в отсутствии освещения, но Фишер снисходит и спокойно проходит вглубь комнаты, подавая мне руку и помогая встать.

Повинуюсь, не смея даже дышать, вдруг он исчезнет вслед за букетом.

Вил подводит меня к окну спальни, где с нашего высокого этажа открывается панорама переливающегося салютами города, и мягко притягивает к себе.

Серые глаза смотрят на меня серьезно с нечитаемой эмоцией. Он осуждает меня, знаю, и вместе с тем, он здесь.

— Вилли…, — хочу начать я, но у меня получается только несвязанное блеяние.

— Тшшш, — шепчет мне в волосы, ладонью прижимая за затылок к себе.

Послушно кладу голову ему на грудь, глядя на бесконечно множащиеся вспышки, и до сих пор не верю в происходящее. Несмотря на внешнее холодное спокойствие, сердце Вила колотится как бешеное.

Чувствую это и инстинктивно его обнимаю его еще крепче. Прижать. Унять болючие эмоции. Знаю, как ему хреново, потому что мне не лучше.

Он пахнет собой: терпкая, слегка горьковатая кожа и свежий парфюм с ноткой пряностей, лежащий неуловимой вуалью у него на шее, куда я утыкаюсь своим холодным от всхлипываний носом.

После всего, что я сделала, он обнимает меня.

Мы будто не месяц не виделись, а половину жизни пропустили. Как магнит, который должен притягиваться, но его вдруг другой стороной развернули. И тянет и отталкивает. Воздух буквально наэлектризован.

— Зачем ты здесь? — наконец-то удается вымолвить меня в шею.

Вил молчит. А я не шевелюсь, утопая в его тепле. Так скучала по его объятиям.

— Ты обижен?

— Я обижен, — глухо отвечает Вил.

— Ты поэтому игнорировал меня?

— Меня слишком разъебало по эмоциям, когда я тебя увидел….

Мальчик мой….

— Я во всем виновата, мне так много нужно тебе сказать! — слезы сами катятся из глаз.

— Во-первых, я больше не хочу, чтобы ты плакала. Никогда! Во-вторых, первым буду говорить я и долго. И в третьих, не здесь, — отвечает серьезно.

Забери меня!

— Ты прилетел ко мне? — поднимаюсь руками по его плечам, мягко прохожусь по шее и по затылку запускаю пальцы в копну его волос.

— Нет, я решил соблазнить твоего брата тебе в отместку, — прыскает со смеху. — Глупый ты Олень! Конечно, к тебе! Ты мне кое-что обещала, я прилетел за этим.

— Что я обещала? — смотрю на него во все глаза, пытаясь вспомнить, что. Хотя, сейчас плевать. Что угодно.

Жадно исследую руками его тело. Опять же, чтобы убедиться, что он реальный.

— Если ты продолжишь меня так же наглаживать, — рывком за талию он прижимает меня еще плотнее к себе, и я бедром я чувствую его промежность. — То разговора не выйдет.

Сглатываю.

Он наклоняется к моим губам так, что его шепот щекочет их чувствительную кожу:

— Ты обещала верить только мне. Моим словам и чувствам. Своим чувствам в конце концов, Виолетта. Не коллегам, не друзьям, не, блять, тёте, у которой свои заскоки в голове.

На этом моменте меня током прошибает. Он знает, он все знает.

— Мне верить! — обхватывает ладонями мое лицо.

— Я буду, буду! Вилли! — пытаюсь заглянуть ему в душу. — Я такая дура!

Вил притягивает меня к себе и впивается в губы поцелуем. Это не нежный и трепетный поцелуй, и даже не изголодавшийся страстный.

Это надрыв, мольба, ликование и всепрощение. Он сжимает меня в тисках. Его разрывает, я это чувствую. Нам будет нелегко, но мы справимся. И он прав, разговаривать нужно не здесь.

— Не говори так на себя, ты не виновата, маленькая. Ни в чем! Поняла меня? — он по-родному прижимается губами к моему лбу. — И давай, одевайся, нас уже ждут.

— Кто?

— Друзья твои — олени из упряжки, — хитро подмигивает, — Мы сбегаем! Это не обсуждается.

— Летта Санна, с Новым Годом! — у подъезда нас приветствует Максимилиан. — Карета подана! — отворяет заднюю дверь тачки.

Ого! Университетская братская мафия и здесь не подкачала.

— И тебя рад видеть, псих, — Макс хлопает друга по плечу. Кажется, ребята еще не встречались, это значит, что Вил прилетел прямо сегодня?

Кидаю на него взволнованный взгляд, на душе все еще неспокойно. Он крепко держит меня за руку и одобрительно кивает, мол, все продумано. Мы тепло обнимаемся с Максом и с выпорхнувшей с пассажирского сиденья Аней Новик.

Кирилл уверил меня, что извинится и объяснится за меня перед родителями и гостями, если те вообще обнаружат мою пропажу, и благословил на побег.

Под руководством Вила я затолкала в сумку кое-какие вещи, совершенно не понимая, куда мы отправляемся. На себя я успела натянуть только черную куртку, черные угги и неоновую шапку. Видок, конечно, сомнительный. Хорошо, хоть платье сменила на свитер и теплые лосины. Фишер не раскололся, куда везет.

Ребята же выглядят очень счастливыми и хитро посматривают на нас с Вилом.

— С Новым годом, дети мои! — поддерживаю общее веселье.

Располагаемся в машине и выдвигаемся в секретном для меня направлении по полупустым улицам, лишь изредка встречаясь с празднующими и приветсвенно сигналящими авто.

Мне хочется задать столько вопросов…. Насколько он прилетел? Он вернется в Германию? Как он узнал о нашем разговоре с его тетей? Как он прилетел? Однако, пока неподходящий момент.

— Куда мы едем? — не выдерживаю, лучше спрошу хоть что-то.

— Мне тоже не сказали, Виолетта Александровна, — разводит руками Аня.

— Аня, пожалуйста! Давай-ка общаться на «ты», Максимилиан, тебя тоже касается, мы же договорились. Старухой себя чувствую.

— Так я на ты, просто Летта Санна привычнее звучиь.

— Вы, то есть ты купальник взяла? — оборачивается ко мне улыбающаяся Аня.

— Купальник?

— Новик, ты давай, за дорогой с Максом следи, контору палишь, — смеется Вил.

— Ну, а что? Вы же не колитесь, нам остается обмениваться доступной информацией. Я с собой, например, еще и шапочку для бассейна сложила.

— Ласты не забыла? — сереьзничает Макс.

— А что, надо было? — Аня воспринимает все всерьез.

Вил наклоняется к моему уху:

— Будешь плескаться голенькой.

Наша дорога длится практически час. Целый час наступившего нового года, где Фишер еще ни на секунду не выпустил мою ладонь из своей.

Мы сворачивем с основной трассы на аккуратно расчищенную от снега проселочную дорогу, по обе стороны от которой нас приветствуют игривые лампочки и вывеска «Релакс поселок».

— Да ладноооо!!! — видимо, Новик будет поосведомленнее меня и уже догадаюсь, где мы. — Это же курортная деревня с такими треугольными теремочками? Там все деревянное, да?! И сауны есть! И бассейн! Аааааа! Спасибо, любимый! — она набрасывается и сжимает кудрявую голову Макса прямо за рулем. — Я так сюда хотела!

Хм, а не те ли это недавно открывшиеся хюгге-домики, где Кирилл Лизке свой сюрприз устраивал? Точно!

— Вам направо, нам налево, утром встречаемся в корпусе ресторана на завтрак, если кто-то из нас проснется. Если нет, увидимся на ужине, — комадует Вил, и ведет меня по деревянном помосту.

В морозном воздухе уютно пахнет дымом, хвоей и свежим деревом. Кое-где слышны музыка и смех, то и дело в воздух поднимаются салюты неспящих празднующих.

Моему взору открываются бесчисленные торчащие верхушки треугольных домиков, присыпанные снегом и с картинно дымящими трубами каминов.

Каждый домик окружен своей изгородью, скрывающей происходящее внутри от посторонних глаз.

— Прошу к калитке! — жуя улыбку, которая рвется наружу, Вильгельм распахивает передо мной вход на территорию нашего домика.

Дворик засажен туями и елями, которые своими раскидистыми лапами создают интиимную атмосферу. В центре красуется теремок из свежего сруба с полностью стеклянной передней частью, сквозь которую виднеется двухуровневая обстановка нашего номера. Мягким оранжевый свет уже зажженого камина приглашает внутрь.

— На первом этаже кухня и зона отдыха с доступом с мини-сауну, а вверх по лестнице спальня. Но самое главное, — Вил подходит к круглому выступу в центре деревянного помоста и стягивает с него брезент. — Горячая уличная купель. Так что, бегом раздеваться, — шлепает меня по попе через куртку.

Смотрю на вздымающийся горячий пар и сознание плывет. Так много заботы на мою истрепанную душу, что я не выдерживаю.

— Вилли, — обнимаю его, не в силах словами собрать в кучу собственные эмоции.

— Нуууу, Олененыш, все хорошо, — прижимает меня к себе. — Все теперь всегда будет хорошо. Хочется плакать?

— Я держусь, — шмыгаю в его куртку. — Вдруг я проснусь, а ничего этого не было. Знаешь, сколько раз мне снилось, что ты рядом, а потом я

— Помнишь, как ты ущепнула меня за сосок в подсобке? С удовольствием могу проделать то же самое с твоим, — лыбится хищно.

Осматриваем мерцающий огоньками лампочек и фонарей дворик, а потом Вил затягивает меня в обнимающий сухим жаром домик. Хочу пройти, но сильные руки обнимают меня сзади.

— Сюда заглянем позже, Олененыш, мы здесь на три дня и все успеем. Пока купель горячая, идем расслабляться под открытым небом!

Скидываем верхнюю одежду в шкаф у входа. Я остаюсь в нижем белье, которое пока не решаюсь снять, и в шапке.

— Шапку оставь, — просит зачем-то. — Меня с ней связывает пара фантазий….

Мороз щиплет за задницу, когда мы выскакиваем на улицу.

Захожу первым и помогаю Олененку перешагнуть бортик, утягивая за собой в приятный кипяток. Усаживаюсь поудобнее на специальный выступ под водой и закидываю на себя Виолетку, которая обвивает меня ногами и руками. Был бы хвост, обвила бы и им.

Мы полностью погружены в воду, наши шею и плечи пузырьками ласкает функция джакузи. Над головой только звезды и клубящийся пар. Новогодний дубак, а нам тепло и уютно.

Какой же кайф, особенно после проделанного мною пути.

Некоторое время Виолетта просто висит на мне, как телефон на зарядке. Маленькую вынесло конкретно. Я буквально слышу шевеление шестеренок в ее голове.

Не тороплю. Даю ей столько времени, сколько нужно. Пусть заряжается, осознает, принимает новую реальность.

В мой план на вечер входят исключительно разговоры, расслабляющие процедуры и здоровый сон в обнимку. Без секса.

Зная темпераментную Виолетту, ей такое не понравится, но пускай это будет заключительным аккордом моей маленькой мести.

Наконец она глубоко вздыхает и слегка отстраняется, чтобы смотреть мне в глаза.

— Готова к разговору? — мягко улыбаюсь ей, не давлю и не требую.

— Разве с тобой можно быть к чему-то готовой? — подергивает носом.

— Мы будем учиться, — смотрю в ее огромные глаза, в которых множатся огоньки развешанных по всей территории лампочек. — Многому.

Кивает.

— Во-первых, доверию, — убираю выбившуюся со лба пряль, получше натягивая шапку, чтобы ей не дуло. — Объяснишь мне теперь, какого хрена это все было? Почему ты послушала тетю?

Спрашиваю, а сам во всю таращусь на полуобнаженную Виолетту в черном лифе и трусиках. И, конечно, в салатовой шапке.

— Я была уверена, что делаю лучше для тебя, — несмело шепчет мне в ответ. — Боялась, что, если ты останешься здесь, то отец со света тебя сживет своим «воспитанием». Меня пугала мысль, что ты проведешь жизнь, о которой будешь жалеть. Мне кажется, если сильно любишь, то желаешь человеку лучшего. С тобой или без тебя.

— А ты любишь? — наклоняю голову набок.

— Конечно, я люблю тебя, Фишер! Очень люблю! — берет меня ладошками за лицо, и это оказывается даже интимнее нашего плотного касания под водой. — Я голову потеряла еще с первым звонком на пары, когда ты вальяжно в аудиторию заплыл, а потом меня в подсобке зажимал.

— И ты решила меня всего этого лишить?

— Сейчас, когда ты рядом, я понимаю, как это было тупо. Но ведь ты к переезду всю жизнь стремился, как я могла проигнорировать этот факт? Я хотела для тебя счастья, Вилли, правда.

— Глупая, я только рядом с тобой начал понимать, что это гербанное счастье в жизни вообще существует, — прижимаюсь лбом.

— Я не заслуживаю тебя….

— Это я не заслужил такой девушки, как ты. Принимающей, понимающей, видящей во мне лучшее даже тогда, когда я скатился на самое дно. Которая жертвует собой ради меня, — чмокаю ее в лоб. — Той, которой всегда было плевать на мое мнимое положение, на мое имя.

— Но…, — Виолетта набирает воздуха возразить, но я не хочу поощрять ее самобичевание. Хватит.

— Ты всегда меня поддерживала. Нерадивому крышу над головой искала, советы давала. Вселяла веру в себя. С тобой я поверил, что я не совсем уж конченный, и что в этом миря я кому-то по-настоящему нужен.

— Очень нужен! — сгребает меня в объятия, покрывая поцелуями щеки. — Ты сможешь простить меня за те гадости, что я наговорила тебе, пока была не в себе? — спрашивает с дрожью в голосе. — Хотя это не оправдание, — добавляет поспешно, опуская голову.

— Эййй, — приподнимаю ее подбородок пальцами, — Ты не виновата, что я притащил в твою жизнь сумасшедшего Лисицына, который настраивал тебя против, — на этих словах Виолетту передергивает. — Не виновата в том, что коллектив травил тебя из-за того, что ты меня прикрывала.

Олененыш слушает меня, раскрыв свои персиковые губы и медленно моргая.

— Ты так же не виновата, в том, что мое присутствие обрушило на тебя угрожающего отца и гиперопекающую тетю. Ты паниковала и делала хуйню.

— Откровенную.

— Прости, что у меня не хватило выдержки разобраться во всем, Виолетик, — говорю примирительно.

— Это я должна была рассказать тебе о разговоре с тетей, но тогда бы точно остался, и твой отец…. Я слишком боялась этого, я должна была верить тебе.

— Когда всем раздавали доверие, ты стояла в очереди за задницей, — сильно щипаю ее за попу.

— Вил! — плещет в меня водой.

— Кстати, насчет этого! Куда ты дела мой аппетитный зад? — смотрю возмущенно. — Ты ничего не жрала все это время?

— Жрала. Себя.

Смотрит на меня так откровенно. Вглядываюсь в ее глаза и вижу, какое ранимое существо скрывается за той когда-то деловой училкой.

— Это я заметил. Завтра садимся на высококалорийную диету из сгоревших сырников, — улыбаюсь ей и мягко обнимаю.

— Как нам быть дальше, Вилли? — говорит мне в шею, ее голос практически сливается с бушующими вокруг пузырьками, — Я не понимаю, что мне сделать, чтобы ты почувствовал, как дорог мне, и как я люблю тебя. Что мне сделать, Вилли? — Снова паникует.

— Олененыш! Я же люблю тебя не за определенные действия, а за то, какая ты. Моего словарного запаса на обоих языках не хватит, чтобы передать, как много ты для меня значишь, — глажу ее по голове и плечам. — Я верю тебе, верю! Мне не нужно ничего доказывать. Хотяяя, пара идей, как ты можешь исправить положение, все же имеется, — грязно поигрываю бровями, пытаясь сбить градус серьезности разговора.

Смущается на секунду, но потом снова хмурится.

Терпеливо жду, когда она озвучит мне весь рой тревожных мыслей.

— Я очень хочу забыть это все, Вилли, но боюсь, что всегда буду молчаливым укором для тебя. Вряд ли я сама смогу простить себя за, что бросила тебя в трудную минуту.

— Виолетик, ну харэ, ладно? Мы оба не сахар! Давай оставим все это недоразумение позади. Ну, вот скажи мне, сколько времени у нас было на выстраивание отношений? С сентября по середину ноября? В сентябре я тебя мочил, а в ноябре мы взорвались. Ну, охуеть! — самого накрывает от осознания. — Еле-еле три месяца, где нам постоянно кто-то мешал. Люди годами над отношениями работают, и то хрень получается, а у нас ведь и шанса не было, — говорю это, и вспоминаю о родителях. — Что там говорят: пусть все старое останется в старом году?

Малышка слушает и еле заметно кивает, вроде бы мне удалось пробиться через стену ее раскаяний. Они мне не нужны, мне нужна счастливая женщина рядом. Чувствую это так ясно и четко.

— Что значит этот мизерный эпизод, когда у нас вся жизнь впереди? М? — хочу, чтобы ответила она.

— Ни-че-го, — улавливаю намек на твердость в ее голосе. — Разве что то, что за черной полосой должна быть белая?

— За тьмой всегда следует свет, — прижимаю Виолетту.

— Ты когда такой мудрый стал? — тыкает меня пальцем в бок.

— У меня было достаточно времени подумать. А еще мне столько всего предстоит тебе рассказать, Олененок, ты не представляешь! Но не сейчас, сейчас только мы!

— Только мы, — повторяет тихонько.

— Одного только тебе не прощу, пока не ты хорошенько не постараешься, — не могу отказать себе в удовольствии помучить ее. — У меня почти два месяца секса не было. Кроме ебли с немецкими документами, конечно.

Виолетта прыскает со смеху, а затем шумно и с надрывом выдыхает. Давящая, мучившая ее ноша с треском проваливается в бездну. Ее плечи становятся мягкими и податливыми, а лицо принимает чуть менее страдальческий вид.

— Легче? — чмокаю ее в лоб.

— Сильно легче.

— Ниче, мелочь, пару недель в оздоровительном санатории «Фишер», и вернем тебя к жизни. Чудо, блин, тебя вообще нельзя оставлять одну! — встаю на ноги, увлекая за собой Олененка. — Предлагаю начать оздоровительные процедуры прямо сейчас!

Огонек вспыхивает в глазах Олененка, и она резво прыгает на носочках по заснеженным доскам вслед за мной в домик, пока не подозревая, что ничего кроме сна ей не грозит.

В нашем шале пахнет уютом, а от камина пышет жаром.

Разворачиваю ее за плечи и прижимаю прямо к шкафу:

— А сейчас, — приближаюсь к ее губам.

— Дааа? — тянется поцелуем.

— Я сниму с тебя всё мокрое, — завожу пальцы по бокам полосочек ее трусиков и оттягиваю их. Напитавшееся водой белье шмякается об пол. — А затем…, — завожу свои руки ей за спину и растегиваю бюстгальтер.

— Чтооо? — улыбается мне в губы.

Откидываю тряпку в сторону, и нервно сглатываю, потому что моему взгляду открывается роскошная Виолеткина грудь. Сочная, со вставшими сосками. Мое воздержание дает о себе знать мгновенно подпрыгнувшим хозяйством. Блять, соберись, у нас другой план.

— А потом мы поднимемся наверх, иии… ляжем спать! Вперед! — отрываю Виолетку и шлепком направляю вверх к винтовой лестнице.

Сверху нас ждет открытый полуэтаж, который огражден от основного пространства лишь резными перилами. Отсюда просматривается первый уровень домика, блики камина, а еще через стеклянную стену видно снежный двор, где мы только что плескались.

— Никаких спать, Фишер! — голожопая Виолетта толкает меня за плечи на кровать и кидает в меня зеленой шапкой, разбрасывая волнистые волосы по плечам. Она садится на меня верхом, упираясь руками в грудь.

Опрокидываю ее на спину, нашариваю одеяло, и под возмущенное пыхтение Олененка заворачиваю ее в ткань.

Оттаскиваю мумию за ноги, укладывая на кровать, плюхаюсь рядом и обнимаю сверток.

— Спи!

— Вил! У меня паническая атака сейчас будет, размотай меня срочно! — злится олень.

— Если обещаешь не приставать, — делаю ей пуньк по носу.

— Почемууу?

— Такие правила в моем санатории. Уже начало четвертого утра, тебе нужно спать и набираться сил. Сиськи сдулись, жопа сдулась. Сначала здоровый сон, еда, свежий воздух, потом секс.

Я же прав? Конечно я прав!

Предатель между ног конкретно отклоняется от плана, упираясь в Виолетту. Организм яро сопротивляется такому положению дел, но ведь я управляю своим членом, а не он мной.

Выдержу ли я ночь рядом с голой Виолеттой? Пффф, ессесно!

— Ладно-ладно! Разматывай уже, — кряхтит. — Не прикасайся ко мне тогда своими гениталиями, Фишер! Дразнишь только зря!

Помогаю выбраться, затем подкладываю ей под голову подушку и накрываю одеялом, целую в нос и крепко обнимаю сверху.

— Спокойной ночи, — выдаю серьезно, чтобы не порывалась.

— Ты не шутишь сейчас?

— Абсолютно. Настроение такое, знаешь, романтическое. Не хочется все опошлять. Наберешься сил, потом поговорим.

— Опошлять не хочешь, значит? Ясно. Я, впрочем, не устала, но ладно, — с издевкой соглашается Виолетта. — Значит, и тебе спокойной ночи, романтик….

Пока мне, конечно, очень неспокойно, особенно внизу. Подожду минут десять, стояк упадет, и мы уснем. Восстанавливаю дыхание, чтобы поймать дзен впиваюсь взглядом в покачивающиеся на улице сосны.

Теплая Виолетта источает тонкий карамельный аромат, сладкий и вязкий, еле держусь, чтобы не впиться ей в шею. Блин! Нет, так точно не упадет.

Целую ее в висок и отползаю к своему краю, отвернувшись к стене. Я ведь прав, что хочу бережно к ней отнестись и….

— Мммм, — раздается за спиной, — Ннддааа.

Улыбаюсь, осознавая, что она удумала.

— Дааа, еще, — еле слышно постанывает.

Сохраняя остатки самообладания, оборачиваюсь и наблюдаю такую картину: она скинула одеяло и мягко ласкает себя там, запрокинув голову.

Тело в момент заливает жаром, рот наполняется слюной и в каком-то невменяемом состоянии рычу:

— Виолетта!

— Ты сказал тебя не трогать, я и не трогаю, можешь спать, — дерзит зараза. Узнаю ее такую.

— Да фаааак, — плюю на свою тупую идею и в один рывок оказываюсь над Виолеттой. — Подыхаю, как хочу тебя.

Вил припадает ко мне поцелуем, нежным и властным одновременно.

— У тебя правда никого не было, пока мы не общались? — щурюсь, отстраняясь.

— Хм, на меня пару раз покушались, — издевается.

— Покушались, значит? — чувствую укол ревности и хмурюсь, все еще лежа под ним.

— Пытались, но я им не дался. Остаюсь верным своему вкусу — обожаю сочную оленятину, — заводит руки под мои ягодицы и ласково сжимает их, тем временем прокладывая дорожку поцелуев от шеи, вниз через ложбинку груди к чувствительному животу.

Сладкое напряжение следует за его губами по моему телу, инстинктивно хочется выгибаться под его ласками.

Не могу оторвать от него взгляда: такое красивое лицо, ровный нос, сильная челюсть, густые брови и ресницы, которые сейчас закрыты и едва подрагивают в мягком свете. Что-то низковато он спускается.

Он же не собирается? Это же не то, о чем я думаю? Фак, он все-таки собирается…. Щеки моментально вспыхивают, а в груди разливается томление.

Сильными руками Вил гладит мои бедра, перемещаясь к их внутренней стороне, раскрывая меня навстречу.

Мягко прижимается щекой ко внутренней поверхности бедра, давая привыкнуть к ощущениям, покрывает поцелуями и уверенными касаниями нежную кожу.

— Фишеееер, — пытаюсь остановить его приближение, но он слишком уверен и настойчив для моего вялого сопротивления.

Горячие губы деликатно касаются моей чувствительной кожи промежности, и я слегка вздрагиваю. Ни одно действие не ускользает от Вила, и по горячему выдоху я чувствую, как он ухмыляется.

— Ты там кому улыбаешься? — не могу не съязвить.

Он не отвечает, вместо этого жадно припадая ко мне поцелуем там. Он вмиг добирается до самых чувствительных мест, раздвигая меня горячим языком.

— Ммм, — вырывается из меня непроизвольно.

Он не спешит, позволяя мне расслабиться. Широким и плоским языком он проходится вверх и вниз, наполняя меня влагой, а затем задерживается сверху, мягко лаская кончиком самую чувствительную точку.

Закусываю губу, пытаясь совладать с вихрем ощущений, которые миллионом перышек и иголок, ласкают и пронзают нервные окончания.

Вил разводит мои ноги еще шире. Мое дыхание становится глубоким и прерывистым, неосознанно поддаюсь заданному им темпу, слегка приподнимая и опуская бедра.

Приподнимаю кружащуюся голову, что посмотреть на него.

— Ты такая нежная, как растаявшая карамель.

Хныкаю в ответ, потому что его горячее присутствие сменилось прохладной пустотой.

Я получаю новую щедрую порцию поцелуев внизу живота, плавно перетекающих на мою трепещущую плоть. Вил, заботливо касаясь пальцами, разводит в сторону складочки, а затем накрывает мой клитор ртом.

Он стимулирует его неспешными круговыми движениями, распыляя огонь внутри меня все больше. Он то и дело мягко втягивает губами мою плоть, заставляя трепетать. Вплетая пальцы в его шевелюру, будто управляю процессом наслаждения. Не хочу даже думать, где он оттачивал свое мастерство, потому что это волшебно.

Как давно мне не было так хорошо, я не отпускала себя, не чувствала такой любви и принятия. Больше не сдерживаю стонов, полностью раскрываясь навстречу.

Принимая это как сигнал, Вил несколько раз обводит мою раскаленную окружность большим пальцем, увлажняя смазкой, которой вполне можно затопить наше шале. Продолжая деликатно всасывать налившийся бугорок, он бережно вводит в меня палец, исследуя плоть внутри.

Фишер действует раскованно и размеренно, в этом верь он. Пребывание рядом с ним и превращает меня в ту самую карамель: податливую и обволакивающую.

Чувствую, как он добавляет еще один палец, и начинает наращивать темп скользящими слегка пилящими движениями, задействуя сразу все чувствительные точки.

— Нннндаа, дааа!!! — скулю, окончательно сдаваясь.

Тем временем скользящие движения перерастают в более амплитудные, вибрирующие. Движения его языка становятся требовательными, и я уже не различаю, где заканчивается граница моего тела, и начинается его рот. Мне мучительно сладко под таким напором.

— Я… я не могу больше, не могу, — вырывается из меня сквозь рванные вздохи. — Хочу….

Мы ускоряемся. Фишер вытворяет невероятные вещи, заставляя меня гибнуть от ощущений и сразу же от них же воскресать.

— Еще немного, да….

Во мне становится все теснее, я так близко к пику, как бы ни пыталась оттянуть этот момент, чтобы продлить ощущения. Моя плоть звенит и трепещет, подчиняясь вибрациям его рук и языка.

Весь мой центр наслаждений начинает сводить сладким спазмом, будто ощущения выкрутили в одной точке на максимум. Мне кажется, что я на миг из физического тела превращаюсь в само возбуждение, в эфир, в саму вселенную.

Не контролируя собственное дыхание и не способная больше выдерживать то, как сладко он трахает меня языком, я взрываюсь. Спусковой механизм стартует, сбрасывая все системы.

Первая волна оргазма настигает меня, заставляя всю промежность сжиматься. Ощущения горячей лавой стреляют вверх и вниз, пронзая конечности болючим удовольствием. Вил не бросает меня, продолжая стимулировать и вызывая новый шквал конвульсий.

В какой-то момент, я ощущаю на глазах слезы, и мои мне плевать, как я сейчас выгляжу. С оргазмом из меня выходят бешеное напряжение и отчаянние, мучавшие так долго. Я трясусь и скулю, хватая его за волосы, молю отпустить меня, но он не успокоится, пока не заберет все, что принадлежит ему — мое удовольствием с ним.

— Ммм люблю тебя, как же я люблю тебя, как мне не хватало тебя, Фишер, — полувсхлипом-полушепотом повторяю ему, как только у меня получается говорить.

Убедившись, что мое тело стихает, он покидает его так же ласково, поднимаясь уже знакомой лесенкой поцелуев вверх. Фишер громко чмокает один мой сосок, затем второй.

Счастливое лицо нависает надо мной:

— Это взаимно, Виолетик.

— Люблю тебя, — повторяю уже в глаза.

— Я люблю тебя больше, Олень. Ты была великолепна. Мне показалось, или это твой первый….? — наклоняется и шепчет мне на ухо.

Заливаюсь краской. Вряд ли я смогу ему объяснить, как у меня за столько лет до сих пор не случалось орального секса. Наверное, не было нужного человека рядом.

Молчу, а Вил снова нависает надо мной, самодовольно закусывая губу. Гаденыш так откровенно радуется правильности своей догадки, что я сразу прихожу в себя и хочу ему треснуть. Но еще больше я хочу закрыть глаза и провалиться в сон, после аварийного запуска все системы ушли в режим сбережения, и я автоматически зеваю, закрывая лицо руками.

— И не вздумай делать такой сонный вид, — Фишер буквально кладет мне на живот свой лопающийся и оттого подрагивающий член. — Сегодня спать мы не планируем, я тебя предупреждал.

___

След. прода в среду 🖤

Забираю размякшую от ласк Виолетту в душ. Мною движет жажда наверстать упущенные прикосновения, секс, вздохи, разговоры, совместное время.

Мы ведь даже никогда не валялись и просто не смотрели сериалы. Не ходили по супермаркету с тележкой, выбирая продукты на ужин.

Я не забирал ее усталую с работы, мы не успели помечтать об отпуске или придумать романтическую хрень, типа одинаковых татуировок.

Думаю об этом, пока заталкиваю Олененка в просторную душевую кабинку на первом этаже, и на меня накатывает злое возбуждение.

Вернуть наше время, добрать все, что причиталось мне изначально.

Горячие капли, которые щедрыми струями прямо потолка ровным полотном застилают наши тела, только подогревают мое нетерпение.

Не в состоянии больше ждать, я прижимаю Виолетту к запотевшему стеклу и с силой впиваюсь в ее рот, без церемоний располагая руки на груди, сжимаю и потираю ее соски. Кажется, даже слишком.

— Тише-тише, милый, — бормочет Виолетта, с желанием отвечая на мои поцелую. — Я здесь. Я больше никуда не денусь.

Она чувствует, как я распален, голоден и как хочу взять свое. Нетерпеливо хватаю руку Олененка и располагаю на своем агрегате, делая несколько движений ее ладонью по члену.

— Дрочи его.

Виолетта слушается, принимая мое настроение. Она с готовностью ласкает меня. Всасываюсь в ее нежную шею, ни на секунду не переставая стимулировать грудь.

Кабинка наполнилась густым паром, воздух становится вязким как в джунглях, а умоляющие стоны Виолетты все отчетливее.

Отнимаю у нее игрушку, которой она так умело забавлялась, и задираю ей одну ногу, все еще плотно прижимая к стене. Головкой касаюсь ее сочащейся плоти и распределяю смазку.

Вокруг темно за исключением теплых бликов света, в воздухе висит плотная водная вуаль, а я выжидающе смотрю в ее широко распахнутые глаза. Я сейчас не особенно нежен, но держу себя в руках.

— Сделай так, как хочется, — шепчет она сквозь воду.

Неспособный противостоять своей ярости вперемешку с возбуждением, сожалением, радостью, облегчением и зубодробительной страстью к ней, я направляю член внутрь нее и насаживаю до самых яиц.

У малышки подкашиваются коленки, она пытается удержать равновесие, хватая меня за плечи. Плевать.

Перехватываю ногу поудобнее, пригвождаю ее тело своей тяжестью и просто трахаю. Тяжело, грубовато, тесно.

Больше не целую, хочу видеть ее изнывающее лицо. Хочу присвоить. Заставить осознать. Сделать своей.

Вколачиваюсь, вытесняя всю дурь из ее башки. Напоминаю, кому она принадлежит и от чего отказывалась.

Быстрый темп сменяется мощными одиночными толчками, которые выбивают из Виолетты утробные стоны.

Уверен, что соитие наших силуэтов грязно и оттого охренительно смотрится сквозь матовое покрытие душевой перегородки.

— Поцелуй меня, — просит. — Пожалуйста….

Накрываю ее рот своим. Поцелуй выходит таким же надрывным, как и наш секс. Мы клацаем зубами и я просто завладеваю ее языком, заполняя собой все пространство и сверху и снизу.

Грубые ласки находят в ней отклик, она трепещет и постанывает, доверяя и отдаваясь полностью.

Поймав ее кайф, меня самого сносит. Промежность тяжелеет, по члену бегут разряды электричества.

— Развернись, — командую и заставляю ее прижаться грудью к стеклянной перегородке. Шлепком даю сигнал шире развести ноги и резко притягиваю ее бедра к себе, вынуждая прогнуться в пояснице. — Умница, Олененок.

Амплитудным движением вхожу сзади, разгоняя темп до ненормального. Рукой проникаю к ее клитору и круговыми движениями подхватываю ритм.

Она прижата к стене лицом и сиськами, и я уже не разбираю, то ли вода течет каплями по нашей коже, то ли ее возбуждение.

Трахаю до победного, пока она не начинается извиваться и сжиматься внутри. Летим к финишу.

Блокирую любую попытку соскочить с члена или убрать руку с чувствительного места. Сегодня по моим правилам.

Виолетта начинает протяжно стонать в такт сжимающемуся влагалищу, а я понимаю, что совсем не хочу из нее выходить.

Хочу, чтобы была моей. Залить. Пометить.

И только здравый смысл заставляет вынуть из нее прежде, чем я со стоном изливаюсь мучительным кайфом. Сгораю, сжигая всю предыдущую боль. Тяжелым спазмом меня покидают переживания и сомнения.

Забвение ослабевает, и я спохватываюсь о малышке. Она прежде видела от меня только нежности, а не звериную похоть.

Подхватываю трясущуюся Виолетту, которая удумала скатиться по стеклу и прижимаю к себе. Здесь практически не осталось воздуха, только дождь, запах секса и наше сбитое дыхание.

Приоткрываю дверцу, чтобы впустить кислород, и ладонью убираю прилипшие к мокрому лицу волосы.

— Мой тииииигр, — с издевкой тянет зараза, видя мое замешательство. — Рррр!

— Не беси меня, — кусаю ее за мочку уха.

— Это получается, ты раньше скромничал, скрывал от меня главное блюдо, подкармливая аперитивами?

— Виолетта!

— Слушай, ну, в этот раз я поставлю вашему сервису шесть звезд. Даже шесть с половиной, — щурится с улыбкой.

— Вы дурында, Виолетта Александровна! Но ваш отзыв очень важен для нас, — чмокаю ее в лоб.

Затем опрокидываю ее голову и целую улыбающиеся персиковые губы. Целую чувственно и глубоко, с благодарностью.

— Потрешь мне спинку? — она нежно обнимает меня.

Мы заканчиваем банные процедуры, делая друг другу идиотские шапочки из пены и прерываясь на поцелуи.

Когда выползаем из душа, на часах уже раннее утро несмотря на то, что за окном по зимнему темно. Укутавшись в мягкие белые халаты мы возвращаемся в спальню, и я даже не помню, как провалился в сон.

— О, а вот и наши коалы восстали! — приветствует нас Макс, когда мы пробираемся к ребятам.

Как Вилли и предполагал, проснулись мы только к вечеру, так что завтракать мы будем горячими блюдами и шампанским.

Ресторан здесь такой же невероятный, как и вся зона отдыха: альпийский стиль с использованием натурального дерева и камня.

С перекладин потолка спускаются замысловатые ветвления рогов люстры с множеством маленьких плафонов, которые вторят игре языков пламени из электрических каминов, вмонтированных в колонны.

Повсюду искусственные шкуры и резная мебель. Безумно уютно. Сколько же стоил весь этот отдых?

Мы усаживаемся за декорированный маленькой елочкой столик ближе к центру зала.

— Сейчас начнется программа, — похлопывает в ладоши Новик. — Выспались?

— Нет, надеюсь, вы тоже, — довольно отвечает Вил, а я щипаю его за руку.

Никак не привыкну к тому, что мои вчерашние студенты теперь мои… друзья? Мурашки от таких жизненных виражей.

Вил притягивает меня, мягко целуя в висок, а я осматриваюсь. В ресторан стягиваются гости: кто-то румяный после катания на плюшках, кто-то такой же сонный, как и мы, но все очень нарядные и красивые.

Особенно девушка-организатор вечеринки. Стройная, в стильном желтом комбинезоне офисного кроя, не по-зимнему загорелая, с прямым каре на черные волосы, очень шустрая и деловая.

У нее в руках что-то вроде рации, по которой она раздает указания артистам и декораторам. Даже воздух вокруг нее плавится, так она горит своим делом.

Красотка ловит мой восхищенный взгляд и подмигивает в ответ, одаривая меня своей энергетикой. Благо я тоже выгляжу прилично, в домике нашлось все необходимое, чтобы привести себя в порядок. Я выпрямила волосы и надела маленькое черное платье.

Залипаю на порхающую по залу девушку в желтом, вспоминая себя в начале семестра: как я бежала к студентам, выдумала им новые задачки, наряжалась в «красные штаны» в конце концов, создавая себе настроение.

А теперь однообразие, униформа лаборатории, а из людей только Мишка да пара других коллег на смене.

Кто-то наверняка находит такую деятельность психологически комфортной, но я впервые признаюсь себе, что на заводе мне очень тошно. Благо репетиторство не дает хандрить.

— Все хорошо? — Вил следует за моим размытым взглядом.

— Да так, ностальгия по работе накатила, — улыбаюсь с грустью.

— По консервам вздыхаешь? — подмигивает Макс. — Или все же подумаешь над возвращением в родные пенаты?

— А ты все еще надеешься на автомат по химии? — смеюсь с попыток Макса вернуть меня в ВУЗ.

— Не надеюсь, а прямо-таки рассчитываю!

— Я, кстати, тоже, — смелеет Аня, отпивая сок, который только что принес ей официант. — Знаете, как я переживала за твой уход из универа! И за ваши отношения! Прям как за свои собственные!

Из них с Максимилианом вышла задорная парочка несмолкающих весельчаков.

— Аня, тебе диплом автоматом выдать должны. Ты вообще герой, мне брат Кирилл рассказал, как ты на том балу на сцену выскочила, ускользнув от Лисицына, и видео врубила, — впервые решаюсь заговорить о том вечере вслух.

— Макс говорит, что я сумасшедшая. Да, любимый? — треплет его за щеку.

— Самая! — с готовностью поддакивает Макс. — Вил, а помнишь, как Юрик тебя даже в парике вычислил и схватил у самой сцены?

— Бля! Это было фиаско! Я еще смотрю, ты поднимаешься на сцену, а там павлин, я и кинулся следом….

Немного переживаю, что затронула эту тему, но оказывается, что ребята очень даже не против постебаться над произошедшим. Будто с каждым смешком тема перестает быть запретной, наоборот — боль рассеивается, переживания превращаются в пепел.

— Как же я рада, что декана выпнули! С Юриком одно раздолбайство было, слишком долго он кресло просиживал и глаза на действительность закрывал. Старый козел! — негодует Аня. — Извини, Фишер, он все-таки друг отца твоего.

Вил только безразлично машет головой, мол, пофигу.

— Таких друзей — врагов не надо, — не сдерживаюсь. — Надеюсь, что теперь кто-то достойный возьмет кафедру в руки.

— Да-да, туда Аллу Васильевну Громыч должны поставить, вот такая тетка, — Шелест поднимает палец вверх. — Принципиальная и строгая — жуть. Она у нас на первом курсе как-то заменяла пару, мы тряслись. Даже Фишер.

— Ага, как же, — усмехается Вил.

— Мог бы и подыграть, — цокает Макс. — Так что, Летта Санна, бросайте свое производство, ну их, эти жестянки.

— Вернуться после всего, что произошло? — поворачиваюсь на Вилли, ожидая его реакции.

Волнение во мне больше не бушует, но все же плещется, ведь я так и не осмелилась спросить: а что теперь? Вилли обмолвился, что оформил все немецкие документы. К чему мне готовиться?

— Мы обязательно обсудим это, Олененыш, — Вилли закидывает руку на спинку мягкого стула позади меня, приобнимая. — Веришь?

Улыбаюсь в ответ. Кажется, у нас намечается козырная фразочка на все случаи жизни.

Верю-верю, но тем не менее мне все еще страшно, что будет дальше.

Хочу было облокотиться на него, но Фишер обеспокоенно нащупывает в кармане брюк звонящий телефон.

— Кто звонит? — спрашиваю чисто автоматически.

Он не отвечает на мой вопрос, только хмурится.

— Прости, малыш, я на минутку, — Вилли внезапно отодвигает стул и, не отрываясь от телефона, покидает зал.

Макс пожимает плечами и переключает внимание на блюда, которые несут к нашему столу.

В этот момент на сцене ресторана появляются музыканты, и вечер открывается живым выступлением всеми любимого артиста.

Заведение наполняется ароматами жареного мяса и алкоголя, бармены у стойки колдуют над цветными коктейлями не покладая рук, между столиками появляются то танцовщицы в ярких юбках, то фокусники с картам.

Спустя пару выступлений Вил возвращается, выглядит он озадаченно, но не спешит посвящать меня в курс дела. Лишь коротко целует мое плечо и принимается за еду.

— Все в порядке? — не хочу быть навязчивой, но вроде бы договорились разговаривать.

— Все отлично, Виолетик. Как тебе еда? — переводит тему.

— Вил, — говорю через музыку одними губами и смотрю ему прямо в глаза.

— Знаю, малышка, просто не сейчас, ладно? — он берет мою ладонь, поглаживая ее большим пальцем. — Ребята рядом.

— Точно? — стараюсь скрыть волнение в голосе. В моей голове уже кишит сотня мыслей того, что могло произойти.

— Давай так, ты съешь всю свою порцию и два десерта, и мы сразу найдем укромное местечко поболтать, — торгуется со мной.

— Какая-то странная сделка, — хмыкаю.

— Только на первый взгляд, — невинно приподнимает брови. — Жуй давай! Нам нужен жирочек.

— Это ты так партнеров на сделки уламывал? — говорю, принимаясь за блюдо.

— Там я их кое-чем другим подкармливал, вернее, подпаивал, — смеется.

Со сцены тоже объявляют десерт программы, и на ней появляются разодетые в символ нового года парни-стриптизеры.

Накаченные ребята в одних джинсах, которые сидят ну слишком тесно на их филейной части, врываются горячим танцем, без прилюдий совершая откровенные движения и обливая себя шампанским, вызывая визг свободной части женской аудитории.

Один из танцоров хищными движениями обходит зал в поисках напарницы для танца. Вдруг он хватает за руку ту самую брюнетку-организатошу с рацией, и под аплодисменты ведет ее на сцену. Впрочем, девушка вообще не тушуется.

— Дорогие друзья! Отдельные аплодисменты главной фее нашего праздника — Катенькееее! — разрывается ведущий, раскачивая зал на апплодисменты.

Катя легко она подстраивает свой шаг в так музыки, и весело усаживается на колени танцора, пока остальные мальчики выкручивают вокруг них пошлые виражи.

Новик ерзает на стуле, приоткрыв рот, за что получает тык в бок от Максимилиана. Смешные такие.

Бегло смотрю на Фишера: тот жует салат и сидит как всегда вальяжно, уверенный в собственной неповторимости, его мало смущают чужие парни.

Когда мальчики срывают с себя джинсы на кнопках, оставаясь в кожаном подобии трусов, зал не на шутку заводится.

Одна только лысая голова в углу зала, который находится у сцены выглядит, мягко говоря, недовольной происходящим. Двухметровый амбал два на два метра, сложил татуированные ручищи на груди, и давится плохо скрываемой ревностью, глядя на заводную Катю в желтом комбезе.

Дядя амбал будет постарше феи праздников, поэтому очень старается держать лицо, но я вижу, как он буквально готов прыгнуть на сцену и утащить свою добычу в кусты.

— Интересно, он ее «парень» или просто воздыхатель? — Аня смотрит в том же направлении.

— Может, вышибала местный? — шепчу ей через стол, наблюдая, как Катя села на колени лицом к танцору и красиво прогнулась назад, глядя в зал.

— Для охранника лицо слишком надменное, больше на бандюгана похож!

— Это хозяин, — Макс кивает подбородком в сторону громилы. — Видел его, Когда ключи забирал.

— Смотри, как скулами ходит туда-сюда, туда-сюда! Лысина уже пунцовая от бешенства, — зловеще коментрирует Аня. — Наверное, бывший! Пришел ее вернуть, а она шоу ему устроила. Звезда! Правильно сделала!

Увлекаемся немой сценой ревности, додумывая сценарии происходящего. По-девчачьи хихикаем и чокаемся за красотку.

Когда представление заканчивается, довольная собственным фурором фея праздников проходит мимо перекошенного от негодования амбала так, будто его не существует. Хотя он здесь несущая коснтрукция.

— Я освежиться, — бросаю ребятам в перерыве и ухожу в уборную.

Кажется, вся женская половина зала собралась здесь и под громкий хохот обсуждает выступление. Здесь же тусуется и главная героиня вечера — Катя. Она прихорашивается у зеркала, поправляя поплывший от танца макияж.

Девушка резко поворачивается ко мне и с прищуром смотрит:

— Прости за мою бестактность, но это ты та девушка из новостей, которая своего парня от взрыва спасла? — щебечет, жестикулируя блеском для губ. — Я тебя сразу узнала в ресторане, Виолетта, да?

Слегка опешиваю:

— Эммм, да, студента, — поправляю ее.

— Да, конечно, «студента», — изображает кавычки, — Видела я ваши ванильные обнимашки, — смеется заливисто. — Безумно рада, что с вами все в порядке! — она по-свойски приобнимает меня. — В новостях любят написать плохое, а дальше живи, как хочешь! Я же пару раз искала информацию про вас, но ничего не нашла после инцидента.

— Популярность пришла, откуда не ждали.

— Ой прости, что напоминаю, — спохватывается девушка. — Меня, кстати, Катя зовут!

— Я уже знаю, — улыбаюсь ей, разглядывая идеальную смуглую кожу, горящие глаза и черные блестящие волосы.

— Моя популярность тоже пришла, откуда не ждали, — смеется. — Я организатор разного рода ивентов и праздников. Держи мою визитку, я уже такую идею свадьбы вам придумала! Со спецэффектами в вашем стиле! Представь: облако искр, и оттуда появляется жених, — Катя широко водит руками, описывая мне масштаб вечеринки.

— Мы пока не женимся, но спасибо, — вежливо убираю карточку в сумочку. Она реально живет своей работой.

— Ну, год только начался, — произносит мечтательно. — Обещай, что позвонишь мне! Иначе мне придется отбивать вашу пару у других агентств.

— Пообещаю, если расскажешь, что это за грозный амбал ходит за тобой по пятам? Он и сейчас у входа в женский туалет стоит, — мое любопытство пересиливает, раз уж мы так по-дружески болтаем.

Вдруг он ее преследует, хотя Катя не выглядит обеспокоенной.

— Да, это мой тюбик, не обращай внимания, — беззаботно машет рукой.

— Тюбик? — поднимаю брови. Дядя за дверью больше похож на асфальтоукладчик, чем на то, что в интернете называют тюбиком.

— Староват, да? Ну, пусть будет кавалер, такое словечко ему больше по возрасту. Он накосячил, поэтому мариную его, — смеется она.

— Так накосячил, что не заслуживает прощения? — на кону моя свадьба, я могу задавать любые вопросы.

— Я его уже простила, только ему об этом знать совершенно необязательно, — хитро улыбается и поправляет прическу.

Она определенно заряжает меня легкостью и позитивом.

— Знаешь, какой яркий примирительный секс? — выдает как ни в чем не бывало Катя, а я от неожиданности давлюсь воздухом, против воли представляя ее хрупкую фигурку под этим танком.

— Знаю, — соглашаюсь, вспоминая нашу предыдущую ночь с Вилли.

— В общем, звони, подруга! А мне пора, тюбик ждет, — она покидает меня, а мне скорее хочется вернуться к Вилли, и продолжить наш марафон примирения.

В зале началась дискотека для желающих, Макс с Вилом переговариваются за столом о том, что Вилли все-таки позвонил отцу, когда ехал за мной.

Вещает он об этом достаточно расслабленно, но даже в мерцании софитов я все же чувствую гуляющее по лицу Вила напряжение.

Я же под пристальным контролем Фишера доедаю потрясающий тирамису за себя и фисташковый тортик за него. Вилли одобрительно кивает и подает Максу с Аней знак, что мы уходим.

Он протягивает мне раскрытую ладонь:

— Ну что, поговорим? — как-то слишком серьезно спрашивает Вилли.

— Не холодно? — спрашивает Вил, глядя, как я кутаюсь в одежду.

Мы вышли прогуляться по территории. Сейчас здесь заснеженно и практически безлюдно, только фонари мерцают оранжевым светом, да туи и замерзшие фонтаны переливаются гирляндами.

— Холодно, но не от погоды, — говорю честно. — Ты пугаешь меня своим молчанием, Фишер! — толкаю его в плечо.

— Прости, Олененыш! Я пытался организовать отдых и дать нам спокойное время без грузящих разговоров, но есть некоторые безотлагательные вопросы.

— Например? — перебиваю нетерпеливо.

Вил прищуривает глаза и смотрит на меня снисходительно, а потом притягивает к себе за капюшон.

— Тетя звонила, у нас с ней через два дня визит к нотариусу о передаче прав на недвижимость. На дом….

— Дом?

Стараюсь не окрашивать слова ни в какую интонацию.

— Когда мы с тобой расстались…, — Вил деликатно опускает детали про мою роль в «расставании». — Я нашел письмо от мамы, она завещала мне дом. В Германии.

— От мамы? Боже, сколько же я пропустила! — восклицаю, зная, как для него это важно. — Как это было? — беру его за теплую руку.

Вил рассказывает мне историю с ломбардом и внезапным завещанием, а у меня в груди разыгрывается ураган.

— Ты поэтому кулон больше не носишь? Тебе пришлось его отдать?

— Нет, малыш, просто…. Не все так однозначно в этой жизни, как оказалось. Я слишком долго обожествлял маму и демонизировал отца. Естественно, нельзя сравнивать их роли в моей жизни, но иногда мы просто не знаем всей картины и делаем неправильные выводы…. Я все еще ношу кулон, но просто не каждый день. На себя учусь опираться, — признает с грустью.

Ему непросто говорить об этом, хочется поддержать, чтобы он снова крылья расправил.

— Ты всегда это умел, Вилли, поверь! Фишерский стержень в тебе с самого начала.

— Фишерский, — повторяет с горечью. — Есть еще кое-что, Виолетик. В том письме мама призналась, что мой отец — не мой отец. Видимо, отец бесплоден, раз у них с мамой столько лет не получалось зачать ребенка. А я — результат маминого курортного романа, даже не романа, а интрижки, — ухмыляется Вил, но я слышу в его выдохе боль. — Представляешь?

— Милый мой…. Ты все-таки узнал сам…. Меня страшно мучил тот факт, что ты узнаешь об этом от меня, — признаюсь виновато.

— Что? Как? Как ты узнала? — Вил, кажется, теряет дар речи.

— Когда ты лежал в клинике, я видела, как твой отец сжигает какие-то бумаги. Он отправил их в урну в курилке, а я…, — вспоминаю и стыдно за свои действия становится, хотя до сиз пор ни о чем не жалею. — Залезла туда и вытащила ошметки листочков, сложила в голове два плюс два.

— Ты крейзи, — улыбка смывает напряжение с его лица. — Ты реально полезла в мусорку?

— Да! И твой отец меня застукал, а потом у нас состоялся странный разговор. Он с трясущимся подбородком утверждал, что ты его сын и умолял меня не рассказывать тебе об этом. Мне даже квартиру предлагали за секрет!

— Надо было брать трехкомнатную, Виолетик, я бы все равно узнал, — смеется Вил. — Так вот почему отец назвал тебя несносной, теперь ясно.

— Так и сказал? — топаю ногой. — То есть, он сам тебе не признался?

— Не-а, — разводит руками. — Однако, все тайное всегда становится явным: сначала мне лаборатория ДНК-отчет на почту прислала, а затем я мамино письмо прочитал. И спасибо тебе, что когда-то подсказала мне сделать тест.

Да уж, услужила с тестом, так услужила.

— Что ты чувствуешь по этому поводу сейчас? — останавливаю шаг, мы почти подошли к своему домику.

Сегодня на улице чуть теплее, и во время нашей прогулки с неба начали сыпаться комковатые неуклюжие снежинки.

— Что я никто? — из Вила вырывается отчаянный нервный смешок.

— Так! — встаю в позу. — Не говори так, Вилли! Даже думать это про себя не вздумай! Прочту мысли и стукну! Как это никто? Ты — яркая личность, ты — сложный характер и необузданная энергия! Ты — сбывшаяся молитва мамы и очень важный человек для своего отца, хотя он выражал это очень неэкологично к тебе, и ты имеешь полное право прекратить с ним всякое общение. Ты — потрясающий друг. А еще — ты мой любимый человек!

Серые глаза смотрят внимательно, впитывая каждое мое слово. Снег цепляется за его волосы и оседает на плечах.

— Ты без законченного образования отцу на работе большие проекты запускал, строительство заводов и установку автоматов по всей стране организовал, Вил! — с жаром выдаю свою речь, выдыхая клубы пара. — Мы никогда себя не ценим, а успехи свои видим, как что-то само собой разумеющееся! Это обалдеть, какие результаты! Плюс ты спортсмен в конце концов, прогульщик правда, но спортсмен же! И это вообще никак не зависит ни от твоей фамилии, понимаешь? Я никогда еще не встречала такого человека, как ты!

Взгляд Вилли теплеет.

Подумав, добавляю:

— Веришь мне?

— Мне так не хватало тебя, Виолетик, так не хватало! — прижимает, зарываясь в волосы. — Ты видишь во мне лучшее. Каким-то чудом.

— Таким чудом, что ты такой и есть. В тебе большая сила, Вилли, очень большая! Про она требует нужного русла.

— И нужного места, — добавляет. — Мне нужно до завтра ответить тете насчет дома. Готов ли я вступать в право наследства или она отменяет визит к нотариусу, и все остается, как есть: тетя дальше продолжает сдавать дом. И, если я буду оформлять его на себя, мне нужно будет находиться там некоторое время….

Некоторое время — это всегда? Сначала документы, затем ремонт, а там уже и работу искать придется.

С одной стороны я счастлива за Вила и за подарок отт его мамы, но с другой…. Он мой! И я не хочу, чтобы он улетал!

Сглатываю, унимая внутреннюю тревогу.

— Олененок, у тебя зрачки так забегали, что их на спринт отправлять можно, — подкалывает беззлобно. — Не кипиши, я уже отменил визит, — чмокает меня в нос.

— Как отменил? Ты… не летишь?

— Мы не летим. Пока, — он уверенно обнимает меня и ведет в сторону домика, отпирая нашу калитку. — Я сказал тете, что мне нужно время подумать, а так как она на чувстве вины готова сейчас терпеть любые мои закидоны, — сильно не возмущалась. В конце концов, она-то в финансовом плюсе. Как я могу улететь, когда больше всего на свете я ждал возвращения?

— Фуууух! Зачем драматизма вокруг нагнал, лось упертый? Так ты на реакцию мою смотрел, что ли? — возмущаюсь громко.

— Разве что немного, — оголяет свои «виниры», — Куда я без тебя, Виолетта Александровна?

Не могу скрыть ликования и набрасываюсь на Фишера с объятиями. Теряем баланс и валимся прямо в сугроб.

— Тебе самой на борьбу записаться нужно, ниндзя! — Вил ржет, пытаясь смахнуть снег с лица.

А я в радостном порыве покрываю его холодные щеки поцелуями.

— Ты что-то сказать мне хочешь? М, Олененыш? — смотрит хитро, лежа подо мной в снегу, а затем уже привычным движением переворачивает меня на спину.

— Я не хочу, чтобы ты улетал, — шепчу, глядя на него во все глаза. — Куда-либо когда-либо. Ты — мой!

— Вот такой расклад мне нравится, Олененок. Никогда не сомневайся и не держи в себе желание быть рядом, мне важно это слышать.

Киваю согласно.

— Что мы будем делать дальше, Вилли? — мне важно задать все вопросы. Вот прямо здесь и сейчас, лежа в снегу.

— Не знаю, сериал посмотрим? — придуривается.

— Фишер! Я про будущее! — принимаю руку Вилли, он помогает мне подняться на ноги и увлекает в домик за собой.

— Будущее? А в будущем можем заняться сексом у камина, в этот раз обязательно в салатовой шапке!

— Ну, если ты хочешь быть в моей шапке, дело твое, конечно, Вилли. Постараюсь не ржать.

Смеясь, заваливаемся в домик, где Вилли сразу пригвождает меня к стене, накрывая мои губы поцелуем.

— А про то, что мы будет делать в будущем, Виолетик, — шепчет мне в губы между поцелуями. — Есть у меня пара идей.

__________

Дорогие мои!

Нам осталось читать примерно 5–6 глав ребяток, близимся к развязке. Мне очень радостно и грустно одновременно.

Однако, мы еще будем встречаться с ними на страницах других романов, следующий из которых стартует 12 сентрября! С трепетом объявляю вам эту дату. Подписывайтесь на страничку автора Тори Мэй, чтобы не пропустить, буду рада!

Новые герои будут зажигать, так что нас ждет очень яркая осень. Догадались, о ком пойдет речь?

Всем прекрасного старта недели и волшебной осени! Доброй и плодотворной!

Ваша Тори.

ПОЛГОДА СПУСТЯ

— Кажется, нам туда, — Виолетта находит два свободных велюровых кресла.

Держу ее за руку и веду в указанном направлении.

Малышка выглядит потрясающе: семенит на своих каблучках, на ней яркое платье, цвет которого она называет фуксией, облегающее сверху и спускающееся красивым цветком до колен.

Но главное, мой Олененыш отъелся, и теперь сияет здоровым румянцем. Хотя роль регулярного секса в этом вопросе тоже отменять не стоит. С этим у нас проблем нет, я даже подумываю переименовать ее из Олененка в Крольчонка.

— После Вас, — пропускаю ее вперед между рядами, и мы ожидаем начала программы.

После музыкальной заставки и нескольких других факультетов, из динамиков актового зала раздается долгожданное:

— Анна Новик, Карина Абдуллина, Максимиллиан Шелестов, Милена Попова, Артур Мельник. Прошу вас подняться на сцену!

Моя группа стройным рядом поднимается по лестнице, чтобы принять из рук новой деканши Громыч свои документы об окончании ВУЗа.

Мы же с Олененком поддерживаем их аплодисментами, сидя рядом с родителями Максимиллиана.

— Разрешите в этот волшебный июньский день поздравить вас, нашу гордость, с окончанием высшего учебного заведения! Хочу сказать пару напутственных слов….

Пока идет мероприятие, без палева рассматриваю Петра, меня дико радует, что он бодр и весел. Говорит, что с осени собирается выходить на работу. Еще раз убеждаюсь в правильности того своего решения, ведь батю Макса реально спасли.

— Ох, Вилуша, — вздыхает мама Макса, — Тебе бы тоже вместе с ребятами там стоять, совсем чуть-чуть до диплома не хватило.

— Теть Лен, вот положа руку на сердце, я счастлив, что присутствую здесь лишь в качестве зрителя. Вы Макса-то на сцене поснимали на память?

— Ой, и то правда! — подскакивает она, раскрывая чехол-книжку на телефоне.

Поворачиваюсь к Виолетте, та зачарованно рассматривает преподавателей и студентов. Карие глаза сияют, наполненные летним светом, проникающим сквозь большие окна актового зала.

— Волнуешься? — сжимаю ее влажную ладошку, не признаваясь, что сегодня больше всех в этом зале волнуюсь я.

— Есть немного. Одно дело с универом е-мейлами переписываться, а другое находиться в этих стенах, — растерянно подергивает плечами.

— Зато смотри вон, как ты Макса натаскала, придурок экзамены с дипломной сдал чуть ли ни лучше Аньки своей с красным дипломом, — указываю в сторону сцены.

Шелест-таки уломал Виолетту на дополнительные занятия, а я уломал ее вернуться на работу. Призвание есть призвание, и не важно, какие преграды стояли на пути.

Она училка. Умная, дотошная, бойкая, с юмором. Ее место здесь, здесь у нее блестят глаза. Взяли ее без вопросов с распростертыми объятиями.

С началом учебного года она окунется в академические заботы и забудет о тех событиях. Плюс мы нарисуем ей новые воспоминания.

После официальной части вся толпа растекается по залу, заполняя пространство голосами и поздравлениями.

— Виолетта Александровна, рада, что Вы сегодня с нами, — деканша подходит и протягивает руку. — Готовы к новому учебному году?

— Алла Васильевна, здравствуйте! Честно говоря, уже не терпится начать! — рапортует Виолетка.

— Замечательно, Вам уже установили стеллажи. Оборудование, кстати, тоже пришло, а еще часть нужно будет забрать из лаборатории, — деканша переводит хитрый взгляд на меня. — Надеюсь, Вам понравится, как обновили Ваш кабинет.

— Ого, уже? А можно посмотреть? — Олененок пучит любопытные глазища.

— Я, к сожалению, сейчас занята с выпускниками, но вы вполне можете посмотреть сами. Дорогу, надеюсь, помните? — улыбается.

Ох, еще как помню. Виолетта не в курсе, но в последний месяц я бывал тут чаще, чем за весь период обучения.

— Идем скорее, цок-цок копытцами, — подгоняю ее по коридору, потому что меня разрывает от эмоций.

В универе царит после семестровая тишина. Немного пахнет свежей краской, которую разогревает заглядывающее сюдп жаркое солнце.

Заходим в аудиторию. Здесь стало еще светлее: завезли свежую мебель для студентов плюс заменили окна.

— Так, теперь стой, закрой глаза, — командую у входа в подсобку.

— Фишер, что ты задумал? — говорит в ладошки, выполняя просьбу.

Отворяю дверь и помогаю ей сделать шаг внутрь.

— Можно открывать, — улыбаюсь.

— Божеее! — Виолетта обводит складик взглядом. — Вил! Но когда?

— Нравится?

— Ты сумасшедший! — говорит обескураженно.

Еще бы.

Теперь здесь не обычные железные полочки, а полноценные стеклянные шкафчики с подсветкой, есть даже отсек под паролем для электронных приборов, плюс место для хранения тетрадей и документов. Рабочая зона у окна стала больше, и на днях здесь установят компьютер.

Пришлось поколдовать, чтобы вместить все необходимое в такую небольшую подсобку, но с помощью тех. специалистов и дизайнера нам удалось.

Внутри стен, кстати, тоже повозились: переделали электрокоммуникации. Они, конечно, и тогда не возгорались, но это для морального спокойствия Виолетты.

Администрация была абсолютно не против, они только радуются, когда кто-то деньги в университет вливает.

Но главный хайлайт — розовый диванчик в конце подсобки. Я заморочился с разрешениями, собрал целую папку документов, подтверждающих то, что данная мебель имеет право быть установленной данном помещении.

— Вилли, диванчик!!! — мелкая летает по своим владениям, наглаживая мебель, — Сколько это все стоило? Как ты это все провернул?

— Это было несложно, учитывая, сколько ты зависала над немецким в последнее время. Внимания мне не уделяла, — шутливо дую губы.

— Я не хочу в отпуске тупить и полагаться только на тебя, сама хочу общаться!

Моя целеустремленная девочка.

Улыбаюсь и прохожу на свое законное место: на розовый диван.

Она заканчивает инспекцию подсобки осмотром электронного замка в новой надежной железной двери.

— Ого! Теперь точно никто не ворвется сюда, кажется, даже я сама, — оценивает серьезность изменения. — Спасибо, любимый! За все это!

Олененок подскакивает и усаживается на колени лицом ко мне и крепко-крепко обнимает.

— Как мне отблагодарить тебя?

Слышу этот вопрос, и сердце ухает в пятки.

— Как мне отблагодарить тебя?

Слышу этот вопрос, и сердце ухает в пятки.

— Кхм-кхм, — прочищаю горло, потому что я только что разучился говорить.

— Чего хочешь? — сладко тянет Виолетта, которая уже привыкла к моим прошлым шуточкам про «отработки», и прижимается к моей шее, втягивая ее запах. — Суточный марафон? Интимный массаж? Королевский ми….?

— Стоп-стоп, Кролик, в этот раз я хочу кое-чего поизвращеннее, — пересаживаю ее на диван, а сам становлюсь перед ней на одно колено.

Виолетта замирает, а я трясущейся рукой нащупываю бархатную коробочку в кармане брюк.

— Кузнецова Виолетта Александровна, ты…, — сглатываю поступившее волнение, — Ты выйдешь за меня замуж?

Олененок рвано дышит, переводя взгляд с моего лица на коробочку и обратно. Она поджимает губы, осознавая происходящее.

— Только не плакать, рёва! — предупреждаю, видя слезный отблеск, который неминуемо заполняет ее глаза. Хотя отчасти говорю это и себе, потому что самого нехило разматывает от этого момента.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой…. Ты согласна?

— Дыыааа, — шмыгает Виолетта, вытирая руками щеки. — Я согласна! Согласна!

Понимаю, что на эмоциях я забыл открыть коробочку и вообще держу вверх тормашками. Быстро исправляюсь, являя Виолетте шелковую начинку с сияющим колечком внутри.

— Я подумал, что будет очень символично сделать предложение здесь, где все началось, — говорю, чтобы немного унять бурю внутри.

— Оно очень красивое! — Виолетта вытягивает подрагивающую руку вперед, и я нанизываю заветный символ на ее пальчик.

— Угадал с размером?

— Идеально! Иди ко мне! — она притягивает меня к себе и мягко прижимается губами. — Вилли, ты точно хорошо подумал?

— Сердцем решил! — имитирую акцент Ахмада, который и благословил меня на предложение.

— Ты так вырос за этот год, — гладит меня по волосам.

— Мы оба, милая. Мы оба! То ли еще будет.

Виолетта тянет меня за руку, заставляя подняться с колена, и я с удовольствием нависаю над ней, принимая очередную порцию поцелуев.

— Ты знаешь, этот замок закрывается еще и изнутри, и я сделал это, как только мы вошли, — обнимаю ее за талию и понижаю голос.

— Я так понимаю, с диваном у тебя тоже была фантазия? — издевается зараза.

— Скорее с училкой на нем!

— Надеюсь, ты будешь не против, если во время секса я буду смотреть на кольцо?

— Моей будущей жене можно все! — перехватываю Крольчонка за талию и снова усаживаю к себе на колени. — Вот теперь можем обсудить то, как ты будешь меня благодарить.

Виолетта сильно не церемонится и сразу же принимается растягивать мою рубашку.

За время нашего совместного проживания я уже понял, кто из нас более темпераментный. У нее завод с пол-оборота и разгон до сотни за секунду.

Бедная наша съемная квартира, в которой не осталось нетронутой телами мебели. У нас был секс на стиральной машинке и на сушилке, ночью на балконе и днем на кухонном гарнитуре. Эквилибрический этюд в маленькой ванной, а еще среди книг на ее столе.

Благо мы скоро съезжаем оттуда, а то уже соседи косо смотрят, мы им вроде как спать мешаем.

Вот и сейчас я уже чувствую, как ее коготки гуляют по спине, а горячие губы спускаются по шее.

— Мне определенно нравится это платье, — нашариваю молнию на ее спине, растегиваю платье и аккуратно вешаю его на подлокотник.

Аккуратно, потому что у нас сегодня еще дельце есть.

Она остается в бежевом лифе без бретелек и таких же трусиках.

— На порно-сайтах мы бы точно заняли верхние строчки, что-то по запросу «Студент наказывает вредную училку».

— Просто заткнись, Фишер, у нас не так много времени, мероприятие вот-вот закончится, — она врывается в мой рот языком, а я срываю с нее бюстгальтер и отодвигаю поддатливую полоску ткани между ног.

Пусть мы точно знаем, что ни одна живая душа не притащится в эту часть корпуса, но в воздухе все же витает адреналин.

Малышка помогает мне приспустить брюки и раскатать по стволу резинку, а затем усаживается верхом, впуская в свое горячее тело.

Она не двигается, сидит на мне, упершись лоб в лоб, и мы смотрим друг другу в глаза. Молчим, но этот разговор взглядами громче и выразительнее всех, что мы вели с того момента, как я вернулся сюда.

Наше соитие ощущается таким близким и нежным. Деликатным и откровенным.

Виолетта принимает мой поцелуй, беру ее губы невесомо, слегка касаясь языком, поглаживая щетиной. Запускаю пальцы ей в волосы, мягко обхватывая голову, и Виолетта начинает двигать бедрами.

Она плавно перетекает вперед и назад, без амплитуды, без рывков. Она как пламя свечи, которое горит, едва заметно покачиваясь из стороны сторону, но заставляет фитиль сгорать дотла.

— Я так хорошо тебя чувствую, всю, — целую ее и накрываю ягодицы рукой, добавляя движениям увесистости.

— Ты так глубоко, — постанывает.

Тягучий и медленный секс, подогреваемый опасностью быть застуканными. По учащенному дыханию Виолетты понимаю, что она уже очень распалена и готова отдаться ощущениям полностью. Внутри становится теснее и нетерпеливее.

Слегка приподнимаю ее бедра, давая себе пространство для маневра, и беру ситуацию в свои руки, разгоняясь на полную.

Перед моими глазами идеальная картина: пустая подсобка, разгоряченная Виолетта и ее налитая прыгающая грудь.

В тишине стен наш секс слышится таким требовательным и горячим, что мне становится все сложнее сдерживаться. Она не выдерживает первой и с тихим стоном, падает на меня, мелко сотрясаясь всем телом.

Совершаю победное движение и улетаю в стратосферу вслед за ней, обнимая руками ее спинку с нежной испариной.

Провожу губами по плечам и шее, останавливаясь у раскрасневшегося ушка:

— Отдышалась? А теперь нам пора, а то еще немного, и мы опоздаем.

___

Дороги мои! Спасибо за поддержку истории звездочками и участием в комментариях. Как вам сегодняшняя глава?

Следующая прода выйдет в воскресенье, а главы новой недели обязательно ответят на оставшиеся вопросы.

Желаю всем великолепных выходных!

Ваша Тори

Из универа сбегаем как нашкодившие коты: быстро и не оглядываясь, хотя празднующим начало взрослой жизни студентам и их преподавателям и так не до нас.

— Сейчас заедем к нам освежиться, и я украду тебя, — Вил открывает мне двери зеленой бэхи.

Сказал, что себе не изменяет, и что это вторая малышка, по которой он очень скучал.

— Ты сегодня решил только козырями играть?

— Увидишь, тебе понравится.

— Я еще от предложения не отошла!

ПРЕДЛОЖЕНИЕ!

Мне сделали предложение! До сих пор не верится.

На колене, с колечком, а главное — любимый!

Скажи мне год назад, что это будет всеми ненавистный Фишер, я бы сочла этого человека сумасшедшим, а сегодня это ощущается таким правильным.

Короче, я шоке, спорим, Кирилл тоже будет. Ой, это же еще родителям надо сказать! Хотя за это я переживаю меньше всего, ведь они очень полюбили Вилли.

Больше мамы с папой обрадуется только моя новая подруга Катя, у той до сих пор ручки чешутся нам свадьбу забабахать.

Так, это же надо список гостей…. Или стоп, а вдруг мы хотим свадьбу для двоих? Или не хотим?

По ухмылке вижу, что Вил замечает сменяющие друг друга эмоции на моем лице, но вопросов не задает, а лишь крепко берет за руку.

Спустя час собранные и нарядные мы выдвигаемся по подозрительно знакомой мне дороге. И да, мои догадки оказываются верными — мы паркуемся у рыбного ресторана, того самого, на пирсе, где мы с Вили провели свое первое настоящее свидание.

Сейчас здесь по-летнему ярко. Издалека вижу, что арка на входе и перила вдоль столиков украшены летящей белой тканью.

— Сегодня гуляем до утра, — не сдерживается Фишер, когда ведет меня.

— Тебе же завтра снова в командировку? — хитро щурюсь, понимая, что меня снова обвели вокруг пальца.

— У меня очень сговорчивый босс. Захотел — назначил командировку, захотел — отменил, — самодовльно улыбается, пропуская меня вперед. — Только после вас!

И стоит мне ступить на ступеньку деревянного помоста, как я слышу громкий хлопок, а затем еще один и следом еще десяток. Разноцветные всполохи конфетти из хлопушек и громкий визг знакомых голосов.

Со всех сторон нас начинают обнимать и поздравлять.

Сияющие мама с папой, мелкий Сашка, взволнованный Кирилл под ручку с Лизой, старец Ахмад, каким-то чудом Аня с Максом, которые приехали раньше нас.

Здесь даже моя двоюродная сестричка с моим уже бывшим коллегой Мишей, для которых, судя по ее округлившемуся животику, Новый год прошел очень плодотворно. Замечаю и Ваню, он выглядит весьма постройневшим. Вау!

Здесь абсолютно все, кроме папы Вильгельма.

Зацелованная и с тремя букетами в руках оборачиваюсь на Вилли:

— Как? Когда? Вы все украсили! Когда вы договорились все? — вытираю рукой накатившие эмоции.

— Не мог же я сделать предложение, не спросив разрешения сначала у отца, да, дядь Саш? — подмигивает папе. — Мне дали добро, а дальше я дал задание.

Замечаю чуть поодаль Катю, которая кивает мне с довольным выражением: «Да, детка. Это все организовала я».

— Сватаем невесту! — верещит сестра, и нас с Вилли тащат на террасу за красивый длинный стол.

Гости шумно рассаживаются по своим местам. Наши традиции вам уже знакомы: вкусная еда, громкие разговоры и, конечно, мамины конкурсы.

Тело приятно обдувает летним ветерком, который играет на белоснежной скатерти и подолах платьев. Он же приносит свежий запах реки и отголоски ее журчания.

После нескольких тостов и первого раунда горячих блюд, гости расползаются по территории.

Кир с Максом над чем-то смеются, а их дамы несмело знакомятся. Пару мгновений рассматриваю Лизу-занозу и понимаю, почему брат не смог бы устоять перед такой красоткой.

Беременная сестра капризничает, что ей снова принесли не тот напиток, и жираф Миша бежит исправлять ситуацю.

Катя переговаривается с администратором ресторана, активно жестикулируя, наверно, ей снова кажется, что декорации на столе стоят не под линейку или ветер дует с неправильной стороны. В работе она очень придирчива.

Вилли же стоит над плечом у Ахмада, облакатившись на спинку его стула, внимая очередной мудрой речи. Такой красивый и серьезный.

Мама легко касается моей руки:

— Доченька, а папа Вильгельма не приглашен? Как-то нехорошо это.

Фишер ловит мой взгляд с противоположной стороны стола, его глаза и уши всегда настроены на мою частоту.

Выдыхаю тяжело, ведь мне тоже не нравится такой расклад. Я все же ожидала увидеть Альберта Карловича. Вряд ли бы мы целовались с ним в щечку и анекдоты травили, но его отсутствие кажется мне неправильным.

Мысленно возвращаюсь в начало года.

— Готов? — спрашиваю Вилли, когда мы подъезжаем к офису отца.

— Типа того, — цедит он, потирая руки. — Ты думаешь, он нормально это воспримет? — в сотый раз спрашивает Вил.

— Вот и проверишь, — почти вталкиваю его в лифт.

— Он скорее всего в отъезде, — пытается ретироваться Фишер.

— Не ссы давай! — смотрю ему в глаза. — В качестве моральной поддержки я буду ждать тебя на ресепшен, а если задержитесь, то поеду к Квантум к Максу кофе пить, а вы болтайте.

— Я же не говорил ему, что прилетел, когда звонил. Он думает, что я у тети, может, надо сначала предупредить? — Вил закусывает губу.

Такой мужик и так волнуется. Это очень трогательно.

— Тем лучше, а то вы оба слишком много анализируете, — упираюсь руками в спину Вила, выпроваживая его из лифта на нужном этаже.

Вил не реагирует на приветствия работников ресепшен, как загипнотизированный вперившись взглядом в массивные двери офиса отца. Кажется, он прирос к полу.

— Альберт Карлович у себя? — подхожу к девушкам.

— Да, у него с минуты на минуту должно собрание закончится. О, а вот и он! — указывает на дверь, из которой выходит группа почти одинаковых мужчин в костюмах.

За ними следует Альберт Карлович с присущей ему жесткой миной и тяжелым взглядом. Он замечает меня и сразу же начинает сканировать пространство, и я знаю, что, а точнее кого, он ищет.

Впервые в жизни время остановилось, когда мы побывали в том злосчастном взрыве. Второй раз это произошло сейчас.

Люди замедляют шаг, пространство вязнет, в ушах лишь грохот сердца.

Глаза отца находят Вилли, который в данную секунду выглядит совсем не дерзким молодым парнем, а тем растерянным тринадцатилетним подростком, который ждет такой простой и вместе с тем такой сложной отцовской любви.

Близко, словно под микроскопом наблюдаю, как у старшего Фишера расширяются зрачки. Вспышка новой вселенной. Кадык на жилистой шее подскакивает и опускается вниз.

Одинаковые люди в костюмах расступаются, ведь Альберт давно перестал их слушать.

Он делает шаг к Вилли, затем еще один, а затем бросается сыну на плечо.

Привычно сдержанный мужчина двумя руками сгребает сына, с силой прижимая его к себе. Со стороны выглядит так, будто он рухнул на Вилли, добравшись до него из последних сил. Будто не верил, что это возможно. Будто сын сейчас исчезнет.

Вроде бы я даже слышу мужской всхлип. Опешивший Вил часто моргает, а потом закрывает глаза, и я вижу, что и он отвечает на отцовское объятие.

Никто из присутствующих не нарушает тишину, мы все являемся молчаливыми свидетелями прекрасной родительско-детской инсталляции.

Беру инициативу в свои руки и жестами с извиняющейся улыбкой показываю партнерам, что они могут идти. Делаю кыш-кыш, как голубям. Те понимающе ретируются.

Девочкам на ресепшен одними бровями объясняю, что нужно оставить Фишеров вдвоем.

Тихонько уходя за сотрудницами на рабочую кухню, я бегло оглядываюсь и ловлю на себе влажный взгляд отца Вила.

— Спасибо! — проговаривает он мне одними губами.

Примирительно киваю, готовая к тому, что эта встреча изменит многое, если не все.

С тех пор в их общение я не вмешивалась, взаимодействуя с Альбертом Карловичем только по о-о-очень большой необходимости.

Душкой он, естественно, не стал, но мне хватает того, что они более-менее наладили контакт с сыном. Вилли сказал, это благодаря тому, что я уважение — вещь обоюдная, как учила его когда-то.

Вдвойне странно, что сегодня в такой важный для сына момент его нет рядом. Вил не пригласил или отец не посчитал нужным?

Хмурюсь, и, чмокнув маму в макушку, направляюсь к своему будущему мужу, задать пару вопросиков.

___

Следующая продочка во вторник 🖤

Присоединяюсь к разговору Вилли с Ахмадом.

— Вечерние и выходные часы можно загрузить больше, если запустить рекламу и взять еще тренера, когда я в командировках. В школьное время пацанят не дождешься, разве что тех, кто учится с обеда, но родители не хотят, чтобы дети были потными и уставшими перед школой, — подслушивают рассуждения Вилли.

Он вернулся на тренировки в школу единоборств. Однако, Ахмад не мог без жизненных уроков, и вручил Вилли тренировать две группы мальчишек. Настоял на том, что такая ответственность готовит его к отцовству и вообще укрепляет боевой дух.

Вилли и не сопротивлялся, на матах он дает выход своему темпераменту, а еще тщательно следит за тем, чтобы среди детей не было буллинга и всяческого притеснения. Вдалбливает подрастающему поколению мудрость из Человека Паука о том, что большая сила равна большой ответственности.

— А потом можно еще один филиал открыть, я вчера прикидывал расходы: если поднажать, то через три месяца сможем снять еще одно помещение, — с энтузиазмом вещает он.

Старец учитель только кивает, а затем переводит взгляд на меня:

— Хорошая хватка у мужа твоего. Будущего, — уточняет. — Такого наплыва учеников мы еще не видели.

— Просто правильный человек рядом, — Вил притягивает меня к себе и чмокает в макушку. — Лучшее во мне раскрывает.

— Это ты правильно говоришь, сынок, правильно, — улыбается и обращается ко мне. — Ты братишку своего тоже к нам приводи, как подрастет и сюда переедет, очень шустрый, это хорошо, — кивает в сторону несущегося по пирсу Сашки. — Малой, иди-ка сюда, — подзывает мелкого.

Мы оставляем Ахмада вербовать будущего борца.

— Милый, — беру Вилли за руки и увожу в сторонку. — Почему нет твоего папы? Что-то случилось?

— Тебе не очень понравится мой ответ, — мнется он.

Смотрю на него сурово.

— Просто папа…, — начинает Вил и смотрит поверх моего плеча.

Я оборачиваюсь и вижу, как у ресторана паркуется запоздалый черный мерседес Альберта Карловича. Он выходит и спешит открыть пассажирскую дверь, откуда показывается сначала нога, а затем появляется и вся тетя.

— Просто папа теть Милю из аэропорта забирал, у нее самолет сильно задержали, — Вильгельм смотрит на меня, провинившись. — Эээ вот….

Набираю полную грудь воздуха и шумно выдыхаю.

— Тетя? Он всего лишь за тетей ездил? Тетю я уж переживу, не бойся. Кто старое помянет, тому глаз вон. К тому же, я так понимаю, она привезла бумаги? — улыбаюсь ему.

— Угу! И ты знаешь, что это значит! — лицо Вильгельма радостно озаряется.

Знаю. Мы скоро переедем в дом. В свой.

— То есть, с папой вы не ссорились?

— Нет, с чего бы? — удивляется Вилли. — Он был очень рад, что я «взялся за ум и решил остепениться», — пародирует голос отца. — И да, о предложение знали все, кроме тебя.

— И даже я, — слышу приближающуюся теть Милю. — Виолетточка, милая! — женщина бросается ко мне с объятиями. — Как я счастлива тебя видеть!

Стою, опустив руки по швам и молящим взглядом смотрю на Вилли, мол, спаси меня.

— Теть Миль, не перебарщивай уж, — Вил оттягивает от меня тетю, и она со слезами на глазах обхватывает племянника.

— Дети мои, — шмыгает она. — Вы простите меня….

— Все нормально, — примирительно похлопываю ее по плечу, — Хорошо, что Вы прилетели. Идемте знакомиться со всеми.

Разворачиваюсь и упираюсь в отца Вила, который держит перед собой букет фиолетовых гортензий.

— Поздравляю вас с помолвкой, — протягивает его мне.

Затем приобнимает Вила:

— Молодец, сынок!

Я задерживаю дыхание, чтобы ни одной мышцей лица не выдать никакой случайной эмоции. Очень волнуюсь, как пройдет знакомство сторон. Мои простые и жизнерадостные родители и весь такой деловой и жесткий Альберт Карлович.

— Так, друзья мои, — Вил громко созывает гостей. — Собираемся все за столом, папа будет произносить речь. Да, пап?

Отец гордо вышагивает своими блестящими ботинками по деревянным доскам, сразу же тянет руку моему папе. Мама прикладывает руку к груди и этим облегчающим жестом сигнализирует мне, что теперь все в порядке.

Официанты разливают напитки по бокалам, и все готовятся слушать речь папы. Фишер-старший заставляет всех встать.

— Дети, хочу поздравить вас с вашим решением, — начинает Альберт Карлович. — Семья — это самое главное в жизни.

Давлюсь соком, который по глупости отхлебнула.

— Мой сын — это часть меня, это не просто мой ребенок, это мой партнер, моя опора и поддержка! — самозабвенно продолжает отец.

Осторожно перевожу взгляд на Вилли. Вижу, что Макс тоже буравит друга.

— И характер у него тоже мой! И, если сын выбрал себе спутницу, то это очень серьезно. Потому что мы, Фишеры, чувствами не разбрасываемся!

Карлович вышколен годами ведения переговоров, он умеет производить впечатление и накидать пафосных цитат. Как сейчас, например.

Но, судя по довольной физиономии Вильгельма, ему приятно. Несмотря ни на какие ДНК-тесты.

Отец говорит что-то еще, расхваливая меня, как невесту, которая «положительно влияет на Вильгельма», и я наконец-то слышу звон бокалов.

Макс подходит чокнуться с нами, и наклоняется к Вилу:

— Бро, может скажешь ему уже, что ты в курсе, что вы не кровные родственники? — шепчет Шелест.

— Не-а, пусть старик радуется. Я решил, что это останется нашей маленькой тайной, — игриво выдает Вил. — Некоторые вещи в этой жизни всё же заслуживают второго шанса.

Горжусь его мудростью. И поддерживаю решение вернуться в бизнес отца, правда уже совсем на других условиях.

Сразу после нового года Вильгельм устроился в консалтинговую компанию, где помогал начинающим предпринимателям в сфере производства составлять бизнес-планы. Опыта у него не занимать. Он хотел встать на ноги и в последствии заняться своим делом.

Однажды уже после примирения к нему на консультацию записался отец, естественно под другим именем. Когда они встретились, тот попросил у опешившего Вила просчитать его новый проект, а потом предложил этот проект возглавить.

По сути они создали дочернюю фирму, которая переняла часть процессов большого бизнеса, тем самым разгрузив его, и где Вил может быть свободным в принятии решений.

Дела медленно, но верно идут в гору. Мы с ним никаким образом не зависим от средств корпорации отца, только от бизнеса Вила, поэтому пока живем на съемной квартире.

Для нас это было принципиальной позицией, отец и так оказал нам большую поддержку. Дальше сами, и я очень верю в нас.

А еще просьбе Вила тетя продала дом, и совсем скоро мы сможем купить недвижимость здесь.

— Вы точно решили остаться? — тетя Эмилия спрашивает как бы невзначай.

— Да, наше место — здесь. Но не переживайте, Вил как и прежде будет прилетать в гости, через месяц будем у Вас, соскучиться не успеете, — отвечаю ей по-доброму, потому что она общается со мной чрезмерно заискивающе.

Я не держу на нее зла. Как и договорились с Вилли, мы оставили прошлое в прошлом. Наслаждаемся нашим настоящим и предвкушает очень яркое будущее, потому что с Вильгельмом иначе быть не может.

— Все верно, — Вилли обнимает меня сзади. — Наше место — здесь.

К нам подтягиваются все гости, вечеринка плавно подходит к концу, и мы просто болтаем, вглядываясь в лес на противоположной стороне берега. Дышим теплым закатным воздухом, наслаждается шумом воды и присутствием близких.

Старшее поколение в запой беседует о своем, а молодежь кучкуется отдельной стайкой.

— С сегодняшним торжеством и свадьбы не надо, — мечтательно произносит Аня.

— Точно, сис, можно расписываться и улетать, — подхватывает Кир.

— Кстати, есть такое! — смотрю на Вилли. — Весь день было ощущение, что мы на собственной свадьбе. Может, ну ее?

— Кузнецова! Не вздумай! — стонет подруга Катя. — Я же уже сценарий составила!

— Недолго тебе Кузнецовой быть осталось, — хитро щурится Вил. — Очень недолго. Олененок Александровна Фишер!

Друзья смеются, а я утопаю в ощущении собственного счастья.

Иногда от этого самого счастья нас отделяют всего лишь собственные страхи, с которыми можно справиться, находясь с правильным человеком рядом.

Мы с Вилли помогли друг другу преодолеть очень многое, мы изменились, а следом подтянулась и вся наша реальность. Нам есть, над чем работать, но главное, что мы на верном пути.

— Люблю тебя, глупый! — прижимаюсь к родному и уютному Вилу.

— Я тебя больше, Виолетик! Гораздо больше!

_____

Друзья, в четверг нас ждет заключительная глава-эпилог от Вильгельма, мысли от меня, а еще — старт новой книги!

Оставайтесь на связи и пишите в комментариях все, что вам есть сказать. Книга практически закончена, и я буду счастлива послушать вас.

А я уже грущу по ребятам и волнуюсь перед новым стартом.

Ваша Тори.

ЭПИЛОГ. ДВА ГОДА СПУСТЯ.

Приезжаю к универу чуть раньше, чтобы малышке не приходилось мокнуть под сентябрьским дождем. Сегодня день, которого она очень сильно ждала, и мне хочется, чтобы все было идеально.

Раскрываю зонт, и вижу, что мой Крольчоныш уже спускается с крыльца в мужском сопровождении. Студент тащит высокую стопку учебников и весело беседует с Виолеттой.

Ничего не могу поделать со своей реакцией, подхожу ближе и тяжелым взглядом стираю беззаботную улыбку с юношеского лица.

— В-в-вот, книжки тяжелые, — оправдывается он вместо приветствия и поспешно сует стопку мне, — Держите. До свидания, Виолетта Александровна!

— До свидания, Леша, спасибо за помощь! — кричит в след очень быстро убегающему парню. — Ну вот, напугал человека, — забавляется жена.

Подставляю ей локоть, чтобы ухватилась, и веду к машине.

— Слишком уж морда довольная у него была, знаю я этих ушлых четверокурсников!

— Ничего, что у меня семимесячный живот? — заливается Виолетта в ответ на мои ревностные потуги.

— Хоть два живота, — возмущаюсь шутливо, складывая лишние вещи в багажник, — Ты всегда очень соблазнительна.

— Фишер, угомонись, — хлопает меня по руке, а потом тянется и целует в заросшую щеку.

Открываю дверь и помогаю расположиться в салоне, сейчас с животиком Олененышу сложнее запрыгивать в машину.

— Загляни в бардачок, — говорю ей, когда мы выезжаем.

Ее глаза вспыхивают любопытством, и она отворяет дверцу в панели. Виолетта выуживает продолговатую коробочку, внутри которой красуется браслет с украшением в виде малюсенького человечка. Человечка мальчика.

— Это моя ставка на пол сына, — спотыкаюсь, — Ой, то есть на пол ребенка.

— Ты такой уверенный, муженек, а если будет девочка?

— Отвезу дядь Боре ювелиру, он ей бантик сверху приделает, — пожимаю плечами. — Но я чувствую, что это парнишка!

— Лишь бы не лосёнок, как его папаша, — Виолетта ерошит мне волосы. — Ну, сегодня и узнаем, не подведет ли тебя твоя интуиция.

Не подведет. Я еще с момента, когда две полоскии на тесте узрел знал, что мне суждено растить сына, а моему отцу нянчить внука. Он больше всех ждет мелкого, уже открыл ему депозит и заказал огромный батут. Не спрашивайте.

— Очень красиво, любимый, — малышка вертит в руке коробочку, рассматривая блики на золоте. — Но надену я его только после гендер-пати, я все еще не теряю надежд, что мы ждем маленькую принцессу.

— Все уже в сборе, Катя с Лёней очень заморочились с декорациями. Ты, пожалуйста, сделай вид, что несказанно счастлива, — смеюсь, зная, как возмущалась Виолеткина подруга, что мы решили обойтись без свадьбы, а просто расписались и улетели в Европу. Зато сейчас она отрывается с нашей гендер-вечеринкой.

Романтическая блажь это все, конечно, но Олененку очень хотелось особенного праздника. Она даже настояла переждать несколько моих командировок и не открывать конверт сразу после узи, а кто я такой, чтобы отказывать любимой?

— Можешь не переживать, за меня это сделают мои гормоны, — Виолетта прячет браслетик в бардачок, а затем разворачивается и долго рассматривает мой профиль.

— Что, милая?

— Я рада, что теперь ты не возишь в машине не таблетки от мигрени, — говорит тихонько.

И правда, я уже не помню, когда в последний раз мне приходилось принимать сильные обезболивающие. В особо нервные рабочие дни голова все же ноет, но мучившая меня столько лет мигрень за последний год попросту сошла на нет. Весной я выкинул последний блистер из машины. Видимо, врачи не врут, когда говорят, что корень всех проблем в нервах.

— Ого, и снаружи украсили! — восклицает Виолетта, когда мы паркуемся у нашего дома. — Boy or Girl? Как красиво-о-о!

Внутри нас встречают наши уже хорошо знакомые вам многочисленные родственники. Забавляет.

Я всегда считал себя никому не нужным одиночкой, но традиции семьи Виолетты проникли и к нам: у нас вечно отмечаются каких-то праздники, приезжают гости, ночуют друзья и заглядывают коллеги.

Последних сегодня, кстати, хоть отбавляй: во-первых, моя компания набрала обороты, и в будущем году мы выходим уже на ближнее зарубежье. Во-вторых, школа единоборств открывает уже пятый свой филиал. И, несмотря на то, что мне приходится разрываться между семьей, командировками и спортивным бизнесом, я чувствую, что это еще не предел. Все только начинается. Виолетта бесконечно поддерживает меня, каждый день напоминая, на что я способен.

— Дорогие гости, прошу всех в террасу, пока дождь успокоился! Саша, Альберт, зовите всех! — мама Виолетты созывает народ.

Сегодня на нашем заднем дворе более людно, чем в аэропорту Мюнхена. Благо дом располагает своим пространством и уютом, который Олененок вдохнула в каждый уголок.

— Так, товарищи будущие родители, становитесь возле фотозоны! — фея праздников подталкивает нас к импровизированной сцене, где все украшено огромными розово-голубыми цветами, шариками и игрушечными медвежатами. — Мы будем делать обратный отсчет, и, когда прозвучит ноль сзади вас появится дымовая завеса того цвета, кого вы ждете! Все готовы?

В ответ слышим дружное да!

Мы с Олененком становимся лицом друг к друг. Обнимаю ее и слегка прижимаю к себе, чтобы чувствовать на себе круглый животик. Это мой новый фетиш, непередаваемые ощущения, всем советую.

— Десять, девять, восемь, семь…, — звучит толпа

Смотрю в большие карие глаза Виолетты, полные жизни, полные любви и радуюсь тому, что когда-то разбил ее пробирки. Хы-хы!

— Шесть, пять, четыре, три….

Вижу, как она замирает, прижимаюсь лбом и губами проговариваю ей «люблю тебя».

— Два, один, но-о-о-оль!!! — ревет толпа, и позади нас срабатывает механизм, выбрасывающий в воздух целое облакого яркого дыма.

Наши гости верещат и обнимаются друг с другом.

Ну, а я зацеловываю лицо Виолетты, параллельно вытирая блестящие дорожки слез на ее смеющихся щеках. Такая уж супер-сила у Олененка: смеяться и плакать одновременно.

— Но как ты догодался?!

— Я знал, что этому миру нужен еще один маленький Фишер!

Дорогие мои читатели!

Вот и закончилась история наших сладких пирожочков, как их прозвали в комментариях.

Вилли — моя любовь, идея романа началась с него. Мне хотелось написать о парне, который вырастет в течение сюжета из безалаберного мажорика, которые зол на весь мир, в сильного мужчину с характером. Хотелось прописать непростые отношения с отцом и то, что не всегда всё так, как кажется с первого взгляда.

Спасибо, что прожили пацанские страдания вместе с нами. И спасибо, что порадовались их с Виолеттой сыночку)) Фишер заслужил шанс любить сына так, как он всегда хотел, чтобы любили его.

Виолетта для меня тоже выросла из немного наивной молодой девушки, которая склонна поддаваться эмоциям и действовать импульсивно, в человека с более взрослой позицией, который готов преодолевать трудности, а не прятаться от них.

Что касается Романа, он получился идеальным злодеем. Красивым психом, одержимым идеей мести. Мне понравилась писать его идеальную внешность, идеальные манеры и двойной смысл в каждой фразе. Кому-то из героев нужно было взять на себя тяжелую ношу плохиша, и он отлично с этим справился.

Макс — это Дружище с большой буквы, каких я желаю каждому из нас в жизни.

Буду рада вашим впечатлениям и мнениям в комментариях. И вообще огромное спасибо, за такое бешеное участие и поддержку! Была счастлива писать этот роман для вас! С этими героями будем встречаться на страницах новых романов))