Ее красота выедает глаза. Если так можно выразиться, то это о Джессике. О худышке Джесс. Девочке с кожей, как арахисовое масло, солоноватой и одновременно сладкой на вкус. Я повидал немало женщин за два сезона работы в баре. Честно скажу, жаловаться тут не на что. Всего в избытке, смотри не хочу. И натуральных, и тюнингованных женщин. Разных. Но Джесс особенная. Я это сразу понял. Все это понимали.

Впервые я увидел ее на берегу. Она шла с мужем. Я потом узнал, что с мужем. А тогда смотрел и думал: «Этот малый счастливчик». Он, надо сказать, тоже был хорош. Я такое могу оценить. Пристрелялся. Глаз у меня выхватывает «равные» и «неравные» союзы. Так вот, эти двое были из первой категории. Небожители. Он высокий, коротко стриженный, с хорошим жилистым телом и непропорционально маленькой головой. Такая гора мышц и насаженная сверху башка. Симпатичная вполне башка, это тоже надо признать. И держал он Джесс за руку так, будто она невесомая. Будто шарик воздушный или змей. Будто она взмоет в воздух и унесется в облака, если не держать. Но он крепко держал ее и вел за собой, а Джесс вприпрыжку за ним. И глаза ее горели на всю округу, как проблесковые маячки. Одета она была в красное платье. Только представьте: цвет чуть темнее кетчупа на фоне черно-синей воды и пенных брызг. Я в оттенках не сильно разбираюсь. Но хочу сказать, образ ее был особым видом искусства. Как Сикстинская капелла или еще что из великого. Не знаю, с чем сравнить, да только дух захватывало.

А потом она остановилась, что-то сказала мужу, и оба направились к бару. Прямиком ко мне. Я же бармен как раз и есть. Работаю сутки через двое. День был тухлый. Чаевых мало. Настроение на нуле, а тут это явление. Помирать буду, а взгляд ее глаз цвета карамели навсегда со мной останется. Это как шрам, или тату, или, не знаю, контузия. Что-то такое. Точно физический отпечаток на душе. Так меня сильно проняло. Мне казалось, она меня до печенок ест. Молчит, уставилась и ест. Съела за полминуты. Без остатка, всего. Честно говорю. Я даже ойкнуть не успел.

— Эй, друг, плесни чего-нибудь покрепче и сооруди фреш даме! Манго там или апельсин. Не знаю, что у вас есть, только уж именно фреш, не байду из концентрата.

Это Гиг, муж ее, мне сказал. А она молчит. Я кивнул и начал заказ выполнять. Джесс уселась на барный стул у стойки, прямо напротив меня. Сидит и смотрит, а лямочка с плеча сползла и потянула за собой краешек выреза у платья. Я оторвать глаз не мог от ее ключиц и… Ну, вы поняли. Ничего такого, просто вырез глубокий и лямочка случайно спущена на арахисовые плечи. А потом Гиг пошел в уборную, а она со мной заговорила:

— Ты симпатичный. Только уж больно палишься.

Я не понял. Говорю:

— Чего?

— Палишься тем, что пялишься на меня. Гиг заметит, и ты начнешь его раздражать. — Она пожала плечами и вернула сбежавшую лямку на место.

Вот фигня.

— Не пялюсь я. Это работа у меня такая — учтивым быть, — ответил я и засмущался как дурак.

Обычно я с приезжими говорю не как остальные наши, без раболепства. Отец у меня итальянец. Прожил я большую часть жизни в Италии. А приехал на Ланку к бабушке поработать пару сезонов в баре, посерфить от души. Ну и были на то еще кой-какие причины, о которых не хочется говорить.

Джесс молчала. Набрала полную грудь воздуха и шумно выдохнула раза два или три. Так дышат спортсмены-ныряльщики после того, как долго под водой пробудут. Ее маленькие ноздри задрожали. Это было естественно. Прекрасно. Может, естественность в ней больше всего и подкупала.

— У тебя хороший английский, — сказала она.

То есть первая разговор начала. Я не лез. Гордо кивнул, само собой. Папа с мамой на нем общались, пока она итальянский не выучила. Потому я тремя языками владею. Еще сингальским, маминым родным.

— Я тут уже два дня, а тебя не видела, — говорила она, не отводя желтоватых глаз.

Океан за ней бесновался, выплескивал на пляж мутную пену, как поломойка воду из ведра. По гладкому берегу перекатывались кусочки морского добра и пластикового мусора. Возвращенные океаном «подарки», как бывшей после расставания.

— Дык я работаю сутки через двое. Как раз сегодня заступил, — пожал я плечами, а сам подумал, что непременно бы ее запомнил. Ясное дело, что они только приехали.

Джесс показалась мне потерянной. Несмотря на наличие супруга и общую развязность ее поведения.

— Тебя как зовут? — спросила она с настоящим интересом.

Говоря, она всегда смотрела прямо в глаза, будто боялась что-то упустить или не заметить. Мне кажется, так смотрят на людей звери, побывавшие в неволе.

— Рамзи, — ответил я. Это мое имя.

— А я… — Она замолчала, словно решаясь, говорить ли свое. — А я Джесс. Ты играешь в теннис?

— Ну, так, — ответил я правду. Сказать, что совсем не играю, не мог. Пробовал пару раз. А чтобы утверждать, что играю — тоже не про меня.

— Это мне как раз подходит! — загорелась моя новая знакомая.

Я впал в ступор, а тут Гиг вернулся. Глянул на меня так кисло, будто у него во рту цельный лайм. А она ему с ходу и заявила:

— Гиг, крошка, я нашла себе спарринг-партнера!

— Кого?

— Рамзи. Нашего бармена!

Гиг закатил глаза, смерил меня чуть более внимательным взглядом и выдал:

— Ну, может, этот тебе и пойдет. Судя по комплекции.

Опустил меня, короче. Но мне было все равно. Я был рад, что ей понадобился. Хотелось, ну, что ли, просто вместе побыть. В ее лучах погреться. Слащаво звучит. Ну уж так, как есть.

Я рухнула в нашу просторную кровать, раскинув руки в стороны. Люблю большие лежбища. Они как дом. Теплый уютный домик. А тут еще сетчатый балдахин сверху. Капроновый кокон, в котором можно спрятаться. За окном сплошная зелень. Пальмы так и тычутся в окна острыми, как сабли, листами. Настоящая природная дикость. Но мы именно этого искали. Хотели затеряться в глуши. Правда, как городскому жителю мне не хватает шума машин и быстрой доставки еды. В остальном я ничего не теряю.

Сегодня произошло кое-что неприятное. Я рвала и метала, когда почувствовала запах ее духов и увидела присохший к подолу песок. Противно ее безразличие. Немного успокоившись, я отнесла вещь в стирку. Умеет Джессика выводить из равновесия. Я берегла платье на особый случай. Красный цвет, юбка в пол, спина открыта. Ей же случай не нужен. У нее каждый день праздник.

Когда его нашли, был конец моей смены. Самый страшный рассвет, какой можно представить. Народ столпился у рыбацких сетей на берегу. Ничего более жуткого я в жизни не видел.

В нашем баре наливают всю ночь. Работаем до последнего клиента. Кухня — та до полуночи, а мы нет. Вчера вечером я оставшемуся гостю сделал коктейль, расставил все по местам и пошел вздремнуть в подсобное помещение. Обыкновенно с девяти надо быть в строю до одиннадцати, пока сменщик не явится, и уж тогда можно возвращаться домой. По утрам я, конечно, не «Кровавую Мэри» разливаю. В основном манго-ласси, для любителей утреннего безопасного солнца. Проснулся я в шесть, раньше, чем планировал. От шума. Вышел на берег и увидел столпотворение. Тех, кто Санджая нашел, и зевак собравшихся. Я подошел ближе. То ли оттого, что хорошо знал этого парня, то ли оттого, что вид у него был не ахти… В общем, меня вывернуло.

Мертвец был голым, завернутым в рыболовную сеть, и поджарое тело его, распухшее от влаги, не походило само на себя. Узнать его можно было разве что по кудряшкам. При жизни он был заметным парнем. Очень даже видным. Нравился девушкам. Приходил каждое утро серфить, а по вечерам зависал в баре. И если западал на какую девицу, то в восьмидесяти процентах случаев уходил с ней. Только местные девушки с ним не водились. Он пользовался плохой славой. На Ланке жив традиционализм. Туристки же, падкие на экзотику, Джая любили, а он оправдывал их ожидания. Создавал желаемый образ. Барбершоп посещал. Очень любил свою бороду и всячески ее обихаживал. Татуировки по всему телу набил. На фоне темно-коричневой кожи те не сразу бросались в глаза. Только если приглядеться, можно было заметить, как он ими вдоль и поперек разукрашен. Я толком не знаю, чем он зарабатывал. Из семьи он очень приличной, обеспеченной, по ланкийским меркам. Правда, вряд ли родители помогали ему сейчас финансово. На уроках серфа тоже сильно не разживешься. Но по тому количеству времени, что он проводил в баре, и по тому, что его знали все приезжие, думаю, он распространял «развлекательные снадобья».

Мы с Санджаем были дружны в детстве. Сейчас не особо. Иногда болтали. Я ценил его непосредственность. Джай любил слушать про Италию. Он нигде, кроме Ланки, не был. Да тут девяносто процентов населения не то что в Италию — дальше своей деревни не выезжали. Потому я ему рассказывал, где был, что видел, а он улыбался и накидывал вопросы. Как там то? Как там это? И все не мог понять, почему я приехал обратно. Я тогда задал ему встречный вопрос: променял бы он серф на огни большого города, если б смог? Он задумался и согласился, что не променял бы. Наверное, потому, что в одном был по-настоящему уверен. В умении брать волны.

А когда он на Джесс глаз положил, я, признаюсь, в первый раз в жизни на него разозлился. Я эту девушку отчасти себе присвоил. Понимал, что у нее есть муж и все такое. Но среди местных я считал себя ее главным фаворитом. Она чуть ли не через день прибегала ко мне в бар и трещала без устали, словно сутки до того не разговаривала. Любезничала. На теннис позвала. Я тогда не знал, что она в принципе такая дружелюбная.

А когда я на Санджая мертвого взглянул, я на него уже не злился. Только тогда, наверное, и перестал. Накануне вечером народу в баре собралось полно. Я напитки делал, а сам поглядывал на Джесс и Санджая. На то, как они перемигиваются. Я не верил, что они серьезно до чего-то «домигаются». Только я ошибся. Сначала он за лежаки ушел, а потом и она за ним. Там, где они скрылись, берег делает поворот, и то, что происходит в той стороне пляжа, можно увидеть лишь с моря. Это наша маленькая уединенная бухточка.

Те, кто был с Джесс на ужине, — муж и еще один. Им хоть бы что. Сидели и спорили. Еды они заказали на четверых, только одну лишнюю порцию собирались забрать с собой. Джесс рассказывала, что они на вилле парами живут. Она с мужем и еще одна парочка, нелюдимая. Только той, второй, дамы не было.

Когда Джесс за Санджаем ушла, не было их долго. А потом я отвлекся на какое-то время, а когда спохватился, компания их уже исчезла. Даже ту еду, что с собой заказывали, оставили. Так быстро засобирались.

Уже к двенадцати утра следующего дня заявилась в бар полиция. Стали спрашивать, кто что видел. Я знал, что про Джесс не скажу. Не скажу, что она с Джаем в бухте находилась. Но про нее рыбаки рассказали. Рассказали, что видели, как они за лежаками… Ну, вы поняли. Видели, короче.

Что мне тут тяжелее всего дается, так это еда. Я представляла азиатские гастрономические изыски иначе. Думала, будем объедаться морепродуктами. Но в местных заведениях креветки приличных размеров — редкость, а если и положат в заказ большие, то уж непременно неочищенные. Сиди ковыряйся. Это я не говорю о сашими из тунца. Ломтики раз на раз не приходятся, и имбиря не докладывают. Ясное дело, что блюдо японское, а не ланкийское, но и не называли бы его тогда сашими! Была грешная мысль, что они на доставках экономят, но Эл говорит, что и в заведениях на тарелке все точно так же выглядит. Наша помощница по дому, юркая старушонка Марджани, поедет сегодня на рыбный рынок. Я набралась смелости и напросилась с ней. Надо иногда выходить из дома, а раннее утро для этого самое лучшее время. Выберу креветок и самого жирного тунца. Ну, а если не решусь выйти, так посижу в тук-туке. Тоже прогулка.

В комнату постучали. Из-за тяжелой двери появилась маленькая седенькая голова со сморщенным лицом кофейного цвета:

— Мадам, вы хотели поехать на рыбный рынок.

Я сидела под пологом нашей с Элом кровати — правда как самая настоящая «мадам» — и писала. Мне нужно было закончить небольшой рекламный текст для заказчика. Марджани вечно называла меня «мадам». Только так и никак иначе. Эл сопел рядом. И я приложила палец к губам. Ланкийцы, вероятно, не распознают языка жестов. Старушонка понимающе кивнула, но ответила еще громче, чем прежде, что ждет меня внизу. Я тихо сползла с кровати, прошелестев по простыням оборками юбки любимой муслиновой сорочки. В ней я ощущала себя подружкой Тарзана — Джейн. С пальмами за окном — стопроцентное попадание. Покрутилась перед зеркалом, забрала растрепавшиеся во сне волосы в тугой хвост. Они у меня от природы волнистые, а в этом влажном климате начали извиваться черными змеями. В общем, собралась как можно быстрее и поспешила к милой Марджани. Та бродила в холле из угла в угол. Увидев меня, заулыбалась наполовину беззубым ртом:

— Вам очень идет, мадам! — Она показала на мои волосы. — Так вам лучше, чем… — Она, видимо, не знала, как сказать на английском «лохматые», и изобразила двумя руками над головой беспорядок. Я оценила ее способности в пантомиме и решила, что все-таки зря грешила на ланкийцев в вопросе языка жестов.

Тук-тук ждал за забором. Мы прошли к нему густым садом виллы «Мальва», похожим на ожившие декорации к текстам Элизы Бернетт. Заросший великанскими папоротниками, цикламеновыми цветами и остроиглыми растениями наподобие пурпурного алоэ вера. Все они расступались перед нами, двумя маленькими женщинами, на утренней влажной тропе, ведущей в мир. Усевшись на скрипучие дерматиновые вечно съезжающие сиденья, мы поехали по проселочной дороге. Марджани в задумчивости кивала своим мыслям и смешно шевелила подбородком, будто перекатывая что-то во рту. Мне было спокойно с ней. Утренняя Ланка, еще не разогретая полуденным солнцем, казалась прозрачной. Тени стелились длинными легкими полосами, создавая на дороге решетчатые узоры. С океана доносился солоноватый запах. Впереди я увидела бревенчатые темно-серые прилавки с набросанными на них разновеликими рыбинами. Людей было мало, и я подумала, что смогу без тревоги выйти из тука и прогуляться по рядам. Марджани вылезла первой и подала мне руку. Я оперлась, но без усилия. Слишком уж тщедушной выглядела старушонка. Продавцы на местах встрепенулись. Я медленно двигалась от одного развала к другому. Хотелось сначала оценить представленный ассортимент. Ко мне подбежал чумазый ребятенок и протянул ручку. Я машинально сунула ему купюру. Мне хотелось, чтобы он побыстрее отошел. Это было ошибкой. Детвора стала множиться, достигая в моем сознании толпы. Попрошайки смыкались вокруг кольцом, дергали за юбку и галдели:

— Мадам, дай мне рупий, мадам! Мадам, доллар! Дай доллар! И мне! И мне! И мне, мадам!

Марджани была в нескольких метрах от меня, когда заметила происходившее. Она начала махать костлявыми руками, отгоняя детвору, как мух, но те, подтверждая сравнение, шумно жужжали свое: «Дай рупий! Дай доллар, мадам! И мне! И мне! И мне!»

Голова закружилась, стало тяжело дышать. В глазах потемнело. Я поняла, что сейчас отключусь, и начала заваливаться на бок. Уже издали, будто из другого измерения, я услышала над собой мужской голос. Кто-то подхватил меня и удержал на ногах. Легкие, но неприятные постукивания по щекам вернули меня в чувство. Я открыла глаза. Толпу как ветром сдуло. Продавцы глядели испуганно со своих насиженных мест, словно черные галки, которых тут полно.

— Как ты? — спросил неизвестно откуда взявшийся здоровенный ланкиец. Смесь Момоа и Кравица. Лизе Боне он бы понравился, пришла мне на ум странная для данных обстоятельств мысль. Незнакомец казался слишком могучим. Возможно, то были последствия шока. Местное население тут почти все наподобие Марджани, невысокое и тонкокостное. Я моргала. Приходила в себя от панической атаки.

— Как ты? — мягко повторил герой. Он внушал приятное спокойствие. Тепло смотрел в глаза, будто пытался запомнить или разглядеть. Я хотела ответить, но тут подскочила Марджани и грубо отодвинула моего спасителя, сказав ему что-то на местном наречии. Он не стал спорить. Нервно кивнул и пошел в сторону трассы. Я увидела его байк, явно припаркованный наскоро, потому что бампер и заднее колесо торчали на полдороге. Незнакомец запрыгнул на железного коня и, резко дав по газам, умчался.

— Кто это был? — спросила я, видимо, восторженней, чем следовало. Марджани недовольно покачала головой и повела меня в ожидающий нас тук. Усадила, сказала, что скоро вернется. В два счета выбрала необходимое на рыбных развалах. Громко поторговалась с лоточниками, видимо, хотевшими двойную цену с «малахольной белой иностранки». И, довольная, вернулась в такси. Мы поехали на виллу «Мальва», провожаемые уже черными и короткими тенями. Те перестали составлять прозрачные решетчатые узоры. Теперь они напоминали контрастные обрубки, что говорило о высоком положении солнца.

— Кто это был? — повторила я свой вопрос, обращаясь к старушонке.

— Плохой человек, мадам.

— Почему плохой?

Марджани не хотела отвечать. Она еще сильнее задвигала подбородком, будто перебирая что-то во рту. Но, видно, поняла, что я с нее не слезу. Очень уж был у меня решительный вид.

— Потому что он не уважает женщин, не уважает традиции. Он берет то, что хочет.

Кажется, старушонка хотела на этом закончить, но я выжидательно смотрела, желая продолжения.

— Ты хочешь подробностей? — спросила моя провожатая так, будто я ведущий вечернего шоу, а она приглашенная звезда. Я кивнула.

— Не веришь старой Марджани, потому что он выручил тебя. — Старушка покачала головой. — Женщины на всех континентах одинаковы. Стоит их приголубить, пожалеть, точно ручные становятся. А такие, как он, этим пользуются. У него была невеста, из местных девушек. Он ее сильно любил, и она его. Только он был до других женщин падок. Невеста закрывала глаза, не хотела верить слухам. Однажды к ней пришел человек, который давно и сильно был в нее влюблен, и рассказал о похождениях жениха. Тот человек хотел, чтобы девушка вышла за него, а не за этого демона. Говорил, что никто ее теперь не возьмет, а он готов. В нашей традиции, если ты с гулящим мужчиной, это очень плохо. Не хорошо. Девушка не смогла стерпеть позора и решила умереть. Моей внучки нет уже восемь лет. А он живехонек и все тот же. Говорят, он три раза пытался последовать за Лилавати, но ему и тут духу не хватило. А теперь ему нравится разбивать чужие жизни, потому что его собственная разбита.

— Вашей внучки? — переспросила я.

Марджани кивнула, и в ее пожелтевших глазах мелькнули слезы.

— Как зовут этого человека? — спросила я.

— Санджай Арора, девочка. И лучше держись от него подальше.

Я болтался на лайн-апе. Волн взял мало. Те, что обрушивал на берег Индийский океан, без долгой практики были для меня великоваты. Начался новый сет. Я приготовился. И тут местный хмыренок дропнул меня самым наглым образом. Держался он, надо отдать должное, обалденно, точно чумазый Келли Слейтер. Стартанул передо мной, имеющим приоритет, и отобрал волну, которая рушилась по всем канонам постепенно. Зарубились мы, точно школьники и как последние придурки. Мне, вообще-то, вписываться смысла не было, потому что я адекватно понимал, что он хорош. Но этот малый поддел меня заносчивостью. А зачем я ему понадобился — отдельный вопрос.

Мы были на учебном споте для новичков. Он там занимался с туриками. Сам же для удовольствия явно катал где покруче. Думается мне, на риф-брейке, где волны образуются благодаря преградам на дне. Я погреб что было сил. Смотрю, он тоже. И так делал, чтобы я понимал, что он мне хода не даст. Снейкал меня, короче. Задирался. Тогда я стал разгребаться еще сильнее. Хотел его обставить. На первую волну мы не полезли. Ждали третью. Она обещала быть самой большой. Этот оглядывается, смотрит на меня своими черными глазами. Наглые такие глаза, озорные, будто он под чем-то. Я не отступал. И как только третья волна пришла, мы оба ее взяли. И я на кураже, и он влегкую. Проскользили красиво, как братья-близнецы. Тогда он мне показал жестами — мол, еще! Я загорелся. Кивнул. Дождались сет. И опять все повторили, как по сценарию. Не знаю, может, он мне поддавался. Потому что взяли мы оба на равных, так что я в себя уверовал. И вот, пока на лайн-апе болтались, он мне прокричал:

— Давай на что-нибудь, гринго?

Это смешно было слышать от ланкийца. Я оценил его юмор.

Говорю:

— Двести баксов, мучачо!

Он отвечает:

— У меня нет таких денег! — и смеется, а глаза черные горят.

— А что у тебя есть самого дорогого? — спрашиваю.

— Только моя доска! — и постучал по ней, как по упругой попке красавицы.

— Пойдет, — говорю. Это была добротная эпокси ярко-желтого цвета.

— Тогда и ты самое дорогое ставь, — говорит с вызовом.

— Что? Мои часы?

Этот хмыренок подумал, глянул вдаль на подбирающийся к нам сет, начал разгребаться в его сторону и, обернувшись через плечо, крикнул:

— Твою жену!

Я вообще не понял сначала. Погреб за ним и кричу:

— Она же не вещь, как твоя доска!

— Если ты проиграешь и она не захочет, будем считать, что мы в расчете. По рукам?

Я и подумать не успел, что он неспроста это затеял. Видел его дурной азарт, но тоже был на взводе. Его безумие передавалось и мне. Ах, Джессика! Уже успела распространить свои чары. Но я смекнул, что ничего в сделке не потеряю. Если она его не захочет, то вопрос будет снят. А если захочет? Так она и так могла себе позволить приключение. У нас ведь отношения открытые. С Джесс по-другому никак. Лучше давать ей полную свободу, чем сходить с ума от ревности. В общем, я кивнул, и мы погнали. И тут он превратился в сущего морского дьявола. Я не поспевал за ним и тогда только понял, что до того он со мной игрался. Вижу, он встал на липе, на самом гребешке, будто канатоходец. Гравитация его не берет. Я тоже начал волну брать, но слишком отвлекался на его номера и попал под раздачу. Волна меня проглотила и завертела, как в стиральной машинке. Вынырнул, не успел отдышаться, а тут вторая, а на третьей — бах! Доска моя, пристегнутая к ноге лишем и тянувшая меня в сторону, вдруг стала легкой. Удар был такой силы, что сначала меня резко потянуло, а потом стало свободно. Это я потом понял, что доска моя пополам треснула, зарылась носом в песок и раскололась.

Вылез я на берег как дурак. В каждой руке по полдоски. Воды нахлебался. Чуть не плачу. До того обидно было. Да сам дурак. Дурак, что вписался. А этот черт сидит на берегу. Кудри свои мокрые пятерней назад зачесывает. Сам в черной лайкре. С черной бородой, до того выхоленной, точно он не нищий ланкиец, а Дрейк. Лыбится и доску свою похлопывает. Я тогда натурально понял, как он мне мерзок и как я мог вообще спорить с ним. Да еще и на Джесс. Если он к ней притронется, я ему не в океане, а тут на суше объясню, что к чему. А он будто услышал мои мысли и говорит спокойно так:

— У нас, у ланкийцев, вопрос чести серьезно стоит, гринго. Потому, если ты решишь, что спора нашего не было, найдутся люди, которые тебе объяснят, что был. — И так, будто невзначай, повел головой в сторону троицы одетых в черное пацанчиков, что ошивались возле нас.

Я посмотрел на них. На его наглую физиономию и подумал: не стоит с ними связываться. Посмотрим еще, щенок, кто кого. Кивнул в знак согласия и пошел к серф-станции, за переломанную доску расплачиваться. А потом как-то успокоил себя. Решил, а может, ничего и не будет. Может, замнется. Или Джесс откажется.

Но вечером за ужином на берегу понял, что не замнется. Он пришел на пляж и начал перед Джесс выставляться. Майку снял, ходил, вертел своим рельефным телом. Сам старина Микеланджело не устоял бы, увидев его. Из мрамора бы сварганил. Только уж непременно из черного. Он среди других островитян выделялся мощью и красиво очерченными чертами лица. Но от заносчивости его меня выворачивало. Я дернулся, когда Джесс начала этому придурку знаки подавать. Но он посмотрел на меня пристально и показал ладошкой: «тихо-тихо», плавно опуская ее, будто отыгрывая понижающийся звук, так что я снова на место сел. И решил ни о чем не думать. Спорил с беднягой Элом про его Patriots до пены у рта. Лишь бы о Джесс не думать. А потом вместо Джесс, с той стороны, куда они удалились с хмыренком, пришла Труди. И мне, наверное, впервые в жизни было радостно ее видеть.

Тип, с которым была Джесс за лежаками. Тот ланкийский серфер. Я его знаю. Но после того как парня нашли с проломленным черепом, я решил помалкивать о нашем мимолетном знакомстве. Тем более он меня одурачил вроде как. Или нет. Я и сам не понял. А теперь не разберешься. Случилось все за неделю до страшного события, о котором говорит теперь весь берег, пересказывая пикантные подробности. Я слышал разные варианты истории. Далекие от действительности и не очень. Будто бы помимо дыры в голове бедолага был придушен муслиновым шарфиком. Будто на лице его застыла улыбка счастья. И будто серьга из его уха была выдернута с мясом. Сам я не знал, чему верить, но бармен Рамзи сказал не обращать внимания на сплетни. Сказал, единственное, что наверняка правда, так это здоровенного размера пробоина в его черепе. Также говорят, что убийца — левша. Остальное, правда или нет, неизвестно, но мне от одной мысли об этом не по себе становится. И оттого еще, что наше с ним дело до конца не решилось, а тут такое. И я тоже ведь могу быть подозреваемым, если подумать.

В тот день, когда я узнал Санджая Арору лично, было раннее утро. Я пошел погулять и выпить кофе на пляже. С Труди мы в основном дома. Поэтому, когда я остаюсь один, мне нравится проводить время в многолюдных местах. Чтобы гомон голосов в ушах, чтобы, не различая слов, воспринимать речь как приятный шум, наполняющий пространство. Почему, например, карцер — самое тяжелое наказание для узника? Потому что мы, люди, вид стайный. Хотя я на ферме вырос. Там не так чтобы полно народу. Даже, можно сказать, все с точностью до наоборот. На десять миль кругом никого, поля да просторы. Но мы с отцом часто ездили на рынок. И там, в толпе и шуме, я ловил похожее ощущение счастья. Вроде причастности к племени.

Так вот, в тот день сел я в пляжной кафешке с ноутом и стал подбивать одну сметку. Была у меня грешная мысль, или даже лучше сказать, мечта — купить ферму. Ту, на которой я вырос, пришлось продать. Она больше убытки приносила. Я с ее размахом перестал справляться, когда отец умер. А потом встретил Труди. Нужны были деньги. Я не мог ей позволить нас содержать. Мы и сейчас живем на то, что я с продажи фермы выручил. Тексты Труди нас, конечно, не прокормят. Мне, может, хватило бы. Но не ей. Ей они не позволят вести ту жизнь, к которой она привыкла. Даже близко. Да и начал я все больше понимать, что по коровкам скучаю сильно. Скучаю по этой размеренной суете своего хозяйства. Мать со мной разговаривать перестала. Потому что дело отцовской жизни не сберег. Этого, я понимаю, новая ферма не исправит. Но мне мечталось, что мать взглянет на меня тогда по-другому.

Посмотрел я на местные молочные продукты. На обглоданных худощавых коров. На дешевизну труда физического и ренты. На бесконечное лето. На зелень, растущую бурьяном в солнцепек, и загорелся. Я не знал, сколько нам придется тут прожить, и это тормозило ход воображения. Не знал я, как на мою идею с фермой посмотрят Труди и остальные, но решил глянуть цифры, а потом уж думать дальше. Интернет в пляжной кафешке был неплохой. Я искал на ikman, местном сайте всякой всячины, необходимое подержанное и новое оборудование. Так вошел в кураж, что не заметил, как ко мне подсел этот самый серфер. Санджай. Все места в пляжной кафешке были заняты, и он, бесцеремонно плюхнувшись за мой столик, спросил «можно ли?» уже по факту. Я кивнул, но не хотел отвлекаться и продолжил подсчеты.

Молча сосед просидел недолго:

— Если не секрет, чем так увлечен? Я заметил, ты ищешь товары на ikman.

Мне не понравилось, что он лезет не в свое дело. Я глянул исподлобья так мрачно, как только мог, и ответил сухо:

— Да так.

Мой новый приятель улыбнулся нагловатой улыбкой и бросил многозначительно:

— Ну, если сэкономить вдвое, а то и втрое, не хочешь — дело твое.

Я опять смерил выскочку серьезным взглядом. Тот держался уверенно. Я все еще сомневался. Не люблю никого посвящать в свои дела до того, как их обдумаю. Но этот ланкийский жук, видно, почуял мои сомнения и добавил:

— Белым тут все и всегда дороже — это раз. Без местного партнера ты тут бизнес не откроешь — это два. Без человечка, который знает выходы на нужных людей, даже если откроешься, закроешься очень быстро — три. Вот и советую если не меня, так кого проверенного поискать среди наших. Только зачем далеко ходить? Я тут не последний человек. Многих нужных людей знаю.

Мне его напор не нравился. Не нравилось, что он мой азарт сбивает своими предостережениями.

— Неужто потому, что ты такой важный, ты торчишь в баре с утра до вечера? — намекнул я на то, что он бездельник и болтун. Но моего собеседника это ничуть не смутило. Он откинулся на спинку плетеного стула, и тот жалобно скрипнул под его весом.

— Да, в том числе потому, что я не последний человек на острове, я тут торчу с утра до вечера. Если что кому нужно, достаю. В этом второй мой по жизни талант.

— А первый в чем? — спросил я на автомате, конечно, доставив ему удовольствие тем, что повелся.

— Первый — в серфе, само собой, — ответил он и с любовью пригладил холеную бороду, в которой поблескивали капельки пота.

А потом резко встал и ушел. Вот чего я совсем не ожидал. Я думал, он будет меня всячески убеждать в своей незаменимости. Но нет.

Ходил «не последний человек на острове» по бару павлином. Со всеми общался и в мою сторону больше ни разу не взглянул. А я отметил, что к нему и правда постоянно подходили люди. То туристы. То местные подозрительного вида ланкийцы с быстрыми скользящими взглядами. В общем, я немного убедился, что он какой-то вес имеет. А тут у меня и вопрос назрел. Я на их ikman совершенно не нашел никаких миксеров для смешивания кормов. Ни подержанных, ни новых. Новые-то стоят как «Феррари», новые я и не рассматривал. Было бы здорово найти бывший в употреблении. Так как без этой штуки раздачу кормов будет проблематично наладить. Тракторы John Deere на сайте имелись, а миксеры нет. Вот я и решил этого местного всезнайку спросить на предмет моего интереса. Помахал ему рукой издали. Он долго делал вид, что занят. Народу к нему еще, как назло, набежало. Какая-то светловолосая дебелая девица так и льнула. В общем, когда он соизволил ко мне обратиться, я уже так заждался, что выпалил ему свою просьбу на одном дыхании. Он кивнул, совершил пару звоночков и сказал, что завтра же свозит меня в одно место и покажет хорошенький John Deere с прицепом-мешалкой. Даже фотку мне показал. Надо было только иметь с собой предоплату в размере тысячи баксов. На другой день я явился к бару с деньгами. Он сказал, что сегодня никак не может. Но деньги взял. Так как мешалку мою, по его словам, еще местные фермеры хотели выкупить. Он постоянно созванивался с хозяином, включал громкую связь. Тот на ломаном английском обещался придержать для меня мой миксер. Я сдался. Сунул новому знакомцу две купюры по пятьсот. И потом до самого дня его смерти все пытался узнать, когда же мы поедем смотреть необходимый мне агрегат.

Терпеть не могу полицейских с их вопросами. Всегда общаются так, будто перед ними преступник-рецидивист. А как же презумпция невиновности? Как же права человека? Мы недалеко ушли от времен, когда людям отрубали руки на рыночных площадях за воровство. Правда, теперь рубить что бы то ни было нет необходимости. Теперь достаточно разместить фотографию в прессе. Только ленивый не попросит сфоткаться, если ты знаменитость, пусть даже со знаком минус. Странно, что некоторым индивидам нравятся преступники и всякие аморальные истории. Этим и объясняется интерес стриминговых платформ к маньякам со всякого рода отклонениями. Народ хочет хлеба и зрелищ. И в этом плане мы тоже недалеко ушли. Чуть поснисходительнее стали, чем во времена гладиаторских боев. Теперь нам достаточно пульта в руке и сорокаминутной серии с расчлененкой. Я про это хорошо знаю не понаслышке. После случая с Лаурой. Потому нам и пришлось переехать.

В то утро, когда нашли Санджая, мы пришли с Гигом позавтракать на побережье. Тогда я еще не знала, что случилось, но, подходя к пляжу, заметила несвойственное времени дня оживление. В баре за стойкой торчал Рамзи и глядел на меня с таким бледным лицом, что еще больше походил на европейца. Я улыбнулась, но среагировал он странно. Легонько мотнул головой. А потом еще и еще раз. Я не понимала, что он хочет сказать. А когда поняла, ко мне уже направлялось двое полицейских в коричневой новенькой форме. Та была украшена металлическими побрякушками и нашивками, словно принадлежала не служителям закона, а бойскаутам. Пожалуй, если переодеть полицейских в шорты карго и гольфики, от наших последователей системы внешкольного воспитания не отличишь. Выглядели стражи порядка растерянными, хотя и строгими. То есть вид у них был такой, будто я жестокий убийца, но при этом им неловко мне об этом сообщать. Ведь я туристка, да еще и белая. В Штатах привилегии по цвету кожи качнуло маятником в темную сторону. А тут все еще процветает колониальное преклонение перед светлым оттенком кожи. Поэтому было неясно, чего они от меня хотят больше: того, чтобы я во всем призналась, или чтобы оказалась невиновной. Непонятно, что в конечном счете доставит им больше хлопот. Вот я и решила, что буду просто отвечать на вопросы. Как есть. Ведь мне скрывать нечего.

Рамзи взялся переводить с сингальского, так как полицейские плохо знали английский. Мне было неловко, что муж сидит в стороне. Но его на допрос не пустили. Как оказалось, меня с Санджаем видела компания рыбаков за нашим занятием. Те возвращались с вечерней вылазки в бухту. Я пожала плечами, сказала полицейским, что не помню такого. Не помню рыбаков. А от истории с Санджаем не отнекивалась. А смысл? Тут неловко стало уже Рамзи. Я поняла, что он пытается переводить разговор об этом как-то помягче. Но я махнула рукой. Сказала, чтоб не стеснялся. Тут ведь вещи похуже случайного секса стряслись. Полицейские морщили брови, и их лоснящиеся лбы так и просили о бумажном платочке. Проступившие капельки пота полностью завладели моим вниманием, это было похоже на застрявшую у собеседника зелень в зубах. Когда уже не можешь различать смысл того, что он вещает, а только и думаешь об этой зелени. Думаешь, сказать или нет: «У вас зеленушка в зубах. Вот тут, ага».

— Вы левша или правша? — спросил один из полицейских. Тот, что был постарше. Наверное, главный. Спросил сам, не дожидаясь перевода Рамзи.

— Правша, — ответила я.

Они перемигнулись, попросили мои контакты, и на этом допрос закончился.

Испуганный Гиг кинулся ко мне. Я обняла его. Не было сил ничего объяснять. Он понял и обратился к Рамзи:

— Чего они хотели? Почему допрашивали Джесс?

— Сегодня утром на берегу нашли труп местного серфера, Санджая Ароры. Его видели с Джессикой, — пояснил Рамзи смущенно. Он не знал, что у нас с Гигом довольно легкое отношение к изменам.

— Понимаю, — кивнул Гиг, и Рамзи немного расслабился. Вроде и вырос этот парень в Европе, а традиционализм у него от местных.

Что меня удивило, так это то, что Гиг совершенно спокойно отреагировал на новость об убийстве.

— Как его убили? — спросил Гиг. — Что стало причиной смерти?

— Сильный удар по голове — череп его раскололся, как кокос.

— Да ты посмотри на Джесс! — взвился Гиг. — Посмотри на ее ручки-веревочки, что она ими расколоть может? Даже грецкий орех не поддастся.

Рамзи с недоверием глянул на меня. Я тогда только заметила, что глаза у него голубые. Большая редкость для ланкийцев, но такое встречается.

Ангар мы нашли быстро. Коммерческих помещений на Ланке больше, чем нуждающихся в них людей. А вне туристической зоны цена у таких мест ничтожно мала.

Джесс пришла ко мне на подъеме. Уселась за стойку бара с выпученными глазами, похожая на цейлонского лори. Ветер завывал, разнося по берегу брошенные туристами пакеты. Те вращались в легких клубах песка, пока не оказывались в океане. Было тоскливо смотреть на это, и в то же время картина мерного кружения меня успокаивала. Мусор — отдельная ланкийская боль, но как будто неискоренимая. Я молчал и думал о своем, машинально выполняя заказ. Джесс елозила на стуле, рассчитывая на привычное внимание. Не дождавшись его, она заговорила:

— Рамзи, милый, мне нужна мастерская. — Сказала и смотрит широко раскрытыми глазами все того же испуганного зверька. Привычная бравада ее куда-то делась. Не знаю уж, специально она переключала режимы с рокового на наивный или это происходило непроизвольно. Я был занят, поэтому не среагировал. Кивнул и продолжил переделывать коктейль одной дотошной мамашке.

Но Джесс не унималась:

— Я же художница. Ты знаешь? Знаешь об этом?

— Откуда я могу знать? — ответил я без энтузиазма. Та дамочка с коктейлем сильно проехалась по моим нервам, и я еще не отошел. Не переключился на дружелюбие. Да и вообще, последнее время я был сам не свой, по понятным причинам.

— Не мог. И правда, не мог знать, — кивнула она без обиды. — Ну так вот, я тебе рассказываю. Мы уже немного тут обосновались, и мне теперь нужна собственная мастерская.

— Так вы тут хотите задержаться? — спросил я, осознав, что Джесс строит долговременные планы. До этого момента я воспринимал их компанию туристами на отдыхе. Это было понятно по способу тратить деньги. Тут на Ланке есть немало людей, приехавших на ПМЖ, так вот они ведут себя чуть-чуть иначе. Да, они все равно посещают супермаркеты чаще, чем местные лавочки, и закупают по пять-десять пакетов за раз, словно пополняя запас бомбоубежища. Но в остальном начинают интересоваться местными ценами, торговаться с тукерами и пытаться получать от Ланки ее блага на правах местных жителей. Для нас это выглядит смешно, потому как местными им никогда не стать. Хоть двадцать лет проживи. Слишком сильны различия. Мне как человеку, хорошо знающему европейскую культуру, это понятно. И вот Джесс просит найти ей долговременную аренду. Я тут же забыл про коктейль и недовольную мадам, как только понял, что Джесс хочет остаться. Что все не зря. Настроение поднялось на вершину горы Пидуруталагала.

— Конечно, конечно найдем! Тут такого полно. Ты только скажи, что там должно быть, в твоем помещении. Что для тебя обязательно?

— Мне нужно много места, потому что пишу я монументальные полотна. — Она развела руки в стороны, как ребенок, заказывающий подарок Санта-Клаусу. — Там должно быть светло, просторно, и помещение должно хорошо проветриваться. У растворителей для масла едкий и стойкий запах, а я не всегда работаю акрилом, — пояснила Джесс.

— А кондеи? Разве белые могут работать без кондеев? — спросил я, зная эту страсть к охлаждению, которой у меня, наполовину европейца, отродясь не было.

— Мне нужно постоянно проветривать, поэтому хватит вентиляторов.

— Это отлично, такое найти будет проще!

Я почувствовал почти детскую радость, сродни той, когда мы устраивали с приятелем штабики в зарослях дерева баньян. Дерево это спускает свои воздушные корни с ветвей, а те, достигая земли, цепляясь за почву, опутывают значительную площадь вокруг основного ствола, прорастая в землю. Какие уютные и волшебные закоулки, целые леса может создать одно дерево баньян! Представить невозможно, нужно один раз увидеть.

Джесс заметила мое оживление и тут же переключилась с образа цейлонского лори на змеиный немигающий взгляд. Я понял, что ей теперь без надобности жалобить меня, но меня это не смущало. Пусть манипулирует на здоровье. Какая разница. Главное, что я был ей нужен. Этого достаточно.

Ко мне подлетела разъяренная дама и начала колотить пухлой ладошкой по столешнице. Я опять забыл про ее коктейль. Сделал его, поставил с чувством выполненного долга, а он так и остался на стойке. Это все, конечно, Джесс меня сбила. Я это признавал в полной мере. Тетка схватила напиток, гневно глянула на меня и Джесс, смерив ее таким отвратительным, «всепонимающим» взглядом. Я подумал, что легко отделался. Просто не оставит чаевых. И ладно.

Через пару дней, в мой выходной, мы мотались с Джесс по округе и смотрели помещения. Она непременно хотела первый этаж, вид на джунгли, уединенность и близкое положение к вилле «Мальва». Было несколько вариантов, но все не то — пока наконец мы не приехали к ангару. Это было средней величины сводчатое помещение, в котором раньше хранили зерно. Оно находилось в тенистых джунглях, и потому солнце не сильно нагревало его металлическую крышу. С внешней стороны у ангара был расположен ряд промышленных вентиляторов, половина которых, правда, вышла из строя. Выглядели они как забитые подгнившей трухой от пальмовых листьев гиганты, но Джесс так понравился антураж, что она загорелась. Хозяин, долговязый ланкиец с круглым, как барабан, животом, увидев белую женщину, тут же заломил цену, но я объяснил ему на сингальском, что так делать не стоит. Тогда он попытался предложить мне взаимовыгодную схему, в которой и он, и я будем получать с «этой белой женщины» процент. Я опять-таки разъяснил ему, что «эта белая женщина» мой друг. И тогда он с такой же легкостью, как строил схемы наживы, махнув на нас рукой, сдал ангар за цену вдвое меньшую, чем просил изначально.

Джесс скакала от радости.

— Только электричество плюсом к цене, — поправился долговязый ланкиец, пробарабанив по круглому животу крепкими коричневыми пальцами, похожими на трубочки тростника. Мне представилось, что если в них высверлить маленькие дырочки, можно было бы просвистеть на них очень хитрую мелодию. Это, конечно, была странная фантазия, но я любил гонять в голове абсурдные мысли. Наверное, это было у меня от отца, который в отличие от матери-традиционалистки (тем не менее вышедшей замуж за белого) был нарушителем мирового порядка. Уехал в крайне сомнительное путешествие, не согласованное ни с кем из семейного клана, и привез в родовое гнездо зажиточных виноградарей ланкийскую красавицу, которая ни слова не знала по-итальянски. Пять раз за жизнь менял профессии с крайне респектабельных на совершенно неприемлемые. Проворонил маму, которая полюбилась всей семье и в итоге осталась жить в имении, как оплот единственного здравого отцовского решения. А он? Бог знает, где теперь он. Я всегда боялся стать таким же, но где-то в глубине души, наверно, хотел этого. Хотел научиться его свободе, только так, чтобы взять оттуда самое лучшее.

Думаю, Джессика напоминала мне его. Чем-то напоминала.

И если я только позволял себе абсурдные фантазии, она их с легкостью воплощала. Стояла передо мной и ушлым ланкийцем и отслюнявливала ему замусоленные рупии из большой пачки купюр на полгода аренды вперед. Прикусив губу, пересчитывала. И вся горела. Странная, очень странная девушка.

Не знаю, зачем ей это место на самом деле. Мне кажется, чтобы потратить побольше денег и придать своей персоне значимости. А возможно, для тайных увеселений. Если Джессика напишет в ангаре хоть одну картину — законченную картину, я имею в виду — я очень удивлюсь. Не скажу, что сама зарабатываю для семьи достаточно, но я затолкала подальше амбиции и пишу рекламные тексты, принося в бюджет хоть что-то. Она же только тратит и тратит. Жить, ничего не зарабатывая, спуская наследство, крайне неразумно.

Впервые я оказалась в ангаре через неделю после того, как Джессика арендовала его. Хотелось узнать, как она там все обустроила. Что-что, а создавать творческий уют Джесс умеет. А еще умеет создавать имитацию бурной деятельности.

Одна стенка с торца ангара была полностью открыта, и кустистые джунгли запускали внутрь листья, поглаживая своды со всех сторон. Я обернулась и увидела Эла. Он стоял, опершись о гофрированную стену, и любовно, как и всегда, смотрел на меня. Мы договорились встретиться тут. Нам было любопытно, смогу я или нет.

— Джесс обрадовалась, когда я ей сказал, что ты хочешь посмотреть ангар.

Я не ответила. Знала, что эти слова ничего не стоят. Эл, кажется, заметил мой скепсис.

— Почему тебе так важно было увидеть ангар? — Он замолчал, подбирая нужные слова. — Я имею в виду, почему тебе вообще это важно? Ведь Джесс вовсе не интересуется твоей жизнью.

Он стоял такой статный, в льняной рубахе, липшей к телу. С влажными прядями на лбу. Я вдруг четко увидела его тем самым фермером, которым он почти уже не был, когда мы познакомились. Мне хотелось получше узнать эту его сторону. И правда, почему мне все нужно знать? Наверное, это признак тревожного расстройства, подумала я, но ответила другое:

— Я и так все время дома. На виду.

— Не все время! — улыбнулся Эл. — Как минимум сейчас ты в ангаре.

— Это скорее исключение, чем правило, — отмахнулась я и побрела по длинному, как кишка, помещению, обильно залитому искусственным светом, который придавал ангару больничный вид. Нет. Я ошиблась в Джессике, когда сказала, что она умеет создавать атмосферу. Кажется, мастерскую она нарочно сделала неуютной, чтобы никто к ней не совался. Достаточно нам виллы «Мальва», не отпускающей, как бермудский треугольник, минимум до четырех пополудни, пока на улице солнцепек. Да и позже кутающей в домашнюю негу. Чудно, что у нас есть наша Марджани, не знающая никакой другой погоды. Эта старушонка носится по острову в любое время дня, бодрая, несмотря на возраст и очевидную физическую дряхлость.

— Ты не ответила.

— На что?

— Почему тебе так важно было увидеть ангар? — повторил Эл с расстановкой.

— Я могу сказать честно?

— Только так и нужно, Труди. В нечестных ответах толка столько же, сколько в групповой терапии для алкоголиков, на которую заставляют ходить родственники.

Я улыбнулась. Да, то, что делается из-под палки, лишено смысла. Но часто другим кажется, будто они точно знают, что для других лучше. И они даже бывают правы. Только какой от этого прок?

— Я думаю, что мне важно понимать, что у Джесс происходит, потому что я все время жду от нее подвоха. А ты разве нет? — Я ждала, что он ответит, зная, что Эл был тут. Наедине с ней. До моего появления.

— Я нет, — ответил он чересчур спокойно, и мне стало обидно. Получается, я одна тревожусь из-за Джессики, как нервнобольная.

— Почему? Почему ты нет? Это так непредусмотрительно. Так странно. Особенно в свете последних событий на берегу. И вообще… — Я замолчала. — И вообще, мы же не просто так сюда уехали.

— Я знаю. Но я не думаю, что готов тратить жизнь на догонялки за Джессикой. Мне на многое пришлось закрыть глаза. Нам всем пришлось. И если мы будет одержимы контролем, то жизнь превратится в ад. Я пытаюсь найти во всем этом безумии, что нас окружает, хоть какой-то островок спокойствия. И для меня этот островок ты, Труди. Наш мир. Наши ценности и планы. И когда ты начинаешь циклиться на Джесс, я расстраиваюсь. Серьезно расстраиваюсь. Потому что прошлое и так слишком сильно влияет на нас. Влияет сильнее, чем того хотелось бы.

Я не ответила. Бродила между холстов. Их было много, и они стояли рядком вдоль металлической стены. На каждом было по одной-две линии, по несколько пятен или мазков. Ни одна картина не была закончена. Я даже и картинами-то это назвать не могла.

— Ее полотна походят на работы Пьера Брассо, наделавшего шуму в 1964 на выставке в городе Гетеборге. На поверку он оказался четырехлетним живописцем-шимпанзе Питером, — сказала я язвительно, понимая, что высказывание это не делает мне чести.

— Почему ты так озабочена Джессикой? — спросил Эл, подойдя сзади и взяв меня за плечи.

Я обернулась и поняла, что глаза мои наполняются слезами.

— Я не понимаю, в чем я виновата. Не понимаю, почему она игнорирует меня и обижает. Не понимаю, почему не признает моей ценности и каждым поступком показывает, насколько я хуже нее.

— Но она этого не делает, Труди. — В глазах Эла застыло удивление. — Не сравнивает вас и не соревнуется. Да, она игнорирует тебя, это правда. Но ничего другого из того, о чем ты говоришь.

Я прикусила губу. Не хотела спорить, только сказала:

— Может, потому, что я не понимаю, как настолько родные души могут быть настолько чужими…

— Ты думаешь, деньги даются мне просто так? — кипел я от возмущения.

Эта женщина расхаживала по комнате голая, сверкая загорелым задом, и делала вид, что ей до лампочки мои стенания. Она развешивала за окном трусики и прочее кружевное бельишко, которое всегда трепетно стирала вручную, дабы не повредить. Иногда мне казалось, что трусы — это единственное, к чему она бережно относилась.

— Ты взяла деньги без спроса, Джесс. Ты хоть это осознаёшь? — говорил я, стараясь держать себя в руках и не вестись на ее провокации в стиле ню.

Она не отвечала. Надув по-девчачьи губы, продолжала развешивание с таким лицом, будто я один во всем виноват.

— Я понимаю, что брать вещи Труди тебе кажется забавным. Понимаю, что перепрятывать документы правильного нашего Эла тоже сродни шутке. Главное, не забудь, куда их сунула, — поправился я. — Но взять бабло из семейного бюджета и снять гребаный ангар на полгода в гребаных джунглях — это неописуемая дичь! — Я выдохнул и с шумом опустился в плетеное кресло.

Закончив возиться с бельем, она прикрыла окно, из которого парило, как из бани. Взяла с тумбочки пульт от кондея, щелкнула кнопку и, положив его на место, все такая же абсолютно голая, ответила железным противненьким голосочком, отчеканивая каждое слово:

— Да. Гиг. Я думаю, деньги даются тебе просто так.

Я аж опешил. Сел поудобнее, сцепил руки на груди и уставился на нее внимательно — мол, поясни-ка.

— Да, я осознаю, что взяла их без спроса, — продолжала она, расхаживая туда-сюда по комнате. Потягиваясь, как пума в саванне. — Только я не думала, что мне нужно просить разрешения.

— Почему ты не думала? Расскажешь?

— А нужно?

Я кивнул, а сам глядел на ее ананасно-желтый живот, залитый солнцем. Мне хотелось облизать его. Но я все еще сильно злился. Злость и возбуждение были чувствами, что вызывала в других Джесс лучше всего. Она искрила от возмущения, а ее голосок звенел, как скрежет оголившихся проводов:

— Потому что эти деньги и мои тоже. Ты ничего не делаешь, а только снимаешь сливки. И да, моих средств, вложенных туда, такое количество, что даже когда ты дебильно косячишь и выходишь из позиции не вовремя, их все равно остается чертовски много. Ты создаешь вид бурной деятельности, сидишь, уставившись в графики, и рисуешь предполагаемые линии падения и роста. Но это только для собственного утешения. Чтобы убедить себя, что что-то делаешь. А по существу — катаешься на американских горках со страховкой в виде неиссякаемого капитала.

— Все в этом мире иссякаемо, Джесс.

— Разве ты поднял крипту на свои?

— А разве на твои?

Джесс нахмурилась.

— Разве эти деньги были твоими, в прямом смысле слова? — спросил я, раздражаясь все больше.

Она молчала.

— Или, может, это деньги Труди? А? Это Эл решил к ним не прикасаться и жить на свои. Но по существу-то…

Она отвернулась к окну и надулась, недовольная тем, что слышит. Конечно, лучше смотреть на любимые кружевные трусишки, которые никогда не подводили, чем на меня, говорящего правду.

Я продолжил:

— Если они твои, то и Труди. Но вот мне кажется, тут будет более верным утверждать, что это деньги Лауры. — Признаю, что смаковал каждое слово. Знаю, это было не лучшим решением, но она меня выбесила.

— Замолчи! — заорала Джесс так громко, и мне показалось, что шри-ланкийские летучие лисицы, коих тут дикое множество, того и гляди сорвутся с обширных ветвей фруктового дерева. Забьются перепончатыми крыльями в окна, приняв Джессику с ее ультразвуком за свою.

— Ладно-ладно. — Не стоило, конечно, доводить ее. Зря я это сделал.

Джесс схватилась за голову:

— Мы уехали так далеко, чтобы перестать вариться в этом, а в итоге говорим тут о ней чаще, чем в Штатах. — Голос ее звучал обреченно.

Я снизил градус:

— А ты не думала, что будет, если она появится? Что тогда?

Джессика задумалась. Снова стала похожей на разморенную солнцем пуму. Потянулась, закинув стройные руки высоко над головой, так, что грудь ее показалась торчащей, как у подростка.

— Что тогда? — проговорила она, подошла ко мне, лежащему в континентальном кресле, и поставила маленькую ножку на мои крепкие ляжки. Взгляд ее стал таким, какой я больше всего люблю. Он обещал удовольствие и боль. С Джесс по-другому никак. Одно с другим парочкой ходит.

Я продолжил:

— У нас должен быть какой-то план на такой случай. В конце концов, она может захотеть назад свои деньги или вернуть всех в Штаты. Или узнать, что стало с Коулом.

— Лаура не опасна. Она ведь совсем не в себе, Гиг, душка.

— А ты в себе?

— А я в себе. — Она двигала стопу все выше и нырнула ею под мою расстегнутую рубаху.

— Раз ты в себе, то я тоже хочу быть в тебе, — сказал я и, схватив Джесс за ногу, резко рванул ее на себя, перекинул через плечо, кричащую и хохочущую, и потащил в «пещеру».

Джесс прохаживалась по ангару с гордостью, от которой становилось неловко. Она расставила полотна вдоль стены, похожей одновременно и на тоннель своей протяженностью, и на ретродоску для стирки — волнистым рельефом. Украдкой поглядывала на мою реакцию. А я не знал, что говорить. Я ведь ничего не смыслю в искусстве. Поэтому просто кивал и улыбался. Рабочий метод. Часто выручает. Помещение, которое сняла Джесс, казалось чрезмерно большим и запущенным. Она так радовалась, что я не стал ее разубеждать. Мы редко остаемся наедине без Гига. Я не люблю этого. В такие моменты почти всегда неловко. Она смотрит. Смотрит по-взрослому. Будто ей нужно… как бы это правильно объяснить?.. Нужно знать, что она надо мной имеет власть. Она без этой власти над мужчинами не может. Она думает, что охотница, если ей удается завладеть чьим-то вниманием. А на самом деле — жертва. Потому что ей ведь не нужно столько добычи, сколько она силится поймать.

Я и теперь это видел. Видел, что Джесс делает. Она посматривала то на мои руки, торчащие из-под закатанной до локтей рубахи, то на шею с проступившими от жары венами. Подсознательно ли, нет ли, но она ищет опоры в каждом мужчине, которого встречает. Взгляд ее как бы спрашивает: «Ты защитишь меня? Защитишь или обидишь? Вот ты? Да, ты. Я к тебе обращаюсь, носитель X- и Y-хромосом». Именно так и с такой интонацией. Будь рядом с ней четырнадцатилетний пацан, водитель такси, наследник аристократического рода или фермер, как я. Ей важно получить немое соглашение о защите. И потому общение ее с мужчинами выглядит как постоянное тестирование, которое утомляет. Труди — та другое дело. Труди знает, что никто не защитит ее так, как ей нужно. Только она сама. Но и сама она не в силах. Потому она прячется от мира за агорафобией. Но я очень хорошо ее знаю. Она не боится открытых пространств. Она боится жизни.

Джесс повернулась ко мне и спросила, перебив мысли, которые я позволил себе, созерцая многообразие выставки.

— Ты пришел, потому что тут должна появиться Труди? Так ведь?

Я кивнул.

— Я не против. Покажи ей тут все. Я бы хотела, чтобы ей понравилось.

Джесс пнула ногой пустую банку, в которой, видимо, когда-то был растворитель, и та с шумом покатилась к открытому дверному проему навстречу джунглям, таща за собой заполняющее своды эхо.

— Думаю, мне пора — сказала она тихо. — Чувствую, Труди скоро будет тут.

— Как ты это чувствуешь?

— Мне становится нестерпимо грустно.

— Почему у вас так? Так всегда было?

— Нет, так стало после исчезновения Лауры.

— Что ты тут делаешь?! — заорала Джессика. Я поймал ее, когда она выбегала из ангара, и держал теперь за трясущиеся плечи.

— Ты давно там стоишь? — спросила она, испуганно озираясь на темнеющие джунгли.

— Где там?

— В кустах.

— Да не стоял я там, а шел.

— А уверен, что не стоял и не пялился на меня из темноты? — Джесс вглядывалась в меня с подозрительностью Шерлока.

— Уверен. Зачем мне из темноты на тебя пялиться, если я могу вот так, — сказал я, восторженный неожиданно близким контактом. Я мог поцеловать ее в два счета, если бы захотел. Не скажу, что я этого не хотел. Но тут важнее осознание самой возможности, которое сильно бодрило.

— А глаза у тебя голубые. Я еще в тот раз заметила, — переменилась она, пытливо всматриваясь то в один мой глаз, то в другой.

Я кивнул. А сам принялся рассматривать в ответ ее — ведь она впервые оказалась так близко. Лишь теперь я заметил маленькую родинку у самого уголка ее правого глаза, под ресницами.

— Как это, Рамзи? Как такое возможно? — спросила она улыбаясь.

— Да бывает, — пожал плечами я. — Голубые глаза — точно не одно из семи чудес света. Это от папы, только и всего.

— А я и не про глаза. — Джессика явно ощущала себя как рыба в воде в таких диалогах.

— А про что? — спросил я и восхитился своей предсказуемостью.

— Про то, какой ты хороший, Рамзи.

— Почему хороший? С чего взяла это?

— С того, что мог поцеловать меня, а не стал.

— Может, это называется «трусливый», а не «хороший»?

— Может. — Джесс пожала плечами.

Я находился на улице, в темноте, а она стояла на пороге своего ангара, освещенная электрическим светом. Мы, как белое и черное, как инь и ян, замерли, сцепившись в неожиданных объятиях.

— А для меня это чудо, это так красиво, когда смуглая кожа и черные волосы, а глаза такие вот светлые. — Она смотрела пристально, чем сводила меня с ума. Немногие могут выдержать прямой взгляд. А ее взгляд — еще сложнее. Потому что он у нее бесстрашный.

— Прекрати это! — велел я.

— Что — это? — Она понимала, о чем я, но поддразнивала меня.

— Ну то, что ты делаешь. Ты знаешь.

Джессика улыбнулась, сделала шаг назад и очутилась в мастерской под слепящим светом, но глазеть на меня не перестала. Одета она была так мило и неряшливо, что казалась подростком арт-колледжа. Просторный нежно-голубой комбез, перепачканный краской, и белый топ, надетый без нижнего белья, так что я различал все линии ее тела.

— Зачем ты пришел? — спросила она, вновь нахмурившись. Вспомнила, как перепугалась. Глянула напряженно и внимательно в темноту джунглей. Но те, кем только не населенные, не вмещали того, что ее пугало. Я не знал, что это было. Призраки прошлого?

— Был поблизости и решил тебя проведать. Узнать, как ты обустроилась. Это ничего? — ответил я.

— Ничего, — согласилась она. — Я уже на сегодня закончила. Но не вздумай приходить очень часто и отвлекать меня от работы! — И она снова, но теперь деланно, сдвинула брови и тут же опять просияла: — Посмотришь на мои картины?

Я кивнул, и мы прошли в ангар. Она шагала впереди, поглядывая на меня через плечо и улыбаясь, пока не встала как вкопанная у красной кляксы на полу.

— Что это? — спросил я. Выглядело пятно ужасно. Кровавая лужа на сером бетоне. К горлу у меня подступила тошнота. Я вспомнил Джая и его проломленную голову. И хотя я понимал, что это краска, менее мерзким пятно не становилось.

— Акрил, — отозвалась она. — Ты меня отвлек своим появлением, и он успел высохнуть. Теперь так и останется. — Джесс недовольно поежилась. Пятно гипнотизировало ее. Она еще долго стояла, уставившись на него, не мигая и думая о своем.

— Рамзи, милый… — начала она с любимой присказки после паузы и снова замолчала. Я понял, что она обдумывает, продолжать или нет. Машинально она стала переставлять полотна, то ли показывая их мне, то ли просто чтобы занять руки. Она все поглядывала на пол и хмурилась, теперь уже не играя, а так, будто испытывала сильную боль.

— Было ли тебе когда-нибудь страшно сойти с ума? — отчеканила она, выпрямившись и смотря мне прямо в глаза. Я, наверное, впервые видел ее такой. И она понравилась мне еще сильнее, чем прежде. Тонкие черты лица ее, запрограммированные излучать очарование, исказились в не свойственном ей выражении. Я словно стал свидетелем начала драматургии ее жизни. Я увидел Джесс маленькой девочкой, надломленной и уставшей.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я, а сам подумал, что не хочу услышать ответ. Когда слишком хорошо узнаешь другого человека, начинаешь его себе присваивать. А люди любят говорить о себе. Я как бармен знаю это наверняка. Джесс зарылась руками в волосы и опустила голову, а потом так резко вскинула ее и сказала:

— Я имею в виду полное безумие, Рамзи.

— Я не знаю. Никогда не думал об этом. Почему… — Нехорошее чувство сжало мое горло. Она всегда казалась мне жертвой, той, кого надо защищать, что я и делал. Но в освещенном ярким светом ангаре она, глядящая пристально, с болезненными серыми тенями под глазами, на мгновение и правда показалась мне безумной. — Почему ты спрашиваешь об этом? — спросил я, стараясь не выдавать своего недоумения.

— Да так. — Она улыбнулась, и я увидел привычную мне Джесс, со знакомым набором приемов и ужимок. С огоньками во взгляде и с бесконечной готовностью к флирту. Я выдохнул с облегчением. Мне понравилась ее естественность. Но она же меня и напугала. Джесс ворочала холсты, переставляя их с места на место, что-то тараторила, и я начал отвечать ей. Но тут она вернулась к теме, которая, по-видимому, волновала ее больше всего:

— Бывало у тебя так, что ты сам не знал, чего от себя ожидать?

— Чего от тебя ожидать, я точно никогда не знаю, — засмеялся я, чтобы разрядить обстановку, но Джесс не поддалась. Подошла ближе. Ее немного трясло.

— Ты даже представить не можешь, Рамзи, что мы за люди.

— Прекрати, Джесс, ты меня пугаешь, — сказал я, и мне и вправду стало не по себе. — Кто «мы», Джесс?

Она молчала.

— Кто «мы», Джесс? — повторил я настойчивее. — Ты и Гиг? Или вы с той второй парой? Или что? Что ты хочешь сказать?

Она улыбнулась:

— Мы — это мы, и все тут. Думай что хочешь.

— Ты нарочно это? Я, кажется, понял! Ты нарочно это делаешь. Любишь играть с чужими эмоциями. Меня этим не возьмешь! Я знаю, кто ты. Ты маленькая напуганная девочка, которая совершает ошибки, как и все люди. Каждый может наломать дров. Но я тебя любой принимаю, просто знай это.

Она расслабилась, и мы много шутили в конце вечера. Я проводил ее до виллы «Мальва», и пока мы шли по темным джунглям, крепко держались за руки, она прижималась ко мне всем телом. Тоже мне, «страшный человек», усмехнулся я своим мыслям. Попрощались мы у массивных ворот, она шмыгнула в сад, и я крикнул в темноту, чтобы Джесс включила фонарик на телефоне, а то ведь можно наступить на змею. Она не ответила. Но я увидел мягкий свет, озаривший двор, через забор, и побрел к байку, брошенному у трассы. Всю дорогу мне казалось, что кто-то смотрит на меня из-за кустов. Такое, знаете, неприятное чувство, будто ощущаешь на своей спине чей-то взгляд. Я пару раз оглянулся, но вокруг, конечно, никого не было.

Эл тряс меня, а я кричала и билась. Постель подо мной вымокла, будто на нее выплеснули ведро воды. Я не понимала, где нахожусь. Вцепилась в его рубаху зубами, шипя, как звереныш. Эл прижимал меня к себе, гладил по волосам:

— Труди. Тру-у-ди-и, это я, Эл. Просыпайся, просыпайся, девочка. Я с тобой. Я здесь, — приговаривал он ласково. А я тихонько стонала, словно выгоняя боль, что нам причинили те люди. Боль часто приходит по ночам. Подкрадывается в часы безоружности. Больше всего от тех событий пострадала Джесс. Но Эл сказал, что никогда не слышал ее ночных криков. Кроме тех, что они издавали с Гигом, демонстрируя неудержимую страсть.

Тогда, в детстве, Джесс огораживала меня с Лаурой от постыдного. Брала на себя. И несла это как знамя своей полезности. Вообще, «полезность» — серьезное зло. В его топку, а точнее, на его растопку бросается масса благих намерений. Чужих и собственных ожиданий. Несбывшихся мечтаний. Желаний выслужиться в попытке заработать немного любви и уважения. Пользой оправдываются гадкие поступки. Приносить пользу — значит существовать не зря. А если видимой пользы от человека нет, то, выходит, и землю он топчет вхолостую. И тут уж «неполезность» оборачивается самой вредной своей стороной. Лишает сил хоть на какие-то действия и словно тычет в растерянного беднягу пальцем, приговаривая: «Покажи, чем ты полезен. Что ты делаешь для этого мира? Только уж так, чтобы пользу от тебя можно было пощупать и измерить. А если нет, то и говорить не о чем, если, кроме тебя самого, польза твоя никому не важна». Потому-то люди несут «свои дела» перед собой как знамя. И «полезность» наша заходит впереди нас на мероприятия, на дружеские посиделки, в гости к родным и в особенности в отношения любовные. Без очевидной пользы одного человека для другого отношения и не завяжутся вовсе.

И моя польза для Джесс и Лауры, для нашего тандема, заключалась в любопытстве и тяге к знаниям. «Ты должна учиться, Труди, чтобы мы жили хорошо», — говорила Джесс, и я много читала. «Ты ответственная за знания, малышка. Тебе не надо связываться с этими плохими людьми. Я сама с ними разберусь. Только я с этим справлюсь». И я с ней соглашалась. Но Джессика не могла скрыть от меня всего, как от Лауры. Я подглядывала. Мне всегда было важно все обо всех знать.

Джессика позвонила рано утром и безапелляционно предложила составить ей компанию на игре в теннис. Я уже и забыл, какое необдуманное обещание дал ей в день знакомства. Пока неуемная девица тараторила в трубку, я собирал с пола вещи, зажав мобильник между плечом и щекой. Накануне я вернулся домой уставшим. Скинул одежду, да и сам упал в кровать, как вещь. Хорошо, что бабушка не видела того, что творилось у меня в пристройке. Жили мы с ней вместе. В одном доме, стоящем на отшибе. Прикрытом несоразмерно длинными пальмами, как пляжными зонтиками. Бабушка держала хозяйство, состоящее из безрогой козы породы джамнапари с висячими ушами, как у бассет-хаунда, пары вечно квохчущих кур да небольшого огородика, заросшего стручковой фасолью, лаймовыми деревьями и прочей зеленью. Она носила на соседний рынок урожай и получала крохотную выручку. Вероятно, ей нравился сам процесс. Мама из чувства вины ежемесячно посылала родительнице деньги. Может, поэтому многие в округе считали бабулю зажиточной дамой. Та же не тратила на себя ничего из присланного, живя своим трудом. Бабушка никогда не заговаривала со мной о маме. Выбрав папу, та почти перестала для нее существовать. Нет, это не было отречением от собственного ребенка. Просто мама выпала из понятной бабушке системы координат. А ба обладала свойством не думать о том, чего не понимала. Меня же она любила до странности, безусловно. Хотя я сочетал в себе бесшабашность отца и непослушание матери. Поколенческий парадокс: за что взрослое поколение обожает внуков, за то же чихвостит собственных детей. А может, ба видела во мне кое-что от себя самой? Словом, жили мы с ней бок о бок. Итальяно-ланкийский бармен и одинокая старая женщина, страдающая трудоголизмом.

Я занял флигель с отдельным входом. Лесенка к моей двери тянулась по фасаду металлической хлипкой змейкой. Нижний этаж бабушка сдавала экспатам, и именно это, а не огород, составляло основную часть ее дохода. Сейчас на первом этаже пристройки жила чета русских: девочка с куцыми дредами и худенький мальчик в круглых очках. Парочки этой почти не было видно и слышно. На втором этаже флигеля находилась просторная комната со скошенной крышей, точно французская мансарда. Когда я только приехал, ба использовала ее как склад. Мне пришлось самостоятельно закрасить стены белой краской и выложить душевую плиткой, чтобы там можно было жить. Кроме кровати, шкафа с реечными дверцами, напоминающими жалюзи, стола, стула и мишени для дартса ничего у меня не было. Поэтому разбросанные кругом вещи сильно портили картину минималистичного интерьера. Обычно я все-таки успеваю добираться до шкафа.

Так вот, я вяло прохаживался по комнате, нагибаясь то за майкой, то за шортами, то за трусами. Джесс щебетала на другом конце трубки тоном, не готовым к отказам:

— Игра будет двое на двое. А то эти засранцы повадились ходить без меня. Говорят, они друг другу достойные противники. А вот я плохо подаю, и им со мной не интересно. Да и в таком раскладе всегда кто-то один сидит на скамейке запасных и ждет своей очереди. А ты, Рамзи, самое то. Как говорится, для баланса!

— Да, помню. Твой муж сказал, что я подойду, — усмехнулся я. Еще в день первой встречи я отметил, как быстро Гиг «оценил» мою спортивную подготовку.

— Ага, — даже не попыталась смягчить удар по моему самолюбию Джесс.

Может, мне и нравилось в ней то, что она никогда ничего не смягчала.

— Так через час, в девять, на корте в форте? На корте в форте! Почти стишок вышел, — озорно повторила Джесс и добавила: — Успеешь?

— Постараюсь! — крикнул я, уже заступая ногой в душевую и включая воду. Тоненький голосок Джесс утонул в струях, бьющих в плиточный пол из смесителя. Закрыв глаза, я подставил лицо под покалывающие водяные иглы. Стоял долго, пока не привык и не перестал щуриться. Секунды слились в минуты. Задержав дыхание, я то ли заснул, то ли отлетел в иные слои мироздания. Диафрагма начала сокращаться в болезненных движениях. Хватая ртом воздух, я дернулся из-под водяного потока и задышал сладко, как еще не дышал в жизни.

На месте я оказался раньше других. Утренний форт, колониальный оазис светской архитектуры, был полон туристов и тех, кто собирался на них заработать. Здесь не громоздились горы мусора, а обшарпанность белокаменных стен и резных балкончиков только придавала крепостным застройкам изысканности. За вход плата не взималась. Место это считалось культурным наследием, теперь не служившим прямому назначению — защите города с моря. Форт славился маяком, который щупал по вечерам лучом яркого света прибрежную воду, магазинчиками с местными предметами искусства, кафешками, где можно было выпить редкий для этих мест капучино, видовыми ресторанами, на теплых крышах которых вечерами отдыхали уставшие от зноя коты. Непривычные глазу, высились стоящие бок о бок англиканская и голландская церкви, построенные набожными колонизаторами для своих миссионеров.

На поле против корта местные ребята играли в крикет — наследие англичан. Топтали босиком травяное поле, которое в часы простоев занимали птицы, горланящие шумнее теперешних игроков. Я никогда не любил этой игры. Да, если подумать, из всего спорта нравился мне только серф. До девяти лет я жил с родителями на Ланке и резвился с отцом в волнах, зная и чувствуя их, как живые. И сколько себя помню, столько же знал я Санджая Арору. И столько же он стоял на доске. Джай был старше на три года, и когда я только познавал азы, он уже вовсю бороздил водную гладь. После переезда в Италию бывал я здесь наездами и первым делом по возвращении бежал на океан. Санджай встречал меня там же, в том же месте. Будто время тут двигалось медленнее, в своем неспешном темпе. Ланка снова и снова радовала меня безупречными сетами и хохочущим Джаем, с энтузиазмом берущим новую волну. Только теперь я понял, что впервые за столько лет что-то изменилось. Джай больше не встретит меня белозубой улыбкой. Не помашет издали громадной ручищей, зазывая с собой в беснующуюся пучину вод. Все когда-нибудь меняется, даже то, что кажется неизменным. Ком подступил к горлу, и мне стало тяжело дышать.

— Ты в этом и будешь играть? — спросил Гиг, скептически оглядывая меня сверху вниз. Я надел обычные шорты, футболку и сандалии. Видно, моя обувь смутила его больше всего.

— Да, — кивнул я. — Мои кроссовки заросли плесенью. Три месяца их не надевал. Сунулся, а они зацвели.

Гиг закатил глаза.

— Тут слишком большая влажность. Моя кожаная куртка тоже позеленела. — Джесс развела руки в стороны. Она усиливала эмоции по-детски утрированно, и я поймал себя на мысли, что пошел мурашками от восторга, глядя на нее. — Я дала задание Марджани почистить куртку и просмотреть остальные вещи на предмет плесени.

Гиг снова закатил глаза и переключил внимание на ракетку, которую крутил в пальцах. Такой фортель он проделывал обеими руками, рисуясь. Одет он был в белоснежные шорты, футболку и кеды. Я немного восхитился его уверенностью в себе. Ну, в то, что он может позволить себе играть в подвижные игры в стерильном обмундировании. Эл был одет в серо-зеленые оттенки хаки, отчего почти сливался с окружающей средой. С его невероятной комплекцией это решение показалось мне неплохим тактическим ходом, чтобы не так сильно привлекать внимание местных, в основном невысоких людей. На таких, как он, тут все пытаются заработать. А что, если подумать, остается тем, кто в жизни не ел стейка средней прожарки? И даже понять не может, как это — заплатить за один прием пищи половину месячной зарплаты?

Джесс, как и всегда, была невероятно хороша. Она лидировала в экстравагантности. Одетая, словно Бетани Маттек-Сэндс, вечно удивляющая спортивную общественность эксцентричными нарядами. Она выходила на корт то в кружевах, то в леопарде. Джесс не использовала ни принт дикой кошки, ни гипюр. Скорее это были мотивы аэробики, как я ее представлял по фильмам 80-х. На лоб она натянула трикотажную повязку цвета розовой сливочной тянучки. В тон подобрала высокие гетры. В такую-то жару! Платье Джесс, до неприличия короткое, было белого цвета, в пару гиговскому костюму. Жаль, он не надел на себя ничего розового. Поддержал бы фэмили лук в стиле Барби и Кена. Оба они, загорелые и красивые, с лоснящейся ровной кожей, поджарыми телами и дежурными улыбками, напоминали кукол из идеальной девчачьей игры.

Словом, все мы вчетвером были готовы начать. Я встал в пару с Элом. Гиг играл на одной стороне с Джесс.

Марджани совершенно точно стала избегать меня. Раньше она с удовольствием составляла мне компанию в домашних делах. Теперь же хоть и приходит с той же регулярностью и прибирается с той же тщательностью, но прячет глаза. Думаю, сказалась шумиха из-за случившегося с Санджаем. Хотя она и не любила его. По острову ходили слухи о том, что убитого видели с белой женщиной с виллы «Мальва». То есть со мной или с Джессикой. А для нее я или она — разницы нет.

Кухня выходила окнами в сад. Маринуя курицу к обеду, я увидела нашу пожилую работницу в саду. Она собирала с земли опавшие фрукты в висящую за спиной проволочную корзину. Держа в руках длинную узловатую палку, она раздвигала листья, высматривая плоды. Иногда старушка тянулась ею к деревьям, подняв высоко над головой, и била по ветвям. Нет-нет какой-нибудь плод и падал в траву. Тогда она ловко подталкивала его к себе. Нагибалась и кидала за спину. Гнилье старушка отправляла в компостную пирамиду у дальнего края забора. Марджани знала, что я слежу за ней, но делала вид, что не замечает этого. Мне стало грустно, что ее расположение теперь для меня потеряно. Все же она была единственным человеком, с кем я тут общалась, помимо Эла и Гига. Я заварила ароматный чай и вышла на веранду. Раннее утро дышало постепенно нарастающим жаром, еще не вошедшим в полную силу. Словно страсти в душе юной девы. Марджани глянула на меня искоса и вновь принялась ковырять почву. Плодов в корзине за спиной было совсем мало. Оттого ее мероприятие больше напоминало медитацию с палкой, чем действительно важное занятие. Я ждала, что меня заметят. Марджани упорно не поворачивалась в мою сторону. В безразмерном, усеянном папоротниками, пальмами и цветущими кустарниками саду, походившем на иллюстрацию фантазийной планеты, эта маленькая старушка и сама казалась причудливой картинкой. Рисованной героиней загадочного манускрипта Войнича.

Я проснулась в шесть. У меня было немного времени. Скоро должна была прийти Джессика. У их компании намечался утренний теннис, к которому я отношения не имела. Может, потому мне так хотелось чуточку доброго внимания Марджани для себя.

Выждав несколько минут и перекинув ноги через опоясывающий дом бортик, я спрыгнула босиком в траву и направилась прямиком к Марджани. Та не ожидала моего приближения, обернулась и встала как вкопанная, будто и правда боялась меня. Ее сухонькие ручки опирались на палку, которой она сбивала фрукты, и теперь Марджани напомнила мне павиана Рафики вытянутым синевато-черным лицом и седыми всклокоченными волосами.

— Марджани, пойдем выпьем горячего чая! — предложила я отчасти в приказном тоне. Элу посоветовали общаться с местными, как англичане-завоеватели. Мол, если общаться с ними на равных, то они быстро сядут на шею. Я спорила с Элом, когда он мне об этом сказал. Но теперь именно этот тон показался мне единственно верным. Все-таки я хозяйка в доме, а она наемный работник. Приказ подействовал. Марджани прикусила губу, задвигала нижней челюстью, словно перекатывая что-то во рту, но спорить не стала. Кивнула и направилась к веранде. Шли мы молча, и она только время от времени машинально шевелила палкой кусты в поисках плодов. У входа на веранду она сняла со спины корзину, поставила ее на землю, оперев о крыльцо, и прошла за мной к небольшому плетеному столику со стеклянной столешницей. Обе мы сели, и я разлила чай по пиалам.

— Марджани, мне кажется, или ты избегаешь меня? — спросила я, решив не юлить. Тем более разговор и так не клеился. Старушка глянула быстро и удивленно, а через секунду снова подобрала нижнюю губу и задергала подбородком.

— Нет, мадам, — ответила она сухо и спряталась за пиалой, делая глубокий шумный глоток.

— Мне так не хватает наших разговоров и твоего доброго смеха, — не унималась я. — Это из-за Санджая? Из-за тех мерзких слухов, что ходят?

— Вас видели с этим человеком, мадам. Все про это говорят, — ответила моя работница прямо и без смущения. — Я предупреждала вас, мадам, что с ним нельзя связываться. Он черный человек. Он разрушает все, к чему прикасается. Почему вы не послушали меня? Теперь он сломает вашу семью, мадам. Даже с того света, мадам. Вот увидите, мадам.

— Это была не я, — ответила я тихо.

— Это не важно.

— Почему не важно?

— Не держите меня за дуру, мадам. Я, может быть, не понимаю всего, но вижу больше, чем мне показывают. Мистер Эл хороший человек, и он вас любит.

— Я знаю.

— Надо было держаться от Санджая Ароры подальше. Это очень нехорошо. Нехорошо, мадам. Его семья — бабка, мать и сестры — знают черную магию, мадам. Неспроста моя Лилавати так сильно полюбила Санджая и не смогла жить без него. Без духов тут не обошлось! Такая была умная девочка. — Марджани поежилась и заговорила тише: — А вы, белые, не верите в духов. Но они так же реальны, как и мы с вами! Они могут вселяться в тела и овладевать разумом. И тогда человек не принадлежит сам себе. Тогда в его теле гостит еще кто-то. И этот «кто-то» нехороший гость, мадам.

Вечером того же дня я заметила в четырех углах нашей террасы горсти земли. Я решила убрать странную находку и, когда стала заметать землю в совок, поняла, что она шевелится. В ней копошились черные черви, похожие то ли на пиявок, то ли на продолговатых слизней.

Джесс притащила с собой на теннис непутевого бармена Рамзи. Парень он, конечно, неплохой. Но это все, что можно о нем сказать. Бывают люди, совершенно ничего из себя не представляющие. Даже тупица Эл по сравнению с Рамзи выглядит впечатляющим джентльменом. Не понимаю, почему Джесс таскается с этим мальцом. Будто усыновила его, ей-богу. О неприспособленности к жизни данного юноши говорит тот факт, что пришел он на игру «удивительно подготовленным». Надел сандалии вместо спортивной обуви. Ему невдомек, что мы платим за корт и хотим соответствующего отношения. Местный народ — одно сплошное недоразумение. Единственное, что ланкийцы делают с полной отдачей, так это наживаются на белых. Это прямо-таки дело чести их брата! Наследственная традиция. Такое ощущение, что мы им постоянно что-то должны, то ли за годы порабощения, то ли вследствие факта одной нашей белозадости. Хотя как по мне, если бы не англичане с португальцами, были бы досточтимые островитяне по сей день совершенными обезьянами. Поэтому им бы радоваться, что мы их хоть чему-то выучили. Но нет, хитрят, прибедняются.

Игра началась вяло. Джесс мазала. Я только и успевал картинно закатывать глаза. Сразу стало ясно, что ничего путного на корте не выйдет. Разве что Джесс угомонится и перестанет проситься с нами в следующий раз. Тоже польза. Нормальных передач было одна-две и обчелся. Эл держался терпеливо. Когда нам удавалось сыграть в обход дебютировавшей парочки, получалось что-то более-менее сносное. Рамзи, кажется, пришел с одной целью: поглазеть на ноги Джесс и послушать ее теннисные стоны в попытках размахивать ракеткой.

Эл отправил мяч свечой по вертикальной траектории. Я был у сетки и быстро считал его маневр. Ответил сильным смэшем над головой с прямого хвата и подал так высоко, что у здоровяка просто не осталось возможности отбить удар. Выдохнув с облегчением и полным ощущением своего мастерства, я услышал характерный глухой удар. Мячик ударился о сетчатую поверхность ракетки. Рамзи довольно таращился из-за обширной спины Эла и сиял, как начищенная до блеска сковорода. Тьфу на тебя, Рамзи. Я сплюнул на шершавую поверхность корта. Джесс лыбилась так, словно отбила она, а не ее протеже. Не знаю, почему меня до того сильно раздражало происходящее. После удачного удара Рамзи заиграл как следует. Мы погоняли друг друга взад-вперед перед тем, как солнце выкатилось из-за облаков и принялось жарить нам макушки. Футболка Эла потемнела и вместо хаки приобрела цвет мокрого асфальта. Разумеется, она вымокла в прямом смысле слова. И когда мы оба торчали у сетки, я за версту ощущал, как от него разит. Рамзи скинул футболку и остался голым по пояс. Джесс ойкнула так, словно ненароком переключила телик в присутствии родителей и попала на канал для взрослых. Я смерил ее удивленным взглядом. Ее щеки покрылись детским румянцем. Джесс, в самом деле? Тебе вгоняет в краску голый ланкийский пацан? Жена часто меня удивляла. И, к сожалению, не всегда в лучшем значении этого слова.

Рамзи оказался неплохо сложен. Под просторной футболкой, которую он носил, было трудно определить, до какой степени неплохо. Жилистый и сухой, но с явной нехваткой мужской мясистости. Такая появляется у самцов нашего с Элом возраста при условии регулярных тренировок.

Глупышка Джесс придерживалась иного мнения на этот счет. Иногда мне казалось, что многое в ней — следствие непрожитого этапа подростковости. Так бывает у девочек и мальчиков, выросших в строгости. Они всегда немного бунтующие подростки. Даже если бунтовать уже не перед кем. Я же прошел все круги ада студенческих тайных обществ. Наобнимался всласть на задних сиденьях подержанных бьюиков. Нащупался робких пылающих грудок встревоженных девиц. Когда мы встретились с Джесс, я был до предела пресыщен. Она же словно только вырвалась из-под родительского крыла. Размалеванная помадой и тенями. Вульгарная и горячая. Жаждущая чудить.

Вот мы и начудили. Ладно она, а я? Частенько задаю себе этот вопрос. Особенно последнее время. Куда я смотрел? Как эта неотесанная девица скрутила меня в бараний рог?

Сейчас, глядя на нее, словно на Джейми Ли Кертис из Perfect 80-х, в гетрах и с повязкой на голове, с глупой улыбкой от обнаженного торса ланкийского метиса, я в очередной раз закатил глаза. Мне стало и стыдно, и смешно, и отчего-то радостно. Радостно, что она моя. Теперь все реже я ловил себя на счастье обладания ею. Еще пару лет назад, когда она стремительно ворвалась в мою жизнь, я на все был готов. Как наркоман на пороге дилера. Теперь я стал спокойнее. Может, оттого сегодняшние эмоции к Джесс на корте, пусть и вперемешку с раздражением, напомнили то острое чувство, что вызвала она своим появлением когда-то. Почему мы не бываем довольны тем, что имеем? Всегда и всего нам мало. Чувства становятся потертыми, как разношенные туфли. Мягкими, влажными, покрытыми слоем дорожной пыли. Где то благоговение, которое испытываешь, примерив новую пару обуви в хорошо освещенном магазине, только разве что не отбивая чечетку на глянцевом полу, под восхищенные возгласы продавца-консультанта? Красота превращается в обыденность. Любая, даже самая неприличная красота. И поэтому мне точно известно, что в Джесс есть какая-то другая важная особенность, которая приковывает к ней намертво. Не дает от нее отделаться.

Эл совершил удачную подачу. Рамзи скакал по задней линии, раззадоренный серией отличных ударов. С одной стороны, мне нравилось, что игра пошла. С другой, жутко бесил ажиотаж новоявленного чемпиона. Я решил во что бы то ни стало показать бармену, кто тут папочка. Отлично владея форхендами с обеих рук, я, тем не менее, нечасто использую леворучный. Как правше лучше мне дается игра с ведущей руки. Однако гаденыш так меня разозлил, что я придумал маневр в стиле матча с Открытого чемпионата Австралии 2014 года между Рафаэлем Надалем и Роджером Федерером. И теперь у меня в голове собственный голос зазвучал, как тенор спортивного комментатора: «При форхенде справа Надаля расстояние между игроками увеличивается. Надаль использует левую руку для контроля и точности удара. Федерер аккуратно отступает, чтобы выиграть время на реакцию и подготовку к ответной подаче. Когда Надаль переходит к форхенду слева, расстояние между соперниками резко сокращается, и тот тигром приближается к сетке. Федерер, в свою очередь, старается поддерживать позицию на базовой линии и аккуратно отбивает мячи, чтобы не дать Надалю набрать преимущество. Надаль использует комбинацию обоих форхендов сначала справа, затем слева, чтобы создать разнообразие и непредсказуемость в игре. Он меняет руки, контролирует траекторию и скорость мяча, а также создает сложности для не менее гениального соперника — Федерера».

Рамзи в паре с Элом не тянули и на четвертинку Федерера, как, впрочем, и я не тянул на Надаля. Но преимущество у меня все-таки было. Это моя способность отбивать с двух рук. Эл сразу заметил, что я приготовился выкрутасничать. Он знал мою манеру игры, и по его настрою я заметил, что он готов к обороне.

Солнце оставляло нам минут двадцать, не больше, пока мы не начнем скукоживаться под безжалостными лучами, как разложенные вдоль дороги сухофрукты. Лютый азарт овладел мной. Я внутренне ликовал, сохраняя внешнее спокойствие. Мы собирались сыграть решающий тай-брейк, так как конкурирующая фирма догнала нас по очкам. Играть, как водится, собирались до десяти, продолжая до тех пор, пока у кого-то из нас не случится перевес в два очка.

Эл сделал первую подачу. Я ответил двумя. Бил быстро и непредсказуемо. Пару раз пришлось прикрикнуть на Джесс. Она чуть все не испортила, болтаясь под ногами. И не отбивала толком, и не могла занять такое место на корте, чтобы не мешать. А я как сменил руку в форхенде, так у Рамзи челюсть отвисла, и весь он аж позеленел. Поменялись площадками с нашими соперниками после завоеванных шести очков, но это бедолаг не спасло. Обыграли их вчистую.

Я хотел дать Джесс ее заслуженное «пять». Все ж таки ей не удалось помешать мне победить. Закинул перед ней растопыренную ладошку, но она не ответила. Глянула на мою пятерню с презрением. Надулась, видно, из-за того, что я на нее накричал. Ну да ладно. Позлится и перестанет. Главное, сам я себя чувствовал отлично. Эл потопал в душ. Рамзи уселся на лавку у дальней стены корта под печальными куцыми деревцами. Вид у него был помятый. От былой, только-только проклюнувшейся чемпионской выправки не осталось и следа. Даже странно, что моя победа до того сильно на него подействовала. Я откупорил еще одну бутыль воды, которая валялась рядом с нашими вещами и за время матча нагрелась так сильно, что показалась кипяченой. Вот дрянь. Я сплюнул то, что набрал в рот и не успел глотнуть. Подал знак Джесс, показав сначала на бутыль, потом в сторону аллейки с магазинчиками, чтобы она поняла, что я отправился за живительной влагой. Джесс кивнула в ответ, не меняя обиженного выражения. Она на всех парах двигалась в сторону лавки, на которой сидел Рамзи. Ей нужно было утешить цветного малыша, над которым она взяла шефство. Правильно говорят о женщинах с их материнским инстинктом. Уж лучше б он распространялся на детей, чем на неповзрослевших мужиков или выводок из десяти кошек.

Я брел по раскаленной аллее форта Галле, и продавец каждого встречного магазинчика считал своим долгом крикнуть мне вслед: «Хелло, мистер! Веар а ю гоинг? Ком ин». Это утомляло, и я уже по привычке не обращал внимания. Приветственно качал головой, как городской сумасшедший, то ли сам себе, то ли им в ответ. Увидев издали выставленную на улицу холодильную камеру с напитками, я просиял и направился к ней. В этот момент мимо меня прошла ланкийская девица, и я, не рассчитав траектории, легонько задел ее плечом. На секунду мы встретились взглядами. Странно, обычно местные жители улыбаются мне, как святому явлению. Неважно, что у них там на уме. Но вот улыбка чиста и радостна, как утро Рождества Христова. Эта же особа прожгла меня такой нескрываемой ненавистью, что я опешил. Я, не успев толком разглядеть ее лица, запомнил лишь два черных, горящих на смуглом лице миндалевидных глаза. От встречи этой у меня немного сжались яички, в прямом и переносном смысле. Мне стало даже малость не по себе. Не знаю уж, что в девице было такого — в ней самой или в ее яростных глазах, да только мне тут же захотелось к падре на причастие. Замерев у рефрижератора с водой, я уставился вслед агрессорше. Она неторопливо плыла дальше по аллее, покачивая худыми, как у некормленой коровы, бедрами. Длинные руки ее неспешно болтались вдоль тела, как стрелки маятника. Раз-два, раз-два. Я засмотрелся на мерное покачивание рук и бедер. На стройность и долговязость ее фигуры. На черные вьющиеся волосы невероятной длины, спускающиеся чуть ли не до самых пят.

Продавец лавки заметил мое внимание. Подойдя ближе, он с пониманием дела изрек:

— Она теперь местная знаменитость, сэр! Поэтому так и важничает.

Я вышел из оцепенения.

— Что вы сказали?

— Я про Кэйлаш, — продавец магазина махнул пухлой блестящей рукой в сторону удаляющейся незнакомки. — Это сестра местного серфера Санджая Ароры, которого недавно нашли на побережье с проломленным черепом. Теперь все об этом говорят — и местные, и экспаты.

Мужичок закачал головой из стороны в сторону той характерной индийско-ланкийской манерой, которая может означать что угодно. Иногда мне кажется, что у этого жеста столько же значений, сколько у хорошего ругательства, спектр которого варьируется от самых чарующих перспектив до низведения объекта в полное ничтожество. Смотря в каком контексте и с какой интонацией произносить.

— Я слышал об этом. — Я попытался сглотнуть, но комок встал в горле. Мы, обитатели виллы «Мальва», предпочитали не говорить о происшедшем. Что, впрочем, не означало, что мы об этом не думали. — А что еще говорят?

Продавец магазина посмотрел на меня внимательнее, чем прежде, и тоже сглотнул:

— Говорят, брат Кэйлаш связался с белой женщиной, и ее муж пристукнул его из ревности. Всем было ясно, к чему рано или поздно приведет образ жизни Джая. — Торгаш развел руки в стороны. Этот жест, кажется, значит одно и то же на всех языках. Я кивал и слушал, а продавец смотрел на меня внимательно. Говорил медленно: — У нас, сэр, очень почитаются семейные традиции. Потому каждый бы так поступил на месте ее мужа. Вы понимаете, о чем я? — Он сердито сдвинул брови. — Если б жена была нечестивой, то каждый…

Я вытянул пару бутылок воды из холодильника, рассчитался и побрел обратно в сторону корта. Эл и Джессика меня заждались, а Рамзи уже не было. Он спешно уехал на смену. А мне так хотелось посмаковать победу. Обсудить, как я вывел юнца из равновесия своими форхендами. Я заговорил. Джесс слушала напряженно, а Эл, как всегда, молчал и улыбался. После пяти минут моей пламенной самозабвенно-самовлюбленной речи жена не выдержала и вставила:

— Рамзи вовсе не от твоих умелых форхендов из обоймы выпал, Гиг, душка. Он понял, что ты владеешь как правой, так и левой рукой, что в сочетании с мотивом и нахождением поблизости с местом преступления делает тебя подозреваемым в убийстве его друга детства Санджая. Вот он и стал сам не свой, а не то, что ты подумал.

Я приуныл. Два высказанных против меня подозрения в диапазоне десяти минут, сделанные разными людьми, серьезно меня обеспокоили.

Эл прервал молчание:

— Да, Гиг. Ведь ты один остался на пляже, когда мы с Труди уехали.

«Три подозрения за десять минут!» — резюмировал я мысленно, почему-то все еще голосом спортивного комментатора.

А Элу ответил:

— Да, дружище, ты прав. И знаешь что? Ты будешь следующим. Мне ведь надо убрать свидетеля и замести следы. Черт, все кругом с ума посходили!

— Да, дружище, ты прав. И знаешь что? Ты будешь следующим. Мне ведь надо убрать свидетеля и замести следы. Черт, все кругом с ума посходили! — выкрикнул Гиг, брызжа слюной, и ускорил шаг.

Мы с Джесс шли позади, глядя на спину товарища. Он демонстративно ставил ноги шире, чем следует. Вышагивал, как ребенок, которого родители не пустили купаться в луже. Игра в теннис вышла на редкость занимательная. Джесс привела Рамзи, и я сработался с этим юрким парнишкой. Мы почти утерли нос зазнайке Гигу. Играть я люблю ради процесса. Не ради результата. Гиг так не умеет. Тяжело ему живется. Тяжело постоянно от себя чего-то требовать. Постоянно себя ненавидеть, если быть «царем горы» не выходит. Я в университетах и колледжах не был. Зато меня сама жизнь обтесала помаленьку, потихоньку. А жизнь — она не правильному и не полезному не даст места. Жизнь можно и жестокой назвать, но это как посмотреть. Если философски, то все, что отмирает — не жизнеспособно. А что как мяско нарастает, надо подкармливать, давать шанс.

Глядя на Гига, вспоминаю случай, что на ферме был. Окотилась одна кошка у нас пятью котятами. Она дикая была, не домашняя. Но я за ней приглядывал. Устроила она себе в сарае на сене местечко, где выкармливала потомство. Четверо ее отпрысков до того были шустрыми, что сразу начали изучать окружающий мир. А один слабым был и болезным. И вот самого шустрого из братьев, белого в черное пятнышко, ястреб утащил. Прямо у меня на глазах метнулся камнем вниз, хвать и снова ввысь. И все, нету шустрого. Шкурка его слишком яркой оказалась для наших мест. Если б зимой родился, глядишь, и дожил бы до жизнеспособного возраста. Остальные котята вскоре заболели. Не знаю, кошачья чумка или что, да только в течение двух недель трое померли. А этот, болезный, тоже ведь захворал. Но он на сиське материнской висел при любом удобном случае и, видно, иммунитет себе заработал. Справился и выжил. Вот и думайте, к чему приводит стремление быть первым. А к чему осторожность. Это так не всегда, конечно. Это не панацея. Только таким, как Гиг, понять бы, что не обязательно вверх и вперед стремиться. Иногда те, кто больше других тормозит, дальше всех потом оказываются.

Гиг остановил рикшу и замахал нам, призывая поторопиться. Джесс потянула меня за майку и сама поспешила вперед, прибавив шаг. Я почувствовал чей-то взгляд. Бывает такое неприятное чувство, когда понимаешь, что на тебя смотрят. Это у людей от животных осталось. Огляделся по сторонам и заметил девушку у невысоких кривых деревьев, что торчали рядком вдоль набережной. Стволы их были черны, как и кожа незнакомки. Два крупных раскосых глаза пристально буравили меня. Она увидела, что я ее заметил, но взгляда не отвела, а будто даже улыбнулась. Однако было в этой улыбке что-то зловещее и неприятное. На ветках над ней в густой листве копошились и орали черные галки. Их было столько, что крона дерева казалась живой. Я ощутил неприятное волнение, будто жизнь моя решалась в этот миг. Мне стало неприятно, и я поймал себя на мысли, что видел подобное живое дерево с горланящими птицами однажды. Перед смертью отца, на границе нашего маленького штата и другого, куда мы ездили торговать. Мы возвращались с Фермерского рынка в Бозра по Либанон-роуд. Направлялись в наш Северный Франклин, штат Коннектикут. Отец умело вел потертый красненький пикап «Дженерал Моторс». Солнце садилось за горизонт, окрашивая поля в коричневатую гамму. Почему-то в этом закате было мало красок. Я помню только грязно-рыжие полосы от лучей, разлитых по потемневшим полям. Отец предложил перекурить. Мы остановились и вышли. Затянувшись самокруткой, единственной папиросой, которую он признавал, отец сказал:

— Закат цвета дерьма! Ты тоже это заметил?

Я засмеялся и ответил:

— Есть такое дело. Но, думаю, мы слишком много работаем с удобрениями, потому и представление о прекрасном у нас исказилось.

На что отец прокряхтел:

— Нет, Эл. Дерьмо оно и есть дерьмо. Мы привыкли, что закаты и восходы непременно должны радовать глаз. Но закат имеет право быть дерьмовым.

Я кивнул. Над деревом, которое торчало у обочины дороги, кружило воронье. Каркая, те словно пытались отогнать нас подальше. Крик их казался мне враждебным, словно мы вторглись на чужую территорию. Я поежился. Мне не нравились вороны. Не зря же с ними связаны мрачные суеверия у разных народов. Отец, кажется, заметил мой неприязненный взгляд на расшумевшихся птиц.

— Вот и вороны не обязательно должны быть вестниками смерти. Как и закат не обязательно должен быть чудом Господним.

Отец редко ошибался. Но в тот день ошибся. Вороны оказались предвестниками, хотел он того или нет. Утром следующего дня его хватил удар. И все в жизни моей изменилось.

Мы втроем плюхнулись на сиденье тук-тука, прижавшись друг к другу плечами. Гиг по-прежнему не очень-то с нами разговаривал. Не знаю, когда и чьими силами сможет перемениться то откровенно недружелюбное настроение, что царит на вилле «Мальва». Если честно, я прилично устал от него.

— Почему ты так грубо общаешься с Рамзи, Гиг, душка? — начала зачем-то Джесс, обращаясь к Гигу тоном учительницы начальных классов. Зря, потому что он вспыхнул, как ацетат, и пошел черным дымом, который можно руками щупать.

— Слушай, Джесс, а может, мы с ним жить будем? А? Позовем Рамзи к нам? Чего уж. У нас и так компания странненькая. Одним больше, одним меньше. А? Выделим вам комнатку. И заживете. Ты же, Эл, не против? А чего тебе быть против? Ты же у нас как мешок картошки. Куда тебе положат, там и будешь лежать. — Гиг закатил глаза. Любимый его прием на все случаи жизни.

— Заткнись-ка ты, Гиг, душка! — шикнула Джесс резко. — Потом ведь можно пожалеть о сказанном!

— Не то что? Проломишь мне череп?

Джесс открыла было рот. Оба они сидели по сторонам от меня, и я выступал своеобразным буфером. Не будь меня, они бы уже вцепились друг другу в глотки.

— Достала ты меня, Джесс. И твой юнец Рамзи. И вся эта гребаная Азия. С ее гребаными ланкийцами, горами мусора, вонью кисло-сладкой рыбы и сточными канавами. Достал оплот твоей блажи, такой необходимый ангар! — на этих словах он изобразил утонченного художника, манерно заломив руки. — Присказки твои вроде «Гиг, душка». Гребаная Труди достала. Свалившаяся невесть откуда Лаура. И ты, Эл, тоже. Туда же! Достал.

На ходу он выпрыгнул из притормозившего на повороте тук-тука и движениями раненого барса, лавируя между мопедами и разномастными рикшами, ринулся к краю дороги.

— Чего это с ним? — спросила Джесс. Почему-то у меня.

— Не знаю. Думаю, ему не понравилось подозрение, которое я высказал. Хотя это и не подозрение вовсе, а мысль. А может, ему не нравится то, как ты смотришь на Рамзи.

— А как я смотрю на Рамзи?

Светло-желтые глаза Джессики, похожие на волчьи, расширились в искреннем удивлении.

— Как точнее сказать… Сладострастно, что ли.

— Чего? — Джесс прыснула.

— Да. На Гига ты так не смотришь. То есть я ничего не хочу сказать. Ты его, конечно, любишь, но смотришь скорее как на величественного императора. С примесью восхищения, но без страсти.

— Тоже мне, специалист по страсти, — фыркнула Джесс с издевкой.

— Ты спросила. Я ответил.

Тукер поглядывал через плечо, не понимая, ссоримся мы или просто разговариваем.

— Не знаю, как это выглядит со стороны, только я люблю Гига на пределе возможного, — сказала Джесс и отвернулась.

— И зачем вам тогда другие люди?

— Какие другие? — снова повернула она ко мне беспокойную голову. — Вы с Труди, что ли? — Она улыбнулась.

— Другие люди в ваших отношениях, я имею в виду.

— Иногда без других людей все рушится. Они как живительный нектар. Тебе ли не знать. Ты сам появился среди нас по этой причине. А теперь морализируешь. — Джесс неприятно ткнула меня в грудь указательным пальчиком. Твердым, как канцелярское перо.

— Мы с Труди верны друг другу, — ответил я и потер то место, куда она ткнула.

— Тут как посмотреть. — Джесс показала кавычки в воздухе. — Но если тебе так спокойнее… — Она нарочито пожала плечами и опять отвернулась к окну. Провоцировала меня на глупую ревность.

— Из-за ваших игр с открытым браком Санджай пострадал физически, — я выделил голосом слово «ваших».

— То есть ты продолжаешь настаивать, что в смерти Санджая повинен кто-то из нас? Я или Гиг? И все из-за нашего открытого брака? — Недолго же Джесс просидела отвернувшись.

— Санджай оказался в бухте за лежаками точно по причине этого, — подтвердил я.

— Ты добиваешься того, чтобы я тоже выскочила из тук-тука на ходу вслед за Гигом? Ты скажи, если надо, я сойду.

— Если уж на то пошло, вопрос-то важный. Ведь убил его кто-то, — осторожно начал я. — И с большой вероятностью — кто-то из нас. А мы просто замалчиваем эту тему. Как и в тот раз. Когда произошла та «плохая» история. Когда меня еще не было с вами.

— Ты очень любишь повторять, что тебя тогда не было с нами. А значит, и сейчас ты будто бы ни при чем. Хотя, как по мне, это ничего не доказывает. Труди была на пляже в ту ночь. И еще кое-что. — Джесс перешла от резкости к вкрадчивости. — Я не говорила, но я не помню одного момента той ночи. У меня провал в памяти. Санджай надо мной у лежаков — и дальше пустота.

— Ты говорила, что это нормально. Что такое у тебя бывает.

— Бывает. Но когда в то же время случается плохое, а кусок памяти отсутствует, это невольно заставляет сомневаться в себе. И не только в себе. — Она снова стала жесткой, как и до этого. — К чему я веду? Я не знаю, что делала Труди на пляже. И ты, и Гиг. Это мог быть кто угодно.

— И все же Санджай оказался за лежаками в бухте, потому что…

— Да-да, потому что у нас открытый брак! — Джесс закончила за меня и добавила: — Мы почти приехали!

Рикша, кряхтя, карабкался по холму к вилле «Мальва». Из-под капота у него валил черный дым и пахло гарью. Слишком крутой подъем. Слишком старый тук. Но наш рикша то и дело оглядывался, приговаривая: «Гуд, сэр. Итс гуд, сэр, донт ворри». С грехом пополам мы втащились наверх. Я дал горемыке двойную плату, которая на пересчет стаканчиков кофе из Starbucks составила бы треть двойного латте. Но парень был так счастлив, будто я отец, подаривший ему на день рождения красный велосипед.

Вид с нашего холма открывался чудеснейший. Я засмотрелся на океан и верхушки вечнозеленых пальм. Они трепетали на ветру. Переплетались друг с другом листьями, как участники вакханалии. Покачивались и ласкали друг друга, создавая причудливый ковер. Тропическая природа вызывала неоднозначные чувства. Она сильно отличалась от того, к чему я привык в Коннектикуте и хорошо знал. Но меня не оставляло желание организовать здесь ферму. На родине я жил в исторической области, именуемой Новая Англия. Тут я хочу перебраться в маленькую Новую Зеландию, которая находится в центре острова и славится пастбищами и лугами. В этой схожести названий я видел знак.

Наш рикша безуспешно пытался завести тук. Тот фырчал и тут же глох. Водитель тянул на себя длинный рычаг, который торчал из пола машины, будто встроенная в корпус лопата. Через сколько-то попыток парнишка махнул рукой и покатился вниз с горы на отключенном двигателе, с надеждой завестись где-нибудь по ходу.

— Джесс, я хотел спросить у тебя кое-что, — начал я.

— Что? Спрашивай. И почему так загадочно? — Джесс пинала ногой мелкие камешки, и те летели вслед за тукером, который быстро превращался в точку.

— Просто ты у нас мастер смелых жестов, — улыбнулся я, намекая на ангар.

— Что ты имеешь в виду? — Джесс напряглась.

— Ты же знаешь, что я был фермером всю жизнь.

— Знаю.

— Так вот, я хотел бы снова заняться этим делом. Но мне не хватает решимости. Не знаю, как отреагирует на эту идею Труди. Ей не очень-то нравится Ланка. И Гиг. А ферма — это серьезно.

— И как я могу помочь? — Джессика развернулась ко мне и смотрела теперь внимательно.

— Да не знаю я как. Не знаю, если честно, зачем вообще все это говорю. Наверное, мне хотелось найти единомышленника. Ведь ты не задавалась вопросом о планах остальных, когда арендовала ангар.

— Ты что, просишь благословения, Эл? — Она рассмеялась.

— Вероятно, да.

— Тут только тебе решать. И знаешь… — Джесс замолчала, решая, продолжать или нет. — Мне кажется, у тебя с этим серьезные проблемы. До тех пор, пока ты будешь оглядываться на всех, ты так и останешься милым Элом, которого другие будут считать мешком картошки, который можно подвинуть.

Ее слова больно задели меня. Сам я не считал себя безвольным. И что хуже всего, не понимал, почему она и Гиг говорили об этом с такой уверенностью. Так, будто это что-то само собой разумеющееся. Так, словно я человек, у которого развесистые оленьи рога, но он этого не замечает. И удивляется, почему его не пускают в общественный транспорт и почему он застревает в дверях кафешек.

А я ведь без чьей-либо подсказки решился быть с Труди. Сам продал ферму. Сам переехал в Верхний Ист-Сайд к Гигу и оплатил его коммунальные платежи. Я много чего делал и умел. Но в то же время что-то в ее словах было правдой. Но я не понимал, что именно. И тем более — что с этим делать.

Вокруг было темно, но не пугающе темно. Такой уютный полумрак из детства, который скапливается в комнате перед сном при чтении сказок. Его можно пощупать и понюхать. Пахнет он выпечкой и подогретым молоком. А на ощупь как бабушкина ладонь, теплая и шершавая.

Я поймала себя на мысли, что сижу неподвижно и почти не дышу. Всегда замираю, когда боюсь спугнуть момент, упустить его, как белого кролика с нагрудными часами на цепочке, прыгнувшего в нору прямо перед носом. Когда я была маленькой, я думала, все девочки как Алиса. Потому что и сама была точно как она. От и до. Миры Зазеркалья и Страны чудес были мне так хорошо знакомы, что я могла водить по ним экскурсии. Хотя с Алисой всегда сравнивали Карин, за белокурые локоны.

Я смотрела на джунгли в открытый проем размером с киноэкран. Сидела на мягком пледе, опустив ладони на его плюшевую поверхность и вглядываясь в темноту. Джунгли шумели и казались ненастоящими. Такими бывают задники в старых фильмах, на фоне которых герои трясутся в машинах. Окружающее казалось декорациями. Пространство ангара было наполнено мерцанием маленьких фитильков. Я зажгла свечи и расставила их по периметру мастерской. Сама же уселась в каркасный шатер для пикника, который разбила по центру помещения. Притащила его из гаража с виллы «Мальва». Собирался он в два счета. Имел сужающуюся кверху конструкцию и двойные стенки. Один слой представлял собой москитную сетку, второй — водонепроницаемый брезент, который откидывался и подвязывался у верхушки, чтобы внутрь проникали воздух и свет.

Зачем я установила шатер в ангаре? Я намеревалась провести в нем ночь. Муж перешел в этот день все границы. На теннисе, о котором я давно мечтала и на который позвала Рамзи, Гиг выделывался как мог. Кидал на бедного бармена гневные взгляды. Орал, мол, не там стою, не так отбиваю. Потом устроил нам с Элом сцену в тук-туке. Выскочил на проезжую часть, белый от злости, прямо по ходу движения и чуть не угодил под колеса многодетной мамаше, загрузившей мопед тремя разновозрастными малышами с собой в придачу. И как ланкийцы в таком количестве на них умещаются?

Эл тоже наговорил гадостей. Я, правда, в долгу не осталась. Выложила ему, что он безвольный. Может, зря, конечно. Эл мне нравится. И я думаю, если Гиг меня подведет, то Эл ведь никогда себе не позволит кого-то подвести. Будет спасать всех вокруг до последнего.

В общем, я решилась уйти из дома и провести ночь в мастерской. Разбила шатер и украсила его сверху гирляндой из разноцветных фонариков. Внутри было спокойно. Я сидела на мягком, расстеленном по дну спальнике, сложив ноги калачиком. Сидела и пристально смотрела на дверной проем ангара. Хотя заглядывать в бездну, как известно, опасно. Но я всю жизнь этим занимаюсь и могу с уверенностью сказать: бездны в каждом из нас гораздо больше, чем мы думаем.

Через какое-то время кусты зашевелились, и из темноты появился человек без головы. Он двигался медленно, ступая украдкой, будто вышедший на охоту зверь. Я замерла. Он остановился. Потом шагнул в ангар. Свечи озарили его теплым мерцанием. И тут же у безголового появилась голова. Вполне симпатичная голова. Это был Рамзи, одетый в белоснежную рубашку с длинными рукавами. Слившись с ночными джунглями за счет цвета кожи, он обрел телесность, только ступив в освещенный ангар.

Рамзи осторожно двигался по мастерской в сторону шатра. Я сидела неподвижно, не произнося ни слова. Уставившись на него немигающим взглядом. В лучших традициях детской страшилки.

— Джесс, что ты тут устроила? — спросил он, неуверенно улыбаясь. Оглядывая иллюминацию то ли с восторгом, то ли с недоумением.

Я продолжала изображать серьезность:

— Это собрание древнего ордена Ланкийских масонов. Да-да, есть и такие! Мы, масоны, везде простерли длинные руки своего влияния. Клянешься ли ты, Рамзи, как там тебя по фамилии…

— Ты будешь смеяться! — перебил он меня.

— Отвечай, соискатель посвящения, — продолжала я серьезным голосом без тени улыбки.

— Ладно-ладно, глубокоуважаемый масон Джессика! Моя фамилия Бембо.

С моего лица как рукой сняло ту загадочность, что я пыталась изобразить.

— Так ты Бэмби? Рамзи, милый. Ты маленький олененок?! — Голос мой зазвучал так, будто я увидела пушистую собачку, обнимающую милого котенка, обнимающего в свою очередь очаровательную морскую свинку. Рамзи пожал плечами и правда напомнил мне робкого, еще безрогого детеныша сохатого.

— Да, да. Я Рамзи Бембо.

— Это ланкийская или итальянская фамилия? — спросила я, потому что знала, что папа у него из Италии. А по звучанию она больше напомнила «Бомбей», чем «бамбино».

— Итальянская, папина, — пояснил он. — Вообще-то известна целая династия итальянских художников Бембо. И никто не называл их оленями.

— Уверена, те Бембо не были такими милыми, как ты!

Отодвинув в сторону занавесь из сетки, которая закрывала вход, я стала жестами зазывать гостя в свое уютное убежище.

— Залезай-ка сюда!

Рамзи замешкался. Такой он забавный, с его неподдельной скромностью. Встал по струнке, как часовой у Букингемского дворца. И говорит голосом до безумия серьезным:

— Ты зачем меня позвала, Джесс? На теннисе после игры ты сказала, чтобы я вечером пришел в ангар. Что тебе нужно со мной поговорить и что это очень важно.

— Было такое, — кивнула я.

— А тут все выглядит так, будто это свидание. Я, Джесс, не бич-бой. Со мной так не надо, — нахмурился Рамзи.

— О! Нет, нет и нет! Рамзи, милый, ну ты чего? Ну даешь! Не-ет, это совсем не то, что ты подумал. Это не для тебя все. Это я для себя все сделала. — Я даже вскочила на ноги, выпрямившись в палатке в полный рост, так что задела головой гирлянду из фонариков. — Я думала, мы поговорим, как в прошлый раз. Просто Гиг и Эл так меня взбесили по дороге домой, что я решила уйти и переночевать тут. И устроила эту красоту для себя. Ну прости, что смутила тебя. — Я смотрела на него через сетку, что занавешивала вход, а сверху мне на лицо светили синий, красный и зеленый огоньки. То, что я сказала, было чистой правдой, и мне даже в голову не пришло, как мое украшательство могло выглядеть с его точки зрения. Я высунула руку из-за занавеса и, ухватив Рамзи за рукав, стала тащить внутрь, приговаривая:

— Какой хорошенький бич-бойчик! Сладкий пирожочек! Иди к мамочке.

Он засмеялся, прекратил дуться и тут же расслабился. Забрался ко мне в домик с лицом младшего брата, которого старший пустил в сооруженный из диванных подушек штаб.

— Вот, смотри, я и валик между нами положу, чтобы ни-ни. — Я достала из-за спины флисовое одеяло, скатала в трубу и устроила между собой и Рамзи. — Так тебе спокойнее, мой высокоморальный друг? — спросила я, делая утрированно серьезное лицо с долей трагической нотки, играя бровями в духе Греты Гарбо.

Рамзи кивнул.

— Тут очень красиво. Так что ты хотела сказать, Джесс?

— Давай не сразу, давай просто поболтаем. Может, я и не расскажу, — выдавила я. Не люблю, когда меня торопят. И вообще когда мной руководят.

— Что за тайны?

— О-о, тайны — дело такое, тайное! — Я улыбнулась, посмотрела в его светлые глаза. Каждый раз гляжу в них как завороженная и вижу озеро в гроте. Такие бывают в самом сердце скалы. Вода в них светится изнутри. И кругом эхо. А на каменистые своды пещеры падают паутинообразные водяные отблески. Ощущение, будто попал в синее стеклышко.

— А как ты собираешься тут спать с открытой нараспашку дверью в джунгли? — спросил он.

— Дверь можно закрыть.

— Тогда станет жарко.

— Включу вентиляторы. Они работают как чумовые.

— Тогда придется задуть свечи. Вентиляторы их потушат.

— Тогда задую. Или не задую. И оставлю открытой дверь. Если ты останешься со мной, будет не страшно.

— Джесс…

— Что?

— Что ты хотела сказать? Зачем позвала меня?

Я повернула голову и увидела маленькие огоньки, что плавали в воздухе и медленно двигались на нас. Было их с десяток, а может, больше. Они кружили снаружи и проникали в ангар. Мигая, как опадающие искры салюта. Может, так выглядит Вселенная со стороны Создателя, подумала я, глядя на пояс из мерцающих свечей вдоль стен. На венец из гирлянды над нашими головами. И на маленькие падающие звезды, зависшие в пространстве.

— Смотри! Смотри, Рамзи. Какое волшебство…

— Светлячки.

— Я когда их впервые увидела, глазам не поверила. Так удивительно…

Мы еще долго глядели на блуждающие в ангаре огоньки. Те словно перепутали свечи и гирлянду над шатром со старшими родственниками. Летая плавно и зависая в воздухе, светлячки как будто прощупывали обстановку. А она была странная. Я приложила палец к губам и жестом показала Рамзи, чтобы он замер. Я уже говорила, что всегда замираю, чтобы не спугнуть момент. Замираю и не дышу. Это у меня с детства. Где-то я услышала, что привычка замирать досталось людям от мозга ящериц. Те замирают в момент опасности. Только опасности сейчас никакой не было. Или была?

— Он обижает тебя? — спросил вдруг Рамзи.

— Кто?

— Гиг.

— Не-е-ет. Не то чтобы… Он просто такой. Я нашла способ отвоевывать себя. Зависимость — худшее из того, что случается с человеком. Быть зависимой от кого-то или чего-то — страшное дело. И я борюсь с ней в себе и в нем. Он терпеть не может, когда меня нет дома. Когда он не знает, где я. Поэтому иногда я ухожу.

— Чтобы его злить?

— Чтобы его научить.

— Научить чему?

— Как бы это сказать… Независимости.

— Друг от друга?

— Я понимаю, это странно звучит. Но для меня важно постоянно забирать кусок себя из этих отношений, чтобы вконец в них не раствориться.

— Так можно не заметить и всю себя забрать.

— Можно. Но всю меня не так просто забрать. Слишком я разрозненная. — Я грустно улыбнулась.

— А меня ты позвала на теннис и сюда, тоже чтобы забрать часть себя из этих отношений?

Меня смутил его прямой вопрос. В особенности потому, что Рамзи попал в точку.

— Сначала да, — согласилась я. — А теперь уже не знаю. Мы с Гигом так привыкли к этим играм. Но они уже не дают прежних ощущений. Каждый раз забирать себя становится все труднее. И теперь это выглядит как привычка как-то реагировать.

— Ты про «открытый брак» и все эти штуки, что ты делала с Санджаем?

— Это начиналось как аттракцион. Ему нравится, когда я думаю, что свободна, а сама как йо-йо в его руках.

— А тебе? Что нравится тебе в этом вашем жизнеустройстве? Ведь не он один это придумал? Вы оба.

— И тут ты прав. Как говорится, все идет из детства.

— И что было в твоем детстве?

— О, тебе лучше не знать.

— Так плохо?

— Рамзи, милый… Есть такие вещи, которые лучше засунуть в пыльный сундук и отнести на чердак.

— Почему бы их просто не выкинуть?

— Хм. Даже не знаю. Я думаю, эти вещи оказались на чердаке очень-очень давно. Потому что это было самым легким решением.

— Но их можно найти, достать и разобраться с ними.

— А проще все-таки не трогать.

— Разве проще, если они даже оттуда постоянно влияют на тебя? Что там, Джесс? Как я могу помочь?

— Проблема в том, что я и сама толком не знаю. Все так запуталось. Не понимаю, что правда, что ложь. Где я сама, а где участники моего сновидения.

— Не понимаю.

— И я не понимаю, но чувствую. — Я запнулась в неуверенности, стоит ли продолжать. Но Рамзи смотрел так преданно, как взрослеющий на глазах олененок. Я не сдержалась и прошептала: — Я чувствую, что мне угрожает опасность.

— Какая опасность? От кого? От Гига?

Я замолчала. Не знала, как объяснить сказанное.

Рамзи заерзал на месте. Казалось, он раздумывает, бежать ли отсюда сломя голову, замять тему или кинуться в мои объятия.

— Рамзи, мне хочется, чтобы тут у меня был хоть один человек, которому я могу доверять.

— Ты можешь доверять мне.

— Это еще не все. — Я замолчала. — Я не уверена, что и ты можешь доверять мне.

Разноцветные огоньки падали, на секунду застывали на ее лице и, ускользая, менялись друг с другом местами, танцуя однообразный и ритмичный танец. Ее живая мимика, одновременно полная страдания и жизни, казалась сумасшедшим откровением в пестром свете гирлянды. Я понял. Может, в первый раз в жизни понял задумку той загадочной картины — Джоконды.

Джесс улыбнулась. Лоб ее перечертил излом внутреннего страдания, и вся она снова озарилась улыбкой. Свет то гас, то появлялся, складывая из секундных кадров один-единственный образ. Похожих и непохожих друг на друга лиц, являющихся ею. Честное слово, тогда я усмотрел под мельтешением огоньков рождение полугрустной улыбки с полотна Леонардо. Хотя кто я такой, чтобы судить об этом. Уж точно не искусствовед.

Когда я пришел в ангар и увидел, что Джессика там устроила — я имею в виду шатер, гирлянду и свечи, я почувствовал себя подопытным зверьком. Размах ее предприятия мне не понравился. Возникло ощущение, будто я участник хитрой игры. Да, Джесс мне нравилась до безумия. И я действительно обезумел, связавшись с ней. Если сказать точнее, она завладела моими мыслями, как осьминог, уцепившийся за риф щупальцами. Но даже с учетом такой одержимости происходящее в ангаре показалось фальшивым. Действия Джессики словно подчеркнули мою нерешительность. Запал, так и шел бы дальше. Но я не шел. Готовый оберегать ее, я пасовал. Не делал шагов. Спокойнее мне жилось в мире грез. И без того все стало слишком сложным. Ее предприимчивость поставила меня в тупик. Что это? Дружба? Методы женского обескураживающего пикапа? Я оправдывал свое бездействие тем, что она замужем, но с радостью бежал на каждый ее зов. Я не отдавал себе отчета, пока не столкнулся с этим. Джесс беззастенчиво показала мне мир образцовых свиданий со свечами и прочим. Типа: «Смотри, Рамзи, милый, как надо. Всему-то тебя учить».

Я взбрыкнул, как сосунок. Заявил, что я не пляжный мальчик. Бич-бои — это такая отдельная категория ланкийских альфонсов, живущих от сезона к сезону за счет состоятельных дам. Дуралей. Надо было видеть лицо Джесс, когда она это услышала. Хорошенько мы посмеялись.

И потом, когда она сидела напротив, в полумраке шатра, озаренная цветными огоньками, и рассказывала о себе, в речи ее было мало ясности и много боли. Но я был рад, что не чувствовал себя Санджаем в паутине разврата. Хотя обстановка навевала порнографические мысли. И от разврата я в самом деле бы не отказался.

Она приложила палец к губам и кивнула в сторону входа. Я обернулся и увидел стаю светлячков, если эту компанию можно назвать стаей. Они кружили по просторному темному помещению, слетаясь и разлетаясь, как миниатюрные шарики с гелием. Я посмотрел на Джесс. Она почти не дышала. А я заметил, что желтые глаза ее сияют ярче, чем светлячки, свечи и гирлянды вместе взятые. Понял, что она могла не зажигать огней, а тут и так было бы светло.

Джесс делилась личными переживаниями. Мысли ее, оборванные на полуслове, казались нелепыми. Страхи — преувеличенными. И хотя Гиг заставил меня задуматься, сыграв левой на теннисе, не он ли нанес роковой удар Санджаю, все же представить, как этот изнеженный эгоист убивает кого-то из-за Джесс, было полнейшим абсурдом. Известно, что убить может каждый. Тут важна причина, толкнувшая человека на безумство. А Гиг в его белых перчатках не стал бы марать руки. Я уверен.

— Рамзи, мне хочется, чтобы тут у меня был хоть один человек, которому я могу доверять, — сказала она с таким выражением, будто на нас шла лавина с горы.

— Ты можешь доверять мне, — успокоил я ее.

— Это еще не все. — Джесс замолчала, и ее нижняя губка задрожала, как у пятилетнего карапуза. — Я не уверена, что и ты можешь доверять мне.

Джесс, Джесс, Джесс, как же ты безгранично прекрасна. Она таращилась глазами маленького волчонка. Ощетинившаяся, напридумывавшая себе бог весть чего о доверии. «Джесс, Джесс, Джесс, ну иди же сюда», — так и крутилось у меня в голове. Я ни о чем больше не жалел. Желание обнять, успокоить, спасти ее от самой себя пульсировало в висках. А сам я сидел и умиленно улыбался, как беспросветный болван. Она вскинула брови в яростном возмущении, считав мой скептический и вместе с тем полный очарованности взгляд. Секунду подумав, ринулась вперед. Замерла у самого моего лица. Мне оставалось сделать один ответный шаг в дюйм длиной. Но я трусливо ждал, разглядывая коричневатые бороздки в ее радужках.

— Что, мать вашу, тут происходит? — прогремело над нами.

Оба мы, как школьники, которые на родительской вечеринке залезли под стол, чтобы поцеловаться, повернули головы и уставились на Гига, который стоял с букетом рыжих гигантских цветов на толстых зеленых стеблях. Вид у него был торжественно-глупый. Думаю, сначала он решил, что Джесс устроила иллюминацию специально для него.

Углядев же в шатре за сетчатой занавесью меня и свою жену, тянущую сложенные в трубочку губы, он с размаху зашвырнул букет в открытый проем ангара. Навстречу джунглям. Я отметил, что его подача левой по-прежнему выше всяких похвал. Не говоря ни слова, Гиг вытащил Джесс из шатра за шкирку и поволок к выходу. Она пыталась тормозить ногами о пол, кричала и сопротивлялась. Я полным остолопом остался сидеть как сидел. Дотащив Джесс почти до конца ангара, Гиг крикнул мне: «Закрой тут все, я потом заберу у тебя ключ в баре!» — и вышел, волоча Джесс за собой. Он даже не дал ей шанса на выбор.

Я остался в мерцающем помещении и показался сам себе клоуном на вечернем цирковом представлении. Не знаю, кто из нас был глупее: торжественный Гиг с букетом цветов на свидании собственной жены с другим мужчиной или я, ставший причиной семейной ссоры, позволивший всему этому случиться. Не помню, как тушил бесконечную вереницу свечей. Помню только серый дым, который медленно поднимался, когда я бросил последний взгляд на опустевший ангар. Он делал декорации нашего волшебного горе-свидания похожими на остывающее после бомбежки поле. По крайней мере, так нечто подобное показывают в военных фильмах. Я потянул вниз металлические жалюзи у входа длинной палкой, похожей на кочергу. Они с лязгающим звуком разложились гармошкой, и, присев на корточки, я закрыл ворота на ключ, для чего мне пришлось поковыряться в замке у самой земли.

Темень, хоть глаз выколи. Я побрел печально к мопеду, оставленному у дороги, и все смотрел на виллу «Мальва», которая возвышалась за деревьями на холме. В окнах горел свет. Джесс, наверное, там ссорится с Гигом. А может, у них примирительный секс. Может, такие дураки, как я, и нужны им для острых ощущений. Как той парочке из «Великого Гэтсби». Фильм мне, кстати, не понравился. Говорят, книжка лучше. Надо почитать. «Они ломали вещи и людей, а потом прятались за свои деньги или еще что-то, на чем держался их союз». Что-то такое. Что-то из этой оперы. Не хотелось бы думать так. Наверное, это говорила во мне ревность от картин, что рисовал мозг. Я глядел на горящие теплым светом окна виллы, как на огонек маяка.

Хотелось провалиться под землю, стать никем, пустотой и хаосом. Но я знал, что на днях снова увижу этих двоих в пляжном баре. Гиг протянет ухоженную ладонь с просьбой отдать ключ от мастерской, и я покорно, как истинный ланкиец пред лицом белого, достану ключ, склонив голову.

Но прошла неделя, а Джесс в баре так и не появилась. Телефон был выключен. Я постоянно буравил горизонт взглядом в поисках знакомого силуэта и стал до того рассеянным, что получал постоянные выговоры от начальства. На десятый день я заметил издали Эла. Рядом с ним шла Джесс в красном платье. В том же самом, в котором я видел ее впервые. На голове у нее была широкополая соломенная шляпа. Я поймал себя на том, что стою на цыпочках, повиснув на барной стойке, чтобы разглядеть девушку получше. Они медленно шли с Элом в сторону соседнего бара, и он трепетно придерживал ее за плечи. Это показалось мне странным. Возможно, они поссорились с Гигом сильнее, чем я мог подумать. Я чуть не вывалился из-за стойки, и хозяин заведения сделал мне очередное замечание. Эл и Джесс разместились за пляжным столиком под таким же широкополым, как и ее шляпа, зонтом. Джесс сидела боком. Меня удивило, что она даже не пытается смотреть в мою сторону. И только тогда я понял, что это не Джесс. Это была жена Эла, та, что редко покидала дом. И как я сразу не подумал. Все потому, что хотел увидеть Джесс. Вот и мерещилась она в каждой встречной. А может, красное платье сбило меня с толку. Вообще, эту девушку можно было спутать с Джесс. Но она не обладала ее грацией и стройностью, сильно сутулилась, и платье Джесс сидело на ней намного хуже. Джесс в нем сияла, а эта почти сливалась с пейзажем. Тем не менее Эл не сводил с нее влюбленных глаз. Я быстро потерял интерес к наблюдению за ними и только надеялся, что Эл заглянет поздороваться.

Так и вышло. Эл зашел, но держался сухо и прятал глаза:

— Привет, Рамзи. Гиг просил забрать ключ от мастерской.

— Да, конечно. — Я залез под прилавок и достал ключ.

— Эл, как она? — спросил я неуверенно. Я понимал, что мой вопрос не совсем корректен. Эл хотел отмахнуться, но увидел, как я взволнован.

— Рамзи, меня ждет Труди в тук-туке, а она не любит находиться одна вне дома. Ты не волнуйся. Все с Джесс нормально. Нельзя воспринимать ее симпатию серьезно. Она всегда это делает. Так она пытается убежать от себя. Она думает, что кто-то другой может ей помочь. Гиг, Санджай, ты или я. Но все мы бессильны.

Эл опустил голову и побрел в сторону дороги. Накрапывал дождь, обещающий скоро перерасти в тропический ливень. Волны вздымались высоко и разбивались о песок, унося шустрых крабов, цепляющихся за влажный берег полупрозрачными клешнями.

Одно дело сидеть дома, исходя из собственных соображений, и другое — стать вынужденным узником. Не могу сказать, что кто-то держит нас взаперти. Хотя если подумать, то держит — Лаура, появление которой сильнее прочего заставило обитателей виллы «Мальва» временно проститься с досужим образом жизни. Обыкновенно мы избирали тактику замалчивания проблем, ожидая, когда все уляжется само собой. Сейчас же удобная схема не работала. Как старые туфли, что неожиданно натерли мозоль и шага не давали ступить.

После того, как Гиг притащил Джессику домой с курьезного свидания в ангаре, обстановка внутри дома накалилась до предела. Кажется, Джесс одна не понимала, что Лаура, беспрепятственно бродящая по острову и неизвестно почему возникшая именно тут спустя столько времени, серьезно осложняет нашу жизнь. Любая беззаботность могла плохо кончиться. Из самого лучшего — мы бы снова сорвались с места. Из худшего… Кто его знает. Уже случались непоправимые вещи в присутствии Лауры. Из нас троих она самая беспомощная. Но, кажется, именно в этом главная проблема.

Словом, мы решили поменьше шататься по острову и выработать план. Эл настаивал на лечении Лауры. Но остальные относились к этому скептически. Кто знает, что наговорит она на терапии и чем это обернется. И что тогда будет со мной и Джессикой?

Я изводила себя, кусая губы в кровь. Джесс металась, как тигр в клетке. Гиг съехал от нее на первый этаж и спал на диване в холле. Эл, видя мое состояние, приносил мне фрукты. Делал ванну с пузырьками, купал, как годовалого пупса. Акупунктурно массировал ступни под трескучие звуки джаза, доносящиеся из динамика его мобильника. Я благодарно принимала заботу, но тревога поглотила меня почти целиком. Те черные черви в комьях земли не шли из головы. Как и синеватое лицо Марджани, цвета перезрелой сливы, с желтоватыми белками расширенных глаз на испуганном лице. Я не верила в духов, зная, что люди гораздо опаснее гремящих цепями призраков. Но и пугали меня не они. Что такое дурные предзнаменования? Разве духи и призраки посылают их? Разве? Люди сами себе мистики. Даже самые упертые агностики становятся жертвами удивительного человеческого умения наделять окружающие события смыслами. Утром, пока все спали, я вышла на балкон с чашкой зеленого чая. Небо над джунглями было серым, запятнанным облаками, как размазанный ластиком карандашный рисунок на листе бумаги. Я смотрела на океан. Он шумел. Шумели деревья. Шум катался по округе, как одежда в барабане стиральной машины: «Тыдык-тык-тык». Странное чувство. Тишина раннего утра и говорливый шелест волн, листьев, ветра. Всего и сразу. Так, думается, общались боги с древними людьми. Это понятный язык, не требующий перевода. Природа выражается ясно. Если ее слушать, узнаешь все, даже то, что знать не хочется.

Эл, уставший от моего упадничества, предложил прогуляться.

— Ну, не знаю, — пожала плечами я.

— Ты ведь начала выходить потихоньку.

— С тобой.

— Со мной!

— Не хочу в тот бар, где убили серфера.

— Пойдем в другой. Соседний. Там и капучино лучше.

Я застыла в неуверенности.

— Надень то красное платье, которое брала у тебя Джесс! Ты ведь мечтала выйти в нем. — Эл сиял, как снег на верхушках альпийских гор. Я улыбнулась, но еще сомневалась.

— Кто знает, как быстро придется сорваться с места, — добавил он. — Может, это последний наш выход в ближайшее время.

Слова «последний выход» прозвучали тревожно. Я была так погружена в собственные страдания, что не замечала Эла и его чувств.

— Почему последний? — спросила я.

— Наверное, я неудачно подобрал слова. Сейчас мы вдвоем. Ты и я. Кто знает, как будет. Тут всегда так много людей. Так много «главных героев», а мы вроде как второстепенные. А я хочу, чтобы ты надела красное платье и поехала со мной позавтракать.

Перед простотой и настойчивостью, с которой прозвучала эта просьба, я не смогла устоять. Бывает, что, выбравшись из скорлупы собственных терзаний, понимаешь, что другому ничуть не лучше твоего. К сожалению, такое случается нечасто. Своя боль гораздо весомее.

День был пасмурным. Когда мы прошли к столику почти у самого океана, я ощутила легкий озноб. Мечта о прогулке в красном платье в реальности обернулась неудобствами и смущением. Я привлекала слишком много внимания, и только широкополая соломенная шляпа создавала защитный барьер. Эл трепетно придерживал меня за плечи, и я силилась улыбаться скорее для него, чем для себя.

— Распрями чуть спинку, — сказал он, когда мы сели друг напротив друга и шустрый официант веером выложил перед нами затертые листы меню. — Ты такая красивая, не забывай.

Я нервно улыбнулась.

— Холодно.

Эл достал из нашей пляжной сумки легкий хлопчатобумажный плед, который взял с собой на случай, если мы вдруг захотели бы полежать на песке. Я приняла его, накрылась и наконец ощутила облегчение. Шляпа и накидка стали моим временным «домиком». Так-то лучше.

— Труди, тебе тут нравится? — Эл облокотился о столик, пристально глядя на меня.

— Тут, в баре?

— Тут, на Цейлоне. На острове, который славится тропическими лесами, засушливыми равнинами, горными плато и песчаными пляжами.

— Скорее нет, чем да. Почему ты спрашиваешь? — ответила я резче, чем Эл того заслуживал.

— Да так.

Он заметно расстроился и, сложив салфетку, лежащую на столе, принялся разглаживать сгиб ногтем.

— Нет, все-таки ты зачем-то спрашивал, — не унималась я, понимая, что испортила момент.

— Не бери в голову, Труди. Это, в сущности, пустяки.

— Ты об этом советовался тогда с Джессикой? — вырвалось у меня.

Эл переменился в лице. Зря я это сказала. В глазах у него возник правомерный вопрос.

— Как ты узнала? Ведь вы с Джесс не разговариваете.

— Услышала. Случайно. Не хотела подслушивать. Но так вышло. Что мне было делать? Знаешь, не так просто перестать слушать, если начал.

— Наверное. — Эл поморщился. — Я не хотел на тебя давить. Если тебе тут не нравится, то и говорить не о чем. — Он грустно улыбнулся и стал размахивать широченными ручищами в попытке привлечь официанта и сменить тему.

— Мне, Эл, нигде не нравится. Это какая-то зашоренность натуры.

Я по-прежнему жалела об испорченном моменте. Думала о той детской радости, с которой Эл начал разговор.

— Ты не зашоренная, Труди. Ты столько прочитала, столько знаешь. И ты ведь пишешь!

— Бестолковую фигню.

— Те статьи, что ты мне показывала, — они великолепны.

— Знаешь теорему о бесконечных обезьянах?

— Нет.

— Так вот, считается, что абстрактная обезьяна, беспорядочно ударяющая по клавиатуре в течение неограниченного количества времени, рано или поздно напечатает «Гамлета». И хотя вероятность того, что она слово в слово передаст драму Шекспира, настолько мала, что ей не хватило бы времени с момента зарождения Вселенной до наших дней, но в течение неограниченного срока это непременно случится! Эта вероятность рассчитана математически и доказана. — Я изображала профессора Стэнфорда.

— Тебя послушай, так Джессика рисует, как даровитая шимпанзе. А ты пишешь чуть лучше макаки. — Эл засмеялся в голос. — И в чем же ты хочешь убедить меня, Труди? Что обе вы безнадежны?

— Это просто шутки, Эл. Обесценивающие шутки!

— В любом случае тебе понадобится на статью гораздо меньше времени, чем той, хвостатой, на Шекспира.

— Да. С одной стороны бесконечные обезьяны, с другой — искусственный интеллект, отнимающий хлеб. Давай-ка и правда заведем небольшую фермочку, родной, и начнем выращивать тепломордых телят!

— А как же Гиг и Джессика? — удивился Эл.

— Я давно хочу отделаться от этой парочки! — шепнула я заговорщицки.

— И как ты себе это представляешь? — Эл будто не понимал моей иронии. Хотя обоим нам было ясно, что это та доля шутки, в которой есть правда.

— Большой вопрос. Но ведь и ты знаешь, что так не может продолжаться вечно? — ответила я уже серьезно.

— Знаю. Но не представляю легкого решения. Если быть более точным, никакого не представляю. А теперь еще и Лаура. Я видел ее впервые тогда в саду. Это безумно странное чувство. Будто я знаю и не знаю ее. Совершенно не знаю. Вы похожи, но она другая.

— Лаура особенная, — кивнула я.

— Как и вы все. Никого удивительнее в жизни не встречал.

— Ты же с одними коровами на своей ферме общался, — съязвила я, конечно, имея в виду крупный рогатый скот.

— И то верно. Сначала с коровами, теперь с мартышками.

Я шутливо стукнула его по плечу. Он увернулся. Мы расхохотались.

В то утро мы были совершенно счастливы.

Давно не резвился я слюнявым карапузом на качелях собственного унижения. Я был тем самым мальчонкой, что жует козявки в глубокой растерянности из-за того, что к нему на день рождения никто не пришел. Так чувствовал себя я, стоя с букетом тропических цветов в ангаре, где моя жена тянула сложенные в поцелуе губы к худощавому ланкийцу. Да, Джессика умела удивлять.

Зашвырнув примирительный букет в кусты, где ему самое место, и не помня себя от бешенства, я выдернул ее из нарядного шатра, похожего на Таймс-сквер в канун Рождества, и потащил к выходу. Абсурдность того, что устроила Джесс, выбивала почву из-под ног. Нам определенно надо было что-то с этим делать. Нам всем.

Джессика сопротивлялась и упиралась. Обзывала меня последними словами, рычала дикой кошкой. Так было всю дорогу до дома, пока она не обмякла. Повисла на моей руке кроткой невольницей. Я отвел ее в нашу комнату. Она молча разделась. Раздела меня. Мы смотрели друг на друга, как подростки перед дефлорацией. Джесс, такая маленькая, несчастная и потерянная. Ребенок со взрослым взглядом или взрослая со взглядом ребенка. Все в одном. Я не хотел ее трогать. Кажется, секс стал для нее привычным способом решать проблемы. И было в этом что-то нездоровое. Тяжелое, как испещренное шрамами тело бывалого генерала под мундиром, увешанным орденами. Будто бы этот старый вояка не признавал, что настало мирное время и ему пора на покой. И все ходил на аудиенции и балы, танцуя из последних сил, не снимая бренчащих медалей, золоченых погон и сабельки на боку. И всем вокруг было видно, как ему тяжело. Что он хочет под теплый плед, в кресло у камина, но что-то ему мешает. Джесс не показывала ран, которые прятала под экипировкой. Может, потому, что «панцирь сексуальности» был тем единственным, что она знала о себе наверняка. Пополняя коллекцию на парадном наряде орденами, она укрепляла броню от внешнего мира. И хуже всего, что я опять с каким-то звериным удовольствием подыграл ей в этой дурной привычке. А после, не говоря ни слова, оделся и съехал на первый этаж в холл, оставив одну.

Несколько дней мы не разговаривали. Она носилась по комнате раненым зверем и никак не могла смириться с мыслью, что мы с Элом решили отсидеться на вилле до окончательного решения по Лауре. То, что она не согласна, я знал по топоту, доносившемуся сверху, и по дрожанию люстры. Это же не Труди, которую хлебом не корми — дай запереться где-нибудь. Поговорить Джесс не пыталась, потому что уход мой сильно ее обидел. Я это знал и немного наслаждался этим.

На третий день нашей самоизоляции Эл с Труди собрались в бар на завтрак.

— Такое ощущение, что женщинам всегда хочется чего-то противоположного. Когда можно гулять, она сидит в четырех стенах, а как только мы решили воздержаться от прогулок, ей тут же понадобилось выйти в свет.

— Это не ей. Это мне нужно, — ответил Эл.

Думаю, он прикрывал Труди, но я согласился:

— Идите. Как раз заберешь ключ от ангара у нашего ланкийского Казановы! Представляю истерику Джессики, когда та узнает, что вы с Труди выходили на прогулку, в то время как она вынуждена сидеть дома, как Ассанж в посольстве Эквадора. — Я хохотнул и плюхнулся на диван, на котором последние три дня ел, спал и пил. Весь спектр человеческих удовольствий.

— Почему ты так на нее взъелся? — спросил Эл с лестницы, которая вела на второй этаж к спальням.

— Не понял? — переспросил я, громко втянув свежевыжатый лаймовый сок из трубочки.

— Вы с Джесс постоянно встречались с другими людьми. Что теперь не так?

— Это она встречалась с другими людьми, приятель! — Я снова глотнул сока, и тот обжег мне глотку. Эл смотрел непонимающим взглядом.

— Да-да. Мне и одной бабы хватало с лихвой, чтобы кто-то еще пилил мне мозги. Дальше пьяных обнимашек в баре я как-то не заходил. Мне было ее достаточно. В хорошем и плохом смысле. Достаточно Джесс. А ей меня — нет.

— И почему ты тогда это позволял?

— Знаешь, Эл, думаю, это даже не любовь, а патология какая или одержимость. Сам себя ненавидишь, но готов на многое. Или, может, даже не готов, но делаешь.

— Наверное. Я не знаю.

— Знаешь, Эл. Конечно же, знаешь. Ведь ты в том же дерьме, что и я. Ты можешь бесконечно успокаивать себя тем, что Труди — ангел. Но только какая, в жопу, разница. Белый и черный лебедь. Тра-та-та-та, тарара-та-та, тра-та-та-та, тарара-та-та, тра-та-та-та-а-а-а, тра-та-та-та-а-а-а, — пропел я и, устроившись на диване поудобнее, продолжил бездумное бдение.

В тот же день, вечером, после того, как Джесс узнала о прогулке Труди, она ожидаемо устроила нам с Элом ужасную сцену. Собрав небольшую сумку с вещами, она попыталась покинуть дом. Посовещавшись, мы решили пристегнуть ее к кровати. Наручники обычно не вызывали у нее отрицательных эмоций, ведь связывать друг друга было нашим маленьким фетишем. Конечно, не в этом случае. Но что оставалось делать? У Труди не было желания сбегать. А Джесс сама напросилась. Втягивает в нашу жизнь посторонних людей. Мужики вокруг нее мрут как мухи, так еще и Лаура объявилась, от которой непонятно чего ожидать. Такое решение казалось не совсем экологичным, но правильным. Если выбирать между двух зол — «привязанная Джесс» и «свободная Джесс, которая постоянно ввязывается в истории», выбор очевиден. По крайней мере, на время.

Всю оставшуюся неделю я продолжал морально разлагаться на диване в холле, чудесно обдуваемый кондеем под череду сериалов, названия которых не успевал запоминать. Хотелось отключиться от того, что, как темный водоворот, затягивало нас, признавались мы себе в этом или нет.

— Кажется, ты смотришь только про убийства и суды, — заметил Эл, робко проходя мимо. С таким виноватым видом, словно бы он без спроса ввалился в мою опочивальню. А между тем я занимал место общего пользования.

— Да про это только и снимают, — ответил я через плечо. — Это ты себе и Труди бранч захватил? — уточнил я, видя, что он несет на подносе гору закусок.

— Нет. Занесу Джессике. Она отказывается от еды. Хорошо хоть Труди ест за двоих, — пояснил Эл извиняющимся тоном. — Джесс там швыряется вещами, — добавил он, когда оба мы услышали грохот, доносящийся со второго этажа.

— М-м, — промычал я. — Ну, пусть пошвыряется и поголодает. Хочет привлечь внимание. Ей же без внимания тяжко.

Я выключил сериал, который смотрел посреди серии, и принялся машинально скроллить по экрану, выбирая новый.

— Сколько мы будем держать ее на привязи? — подал голос Эл. — Это вроде как неправильно совсем.

— Мы о ней вообще-то беспокоимся.

Эл промолчал. Как жонглер, он стал подниматься по лестнице, удерживая поднос в одной руке, а френч-пресс в другой.

Я продолжил праздное бдение. Перекусил стряпней, оставленной для нас Марджани днем ранее. Выпил, наверное, литр мерзкого местного кофе со вкусом земли. Было уже поздно. Я это знал наверняка. Не потому, что было темно, ведь темнеет тут рано, а потому, что успел посмотреть без перерыва целый сезон одного проходного ситкома. Хоть местами и на перемотке. Улица затихла, будто прикрывала кого-то. Я встал, чтобы налить себе содовой, и глянул в широкое окно. Из него открывался вид на подсвеченный бассейн в саду. Краем глаза я заметил, что по голубой водной ряби метнулась тень. Я замер у окна и уставился наружу. Так же сад выглядел в тот день, когда мы с Элом заметили снующую среди кустов Лауру. Я тогда сразу понял, что это она. Бедная девочка. После того, что случилось с Коулом, она так и не оправилась. Задавался ли я вопросом, как и почему она появилась именно тут? Конечно, задавался. И вариантов ответа у меня было два. Или она уже не настолько не в себе, как мне казалось, или кто-то из них ей помогает. На этих мыслях диагональная тень, уже гораздо более заметная, вновь скользнула по водной поверхности. Кто-то был слева, у входа в дом. Для самозащиты я прихватил початую бутылку виски, стоящую на кухне почти для красоты. С Элом пить — себя не уважать. Этот здоровяк убирался с одного глотка. За все время нашего пребывания бутыль осталась практически нетронутой. Я пошел к входной двери. Крался тихо, как кунг-фу панда на мягких лапках. Сквозь стеклянную дверную фрамугу я четко увидел силуэт, который двигался снаружи по странной траектории взад-вперед. Так, будто незваный гость танцевал. Я постоял с минуту, прислушиваясь. Помимо движений, которые не прекращались, я услышал звуки, похожие на шипение кобры. А точнее, двух кобр, которые спорили между собой, потому что сначала голос был певучим, а потом его прерывали более резкие хрипы. Мне надоел этот цирк. Да и плюс ко всему силуэт, что слонялся по улице, не казался принадлежащим силачу. Потому я распахнул дверь с ноги и выпрыгнул наружу, вереща индейцем и размахивая бутылкой, как дубинкой. Эффект неожиданности сработал. Передо мной замерла местная девица, которую я видел в форте. Сестра убитого серфера. В руках она держала странное кадило, из которого валил дым. Вокруг нашего порога россыпью черного снега лежала зола. Секунду мы таращились друг на друга. И как только девица сделала резкий шаг назад, в надежде бежать, я спрыгнул со ступенек так ловко, как четверо черепашек-ниндзя вместе взятых, и ухватил ее за тонкое запястье.

— Больно, пусти! — застонала девица на хорошем английском. Но в лице ее не было и намека на покорность. Глядела она огромными черными глазами еще гневливее и жарче, чем в первую встречу. При ближайшем рассмотрении я поразился гладкости ее кожи. Ни единой поры, словно бы она вылита из бронзы и покрыта черной патиной.

— Чем это ты тут окуриваешь наш дом, негодяйка? — спросил я полушутя, потому что сцена, за которой я застал ланкийку, действительно меня насмешила.

— А тебе весело? — держалась она гордо и, я бы даже сказал, нагло.

— А не должно? Я решил, что ты аниматор. Только не припомню, чтобы заказывал ряженых ланкийцев с ритуалами на сегодняшний вечер! Но если это подарок — что ж, я не против. Только можно не мусорить у моего порога золой? — Я еле сдерживал смех. — А танец живота есть в программе? Я бы хотел взглянуть.

— Скоро тебе не будет так смешно. — Она вскинула острый подбородок, ее маленькие ноздри раздувались от возмущения. Одета гостья была в темного цвета сари с золотой каймой и оттого напоминала какую-то индийскую богиню. Не очень-то в них разбираюсь. Но навскидку я назвал бы ее богиней смерти. До того пугающе хороша она была в отблесках голубоватого света воды из бассейна.

— Ты красивая, — сказал я, не удержавшись. Она подняла брови и приоткрыла рот, явно готовая говорить гадости, но замолчала. Ох уж эти женщины. Все как одна хотят быть покоренными, даже самые невыносимые гордячки. — Так ты колдовала тут, чтобы меня со свету сжить? — уточнил я мягко, все еще держа ее за тонкую руку.

— Не тебя.

— А кого?

— Того, кто виновен в смерти брата.

— А если это я?

— Значит, так тому и быть.

На все-то у нее был готов ответ. Я улыбнулся. Выпустил ее руку. Но она не бросилась бежать, а все стояла и смотрела так, будто читала меня. Медленно, как книгу на чужом языке. Мне понравилось это пристальное внимание, и я вдруг понял, что уже очень давно никто не смотрел на меня с таким выражением. Мурашки побежали по телу. Я поежился, хотя холодно не было. Это чертов экватор. Тут бывает холодно только под кондеем. Она сделала шаг назад, не отводя черных раскосых глаз. Те занимали на ее лице главенствующее место, и остальные мелкие черты — аккуратный носик, небольшой рот, острый подбородок и угловатые скулы — казались наброском по сравнению с прорисованными глазами. Будто ее смоделировала студия Pixar. Будто она вовсе не настоящая.

— Мы еще увидимся? — спросил я напрямик, не стесняясь своей прямоты.

Она не ответила, только улыбнулась странной, почти хищной улыбкой и пошла прочь. Я смотрел, как виляли ее узкие бедра под складками плотной ткани. Это казалось дежавю. Уже однажды она уходила прочь, а я смотрел на ее долговязую фигуру, и продавец у рефрижератора называл ее имя. Точно. Как же ее звали?

— Я знаю твое имя, как-то на «К»! — крикнул я ей вслед, но она не отреагировала. — Кали? Тебя зовут Кали?

Змейкой скользнула она за забор, и я решил, что странная гостья так и уйдет, оставив меня без ответа. Но напоследок, отворив калитку в высоком металлическом заборе, она выкрикнула:

— Кали — это богиня смерти. Кэйлаш. Меня зовут Кэйлаш, и молись своим богам, чтобы я и вправду не оказалась той, кого ты накликал.

Я почесал затылок, опять ощущая себя сопливым дуралеем, с которым поздоровалась самая популярная девочка из группы поддержки. Задрал нос кверху, втянув ноздрями влажную ланкийскую ночь. И впервые за долгое время почувствовал себя живым. Очень живым. Пока мой взгляд не упал на окна второго этажа. Джесс стояла там, припав к окну, со странно, почти диагонально вывернутой рукой, будто прибитой гвоздем к массивной спинке кровати. В этой неестественной позе она казалась сломанной куклой. И я снова уловил, как затягивает меня тот темный водоворот, в который мы давно и неумолимо неслись.

Есть в фермерстве два типа содержания коров: привязное и беспривязное. Привязное для людей сподручнее, а беспривязное гуманнее для животных. Те, что привязаны, стоят в ряд, а к шеям у них прикреплены цепи, и животные должны занимать строго отведенное место с одними и теми же соседками по бокам. Обречены всю жизнь видеть две эти рогатые морды справа и слева. Легла, встала, поела, дала молока — и снова по кругу. Люди часто прибегают именно к такому типу содержания, потому что выбирают для себя то, что жизнь облегчает, а не усложняет. Не надо коров по номерам искать. Проверять и думать, кому дали еды, кому нет. Кого полечили. Кого подоили. Когда корова в одном и том же месте — проще.

С беспривязными волокиты больше. Коровы то в зале, то во дворе. Поилки у них, чесалки, иерархия. Старшие молодняк строят. Какая-то жизнь кипит. А там, где жизнь, надо больше доверия процессу. А хозяева контроль любят. О доверии знают мало. Им проще всех в шеренгу выстроить. И то понятно. Только никому от этого не лучше, на самом деле. Раз мы выкупили с отцом у одной закрывающейся фермы десяток «привязных» коровок. А мы с отцом давно заметили, что плюсов от такой тюремной системы гораздо меньше, чем от беспривязного содержания. Наши коровки от счастливой жизни молока и больше давали, и охотнее. И вот эти новенькие испытали колоссальный стресс и даже столкнулись с армейской дедовщиной. Среди них даже крупные особи были до того забитыми, что так и жались друг к другу. Это мы не сразу даже заметили. А потом поняли, что одна рыжая всегда справа от черно-белой, а слева от нее такая смешная, с большим пятном на брюхе, в форме Африки. Мы думали, разойдутся, попривыкнут. Но какое там. Похудели все, засухостоили. Две из десяти коров умерли. Видно, от тоски. Да, с коровами такое бывает. Они вообще существа тонкой душевной организации. И не помню точно сколько, но несколько месяцев кряду мы вокруг оставшихся с бубнами плясали, пока они не начали отходить от строевого порядка. Вот что свобода с живыми существами делает. И что — ограниченность. Если б наших коровок, которых мы с отцом вырастили, кто-то лишил бы привычной свободы, они бы тоже издохли. А те, кто к запретам и ограничениям привык, тем от свободы тяжко. И к ней так же, как к неволе, надо привыкать. Получается, и на это нужно время.

Мы пристегнули Джесс наручниками к дугообразной спинке кровати. Она скользила браслетом по трубе изголовья и могла подходить к окну и даже самостоятельно посещать туалет. Одно кольцо наручников крепилось за спинку, второе было защелкнуто на ее запястье. Браслет плюс цепочка добавляли пространства для маневра. Дверь в душевую с туалетом, которая находилась в спальне, была расположена у изголовья кровати. Поэтому Джесс умудрялась, завернув за угол, самостоятельно пользоваться туалетом. Правда, без участия левой руки. Конечно, удобства в этом было мало, но лучше так, чем ничего. Джесс безумно злилась, но говорить с ней было сложно. Она не понимала, что нужно быть одной командой. Держаться вместе. Ведь по большому счету эти меры приняты ради нее. Продолжи она в том же духе, так одним Санджаем не обойдется. Мы, конечно, не озвучивали своих догадок. Но было ясно — парень погиб по нашей вине. Я не думаю, что она пошла на убийство осознанно, но разве это оправдывает?

Я пошел к ней в комнату с бранчем. Сначала занес закуски к себе. Налил из френч-пресса душистого чая. Потом уложил приготовленные для нее сэндвичи на один поднос, поставил рядом напиток и пошел. Джесс целый день ничего не ела. Когда я зашел в комнату, она стояла у окна. Рука ее, пристегнутая браслетом, была неестественно вывернута и отведена назад, к изголовью кровати. Она была так увлечена происходящим на улице, что не заметила меня.

— Джесс, что там? — спросил я.

— А! — Она обернулась, глаза ее были наполнены слезами. Крупными, как грозди ягод на ветке. Она моргнула, и они, застрявшие на ресницах, покатились по щекам.

— Что там? — повторил я.

— Ничего, — ответила она. — Знаешь, все ведь заканчивается, Эл.

Я кивнул:

— Я это понял, когда отец внезапно скончался. Был — и нет.

— Я хочу есть, — объявила она.

Я разложил перед ней угощения. Она села на кровать и принялась с аппетитом жевать сэндвич.

— Когда вы меня отстегнете? — спросила она между делом.

— Ты же сразу уйдешь?

— Да. — Она не пыталась спорить. — А если я уйду, и вы больше никогда обо мне не услышите?

— Так не получится. Ты же знаешь, Джесс. Ты не можешь одна. И потом, есть Труди. Не забывай! А еще Лаура.

— Мы не сиамские близнецы! — вспылила она и откинула сэндвич на край кровати.

Я не ответил. В комнату зашел Гиг, отхлебывая из бутылки виски.

— А я со-с-скучился, — протянул он — Можно к вам на огонек?

Он прошел быстрыми шагами по диагонали комнаты. Плюхнулся на кровать. Вытащил из-под головы сэндвич Джесс, понюхал его и отправил себе в рот.

— На, Эл. — Гиг протянул мне бутылку. Я не решался брать. — На-на! — зашумел он. — Давай, давай, парень! Нужно как-то снимать этот гребаный стресс.

Я согласился. Взял бутыль и сделал глоток. Приятное тепло прошло по гортани. Стало чуть спокойнее.

— Иди, иди сюда, дружище! — Гиг потянул меня за рукав и уложил рядом с собой. — Джесс, и почему это мы не приглашали Эла в нашу кровать раньше? А? Тебе же нравятся здоровяки?

— А тебе темнокожие.

— Принято. — Гиг икнул. — Как и тебе! — Он снова отпил из горла и поморщился. — Ты — проклятье, Джесс! Я знал, что безнадежен и никчемен, еще до нашей встречи. Тогда, когда глядел на Коула и Лауру. Я чертовски завидовал его сознательности, порядочности, какой-то глупой искренности. Но и любил его за это. Любил, завидовал, но был собой. Я знал, кто я. Знал, что эгоист и неудачник. Но мне все было понятно. А потом появилась ты. И кто я теперь? Кто теперь Эл? — Он опять икнул. — Эл был фермером. Я — разгильдяем. А теперь?

— Я тут ни при чем. — Она смотрела на него с жалостью.

— При чем! При чем, Джесс. Отпусти меня. Почему, черт, я притащился сюда и говорю с тобой после всего, что ты сделала? Потому что увидел твою печальную мордашку в окне. И прибежал, как щенок. Я даже мужиком не могу быть. Что от меня осталось? Сейчас я еще выпью и буду облизывать твои ноги. Ты же знаешь, Джесс.

— Я пойду, — сказал я и начал вставать, но Гиг задержал меня.

— Нет-нет, Эл. Не бросай меня с ней. — Голос его мерзко исказился от алкоголя.

— Господи, Гиг, ты пьян в стельку. — Джесс поморщилась.

— Не-ет! — прорычал он и сделал глоток из горла. Обняв вытянутые на кровати ноги Джесс, припал к ним, как младенец к груди матери. И захрапел.

Джесс повернулась ко мне и посмотрела тем изучающим взглядом, который я не ловил на себе ни разу. Это был взгляд женщины, которая смотрит на мужчину. Первобытно и ясно. Я не понимал, как они могут быть настолько непохожими с Труди. Это было странно, в их случае. Но я ничего не испытывал к ней, в то время как Труди доводила меня до приступов умиления одним своим присутствием.

Джесс вытащила ногу из объятий Гига и коснулась меня кончиками пальцев. Потом уложила ступню на верхнюю часть моего бедра. Я понимал, что она делает.

— Джесс, не надо, — сказал я, зная, что перед моими глазами витают маслянистые пары. Как те, что можно заметить на бензозаправке. Ее образ сливался с Труди в один, и я понимал, что теряю контроль.

— Почему нет? — спросила она спокойно.

И это еще больше распалило меня. Но я собрался. Снял с себя ее ногу и сказал:

— Потому что мы причиним боль тем, кого любим.

Джесс слезла с кровати и подошла к окну. Ее длинные черные волосы, спутанные от лежания, бежали по спине. Одета она была в легкие хлопковые шорты и майку на лямках. Теперь, на фоне ночных джунглей, освещенных луной и двумя уличными фонарями виллы «Мальва», она казалась беспризорным ребенком, наивно глядящим в окно и ожидающим Питера Пэна. Не взрослеющий мальчик из страны Неверленд мог бы спасти ее от приземленной реальности. Но ни я, ни Гиг не сделали этого. Азия была единственным Неверлендом, куда мы смогли ее отвезти.

— Почему ты так сильно любишь Труди? — спросила она с растерянностью ребенка, которого попросили выбрать, кто лучше — мама или папа.

— Разве любовь можно объяснить? — удивился я.

— Можно. Но нужно постараться. Обычно любовь объясняется странными словами. Ты не подозреваешь Труди в убийстве серфера? — спросила Джесс, неожиданно сменив тему.

— Нет.

— Почему?

— Почему я должен ее подозревать?

— Она появилась на пляже. Ведь это странно для нее. Согласись.

Я кивнул.

— Что она там делала? Ты спрашивал ее?

— Да.

По телу пробежал неприятный холодок, когда я вспомнил недавний разговор с Труди на эту тему.

— Она правша. Так же, как и ты, — напомнил я. — Ведь это было аргументом, который уберег тебя от ареста?

Джесс кивнула. Я прилег на кровать, чувствуя, что теплый виски вконец меня разморил. Она села рядом и заговорила тише, чем до этого:

— Есть еще кое-что. Когда убили Коула, Труди ведь тоже там была и что-то видела. Но она молчит. Все тут ополчились на меня. А Труди в стороне. Но в нашем детстве было кое-что… — Она тут же погрустнела.

— Расскажи о вашем детстве, Джесс. Труди не хочет об этом рассказывать, — попросил я, ощущая, как глаза мои начинают слипаться. Она присела рядом и поправила мне волосы. Я подвинулся так, чтобы ей было удобно запускать в них пальцы.

— Мы были очень разными девочками, — начала она. Я закрыл глаза и начал уплывать в сон.

Мне нравится та искрометность, с которой я выхватываю для себя события у повседневности. Только так и можно не сойти с ума. Я эндорфиновый наркоман или что-то вроде того. Происходящее впервые знаменательно. Первый чизбургер. Первое нижнее белье с чашечками. Первое «Привет». Первый поцелуй. С Гигом это случилось на обожженной солнцем стоянке. Похожей на картины Эдварда Хоппера красочной и безмятежной тревогой. Гиг хотел открыть дверь тачки. Та нагрелась, как забытая на плите сковорода. Но его руки дрожали, и меня завела эта дрожь. Ухватив за подбородок, я опустила его лицо так, чтобы можно было достать. И приросла теплыми губами к его — холодным, подрагивающим от волнения. Наш поцелуй был похож на смирение, которое рано или поздно испытывает осужденный на пожизненный срок. Каждый первый поцелуй имеет свой окрас. Поцелуй Санджая был как падение выигрышного мяча в лотерейный барабан: «плюмп» — и взрыв аплодисментов за кадром. Смесь восторга, азарта и случайного везения. Я коллекционер эмоций и могу назвать любую, мной испытанную. Однажды меня целовал подросток лет шестнадцати. В туалете «Макдоналдса». После того, как мать отчитала его при всем заведении за пролитый коктейль. Он целовал меня торжественно, словно Майкл Фелпс, отхвативший сразу восемь золотых медалей на Олимпийских играх 2008-го. Был у меня поцелуй с женихом на его свадьбе. Тот целовался шкодливо, как мальчишка, едущий зайцем на подножке трамвая. Целовал меня отец большого семейства на барбекю в парке. Свой поцелуй он аккуратно прикрыл клетчатой скатертью и спрятал в корзину для пикника. Целовал топ-менеджер с Уолл-стрит между бранчем и ланчем, и я знала, что я не больше цифры на его смарт-часах. Целовал неотесанный продавец в отделе радиотехники, и я заполняла собой все его пространство, словно эфир. Целовал знаменитый актер, а как будто бы себя. Целовал писатель, жадно, будто хотел достать из меня глубоко запрятанные истории. Целовал наркодилер, не понимая, что подсел. Целовал заправщик на заправке, а сам думал: «Лучше бы чаевые». Целовал ювелир, такой, какая есть, без огранки. Целовал пьяный незнакомец на улице, пытаясь найти во мне ось Земли. Да кто меня только не целовал.

Не целовал меня Рамзи. Уже второй раз были мы в шаге от падения. Почему падения? Этого я не знаю. Но я так чувствовала. Вроде бы ничего особенного, а есть ощущение передела. Какой-то черты, за которой новая пустота или новая наполненность — кто разберет. Рамзи был для меня точкой, поставленной на прямой. Страницей с загнутым краем в книге. Крошками на дороге, что оставил Мальчик-с-пальчик на тропинке лесной чащи. Я смотрела в эти голубые глаза, такие красивые. Глаза олененка Бэмби. Я готовилась пополнить коллекцию поцелуев. Думала, как это будет. Как первая радуга на ладошке? Как услышанная небесами молитва? Как ресницы, легко тронувшие щеку? Я ожидала нежнейшего чуда, но грубая рука Гига принялась тащить меня из палатки в самый неподходящий момент, словно нагадившего щенка. Всю дорогу до дома он молчал. Так же, не говоря ни слова, привел меня домой. Я была виновата. Нарушила все наши правила: «не влюбляться в объект, делать незаметно и ничего друг другу не рассказывать». Я разделась. Раздела его. Он был груб. Грубее обычного. Его руки царапали наждачной бумагой. Несказанные слова полосовали и развешивали на крюки мои страхи. Это был самый уродливый акт близости, потому что от близости в нем осталась только физическая «расправа». У нас бывали ссоры, агрессивное друг с другом обращение. Но всегда это было обоюдным. Диким животным игрищем. Но не теперь. Теперь все кругом пахло мертвечиной. Мои кружева и постельное белье, его руки, волосы, мысли. Я не хотела понимать, что это конец, но запах разложения преследовал меня. Я почти не дышала, и даже падая лицом в подушку, слышала вонь. После он оделся и ушел. Переехал от меня в холл на диван. Я бы тоже так поступила на его месте, но все равно заплакала. Я редко плачу. Только из-за Гига это и случается.

От Эла я узнала, что мы решили забаррикадироваться на вилле. Ведь явившаяся недавно Лаура — хрупкая девчушка, которая не в себе, это так страшно. «Ой-ой-ой, что мы можем от нее ожидать? А еще от тебя, неуправляемая Джессика!» И может, я бы смирилась с этим решением, но обитатели виллы «Мальва» ошарашили меня двойными стандартами. На третий день после решения сидеть дома и не лазать по острову Эл и Труди великосветски пошли позавтракать в бар. Что это? Как это понимать? То есть сидеть должна только я? То есть я тут самый опасный элемент? Я сложила вещи в спортивную сумку, закинула ее на плечо и пошла к выходу. Меня окрылило мое решение, и я задумалась, почему не сделала этого раньше. Чего проще? Взять и уйти из карикатурной семьи, в которой мы жили. Тогда я не думала о Труди или Лауре. Я думала только о себе.

Гиг валялся на диване в холле, уставившись в ноутбук, как овощ, потребляя кока-колу, крекеры и шоколад в заводских количествах. Я прошла мимо, и мне кажется, он мог не заметить, как я ухожу, потому что люди всегда были для него функциями и декорациями. Но прямо у выхода я столкнулась с Элом.

— Джесс, куда это ты? — спросил он удивленно.

— В бар на завтрак, — ответила я, отодвигая его плечом.

— Но сейчас вечер, — сказал он, не уловив моего направленного против них с Труди сарказма.

— А если бы было утро, я смогла бы свободно уйти? — опять съязвила я, ощущая, как меня раздирает чувство несправедливости.

Из-за угла показался Гиг, прибежавший на шум. Он чесал всклокоченные волосы. Лицо его выглядело изрядно помятым, будто он снимался в антирекламе подушки, после сна на который перестаешь походить на самого себя.

— Что здесь происходит? — спросил он лениво. Несмотря на помятость, он походил на Марлона Брандо и Энтони Перкинса вместе взятых. Вальяжной красотой на первого и мрачной харизмой на второго.

— Джесс пытается уйти, — пояснил Эл. Его лицо вытянулось еще больше, и теперь на нем застыло выражение глуповатого замешательства, будто он вышел на улицу и забыл надеть брюки.

— С вещами? — Гиг глянул на мою плотно набитую сумку.

— Ага, — кивнула я.

— Ты же никогда не жила одна, солнышко. И куда же ты направишься? К бармену Рамзи? Боюсь, этот тип не сможет обеспечить тебе жизнь, к которой ты привыкла.

Гиг коверкал голос, придавая ему сладкой отвратительности, и я еле сдерживалась, чтобы не расцарапать его самодовольную физиономию.

— Любая жизнь лучше, чем с вами двумя! — Я решительно отодвинула Эла от входа, и тот послушно уступил мне дорогу.

— Что ты делаешь, кретин! — выругался Гиг, подскочил к двери и захлопнул ее у меня перед носом. Глядел он с яростью, приправленной скукой, отчего уйти захотелось еще больше. Пусть ярость, только бы не скука!

— Если ты так хочешь идти, Джесс, пожалуйста, иди. Но отправишься ты в лечебницу на осмотр, а не на свободу. Пусть они там разбираются с твоими перепадами настроения и склонностью к агрессии. Мы как два идиота носимся тут с тобой, пытаясь создать для тебя условия нормальной жизни, но ты вечно недовольна! Теперь тебе кажется, что мы твои мучители? Только что с тобой будет там? — Он указал головой на дверь. — Очень быстро весь этот флер милой безумицы улетучится, и никому, слышишь, никому там, — он опять тряхнул головой в сторону выхода, — ты не будешь нужна дольше чем на час.

— Мне самой никто не нужен! — крикнула я ему в лицо, и он, поморщившись, вытер его воротом халата.

— Я сказал: или в лечебницу, и пусть там с тобой разбираются, или наверх, в свою комнату! Вам все понятно, юная леди? — Он опять сыграл голосом кого-то вроде строгого отца семейства из сериала.

— Дядя Том и дядя Тед, — прошипела я сквозь зубы.

— Что? — переспросил Гиг.

— Ничего, папочка! — Я развернулась и пошла наверх, в спальню.

— И еще кое-что, — крикнул Гиг мне вслед. — Я пристегну тебя, чтобы ты больше не пыталась сбежать.

Тогда я подумала, это шутка. Но оказалось, что нет. Наручники у нас имелись, потому что мы практиковали подобные увеселения. Гиг защелкнул браслет, болтающийся на спинке кровати, на моей руке и сунул ключ в свои домашние болоньевые шорты.

— Так-то лучше, — произнес он, похлопав по карману.

— Кому лучше? — спросила я.

— Всем. Жаль, что ты этого не понимаешь.

Эл приносил мне еду и напитки. Не знаю, что делала Труди. Как реагировала на мое заточение. Но только я пыталась бастовать и устраивала голодовки. Толку от этого было мало. Они понимали, что сколько бы я ни голодала, все равно не умру от истощения.

Безумная неделя подходила к концу. Я пыталась придумать хоть какой-то план побега, но ничего не шло в голову. Я знала, что ключ от наручника у Гига, но он ко мне не заходил. Было поздно, и я уже почти заснула, когда услышала доносящиеся с улицы сдавленные крики. Это был голос Гига. Он с кем-то ругался. В такое-то время? Я встала с кровати и подошла к окну, чтобы разглядеть, что происходит у самого входа в дом. Мне пришлось прижаться к окну щекой. Пристегнутую к спинке руку больно вывернуло, но я забыла о боли, когда увидела, что происходит внизу. Гиг говорил с красивой местной девушкой. Одета она была в темное сари, и волосы ее казались какой-то неимоверной длины. Если бы не золотая кайма на ткани, она бы полностью сливалась с ночью. Я толком не видела черт ее лица, но знала, что она красива, — по тому, как Гиг смотрел на нее. Мое сердце проткнуло булавкой, словно я была куклой вуду. Я ощутила резкую физическую боль. Я не разбирала слов. Не знала, о чем они говорили. Но этого и не требовалось. Я, как на экране тайного, спрятанного в комнате зеркала, видела все. Тот Гиг, что целовал меня когда-то, как осужденный на пожизненное заключение, вдруг получил амнистию. На моих глазах он становился свободным от меня, а я от него. Во влажном мраке тропической ночи, под шелест пальмовых листьев, танцующих прощальный танец. Я не думала, что такое возможно. Я всегда знала, что мы повязаны какими-то высшими силами, слиты воедино, как два ртутных шарика. Но в один момент термометр треснул, и мы раскатились, рассыпались на множество разбегающихся по углам и щелям частиц. Вы когда-нибудь пробовали собирать ртуть из разбитого градусника? Назад все части не соберешь. Я знала, что трещина между нами не была результатом его встречи с ланкийской девушкой, моим увлечением Рамзи, смертью Санджая, арендой ангара и всем тем, что случилось до того. Это были только ингредиенты пирога, который я состряпала. Я хотела уйти. Но в то же время мне было страшно. Я понимала, что никто и никогда не станет для меня тем, кем был Гиг. Был. Я выцепила слово «был» из собственных мыслей. Вот я, видимо, и решилась.

В комнату кто-то зашел.

— Джесс, что там? — послышался голос Эла.

Я развернулась и увидела его стоящим с подносом. Мне стало жаль Эла. Мне всегда было его жаль, потому что он казался мне жертвой нашего помешательства. Я заплакала.

— Что там? — повторил он свой вопрос.

— Ничего. — Я опустила голову. Не могла смотреть ему в глаза. — Знаешь, все ведь заканчивается, Эл.

Он кивнул:

— Я это понял, когда отец внезапно скончался. Был — и нет.

Слышать от него про отца было еще невыносимей, чем испытывать к нему жалость за его доброту. Таких детей, как Эл, не должны покидать родители. Даже если дети стали взрослыми. Хотя, если подумать, никаких детей не должны.

— Я хочу есть, — сказала я.

Он разложил передо мной то, что принес. Я уселась на кровать и принялась наворачивать сэндвич.

— Когда вы меня отстегнете? — спросила я. Решила выбить его из равновесия вопросом в лоб.

— Ты же сразу уйдешь?

— Да, — подтвердила я. — А если я уйду, и вы больше никогда обо мне не услышите? — На секунду мне показалось, что это могло сработать.

— Так не получится. Ты же знаешь, Джесс. Ты не можешь одна. И потом, есть Труди. Не забывай! А еще Лаура.

— Мы не сиамские близнецы! — вспылила я, осознав всю плачевность ситуации, и откинула сэндвич в сторону. Аппетит тут же пропал.

Эл не ответил. В комнату зашел Гиг. Он отхлебывал виски прямо из бутылки. Было ощущение, что по дороге от сада до второго этажа он выпил половину содержимого.

— А я со-с-скучился, — протянул он. — Можно к вам на огонек?

Не дожидаясь ответа, он плюхнулся на кровать, вытащил из-под своей головы мой сэндвич, понюхал, принялся доедать.

— На, Эл. — Гиг начал пихать бутылку Элу. Тот не решался брать. — На-на! Давай, давай, парень! Нужно как-то снимать этот гребаный стресс.

Эл безвольно взял бутыль и сделал глоток.

— Иди, иди сюда, дружище! — Гиг потянул его за рукав и уложил рядом с собой. — Джесс, и почему это мы не приглашали Эла в нашу кровать раньше? А? Тебе же нравятся здоровяки? — обратился он ко мне с кислым выражением, видно, представив такое развитие событий.

— А тебе темнокожие, — съязвила я, намекая на ночную гостью.

Гиг глянул на меня, как пес, которому любимый хозяин съездил тапком по морде. Но в следующее мгновение выражение его лица переменилось.

— Принято. Как и тебе! — Гиг снова отпил из горла и поморщился. — Ты — проклятье, Джесс! Я знал, что безнадежен и никчемен еще до нашей встречи. Тогда, когда глядел на Коула и Лауру. Я чертовски завидовал его сознательности, порядочности, какой-то глупой искренности, но и любил его за это. Любил, завидовал и был собой. Я знал, кто я. Знал, что эгоист и неудачник. Но мне было все про себя понятно. А потом появилась ты. И кто я теперь? Кто теперь Эл? — Он смотрел так, будто я злая волшебница, которая их заколдовала, не иначе. — Эл был фермером. Я — разгильдяем. А теперь?

— Я тут ни при чем.

— При чем! При чем, Джесс. Отпусти меня. Почему, черт, я притащился сюда и говорю с тобой после всего, что ты сделала? Потому что увидел твою печальную мордашку в окне. И прибежал, как щенок. Я даже мужиком не могу быть. Что от меня осталось? Сейчас я еще выпью и буду облизывать твои ноги. Ты же знаешь, Джесс.

Я знала. Даже сейчас мы все еще были прочно связаны. Я понимала, что только я одна и смогу с этим покончить.

— Я пойду, — сказал Эл и начал вставать. Его уровень морали не позволял ему расслабиться в нашей кровати, но Гиг его задержал.

— Нет-нет, Эл, не бросай меня с ней, — пролепетал он самой жалостливой из своих интонаций, но язык его предательски заплетался.

— Господи, Гиг. Ты пьян в стельку. — Мне было тошно смотреть на то, что с ним творится.

— Не-ет! — прорычал Гиг, сделал еще один глоток из горла и, обняв мои вытянутые на кровати ноги, захрапел. Он был все в тех же болоньевых шортах, в которые сунул ключ от наручника, и я поняла, что это мой шанс на побег. Повернув голову к Элу, я посмотрела на него. Иногда он мне действительно нравился. Мне вообще нравятся мужчины. В каждом я вижу что-то особенное. Однажды в детстве я возбудилась, глядя, как самый обычный слесарь строгает древесину. Его руки работали слаженно, любовно поглаживая брус. И мне захотелось самой стать этим брусом. Природа желания не до конца изучена. Моего — уж точно.

Аккуратно вытащив свою ногу из объятий Гига, я коснулась груди Эла кончиками пальцев. Он растерянно поднял глаза. Пристально глядя на него, я положила ступню на верхнюю поверхность его бедра и ощутила ни с чем не сравнимый трепет.

— Джесс, не надо, — попросил Эл умоляюще.

— Почему нет?

Он снял с себя мою ногу.

— Потому что мы причиним боль тем, кого любим.

Я слезла с кровати и отошла к окну. Посмотрела в беспробудную тьму. Фонари, что освещали сад, и подсветка бассейна не справлялись. Темнота наползала, и я чувствовала, что ко мне подбирается та беспросветная грусть, после которой я ничего не помню. Я очень боялась упасть в это состояние, утратить пятно света в моей голове и перестать осознавать себя. Я хотела только одного: отстегнуться от спинки кровати и уйти из этой комнаты, из этого дома.

Я видела, что глаза Эла закрываются, и мне нужно было просто выждать. Он никогда не умел пить, и даже тот глоток, что Гиг заставил его сделать, сказывался. Я ощущала, что мысли мои путаются, но близость ключа побуждала меня не раскисать. Я присела к Элу и по-матерински начала гладить его по голове. Он улыбнулся. Прилег, как котенок, и подставил мне свои волосы.

— Расскажи о вашем детстве, Джесс. Труди не хочет об этом рассказывать, — сказал он, зевая.

— Мы были очень разными девочками, — начала я.

Когда Эл заснул, я аккуратно придвинулась к Гигу. Легонько прощупала карманы его шорт и нашла ключ. Сумка, которую я собрала несколько дней назад, валялась в углу. Я закинула ее себе на плечо, тихо открыла дверь и хотела уже идти, но потом оглянулась. Гиг и Эл лежали рядом, раскинувшись на большой кровати. Лица их выглядели блаженными и умиротворенными. Совсем как у Тома и Теда когда-то.

Есть теория, что пока не усвоишь жизненный урок, он будет повторяться. Я не верю в провидение. Думаю, рука судьбы испытаний людям не подкидывает. Мы это делаем сами. Никто не заставлял меня с отпавшей челюстью таскаться за Джесс. Так же, как никто не толкал меня в объятия Клэр. Хрупкая и невесомая Клэр — ее кожа напоминала обезжиренное молоко, а глаза походили на рассветное небо, не такое яркое, как знаменитая савойская синева, а бледно-серебристое. Полная противоположность Джесс. Тихая, нежная. Даже странно, что она стала женой такого беспринципного мерзавца, как Уго Карбоне. Точно так же непонятно, почему Джесс вышла за Гига — клинического эгоиста.

Ах, Клэр, Клэр. Если говорить начистоту, я взял академку и уехал в Азию не просто так. На то были причины.

В местности Асти, где я вырос, виноделие возведено в ранг искусства, а красота ландшафтов Ланге, Роэро и Монферрата настолько поражает, что кажется смоделированной специалистами геймдева. С ранних лет я разочаровывал отца и радовал деда интересом к брожению вин. Холодный и загадочный погреб был главным местом моих юношеских опытов. Обстоятельства располагали к тому, чтобы стать достойным продолжателем семейного дела. Я поступил на факультет анализа и химии вин в Институт виноделия и винодельческой промышленности Асти, и когда закончил бакалавриат и перешел в магистратуру, в наших стенах появилась Клэр. Пришла из академического отпуска. Она выделялась из общего гомонящего потока возрастом (на пару-тройку лет старше), белокожестью и печально умудренным взглядом. Она никогда не тусовалась со всеми. Убегала сразу после пар и прыгала в блестящую черную машину, похожую на начищенные туфли итальянской вдовушки на мужниных похоронах. Раз мы столкнулись у выхода из кабинета, и я заметил, что сквозь ее тонкую светлую блузку в области груди проступило молоко. Это было небольшое пятнышко, но оно расплылось по ткани несколькими ареолами, напоминая остров на спутниковых снимках. Один надводный контур и второй, побольше, скрытый водой. Я неприлично уставился на грудь Клэр и, честное слово, не поверил бы сам себе, если бы попытался объяснить, что думаю сейчас о географических картах.

— Что-то потерял? — спросила она с улыбкой. И я тогда впервые увидел, как Клэр улыбается.

— Нет, просто тут… — Я указал пальцем на ее блузку, и она, опустив глаза, тут же покраснела и прикрыла пятнышко тетрадью, которую держала в руках.

— Это ничего. Это трогательно, — сказал я.

Она неуверенно покачала головой:

— Никак не закончим грудное вскармливание. Думала, пойду учиться, и само собой получится.

— И как это он тебя отпустил? — спросил я без задней мысли.

— Кто? — ответила Клэр с испуганным выражением. И я понял, что сказал что-то не то.

— Ребенок, — пояснил я.

— А, — успокоилась она. — Он еще не умеет говорить, и потому я с ним не советовалась. — Клэр сияла. — А ты похож на девочку с обложки National Geographic, — добавила она. — Я давно это заметила.

— Ничего себе комплимент. Какую такую девочку? — улыбнулся я.

— Нет-нет, правда. У нее тоже глаза светлые, а кожа смуглая. Я сейчас найду. — Не отнимая тетради от груди, она стала стучать пальчиком по экрану смартфона. — Вот. — Клэр развернула его ко мне, и я увидел старый довольно популярный снимок голубоглазой девочки лет двенадцати в то ли платке, то ли хиджабе бордового цвета.

— «Стив Маккарри сделал фотографию Гулы Шарбат, когда она жила на территории Пакистана в лагере беженцев в 1985 году», — прочел я сопроводительный текст. — И правда, есть что-то общее. Никогда об этом не думал. Непохожесть на других — клеймо или бренд. Тут как повезет! Ты тоже не выглядишь как коренная итальянка.

— Может, потому мы и нашли общий язык? — отозвалась Клэр, и наши языки с того дня действительно стали немножечко «общими». Так часто мы целовались.

Я не заметил, как мы оказались на грани страшной ошибки. Я не заметил. Клэр не заметила. Но заметил водитель черной машины, похожей на лаковые туфельки вдовы. Вскоре Уго Карбоне заявился в фамильную усадьбу моего деда для разговора. Только из уважения к старику Уго пообещал ничего со мной не делать, но настойчиво порекомендовал убрать с глаз подальше. Я быстро оформил академку и отправился на Шри-Ланку к бабушке по маминой линии. Мне было тяжело оставлять учебу, семью и Клэр. Оставлять ее с Уго, зная, какой он. Но, может, и хорошо, что я уехал, а то ведь точно наделал бы глупостей или стал бы расходным материалом.

Но в Азии я не сильно изменился. Как видите, сохранил пристрастие к любовным треугольникам и алкоголю (в профессиональном смысле слова). Посетителям пляжного бара не было дела до того, чем отличается Barbera d’Asti, которое характеризуется интенсивными фруктовыми ароматами черной вишни и ежевики с мягкими танинами и живым послевкусием, от Asti Spumante, который также имеет яркие фруктовые ароматы, но уже персика и груши. Но я не жаловался. Поговаривали, что вторая жена Уго пропала без вести, по совпадению — вместе с семейным бухгалтером, а первая сорвалась на кабриолете со скалы еще в 90-х. Потому я не особенно хотел проверять широту фантазии Уго на себе. Клэр застыла в памяти нежным образом, который с каждым днем становился менее четким. Я уже не мог вспомнить черты ее лица, и самым ярким воспоминанием о ней остался молочный островок в океане на ее блузке.

В бар зашли Гиг и Эл, помятые и хмурые, с такими выражениями лиц, будто всю дорогу до бара их клевали в макушки местные птицы. Оба сели за столик и вяло уставились в меню. Я протирал барную стойку и точно проделал бы там дыру, если бы не заказ. Одна шумная семейка благодаря обширным аппетитам давала работу бару и кухне уже полтора часа кряду. Я немного отвлекся, делая им милкшейк. Аккуратно взял блендер, налил свежее молоко, добавил мороженое. Влил туда манговый сок. Закрыл чашу блендера крышкой и включил среднюю скорость. Когда консистенция меня устроила, перелил коктейль в стеклянный стакан, украсил топингом из ломтика лайма. Механическая работа здорово протирает стекла на лобовом стекле разума. Друзья Джесс наконец сделали заказ, отпустили официанта, и тогда только я поймал на себе тяжелый гиговский взгляд. Он буравил меня издали, так, чтобы я обратил на него внимание.

— Эй, Ромео! Не у тебя ли моя жена? — закричал он через весь зал, не стесняясь посетителей. Я только тогда поднял глаза от стойки, которую снова принялся натирать, дабы не глядеть по сторонам. Шумная семейка вмиг замолчала и покосилась сначала на меня, потом на Гига, видимо, пытаясь выстроить в голове наш любовный треугольник. Эл выглядел смущенным, в то время как Гиг, развалившись на скрипучем плетеном стуле, вероятно, казался сам себе Александром Македонским, только что захватившим персов.

— Нет, — ответил я, но мне стало не по себе. Что означает его вопрос? Он же сам увел Джесс из ангара, а теперь спрашивает, где она.

— Джессика ушла вчера вечером из дома, и мы понятия не имеем, где она, — пояснил он, видя мое недоумение. — Даже странно, что она не у тебя. Где, в сущности, ей еще быть? Она беспомощна, как фигуристка-парница, которая пытается выполнить поддержку без партнера. — Гиг хмыкнул и посмотрел на меня внимательнее, чем когда-либо прежде. Впервые в его взгляде проснулся интерес. Я уже не казался ему назойливой ланкийской мухой и стал кем-то покрупнее, типа опоссума или среднегабаритного варана. До конца моей смены оставалось пятнадцать минут. Я еле сдерживался, чтобы не броситься искать Джесс. Нужно было спокойно проверить кассу и передать дела сменщику, когда тот пришел.

— Что с тобой, Рамзи? — спросил сухонький жилистый Динеш, который делал лучший Ramos Gin Fizz из всех, кого я знал. Он один мог взбить легендарный напиток своими крепкими руками, похожими на паучьи лапки. Считается, чтобы добиться нужной консистенции, коктейль нужно взбивать не меньше двенадцати минут. Когда-то его создатель Генри Чарльз Рамос устраивал целые шоу, выставив за стойку тридцать пять «шейкерских парней», передающих друг другу емкость для взбивания по цепочке. Со временем в барменском оборудовании появились специализированные миксеры и машинки, которые значительно упрощают процесс. Но Динеш любил все делать сам. Особый вид искусства — то, как ходит его умелая рука из стороны в сторону. Как, затаив дыхание и будто даже шепча неслышную молитву, он сотрясает шейкер. И глядя на то, как он это делает, невольно начинаешь верить в предназначения и всякое такое.

— Эй, парень, что с тобой? — повторил Динеш.

— Да так. Кажется, я приболел.

— Я могу подменить тебя, Рамзи. Если бы можно было делать коктейли двадцать четыре на семь, ты бы тут был не нужен, — усмехнулся он как маленький крысенок, честное слово. Его безбородое лицо с тремя торчащими волосками над верхней губой и так делало его похожим на грызуна. А если добавить Динешу длинный хвост и ушки на макушке, попадание стало бы стопроцентным. Я похлопал его по плечу:

— Твои коктейли лучшие, Динеш. Это всем известно.

Через семь минут я несся по трассе, внимательно глядя по сторонам. Сердце стучало бешено от одной мысли, что Джесс непонятно где, непонятно как провела эту ночь. И правда, почему она не пришла ко мне? Вот дурак! Я чуть не упал с байка, треснув себя по шлему. Она же могла прийти в бар как раз в тот промежуток времени, когда я дрых в подсобке. Во внутренний диалог вклинился вопрос, который за утро не посетил меня ни разу, хотя мучил всю неделю, когда я не видел Джесс, но ничего не предпринимал: «Зачем я вообще в это влез?»

Этот же вопрос мучил меня, когда я нарвался на разборки с мафиози Уго и улетел в Азию, оставив многообещающую учебу. Только теперь я не успел выкарабкаться и увяз по самую макушку. Я понимал, что захлебываюсь зеленой жижей с привкусом тины, но не мог оставить Джесс.

Улицы были заполнены народом. Все готовились к местному буддистскому празднику Весак. Украшали магазины и лавки фонариками и прочей иллюминацией. Рождение, просветление и уход Будды в паринирвану, согласно традицииТхеравады, всегда отмечают в первое полнолуние мая. А я вспомнил шатер, огоньки и светлячков Джесс. Она не знала про Весак, а украсила все аналогичным образом. Девушка с тонкой интуицией. Не надо было давать Гигу уводить ее силой из ангара, как вещь или ребенка. Я трус. Малодушный трус. Способный на действие, только когда мир трещит по швам. А пока не припрет, так и буду глазеть. Я вырулил с оживленной улицы, минуя подрезавший меня crazy bus, визгливо просигналивший у самого уха. Он вопил с такой силой, что еще минута, и я был бы контужен. Он же понесся дальше, ронняя с подножки не успевших заскочить внутрь пассажиров и дребезжа буддийской мишурой, обильно украшавшей салон в попытке замаскировать его ветхость. Я не знал, как собираюсь найти Джесс в этом муравейнике, и просто ехал, без особой надежды глядя по сторонам, пока до меня не дошло, что существует одно преимущество. Джесс белая, а значит, заметная. Довольно быстро опрос местного населения дал кое-какой результат. Тут у нас большая деревня. Все про всех всё знают. Особенно про белых.

Притормозив у лавки с бочками вяленых морских гадов, больше похожих на сухие козявки, я обратился к хозяину заведения. Он стоял у входа, опершись о стену, и жевал свой неприглядный товар, доставая его из ладони двумя пальцами. Вокруг здоровенных емкостей кружили мухи, без стеснения присаживаясь на съестное. Никогда не понимал, кто покупает эту дрянь.

— День добрый, не видели ли вы белой женщины с длинными вьющимися волосами? — спросил я. — Она могла прогуливаться в этом районе.

Мужик сплюнул в сторону сквозь щербинку в зубах и ответил мне с ленцой в голосе и азартом в глазах:

— Я нет. — Он сделал паузу и так многозначительно прищурился, что я аж дыхание задержал. — А вот Рашид говорит, что его друг Капа видел ночью странную белую бабу на трассе.

— Почему странную? — спросил я сдавленно.

— Она шаталась по дороге, кидалась под колеса. Он чуть не сбил ее своим туком, а когда вылез помочь, она на него накинулась с кулаками, и он уехал от греха подальше.

— На какой трассе это было?

— Вон тудой! — Хозяин лавки выкинул остатки трухи из ладони и указал направление.

Времени с ночи прошло много, но я решил проехаться и поспрашивать у местных, кто еще что видел. К моему удивлению, почти каждый встречный, заслышав вопрос о девушке, указывал путь. Да, если белый человек захочет затеряться, то Шри-Ланка, думается, не самое подходящее для этого место, потому как через полчаса такой езды я увидел Джесс сидящей на краю обочины. Девушка легонько покачивалась из стороны в сторону и смотрела прямо перед собой. Я соскочил с байка на такой скорости, будто от этого что-то зависело, но она не обернулась. Джесс издавала странные мычащие звуки, будто что-то напевала себе под нос.

— Джесс, милая! Джессика! — прокричал я, хватая ее за плечи. Она вздрогнула, будто вышла из ступора. Глаза ее забегали по моему лицу со звериным испугом. Она вся сжалась. Рот и брови ее приняли форму трагической античной маски. — Джесс, это я. Я помогу тебе, — прошептал я в ужасе от того, в каком состоянии ее нашел. — Почему ты сидишь тут? Почему не пришла ко мне в бар? — спросил я. Она продолжала смотреть, теперь более осмысленно, но по-прежнему не говорила ни слова. — Это я, Рамзи.

— Рамзи, — повторила она так, будто слышала мое имя впервые. — Рамзи… — К ней явно возвращалась память. — Рамзи, милый, — заулыбалась она. — Я хотела найти тебя. А потом мне стало так грустно, как в те моменты, когда наваливается эта ужасная пустота.

— Я сразу поняла, что ты хороший. Сразу, как увидела.

Джессика лежала на матрасе моей ланкийской мансарды, одетая в серый вафельный халат. Ее влажные волосы, разбросанные по подушке кольцами, точно выписывали собой сингальскую абугиду. Я стоял в другом конце комнаты. Хотелось быть как можно дальше, потому что ее близость ощущалась жужжанием пчелиного роя в мозгах.

— Я верю первым ощущениям. — Она села в постели в позе лотоса, и ее халат сполз с плеча.

«Любимый прием», — подумал я. Полчаса назад я нашел ее на обочине в придорожной пыли. И, не успев прийти в себя, она уже флиртует напропалую.

— Вот про Гига я сразу знала, что он эгоист. Хоть и безмерно привлекательный, но эгоист. Про Эла — что он мямля. Добродушный мямля. А про тебя — что ты хороший. Очень хороший.

— Может, не такой уж я и хороший? — Злило то, что она меня идеализирует.

— Смотря для кого, думаю. — Джесс уставилась в потолок. — Думаю, для меня ты хороший, — объявила она, задрав подбородок.

— В этом ты права, — согласился я. Тут уж трудно было не согласиться. Я для нее на все был готов. Она это понимала.

— Что будем делать? — Джесс встала с матраса и нарочито медленно двинулась в мою сторону, не отводя взгляда. Я не знал, куда деваться. — Так ты догадываешься что? А? Что мы будем делать, Рамзи, милый? — спросила она, подойдя вплотную, так, что я ощутил ее тонкий девчачий запах.

— Нет, — ответил я, замерев.

Край ее халата все еще был спущен, открывая арахисовое плечо. Джесс пялилась на меня желтыми глазами, как волчица на ягненка. Да, быть ягненком перед ней хотелось меньше всего. «Рамзи-Рамзи, сосунок», — твердил я себе мысленно. Она оскалилась, отвернулась и резко зашагала в сторону шкафа.

— Не угадал. — Комнату наполнил ее раскатистый смех.

Она ответила мне, будто я успел опростоволоситься и сказать что-то про секс. Хотя по мне и так все было понятно.

— Сейчас мы будем завтракать! Я голодна, как стая волков.

Повернувшись ко мне спиной и скинув халат, она принялась рыться в моих вещах. Я не смотрел на нее. Знал, что под халатом у нее ничего нет.

— Так, что тут у нас? — приговаривала она. — Во, в самый раз!

Джесс вытащила белую футболку и серые шорты на шнурке. Надела, затянула пояс на талии. Развернулась и прокричала:

— Та-да-а-ам! Как я?

В моей одежде Джесс выглядела так же удивительно, как и в красном платье в первую нашу встречу на берегу. Как и в испачканном акрилом комбезе в ангаре. Как и в пыльной хлопковой пижаме, в которой она сидела на обочине. Как во всем, что бы она ни надела.

— Ты очень красивая, Джессика, — сказал я.

Ей это понравилось. Она прошла мимо, искоса смерив меня озорным взглядом, и направилась к дартсу. Единственному декору, украшающему стены комнаты. Вытянула из мишени дротики, отошла и принялась целиться и выпускать стрелы.

— Почему у тебя стена не повреждена вокруг мишени? — спросила она, не попав ни одним дротиком из запущенных в цель. — Ты что же это, всегда стреляешь в яблочко?

— Нет. Я просто не кидаю туда дротики, — ответил я.

— В стену?

— В мишень. Ну, то есть я совсем не играю в дартс.

— Но зачем тогда он у тебя висит? — Она развернулась ко мне, ожидая незамедлительного разъяснения.

— Я люблю эту игру, но неохота потом делать ремонт. Повесил, но каждый раз, когда думаю, не сыграть ли, вспоминаю про стены и передумываю.

— Вот странный. Ты же так себя дразнишь. В особенности если любишь эту игру. Если бы она была тебе безразлична, тогда другое дело. Странный мазохизм. — Она поджала губы.

— А ты что же, никогда себя ни в чем не ограничиваешь? — спросил я, не подумав. Речь ведь шла о Джесс, в самом деле. Какие тут ограничения.

Гостья глянула на меня с красноречивой улыбкой и ответила:

— Совсем ни в чем. — А потом добавила: — Где у тебя кухня? — кажется, только теперь заметив, что находится не в Ritz.

— Кухня? Есть одна, уличная. Ею пользуются ребята с первого этажа. Я им стараюсь не мешать. Поэтому обычно готовлю у бабули в доме.

Джесс задумалась. А потом весело объявила:

— Ладно. Пойдем к бабуле! Познакомимся.

Я сбегал за яйцами, куриными грудками и овощами. Да, аппетит у Джесс и правда был отменный. Будто она неделю не ела. Бабушка пришла с рынка, когда у нас вовсю кипела готовка. Глянула без улыбки на происходящее и ушла к себе. Мы приготовили еду, разложили ее по тарелкам. Джесс накрыла на стол.

— А бабушку угостим? — спросила она с энтузиазмом.

Я не знал, как ба отреагирует на это предложение, и решил уточнить. Прошел в ее аскетичную спальню, где из украшений имелся только алтарь Будды. Бабушка сидела на кровати спиной к двери и смотрела в окно.

— Ба, ты поешь с нами? — спросил я.

Она не ответила. Я подошел ближе и присел рядом.

— Ба, ты чего? — попытался заглянуть я ей в глаза. Ее точеный коричневый профиль выделялся на фоне белых стен. Она повернулась и посмотрела на меня со странной жалостливой болью.

— Это плохая девушка, Рамзи, — сказала она сдавленно. Слова нехотя соскакивали с языка, как капли из неплотно закрытого крана.

— Плохая? Почему ты так решила? Вы же не общались! — возмутился я.

— Плохая, Рамзи. Она одержима духами. И они почти сожрали ее изнутри. И оттого, что эти духи еще голодны, они пожирают всех, кто оказывается рядом. И все, кто оказываются рядом, теряют себя. Забывают, кто они. Совершают то, что никогда бы не сделали. — Бабушка посмотрела так внимательно, что внутри у меня похолодело. — То же самое произошло с твоей матерью, когда она встретила твоего отца.

На этих словах я выдохнул и улыбнулся. Если первые слова про голодных духов произвели впечатление вплоть до мурашек по коже, то как только ба скатилась на рельсы истории про мать и отца, все стало понятно. Она просто не любила белых и видела в них угрозу для своего мироустройства.

— Я не дам ей сожрать меня, — улыбнулся я. — Пока что она приготовила для меня еду. А не наоборот!

— Она уже, Рамзи. — Бабушка втянула седую головку с гладкой прической в плечики.

— Что уже? — не понял я.

— Уже сожрала тебя. А ты и рад.

— Как, вроде пока я целенький. — Я покрутил руками и ногами перед собой, показывая, что со мной ничего не произошло.

— Ты знаешь, о чем я, Рамзи. У тебя есть один только шанс уцелеть. Один шанс. Но он потребует немало усилий. А потом всю оставшуюся жизнь тебе надо будет прилагать усилия, чтобы загладить содеянное.

Я вскочил с кровати и метнулся к двери. Мне не понравилась эта игра в пророка и умничанье. На выходе из комнаты я оглянулся и посмотрел на нее. Бабушка тоже обернулась.

— Всю жизнь я откладывала деньги, что присылала твоя мать. Я не потратила из них ни цента, потому что знала, что рано или поздно они пригодятся. Все поступки, дела и решения имеют свою цену. Есть то, что рождается в благости, а есть то, что в страстях. То, что рождается в страстях, вымаливается и очищается благодеяниями. Знай, Рамзи, если поймешь то, о чем я говорю, и тебе понадобятся деньги, я дам их тебе. Я для тебя их и хранила.

— Почему для меня?

— Потому что то, что рождается в страстях, должно вымаливаться и очищаться благодеяниями.

Я не ответил. Хлопнул дверью и вышел. Мы никогда не ссорились с бабушкой. Она никогда не позволяла себе ничего подобного. Нравоучений, резких замечаний. Вот женская ревность во всей красе. Увидела другую женщину, помоложе, на своей кухне и как с цепи сорвалась.

— Бабушка не будет есть с нами, — произнес я как можно спокойнее. Но голос все равно немного дрожал.

— Ладно, — ответила Джесс. — Может, тогда заберем еду к себе и поедим на твоем невероятном матрасе? А?

Джесс выглядела чудесным, милейшим созданием. И как только у бабушки язык повернулся говорить про нее гадости.

В тот день мы много шутили и дурачились. День был светлым. Таким, будто никогда не было Гига и Эла. Никогда не было Санджая. Никто не находил его трупа на берегу. И никто не разбивал ему голову камнем. Казалось, будто Джесс только-только исполнилось семнадцать и перед ней открывался неизведанный и чистый мир, а я мог ей его показать. Уберечь ее от ошибок. И сам мог бы не совершать их. А когда приблизился вечер, ее шутки и беззаботное веселье переросли в нечто иное. Теперь она, как волчица-оборотень, после того, как полная луна коснулась сиянием темного неба, преобразилась. Выпустила звериную суть наружу. Движения Джесс стали плавными, а взгляд пристальным и туманным. Таким он бывает у охотников, когда те фокусируются и на жертве и ландшафте одновременно.

Она подошла близко. Совсем как утром, когда провоцировала меня после душа. Но я заметил разницу.

— А теперь ты знаешь, что мы будем делать? — спросила она.

Я знал. Она охотилась, а лучшая защита от охотника — это нападение.

— Знаю, — ответил я и поцеловал ее первым.

Джесс сожгла меня изнутри. Сожгла. Я тлел, как уголь. Снова разгорался. Мерцал, окутанный дымом. Вспыхивал, сдобренный жиром, капающим в костер с решетки гриля. А она аккуратно переворачивала стейк лопаточкой. Добивалась хрустящей корочки. Но так, чтобы не пересушить. Не знаю, сколько длилась эта ночь. Казалось, она заканчивалась и начиналась снова. Крутилась колесом сансары. То поднимая на вершины блаженства, то бросая вниз, то вновь вскидывая наверх. Я устал и одновременно был полон сил. А она казалась уже не такой уверенной и дерзкой. Что-то в ней изменилось. Джесс могла разрыдаться в любой момент, и оттого, наверное, в ней проснулась странная животная жадность. Будто она пыталась насытиться мною впрок. Я не был против. Мне нравилось утолять ее голод. Нравилось быть желанным блюдом для нее. Невольно я вспомнил слова бабушки: «И оттого, что эти духи еще голодны, они пожирают всех, кто оказывается рядом». Сравнения, что рождались у меня с насыщением и голодом, показались похожими на то, о чем она предупреждала. Но это не было чем-то страшным или неприятным. Почему надо бояться того, что происходит в страстях? Страсть — это пиковое состояние жизни.

Джесс поднесла руку к моим волосам и убрала влажную прядь со лба. В этот момент я увидел странный след на ее запястье, похожий на ссадину от веревки или браслета. Такой, если бы она длительное время была привязанной.

— Что это? — спросил я.

— Ничего, — ответила она и отдернула руку.

Меня не устроил такой ответ, и я притянул ее к себе, чтобы разглядеть след поближе.

— Это что же это такое? Тебя что, привязывали, Джесс?

— Какая разница.

— Вообще-то, есть разница. Зачем это? Кто это сделал? Гиг?

Она не отвечала.

— Это после того, как он забрал тебя со свидания в ангаре? Он это сделал из-за меня?

— Нет, это не из-за тебя. Он это сделал из-за меня, Рамзи. Ведь в полнолуние я превращаюсь в оборотня. А как ты знаешь, оборотней в такое время сажают на цепь. Чтобы они никого не съели.

Мне снился дом. Он был похож на дедушкин, в котором я жил в Асти, но много больше. Казалось, он весь состоял из лестниц, пролетов и переходов, комнатушек и залов. Невероятных балконов и нескончаемых этажей. Она была его хозяйкой. Рассекала по паркетному полу в мягких фланелевых туфлях. В накинутом на стройное, но почему-то бледное тело бордовом халате, как у Хью Хефнера. Но больше она все-таки напоминала девицу Мэдилейн Ашер. Во сне Джессика не говорила. Она ходила, словно плавая в невесомых мягких туфлях, и совершала похожие на танец движения. Я был там гостем. Хотя понимал, что мы живем вместе, а значит, я не гость. Она появлялась и тут же исчезала. Я спешил за ней, но когда находил ее, она оказывалась в другом месте. То на балконе, опершись о перила серого камня. То неуловимым силуэтом в высоких дубовых дверях. В какой-то момент, закружившись от бесконечного ее мельтешения, от ее какой-то странной игры со мной в прятки, я присел на тонконогий венский стул и увидел дом целиком. Будто бы в разрезе. И тогда только понял, что она везде. Вот она в спальне под тяжелым балдахином зеленого бархата. Вот за обеденным столом с готическими свечами. Вот она же в саду, подрезает секатором розовые кусты. Джесс была всюду. Она была красным фитильком. Мелькала тут и там, как значок на «Карте мародеров». Я подумал, что ее слишком много. Нет, не для меня. Хотя, может, и для меня. И чем больше я рассматривал карту, тем больше комнат и переходов видел. И тем больше находил на ней маленьких красных фитильков, обозначающих Джесс. И помимо того, как множились указатели ее местоположения, рос сам дом. Он был живым. Открывающим один уровень за другим, как в компьютерной игре. В какой-то момент, разглядывая план этого странного сооружения, я отодвинулся так далеко, что увидел его совсем уже со стороны. Будто со спутника и понял, что дом растет. Растет, как гриб.

Я ощутил толчок, будто кто-то дал мне подзатыльник, и тут же вывалился из сна. Открыл глаза. Посмотрел по сторонам. Солнце было высоко. Я встал. Окинул взглядом комнату. Джесс не было. Как не было и ее вещей. Наверное, мое подсознание слышало ее сборы, шаги, скрип закрывающейся двери и нарисовало такой странный сон, где я никак не мог найти ее, хотя она была везде. Везде и в то же время нигде. Я поднял с пола серые шорты и футболку, в которых она вчера провела целый день. Поднес к лицу. Понюхал. Пахло ею. Зашвырнул тряпье в угол комнаты, а потом подбежал, поднял и швырнул еще раз. Не знаю, сколько раз повторил это бессмысленное действие, пока не рухнул на матрас в бессилии. Я подумал, что, возможно, она ушла прикупить что-то к завтраку, но внутренний голос говорил, что это не так. Я знал, что она ушла насовсем. Ушла к Гигу на виллу «Мальва». Поигралась и ушла. Я злился на нее. Злился, пока взгляд мой не упал на дартс, одиноко висящий на стене напротив входа. К мишени было что-то пришпилено. Подойдя ближе, я вынул дротик с нанизанной на него бумажкой. Развернул. Два слова: «Лаура Хитченс». Только это незнакомое имя. Лаура Хитченс. Я взял телефон и набрал имя в поисковой строке браузера. Обратился к интернету без особых надежд. Стал читать. Чтиво оказалось занимательным. Некая Лаура Хитченс, гражданка Америки, несколько лет назад подозревалась в убийстве жениха, Коула Тейта, совершенном в день свадьбы. Я перелистывал одну статью за другой, пока не наткнулся на самую содержательную, иллюстрированную фотографиями. Там было изображение Лауры, официальное фото, как с водительского удостоверения. И другое. С места преступления. На нем хрупкую девушку в свадебном платье выводил из оцепленного дома мужчина, прикрывая своим пиджаком. В мужчине я узнал Гига. В невесте Джессику. Ну, или кого-то очень на нее похожего. Выходило, что Лаура и есть Джессика. Или ее сестра-близнец. Других объяснений у меня не находилось.

Внутри похолодело. Чертовщина какая-то. Что Джесс хотела мне сказать своим посланием? Почему не рассказала напрямую? Боялась? Я понял. Она боялась Гига. Он был на местах обоих преступлений. Связывал ее, удерживал силой. И он отлично владеет левой рукой. Эта записка не что иное, как мольба о помощи. Но зачем тогда Джесс ушла? И чего ждет от меня? Спасения? Наверное, спасения. Наверное.

Во мне не осталось больше моральных дилемм. Всего, что мешало ворваться в ее жизнь, диктуя свои условия, реализуя желания. Раньше я был готов безропотно защищать ее, пусть и на расстоянии. Поддерживать, выслушивать, но ничего не требовать. Но красная линия была перейдена. Не знаю, где она пролегала. За этой ночью? За запиской с именем Лаура Хитченс? Или она пролегла где-то раньше? За злосчастными лежаками? За тем беспомощным состоянием, в котором я нашел ее на обочине, в дорожной пыли за тридцать километров от города? От кого и куда она бежала? Мне предстояло это выяснить.

Недолго думая, я собрался и направился на виллу «Мальва». В гигантский загородный дом, выстроенный на холме для состоятельных белых туристов — и бóльшую часть года пустующий в ожидании оных. По мере приближения к дому решимость моя таяла. Только желание спасти Джесс и наконец покончить с хитросплетениями опостылевшего любовного треугольника вело вперед. Высокие ворота оказались открытыми. Я беспрепятственно прошел внутрь и впервые увидел окружающий виллу сад. Он отличался от привычного ланкийского пейзажа заметной ухоженностью. В стране, где все растет с бешеной скоростью, от пальм до плесени в душе, рука, приложенная к облагораживанию окружающей среды, — восхищала. Этим садом явно занимались. Когда что-то дается легко, оно всегда ценится меньше приобретенного и выпестованного. Разве ценились бы итальянские виноградники, если бы росли, как сорняки? Одна только лоза требует такого обхождения, как не каждая девица. Начиная от выбора места посадки с учетом движения солнца, защиты от сильных ветров и качества почвы, удаления сорняков и удобрения питательными веществами, размещения лоз на расстоянии друг от друга, весеннего ухода с усиленным поливом, летнего ухода с обрезкой лишних побегов, чтобы дать доступ к солнечному свету и воздуху… А обработка от болезней и вредителей? А осенний уход и подготовка лозы к зимнему сезону покоя, а сбор урожая? Особенно в случае с дорогостоящим вином, каким занимается мой дед. Ягоды на его винограднике собираются вручную и потом так же вручную сортируются. Словом, я не понаслышке знаю, что даже местам, обласканным природой, нужна забота, чтобы выросло что-то стоящее.

Пройдя по тропинке, выложенной мелкой брусчаткой, я оказался у входной двери со стеклянной вставкой из матового стекла. В полупрозрачном проеме мелькали тени. Дома кто-то есть. Тем лучше. Я постучал. Послышался гомон переговаривающихся. Дверь открыл Гиг. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Лицо его было помято, словно недавно послужило ареной для петушиных боев.

— Бармен? — удивился он. — Ты чего тут?

— Можно я войду? — сказал я так строго, как только мог, и, не дожидаясь ответа, отодвинул его плечом и прошел внутрь.

В просторном холле находились трое: Гиг, открывший мне дверь, Эл и Джессика, сидевшие на диване. Она выглядела виноватой и растерянной. Бедная девочка. Я пытался поймать ее взгляд, но она, как нарочно, не смотрела на меня.

— Чем обязаны? — спросил Гиг, вальяжно расхаживая по комнате. Он налил себе выпить, залпом осушил бокал виски и грохнул стакан о каменную стойку. Жестом предложил выпить и мне. Я не стал отвечать, а сразу направился к Джесс, пытаясь поймать ее взгляд. Но она упорно отводила глаза. Будто я посторонний. Возможно, она оберегала меня таким образом. Это было понятно. После того, что случилось между нами ночью.

— Джесс, милая. Я пришел за тобой. Тебе нечего больше бояться. Собирайся, — проговорил я как можно увереннее, хотя знал, что голос мой дрожит. Она не ответила. — Джесс, — произнес я тихо, а потом добавил, но уже громко: — Лаура. Лаура Хитченс. Собирайся. Я пришел за тобой. Тебе нечего больше бояться.

Она подняла на меня глаза. Эл с Гигом тоже. Все трое вопросительно глядели в мою сторону. Только Джессика со страхом, Эл с недоумением, а Гиг с выражением «какого черта?».

— Зачем ты пришел, Рамзи? — спросил Гиг, впервые назвав меня по имени.

— Я только что сказал. Я пришел забрать девушку, — ответил я.

— Да, но какую именно девушку ты хочешь забрать? — спросил Гиг ехидно.

— Вот эту девушку, — указал я на нее. — Джессику или Лауру. Не имеет значения! — выпалил я так уверенно, как только мог.

Гиг засмеялся. Он прямо-таки ухахатывался от моих слов. А потом, театрально утерев выступившие от смеха слезы, произнес:

— Да, но сейчас это не Джессика и даже не Лаура. Это Труди, подружка Эла. А эта дамочка с тобой никуда не пойдет. Она вообще из дома не выходит. Такие дела, Рамзи, милый. Такие дела.

Мы с Элом наслаждались безмятежностью, лежа под куполом полога в нашей спальне. Прошел где-то час с того момента, как Гиг устроил мне допрос с пристрастием. Мы слушали джаз. Джаз — определенно лучшая музыка на земле. Я напевала себе под нос. Это действовало успокаивающе. Спокойствия последнее время критически не хватало.

— Ты поговоришь с ней сегодня? — спросил Эл, стараясь, чтобы голос его звучал непосредственно. Так, будто речь шла о погоде или вечернем меню. Он хотел решить больной вопрос как можно быстрее. Опасался, что, вернувшись, Джессика опять свинтит. Или, не дай бог, устроит поножовщину, как со своими холстами.

— Да, — ответила я. Разговор с ней был и в моих интересах. Одно то, как она рисковала нашим телом, доводило до постоянных панических атак и приступов удушья. Эл вертелся рядом. Не находил себе места. Вздыхал и охал, пока, наконец, не произнес, волнуясь:

— Тогда помнишь, ты говорила, что видела, кто ударил Санджая. И я попросил тебя не рассказывать мне.

— Да, — ответила я, поглаживая его грудь под рубашкой. Джаз плотно ассоциировался у меня с желанием. Мы всегда включали его, когда занимались любовью. Но не в этот раз. Теперь мы использовали музыку для того, чтобы в комнате не висела неудобная тишина. Я знала, что Эл не стал бы расспрашивать о том, где была Джессика и что делала за сутки своего… нашего отсутствия. Я всегда за ней подглядывала. Но издали. Когда сознание занимала она, все решения были на ее совести.

— Теперь я хочу знать. Это была Джесс? — спросил Эл.

— Нет, это была не Джесс, — ответила я спокойно.

— Но тогда кто? — Эл подскочил на кровати и уставился на меня.

— Это действительно сложный вопрос, — ответила я, убрав руку. — И он сейчас не самый важный. — Я села в кровати и поправила волосы. — Можно я попрошу тебя выйти из комнаты и дать мне поговорить с Джесс наедине? Наверное, нет смысла больше тянуть. Джаз не решит за нас проблем. При тебе она говорить не будет. После того, как вы привязали ее к кровати, она не очень-то вас жалует. И потом, зрелище это обычно не из легких. Ведь в такие моменты человек похож на душевнобольного, который говорит сам с собой. А диссоциативное расстройство идентичности не равно шизофрении. Мы не сумасшедшие. Ты же знаешь, что в большинстве случаев таких, как мы, лечат амбулаторно! Если только никто из идентичностей не совершил тяжких преступлений. — Я сглотнула.

— Знаю, Труди. Потому и верю в то, что у нас все получится. Получится тебе помочь, и мы заживем нормально.

— Заживем нормально? С кем именно ты заживешь, Эл? Что будет, если удастся собрать личности в одну и я перестану быть Труди? Ничего от той меня, которую ты любишь, не останется. Останется одна только Лаура. Совершенно не знакомая тебе Лаура Хитченс. Гигу сильно нравилась Лаура. Может, хоть он будет доволен, — горько улыбнулась я.

— Гиг подумывает уйти, — ответил Эл сдавленно и опустил глаза. — Он сам сказал мне об этом утром. Сказал, что, похоже, с него хватит.

— Что ж. Этого следовало ожидать. — Мне стало грустно за Джесс. Она всегда отчаянно искала любви. Бросалась в чувства с головой и принимала за нее все подряд. В глубине души мне казалась, что даже к Тому и Теду она испытывала нездоровый стокгольмский синдром. — И все-таки меня страшит то, что будет. Ведь знаешь, Эл, это очень странное ощущение — понимать, что тебя на самом деле нет.

— Но ты есть. Я люблю тебя и говорю с тобой. Ты так сильно отличаешься от Джесс и Лауры.

— Но что будет, если меня не останется?

Эл задумался.

— Что ж. Я не знаю… Если по-другому тебе не помочь… Мне трудно представить. Я знаю, что всегда буду любить тебя, Тру. Любой. И даже если от тебя останется самое маленькое зернышко и оно будет жить в Лауре, я буду любить знание о том, что оно там, и желать тебе счастья.

— Но почему? Почему ты так любишь меня? — спросила я и сама услышала, как глупо звучат мои слова.

Разве на этот вопрос действительно существует ответ? Насколько неясно, где пролегают границы человеческого разума, настолько же непонятно, где проходят границы любви. На чем они заканчиваются? На расставании? На смерти? Или любовь существует даже после? Остается в строчках стихов, портретах, песнях, в кладбищенских памятниках, в семейных альбомах. Или ей не нужно даже этого? Может быть, она живет в воздухе, пока вращается Земля. А может, и когда погаснет солнце, любовь останется. Может, из нее и соткано все живое? И чем больше любви, тем больше шансов на то, что где-то родится новая земля. И новые люди. Или какие-то другие существа, которые тоже будут всеми силами стремиться к любви. Стремиться, терять, принимать за нее что-то другое. Подменять понятия, мучиться, соглашаться, врать и верить в то, что нашли. Или бесконечно ждать. Или обретать и терять, не узнавая. Сколько всего будет. Сколько всего может быть.

Эл вышел из комнаты. Я осталась одна и подумала: хорошо, что он есть. И хорошо, что у нас еще есть время. У Гига и Джесс его не осталось.

Собравшись с мыслями, я заговорила сама с собой:

— Джессика. Я знаю, что мы условились не общаться. Но ты нарушила договор о том, чтобы не вредить телу. Ты бегала по трассе, кидалась под колеса, и мы чудом остались живы. Теперь ты отстраняешься от управления, и тебе не позволено занимать сознание.

— Какого хрена, Труди, — пришла Джесс. Ее негодующий голос звучал у меня в голове раскатами грома. — Какого хрена? Я и так слишком много вытерпела. Отдувалась за вас с Лаурой. Мне делали больно. Лаура спала, ты подглядывала, а я терпела. Я хочу жить. Я это заслужила, как никто из вас. Это нечестно!

— Джесс, мы думали, что справимся. Я прочла уйму книг по нашей теме. Нашла договоры, которые заключают личности между собой, и они работают. Но пойми, все вышло из-под контроля. Совсем вышло. Думаю, книг недостаточно, Джесс. Нам нужен доктор, Джесс.

— Нет, Труди. Если придет доктор, нас не останется. Не останется ни тебя, ни меня. Останется одна Лаура.

— Но мы и есть Лаура.

— Нет! Нет! Я не Лаура. Я знаю себя. Я не хочу быть ею. Она слабая. Я Джессика. А ты Труди. Мы другие, отдельные. Мы есть. Я ли должна тебе это объяснять?

— Билли Миллигану помогли, и нам помогут, — успокаивала я ее. Мне было точно так же больно от осознания, что меня на самом деле не существует. Ведь я есть. Я знаю себя. Знаю свою историю. Я пришла к Лауре, когда ее мама умерла. Ей нужно было рассказывать младшим сестрам Саре и Карин сказки, чтобы они засыпали. И я делала это вместо нее. Я всегда была очень начитанной. Я знала, что я родом из Ирландии и что в нашем доме была огромная библиотека с книжными полками до потолка. Я помнила ее. Я не знаю, откуда я это знала. Но также я понимала, что взяла на себя слишком много. Наша личность продолжала расщепляться. Я не владела ситуацией. Не говоря уже о Джесс. — Я отстраняю тебя от возможности занимать сознание, Джесс. И мы идем на терапию! — добавила я жестко. — Главный договор о «не навреди телу» был нарушен, и ты знаешь, что это карается отстранением от владения сознанием на неопределенный срок.

— Придут другие. Ты не сможешь забрать все управление себе. Мы так и будем расщепляться.

— Поэтому и важно начать лечение.

Разговор закончился худо-бедно заключенным договором. Я спустилась в холл, чтобы сообщить Элу с Гигом о достигнутом с Джессикой соглашении, но не успели мы все обсудить, как в дверь виллы постучали.

Гиг пошел открывать, и в холл влетел Рамзи, не дожидаясь приглашения. Я впервые видела его своими глазами, а не украдкой наблюдая за Джесс. Он выглядел возбужденным и решительным. Я отвернулась. Не могла смотреть на еще одного человека, попавшего в кашу, которую мы заварили. Предчувствовала разочарование, которое его ждет. Жалела его и в то же время ощущала усталость. Усталость от бесконечного повторения одного и того же сценария. Будто смотрела фильм, который видела сотню раз и дошла до того момента, который мне в нем никогда не нравился.

— Чем обязаны? — спросил Гиг гостя.

Держался он подчеркнуто равнодушно. Думаю, Гиг все-таки сильно ревновал Джесс к этому пареньку. Хоть и собирался уйти. Может, потому и собирался. Он налил себе выпить. Резким жестом отправил виски в глотку, как старый завсегдатай бара, исподтишка урвавший чужую забытую выпивку. Опустил стакан на каменную стойку с такой силой, что холл наполнило неприятное бренчащее эхо. Жестом предложил выпить Рамзи. Но на такое снисходительное предложение мог согласиться разве что запойный алкоголик. Которому все равно, что пить и от кого принимать угощение.

Рамзи направился ко мне. Я знала, что он ждал увидеть свою Джесс. Но я не могла быть ею.

— Джесс, милая. Я пришел за тобой. Тебе нечего больше бояться. Собирайся, — сказал он желанные для любой влюбленной девушки слова. — Джесс, — произнес он тихо, а потом добавил громко и решительно: — Лаура. Лаура Хитченс. Собирайся. Я пришел за тобой. Тебе нечего больше бояться.

— Зачем ты пришел, Рамзи? — спросил Гиг. Информация о Лауре подействовала и на него. Он перестал выделываться и смотрел на гостя внимательно. Очевидно, что никому из прежних своих увлечений Джесс не рассказывала о нашем секрете.

— Я же сказал. Я пришел забрать девушку, — последовал ответ.

— Да, но какую именно девушку ты хочешь забрать? — уточнил Гиг спесиво, снова став собой.

— Вот эту девушку, — указал Рамзи на меня. — Джессику или Лауру, не имеет значения.

Гиг дождался ответа, который входил в его планы, захохотал и долго не мог остановиться. Думаю, с ним случилась истерика от предвосхищения реакции влюбленного паренька, мнящего себя героем и попавшего не то что в любовный треугольник — но даже и не в четырехугольник, если всех пересчитать.

Отсмеявшись всласть, Гиг выдохнул:

— Да, но сейчас это не Джессика и даже не Лаура. Это Труди, подружка Эла. А эта дамочка с тобой никуда не пойдет. Она вообще из дома не выходит. Такие дела, Рамзи, милый. Такие дела.

— Да, но сейчас это не Джессика и даже не Лаура. Это Труди, подружка Эла. А эта дамочка с тобой никуда не пойдет. Она вообще из дома не выходит. Такие дела, Рамзи, милый. Такие дела, — ответил я любимому бармену.

Бармен явился на виллу «Мальва» с геройским намерением забрать девушку, усадить ее на гнедого коня и умчать навстречу рассвету, за кромкой которого, вероятно, они заживут долго и счастливо, подальше от тирана мужа. Заведут пару-тройку коричневопузых детей и рыжего лохматого пса по кличке Раджа. Хотя это же Ланка. Скорей они заведут длинноухую козу. А в остальном без изменений.

Надо было видеть благородное лицо «принца Али Абабуа» с играющими желваками и раздувающимися ноздрями. Только вместо джинна в этой интерпретации истории про оборванца, залезшего в «Пещеру чудес», мозги ему пудрила Джесс. И все-таки надо отдать ей должное: умеет она сводить мужиков с ума. Ведь был простой парень, напитки разливал, в герои не набивался.

— Я не понимаю, — прошептал Рамзи.

Труди не бросилась к нему в объятия и вообще глядела на него, будто впервые видела. Можно сказать, так оно и было.

— Я могу поведать тебе историю, чемпион, раз уж ты в курсе маленькой семейной тайны. Раз уж Джесс втянула тебя в это, — поправился я. — Но должен предупредить: история будет неудобоваримая, потому, если не готов вникать, лучше уходи сейчас. Спокойнее будет.

Рамзи остался. Всем своим видом показал, что с места не сдвинется. Он думал, что сможет все переварить.

— Ладно, — начал я. — Слыхал о диссоциативном расстройстве идентичности? В миру — «раздвоение личности». А по-медицински — множественная личность. Так вот, Лаура Хитченс, милейшая невеста моего друга Коула Тейта, оказалась носительницей данного недуга. Коул об этом не знал. Как не знала и сама Лаура. Чаще всего человек с подобным диагнозом не догадывается о том, что с ним. Порой у него случаются провалы в памяти, которые человек списывает на усталость. Лаура заканчивала юридический, да еще и пошла на стажировку в престижную контору. Где, кстати, и встретила Коула. Потому иногда она просыпалась дома, не помня, как улеглась спать. Единственное, что могло ее смущать — появление странных предметов гардероба ярко сексуального характера. Мини-шорты, блестящие топы. Сама Лаура была той еще скромницей и недотрогой. Но она выросла с сестрами, и шкаф, заполненный не всегда ее собственными вещами, мог быть ей привычен. Плюс усталость. С детства у нее были эпизоды с провалами в памяти, которые она, скорее всего, принимала за норму. Ничего удивительного, ведь они с сестрами рано остались сиротами и жили у братьев матери, но недолго. Там что-то произошло. Девочки потеряли опекунов и среднюю сестру Карин, после чего их отдали на удочерение в разные семьи. В подростковом возрасте с Лаурой работал психолог. Чета Хитченсов, к которым попала Лаура, приложила немало усилий, чтобы дать девочке нормальную жизнь, и у них почти получилось. Но учеба, стажировка, отношения и готовящаяся свадьба сделали свое дело. Малышка Джессика стала вырываться из Лауры наружу и устраивать настоящий отрыв. А потом… — Я замолчал, вспомнив, как у нас все начиналось. — А потом Джесс встретила меня. Она заявилась на встречу вместо Лауры, когда я должен был помочь ей выбрать подарок Коулу. И пошло-поехало. Я сначала не понимал, что это Лаура и есть. Слишком они по-разному себя вели и говорили. Но потом Джесс рассказала мне все. Перед самой свадьбой. Она понимала, что после того, как Коул и Лаура съедутся, наши встречи станут сложными. Да и Коул рано или поздно узнает. Но плана у нас не было. Думали мы другим местом. Когда я увидел ее в свадебном платье, чуть с ума не сошел. Был прямо как ты сейчас. Был готов схватить ее и утащить в пещеру. Это же моя женщина. Я каждый миллиметр ее тела знаю. А тут… Но у алтаря была не Джессика, а Лаура. И она, конечно, не испытывала подобных чувств. Она весь вечер счастливо танцевала с Коулом, смеялась и улыбалась. Это были двое любящих, абсолютно чистых людей. — Я выдохнул. — Под самый конец вечера, когда я уже напился, как последний кретин, и собирался отправиться в номера с одной из подружек невесты, то поймал на себе пристальный взгляд. Этот взгляд ни с чем не спутаешь. Лаура и с бутылки текилы так смотреть не смогла бы. Это Джесс неотрывно следила за мной из-за свадебного стола хищными желтыми глазами, а потом указала на дверь. Я кивнул, показывая, что понял ее, и поспешил в коридор. Через минуту она вышла за мной и сказала наше коронное: «Я так тебя хочу, аж ноги сводит». И мы поспешили в пристройку, куда отправляли все цветы и подарки. Такая, знаешь, круглая застекленная беседка с окнами в пол. Уставленная цветами. Там мы и совокупились. По-дикому, как голодные животные. И все бы ничего. Но в самый пиковый момент в беседку вошел Коул. Я понимал, что нормального объяснения тому, что он увидел, нет. По крайней мере, объяснить это в двух словах не представлялось возможным. Он, конечно, стал орать на меня. Что я в своем репертуаре. Что не могу держать свой член в штанах и что я предал нашу дружбу. Лауры он и словом не коснулся. Обвинил во всем меня. А тут Джесс заговорила своим хрипло-писклявым голоском с присказками. Совсем не похожим на литературный язык, которым изъяснялась Лаура. У Коула глаза на лоб полезли. А я вылетел из беседки. Оставил их.

Когда отдышался и вернулся, чтобы поговорить и как-то решить вопрос, вокруг дома уже была куча полицейских. Но никто не мог ничего поделать с невестой. Она сидела в окровавленном платье у трупа Коула, раскачивалась из стороны в сторону и стонала. Не реагировала на речь. Не давала до себя дотронуться. Я сказал, что попробую помочь. Подошел к ней и шепнул: «Джесс, Джессика, это я». И это помогло. Я поднял ее, прикрыл своим пиджаком и вывел с места преступления. Ей поначалу предъявили обвинение, но потом его сняли. Она ведь правша, а удар нанесен левшой и с силой гораздо большей, чем могло быть при ее сорока пяти килограммах. На балконной двери нашли следы грязных ботинок. А у Коула пропал кошелек с приличной суммой наличных. Все списали на бродягу, решившего поживиться на пышной свадьбе. Так как Лаура успела стать женой Коула, через какое-то время мы получили его деньги и выплату по страховке. Лаура не выдержала произошедшего и совсем ушла в тень. Мы с Джессикой поженились. Но по документам она так и осталась Лаурой. Только уже не Хитченс и не Тейт, а Арчер. Это моя фамилия. Без Лауры в ней все чаще стала проявляться Труди. Видимо, в противовес безбашенной Джесс. С Труди было невыносимо. Когда мы просыпались в одной кровати, она орала и убегала в другую комнату. Не выходила из дома и всегда грубила мне. Будто я виновник всех их бед. Словом, пока не появился Эл, наш милый фермер с сайта знакомств, с Труди было невыносимо. Так мы и зажили. Двое извращенцев и одна помешанная. После того, как молодая вдова Лаура (а по факту — Джессика с Труди) получила состояние Коула, пресса как с цепи сорвалась. Не знаю, может, родственники Коула постарались и шепнули им. Но нам устроили настоящую травлю. Оставаться Штатах под постоянным вниманием общественности было невыносимо. Тем более учитывая тот факт, что мы формально жили втроем. А если бы у полиции появилась информация о диагнозе Лауры, они снова открыли бы дело. Так мы и оказались тут.

— Это очень интересно, — ответил Рамзи. Он внимательно слушал мою речь. — Но кто, по-твоему, совершил убийства? И почему у Джессики следы от связывания на запястье? Она сама удерживала себя, как Доктор Джекилл — Хайда?

Я глянул на Эла. Мы напрямую не обсуждали эти вопросы. Избегали их, как ребенок, который спрятался за шторой: «ты меня не видишь, и я тебя не вижу».

— Я думаю, это сделала Джессика в состоянии аффекта, что-то такое. Никто из нас не верил в ее злонамеренность. Скорее всего, это самозащита, вызванная чрезмерной эмоциональностью. Мы были убеждены в этом до того момента, пока не заметили явные признаки агрессии. Потому и связали ее. Для ее же блага. Она совсем пошла вразнос, — ответил я.

— Но она правша. Тогда как ты, Гиг, владеешь обеими руками, — отчеканил Рамзи. — Я видел на теннисе, как отлично ты подавал левой. И удерживать Джесс, чтобы она никуда не делась, было выгодно именно тебе. Именно ты получал больше всего от смерти ее мужа. Я прочитал эти заказные, по твоему мнению, статьи. Ты был на мели. Не мог платить за пентхаус и задолжал половине Нью-Йорка. Но после смерти друга женился на его вдове и прибрал к рукам его денежки. Тут же расплатился по счетам и сбежал из страны. Извини, но именно ты выглядишь тут главным злодеем. Трахать невесту друга на его свадьбе! Ты подонок, каким и руки не подают.

Я не дал ему договорить. Бросился на него и врезал ему по челюсти. Он взревел, кинулся мне в ноги, ухватился за них и повалил меня на пол. Мы стали бороться. Катались по полу. Рамзи удерживал меня одной рукой, а кулаком второй бил в корпус. Я пытался скинуть его с себя, покрывая его юркое жилистое тело смачными ударами. Эл вскочил с дивана и принялся нас разнимать. Но даже его здоровенных ручищ не хватало, чтобы расцепить нашу парочку в обуявшем нас бешенстве. Я вкладывал в удары всю злость, которой накопилось с лихвой, — на Джесс, на всю ситуацию, на Рамзи. Но в первую очередь на себя. Этот чертенок был прав. Все было именно так, как он говорил. И даже если я не бил Коула по голове, то был напрямую заинтересован в его смерти. Я получил немало выгод. Я был жалок, и я лупил Рамзи что было мочи от непроходимой ненависти к самому себе. Эл смог-таки разнять нас, но мы, поднявшись на ноги, все еще кидались друг на друга. Как два молодых петушка выпрыгивали из-за могучей эловской спины, грозя друг другу кулаками. Труди металась позади нас по комнате. Потасовка не заканчивалась, и как только Эл чуть ослабил контроль, я снова прыгнул на Рамзи и повалил его на диван. Эл опять ринулся нас разнимать, лопоча какие-то миролюбивые слова. Но мы в тот момент были слишком увлечены ненавистью друг к другу, приправленной пониманием полной безвыходности. Пониманием, что кто бы ни победил, оба мы проиграли. Потому что женщина, которую мы любим, больна. И, наверное, опасна.

Эл ухватил меня за руку и шею и оттаскивал от ланкийского черта, который усиленно отбивался. Труди носилась около и издавала странные звуки, будто хотела что-то сказать, но забыла слова. Потом метнулась в сторону, схватила первый попавшийся под руку предмет и размахнулась им. Я сумел увернуться. Эл же стоял спиной. Удар пришелся ему в шею. От неожиданности он покачнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул всем своим значительным весом на стоящий рядом журнальный столик. Аккурат виском в его обрамленный металлом уголок.

Все ахнули. Рамзи прекратил наносить мне удары. Я выпустил его из захвата, и мы попадали на колени рядом с Элом. Здоровяку удалось нас разнять. Под его головой быстро росло красное пятно. Мой оппонент кинулся прощупывать пульс на шее, я на запястье. И как-то одновременно мы подняли друг на друга глаза. Эл раскинулся на полу, как большая тряпичная кукла. Его громадные руки покоились на кафельном полу открытыми ладонями вверх, словно он воздвиг их к небу. На лице застыла улыбка. Не знаю, что должен увидеть или подумать человек, чтобы выглядеть так же безмятежно светло. Думаю, в свою последнюю секунду Эл увидел Бога и рай. Кому, как не Элу, туда дорога.

Так же одновременно мы обернулись к Труди. Она застыла посреди комнаты с непонимающим выражением лица, держа в левой руке деревянную маску Мару Ракши. Она моргала и издавала бессвязные звуки. Лицо ее было неузнаваемым, с каким-то отсутствующим выражением. Плечи были задраны, как у напуганного ребенка. Она слегка склонила голову набок, подергивая ею. Медленно, чуть покачиваясь, она подошла ближе. Выпустила маску. Та с грохотом упала на пол. Кажется, не замечая нас, Труди легонько толкала Эла, будто пыталась его разбудить. Присела рядом и принялась открывать ему глаза. Растягивала веки, но те снова смыкались. Она то нежно, то требовательно толкала его, ожидая реакции, но Эл не шевелился. Черно-красное пятно под ним росло, и наконец она его заметила. Дотронулась рукой. Отпрянула. А потом заорала. Ор этот не был похож ни на что человеческое. На крик горя или страха. Не был он похож и на крик отчаяния. Это был гортанный первобытный вой, от которого мурашки шли по коже. Она быстро и суетливо заскользила руками по телу Эла, будто обыскивала его, и щеки ее дрожали в странном возбуждении.

— Что она делает? — спросил Рамзи.

— Кажется, она ищет трофей. Ей нужно взять что-то на память, чтобы успокоиться, — сказал я, вспомнив шкатулку с разными предметами.

Ничего не найдя, она свернулась в клубок и улеглась рядом с Элом. Уложила его большую руку на себя сверху, и, скорчившись, как уродливый эмбрион в утробе равнодушной матери, протяжно застонала. Стон ее теперь походил на неразборчивую жалостливую песню. Песню детского хора. Это было страшно. Ни я, ни Рамзи не были готовы видеть ее такой.

— Что мы теперь будем делать? — спросил он. Челюсти его стучали, но он этого не замечал.

— Вызывать полицию, — ответил я.

— Как? Она ведь погибнет там? — проговорил он тихо.

— Но у нас теперь нет другого выхода.

— Я не узнаю́ ее, — прошептал Рамзи.

— Я тоже. Это не Труди, не Джессика и не Лаура. Я не знаю, кто это, — ответил я.

Бессвязные ноты, что вырывались из хрупкого тела Лауры Хитченс, звучали высокими гортанными звуками. И мне подумалось, что такими песнопениями мучат в аду грешников.

Было темно, когда отец разбудил меня.

— Сын, просыпайся! Дело есть.

— Па, я спать хочу, — пробубнил я спросонья, закрываясь одеялом. Это было морозно-обжигающее утро из тех, какие бывают в Коннектикуте зимой. Когда нос не хочется из-под одеяла показывать.

— Давай-давай, ковбой. Поднимайся! Набери ведро теплой воды и захвати чистых тряпок. Кажется, Миракл собралась разродиться. Перед тем как ложиться, я ее смотрел, и думалось — к завтраму. Но, похоже, нет. Слышишь, как заладила: «му» да «му». Нужно поспеша-ать, — вкрадчиво протянул отец последнее слово.

Я нехотя поднялся, и через минут десять оба мы брели вдоль бесконечного коровника. Никогда раньше загон не казался мне настолько длинным. Отец подсвечивал путь переносным фонарем, и качающийся луч убаюкивал, как маятник гипнотерапевта. Я еле перебирал ногами и тащил в каждой руке по ведру, стараясь не расплескать.

— Не нравится мне все это, — приговаривал отец.

— Что?

— Слышишь, как она стонет. Странный какой-то стон. На нее не похоже-е. — Он всегда тянул концовку слова, когда, заканчивая фразу, уже думал о другом.

— Будто ты знаешь, что на нее похоже, а что нет, — пожал плечами я. — Обычное мычание. — Мне все еще сильно хотелось спать, и я немного злился, что отец меня растолкал. Тогда мне только исполнилось пятнадцать, и я не привык, что вдруг стал для него мужчиной. Отец вечно приговаривал: «Вот я в твои годы…» — и это означало, что надо соответствовать.

— Конечно, я знаю Миракл, — удивился и даже немного возмутился отец. — Я сам принял ее у Берты и растил сызмальства. Я знаю, как мычит Миракл. Мычание у нее спокойное и низкое. Но не теперь. Прислушайся — Он повел ухом, как охотничий пес, и изобразил высокое и тонкое: —«Му-у-у», — а потом добавил: — Не нравится мне все это.

Когда мы вошли в коровник, отец включил рубильник и, кинув взгляд на загон, где содержалась корова, припустил к ней со всех ног. Его резиновые сапоги скрипели о влажный дощатый пол.

— Скорей, скорей за мной, — подгонял отец. И я семенил, расплескивая воду. Бежал следом, как тонконогая неуклюжая цапля.

Влетев в загон, отец упал на колени и подхватил обеими руками посиневшего теленка. Тот безвольно болтался, вися на пуповине. А Миракл выла, подергивала ногой и крутилась вокруг своей оси в попытке до конца разродиться.

— Давай расстилай тряпку, — скомандовал отец. — А вторую смочи теплой водой.

Сам же он, недолго думая, уложил малыша набок и принялся делать тому непрямой массаж сердца. Это казалось бесполезным. Детеныш не выглядел живым. Но отец не сдавался. Нагнулся, припал к маленькой телячьей морде и окончательно сразил меня тем, что выполнил новорожденному искусственное дыхание рот в рот. Малой дернулся, стал перебирать копытцами и задышал. Отец расхохотался, а потом добавил:

— Успели. Как чувствовал, что надо поспешать.

— Ты герой, пап, — вырвалось у меня. Никогда раньше я не видел, чтобы кого-то вернули к жизни у меня на глазах. Но тут отец переменился в лице и, наклонив голову набок, как местный шериф Мак Фудди, не переносящий похвалы в свой адрес, произнес:

— Может быть, сейчас я сделал очень плохую вещь.

— Какую же плохую, отец? — удивился я.

— Может быть, сейчас я нарушил ход вещей.

— Но ты спас живое существо?

Отец покачал головой в манере всезнайки, которая частенько раздражала меня, и, щурясь, пояснил:

— Я скажу тебе одну непопулярную и, может быть, вредную штуку, но постарайся ее запомнить: не всех и не всегда нужно спасать.

— Как это? Если можешь, то непременно нужно!

— Некоторые люди очень увлекаются спасительством, сын. А между тем каждый приходит сюда за своими уроками. Ной — и тот, построив ковчег, взял только каждой твари по паре. Он знал, что если попытается взять больше, то не выплывет.

— Это с ковчегом все просто. Ной точно знал его размер и мог посчитать, сколько живности туда поместится. А как быть с другой помощью? С такой, где не измерить?

— Штука в том, что ты сам и есть ковчег. Ты один знаешь, сколько «туда» влезает. А если судно начинает тонуть, оно ведь заметно. Видно, сын. Это надо быть дураком, чтобы не замечать, что тонешь. Вот я тебе и говорю, чтобы ты запомнил, что всем помочь не сможешь. И если кто тебя за собой на дно потянет, надо этот балласт скидывать. Без сожаления скидывать. Понял?

— Понял, — ответил я.

Хотя ничегошеньки я тогда не понял.

В тот день Рамзи явился к нам на виллу в районе обеда. Пришел за Джесс. Настроен он был решительно. Никогда раньше я его таким не видел. Парень узнал про Лауру. Скрывать от него что-то теперь не имело смысла. Так бы и околачивался вокруг. Пытался бы спасти свою принцессу. Пришлось посвятить его в тайны нашего Букингемского дворца. Гиг взял разъяснительную беседу на себя. Все по полочкам разложил. Только это не помогло.

«Извини, но именно ты выглядишь тут главным злодеем, — проговорил Рамзи с чувством отвращения, а потом добавил: — Трахать невесту друга на его свадьбе! Ты подонок, каким и руки не подают». Гиг не дал ему договорить. Бросился на бармена с кулаками. Тот в ответ ухватил обидчика за ноги, и оба они, повалившись на пол, сцепились в мальчишеской борьбе. Словно затянутые в морской узел, пыхтя, катались они по полу и лупили друг друга. Я вскочил с дивана, но разнять дерущихся оказалось непросто. После нескольких попыток ненадолго я остановил драку. Только из-за моей спины эти двое продолжали грозить друг другу. Как только мой контроль ослаб, Гиг прыгнул на Рамзи и повалил его на диван. Я опять ринулся их разнимать. Пытался достучаться словами. Все без толку. Они были слишком увлечены ненавистью. Драка их казалась мне бесконечным, плохо срежиссированным эпизодом, в котором на самом деле не осталось ни огня, ни страсти. Колотили они друг друга скорее по инерции. Труди носилась позади нас и издавала странные звуки. Вероятно, сказывалось эмоциональное напряжение. Иногда я слышал что-то похожее от нее по ночам, когда она просыпалась от мучащих ее кошмаров. Даже не совсем просыпалась. В такие моменты она пребывала в беспамятстве. Бормотала несуществующие слова и не узнавала меня. Она научила, что тогда надо звать ее по имени. И я звал. Приговаривал: «Труди, Труди, Труди». И она возвращалась. Или не возвращалась, но успокаивалась, засыпала рядом со мной, все так же постанывая, будто убаюкивая себя детской бессвязной песенкой.

Теперь же я был занят дракой и не мог позвать ее по имени. Не мог вернуть ее. А сделать это было нужно.

Удар пришелся мне в шею. Он не был сильным, но от неожиданности я не удержался на ногах. Падая, я увидел, что лечу головой аккурат в металлический уголок журнального столика. И знаете, это правда. Перед глазами пробегает вся жизнь. Будто откручивает пленку с конца к началу. Я видел наше утро в постели и слышал джаз. Потом был ангар и распоротые холсты. Многодетные отцы и сухое молоко в банках. А потом все полетело быстрее, и я увидел первую встречу с Труди. Как хороша она была! Я подумал, что она не может быть настоящей. Что она точно аферистка и ничем хорошим дело не кончится. Как знал. Потом я увидел теленка, висящего на пуповине. А потом отца. Он протянул ко мне руки. «Небо низко», — покачивая головой, сказал он. «А я как раз недавно заметил, что небо низко», — ответил я ему. «Вот и сбылось. Вот мы и встретились». Отец посмотрел на меня с доброй укоризной и похлопал по плечу. Я был рад ему. Очень рад. Но последним, что я видел, было лицо Труди в солнечных лучах под широкополой шляпой на утреннем пляже. Я уже уходил, но обернулся, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Она сидела там, обдуваемая ветром, и шутила про бесконечных обезьян. А потом сказала: «Давай-ка и правда заведем небольшую фермочку, родной, и начнем выращивать тепломордых телят». Голос ее звучал сначала громко, а потом все тише. Он таял, продолжая доноситься откуда-то издали и распадаться на отдельные звуки: «Те-пл-ом-ор-ды-хт-ел-ят. Т-е-п-л-о-м-о-р-д-ы-х т-е-л-я-т». Я не отвечал и улыбался. Я всегда улыбался, глядя на нее.

Дерево в центре площади походило на спрута. Ветви-щупальца охватывали пространство у входа в Национальный госпиталь ментального здоровья Ангоды. В жизни не видел таких великанов. Оно просто торчало из клумбы, как зарывшийся головой в илистое дно осьминог. Здоровое, вековое, с необъятным стволом, нарочито театральное дерево. Может, именно оно добавляло атмосфере драматизма. Я представил себя героем пьесы или кинофильма. Молодой честный врач, приехавший в психиатрическую лечебницу на краю мира и попавший в водоворот странных, загадочных обстоятельств. Молодой? Относительно. Честный? Пожалуй. Но у честности, как и у религиозности, сильно размыты границы. Потому я предпочитаю не принадлежать ни к каким конфессиям, кроме собственного кодекса чести. В психиатрической практике встречается столько страшного и странного, что частенько задаешься вопросом: кто писал эти грустные, лишенные здравого смысла человеческие судьбы? Можно было бы сказать — Бог. Можно было бы. Но я атеист. Многие врачи атеисты. Это удобно. Нет соблазна обвинить в своих ошибках кого-то другого.

Тропинки. Тишина. Мрачная обшарпанность строений. Я сидел на лавочке в тени ветвей древесного спрута и читал записи в блокноте. Ждал, когда за мной спустятся. Крупный охранник, похожий на ланкийского Шакила О’Нила, поглядывал в мою сторону с недоверием. Кругом сновали милые смуглые девушки в серых платьицах до колена, в белых чепцах и таких же гольфиках. Точно медсестрички из Silent Hill. Их благочестивый вид вызывал скорее тревогу, чем успокоение. Сбиваясь в стайки по три-четыре, они сновали вокруг, оценивая меня. Сплетницы-старшеклассницы. Я еще не привык к местному колориту и надеялся не привыкнуть. На Ланке для меня было слишком жарко, слишком грязно и слишком много внимания. Единственное, что заставило меня притащиться сюда — это пациент. Пациентка. Гражданка Соединенных Штатов Америки — Лаура Арчер, как она именовалась сейчас. Больше известная общественности как Лаура Хитченс. Несколько лет назад она подозревалась в громком убийстве жениха. Тогда ее причастность к делу не была доказана. Тем интереснее, что имя Лауры всплыло снова в связке с еще более пугающими происшествиями, но уже вдали от дома. Снова убиты мужчины. Снова тем же способом. А виновница не вызывает ничего, кроме сочувствия.

Я писал диссертацию на тему диссоциативного расстройства идентичности, когда учился в Пенсильванском университете, и потом много лет специализировался на теме расщепления сознания. Наверное, поэтому меня наняли разобраться с ситуацией как эксперта и представителя государства. А может, никто, кроме меня, просто не согласился тащиться в такую даль.

Задача стояла подтвердить диагноз и убедить власти Шри-Ланки передать пациентку на родину для дальнейшего разбирательства. Лаура обвинялась в убийстве двух граждан Америки в противовес одному ланкийцу, поэтому мы хотели сами судить или лечить ее. Я не был уверен, что подозреваемая действительно страдала расстройством, которое встречается в массовой культуре гораздо чаще, чем в жизни. И именно благодаря фильмам и книжкам синдром множественной личности стал спекулятивным инструментом для тех, кто пытается избежать наказания или привлечь к себе внимание.

Задача, которую я решал для себя в этой авантюрной вылазке — создание личного бренда. Я вдоволь наработался в чужих интересах и открывал собственную практику. Огласка за счет громкого дела Лауры Хитченс виделась мне хорошим способом заявить о себе.

Недавно я расстался с гражданской женой Лизой, которая ушла от меня, так и не дождавшись заветного кольца за семь лет совместной жизни. Что ж, тем лучше. Я был абсолютно свободен и предоставлен самому себе. Лиза иногда снилась мне, и, может, еще поэтому я хотел сменить обстановку. Все в нашем доме напоминало о ней. Тихие, счастливые, неразличимые между собой годы.

Пока я мирно сидел на лавочке под древесным спрутом, за мной вышла Сави Сенанаяке, врач, с которой мы вели переписку. Это была невысокая миловидная женщина чуть квадратного телосложения с чистой и гладкой кожей кофейного оттенка. Она улыбнулась и протянула мне руку. Одета Сави была по-европейски: в блузу и джинсы.

— Курт Мак-Келли, — представился я, крепко пожав ей руку. Мне понравилась открытость коллеги. Женщины, которых я успел повстречать на острове, были приветливыми, но отстраненными. Кокетство — да. Физический контакт — ни в коем случае.

— Вы мужчина, — сказала она улыбаясь.

— А что, я не должен им быть?

— «Мак-Келли» ассоциировалось у меня с женщиной. И потом, в нашем отделении не принято, чтобы мужчины работали с пациентками.

— Это проблема?

— Не для меня. Но общество у нас очень традиционное. Пройдемте?

Я двинулся следом за Сави. Она вела меня длинными тропами и переходами. Территория Ангоды оказалась непомерно большой. Корпуса, корпуса. Милые лужайки, охрана и решетки на окнах.

— Как она? — спросил я.

— Ваша соотечественница?

Я кивнул. Сави пожала плечами с легким смущением:

— Сейчас увидите.

Мы зашли в большой барак с бесконечными вереницами железных кроватей, тянущихся вдоль стен справа и слева.

— Вот она. — Врач указала на койку в центре. На ней, поджав под себя ноги, лежала брюнетка с длинными спутанными волосами, весившая не больше 88 фунтов. Она постанывала, будто ребенок, баюкающий себя.

— Пациентка не ест, не пьет, непрерывно стонет. Ее сторонятся другие пациентки. Вот история болезни. — Сави Сенанаяке протянула мне серую картонную папку. — Ознакомьтесь.

— Хорошо. У меня будет кабинет, где я смогу терапевтировать пациентку?

— Да, для этого все готово, — кивнула Сави.

— Спасибо. Я почитаю ваши записи и выпью кофе, а потом вернусь на отделение, — сказал я.

— Я вас провожу и покажу, где кофе наименее мерзкий. — Сави начинала мне нравиться. Она понимала степень важности кофе во врачебной жизни. — Только не ждите, что сможете найти на территории Ангоды капучино или двойной латте. — Кажется, доктор Сенанаяке немного флиртовала со мной.

— Где вы учились? — спросил я, пока мы шли бок о бок по узкой дорожке, заросшей мелкой поджаренной на солнце травой.

— В России. У них отличная психиатрия.

Я забыл, что потею и плавлюсь, как свеча. Принюхался к себе. Вроде ничего. Вытер набежавшие на лоб капли.

— Неожиданно. Россия! Морозы вас не пугали?

«Сейчас бы мороза!» — мелькнула у меня шальная мысль. Рубашка моя вымокла пятном Роршаха на спине.

— Пугали. Морозы и медведи. Но обошлось. — Сави улыбнулась. Я представил ее со снежинками на ресницах и в ушанке со звездой на лбу, как у Шварценеггера в «Красной жаре». Это вызвало милый когнитивный диссонанс.

Мы остановились. Она указала на отдельно стоящее здание, около которого, как голуби на венецианской площади, толпились одетые в серое медсестрички. Увидев меня, те разом замолчали, по-птичьи повернули белые головки в накрахмаленных чепцах, а через секунду защебетали вновь.

— Вот тут, — сказала она, и когда я уже пошел к кафетерию, Сави крикнула мне вслед: — Будьте осторожны, доктор Мак-Келли!

Я улыбнулся:

— Чего мне следует бояться? Дурного американо? Или растворимого кофе из пакетика?

Сави пожала плечами. Я покачал головой в ответ, показывая, что не о чем беспокоиться. Но на душе стало скверно. Я имел обширный опыт в данной области и поэтому в глубине души понимал, о чем идет речь. Больные с расщеплением личности — особенные клиенты. Они требуют абсолютного внимания, абсолютной честности. Между врачом и пациентом формируется собственный микромир с договорами и правилами. Однако я знал себя и не волновался по этому поводу. Слишком уж я практичен и циничен. Больше я боялся того, что диагноз не подтвердится. И тогда я приехал зря. Хотя если подумать, даже и тогда не зря. Если эта девушка — коварная и изобретательная убийца, которую я разоблачу, моя новая практика получит долю славы, необходимую для хорошего старта. А если помогу ей и верну на родину, то и того лучше. Выходило, в любом случае я в плюсе. Потому, думается, милая Сави Сенанаяке зря обо мне беспокоилась.

Ознакомившись с историей болезни и допив кислый кофе, способный одним приемом вызвать спазм поджелудочной, я вернулся в корпус, где содержали Лауру. Ее переместили в кабинет, предназначенный для терапии, и когда я вошел внутрь, то увидел ее лежащей на полу в углу. Мы остались наедине. Я сел за стол. Разложил бумаги и обратился к ней по имени:

— Лаура. Лаура Хитченс. Лаура Арчер. Мне нужно поговорить с Лаурой.

Пациентка не отозвалась. Я встал, подошел ближе, присел рядом на корточки:

— Лаура. Я хочу поговорить с Лаурой. Это очень важно. Я доктор. Доктор Курт Мак-Келли. Я приехал из Соединенных Штатов, чтобы помочь.

Девушка дернулась и повернула ко мне лицо. Измученное, осунувшееся лицо с почти прозрачными желтыми глазами. Вероятно, я не видел никого красивее. Но состояние, в котором она находилась, было плачевным. Волосы сбиты в колтуны, кожа сильно обезвожена.

В первый день я не добился значительных успехов, кроме того, что она меня услышала. «Можно достучаться», — отметил я в записях. Мы продолжили терапию, и очень скоро я заметил, что Лаура ждет меня. В один из дней, спустя неделю после начала лечения, когда я зашел в кабинет, пациентка сидела на стуле, сложив руки на коленях, как школьница. Она явно готовилась к встрече. Волосы ее были причесаны и убраны в хвост.

— Лаура? — спросил я.

— Труди.

Я сел. Присмотрелся. Отметил в записях: «Пациентка вышла из состояния дефлексии».

— Хорошо, Труди. Очень приятно познакомиться. Я Доктор Курт Мак-Келли из Соединенных Штатов. Я приехал помочь вам. Ваша страна беспокоится за вас и хочет вернуть на родину.

— Нет разницы, где гнить в психушке, — отозвалась она дрогнувшим голосом.

Да, от астенического состояния, в котором я видел ее ранее, не осталось и следа. Я сел поудобнее. Разговор будет длинным, и как чудно, что он начался.

— Из любой точки, в которой оказывается человек, есть лучший и худший исход. Наша с вами цель — прийти к лучшему.

— Лучшему для кого? Для вас? Для Соединенных Штатов? Шри-Ланки? Лауры? Джессики? Родных погибших? Или для меня?

— Думаете, это разные исходы?

— Думаю.

Не исключено, согласился я про себя. Но эта демагогия для дела не полезна.

— Я хотел бы поговорить с Лаурой. Это возможно?

— Лаура спит.

Труди явно не была довольна моим желанием говорить с другой, а не с ней.

— Вы заставляете ее спать? — уточнил я.

— Нет, она сама. Лаура ранима. Она уснула, когда погиб ее жених Коул. До этого она засыпала эпизодически, чтобы справиться с некоторыми событиями жизни. Тогда и появились мы с Джессикой. Точнее, не так. Я всегда была рядом с Лаурой. Мы играли. Но выходить я стала только тогда, когда умерли ее родители. От Лауры внезапно потребовалось стать взрослой. Она не справлялась. А я могла. Ее младшая сестра Салли ничего не понимала. Средняя, Карин, все время плакала. Я поддерживала обеих. Читала девочкам сказки, придумывая интересные истории.

Разговор с Труди был натянутым и отрывистым. Я сказал, что мне важно услышать Лауру, и к концу сессии она больше прониклась ко мне доверием и обещала помочь. Через несколько дней после того диалога и моего обещания не давить появилась Лаура. Труди дернула головой, прикрыла глаза. По сути, это был момент Х. Терапевт, работая с пациентом, у которого подозревается множественная личность, делает для себя вывод в миг первого переключения. И дальше он собирает доводы «за» и «против», но решение о том, кто перед ним — больной или актер, принимает сразу.

В миг переключения резкое напряженное лицо Труди расслабилось, будто все мышцы разом потеряли тонус. Она стала озираться. Я поспешил ее успокоить:

— Лаура, все хорошо, пожалуйста, не волнуйтесь. Я Доктор. Доктор Курт Мак-Келли. — Эта фраза уже стала моей мантрой.

— Где я? — спросила она тихим низким голосом.

— Вы в больнице.

— Что я тут делаю?

— Вы не помните?

— Нет.

Я почесал бороду:

— Случилось кое-что.

— Я заболела?

— Можно и так сказать.

— Это смертельно?

— Нет. Но это серьезный недуг, и чтобы разобраться, важно все разложить по полочкам. — Я улыбнулся и попытался придать лицу дружелюбное выражение. — А давайте-ка вы расскажете все, что помните. Идет, Лаура?

— Все, что помню? С какого момента?

— С самого начала.

— С самого начала? — Она скрестила руки на груди. — А можно стакан воды?

Я откупорил бутылку, стоявшую на рабочем столе, взял одноразовый стаканчик, налил воды и пододвинул его собеседнице. Она сделала короткий глоток. Мне показалось, ей хотелось еще что-то спросить.

— Я сумасшедшая?

— Почему вы спрашиваете?

— Я не знаю. Иногда я слышу голоса в голове. — Она опустила глаза. Ее губы подрагивали так, будто она говорила что-то про себя.

— Лаура, не волнуйтесь. Давайте вы расскажите все, что помните, с самого начала.

Она опять испытующе поглядела на меня, но я знал, что сегодня услышу историю. Момент перелома для любого практика сродни ликованию Казановы, растопившего лед неприступной красавицы.

— Я потеряла маму с папой, когда мне было десять, — начала она, замолчала и переспросила: — Точно с начала?

— Да. Просто говорите все, что помните.

— Хорошо. Средней моей сестре Карин тогда было девять, а младшей Салли — пять, почти шесть. Нас взяли на воспитание мамины братья Теодор и Томас. — Лаура опустила глаза. Руки ее стали теребить край футболки. — Дяди были предпринимателями, статными такими красавицами. Мы с Карин мечтали выйти замуж за них, когда вырастем. Еще при жизни родителей дяди помогали нам. Приезд к ним в загородный дом — имение Палмеров «Хайзер Хэвен» — был для нас праздничным событием. Дяди были двойняшками, вели совместный бизнес и жили вместе. Они занимались добычей леса. Дело перешло к ним от отца, а ему — от его отца. Четвертое, кажется, поколение Палмеров, которое занималось древесиной в Вермонте. Тед и Том всегда баловали нас. И когда случилось так, что мамы с папой не стало… Авария на дороге… — Лаура замолчала. — Мы оказались под их опекой. Под опекой Тома и Теда. Оба они не были женаты и считались завидными холостяками. Своих детей у них не было. Дяди очень ждали нашего приезда и обустроили каждой отдельную комнатку. Обставили в лучшем виде. Накупили кукол, нарядов и плюшевых зверят. В своих новых комнатах мы и сами походили на куколок. Но, несмотря на их старания, нам было грустно, страшно и неуютно в новом месте. Мы скучали по маме с папой. И хотя жить в фамильном имении Палмеров было нашей мечтой, никто из нас не хотел оказаться там такой ценой. По вечерам мы с Карин приходили в комнату Салли. Забирались в ее кроватку, и я рассказывала сказки. Когда Салли засыпала, я провожала Карин до ее комнаты и потом шла спать сама. Но часто мы так и засыпали втроем, обнявшись, как котята. Том и Тед ругались на это. Они говорили, что сделали нам чудесные спаленки, что мы должны быть благодарны и должны спать каждая в своей комнате, как настоящие леди. Им нравился золотой век Голливуда. Весь дом был увешан постерами старых фильмов. Моя комната была декорирована под «Волшебника страны Оз», а в моем шкафу было полно платьев, как у Дороти Гейл. Карин носила длинные белокурые волосы, и ее комната была выполнена в стиле «Алисы в Стране чудес» 1933 года. Малышка Салли, наш кудрявый ангелочек, так походила на Ширли Темпл, что ее спальня была посвящена хитам этой юной актрисы — «Маленькой принцессе» и другим картинам. Нам с Салли нравились наши комнаты. А Карин ее комната пугала. Она боялась изображения этого жуткого Шляпника, а еще Труляля и Траляля. Она говорила, что они наблюдают за ней с картины. Что у них глаза живые. А еще говорила, что видела, как они по ночам ходят по ее комнате.

— А вы ничего такого не видели?

Лаура дернулась. Я понимал, что реакция ее — верный признак вытеснения воспоминаний. В подтверждение моей теории она сменила тему.

— Мы не посещали обычную школу, потому что имение Палмеров стояло в отдалении от города. Местную школу «Эйвери холл», в которой учились дяди с мамой и папой, закрыли, когда они были подростками, из-за какой-то мрачной истории. К нам приходили частные учителя. И мир, который дяди для нас создали, стал красивой декорацией.

— Что случилось потом? Как вы попали на удочерение к Хитченсам? — Я видел, что Лауре тяжело давался разговор, но она, как настоящая отличница, продолжала:

— Дядя Том и дядя Тед умерли.

— Как именно?

— Сгорели. В «Хайзер Хэвене» начался пожар. С того дня я уже никогда не видела сестер. Салли отдали на удочерение в другую семью. А Карин… Карин погибла в огне. Она оказалась запертой…

— Где запертой? В своей комнате? — Я подумал, вдруг удастся добиться вспышки воспоминания, которая означает повторное переживание травмирующего события. Но Лаура не ответила, будто не услышала вопроса.

— Меня удочерили Хитченсы, полюбили и окружили заботой. Приемные родители наняли психолога по посттравматическим расстройствам, так как я сильно переживала гибель Карин и разлуку с Салли. Психолог помог, и долгое время меня не посещали ночные кошмары. Повзрослев, я получила половину наследства от Теда и Тома. Вторая часть полагалась Салли после достижения ей двадцати одного года. Не знаю, получила ли она деньги. Сколько мне сейчас лет? — спросила Лаура растерянно.

— Двадцать восемь.

— Хм, значит, как раз недавно. — Лаура задумалась. — Не знаю, где она, что с ней и как сложилась ее судьба. Я выучилась на юриста и на первой же стажировке познакомилась со своим женихом Коулом. Я вроде бы была счастлива. Но чем ближе становилось бракосочетание, тем чаще я замечала за собой возобновившиеся провалы в памяти.

— Возобновившиеся? — уточнил я.

— Да. Сразу после смерти родителей, когда мы жили в «Хайзер Хэвене», это было частым явлением. Я думала, это нормально. Думала, у всех детей такое бывает.

— А психологу, который работал с вами в детстве, вы рассказывали об этих провалах в памяти?

— Я не помню. Но мисс Лейн была хорошей. Она мне очень помогла.

— А кто не был хорошим? — спросил я.

— Не поняла.

— Мисс Лейн была хорошей. А кто-то не был?

Лаура задумалась.

— Я не знаю, почему я так сказала. — Она опустила голову и прикрыла глаза руками, будто испытала резкую боль. — Я знаю! — Голос ее звучал отрывисто.

— Труди? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Вы не против, если я продолжу? Лаура заснула, потому что не может больше вспоминать.

— Так кто же не был хорошим?

— Том и Тед.

— Том и Тед?

— Да. Томас и Теодор очень любили племянниц. А особенно красавицу Лауру. Они часто наведывались к ней в комнату по ночам в жутких масках Страшилы и Трусливого Льва. Эти типы были больными ублюдками со страстью к переодеваниям. Томас и Теодор делали с Лаурой ужасные вещи, но она об этом не помнила. Они готовили девочкам на ночь сладкое какао, после которого племянницы крепко спали. Лаура принимала обрывки воспоминаний за страшные сны. А однажды она не выпила какао. Тогда и появилась Джессика. Нужно было, чтобы кто-то взял происходящее на себя. Я не могла. Я тоже убежала. У Джессики сложились странные отношения с Томом и Тедом. Какая-то разновидность стокгольмского синдрома. И, наверное, поэтому им мало-помалу стало скучно с ней. Она больше не была жертвой, понимаете? Она манипулировала ими и получала что хотела. Не знаю, нравилось ли ей то, что происходило, или она убедила себя в том, что это единственно возможный путь, чтобы выжить. Вскоре я заметила, что дяди по-особенному смотрят на Карин. Я не знала, происходили ли плохие вещи с ней, но решила, что надо организовать побег. Томас заметил, что мы собираем вещи, и запер нас. Я выбралась из окна и побежала в лес, но дяди догнали меня и жестоко наказали. После этого я стала бояться выходить из дома. — Труди замолчала так, будто у нее ком встал в горле. — Когда они били меня, произошло еще кое-что.

— Что? — спросил я, сглотнув. Для меня и так было уже слишком много, чтобы осмыслить услышанное.

— Тогда, когда они били меня ногами… Там, в лесу… Появился Тихоня Му. Он глухонемой и потому ни с кем не спорит. Он сильный и большой, и он может вынести побои. Но он не просто терпит. Боль накапливается в нем, как в ядерном реакторе. И вырывается с удвоенной, а то и утроенной силой. Он левша. И он манкурт. Я назвала его Му, потому что он похож на манкурта, и «му» — единственный звук, который он может произносить.

— Кто такой манкурт? — спросил я, так как впервые слышал это слово.

— Это герой страшной легенды степных народов, которую я прочитала в детстве. Человека в легенде лишали воли через жуткую пытку, натянув ему на голову сыромятную верблюжью кожу, связав и оставив в пустыне на несколько дней. На солнцепеке кожа съеживалась и сдавливала череп. Собственные волосы врастали в голову, причиняя невыносимые страдания. Так жертва или гибла, или теряла память о прошлой жизни и становилась рабом, лишенным воли. Любой может стать манкуртом через эту процедуру, безвольным и послушным рабом, забывшим свое прошлое.

— Послушным кому?

— Своему хозяину.

— И кто же хозяин Тихони Му?

Труди долго не отвечала. Острые черты ее лица подрагивали.

— Я понимаю, куда вы клоните, доктор Мак-Келли.

— Никуда я не клоню. Вы рассказали историю, и я задал вопрос, который напрашивался сам собой.

— Может, Тихоня и считает меня хозяйкой. Только я не приказывала ему никого убивать, — ответила Труди резко.

— Почему Му ударил тех мужчин: ланкийского серфера Санджая, вашего жениха Коула и сожителя Эла? — спросил я наконец о самом важном. О том, из-за чего приехал на этот дикий остров.

Труди явно смутилась.

— Всех по разным причинам. Но всегда потому, что думал, что нам угрожает опасность. Он не очень умный. Но очень сильный. И когда он вырывается наружу, происходит непоправимое.

— И вы никак на это не влияете?

— Когда он вырывается — нет. Я могу влиять на него, только пока он там. — Труди постучала указательным пальцем по голове. — Все те разы, что он выходил, остальные участники теряли контроль над сознанием. В случае с Коулом — Лаура ушла от стресса во время ссоры. Джессика бросила попытки его переубедить, а я испугалась. Му вышел и ударил беднягу Коула, который резко схватил нас за руку, пытаясь разобраться. В случае с Санджаем Джессика пребывала в экстатическом состоянии. Я, пришедшая проконтролировать ситуацию, увидела Санджая и по-женски вышла из себя.

— Что значит «по-женски вышла из себя»?

— Не ожидала увидеть с ней этого парня. Мы познакомились с ним утром того же дня на рыбном рынке, когда он спас меня от приступа паники. Это было таким приятным воспоминанием. Я ощутила себя принцессой из книжки. А тут Джессика с этой своей вечной пошлостью. Я ушла, чтобы этого не видать. Джессика ушла в экстаз. Лаура спала, а Му вывалился в сознание и подумал, что нас обижают. Бах — и все.

— А кто завернул серфера в рыболовную сеть и оттащил его в воду?

Труди переменилась в лице.

— Про сеть я ничего не знаю.

— Одно дело ударить в состоянии аффекта, другое дело — заметать следы. Как насчет бумажника Коула со следами мужской обуви в балконной двери?

— Бумажник и следы — это я. — Труди опустила глаза. — А что было делать? Надо было как-то спасать ситуацию. Я спрятала бумажник под пышным свадебным платьем.

— А следы?

Труди покраснела.

— Я много читаю. Вы же знаете, доктор… У Агаты Кристи был такой прием в нескольких ее произведениях, со следами. Правда, мистер Пуаро всегда распознавал подвох. Но те следователи не были великими детективами. Я увидела садовника. Он не так давно работал у Тейтов и был старым, испещренным татуировками мексиканцем. Он возился с растениями. Я позвала его, а когда он подошел, попросила срезать мне несколько роз в саду. Он сделал это и принес цветы. Я приняла их. Это были его следы у балконной двери. Я знала, что когда он услышит о случившемся, то будет молчать. И, скорее всего, избавиться от той обуви.

— А если бы его обвинили?

— Не знаю, доктор.

— А если бы он сказал, что вы просили его принести цветы?

— Он бы не сказал.

— Почему?

— Я его поцеловала. И добавила: «Это наш с вами маленький секрет». А потом я дала ему деньги из бумажника Коула. Потому, когда он узнал, что произошло и что это были за деньги, он понял, что никто ему не поверит.

— У вас преступный ум, Труди.

— Нет. Это просто инстинкт самосохранения. И потом, я говорю вам как есть.

Это действительно подкупало.

— Меня поразило, что у вас была разработана система договоров по правилам и времени владения сознанием с остальными личностями, — заметил я, когда она замолчала. — Тоже ваша идея, Труди?

Она довольно улыбнулась. Интересно, что Лаура вызывала прилив нежности одним своим видом, изяществом и манерой изъясняться. А Труди походила на синий чулок. В ее выражении лица и позах не было женственности. Она говорила хрипло и отрывисто. Казалась угловатой и холодной. Если это игра, то она талантливая актриса.

— Да, я ведь много читаю. Не только художественную литературу, но и другую, полезную. Я прочла труды доктора Фрэнка В. Путнама про диссоциативное расстройство. Он писал про «договоры».

— Вы могли бы воспользоваться этой информацией, чтобы симулировать болезнь? — Я решил спровоцировать ее и посмотреть на реакцию.

— Напомните, вы приехали сюда, чтобы помочь Лауре? Или с какими-то другими целями? — Труди сощурила глаза, не отводя от меня взгляда.

— Чтобы помочь, — ответил я. — Простите, это неправильно с моей стороны. Я сторонник презумпции невиновности.

— Какая уж тут невиновность, — вздохнула она. — Два человека видели, как мы ударили Эла.

— Расскажите про Эла.

— Это была случайность. Мы с Джессикой потеряли контроль, и вышел Тихоня Му. Увидел драку, испугался и захотел ее остановить. Он не любил Гига. Гиг пугал его. А Эла он любил. Эл гладил нас по голове, когда мы просыпались от ночных кошмаров. Му попал по Элу случайно.

— Как вы пережили его гибель? — спросил я, зная, что у Эла с Труди были отношения.

— Я ее не пережила, — ответила она, а потом добавила: — Я думаю, худшее наказание для человека не тюрьма, не психушка и даже не смерть. Худшее — это потеря того, кого любишь. А еще вина. Потеря и вина. Нет ничего мучительнее.

В тот день я не узнал ничего больше. И так было о чем подумать, обдумать услышанное. Пока я так и не встретился с Джессикой, хотя был наслышан о ее появлениях от медперсонала. Каждый раз, когда она занимала сознание, то устраивала дебош, спорила и ругалась. Поэтому Труди старалась ее не допускать до управления. Но их «система договоров» совсем расшаталась, произошел откат, и в клинике чаще всего они сменяли друг друга произвольно. Прошло недели две или чуть больше, когда я смог наконец познакомиться с Джессикой. Войдя в кабинет, я сразу понял, кто передо мной. Пациентка сидела, задрав ногу на стул, упершись в острую коленку подбородком, и пристально изучала меня. Кажется, она куражилась. Я сделал вид, что не вижу ее позы. Сел. Разложил бумаги.

— Добрый день, Лаура, Труди? — спросил я.

— Я не Лаура. И уж тем более не Труди, красавчик, — сказала она незнакомым мне голосом с хрипотцой.

— А кто вы? — продолжил я игру.

— Джессика. А вы?

— Я доктор Курт Мак-Келли.

— Знавала я парочку Куртов, Рассела и Кобейна. Тоже симпатичные ребята. Может быть, дело в имени?

— Не знаю, — ответил я.

— Ну а я возьму на вооружение. Так можно назвать сына. Тогда он точно вырастет симпатичным. — Она облизала губы и сощурилась. Волосы ее были всклокочены, напоминая прическу Анджелы Дэвис. «Свободу Анджеле Дэвис!» — мелькнуло у меня в голове. Может быть. Хотя вряд ли. Таких, как она, надо держать на цепи.

— Джессика, я приехал сюда, чтобы помочь вам, — сказал я.

Она посмотрела на меня с презрением:

— Мужчины не помогают. Они пользуются.

— Все друг другом пользуются, — возразил я. — Не только мужчины женщинами.

— Разве?

— В той или иной степени. — Я не понимал, к чему она клонит, но глаза пациентки горели нездоровым огнем.

Она спустила ногу со стула, выпрямила спину и, опершись руками о сиденье, вытянулась вперед:

— Этим вы себя успокаиваете?

— Не понял?

— Этим вы себя успокаиваете, когда пытаетесь объяснить себе, почему она ушла от вас?

— Кто?

— Та женщина, что разбила вам сердце.

— Никто ничего мне не разбивал. Я сам… — Я осекся. Эта плутовка уже вытянула из меня больше, чем я собирался сказать. Она рассмеялась. Довольно откинулась на спинку стула и встряхнула волосами.

— Я так и знала. Я слишком хорошо понимаю мужчин.

Ее хотелось одновременно и придушить, и поцеловать, так она была хороша в своем естестве. Я попытался сосредоточиться.

— Не буду вас переубеждать. — Я ерзал на стуле. Мне не нравилось, что обследуемая перехватила инициативу. — Почему на вас жалуются другие пациентки?

— Потому что я не даю себя в обиду.

— Что вы имеете в виду, Джессика?

— Я не даю им воровать мои вещи. И трогать меня. — Она гордо вскинула подбородок.

— Насколько я слышал, никто вас не трогает. Другие девушки сторонятся вас.

— Это потому, что я объяснила им, что я со мной шутки плохи.

— Как? — спросил я.

— Объяснила, что я богиня Кали. Они теперь держат свои вороватые руки при себе. Боятся кары небесной. — Джессика расхохоталась. — Дремучие ланкийцы все-таки, — добавила она и пристально посмотрела на меня. — Никто не приходил меня навестить? — спросила она, резко переменившись в лице.

— Вы имеете в виду Гига Арчера?

Она отрицательно и немного брезгливо покачала головой. Рот ее скривился в презрении:

— Нет, не Гига. Мой бывший муж меня больше не интересует. Рамзи. Не приходил меня навестить Рамзи Бембо, такой голубоглазый ланкиец, похожий на испуганного олененка? — спросила она беспомощно.

— Насколько я знаю, нет, — ответил я.

Джессика опустила голову и приподняла плечики.

— Что ж. Ладно. — Задумавшись, она машинально крутила перстень на пальце. — А его я отвоевала в честной драке, — пробормотала она себе под нос.

— Кого? Рамзи?

— Нет. — Пациентка разразилась девчачьим смехом. — Не Рамзи. Кольцо! — Она вытянула вперед руку и продемонстрировала мне надетый на безымянный палец перстень. — Одна психическая хотела отнять его у меня. Я расцарапала ей лицо.

— После этого вас привязали к кровати?

Джессика кивнула.

— Что это за перстень? — спросил я.

— Это кольцо Гига. Только не того засранца. Не моего мужа. Это настоящее кольцо из древних преданий. Говорят, оно может помочь человеку избежать наказания за плохие поступки.

— Откуда оно у вас? — спросил я осторожно, понимая, что не должен выказывать недоверия к ее словам. Было похоже, что у Джессики психоз.

— Я забрала его у любимых дядюшек. До тех пор, пока оно было при них, все им сходило с рук!

— Что сходило?

— Всякие непотребства. Ну, вы сами знаете. Благочестивая дева Труди уже наверняка вам рассказала.

— Что с ними случилось?

— С Томом и Тедом?

— Да.

— Пожар, — ответила она. — Не надо было оставлять свою Zippo без присмотра. — И, пожав плечами, она затянула тоненьким голоском: