Не зная предпосылок, невозможно проникнуть в суть происходящего. Если просто сказать, что пришли злые маньчжуры и отняли власть у добрых китайцев, то пользы от такого знания будет ровно столько же, сколько от заваренного накануне чая[9].

Дольше прочих Китаем правила династия Чжоу – с середины XI по середину III века до нашей эры. Самым коротким, но зато и крайне результативным, было четвертьвековое правление династии Цинь[10]. Династии Мин, пришедшей в 1368 году на смену монгольской династии Юань, было суждено оставаться у власти менее трех веков. Основатель династии Мин Чжу Юаньчжан, которого историки любят сравнивать с Председателем Мао[11], по праву считается одним из величайших китайских императоров, несмотря на свое низкое происхождение. Можно попытаться представить, какими талантами должен обладать нищий крестьянин, который, начав буквально с нуля, возглавил восстание Красных повязок[12] и со временем смог провозгласить себя императором… Но уже в первой половине XV века, при шестом минском императоре Чжэнтуне, реальная власть перешла в руки придворного евнуха Ван Чжэня, возглавлявшего регентский совет (Чжэнтун взошел на престол в семилетнем возрасте). Когда император вырос, Ван Чжэнь не стал уступать ему власть и продолжал править, используя Чжэнтуна в качестве ширмы. Искушенный в коварных интригах, Ван Чжэнь был плохим правителем и совершенно никудышным военачальником. По его недомыслию в 1449 году пятидесятитысячная китайская армия потерпела сокрушительное поражение от двадцатитысячной армии ойратов[13], вторгнувшихся в пределы империи и пошедших на Пекин. Ван Чжэнь погиб во время сражения, а император попал в плен и провел там четыре года. Так северные соседи, мечтавшие взять реванш за свержение династии Юань, впервые испытали империю Мин на прочность и поняли, что китайский дракон не так уж и силен, как может показаться на первый взгляд.

Евнухи были типичными временщиками, ставившими личное благополучие выше всего. Будущее империи их совершенно не интересовало, важно было нахапать побольше богатств для себя и своих потомков, чтобы перед их табличкой регулярно курились благовония и приносились положенные жертвы[14]. При десятом правителе из династии Мин, императоре Чжэндэ, государством управлял евнух Лю Цзинь, возглавлявший клику придворных евнухов, известную под названием Восьми тигров. Когда Лю Цзинь вместе со своими «тиграми» пал жертвой интриг другой клики евнухов, то выяснилось, что его личное состояние составляло около двухсот пятидесяти миллионов (миллионов!) лянов[15] серебра и двенадцати миллионов лянов золота, что примерно равнялось расходам на содержание всей императорской армии и прочие военные дела в течение десяти лет. Вот уж действительно можно было обеспечить потомков до конца кальпы[16]! Правда, все накопленное неправедными путями было возвращено в императорскую казну, а самого Лю Цзиня казнили самым жестоким из всех известных способов – линчи[17], который служил наказанием для особо опасных (государственных) преступников и отцеубийц. Казнь растянулась на три дня, за которые Лю Цзиню нанесли более трех тысяч порезов, но сам он умер на второй день.

Когда император Тайчан, сын и преемник тринадцатого правителя из династии Мин императора Ваньли, по восшествии на престол попытался ограничить влияние евнухов, его сразу же отравили – в конце первого месяца правления. Яд был преподнесен под видом «красной пилюли бессмертия»[18], отчего устранение Тайчана вошло в историю как «отравление красной пилюлей». Преемником Тайчана, скончавшегося в сентябре 1620 года, стал его пятнадцатилетний старший сын Чжу Юцзяо, известный как император Тяньци. Он был неграмотным и не проявлял интереса к учению. Вся государственная власть оказалась в руках евнуха Вэй Чжунсяня, которого можно назвать могильщиком империи Мин и благодетелем династии Цин, несмотря на то что к северным соседям этот сановник-узурпатор никакого расположения не испытывал. Но тем не менее своими действиями он довел Минскую империю до критического состояния и создал предпосылки для смены династий.

Амбиции Вэй Чжунсяня были невероятно высоки. Про таких говорят: «Во снах он головой упирается в небо». Он сравнивал себя с древними императорами Яо и Шунем, а также с самим Конфуцием (начисто позабыв о такой конфуцианской добродетели, как скромность)[19]. Многие историки считают Вэй Чжунсяна самым могущественным придворным евнухом в китайской истории, а императора Тяньци – одним из наиболее никчемных китайских правителей.

Императора Тяньци можно считать классическим примером человека, которому выпало прожить чужую жизнь. Император не имел тяги к учению и склонности к правлению, но любил плотничать и достиг в этом ремесле определенных высот. Родись он в семье плотника, все было бы хорошо и сообразно, но императору положено управлять государством, а это важное дело было поручено такому недостойному человеку, как Вэй Чжунсян. Вэй и его приближенные беззастенчиво запускали руки в императорскую казну, для пополнения которой приходилось постоянно увеличивать налоги, а известно же, что нет лучшего способа спровоцировать восстание – когда людям есть что терять, они предпочитают хранить лояльность правителю, а когда терять становится нечего, берутся за палки и другое оружие.

Сильный удар по минской экономике нанес дефицит серебра, приведший к резкому росту цен на этот благородный металл. Причин было несколько, начиная с сокращения притока серебра из испанских колоний в Америке и заканчивая снижением спроса на китайские товары за рубежом. За десять лет, с 1633 по 1643 год, курс серебра по отношению к меди вырос втрое. Вдумчивые меры могли бы уменьшить неблагоприятные последствия экономического кризиса, но правительство бездумно и безрассудно продолжало взимать налоги с крестьян серебром: мало того, что налоги росли по велению императора, так еще и увеличивались из-за подорожания серебра. Добавьте к этому интенсивный демографический рост: с конца XIV до начала XVII века население Минской империи увеличилось примерно в четыре раза. Народу прибывало, а количество обрабатываемой земли оставалось прежним… Но и это не все. В столь тяжелых условиях крестьяне массово разорялись и продавали свои земельные участки богачам, у которых были вынуждены их арендовать за высокую цену, доходившую до половины собранного урожая, а то и больше. Некоторые же богачи сосредоточивали в своих руках такие огромные владения, что совершенно переставали считаться с императорской властью, чувствуя себя в безопасности под защитой личных армий. Короче говоря, в первой половине XVII века империя Мин начала «трещать по швам». Маньчжуры еще не вторглись с севера, а империя уже была обречена – Небо отозвало свой Мандат. Вопрос заключался лишь в том, кто именно станет основателем новой династии… Им вполне мог стать предводитель повстанцев Ли Цзычен, который в 1644 году провозгласил основание империи Шунь и занял Пекин, вынудив императора Чунчжэня, шестнадцатого и последнего правителя из династии Мин, повеситься на горе Цзиншань[20].

Кстати говоря, некоторые историки былых времен, придававшие чрезмерно большое значение роли личности в истории и совершенно не обращавшие внимания на другие факторы, были склонны обвинять в недолгом существовании династии Мин ее основателя Чжу Юаньчжана, который якобы сделал неверный выбор преемника. Старший сын императора, официально назначенный наследником престола, скончался еще при жизни отца, успев произвести на свет пятерых сыновей, старшим из которых был Чжу Юньвэнь, которого император рассматривал в качестве одного из возможных преемников, а другим был средний сын императора Чжу Ди. В конечном итоге император остановил свой выбор на Юнвэне, который взошел на престол в середине 1398 года в возрасте двадцати лет. Не согласившийся с решением отца Чжу Ди поднял мятеж. В июле 1402 года, когда армия Чжу Ди подошла к столичному Нанкину и вошла в город, в императорском дворце вспыхнул пожар, в пламени которого, как принято считать, сгорел Чжу Юньвэнь, вошедший в анналы истории как император Цзяньвэнь.

Ситуация, в которой сын проявляет непочтительность к отцу и правителю, оспаривая его решение вооруженным путем, и губит своего племянника, занявшего престол на законных основаниях, не могла не вызвать гнев Неба. Самые ярые радикалы (а таких среди историков хватает) считают, что Небесный мандат был отозван еще в 1402 году, а все остальное правление династии Мин было не чем иным, как затянувшейся агонией. Чжу Ди, он же император Юнлэ, был виноват, но и на его отце тоже лежала вина. Будучи ответственным за все государство, император Хунъу (такое храмовое имя получил Чжу Юньвэнь) должен был избрать преемника, способного крепко удерживать власть в своих руках, а не создавать предпосылки для очередной смуты, особенно с учетом того, что Китай едва-едва начал «приходить в себя» после мятежей и голода последних лет правления династии Юань.

К слову будь сказано, император Юнлэ показал себя мудрым правителем и достойным сыном своего великого отца. Проявляя заботу о внутренних делах, он не забывал и о внешних, в частности полностью сокрушил остатки династии Юань, представлявшие угрозу для империи. Если судить по делам, то Небесный мандат у него явно наличествовал.

Обстановку мы прояснили, но прежде, чем переходить к следующей главе, нужно разобраться в национальном вопросе: кто такие маньчжуры и какова их связь с чжурчжэнями? Да и о том, откуда пошли чжурчжэни, тоже не мешает упомянуть, поскольку по незнанию их часто относят к монголам, но это все равно что считать китайцев корейцами или наоборот. Монголы относятся к народам монгольской языковой семьи, и их ближайшими родственниками являются буряты и калмыки. Чжурчжэни же относятся к тунгусо-маньчжурской языковой семье, в которую также входят эвенки, нанайцы, удэгейцы и некоторые другие северные народы[21]. Маньчжуры являются потомками чжурчжэней, которые стали называть себя маньчжурами после основания империи Цин. Название чжурчжэнь, которое можно было переводить как «раб», несло в себе оскорбительный оттенок, в то время как название маньчжур происходит от названия племени маньчжоу и не имеет никакой негативной окраски. Император Хуантайцзи, которому будет посвящена третья глава нашего повествования, издал в 1635 году указ, согласно которому племена маньчжоу, хада, ула, ехэ и хойха следовало считать единым государством – Маньчжоу. Также в указе говорилось, что чжурчжэнями (чжушенями) упомянутые племена называют невежественные люди, а на деле так можно называть только потомков чаоморгеньских сибо, родственного маньчжурам народа, ныне проживающего на территории Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР[22]. Помимо маньчжуров, чжурчжэньские корни, в разной степени выраженности, есть у удэгейцев, нивхов, нанайцев, эвенков и эвенов. Современные маньчжуры существенно китаизировались, в большинстве своем они говорят на китайском языке, и лишь небольшая часть их владеет маньчжурским. Проживают они на северо-востоке КНР, в цинские времена этот регион назывался Тремя восточными провинциями.

Отношения между чжурчжэнями и монголами испокон веков были недружественными. Императоры чжурчжэньского государства Цзинь, некогда существовавшего на территории Северного Китая и Дальнего Востока России в XII–XIII веках, регулярно занимались «сокращением совершеннолетних» в сопредельных восточномонгольских степях – раз в три года цзиньское войско вторгалось туда и истребляло мужское население, а часть его угоняло в рабство. Время сведения счетов настало в 1211 году, когда в цзиньские земли пришло стотысячное монгольское войско под командованием Чингисхана. Война растянулась на три года, но в конечном итоге сильно ослабленное государство Цзинь стало монгольским данником. Верность чжурчжэней была ненадежной, они то и дело поднимали мятежи, вынуждая монголов совершать карательные походы. Точку в существовании государства Цзинь поставил сын и преемник Чингисхана Угэдей, которому помогло в этом войско китайской империи Южная Сун[23] (каждая из сторон воевала сама по себе, но против общего врага). В феврале 1234 года монголы и китайцы в один и тот же день вошли в город Цайчжоу, последний оплот цзиньского императора Айцзуна, и на этом война закончилась.

Маньчжурская династия Цин считала себя преемницей монгольской династии Юань, но эту преемственность нельзя трактовать упрощенно, опираясь на родство маньчжуров и монголов, которого никогда не существовало. Суть преемственности заключалась в другом – в том, что к маньчжурским правителям перешла яшмовая императорская печать, ранее принадлежавшая юаньским правителям. Печать была чем-то вроде сакрального символа, знаменующего передачу власти. Получена она была после разгрома чахарского (южномонгольского) правителя Лигдэн-хана, потомка юаньских императоров. Многие монгольские племена покорялись маньчжурам добровольно, поскольку сознавали свою слабость, но чахары сопротивлялись упорно. Правда, в конечном итоге им пришлось признать себя вассалами маньчжурских императоров.

Что ж, холст загрунтован, пора начать рисовать на нем картину, то есть переходить от введения к основному повествованию.

«Айсингьоро» можно перевести с маньчжурского как «золотой род». Точнее «айсинь» – это «золото», а «Гьоро» – имя родового объединения. Легендарный Букури Йоншун, согласно преданию, был рожден вследствие непорочного зачатия. Три небесные девы – Энгулэнь, Чжэнгулэнь и Фэкулэнь – имели привычку купаться в чистых водах озера Булхури, расположенного в потухшем кратере на горе Букури, которую китайцы называют Чанбайшань («Вечно белая гора»), а корейцы – Пэктусан («Белоголовая гора») и почитают ее в качестве символа нации, поскольку именно здесь корейская нация и зародилась. А в Северной Корее гора Пэктусан служит также символом революции и государства, поскольку здесь находилась тайная база коммунистических партизан, которыми командовал основатель Корейской Народной Демократической Республики Ким Ир Сен, который и после смерти остался формальным руководителем государства.

Итак, богини в очередной раз явились к озеру, но вернуться обратно в небесные чертоги было суждено лишь двоим. Горный дух, пролетавший вдоль берега в образе сороки, бросил красный плод в платье младшей из дев Фэкулэнь, которая съела его и тут же почувствовала себя беременной, отчего не смогла воспарить на небо и осталась жить на горе, где родила чудесного мальчика, лицо которого сияло небесной красотой. Как только мальчик родился, то сразу же заговорил. Мать назвала его Букури Йоншун и дала родовое имя Айсинь Гьоро. Когда сын вырос, то узнал от матери о своем предназначении – Небо породило его для того, чтобы он усмирил мятущееся царство и правил им. Усадив сына в челнок, который должен был донести его до того царства, мать вернулась на Небо… Достигнув нужного места, находившегося на восточной стороне горы Букури, Йоншун примирил три враждовавших знатных рода, которые признали его своим повелителем. Свою страну Йоншун назвал Маньчжу… Сколько-то времени потомки Йоншуна спокойно правили своим владением, но один из них, будучи несправедливым, восстановил подданных против себя, за что был истреблен вместе со всем родом, и только один мальчик сумел спастись, убежав в степь… Один из потомков беглеца осел в древнем городе Хэту-ала[24], вдали от горы Букури, и стал править там…

Почти у каждого знатного рода есть чудесная история происхождения, обосновывающая его право на управление другими людьми. Но принято считать, что в ныне существующем виде легенда о происхождении рода Айсингьоро появилась при императоре Хунтайцзи. Прежде она была поскромнее и не имела отношения к священной горе Букури, но Хунтайцзи отредактировал ее по аналогии с мифом о Тонмёне, основателе древнего государства Пуё, существовавшего на территории современной Маньчжурии со II века до н. э. по конец V века.

«В древние времена на севере было государство Гаоцзюйли, – говорится в одной из китайских хроник. – Однажды ван[25] того государства заметил, что его служанка-рабыня беременна, и хотел убить ее, но она рассказала, что забеременела чудесным образом, от того, что в ее чрево вошло облако, размером с куриное яйцо. Когда служанка родила сына, ван бросил его к свиньям, но те не причинили новорожденному ребенку зла, а, напротив, обогревали своим дыханием. То же самое произошло, когда младенца бросили в конюшню – там его согревали своим дыханием лошади и потому он не погиб. Испугавшись того, что чудесный ребенок может быть сыном Неба, ван решил больше не пытаться причинять ему зло, разрешил матери вскормить его и назвал именем Тонмён, а [впоследствии] приказал ему пасти коней. Тонмён стал весьма искусным стрелком из лука, отчего ван испугался, что он может убить его и захватить его владения. Тонмён бежал [от вана] на юг, к реке Шияньшуй, выстрелил из лука в воду, и тогда приплыли рыбы и черепахи, которые составили мост для перехода на другой берег. Как только Тонмён перешел на другой берег, рыбы с черепахами уплыли и потому преследовавшие Тонмёна войска не смогли перейти через реку. Тонмён основал столицу и стал ваном страны Пуё».

Но, так или иначе, предки наших героев переселились в Маньчжурию из области, прилегавшей к горе Букури-Чанбайшань, откуда их вытеснили корейцы. После разгрома государства Цзинь чжурчжэньские племена долгое время были раздробленными – каждое племя жило само по себе и враждовало с соседними. Предпосылки для объединения назрели давно, можно сказать, что они имелись изначально, ведь вместе, сообща, выживать гораздо легче, чем порознь, да и память о былом величии цзиньской эпохи побуждала к тому же. Но одних предпосылок мало, нужна еще и сильная личность, способная собрать все племена под свою руку. Кочевниками управлять сложно, гораздо сложнее, чем оседлым населением, которое крепко привязано к своим домам и наделам и относительно легко контролируется. Кочевники же сегодня здесь, а завтра там. Если правитель не нравится, то можно откочевать от него подальше и жить свободно. «Свободен только тот, кого ничто не удерживает», – говорили древние мудрецы, и эти слова можно отнести к кочевникам.

Но тот, кому удалось повести кочевые племена за собой, становится обладателем мобильного и отважного войска. Землепашец – не воин, а каждый кочевник – воин и скотовод «в одном флаконе». Кочевники встают в строй по первому зову, они привыкли обращаться с оружием с детства и закалены суровой кочевой жизнью… Короче говоря, для того, кто сумел объединить кочевые племена в крупный союз, открывается прямая дорога к завоеваниям по примеру Чингисхана, Тимура или основателя династии Сельджукидов Тогрул-бека.

Изначально Нурхаци или Нурхачи, основатель династии Цин, был минским вассалом. Надо понимать, что вассалитет по отношению к императорам Поднебесной был разным по сути. Он мог быть истинным вассалитетом, когда вассал регулярно выплачивал императору дань и по его зову выступал со своим войском, но мог быть и сугубо номинальным, когда от вассала не требовалось ничего, кроме признания Сына Неба[26] своим отцом-покровителем. А иногда случалось и так, что в роли вассала выступал какой-нибудь воинственный сосед, которому платил дань «за спокойствие» сам император. Но ради сохранения императором лица получатель дани в официальных документах именовался сыном императора, а дань представлялась в качестве императорских даров верному слуге.

Чжурчжэньские племена обитали к северо-востоку от Великой Китайской стены, от Японского моря на западе до монгольских степей в предгорьях Большого Хингана[27] на востоке, а на севере чжурчжэньские земли ограничивались рекой Амур. В минскую эпоху китайцы делили чжурчжэней на три группы – дикие чжурчжэни, чжурчжэни Хайси, проживавшие вдоль реки Сунгари[28], которая тогда носила такое название, и чжурчжэни Цзяньчжоу, обитавшие вдоль реки Муданьцзян[29] и в предгорьях горы Чанбайшань[30]. Что же касается диких чжурчжэней, то они жили к северо-западу от предгорий Хингана, в долинах рек Уссури и Амур, а также на морском побережье. Из названия ясно, что дикие чжурчжэни жили охотой и рыболовством. Восточная часть чжурчжэней Хайси уже перешла к оседлому образу жизни, а западная продолжала заниматься скотоводством. Цзяньчжоуские чжурчжэни занимались и сельским хозяйством, и охотой, и рыболовством, а также собирали женьшень и речной жемчуг. Короче говоря, чжурчжэньские племена были разными, «от пестроты в глазах рябит», как сказали бы в старину. Это к тому, что их объединение представляло весьма непростую задачу.

Минская империя, следуя древнему принципу ослаблять одних варваров[31] руками других, использовала чжурчжэней для ослабления монголов, а монголов, соответственно – для ослабления чжурчжэней. Сталкивая «варваров» лбами, китайцы не забывали о торговых выгодах. Расклад был таким: от чжурчжэней китайцы получали коней, в небольших количествах – верблюдов, меха и шкуры, женьшень, речной жемчуг, мед и воск. Некоторые чжурчжэньские роды занимались выплавкой серебра и меди, и эти «валютные» металлы тоже пользовались спросом у китайцев. Взамен чжурчжэни получали от китайцев рис, который не рос в их землях, свиней, соль, ткани, железные изделия… Основная торговля шла через Цзяньчжоу, что способствовало развитию этой области и укрепляло авторитет ее правителей.

В XVI веке в цзяньчжоуские чжурчжэни объединились в племенную конфедерацию. В 1575 году, после казни китайцами вождя по имени Ван Гао, часто вторгавшегося в пределы империи, между предводителями племен разгорелась ожесточенная борьба за власть, главными участниками которой были сын Ван Гао Атай, вождь племени Суксуху по имени Никан Вайлан[32] и Гиочанга, предводитель так называемых Шести бэйлэ (владетелей) из рода Гьоро. Ставка Гиочанги находилась в упомянутом выше городе Хэту-ала. Борьба затянулась надолго, как можно предположить – не без участия китайцев, которые в отношениях с чжурчжэнями и прочими «северными варварами» руководствовались правилом «не дать сильному возвыситься и не позволить слабому упасть».

Гиочанга и его сын Такши, которые были вассалами Ван Гао и теперь находились в подчиненном положении по отношению к его сыну Атаю, заключили тайный союз с ляодунским[33] наместником Ли Чэнляном, тем самым, который казнил Ван Гао. Они рассчитывали получить поддержку в обмен на обещанную верность и в 1582 году, когда Атай совершил набег на минские пограничье, выступили против него в рядах императорского войска, которым командовал Ли Чэнлян. Также к Ли присоединился Никан Вайлан и, по некоторым сведениям, он был вдохновителем этого карательного похода и обещал Ли содействие для легкой победы над Атаем. Ли Чэнлян был опытным и решительным военачальником, но походы на чужую, большей частью враждебную, территорию – предприятие опасное, и здесь нужно действовать наверняка, иначе вместо вразумления непокорных может выйти позор для вразумляющих.

Крепость Гурэ, в которой укрылся Атай, была из числа тех труднодоступных горных крепостей, которые принято называть «орлиными гнездами». Кроме того, защитники крепости сражались отважно и стойко, припасов у них было вдоволь, и время играло на их стороне. Раздосадованный Ли Чэнлян, войско которого таяло день ото дня, обратил свой гнев против Никана Вайлана и потребовал от него склонить защитников крепости к сдаче. В противном случае Ли пригрозил выдать Никана Атаю в качестве «примирительного дара» и, поверьте, что эта угроза была не пустой – если не удалось вразумить врага, то нужно хотя бы заключить с ним мир, иначе поход, в котором погибло много воинов, будет выглядеть совершенно напрасным. А голова одного чжурчжэньского вождя – вполне годная плата за мир с другим чжурчжэньским вождем… Секрет могущества китайцев заключается в том, что они могут отступить, если обстоятельства складываются неблагоприятным образом, но никогда не отказываются от своих намерений и ничего не забывают.

Никану удалось уговорить защитников крепости сдаться. Они убили своего вождя и открыли ворота перед Ли Чэнляном, но предательство не принесло им счастья – гнев Ли был настолько велик, что он приказал истребить всех сдавшихся до единого. Желая выслужиться перед императорским наместником и доказать ему свою безграничную преданность, а заодно и избавиться от конкурентов в борьбе за власть, Никан Вайлан очернил перед Ли Чэнляном Гиочангу и Такши, а тот поверил и приказал своим солдатам убить обоих. Есть предположение, что Никан мог использовать факт родства с мятежником – Атай был женат на внучке Гиочанги, – и представить дело так, будто Гиочанга с сыном присоединились к Ли Чэнляну не с намерением оказать поддержку, а лишь для того, чтобы попытаться спасти свою родственницу.

Предводителем Шести бэйлэ стал двадцатитрехлетний Нурхаци, сын Такши, которого Ли Чэнлян взял под свое покровительство… На первый взгляд, поступок Ли выглядит странно, если не сказать – глупо. Не проще ли и спокойнее было бы после убийства Гиочанга и Такши заодно избавиться и от Нурхаци?

Нет, не проще. Во-первых, высокое происхождение имело большое значение: будучи сыном своего отца и внуком своего деда, Нурхаци имел законное право главенства над Шестью бэйлэ. Если попробовать поставить над ними другого правителя, то неизвестно как оно обернется – станут ли бэйлэ подчиняться ему или выступят против? Во-вторых, Ли Чэнляну был нужен «противовес», уравновешивающий Никана Вайлана, ставшего фактическим главой цзяньчжоуских чжурчжэней. В-третьих, сам Ли Чэнлян никакой вины перед Нурхаци за собой не чувствовал, поскольку действовал в рамках своих полномочий и по справедливости – на основании доказательств вины убитых, которые представил Никан Вайлан. Да и вообще «весовые категории» императорского наместника и одного из многих чжурчжэньских правителей были несравнимы, к тому же покровительство Ли защищало Нурхаци от происков других правителей, в том числе и от Никана Вайлана (впрочем, дальнейшее развитие событий показало, что это Никану следует бояться Нурхаци). Поэтому Ли официально подтвердил право Нурхаци на наследование отцовских владений и присвоил ему статус (титул) младшего вождя цзяньчжоуских чжурчжэней.

К слову будь сказано, в юности, еще при жизни отца и деда, Нурхаци жил в качестве заложника (обычная практика) в доме Ли Чэнляна, где выучил китайский язык и перенял китайские традиции, а знание языка и традиций в глазах китайцев превращало варвара в достойного образованного человека. Покровительство Ли Чэнляна имело для Нурхаци очень важное значение, поскольку Ли пользовался расположением тринадцатого минского императора Ваньли, правившего с 1572 по 1620 год (выйдя в отставку, Ли переехал в Пекин, где получил от императора высокий почетный титул тайфу, «великого наставника двора»).

Ах, если бы только Ли Чэнлян мог знать, какого дракона он пригрел! Но до поры до времени Нурхаци умело скрывал свои амбиции. Он не только учил язык и перенимал традиции, но и присматривался к состоянию дел в империи, благо ему не раз приходилось ездить с посольством в Пекин – то для доставки собранной дани, то по другим делам. Поняв, что империя Мин похожа на бумажного тигра, который с виду грозен, но силой не обладает, Нурхаци начал действовать – стал потихоньку, не привлекая особого внимания, собирать под свою руку чжурчжэньские племена. Эта задача облегчалась тем, что в качестве доверенного лица минского правительства Нурхаци контролировал часть пограничных областей, так что его деятельность по расширению собственного влияния выглядела как старания по поддержанию порядка.

Нурхаци не упускал случая для того, чтобы продемонстрировать Пекину свою лояльность, например – предложил военную помощь во время японского вторжения на Корейский полуостров 1592 года. В 1595 году Нурхаци был удостоен высокого военного титула лун ху цзян-цзюнь («полководец дракон-тигр»), обычно даваемого военным губернаторам[34] имперских окраин. Надо сказать, что императорские правительства всегда были щедры на титулы и звания, ведь они льстили самолюбию облагодетельствованных, но при этом ничего не стоили, ну разве что приходилось тратиться на пожалование парадного халата и знаков отличия, вроде меча в украшенных драгоценными камнями ножнах. Правда к титулу, полученному Нурхаци, прилагалось годовое жалованье в восемьсот лян серебра. Минское правительство рассчитывало, что пожалованный титул упрочит лояльность Нурхаци, но добилось обратного эффекта – у соплеменников авторитет бэйлэ, заслуги которого удостоились императорского внимания, резко возрос, и наш герой не преминул этим воспользоваться – теперь племена охотнее присоединялись к нему.

О характере Нурхаци можно судить хотя бы по истории с Никаном Вайланом, наказания или выдачи которого Нурхаци потребовал вскоре после гибели отца и деда. Ли Чэнлян отказался удовлетворить это требование и дал Нурхаци понять, что если он будет упорствовать, то императорское правительство (то есть – наместник Ли) назначит Вайлана ваном всех чжурчжэньских племен. Другой бы на месте Нурхаци в подобной ситуации отказался бы от мысли об отмщении, но в 1584 году Нурхаци с отрядом из тринадцати воинов напал на крепость Турун, в которой находилась ставка Никана Вайлана, отчего того называли «турунским князем». Обстоятельства сложились так, что Турун пал, а Никану пришлось спасаться бегством… Разумеется, воинов у Нурхаци было гораздо больше тринадцати, иначе бы он со своим отрядом навсегда бы остался под стенами Туруна, но самолюбию великих правителей льстят истории о том, со сколь малого они начинали свой путь к вершинам власти.

В конечном итоге Никан Вайлан был вынужден искать защиты от Нурхаци у Ли Чэнляна. К тому времени, а это был 1587 год, соотношение сил изменилось кардинальным образом: Нурхаци достиг большого влияния, а сам Никан утратил былое могущество, и Ли Чэнляну не хотелось из-за него осложнять отношения с Нурхаци. В то же время выдавать Никана наместнику тоже не хотелось, поскольку это выглядело бы унизительно – вассал-варвар не мог требовать чего-нибудь у императорского наместника. Но был найден выход, позволивший Ли Чэнляну сохранить лицо, а Нурхаци – удовлетворить жажду мести. С согласия наместника, Нурхаци прислал к Никану двух доверенных воинов, которые его казнили.

Могло ли все обернуться иначе? Конечно же могло, ведь Ли Чэнлян вполне мог бы сохранить жизнь Никану Вайлану, следуя правилу «не дать сильному возвыситься и не позволить слабому упасть». Но Нурхаци не только проявил настойчивость, но и выбрал благоприятный момент, когда Ли не мог ему отказать. Настойчивость, трезвый расчет и умение дожидаться благоприятного момента были главными качествами Нурхаци как правителя.

Пожалуй, нет необходимости перечислять даты и события, поскольку этот перечень только утомит читателей и тут же будет забыт за ненадобностью. Проще будет сказать, что к 1589 году Нурхаци объединил под своей властью все племена цзяньчжоуских чжурчжэней. Настал черед соседних областей. Наибольшую сложность представляло завоевание области Хайси, которая принадлежала Хулуньской племенной конфедерации чжурчжэней, получившей свое название от озера Хулунь[35], которое питают монгольские реки Керулен и Орхон. Эта конфедерация была могущественной, многочисленной и богатой, поскольку здесь процветали земледелие и торговля, но имелся у нее один большой изъян – постоянные распри между племенными вождями, которые искусно «подогревались» китайцами. Собственно, все чжурчжэньские вожди постоянно грызлись между собой, поэтому умные люди охотно шли за Нурхаци, понимая, что спасение от бесконечных войн между племенами можно обрести только в единстве. Самому Нурхаци эта разобщенность была на руку – образно говоря, он откусывал от маньтоу[36] кусочек за кусочком, не боясь подавиться.

Суметь подчинить людей – это полдела, нужно еще и суметь удержать их в подчинении. Как говорил император Хунъу: «Подчиняют силой, а удерживают справедливостью». Но одной лишь справедливости мало: люди тянутся к тому, кто заботится о них. Бедняки, которые из-за нехватки средств, не могли вступить в брак, получали от Нурхаци помощь, которая решала эту проблему, причем помощь оказывалась безвозмездно, а не в виде ссуды. Племенам, которые приходилось покорять силой, Нурхаци предоставлял одинаковые со всеми права и ни в чем не ущемлял их – что было, то прошло, а теперь мы живем вместе. Такое поведение разительно отличалось от традиционного обычая обращать побежденных в рабов. Другим важным новшеством стала проведенная в начале XVII века реорганизация армии. Изначально тактической единицей чжурчжэней было ниру из десяти человек, создаваемое на время охоты или войны. Глава ниру, называвшийся «ниру эчжэнь», наделялся временными полномочиями, которые прекращались после распада завершения необходимости в ниру. Все ниру подчинялись старейшинам своих племен, которые решали, кому и в каком объеме следует оказывать помощь во время войны.

Нурхаци довел численность ниру до трехсот человек, сделал его постоянно действующим институтом, а ниру эчжэней превратил в должностных лиц, которые подчинялись не своим племенным вождям, а своим начальникам. Собственно, то была реорганизация не только армии, но и всего маньчжурского общества. Ниру эчжэни стали кем-то вроде китайских военных губернаторов – они следили за порядком на местах и в мирное, и в военное время, предоставляли правителю нужное количество воинов, организовывали сбор налогов и проведение общественных работ и т. д. Разумеется, ниру эчжэнями становились представители местной знати, но полномочиями их наделял Нурхаци, который в любой момент мог эти полномочия отобрать. Так сборище племен превратилось в регулярную армию, а заодно структурировалось маньчжурское общество. Нурхаци мог радоваться тому, что ему больше не придется зависеть от настроений племенных вождей, поскольку теперь они официально состояли у него на службе. С племенными вождями, к слову будь сказано, Нурхаци умел выстраивать отношения – щедро одаривал тех, кто вставал на его сторону, оказывал им уважение, заключал брачные союзы с особо нужными (жен у него было семнадцать, сыновей – шестнадцать, а дочерей – восемь).

Система постоянных ниру была введена в 1601 году, а шестью годами позже ниру были объединены в первые четыре полка, называвшихся «знаменами» (гуса). Если говорить точнее, то пять ниру объединялись в чжалань, а пять чжалань составляли знамя. Одно из «знамен», желтое, возглавил сам Нурхаци, а во главе других встали его ближайшие родственники, так Нурхаци сделал командование войском привилегией рода Айсингьоро. К 1615 году число знамен-гуса возросло до восьми, причем четыре первых, «истинных» «знамени», называемых по-маньчжурски «гулу гуса», а по-китайски – «чжэнци», стояли в иерархии выше других четырех, имевших на знамени кайму и называвшихся «кубухэ гуса» или «сянци». Разделение «знамен» по цветам было взято из традиционной системы, согласно которой ниру получали цветное знамя, соответствовавшее их месту в боевом порядке – заднее, центральное, подразделение имело желтое знамя, левое боковое – красное, правое боковое – белое, а оба передних боковых – синее. Каймы на знаменах потребовались для того, чтобы можно было ограничиться четырьмя цветами без ввода дополнительных, которые нарушили бы сложившуюся систему. Желтым знаменем с каймой тоже командовал Нурхаци.

Если ниру были кровнородственными объединениями, то чжалани и знамена-гуса не были связаны между собой родственными отношениями, что являлось дополнительной гарантией их лояльности.

Нурхаци придавал большое значение развитию национального самосознания. Мы – чжурчжэни! В 1599 году он приказал создать маньчжурскую письменность на основе монгольского вертикального письма. Прежде чжурчжэням приходилось писать на монгольском языке, который знали далеко не все, да и как-то несообразно пользоваться чужим языком для письма. Внедрение национальной письменности способствовало повышению уровня грамотности чжурчжэньского общества, правда, о том, чтобы каждый умел читать и писать, в те времена не могло быть и речи. Надо сказать, что в отношениях с другими нациями Нурхаци следовал требованиям текущего момента, иначе говоря, поступал так, как ему было выгодно поступать сейчас. Когда требовалось привлечь на свою сторону правителей восточномонгольских племен, он говорил: «Корейцы и китайцы имеют разные языки, но одеваются одинаково и ведут схожий образ жизни; точно так же у чжурчжэней и монголов – языки разные, а одежда и образ жизни – одинаковые». Когда же появилась возможность заменить союз установлением сюзеренитета, Нурхаци сказал: «Вы, монголы, разводите скот, едите мясо и носите шкуры, а мой народ возделывает поля и питается зерном; мы двое – не одна страна, и языки у нас разные».

Думал ли Нурхаци в середине своего пути о завоевании Китая? Точно сказать нельзя, поскольку ни он сам, ни его приближенные не вели дневников и не писали мемуаров. Возможно, первоначальной целью этого великого человека было создание сильного чжурчжэньского государства по образцу Цзинь, но обстоятельства сами столкнули его с империей Мин, которая с большой тревогой наблюдала за происходящим на северо-восточной границе. Когда-то и Чингисхан начинал с малого, а чем все закончилось? Правлением монгольской династии Юань!

Рост влияния должен был отражаться в титулах. В 1589 году Нурхаци принял титул вана, а в 1596 году провозгласил себя ваном Цзяньчжоу, то есть из «князя» превратился в правителя государства. Союзники-монголы в 1606 году преподнесли Нурхаци титул кундулэн-хана, что было нарушением установившегося правила, согласно которому ханом мог быть только потомок Чингисхана по мужской линии. Нурхаци на такие условности внимания не обращал – подобно Чингисхану, он перекраивал мир по собственным лекалам. В 1616 году Нурхаци провозгласил себя великим ханом основанного им чжурчжэньского государства, которое теперь называлось на маньчжурский лад Айсин Гурунь – Золотым государством[37]. Столицей государства стал город Синцзин. Девизом правления Нурхаци избрал Тяньмин – «Небесный мандат», то есть, по сути, провозгласил себя Сыном Неба, равным минским императорам. Точнее даже не равным, а получившим отнятый у династии Мин Мандат. Это уже было прямым и откровенным вызовом, а объявлением войны стал манифест под названием «Семь больших обид», изданный в мае 1618 года.

Обиды были собраны, что называется, «в кучу», начиная с безосновательного убийства китайцами деда и отца Нурхаци и заканчивая поддержкой, оказанной империей Мин племени ехэ. Нурхаци нелегко далось покорение этого самого могущественного племени Хулуньской конфедерации. На момент издания манифестаа ехэ еще продолжали сопротивляться (но осенью 1619 года сдались).

Вскоре после издания манифеста двадцатитысячная восьмизнаменная армия под командованием Нурхаци вторглась в Ляодун, где захватила и разрушила три крепости и пять городов, население которых, общей численностью в полмиллиона человек, было уведено в Айсин Гурунь. В войне с империей Мин, которая, несмотря ни на что, оставалась сильным противником, полководческий талант Нурхаци проявился во всей красе – быстроту маневра он сочетал с точным выбором места для нанесения сокрушительных ударов и потому с пятьюдесятью тысячами воинов мог разгромить двухсоттысячную минскую армию, как это произошло в 1619 году, вскоре после маньчжурского нападения на Ляодун. Готовя ответный карательный поход, минские стратеги решили наступать на маньчжурскую столицу четырьмя корпусами, чтобы, образно говоря, «взять город в клещи». Нурхаци по очереди разгромил три корпуса, а четвертый успел отступить и тем спасся.

«Стратегия ведения войны такова, – писал великий полководец древности Сунь-цзы[38], – если у тебя в десять раз больше сил, чем у противника, то окружи его. Если в пять раз больше, то атакуй его. Если в два раза больше, то раздели свои силы. Если силы равны, можно сразиться с противником, а если у тебя меньше сил, то перехитри его».

Покончив с основным блюдом, Нурхаци принялся за десерт – разгромил корейское войско, торопившееся на помощь китайцам. Идейное значение этих побед было выше военно-политического – если «ничтожному варвару» постоянно сопутствует удача, значит, Небо и впрямь вручило ему свой Мандат. Двумя годами позже Нурхаци в очередной раз продемонстрировал свои возможности, захватив Ляодун целиком. Так маньчжурское государство начало прирастать китайскими землями… На этот раз Нурхаци не стал угонять китайское население в Маньчжурию, а напротив, перенес свою столицу в самый крупный город Ляодуна Шэньян, который был переименован маньчжурами в Мукден. В 1625 году здесь началось строительство дворцового комплекса, который достраивал уже сын и преемник Нурхаци Абахай, более известный под именем Хунтайцзи.

Случались, правда, и неудачи. Так, например, при завоевании области Ляоси[39] в феврале 1626 года маньчжурам не удалось захватить главную местную крепостью Нинъюань (во многом благодаря тому, что у китайцев были пушки – хунъипао)[40], а вдобавок Нурхаци здесь получил тяжелое ранение и был вынужден оставить командование армией. Принято считать, что это ранение, вкупе с моральной травмой от понесенной неудачи (привыкнув к победам, очень трудно смириться с поражением), стали причиной смерти Нурхаци, наступившей в сентябре 1626 года.

То ли Нурхаци недооценивал тяжесть своего состояния, то ли не мог определиться с выбором, то ли хотел, чтобы его сыновья правили коллективно, но преемника он не назначил… Когда-то преемник имелся, им был старший сын Нурхаци Цуень (Куен), родившийся в 1580 году, до начала возвышения своего отца. С семнадцати лет Цуень помогал Нурхаци подчинять чжурчжэньские племена, показав себя храбрым воином и талантливым командиром. К началу XVII века Цуень стал правой рукой отца, которого он замещал во время его походов. Разумеется, возвышение Цуеня вызывало недовольство у его родных братьев, с которыми, скажем честно, Цуень не очень-то считался, в частности – забирал себе бо́льшую часть военной добычи вместо того, чтобы делить ее поровну. Братья жаловались на Цуеня отцу, который призывал того быть справедливым, но отцовские наставления пропадали втуне. Конфликт между Цуенем и его братьями обострялся, и вроде бы Нурхаци даже начал склоняться к тому, чтобы его сыновья управляли государственными делами сообща (из этой утопической идеи не вышло бы ничего, кроме грандиозной распри, которая могла похоронить только что созданное маньчжурское государство, но даже очень умные люди могут тешить себя иллюзиями).

Согласно общепринятой версии, в 1612 году, во время очередной военной кампании, Цуень был уличен в колдовстве против своих братьев, за что Нурхаци приказал поместить его под арест. Двумя годами позже тридцатичетырехлетний Цуень скончался в заключении – то ли от естественных причин, то ли был убит по приказу отца. Посмертно Нурхаци пожаловал Цуеню высокий титул наследного принца Гуанлю[41]. Можно предположить, что это было сделано из соображений собственной безопасности – отец хотел задобрить дух сына, чтобы тот ему не вредил. Хунтайцзи впоследствии изменил титул покойного брата на бэйлэ Гуанлю, то есть – понизил его значение. Цуеню до этого не было никакого дела, а вот его потомкам титул предка был важен, поскольку он определял их место в иерархии дома Айсингьоро.

А теперь давайте разберемся с формальностями. Нурхаци считается основателем династии Цин, и это правильно с логической точки зрения. Но формально основанное им государство называлось Айсин Гурунь. Он принял титул великого хана и объявил себя, через избранный девиз правления, держателем Небесного мандата, но императорского титула не принимал и вошел в историю как хан Нурхаци из дома Айсингьоро.

Имя Хунтайцзи, под которым известен преемник Нурхаци Абахай, является искаженным китаизированным вариантом монгольского титула «хунтайджи», который носили владевшие доменами потомки Чингисхана. В 1634 году главы южномонгольских племен преподнесли Абахаю-Хунтайцзи монгольский титул богдо-хана (великого хана). Таким образом, Хунтайцзи стал «дважды великим ханом» – сначала его избрала чжурчжэньская знать, а затем признала монгольская. В 1636 году Хунтайцзи переименовал свое государство в Дай Цин («Великое Чистое»), противопоставив его империи Мин («Светлая») и принял императорский титул, который полностью звучал следующим образом: «Великодушный и добрый, умный и совершенномудрый император».

Сын и преемник Хунтайцзи Шуньчжи (Фулинь) был повторно провозглашен императором в 1644 году во взятом маньчжурами Пекине. Формально это означало присоединение Китая к маньчжурскому государству Цин, а не восшествие Шуньчжи на китайский императорский престол, который фактически был упразднен после падения империи Мин. Но принято говорить о «правившей в Китае династии Цин», а не о «Китае в составе империи Цин».

Прижизненного портрета Нурхаци в нашем распоряжении нет, так что приходится судить о его внешности по свидетельствам современников. В частности, корейские послы, встречавшиеся с маньчжурским правителем, описывают его как крепкого мужчину, величественного и сурового, с вытянутым лицом и большим прямым носом.

Историки любят сравнивать Нурхаци с Чингисханом. В чем-то судьбы их схожи – рано оставшись без родительской поддержки (Чингисхан лишился отца в девятилетнем возрасте или около того), они смогли «преломить судьбу» и возвыситься вопреки обстоятельствам. Достижения Нурхаци выглядят скромнее, чем достижения Чингисхана, государство которого (на момент его смерти) простиралось от Тихого океана до восточного побережья Каспийского моря, но зато империя Цин просуществовала дольше – более двух с половиной веков, в то время как государство Чингисхана распалось вскоре после его смерти, а монгольская династия Юань, основанная внуком Чингисхана Хубилаем, правила Китаем всего лишь восемьдесят девять лет. Ну и вообще в своих устремлениях маньчжуры были скромнее монголов, им было достаточно власти над Срединным государством, составлявшим основу мироздания. Как говорится, «лучше одна птица в руке, чем две – в лесу»[42].

Нурхаци можно посочувствовать: главной своей цели – объединения всех чжурчжэньских племен – он так и не достиг, а также не сокрушил империю Мин. Но он сделал девять десятых этих сложных дел, а его преемники завершили начатое. Созданная ими империя Цин отличается от прочих китайских империй тем, что она пала не столько из-за внутренних противоречий, которых, надо признать, хватало с избытком, сколько по причине несоответствия жесткой имперской модели веяниям времени. И не надо приводить в пример японских императоров, которые продолжают оставаться на престоле с древнейших времен по сегодняшний день. Японские императоры на протяжении боо́льшего времени не правили самостоятельно, а всего лишь служили ширмой для реальных правителей государства, будь то представители знатных кланов, вроде дома Фудзивара, или сёгуны[43].

Примечательно, что манчьжурская знать избрала в преемники Нурхаци его восьмого по счету сына Абахая, которому на тот момент шел тридцать пятый год (избрание состоялось в феврале 1627 года). Избрание Абахая великим ханом маньчжуров свидетельствовало о том, что старшинство не имело у маньчжурской знати особого значения, важно было обрести такого правителя, который смог бы успешно продолжить завоевательную политику Нурхаци. Абахай-Хунтайцзи, воинственный, храбрый и рассудительный, полностью отвечал чаяниям своего окружения. «Короля делает свита», – сказал в свое время итальянец Никколо Макиавелли, которого на Западе считают отцом современной политологии, хотя на самом деле он был всего лишь ловким и бесстыжим интриганом, не стеснявшимся выставлять напоказ самые черные стороны человеческой души. Макиавелли имел в виду, что свита создает репутацию правителю, но на самом деле все гораздо проще – свита делает правителя в прямом смысле, она или выбирает его, или же одобряет выбор, сделанный без ее участия. В определенном смысле выбор окружения предпочтительнее передачи власти по старшинству, поскольку старший из сыновей не всегда оказывается самым способным. Если власть не передается от одного рода к другому, а остается в руках правящего дома, то вероятность смут, связанных с ее передачей, резко снижается – дело ведь семейное. Впрочем, иногда происходят весьма примечательные казусы, подобные выбору преемника императором Канси, но об этом будет сказано в свое время.

В китайских школах применяется стобалльная система оценки знаний, в которой от восьмидесяти пяти до ста баллов являются отличным показателем, от семидесяти пяти до восьмидесяти четырех баллов – хорошим, от шестидесяти до семидесяти четырех баллов – удовлетворительным, ну а ниже шестидесяти – это все равно что ноль. Мы будем давать оценку каждому из представителей династии Цин по этой системе, причем – беспристрастно. Хан Нурхаци получает девяносто пять баллов. Пять баллов снято за неудачу при Нинъюане. Да, разумеется, наличие у противника пушек было серьезным преимуществом, но мы выставляем наши беспристрастные оценки не по обстоятельствам, а по итогам. Прочее несущественно.

Мавзолей хана Нурхаци, известный как Восточная императорская усыпальница, расположен в восточной части старого Шэньяна (Мукдена). Будучи первым императорским мавзолеем династии Цин, Восточная императорская усыпальница сочетает в себе характерные черты аналогичных строений минской эпохи с элементами, присущими маньчжурскому архитектурному стилю, такими, например, как пышность декора, в частности – обилие статуй различных животных (львов, тигров, верблюдов и лошадей) во внутреннем дворе. В общей сложности на территории Восточной усыпальницы похоронено пять цинских императоров, пятнадцать императриц, сто тридцать шесть наложниц, три принца и две принцессы.

Абахай-Хунтайцзи родился в ноябре 1592 года. Матерью его была Монго Джерджер из племени ехэ, которое Нурхаци в свое время рассчитывал привлечь под свою руку при помощи брачного союза с одной из представительниц местной высшей знати, но не вышло – пришлось покорять ехэ мечом. В исторической литературе Монго Джерджер фигурирует как императрица Сяоцыгао, но этот титул ей был присвоен посмертно, в мае 1636 года, после того как ее сын провозгласил основание империи Цин, то есть – переименовал Цзин в Цин. При жизни императрица Сяоцыгао, насколько можно судить, ничем не выделялась из числа прочих жен Нурхаци, которых, как уже было сказано выше, насчитывалось семнадцать.

По части количества жён маньчжуры придерживались китайских взглядов – допускали многожёнство при условии, что оно обусловлено необходимостью, а не чрезмерным сластолюбием. Если жена больна и не может исполнять свои обязанности, или если она бесплодна, или если рожает только девочек, то муж вправе взять еще одну жену или даже нескольких, при условии, что он сможет всех их содержать достойным образом – в браке женщина не могла жить хуже, чем в отчем доме. Таким образом, многожёнство в основном было распространено среди зажиточных слоев населения, а бедняки обходились одной женой, а то и вовсе не могли жениться (вспомним, что Нурхаци помогал неимущим создать семью). У правителей была еще одна причина для многоженства – заключение брака с другими правящими домами. Такие браки китайские летописцы называли хэцинь («договор мира и родства») или хэфань («договор мира с варварами»). Китайские императоры предпочитали выдавать своих дочерей, племянниц или внучек за правителей соседних народов, а сами брали чужеземных принцесс в жены гораздо реже. Причина такого «неравенства» заключалась в том, что, выдавая кого-то из младших родственниц за соседа-правителя, император становился для него старшим родственником, которого следует почитать наравне с отцом, надо подчиняться и ни в коем случае нельзя причинять зла. При браке типа «во дворец», когда император женился на чьей-то младшей родственнице, он сам попадал в условно подчиненное положение. Разумеется, Сын Неба в иерархии при любых условиях стоял выше всех людей, но тем не менее, как говорят китайцы, «горечь редьки слегка портила вкус еды». Маньчжурские же правители относились к бракам типа «во дворец» более спокойно, поскольку придавали меньше значения иерархическим условностям (но все же придавали) и, в первую очередь, рассматривали брак как эффективный дипломатический инструмент. Подсчитано, что за время правления династии Цин было заключено более шестисот «дипломатических», или «альянсных», браков, сто шестьдесят три из которых были браками «во дворец». Иначе говоря, браки «во дворец» составляли четверть от всех цинских «альянсных» браков, в то время как за период правления династий Хань, Сун и Тан (то есть с конца III века до н. э. по начало Х века) китайские императоры и принцы в общей сложности заключили немногим более шестидесяти браков по типу «во дворец» – сравнение более чем наглядное, не так ли?

Бо́льшая часть цинских невест выдавалась за представителей высшей монгольской знати, причем женщины, покинувшие императорский дом Цин, продолжали оставаться членами рода Айсингьоро и сохраняли все свои привилегии, вплоть до того, что продолжали получать от Дворцового управления денежное содержание. Также к членам рода Айсингьоро причислялись и дети, рожденные женами-цинками. Подобный подход помогал дому Цин упрочивать свое влияние среди монгольской элиты.

Но довольно о браках, ведь эта глава посвящена Хунтайцзи.

Итак, в феврале 1627 года Хунтайцзи был избран богдо-ханом. Кстати говоря, подлинное имя преемника Нурхаци покрыто мраком. «Хунтайцзи» – это титул, который использовался в маньчжурских и китайских источниках, а «Абахай» («Абакай») – это тоже титул, дававшийся у монголов младшим сыновьям ханов. Впрочем, есть и другая версия происхождения имени Абахай. Преемник Нурхаци избрал себе девиз правления Тяньцун – «Покорный Воле Неба», а на маньчжурском языке девиз звучал как Абкай суре. Но нельзя же обозначать великого хана-императора литерами «Х» или «N», как порой делается с менее значительными историческими персонажами, так что станем называть его традиционным именем-титулом Хунтайцзи. Впрочем, некоторые современные историки склонны считать Хунтайцзи личным именем, но их мнение основывается на умозаключениях, а не на фактах.

Нурхаци, сколько бы ни был он занят завоеваниями, уделял время государственному строительству, поскольку завоеванное нужно сразу же скреплять. Такую же политику проводил и Хунтайцзи, благо испытанная временем китайская модель была у него перед глазами. Минские чиновники, переходившие на службу к маньчжурам, всячески привечались – они получали должности выше тех, что занимали прежде, и хорошее денежное содержание. Известное китайское выражение «верность – это серебро, преданность – это золото» можно понимать не только в прямом смысле, но и в том, что верность и преданность покупаются. Хунтайцзи платил за службу щедро, и в казне его всегда водились деньги, а империя Мин в то время уже не могла сводить концы с концами, и задержки жалования чиновникам и солдатам стали обычным делом. Минский двор при этом продолжал жить в непомерной роскоши, что сильно раздражало подданных. Одно дело, когда император и его сановники демонстрируют бедствующим подданым солидарную готовность идти на определенные жертвы, и совсем другое, когда народ бедствует, а императорский двор продолжает шиковать. Придет время, и цинские правители тоже станут буквально купаться в роскоши, но на первых порах они вели довольно скромный образ жизни, позволяя себе чрезмерные траты только там, где без этого никак нельзя было обойтись. Например, при строительстве дворцового комплекса в Мукдене, ведь дворец правителя является одним из основных символов его могущества.

Наряду с чиновниками привечались и офицеры-перебежчики, которых Нурхаци и Хунтайцзи ценили очень высоко, вплоть до того, что за китайских генералов отдавались девушки из рода Айсингьоро. Простым солдатам, перешедшим на службу к маньчжурам, тоже находилось дело – Хунтайцзи начал создавать китайские полки-знамена, которые очень хорошо зарекомендовали себя во время завоевания Китая. Со временем число китайских знамен выросло до положенных восьми. Китайцам было не привыкать воевать против китайцев, поскольку междоусобицы были в империи привычным делом. К тому же принцип «меж четырех морей все люди братья»[44] был близок только образованным людям, а простой народ делил своих и чужих по областям: например, для уроженца Шаньси сычуанец был чужаком, и наоборот. Помимо восьми китайских знамен, при Хунтайцзи было создано и восемь монгольских. Имелись и смешанные подразделения, в которых представители разных наций служили вместе. Лояльность представителей других народов обеспечивалась не только хорошим отношением к ним, но и тем, что Хунтайцзи позиционировал себя не как завоевателя-покорителя, а как доброго правителя, желающего облагодетельствовать все народы, до которых может дотянуться его рука. Так, например, в 1633 году он сказал монгольским вождям: «Я, император, намерен изменять народ, распространяя свою благую силу дэ[45], я хочу собрать народ и предоставить ему возможность жить в покое и радости». В 1632 году в целях сближения маньчжуров и китайцев Хунтайцзи организовал массовое бракосочетание тысячи китайских чиновников и офицеров с маньчжурскими женщинами.

Тяжелая маньчжурская конница была главной ударной силой, которая решала исход сражения. Монгольская конница была как тяжелой, так и легкой, которая могла быстро маневрировать, осыпая противника градом стрел. К концу правления Хунтайцзи под его командованием состояло около двухсот тысяч конных воинов и примерно триста тысяч пеших, в основном – китайцев. Помимо этого, при необходимости маньчжурские правители могли привлекать в помощь войска вассальных монгольских князей.

В 1625 году в Ляодуне произошло антиманьчжурское восстание, которое хан Нурхаци подавил с крайней жестокостью, можно сказать – утопил в крови. Более того, по подозрению в ненадежности (только по подозрению!) были убиты многие китайцы, состоявшие на службе у маньчжуров – Нурхаци считал, что лучше убить десять невиновных, чем проглядеть одного предателя. Хунтайцзи открыто осуждал подобное поведение. «Расправа над населением Ляодуна была ошибкой предыдущего хана, – говорил он. – Это все равно что уничтожить одно тело, если у нас их два, или отрубить одну голову, если у нас их две. В то время еще не были уяснены принципы управления государством». Разумеется, столь разумная политика приносила щедрые плоды. Можно сказать, что маньчжур Хунтайцзи превосходно усвоил урок, который история вообще-то преподала монголам на примере династии Юань: правителям нельзя уповать только на силу и страх.

Главными нововведениями Хунтайцзи в области государственного строительства стали внедрение кэцзюй, системы экзаменов на занятие государственных должностей, учреждение Гражданской канцелярии (Высшего секретариата) и реорганизация маньчжурского правительства по китайской системе «шести ведомств».

После того как в 1905 году система кэцзюй была отменена, о ней стали чаще говорить плохое, нежели хорошее: и доступ женщинам на службу она закрывала, и служила «тормозом» для талантливой молодежи, не имевшей средств для подготовки к экзаменам, и поездки в столицу, где они проводились, и много чего еще говорили… Но можно посмотреть на кэцзюй с другой стороны и задаться вопросом: а могло ли нечто вредное, или хотя бы бесполезное, существовать на протяжении тринадцати веков? Конечно же не могло. Система кэцзюй позволяла проводить широкий конкурсный отбор среди желающих поступить на государственную службу, отсеивая малообразованных и бесталанных, поэтому в свое время она безусловно была полезна. Помимо прямой пользы, имелась и косвенная – система кэцзюй подчеркивала важность хорошего образования, повышала его значимость. Маньчжурская элита в большинстве своем особой образованностью похвастаться не могла (Нурхаци с его блестящим знанием китайского языка и китайского классического наследия был скорее исключением, чем правилом), и это надо было менять.

От военных и чиновников Хунтайцзи требовал знания двух языков – маньчжурского и китайского. Для того чтобы уравнять оба языка в возможностях, он приказал дополнить маньчжурский язык необходимыми бюрократическими терминами, причем речь шла о создании новой лексики, а не о простом заимствовании китайской терминологии, которая плохо укладывалась в фонетические рамки маньчжурского языка. Так, в самом начале маньчжурской государственности были заложены основы двуязычия. На первых государственных экзаменах, проведенных в 1638 году, от кандидатов на должности требовалось свободное владение маньчжурским и китайским языками. Показательно, что к экзаменам допускались и маньчжуры, и монголы, и китайцы на равных условиях. Если во времена правления династии Юань монголы ставили себя гораздо выше покоренных ими народов, то в эпоху Цин все было иначе – на вершине государственной иерархии находился правящий род Айсингьоро, но не маньчжурская нация.

Переводить на маньчжурский язык китайские трактаты начали еще по повелению Нурхаци, когда были переведены «Три стратегии» Хуан Шигуна[46], «Шесть тайных учений» Цзян Цзыя[47], «Искусство войны» Сунь-цзы[48] и ряд других книг по военному делу – маньчжуры учились воевать по науке. При Хунтайцзи переводы китайских текстов продолжились, так постепенно формировалось литературное наследие на маньчжурском языке, совсем недавно получившем свою письменность. Письменность тоже была доработана – по инициативе Хунтайцзи добавили десять букв и диакритические знаки. Отныне написание китайских имен и топонимов стало больше соответствовать их реальному звучанию, и письменность пришла в полное соответствие с маньчжурской фонетикой, более богатой, нежели монгольская.

К отдельным переведенным китайским хроникам, в которых упоминалось о том, что чжурчжэни были вассалами империи Мин, свободного доступа не было, они считались чем-то вроде запрещенной литературы.

Некоторые историки утверждают, что официальное переименование нации из чжурчжэней в маньчжуры, состоявшееся в 1635 году, было вызвано стремлением избавиться от «плохой истории», в которой чжурчжэни когда-то были минскими вассалами.

У Нурхаци не было четко структурированного правительства, разделенного на профильные ведомства. Скорее всего, у него просто не дошли до этого руки, потому что выгоды от такого новшества он должен был понимать. Хунтайцзи сделал то, что не успел сделать его отец. Шесть традиционных китайских ведомств были следующими: Ведомство ритуала, Ведомство чинов, Военное ведомство, Финансовое ведомство, Ведомство общественных работ и Ведомство наказаний. Седьмым ведомством была Палата цензоров, которая осуществляла контроль за работой чиновников, а также разрабатывала указы. Ведомства подчинялись Гражданской канцелярии, которую контролировал Хунтайцзи. Для того времени и тех условий такое правительство было идеальным. Каждое ведомство возглавлял представитель рода Айсингьоро, имевший четырех помощников – двух маньчжуров, одного китайца и одного монгола. Уже в самом начале завоевания Китая маньчжурские правители озаботились созданием «интернационального» правительства, способного учитывать интересы разных наций.

Надо отметить, что в начале своего правления Хунтайцзи не имел полной свободы действий, поскольку ему приходилось делить власть с тремя братьями – Дайсанем, Амином и Мангултаем, которые стали его соправителями. Этот период получил название «сидения четырех великих князей». Закончилось «сидение» довольно скоро – уже в 1630 году.

Амина Хунтайцзи отправил на границу для охраны четырех городов, недавно захваченных маньчжурами у китайцев. Амин с возложенной на него задачей не справился – отступил под натиском минской армии да вдобавок запятнал себя насилием над мирным населением. По возвращении в Мукден он был арестован по обвинению в халатности, которая привела к поражению, и осужден на смерть советом князей из рода Айсингьоро. Хунтайцзи помиловал брата, заменив смертную казнь заключением, в котором Амин и скончался в 1640 году. Оцените изящество комбинации, которую провернул Хунтайцзи, – поручить брату дело, которое заведомо ему не по силам, оказать милость и остаться при своем интересе, избавившись от ненужного соправителя.

Дайсаню Хунтайцзи стал поручать участие в военных кампаниях и таким образом удалил его из Мукдена. Официальное «разграничение полномочий» произошло в 1636 году, когда Хунтайцзи переименовал династию Цзинь в Цин и провозгласил себя императором. Дайсаню при этом был пожалован титул принца Ли первого ранга, то есть он перестал считаться ровней брату. Горькая пилюля была подслащена пожалованием почетного титула Старший брат [правителя], который грел душу, но не давал никаких прав. Столь мягкое (в сравнении с Амином) отношение можно объяснить тем, что в свое время Дайсань выступал за избрание Хунтайцзи богдо-ханом. Так же мягко Хунтайцзи убрал из соправителей Мангултая, забрав у него командование синим «знаменем» – полки-знамена составляли основу влияния принцев из дома Айсингьоро. К тому же Мангултай вскоре умер – в 1633 году.

К слову, – о «знаменах». При жизни отца Хунтайцзи командовал обоими белыми «знаменами» (без каймы и с каймой). Став правителем, он взял себе оба желтых «знамени», бывшие наиболее боеспособными подразделениями маньчжурской армии, своего рода императорской гвардией. Впоследствии к двум этим «знаменам» добавилось синее «знамя», полученное от Мангултая. Два желтых и одно синее «знамя» составили Три высшие «знамени» династии Цин.

Несмотря на все человеколюбие Хунтайцзи, воевать ему приходилось часто и не только с империей Мин, но и с оставшимися непокоренными чжурчжэньскими племенами, и с монголами, среди которых выделялся Лигдэн-хан, правитель Чахарского ханства. Будучи членом юаньского дома, Лигдэн-хан не мог покориться маньчжурскому правителю, напротив – он провозгласил себя ханом всех монголов и заключил антиманьчжурский союз с империей Мин (это было еще при Нурхаци). Хан был «крепким орешком», который Хунтайцзи удалось разгрызть лишь в 1634 году, но эта игра определенно стоила свеч по двум причинам. Во-первых, присоединение Чахарского ханства положило конец монгольскому сопротивлению, а, во-вторых, как уже было сказано выше, Хунтайцзи досталась государственная печать династии Юань, хранившаяся у Лигдэн-хана в качестве священной реликвии. Политическое значение печати заключалось в том, что ее обретение маньчжурами можно было расценивать, как знамение Неба, как свидетельство передачи Небесного мандата династии Цин. «С древних времен правители, получившие Небесный мандат, непременно должны были получить знамения, подтверждающие это, – писал китайский военачальник Кун Юдэ, состоявший на службе у маньчжуров. – В древности, во времена Вэнь-вана, фениксы запели на горе Цишань[49]. В наши дни император получил печать, переходящую от династии к династии, и оба этих знамения можно считать схожими».

После обретения печати пора было провозглашать основание новой империи, что и произошло в 1636 году с соблюдением положенных традиций: с просьбой о провозглашении к Хунтайцзи обратились представители маньчжурской, китайской и монгольской знати, собравшиеся в Мукдене на совет – курултай[50]. Девиз правления Тяньцун был заменен на Чундэ («Накопленная благодать»), что полностью соответствовало реальности – накопленная благодать – дэ позволила Хунтайцзи основать Империю. Это деяние стало его главной исторической заслугой и большим подспорьем в деле завоевания Китая.

В чем тут суть?

Прежде всего в том, что маньчжурские правители провозгласили себя такими же равноправными претендентами на правление Поднебесной, что и династия Мин. Раз уж Небесный мандат получен, то о чем еще можно говорить?

Равноправие предусматривает вмешательство во внутренние дела под предлогом помощи. Завоевание Мин можно было подать в качестве помощи по прекращению смуты и установлению спокойствия. Последнему минскому императору Чунчжэню такая «помощь» была не нужна, но для его подданных в первую очередь имело значение спокойствие, а не то, кто именно восседает на императорском престоле. Поэтому китайцы охотно переходили на сторону маньчжуров, особенно с учетом того, что те относились к ним благожелательно. Важную роль в этом процессе сыграло принятие маньчжурами традиционных для китайцев конфуцианских ценностей, которому весьма способствовал Хунтайцзи. Конфуцианство с его основополагающим принципом доброго правления «правитель да будет правителем, подданный – подданным, отец – отцом, а сын – сыном», можно считать идеальной основой для любого правления. Вдобавок конфуцианские этические нормы, согласно которым высшим законом людских взаимоотношений является гуманность и человеколюбие, располагают к сотрудничеству власти и подданных, иначе говоря – к установлению стабильного спокойствия. Маньчжуры не завоевали Китай, а установили в нем спокойствие – чувствуете разницу? Кстати говоря, переводить классические конфуцианские трактаты на маньчжурский язык начали еще при Нурхаци, но дело делалось не быстро и закончилось оно уже при Хунтайцзи и вошло в его актив.

«Управляйте народом с достоинством, и люди будут почтительны, – учил Конфуций. – Относитесь к народу с добротой, и люди станут трудиться с усердием. Возвышайте добродетельных и наставляйте неученых, и люди будут доверять вам». Примерно так и старался поступать Хунтайцзи…

У нас вырисовывается образ идеального совершенномудрого правителя, но, как известно, идеальных людей не существует – у всех есть какие-то недостатки. Имелись они и у основателя империи Цин. Главным недостатком, который выправила реальность, было сомнение в своих силах. Изначально Хунтайцзи не собирался сокрушать империю Мин, а хотел заключить с ней сделку по принципу «завоеванное в обмен на признание вассалитета». Но император Чунчжэнь, а точнее – его сановники, отказался от сделки с «варварами», которая могла бы продлить дни династии Мин. В свое время союз на подобных условиях был заключен между государством Цзинь и империей Сун, но ничего хорошего для Сун из этого не вышло – Южной Сун в союзе с монголами пришлось сокрушить Цзинь, чтобы ликвидировать этот перманентный очаг беспокойства. Той же тактики придерживался и император Чунчжэнь, только вот сил для осуществления своих намерений у него недоставало. Перед лицом обстоятельств Хунтайцзи был вынужден изменить свои первоначальные намерения и сделать ставку на сокрушение Мин. Впрочем, нельзя исключить и того, что его готовность признать себя минским вассалом была не чем иным, как попыткой выиграть время ради накопления сил для последнего решающего удара, так что больше пяти баллов мы с него снимать за это не станем, и Хунтайцзи получит одинаковую оценку со своим отцом – девяносто пять баллов. Как говорили в древности: «До совершенства рукой подать, но все же оно недостижимо». Это к тому, что сто баллов не получит ни один из героев нашего повествования, и простите автору раннее раскрытие этой интриги, он искренне не хотел разочаровывать своих дорогих читателей, но так уж сложилось.

Исконная чжурчжэньско-маньчжурская религия представляла собой разновидность шаманизма – шаманы-посредники общались с богами и передавали их волю людям. Во главе пантеона богов стоял Абка Эндури – Бог Неба, также называемый Абка Ханом («Небесным Ханом») или Абка Амой («Небесным Отцом»). Не отвергая своих традиционных ритуалов, Хунтайцзи проявлял большое внимание к конфуцианству, на которое опиралась вся китайская культура, а также и к даосизму, который интересовал маньчжуров скорее как философское учение о Пути-дао, нежели как совокупность духовных практик. К буддизму, который пытались навязать маньчжурам монголы, видевшие в империи Цин преемницу империи Юань, Хунтайцзи и все его преемники относились крайне прохладно, если не сказать отрицательно. Маньчжурские правители в самом начале великих свершений избрали для себя китайскую модель общества и строго следовали этому пути. Что же касается преемственности, то в узком смысле империя Цин была преемницей чжурчжэньского государства Цзинь, а в широком – преемницей Мин, которой она наследовала. Быть преемницей Мин означало быть преемницей всех исконно китайских правящих династий, а не одной лишь чужеземной династии Юань, оставившей после себя недобрую славу. В отношениях с монголами маньчжурские правители соблюдали определенную дистанцию, к тому же «неупорядоченный» буддизм сильно проигрывал в сравнении с «упорядоченным» конфуцианством. Правда, с учетом того, что буддизм был популярен на Тибете, а также – у корейцев, к покорению которых Хунтайцзи приступил в начале 1627 года.

Несмотря на тяжелое положение Кореи, сильно ослабленной двумя японскими вторжениями конца XVI века, здесь маньчжуры встретили ожесточенное сопротивление, которое подпитывалось надеждами корейцев на помощь со стороны их тогдашнего сюзерена – империи Мин. Изрядно разграбив захваченные корейские земли, маньчжуры были вынуждены уйти обратно в конце того же года. Выгодами этой кампании стали захваченная военная добыча и дань, которую обязалось выплачивать корейское правительство. Дальнейшие отношения между маньчжурами и корейцами напоминали старинную притчу о дружбе крысы и вороны – вскоре корейцы самовольно снизили размер выплачиваемой дани да вдобавок отказались предоставить маньчжурам корабли для нападения на минские земли с моря. В ответ на столь возмутительное поведение Хунтайцзи увеличил размер дани в десять раз, но потребовать еще не означало получить. В 1627 году, помимо обязательств по выплате дани и оказанию военной помощи, корейцы пообещали не проводить антиманьчжурскую политику, ограничив отношения с Пекином одной лишь торговлей, но на деле они продолжали поддерживать империю Мин в борьбе против маньчжуров, в частности – поставляли продовольствие…

Иногда в специализированной исторической литературе можно встретить рассуждения о «недальновидности» Хунтайцзи, который не стал окончательно решать корейский вопрос в 1627 году, ввиду чего в 1636 году ему пришлось совершить новый поход на Корейский полуостров. Но давайте будем реалистами… Хунтайцзи действовал так, как ему позволяли возможности, которые в 1636 году были много больше, чем в 1627. Итогом маньчжуро-корейской войны 1636–1637 годов стало установление полного и безоговорочного сюзеренитета над Кореей, который обеспечивался заложниками – двумя сыновьями корейского правителя и сыновьями его высших сановников. Отныне Корея находилась под властью династии Цин до ноября 1905 года, когда она перешла под протекторат Японской империи. Но это уже другая история, не имеющая никакого отношения к императору Хунтайцзи.

Главным военно-политическим итогом правления хана-императора Хунтайцзи стало расширение маньчжурских владений до Великой Китайской стены, которая, с одной стороны, обеспечивала империи Мин защиту с севера, а, с другой – стала олицетворением военной слабости империи. Один из поэтов XVII века написал такие стихи:

А сын и преемник Хунтайцзи император Шуньчжи посвятит Великой стене следующие строки:

Ирония Шуньчжи понятна, ведь маньчжуры смогли беспрепятственно пройти в ворота, которые открыл перед ними китайский военачальник У Саньгуй. Что толку напрягаться со строительством Великой стены, если нет возможности обеспечить верность тех, кто охраняет ворота?

Сильной стороной характера Хунтайцзи было умение учиться на ошибках и обращать поражения в победы. Вторгнувшись в пределы империи Мин в 1628 году, он был вынужден отступить после того, как потерпел поражение от минского военачальника Юань Чунхуаня, войско которого было оснащено пушками (Юань Чунхуаня можно считать основоположником китайской артиллерии, поскольку он не только способствовал насыщению минской армии пушками, но и старался их усовершенствовать). Из своего поражения Хунтайцзи извлек два важных вывода: нужно срочно обзаводиться артиллерией и заодно избавиться от Юань Чунхуаня, хорошо оборонявшего северо-восточные рубежи империи Мин. Обе задачи были выполнены – в течение последующих пяти лет маньчжурская армия получила большое количество пушек (не такое, как у минской армии, но достаточное для противостояния), а Юань Чунхуань в 1630 году был казнен жестоким способом линчи по обвинению в государственной измене, и есть мнение, что к этому приложил руку Хунтайцзи.

Дело было так: зимой 1629 года двухсоттысячное маньчжурское войско под командованием Хунтайцзи прорвалось через Великую стену и подошло к Пекину, но Юань Чунхуань, успевший прибыть в столицу несколькими днями раньше, отстоял ее, однако же не смог полностью разгромить маньчжуров – оставив близ Пекина почти половину своего войска, Хунтайцзи увел другую половину обратно. Это было поставлено Юаню в вину и стало причиной его казни. С учетом того, что второго столь талантливого полководца у минского императора Чунчжэня не было, да и вообще с полководцами у него дело обстояло плохо, можно считать маньчжурский поход на Пекин успешным – пусть город не удалось взять, но зато был сокрушен самый опасный из противников.

Почему у императора Чунчжэня плохо обстояло дело с полководцами? Да потому, что он во всем привык полагаться на придворных евнухов, которые были искушены в интригах, но не в военном деле. А когда Чунчжэнь решил заменить евнухов на реформаторов из партии Дунлинь[51], то только ухудшил свое положение, поскольку слова у них сильно расходились с делами («поет, словно феникс, работает словно черепаха»[52], говорят о таких в народе).

Император Хунтайцзи скоропостижно скончался 21 сентября 1643 года на пятьдесят первом году жизни. На момент смерти он имел десять сыновей в возрасте от года до тридцати трех лет, но ни одного из них не удосужился назначить наследником… Традиция раннего назначения наследника престола у правителей из дома Айсингьоро пока что не успела сформироваться. Можно предположить, что в случае тяжелой болезни рассудительный Хунтайцзи непременно выбрал бы своего преемника для того, чтобы избежать престолонаследия, но смерть императора была неожиданной… Разумеется, обсуждалась и продолжает обсуждаться версия о его отравлении, но за отсутствием достаточной информации ретроспективно решить эту загадку невозможно, а предположения – дело ненадежное.

Правой рукой императора Хунтайцзи был его младший брат Доргонь, четырнадцатый сын хана Нурхаци. Разница в возрасте между братьями составляла двадцать лет, поэтому Доргонь относился к Хунтайцзи, как к отцу и, вообще, вел себя очень правильно – всячески демонстрировал верность, ревностно исполнял поручения, но не лез в соправители. «С тем, кто находится в тени, не случится солнечного удара», – говорят в народе. Хунтайцзи покровительствовал благоразумному Доргоню до тех пор, пока тот не начал «зарываться» – военные успехи вскружили ему голову. А может, и не вскружили, просто у Хунтайцзи начала вызывать опасения популярность Доргоня, которого придворные льстецы стали сравнивать то с Гуань Юем, то с Чжугэ Ляном[53]. Повторилась история с Амином – в 1641 году Хунтайцзи поручил Доргоню захватить хорошо укрепленную китайскую крепость Цзиньчжоу, которую пришлось долго осаждать. По причине затянувшейся осады Доргонь был обвинен в нерешительности и наказан – Хунтайцзи отобрал у брата высший княжеский титул хошо бэйлэ и дал вместо него более низкий титул цзюньвана, оштрафовал на десять тысяч лянов серебра и перестал давать поручения, иначе говоря – отстранил от дел. Но при этом Доргонь жил на свободе и сохранил часть былого влияния. Можно предположить, что Хунтайцзи не был намерен избавиться от брата, а просто хотел указать ему на его место.

После того, как Доргонь оказался в опале, роль «правой руки» при императоре стал играть сорокадвухлетний Цзиргалан, шестой сын Шурхаци, приходившегося Нурхаци младшим братом. Именно Цзиргалан в апреле 1642 года победно завершил осаду Цзиньчжоу, последнего минского оплота в Ляодуне. Те, кто склонен думать, что император Хунтайцзи был отравлен, винят в этом Доргоня. Действительно, если задаться вопросом «кому это было выгодно?» и посмотреть на дальнейшее развитие событий, то причастность Доргоня к устранению Хунтайцзи выглядит весьма обоснованной. Цзиргалан здесь, скорее всего, ни при чем, поскольку на престол он не претендовал. А мог ли претендовать? Теоретически – мог, потому что официального порядка наследования престола на тот момент не существовало, но с практической точки зрения шансов у него было гораздо меньше, чем у дяди Доргоня, ведь тот был сыном Нурхаци, а Цзиргалан – сыном младшего брата Нурхаци.

Как уже было сказано, преемника Хунтайцзи не назначил, но после его смерти было объявлено, что буквально перед тем, как отправиться к Желтым источникам[54], император пожелал передать престол своему пятилетнему сыну Фулиню, рожденному монголкой Бумбутай из знатного рода Борджигин, к которому принадлежал Чингисхан. Предполагается, что выбор Фулиня был обусловлен отношением Хунтайцзи к Бумбутай – та была любимой наложницей императора. Но можно посмотреть на выбор преемника и с другой точки зрения – исходя из интересов государства, предпочтительнее было бы сделать преемником старшего сына Хаогэ, которому на момент смерти отца шел тридцать пятый год. Такой военной славы, как у Доргоня, Хаогэ не снискал, но он не раз участвовал в военных кампаниях, и у нас нет сведений о каких-либо претензиях отца к нему, а Хунтайцзи был не из тех, кто склонен закрывать глаза на промахи близких родственников.

Забегая немного вперед, скажем, что судьба Хаогэ была печальной. В 1648 году Доргонь, бывший в то время реальным правителем государства, обвинил Хаогэ в измене – якобы тот собирался отобрать престол у младшего брата – и бросил в темницу, где Хаогэ вскоре и умер (нельзя исключить насильственного характера смерти). Но уже в 1650 году, незадолго до смерти Доргоня, Хаогэ был реабилитирован.

Хунтайцзи избрал Фулиня в преемники в присутствии Доргоня и Цзиргалана, которых назначил регентами при малолетнем сыне. Что бы сказал по этому поводу судья Ди?[55] Впрочем, вполне возможно, что историю с предсмертным назначением Фулиня придумали на Совещательном совете князей и сановников, когда решался вопрос о следующем правителе (этот совет учредил в 1626 году Хунтайцзи для решения важнейших государственных вопросов). На освободившийся престол претендовали Хаогэ и Доргонь. У первого было больше прав по рождению, поскольку он был старшим сыном держателя Небесного мандата, а второй пользовался гораздо бо́льшим влиянием среди представителей дома Айсингьоро и высших сановников государства. Протокола заседания совета в нашем распоряжении нет, да и вряд ли тогда велись протоколы, но можно предположить, что мнения разделились поровну и потому был избран компромиссный вариант с Фулинем. Ну а для того, чтобы уберечься от возможных волнений, решение было подано как воля покойного императора. Есть сведения, будто Доргонь сам отказался от престола в пользу племянника, но, с учетом того, как крепко он держал власть в своих руках, можно предположить, что отказ был неискренним – Доргоню сделали предложение, от которого лучше было отказаться, поскольку в существующей ситуации спокойно взойти на престол он не мог.

Айсингьоро Фулинь вошел в историю как император Шуньчжи по девизу своего правления («Благоприятное правление»). О том, насколько правление оказалось благоприятным, будет рассказано в следующей главе, а эту завершает выставление оценки императору Хунтайцзи.

Как уже было сказано выше, оценка составляет девяносто пять баллов по стобалльной шкале. За неустановление порядка наследования престола и неназначение преемника баллы не снимались, поскольку Хунтайцзи умер внезапно, будучи в полных силах, так что нельзя исключить того, что он вот-вот собирался определиться с престолонаследием, да не успел этого сделать.

Девяносто пять баллов – весьма достойный результат. Достойный результат достойного правителя. Историки сравнивают Хунтайцзи с Чингисханом и его внуком Хубилаем, с танским императором Тай-цзуном[56], с циньским Шихуанди, с минским императором Юнлэ и другими знаменитыми правителями былых времен. Но, пожалуй, наиболее уместным будет сравнение с танским Тай-цзуном, который был соратником и продолжателем дела своего отца, основателя династии.

Торжественная церемония восшествия на престол императора Шуньчжи состоялась 25 апреля 1644 года в Мукдене. По сути, к власти пришел не пятилетний ребенок, а его дядя Доргонь, которому не удалось сесть на престол. Ничего страшного, ведь стоять рядом с престолом почти то же самое, что и восседать на нем, особенно если император не мешает править. Доргонь будет править до последнего дня 1650 года, в котором он отправится к Желтым источникам. И тот, кто подумает, что на этом приключения Доргоня закончатся, сильно ошибется, но обо всем будет сказано в свой черед…

Надо признать, что Доргонь изрядно постарался во славу своего царствующего племянника, ведь все его достижения (а их было немало) принято приписывать императору Шуньчжи или хотя бы относить к временам правления Шуньчжи, без упоминания дяди-регента.

Сильной стороной любой монархии является стремление правителя (если, конечно, речь идет о хорошем правителе) передать своему преемнику государство в более лучшем виде по сравнению с тем, что было получено. И это логично, ведь для монарха все государство является его личным владением, передаваемым по наследству потомкам. Временщики, которых к власти привел случай, нередко ведут себя иначе – думают о собственном благе больше, чем о благе государства, и, вообще, живут сегодняшним днем. Но Доргонь вел себя иначе – он укреплял основы, расширял его пределы и довершил сокрушение империи Мин. Да, разумеется, можно заподозрить, что князь-регент не оставил надежды стать императором и старался фактически для себя. Но в данном случае нас больше интересуют последствия, а не мотивы.

Изначально Доргонь и Цзиргалан пребывали в равном статусе князей-регентов. Но Доргонь не собирался делиться властью с двоюродным братом, которого ему навязали в качестве условного «противовеса», а Цзиргалан пошел навстречу и в начале 1644 года добровольно уступил контроль над всеми государственными делами Доргоню. Насколько искренним было такое решение, можно только гадать, но по тем сведениям, которыми мы располагаем, Цзиргалан был военачальником, но не правителем. В 1647 году Доргонь официально понизил Цзиргалана из регентов до помощника регента. Вторым регентом вместо Цзиргалана Доргонь сделал своего брата Додо, пятнадцатого сына Нурхаци. Додо, также известный как принц Юй, был предан Доргоню, находился под его влиянием и пользовался его доверием. Можно сказать, что Додо был тенью Доргоня. Додо умер от оспы в 1649 году, на тридцать седьмом году жизни, и Доргонь, как свидетельствуют современники, очень сильно переживал смерть брата.

В марте 1648 года Цзиргалан был взят под стражу и понижен в титулах с цин-вана до джун-вана (то есть из принца первого ранга стал принцем второго ранга). Причиной стало обвинение в посягательстве на императорские полномочия, хотя на самом деле на них посягал лишь Доргонь. Довести обвинение до государственной измены Доргонь не рискнул, потому что Цзиргалан пользовался определенным влиянием, речь шла о «неосторожности» и «неосмотрительности». Продержав Цзиргалана некоторое время в заключении, Доргонь отправил его сражаться с войсками Южной Мин – так назывался южный «осколок» минской империи, которым с 1644 по 1662 год правили представители той же династии Чжу[57]. В столичный Пекин Цзиргалан вернулся в 1650 году, незадолго до смерти Доргоня.

Могущество Доргоня опиралось на три столпа. Во-первых, он был регентом при малолетнем императоре, во-вторых, он был главнокомандующим всех цинских войск, а в-третьих, – непосредственным командиром пяти маньчжурских «знамен», которые, по сути, являлись его личной гвардией. Был еще и четвертый столп, условный, – в то время никто из дома Айсингьоро не мог составить Доргоню конкуренции, он являлся единственным в своем роде.

В начале 1644 года сложилась следующая ситуация. В Пекине находился предводитель восставших крестьян Ли Цзычен, провозгласивший основание империи Шунь. Войско у Ли Цзычена было большое, но плохо обученное – не войско, а ополчение, к тому же оно было измотано длительной войной с минскими отрядами. Доргонь готовился к походу на Пекин, но для этого нужно было перейти через Великую стену, которую охранял военачальник У Саньгуй, находившийся в крепости Шаньхайгуань. В распоряжении У Саньгуя была стодвадцатитысячная армия, состоявшая из закаленных в боях воинов. Эта армия росла с каждым днем, потому что к У Саньгую бежали остатки минских отрядов, разгромленных повстанцами. Кроме того, в ставке У было много минских сановников и крупных землевладельцев, которые пытались найти здесь защиту…

Во многих работах, посвященных истории династии Цин, можно встретить неверное, чересчур упрощенное, описание ситуации с У Саньгуем. Якобы У стоял перед выбором относительно того, с кем ему заключить союз – с Доргонем или Ли Цзыченом. Логичнее было бы предположить, что ханьский военачальник предпочтет ханьского императора «северным варварам», но вышло наоборот – в конечном итоге У Саньгуй открыл ворота в Великой стене перед маньчжурской армией. Решающую роль в его выборе сыграла политика Хунтайцзи по отношению к китайцам и монголам. У Саньгуй был уверен в том, что на службе у маньчжуров его ждет благо, а в Ли Цзычене имел основания сомневаться, поскольку тот весьма жестко расправлялся со всеми, кто служил династии Мин. Сегодня осыплет почестями и золотом, а завтра прикажет казнить – сколько раз уже так бывало! Сановники и феодалы тоже склоняли У к союзу с маньчжурами – лучше спокойно служить «варварам», сохранив титулы, должности и имущество, нежели лишиться всего, вместе с головой. Присутствовало и еще одно важное соображение – переход Китая под власть династии Цин приводил к установлению спокойствия на северных рубежах.

На самом деле все было не совсем так. Амбиции У Саньгуя простирались гораздо дальше службы у маньчжуров или новой династии Шунь. Он хотел добиться от Ли Цзычена выдачи одного из малолетних сыновей покойного императора Чунчжэня для того, чтобы усадить его на престол, а самому стать регентом. У Саньгуй выступил против Ли Цзычена еще до заключения союза с Доргонем – он разгромил двадцатитысячный отряд повстанцев, а когда стало ясно, что против Ли ему не выстоять, начал искать поддержки у маньчжуров, ради чего поклялся в верности императору Шуньчжи, совершил ритуальное жертвоприношение и обрил голову в традиционном маньчжурском стиле бянь-фа[58], который вскоре станет китайским стандартом и породит поговорку: «Тот, кто имеет голову, не имеет волос, тот кто имеет волосы, не имеет головы»[59]. Но при этом хитрый У Саньгуй держал за пазухой змею – он надеялся въехать в Пекин на плечах маньчжуров и утвердиться там. Но Доргонь не позволил этому случиться…

Получив от У Саньгуя предложение заключить союз, Доргонь сначала подумал, что ханьцы готовят ему ловушку, поскольку к Шаньхайгуаню приближалась армия повстанцев под командованием Ли Цзычена. Но У Саньгуй сумел убедить Доргоня в своей искренности. Армия Ли Цзычена к тому времени уже подошла к Великой стене. Ли не знал о сговоре У с Доргонем, он шел покарать строптивого военачальника… Кстати говоря, по поводу конфликта У и Ли существует одна недостоверная, но распространенная байка – якобы раздоры начались после того, как Ли положил глаз на любимую наложницу У, а тот отказался ее уступить… На самом деле борьба шла за власть, женщины тут были ни при чем.

27 мая 1644 года у Великой стены состоялось сражение. Доргонь со своей тяжелой кавалерией укрывался в тылу до тех пор, пока армия У Саньгуя не начала отступать под натиском противника. Когда же Ли Цзычэн решил, что победа у него в руках, в бой вступили маньчжурские «знамена», которые смяли и растоптали крестьянскую армию.

С остатками своего войска Ли Цзычэн стал отступать к Пекину, но ему было ясно, что столицу удержать не удастся. 3 июня, перед тем как оставить разграбленный дочиста Пекин, Ли Цзычэн повторно провозгласил себя императором (первая церемония провозглашения прошла в начале того же года в Сиане). Таким образом «император» надеялся укрепить свою власть в глазах подданных, но кончил он плохо – сгинул где-то на юге в следующем году.

А теперь начинается самое интересное… У Саньгуй сумел заполучить в свои руки наследника минского престола во время преследования Ли Цзычэна. У торопился в Пекин, чтобы «восстановить» власть династии Мин. Вперед были посланы гонцы с приказом организовать достойную встречу будущему императору, однако Доргонь приказал У обойти столицу стороной и преследовать повстанцев. Силы были неравны, и потому У пришлось подчиниться. 6 июня маньчжуры вошли в Пекин и укрепились в Запретном городе[60]. Жители столицы оказались в положении крестьян из известной притчи, которые готовились встречать сестрицу-лису, а увидели перед собой тигра.

За маньчжурским авангардом подтянулись другие «знамена», и вскоре весь город находился под контролем Доргоня. В ознаменование перехода в цинское подданство мужчинам было приказано носить прическу бянь-фа, а Пекин провозгласили столицей империи Цин. Следуя мудрой политике Хунтайчжи, Доргонь объявил новым подданным, что маньчжуры пришли для наведения порядка и избавления народа от страданий. Поскольку китайцы лишились императорской династии Мин, долг Цин – дать им нового правителя, то есть принять Китай под свою руку. Мирное население к тому времени настрадалось настолько, что могло только приветствовать установление порядка и спокойствия, несмотря на то что это делали «варвары». О том, что обстановка в Пекине и его окрестностях была спокойной, можно судить хотя бы по скорому прибытию маньчжурского двора из Мукдена – уже 30 октября 1644 года в Пекине состоялась церемония повторного провозглашения Шуньчжи императором. С одной стороны, эта церемония словно бы отменяла недавнее провозглашение императором Ли Цзычена, с другой – утверждала право власти цинского императора на новых территориях. Повесившемуся минскому императору Чунчжэню Доргонь устроил пышные похороны – былая вражда с империей Мин была предана забвению, и теперь династия Цин выставляла себя преемницей Мин.

У Саньгуй получил в утешение титул князя – усмирителя Запада, а годом позже – был повышен до цин-вана и назначен наместником одной из провинций. Он еще покажет свой коварный характер, но это случится уже при сыне Шуньчжи императоре Канси.

Все минские чиновники и военачальники, пожелавшие перейти на службу к династии Цин, получили новые назначения. Землевладельцам были даны гарантии неприкосновенности их владений, и вообще, вся собственность оставалась в прежних руках – никакого перераспределения маньчжуры не устраивали, проводя конфискации только в отношении тех, кто осмеливался выступать против них или выражал неповиновение (а таких было немного). Но у Доргоня было чем вознаграждать своих воинов, ведь в собственность дома Айсингьоро перешли обширные, если не сказать огромные, земельные владения дома Чжу, минских правителей. Пообещав вознаградить каждого сподвижника, от военачальника до солдата, Доргонь смог изменить отношение маньчжуров к покоренному ханьскому населению и предотвратить грабежи вкупе с попытками обращения мирных людей в рабство. Воины были довольны и ханьское население тоже. Разумеется, крестьянам, как обычно, пообещали снижение налогового бремени и выполнили это обещание за счет отмены дополнительных поборов, введенных на закате существования империи Мин. В сравнении с прежними сменами династий, переход Китая под власть Цин получился относительно мирным, нужно было только добить повстанцев и покончить с сопротивлением Южной Мин, что было сделано довольно быстро. Конечно, в отдельных случаях имели место злоупотребления, порой маньчжуры отнимали у китайцев приглянувшиеся им земли, и в какой-то мере этому способствовал сам Доргонь, особым указом дозволивший своим воинам «огораживать пустоши, не имевшие владельцев», но в целом замена одной династии на другую прошла без особых потрясений (крестьянское восстание, начавшееся в 1628 году, не в счет, поскольку оно было внутренней проблемой династии Мин).

Здесь нужно сделать одно важное уточнение. При всем благосклонном отношении цинских правителей к ханьскому населению, «знаменным воинам» по кодексу законов «Да Цин люй ли»[61], изданному в 1647 году, предоставлялся ряд весомых привилегий. В частности, за одно и то же преступление, разве что за исключением государственной измены, маньчжурам полагалось более мягкое наказание, нежели китайцам или монголам, и судил их особый «знаменный» суд.

Подведем итог: главным достижением князя-регента Доргоня стал переход Китая под власть династии Цин. По сути, истинным основателем цинской империи нужно считать его, а не кого-то другого.

Влияние Доргоня возросло настолько, что он перестал соблюдать приличия, положенные регенту, например хранил у себя императорскую печать и заверял ею указы, не обращаясь за подписью к племяннику-императору. Многим представителям дома Айсингьоро такое поведение не нравилось. В 1649 году, вскоре после смерти брата Додо, Доргонь подлил масла в огонь недовольства, присоединив к титулу князя-регента титул хуанфу («отца императора»). Отныне Доргонь именовался регентом-отцом, а спустя некоторое время принял монгольский ханский титул. Правителю, который хочет сохранить свою власть крепкой, положено быть строгим, но тут есть одно важное отличие – строгость императора Хунтайцзи воспринималась цинской элитой как должное, поскольку он был держателем Небесного мандата, а строгость Доргоня выглядела произволом узурпатора, и все его попытки подчеркнуть свое величие воспринимались в обществе негативно. Неизвестно, чем бы закончилось дело, но 31 декабря 1650 года тридцативосьмилетний Доргонь умер в Хара-Хотуне (современный Чэндэ)[62], как принято считать, от травмы, полученной во время падения с лошади на охоте. У некоторых историков возникают сомнения по поводу того, что опытный наездник, проведший в седле бо́льшую часть жизни, мог упасть с лошади столь фатальным образом, и эти сомнения подкрепляются тем, что произошло с останками Доргоня спустя год после его смерти: по приказу тринадцатилетнего императора Шуньчжи они были эксгумированы и публично выпороты (такие уж нравы, что тут поделать). Наказание соответствовало обвинению в попытке узурпации власти[63], которая для живых каралась казнью линчи, ну а покойников можно было только выпороть. Реабилитация Доргоня с возвращением ему всех почетных титулов состоялась в 1778 году по воле шестого цинского императора Цяньлуна, правнука Шуньчжи.

Наибольшее подозрение, конечно же, вызывал момент смерти Доргоня, который умер в то время, когда его племянник-император был на пороге тринадцатилетия, то есть возраста, позволявшего освободиться от опеки регента. Но подозрения так и остались подозрениями, и они не столь важны, как то, что в самом начале 1651 года император Шуньчжи получил возможность править самостоятельно, без опеки своего чрезмерно властного дядюшки.

Иметь возможность и воспользоваться ею – это две большие разницы. Шуньчжи, детство и начало юности которого прошло под контролем Доргоня, был не очень-то приспособлен к правлению, и это еще мягко сказано. А как он мог быть приспособленным, если никто этому его не учил?

После смерти Доргоня возникла опасность того, что его старший брат Аджиге, двенадцатый сын Нурхаци, может взять бразды правления в свои руки. Однако при содействии своего дяди Цзиргалана императору удалось избежать этой опасности – Аджиге был арестован и покончил с собой в заключении по императорскому приказу. Добровольно-принудительное самоубийство при помощи веревки или яда было давней китайской традицией – те, кто получал повеление покончить с собой, прекрасно понимали, что в случае неповиновения они будут подвергнуты мучительной казни, лучше уж совершить неизбежное самим, без особых мучений.

Император Шуньчжи не мог править самостоятельно. Доргонь не приобщал племянника к делам правления, а не имея подобного опыта, невозможно управлять огромной империей. Освободившись из-под контроля Доргоня, Шуньчжи попал под контроль Цзиргалана и его сторонников в Совещательном совете.

Разные династии правят разным образом. Если османские султаны были склонны доверять управление государством посторонним людям, а не своим родственникам, то в династии Цин дело обстояло наоборот – все высшие должности находились в руках представителей дома Айсингьоро, и любой император, насколько бы самостоятелен он ни был, всегда считался с мнением родственников, заседавших в Совещательном совете. Ханьцы всячески поощрялись к участию в управлении государством, но в имперской иерархии существовал «потолок», выше которого могли подниматься только императорские родственники. Однако была одна категория придворных-ханьцев, которая могла оказывать влияние на императора, сравнимое с влиянием представителей дома Айсингьоро, а то и превосходящее его. Сведущие люди сейчас подумали о евнухах, и не ошиблись.

Евнухи появились при дворе китайских императоров в незапамятные времена. Первым евнухом, достигшим высшего могущества, принято считать Чжао Гао, который после смерти Цинь Шихуанди смог захватить власть в свои руки и стал могильщиком династии, убив Эрши, сына Шихуанди. Если верить хроникам времен конца династии Мин, то число придворных евнухов составляло около ста тысяч (!), в то время как женщин, которых могли обслуживать только евнухи, насчитывалось не более девяти тысяч.

Добровольное оскопление было чем-то вроде «социального лифта» – в обмен на свое естество мальчики из бедных семей могли рассчитывать на придворную карьеру. Также оскоплению подвергались пленники. Бытовало мнение, будто лишенные естества обладают большей рассудительностью, нежели обычные люди, находящиеся во власти своих страстей. Кроме того, преимуществом евнухов считалась отдаленность от семьи и невозможность иметь потомство, но далеко не все евнухи порывали связь со своими семьями и у каждого были приемные сыновья, которым предстояло заботиться о благополучии духа евнуха в загробном мире.

Роль евнухов сводилась не только к обслуживанию придворных дам. Евнухи возглавляли множество дворцовых структур, начиная с гвардии и имперской службы безопасности (назовем так, чтобы было понятнее) и заканчивая дворцовыми мастерскими. Иначе и быть не могло, ведь в Запретном городе, где содержались императорские жены и наложницы, не могли находиться неоскопленные мужчины, кроме самого Сына Неба. Помимо того, имело значение соотношение мужского светлого начала Ян и темного женского начала Инь. При дворе обладателем Ян мог быть только император, совершенно не нуждавшийся в конкурентах.

Евнухи составляли особую касту, представителей которой можно было встретить не только при императорском дворе, но и на других ступенях государственной иерархии. Отдельные группировки могли противоборствовать между собой, но по отношению к остальному миру евнухи выступали сплоченными рядами.

Начиная с правления минского императора Юнлэ, занимавшего престол с 1402 по 1424 год, при дворе установилось господство евнухов, третье по счету в истории императорского Китая[64], если не принимать во внимание отдельные эпизоды, вроде правления Чжао Гао. Разумеется, евнухи перешли «по наследству» к цинскому двору. Нет, правильнее будет сказать, что династия Цин получила евнухов вместе с другими минскими атрибутами, поскольку у маньчжуров изначально такого института не было. Находившиеся в тени евнухи словно бы уравновешивали представителей дома Айсингьоро, но порой их влияние возрастало настолько, что родственникам императора приходилось отступать в тень. А что поделать? Ведь евнухи служили «передаточным звеном» между маньчжурской элитой и государственным аппаратом и, кроме того, контактировали с императорами гораздо чаще, чем их родственники.

Императора Шуньчжи принято считать добрым правителем. Что ж, это верно. Во-первых, во время его пребывания на престоле всячески демонстрировалось человеколюбивое отношение к покоренному китайскому населению, а во-вторых, он не мог причинить никому зла, поскольку не правил сам.

С сопротивлением на юге удалось покончить к 1662 году. С исторической точки зрения, когда десятилетие приравнивается к минуте, а век – к часу, это было очень быстро, но полтора десятка лет ожесточенных военных действий успели основательно подорвать экономику Южного Китая, так что правление вышло не таким уж благоприятным, как утверждал его девиз. У любого явления есть две стороны – светлая и темная. Установление порядка и спокойствия при сохранении ханьских традиций было светлой стороной прихода династии Цин к власти. Но в то же время Юг пришел в упадок, возродилось рабство, практически искорененное под конец правления династии Мин, были восстановлены трудовые повинности, которые при прежних правителях заменили надбавкой к подушному налогу, кроме того, расширилась сфера принудительного труда в государственных интересах, получившая наибольшее распространение в горнорудной отрасли и выработке тканей. Короче говоря, проблем хватало, но на начальном этапе цинское правительство в первую очередь интересовало упрочение собственной власти, ведь первые сорок лет правления недаром считались наиболее опасными для любой династии, и не каждой из них было суждено перешагнуть через этот рубеж.

Несмотря на всю свою несамостоятельность, император Шуньчжи пытался освободиться от родственного диктата князей Айсингьоро. С этой целью он учредил в середине 1653 года так называемые Тринадцать ямэней[65], состоявших из одних лишь евнухов, а не ханьских чиновников. Можно сказать и иначе: фаворит императора евнух У Лянфу убедил его в необходимости создания такой структуры, которая формально находилась в подчинении маньчжурам, но на деле была самостоятельной.

Цинский двор во второй половине XVII века напоминал горшок со скорпионами, настолько ожесточенной была борьба придворных группировок. Представители дома Айсингьоро формально демонстрировали единство, но на деле разделялись на несколько фракций, то же самое наблюдалось и среди сановников: уроженцы Севера вечно грызлись с уроженцами Юга. Среди евнухов единство наблюдалось лишь тогда, когда его обеспечивала сильная личность вроде У Лянфу… Если император хотел просидеть на престоле как можно дольше, ему следовало проявлять великую дипломатичность. Недаром же говорится, что самый страшный враг – тот, кто ближе. Но Шуньчжи, насколько мы можем судить по имеющимся у нас сведениям, был человеком недалеким и слабовольным (но притом высокообразованным). Он предпочитал плыть по течению, а не бороться с бурными потоками, поэтому передал бразды правления евнухам, которые казались ему предпочтительнее родственников, и заключительный период его пребывания на престоле можно назвать «правлением евнухов». Заметим, к слову, что в те времена при дворе было около пяти тысяч евнухов – огромная сила! И если представители дома Айсингьоро, образно говоря, «витали в облаках», то евнухи «ползали по земле», контролируя все сферы деятельности и саботируя невыгодные для них решения маньчжурских князей. Вскоре после смерти императора Шуньчжи засилью евнухов настал конец – Тринадцать ямэней упразднили, а У Лянфу и его ближайших приспешников казнили по обвинению в узурпации власти, но кто мог предполагать, что император умрет от оспы[66] в феврале 1661 года, не дожив немного до двадцати трех лет?

В личной жизни императору Шуньчжи не везло. В 1651 году, по настоянию своей матери Бумбутай, вошедшей в анналы истории как вдовствующая императрица Сяочжуан, император женился на ее племяннице Эрдени Бумба, но уже в 1653 году Шуньчжи разжаловал нелюбимую жену из императрицы в наложницы, иначе говоря, отобрал у нее титул официальной императорской супруги. Принято считать, что причиной разжалования стал скверный характер императрицы, изводившей Сына Неба своей ревностью и мелочными придирками, а также ее неуемная страсть к роскоши, с которой скромный по натуре Шуньчжи не мог примириться. К слову будь сказано, отношения императора с матерью оставляли желать лучшего, поскольку вдовствующая императрица поддерживала Доргоня (впрочем, иначе она и не могла поступать – велик был риск отправиться к Желтым источникам). Для императорских наложниц в Запретном городе имелся особый дворец, называемый Дворцом вечного долголетия. Изначально он носил имя Дворца вечного наслаждения, затем был переименовал во Дворец воплощения нравственности, но самым точным было бы название Дворец несбывшихся надежд, поскольку здесь содержались наложницы, попавшие в опалу.

В 1654 году вдовствующая императрица Сяочжуан женила сына на другой своей родственнице – внучатой племяннице Алатан Цицзыгэ, которая попала в императорский гарем в качестве наложницы, но уже спустя месяц была повышена до императорской супруги. Но сердце императора принадлежало некоей Донго, происходившей из знатного маньчжурского рода. Пробыв в гареме около полугода, Донго возвысилась до статуса Благородной супруги императора и могла бы стать императрицей, если бы окружение Шуньчжи не воспротивилось против «свержения» Алатан Цицзыгэ. Любовь императора и его Благородной супруги нельзя назвать счастливой – их сын умер в младенческом возрасте в феврале 1658 года, а в сентябре 1660 года к Желтым источникам отправилась Донго. Скорбь Шуньчжи была настолько велика, что приближенные опасались самоубийства императора, но обошлось без таких крайностей. Донго посмертно получила титул императрицы Сяосэнь. В посвященной ей хронике Донго описана как «почтительная и уважительная по натуре, знающая, скромная и послушная воле высших, добрая и любящая по отношению к низшим, и не кичившаяся своим благородным происхождением и высоким положением». Идя рядом с вдовствующей императрицей Сяочжуан, Донго «из почтительности делала мелкие шажки, словно служанка»… Собственно, все добродетельные супруги императоров описываются китайскими историками в подобном ключе, по единому канону, так что по хронике вряд ли можно представить, какой на самом деле была любимая жена императора Шуньчжи.

К сожалению, мы не знаем личного имени китаянки, оставшейся в истории как императрица Сяоканчжан. Точнее – не китаянки, а ассимилированной чжурчжэнки, происходившей из знатной военной семьи, относившейся к китайскому Синему знамени. Став в 1653 году императорской наложницей, в мае следующего года она родила императору третьего по счету сына Сюанье, которому было суждено стать преемником отца. При жизни мужа она так и оставалась наложницей, а титул императрицы ей посмертно присвоил сын. Есть мнение, что Шуньчжи избрал в преемники шестилетнего Сюанье, поскольку тот уже переболел оспой. Сам Шуньчжи болел недолго – 2 февраля 1661 года у него появились первые симптомы, 4 февраля он назначил преемника и на следующий день скончался.

Согласно воле Шуньчжи, до совершеннолетия его преемник должен был находиться под опекой регентского совета из четырех знатных маньчжуров – Сонином из рода Хешери, Суксахой из рода Нара, Эбилуном из рода Ниохуру и Обоем из рода Гвалгия. Четыре регента – лучше, чем два, потому что меньше риск того, что один сможет прибрать всю власть к своим рукам, но недаром же говорится, что «для Чжугэ Ляна нет невозможного». Новым Чжугэ Ляном, точнее – новым Доргонем, стал князь Обой, но о его возвышении будет рассказано в следующей главе.

Многие историки склонны считать, что завещание Шуньчжи было подделано его матерью и четырьмя сановниками, которые стали регентами. К такому выводу подталкивает содержание завещания, в котором император раскаивается в том, что приближал к себе китайцев, пренебрегая при этом маньчжурами, и оказывал недостаточное уважение матери. Но, так или иначе, Сюанье взошел на престол, а четыре регента стали поддерживать над ним Небо. Для правления Сюанье был избран многообещающий девиз Канси («Процветающее и лучезарное»), который оказался пророческим, ведь именно при Канси наступил Золотой век империи Цин.

Давая оценку правлению императора Шуньчжи, нужно принимать во внимание, что умер он очень рано, не успев проявить себя. Да, разумеется, он был подвержен стороннему влиянию, но в зрелом возрасте многие правители излечивались от этой «болезни» и брали бразды правления в свои руки, как это случилось, например, с сыном и преемником Шуньчжи императором Канси. Шуньчжи был образованным человеком, он много читал, интересовался науками и искусствами, а такие люди обычно быстро учатся новому, короче говоря, задатки у него были хорошие, так что можно выставить шестьдесят пять баллов по стобалльной шкале.

Детей у императора Шуньчжи было четырнадцать, но только четверо сыновей и одна дочь дожили до совершеннолетия. По поводу количества жен императора есть разногласия. В официальной генеалогии дома Айсингьоро указаны девятнадцать жен Шуньчжи, но записи другого характера свидетельствуют о том, что жен было не меньше тридцати двух. «Много здоровья – много жен», говорят монголы. Как видно, со здоровьем у Шуньчжи все было в порядке… До тех пор, пока он не заразился оспой.

Главным регентом вдовствующая императрица Сяочжуан назначила шестидесятилетнего Сонина, который был главой Ведомства Императорского двора, упраздненного после учреждения Тринадцати ямэней. После того как ямэни были упразднены согласно завещанию Шуньчжи, который раскаивался в том, что отдавал предпочтение ханьцам перед маньчжурами, Ведомство Императорского двора было восстановлено, и Сонин снова стал им руководить. На втором месте после Сонина стоял Суксаха, который в свое время был близок к Доргоню, но сразу после его смерти начал доказывать своею преданность императору Шуньчжи и преуспел в этом настолько, что стал одним из наиболее доверенных лиц императора. Сонин относился к Желтому знамени, Суксаха – к Белому, а Эбилун и Обой – к Желтому с каймой. Иначе говоря, в регентском совете трое «желтознаменных» противостояли одному «белознаменному», а цвет знамени был своего рода кастой, имевшей большое значение для выстраивания отношений между представителями маньчжурской знати. Благодаря мудрому поведению Сонина до поры до времени это «противоречие» не отражалось на делах регентов, но после того, как Сонин практически отошел от дел по причине ухудшившегося состояния здоровья, главенствующее положение занял Обой, подчинивший себе слабовольного Эбилуна и с его помощью пытавшийся оттеснить от дел правления Суксаху. В 1667 году, понимая, что жить ему осталось недолго, Сонин убедил четырнадцатилетнего императора Канси вступить в правление государством для того, чтобы нейтрализовать Обоя, который вершил все важные дела по своему усмотрению и сильно злоупотреблял властью ради собственного блага. Сонин скончался в июле 1667 года, а 25 августа состоялась церемония вступления во власть императора Канси.

Юный император начал с того, что понизил Суксаху, Эбилуна и Обоя из ранга фужэнь («[императорский] министр-помощник») до ранга советников. Обою удалось очернить Суксаху перед императором. По обвинению в тяжких преступлениях Суксахе полагалась казнь, но ее милостиво заменили повешением.

В 1669 году наступил черед Обоя, который продолжал вести себя столь же вольно, как и в начале своего регентства. Сценарий расправы над Обоем был стандартным – с использованием обвинений, предусматривающих смертную казнь, но Канси неожиданно помиловал его, заменив казнь заключением. Принято считать, что милость была оказана из уважения к заслугам Обоя, который сражался за интересы дома Айсингьоро с начала тридцатых годов XVII века. В заключении Обой очень скоро умер, так что нельзя исключить и того, что императорское помилование было всего лишь красивым жестом, элементом заигрывания с маньчжурской знатью, которая считала себя обиженной вследствие прокитайской политики императора Шуньчжи. В 1713 году император Канси сделал еще один красивый жест, полностью реабилитировав Обоя. Впрочем, несмотря на реабилитацию, память об Обое осталась плохой, и современные романисты, а также сценаристы изображают Обоя злодеем-узурпатором, а не благородным героем, взвалившим на себя тяготы по управлению империей.

Действуя по принципу «если налил в котел масло, то разжигай огонь»[67], Канси избавился и от Эбилуна, который был приговорен к смертной казни, которую заменили конфискацией половины имущества и лишением титула гуна[68], который впоследствии был возвращен. В истории с регентами проявилась мудрость императора Канси – каждый получил то, что ему полагалось, но при этом учитывались былые заслуги. Эбилун не мог остаться безнаказанным, поскольку он содействовал Обою в узурпации власти, но он был марионеткой в руках Обоя и потому понес относительно легкое наказание. Надо учитывать и то, что маньчжурская знать видела в четырех регентах восстановителей справедливости, положивших конец господству евнухов-китайцев.

Приняв власть, Канси действовал как самостоятельный правитель, но… Но у него был наставник – князь Сонготу, дядя одной из императорских жен. Род Сонготу принадлежал к Желтому знамени, то есть – к наивысшей маньчжурской элите, он был на восемнадцать лет старше Канси и получил классическое китайское образование. Идеальный кандидат в высшие сановники государства, разве не так? Сонготу, занимавший должность главы Императорского секретариата, стоял за спиной императора до 1680 года, когда тот решил править самостоятельно. Отстранение Сонготу от власти прошло мирным путем – он перестал возглавлять Секретариат, но не утратил уважения императора, который время от времени давал ему важные поручения, например – отправлял для переговоров с русскими (Сонготу был в числе подписавших Нерчинский договор 1689 года, по которому впервые определилась граница между двумя империями).

Недаром же говорится, что достойные поступки ведут к хорошим последствиям, а недостойные – к плохим. Пока Сонготу не переходил границы дозволенного, он продолжал пользоваться почетом, а почему в 1703 году он утратил расположение императора, будет сказано ниже.

Императорский секретариат (Нэй-гэ), который возглавлял Сонготу, был традиционным ханьским органом, восстановленным в 1671 году. Совет обладал исполнительными функциями – проводил в жизнь решения императора и Совещательного совета. Несмотря на то что при дворе вновь стали господствовать маньчжуры, в совете они были представлены пополам с китайцами, что было очень мудрым решением. Канси активно привлекал китайских ученых мужей к управлению государством, обещая им различные блага. Тот, кому довелось споткнуться о камень, смотрит под ноги с особым вниманием[69], поэтому мудрецы не сразу откликнулись на призыв, но все же откликнулись, и со временем гонения, устроенные четырьмя регентами, были преданы забвению.

Крушение империи Мин не означало твердого установления власти династии Цин над всем Китаем, имелись в этом деле некоторые нюансы, разбираться с которыми пришлось императору Канси. Волею обстоятельств На Юге были созданы три вассальных княжества. Помните У Саньгуя, которого перехитрил Доргонь? В награду за службу маньчжурам (или же в утешение за несбывшиеся надежды стать регентом при минском императоре), ему были пожалованы Юньнань[70] и прилегавшие к ней области Гуйчжоу[71]. Гуандун и прилегающие области Гуанси[72] перешли во владение Шан Кэси, еще одного военачальника, воевавшего на стороне маньчжуров. Провинция Фуцзянь стала владением Гэн Чжунмина, обладавшего титулом князя – усмирителя Востока. Внуки Гэн Чжунмина Гэн Цзинчжун и Гэн Чжаочжун служили при дворе императора Шуньчжи и были женаты на женщинах из дома Айсингьоро, но это не помешало Гэн Цзинчжуну в 1674 году присоединиться к мятежу, поднятому У Саньгуем.

Обладая владетельным титулом вана, все трое были цинскими назначенцами-наместниками, что делало их положение двойственным. Сами они предпочитали считать себя ванами, а цинское правительство рассматривало их как чиновников, обязанных действовать в интересах империи, а не своих личных. Надо отметить, что наместничество в отдаленных окраинных землях никогда не было наградой в чистом виде. Таким образом правительство избавлялось от «головной боли» по охране рубежей и поддержанию порядка на окраинах. Но периодически избавление от малой «головной боли» оборачивалось большой – наместники, привыкшие править без оглядки на далекую столицу, восставали. И это происходило регулярно, при всех династиях, а если правительству не удавалось подавить какое-то восстание, то происходила смена династий. Ну а как было не восставать, если под рукой имелась большая армия и свой управленческий аппарат, да и казна, благодарение Небу, не пустует?

В 1667 году У Саньгуй обратился к императору Канси с просьбой об отставке, сославшись на плохое состояние здоровья. Даже последней глупой обезьяне[73] было ясно, что сразу же после сложения с себя чиновных полномочий У Саньгуй объявит себя независимым правителем-ваном, и этот акт уже не будет выглядеть как измена в глазах его сторонников (условности подобного рода всегда имели в Китае большое значение). Император не дал согласия на отставку, поскольку правительство не было готово к войне с У, а У покорно проглотил отказ, решив накопить больше сил. В 1673 году в отставку запросились все три вана – сначала подал прошение Шан Кэси, а за ним последовали У Саньгуй и Гэн Цзинчжун. Мнения высших сановников разделились – большинство выступало за отклонение прошений, а меньшинство считало, что на сей раз отказывать не следует, поскольку спокойствие в южных областях буквально висит на волоске. Канси поступил наилучшим образом – он принял отставку ванов, но приказал им переселиться в Маньчжурию вместе со своими воинами. Не надо думать, будто император спровоцировал восстание, вошедшее в историю под названием Восстания трех ванов-данников. Восстание произошло бы в любом случае, а при неизбежности мятежа правителю положено проявлять твердость. Как говорится, лучше решительно и не медля отсечь отмерший палец, нежели потерять руку. Император Канси был силен тем, что всегда старался выбирать наилучшие варианты из возможных.

У Саньгуй попытался было сделать своим «знаменем» восстановление правления династии Мин и «старых добрых порядков», надеясь на то, что такая политика будет поддержана другими провинциями, но его планам не суждено было сбыться, поскольку весь Китай хорошо помнил, как усердно У помогал маньчжурам сокрушить империю Мин. Мятеж нашел поддержку только в провинциях Гуанси и Шэньси[74], а также у правителя Тайваня Чжэн Цзина. В 1674 году был период, когда казалось, будто династия Цин вот-вот лишится Небесного мандата, но к концу 1683 года был подавлен последний очаг мятежа на Тайване, который отныне стал частью империи Цин. Неугомонный У Саньгуй в 1678 году осуществил свою заветную мечту, провозгласив основание новой императорской династии Чжоу, но спустя полгода он скончался, а его внук и преемник покончил с собой в 1681 году, когда императорские войска взяли столицу Чжоу (и Юньнани) город Куньмин.

У Саньгуй был очень опасным противником, умевшим «бить и снаружи и изнутри». Еще до провозглашения мятежа он организовал дворцовый заговор, участники которого во время празднования Нового года, когда бдительность стражей спокойствия традиционно ослаблялась, планировали убить императора Канси, Сонготу и других представителей маньчжурской элиты. Обезглавив правительство, можно было надеяться на легкий захвать власти, но заговор был раскрыт, и все его участники заплатили жизнями за свое коварство.

«Мудрец даже из несчастий извлекает пользу», – гласит древняя мудрость. Тяжелое положение, в котором оказалось цинское государство, позволило императору Канси взять в свои руки всю полноту власти, отстранив Сонготу и лишив Совещательный совет князей и сановников значительной части его полномочий.

Итак, говорить о полном переходе Китая под власть династии Цин можно только с конца 1683 года, и это событие стало одним из главных достижений императора Канси, который добился конечного результата будучи самостоятельным правителем.

Не было спокойствия и в монгольских землях… На первый взгляд может показаться, будто император Канси унаследовал от отца крепко стоявшую на ногах империю, но на деле «ноги» оказались довольно слабыми. В 1675 году, воспользовавшись тем, что основные цинские силы были задействованы в подавлении восстания трех ванов, восстали чахарские монголы во главе с сыном Лигдан-хана Абунаем. Это восстание было подавлено очень быстро (в течение двух месяцев) и крайне жестко – казнили даже тех представителей чахарской элиты, которые были рождены женщинами из дома Айсингьоро, после чего чахарские монголы перешли под прямое императорское управление. Надо признать, что маньчжуры относились к монголам весьма дружелюбно, о чем свидетельствуют многочисленные браки между представителями знатных монгольских и маньчжурских родов, но монголы продолжали жить воспоминаниями о тех временах, когда Китаем правила династия Юань, и время от времени у них появлялось желание «восстановить справедливость». Проще говоря, монголы были теми неудобными соседями, о которых китайцы говорят: «Приходится дружить, потому что деваться некуда».

Но если обратиться к статистике, то шестидесятилетнее правление императора Канси выглядит гораздо более спокойным, нежели восемнадцатилетнее правление его отца – при Канси произошло около пятидесяти восстаний, то есть менее, чем по одному на год правления, а при Шуньчжи их было более ста – по пять с лишком на год. И основная масса восстаний эпохи Канси была спровоцирована восстанием трех ванов: дурной пример заразителен куда больше хорошего. К слову будь сказано, против Цин восставали и маньчжуры. Прямых данных о маньчжурских восстаниях у нас нет, но известно, что в самом начале XVIII века из исконных мест проживания были переселены в Ляонин и Внутреннюю Монголию маньчжурские племена сибэ и ула. Для подобных переселений должны были иметься веские причины и ничего, кроме восстаний, здесь на ум не приходит.

В Тибете тоже было неспокойно, тем более что на этот регион претендовало Джунгарское ханство, основанное в 1635 году ойратами (западными монголами). Современные историки не могут прийти к согласию по поводу джунгар. Одни считают их отдельным ойратским племенем, а другие – союзом ойратских племен. Но это не так уж и важно, важно то, что воинственные джунгары создавали проблемы и своим западным соседям – казахам, и маньчжурам, с которыми они соседствовали на востоке. С джунгарской угрозой будет покончено только в 1759 году при внуке Канси императоре Цяньлуне, а пока что маньчжурам приходилось держать на западных рубежах крупные силы…

Войны привлекают внимание прежде всего и вызывают наибольший интерес. Любопытно же – кто с кем и почему сражался и кто кого победил. Но главной задачей любого правителя являются не войны, а устройство мирной жизни, укрепление государственных основ и развитие экономики. Если сегодня не уделять этому должного внимания, то завтра не на что будет воевать.

Император Канси и его правительство уделяли много внимания восстановлению земледелия, которое включало в себя возвращение крестьян на земли, которые они были вынуждены оставить во время военных действий, распашку пустошей, починку старых и строительство новых ирригационных сооружений. Там, где это было возможно, снижались или вовсе на время отменялись налоги, что способствовало развитию не только земледелия, но и торговли с ремеслами. Разумеется, на такие прибыльные промыслы, как торговля солью или чаем, была введена государственная монополия. Жестко контролировались производство шелковых тканей и добыча полезных ископаемых, причем добыче железа уделялось не меньше внимания, нежели добыче драгоценных металлов, поскольку из «ушедшего на сторону» железа делалось оружие для повстанцев.

Превыше всего император Канси ставил правильное правление и гармоничное выстраивание отношений между правителем и подданными. В 1670 году император опубликовал в виде специального («священного») указа шестнадцать конфуцианских заповедей, которыми должны были руководствоваться его подданные. Официальная публикация придавала традиции силу закона. Примечательно поведение Канси после сильного землетрясения, произошедшего в столице и шести провинциях (Ляонин, Хэбэй, Хэнань, Шаньдун, Шаньси и Шэньси) 2 сентября 1679 года. Разрушения были велики, много людей погибло и повсюду царила растерянность – уж не отозвало ли Небо свой мандат у династии Цин? Первым делом Канси выделил средства для помощи пострадавшим и призвал богатых помочь бедным, а затем приказал всем чиновникам проанализировать свою работу и свое поведение – все ли делалось соответствующим образом и без злоупотреблений? Свою деятельность Канси тоже подверг анализу и указал чиновникам на шесть больших ошибок, которые были допущены ими.

Во-первых, весь государственный аппарат был поражен коррупцией. Чиновники не столько занимались управлением, сколько вымогательством.

Во-вторых, среди слуг престола процветали кумовство и круговая порука.

В-третьих, на всех уровнях производилось манипулирование информацией в корыстных целях. Опасаясь лишиться своих должностей, чиновники скрывали от начальства то, что им было выгодно скрывать, и преувеличивали то, что было выгодно преувеличивать, – например, сведения о масштабах пожаров, наводнений и прочих катастроф намеренно раздувались для того, чтобы получить больше помощи (нужно ли говорить о том, что лишь малая часть ее доходила до нуждающихся?).

В-четвертых, суд часто вершился неправедно и рассмотрение дел чрезмерно затягивалось.

В-пятых, вышестоящие своим примером не наставляли, а развращали нижестоящих.

Шестой недостаток касался военных, которые убивали, не задумываясь, и грабили, не стесняясь. Недаром же в народе говорили, что лучше встретиться с дюжиной разбойников, чем с одним солдатом.

Император потребовал от сановников разработать план исправления упомянутых недостатков. В десятидневный срок план был разработан и представлен императору, который его одобрил…

«Что за наивность! – могут воскликнуть сейчас некоторые читатели. – Ну и как?! Получилось ли искоренить коррупцию и кумовство?!». Искоренить не получилось, но скептикам можно привести в пример известную притчу о двух женщинах, одна из которых содержала свой дом в чистоте, а другая не уделяла уборке должного внимания – зачем напрягаться? Ведь не успеешь вытереть пыль, как с улицы нанесет новую. Да, нанесет, но неотвратимость появления пыли не является основанием для прекращения уборки. То же самое и с недостатками правления – там, где с ними борются, они представлены в гораздо меньшей степени, нежели там, где царит попустительство. Но самым важным в истории с землетрясением является изящное (иначе и не скажешь) переключение внимания общественности с императора на чиновников – получилось так, будто землетрясение могло быть вызвано чиновным произволом, а не действиями самого императора, который даже в столь ответственный момент нашел время для того, чтобы приструнить своих зарвавшихся слуг.

Канси отменил закон, дававший маньчжурам право на отчуждение имущества китайцев, что положило конец практике произвольных захватов земельных участков и домов.

Восстановление сельского хозяйства и вообще преодоление разрухи требовало больших затрат, что привело к постепенной отмене былых налоговых послаблений и введению дополнительных налогов, например – натурального зернового налога для снабжения маньчжурской армии. Но, к чести Канси, нужно отметить, что он применял повышение налогов продуманно и давал послабления беднякам, вплоть до того, что безземельные крестьяне полностью освобождались от подушного налога (а поземельный они не платили по умолчанию). В 1712 году, когда экономика уже довольно крепко стояла на ногах, было объявлено, что новые налоги отныне вводиться не будут, а те, что есть, не будут повышаться. Заявления подобного рода всегда встречались с большим энтузиазмом – практичным китайцам очень важно было знать, что будущее не сулит им новых неприятностей.

Есть один индикатор, точно отражающий качество правления – это состояние государственной казны. «Дурак никогда не будет богатым, а умному никогда не придется просить подаяния», – говорят китайцы. В целом эта пословица справедлива, несмотря на то что некоторым мудрецам приходилось питаться крысиными потрохами[75]. То же самое можно сказать о правителях – мудрый правитель оставит после себя полную казну, а глупый – пустую. В 1669 году, когда Канси освободился от влияния четырех регентов, в императорской казне было около пятнадцати миллионов лянов серебра, а в 1721 году – более тридцати двух миллионов. Делайте выводы!

Крайне полезным новшеством, появившимся при Канси, стали доклады «цзоу чжэ», посвященные наиважнейшим вопросам правления. Правом составления таких докладов обладал узкий круг высших сановников. В отличие от остальных документов, подаваемых на имя императора, доклады «цзоу чжэ» попадали к нему, минуя канцелярию, и рассматривались в первую очередь. Таким образом, важные вопросы могли решаться оперативно.

Главными научными достижениями правления Канси стали составление словаря китайских иероглифов, известного как «словарь Канси», и Полного собрания поэзии эпохи Тан, а также начало составления Полного собрания классики Древнего Китая, которое было завершено уже при следующем императоре Юнчжэне. Словарь и сборники составлялись по прямому повелению императора. «Каждый раз, когда мне доводится читать комментарии к классическим произведениям, я встречаю иероглифы, значения и произношение которых мне неясны, – писал император в предисловии к словарю иероглифов. – Каждый человек воспринимает написанное, исходя из собственной образованности и личного мнения, и вряд ли кто-то способен понять написанное без пробелов. Поэтому я приказал ученым, состоящим на императорской службе чиновникам собрать и пересмотреть все старые тексты, чтобы упорядочить понимание иероглифов и сделать его достоянием всего общества».

Справедливости ради нужно отметить, что со словарем император Канси допустил ошибку, потребовав от составителей завершить этот поистине титанический труд за пятилетний срок. Приходилось спешить, а спешка неизбежно приводит к ошибкам. Сейчас можно безбоязненно выискивать недочеты в «Словаре Канси», а в былые времена за высказанную критику можно было поплатиться жизнью. Примером может служить судьба известного ученого Ван Сихоу, написавшего дополнение к «Словарю Канси». Замечания, высказанные Ваном в предисловии к своему труду, были сочтены непочтительными, к тому же он осмелился написать имя императора без должного пропуска штрихов[76]. За это Вана в 1777 году бросили в темницу и приговорили к «истреблению девяти поколений», при котором казни предавался не только сам преступник, но и девять поколений его родственников, иначе говоря – весь род (иногда женщинам и малым детям могли сделать послабление – не казнили их, а обращали в рабство). Однако император Цяньлун проявил милость – сохранил жизнь всем родственникам Вана, а ему самому заменил мучительную казнь линчи на обезглавливание, тоже не самую лучшую из казней[77].

Некоторые историки склонны видеть в составлении «Словаря» и «Собраний» одно лишь заигрывание с ханьской ученой элитой, которую при Шуньчжи оттолкнули, а при Канси начали приближать снова. Но не стоит так сильно упрощать мотивы, владевшие императором. Заигрывать с китайцами можно было и проще – посредством раздачи титулов, должностей и наград, но Канси, как человека образованного и мудрого, заботило сохранение культурного наследия былых времен. Отныне цинская династия окончательно делает ставку на ханьскую культуру и сближение маньчжуров с ханьцами, правда, при этом китайцам запрещалось переселяться в малонаселенные земли Маньчжоу – императоры старались сберечь колыбель своей нации в первозданном виде.

При всем своем расположении к китайцам император Канси продолжал оставаться маньчжуром и главой дома Айсингьоро. К управлению он китайцев привлекал, но притом старался ограничить их представленность в высших эшелонах власти. Для этого в 1700 году были введены строгие квоты на получение высшей ученой степени «цзиньши»[78]. Если прежде эту степень, присуждаемую раз в три года, получало не более трехсот человек, то отныне их число уменьшилось втрое.

Помимо древнего наследия, Канси активно интересовался западными достижениями. Он благоволил миссионерам-иезуитам и принимал на службу иностранцев и даже выучился играть на клавесине. В 1692 году император издал Эдикт о терпимости, который легализовал распространение католицизма на территории империи и даровал защиту католическим храмам и миссиям. Хороший почин, способствовавший сближению Востока и Запада, был испорчен по вине упрямых доминиканцев и папы Климента XI, который, мягко говоря, не блистал умом, но старался компенсировать этот недостаток избытком религиозного рвения. Переходя в католическую веру, китайцы продолжали исполнять конфуцианские и даосские ритуалы почитания предков и не видели в том ничего плохого. Иезуиты не видели в том греха, поскольку воспринимали обряды почитания как социальные, а не как религиозные. Но доминиканцы, гордо именовавшие себя «Господними псами»[79], настаивали на полном отказе от всех «языческих» ритуалов, не желая вникать в китайскую традицию почитания предков. Также велись споры и о том, какими иероглифами обозначать Бога. В этом вопросе доминиканцы тоже придерживались радикальных позиций и не желали идти ни на какие компромиссы. Папа Климент XI, разделявший радикализм доминиканцев, в марте 1715 года издал буллу[80] Ex illa die[81], в которой китайские ритуалы подверглись осуждению. В ответ император Канси запретил деятельность христианских миссий в своем государстве. Когда начинается разговор о «самоизоляции цинского Китая», нужно помнить, что начало этому процессу положил папа Климент XI. Это не обвинение, а простая констатация факта (правильное понимание проблемы было продемонстрировано только в 1939 году, когда новоизбранный папа Пий XII издал указ под названием Plane Compertum[82], позволявший китайским католикам чтить Конфуция и собственных предков).

В конце правления главной внешнеполитической проблемой, которую пришлось решать императору Канси, стали джунгары, которые в 1715 году захватили город Хами, служивший условными воротами в цинские земли, а годом позже приступили к завоеванию Тибета. Успехи джунгаров вдохновили остальных монголов, которые начали предвкушать возрождение великой империи Чингисхана. В 1720 году цинским войскам удалось отбить захваченное, но вскоре джунгары снова захватили Хами и прилегавшие к нему области… То затихая, то разгораясь вновь, эта война завершилась лишь в 1739 году, при императоре Цяньлуне, а двадцатью годами позже Джунгарское ханство, как уже было сказано выше, пало под цинским натиском.

Пожалуй, о делах императора Канси было сказано достаточно, пора перейти к его взаимоотношениям с женами и детьми. Император имел от шестидесяти четырех жен двадцать четыре сына, не считая тех, кто умер в детском возрасте.

Первый принц Иньчжи, рожденный в 1672 году наложницей по имени Хуэй, не мог претендовать на престол из-за низкого статуса своей матери. Другое дело, если бы Иньчжи был единственным сыном Канси, но при наличии братьев, рожденных императрицами, шансы у него отсутствовали.

Вообще-то Иньчжи был не первенцем Канси, а как минимум седьмым по счету сыном, но его старшие братья умирали во младенчестве. В 1677 году Канси издал эдикт о том, что в именах всех его сыновей первым должен стоять один и тот же иероглиф «Инь» («胤»)[83], после чего список принцев был составлен заново, и Иньчжи, как старший из живущих, занял в нем первое место.

В 1676 году наследником престола был объявлен двухлетний Иньжэн, мать которого, императрица Сяочэнжэнь, скончалась вскоре после родов. (упоминавшийся выше Сонготу был ее дядей). Отец уделял Иньжэну много внимания и лично следил за его обучением, но сын не оправдал отцовских надежд. Иньжэн отличался буйным и жестоким характером, а также распутством. Он мог убить слугу за незначительную провинность, вступал в сексуальные отношения с малолетними детьми, которых для этой цели покупали в бедных семьях, и даже осмелился завязать интрижку с одной из отцовских наложниц, что считалось кровосмешением, за которое наказывали смертью. Но хуже всего было то, что при дворе образовалась Партия наследного принца во главе с Сонготу, которая внушала Канси большие опасения – уж не захотят ли сторонники Иньжэна освободить для него престол раньше положенного времени? В 1703 году Сонготу и другие члены Партии наследного принца были казнены по обвинению в заговоре против императора, но Иньжэна гроза обошла стороной – родителям свойственно не замечать недостатков своих детей, а те, что были замечены, приписывать дурному стороннему влиянию.

В 1707 году император лишил тридцатитрехлетнего Иньжэна права наследования престола с формулировками, практически исключавшими пересмотр решения. Иньжэн назывался в указе «никогда не следовавшим путем добродетельных предков, никогда не подчинявшимся императорским приказам, а лишь творившим бесчеловечные и отвратительные деяния, в которых проявлялись злоба и похоть». Иньжэн был помещен под арест и вверен попечению старшего брата Иньчжи, который сначала пытался убедить отца казнить Иньжэна, а когда потерпел неудачу, то решил извести брата с помощью тайной буддийской магии… Видимо, нанятые Иньчжи монахи толком не умели колдовать, потому что в 1709 году император вернул Иньчжэню статус наследника престола, а надежды Иньчжи рассыпались прахом – попыткой колдовства он навлек на себя отцовский гнев, был лишен титула цин-вана и посажен под арест. Императора Канси можно понять, ведь Иньчжи мог с таким же старанием наводить злые чары на отца.

Иньжэн не сделал никаких выводов из случившегося и продолжал вести прежний образ жизни, демонстрируя еще бо́льшую жестокость и еще бо́льшее распутство, а в 1712 году, когда Канси совершал традиционную инспекционную поездку в южные провинции, попытался составить заговор с целью захвата власти. За такое полагалась казнь линчи, но то ли Канси осознал, что Иньжэн безумен, то ли решил объявить его таким, чтобы не казнить. Иньжэн, у которого снова официально отобрали право на престол, был помещен в темницу, где умер в 1722 году, пережив отца на три года. Заодно с Иньжэнем пострадал и тринадцатый принц Иньсян, помещенный под домашний арест.

С восьмым принцем вышла вот какая история. Потерпев неудачу с Иньжэнем, Канси объявил, что выбор нового наследника престола предоставляется высшим сановникам государства. Вряд ли это объявление было сделано искренне, поскольку избранный наследником Иньсы сразу же попал в опалу. После этого император объявил, что впредь не станет назначать официального преемника, а изъявит свою волю тайно, поместив завещание в ящик, который нужно будет вскрыть после его смерти (таким образом наследник престола не мог навредить отцу при его жизни).

Выбор преемника императором Канси стал одним из главных исторических анекдотов цинского периода. Перед смертью императору пришлось выбирать из числа шестерых сыновей – третьего сына Иньчжи, четвертого – Иньчжэня, восьмого – Иньсы, девятого – Иньтана, десятого – Иньэ, четырнадцатого – Иньчжэна, шестнадцатого – Иньлу и семнадцатого – Иньли. Самому младшему из перечисленных принцу Иньли на тот момент исполнилось двадцать пять лет, и он славился своей образованностью, но при этом не выражал желания занять престол. Самому старшему принцу Иньчжи шел сорок шестой год, и он, подобно Иньли, был высокообразован и не рвался к власти. Никто не мог предугадать, кого именно выберет умирающий император, но все его окружение было уверено в том, что четвертому сыну, сорокачетырехлетнему Иньчжэню, престол не достанется ни в коем случае, потому что отец не любил его настолько, что избегал с ним встречаться.

Чувствуя, что момент ухода к Желтым источникам уже близок, Канси велел принести бумагу и письменные принадлежности для написания последней воли. Когда требуемое было доставлено, Канси остался в одиночестве и написал на бумаге иероглифы «十四子» («шы», «сы», «цзы») – «четырнадцатый сын». Сделав это, Канси заснул. Пока император спал, в его опочивальню прокрался евнух Лун Кэдо, доверенный слуга принца Иньчжэня. Увидев написанное, он взял кисть и дерзнул изменить императорскую волю… Поступок был героическим, ведь если бы Луна застали за этим занятием, то его бы определенно нарезали бы на самые мелкие куски из возможных… Эх, были же слуги в старину, не чета нынешним!

Иероглиф «十», обозначающий цифру «десять», Лун изменил на иероглиф «第» – знак порядкового числа. Таким образом иероглифы «第四» стали обозначать «четвертый по счету», вместо «четырнадцать». Почерки при иероглифическом письме различаются, но изменить один иероглиф так, чтобы никто не заметил подделки, вполне возможно.

Сделав свое черное дело, Лун Кэдо покинул императорскую опочивальню. Обман не был раскрыт, поскольку император Канси умер во сне, так и не проснувшись. В результате подделки вместо прославившегося своими военными подвигами принца Иньти на престол взошел принц Иньчжэнь, хорошо показавший себя как в военных, так и в мирных делах.

У серьезных историков история с подделкой императорского завещания не пользуется доверием – они считают, что выбор преемника был сделан в присутствии всех кандидатов, незадолго до кончины императора. Император вручил свое завещание сановнику Лонгкодо, который и огласил имя следующего императора. Лонгкодо заслуживал такой чести, как состоявший в двойном родстве с Канси – он был двоюродным братом императора по материнской линии, а также его шурином (сестра Лонгкодо, императрица Сяоирэнь, была третьей женой Канси). Должность у Лонгкодо была высокой и одной из важнейших в государстве – как командир Пехоты Девяти Врат, он отвечал за поддержание порядка в столице. Именно Лонгкодо обеспечил спокойствие при передаче власти, за что Иньчжэнь (он же – император Юнчжэн) сделал его членом Императорского совета, в который входило только четыре человека, а также назначил главой основанного в 1729 году Большого совета, официально именовавшегося Управлением по ведению конфиденциальных военных дел.

Все дело в иероглифах. Версия с заменой «十» на «第» «притянута за уши», поскольку сочетание «第四» практически не использовалось в цинских официальных документах. Кроме того, высокообразованный император Канси, славившийся своей обстоятельностью, вряд ли бы стал излагать свою волю в столь лаконичном стиле – он непременно добавил бы к порядковому номеру имя, титул и несколько соответствующих моменту слов. «Я, император Канси, передаю власть моему четвертому сыну, Иньчжэнью, принцу Юн…». А незаметно переправить одно имя на другое не получилось бы даже у самого изощренного каллиграфа[84].

Анекдот о подделанном «завещании» хорош с точки зрения построения сюжета и потому увековечен в сериалах, но если уж следовать мнению серьезных историков, то нужно признать, что император Канси проявил при выборе преемника свойственные ему мудрость и ответственность – он сумел перешагнуть через личную неприязнь и выбрал сына, наиболее подходящего для правления. Пожалуй, даже слишком подходящего, поскольку император Юнчжэн не был расположен делиться властью ни с кем, но это ему в укор особо не поставить, поскольку правил он хорошо.

Император Канси заслуживает высшей оценки – сто баллов по стобалльной шкале. Его можно назвать правителем, идеальным в своем совершенстве. И очень хорошо, что такой император правил долго. Шестьдесят один год пребывания на престоле – это рекорд в китайской истории. Можно сказать, что мирное правление императора Юнчжэна было обеспечено стараниями его великого отца.

Деспоты бывают разными. Одни, подобно древнеримскому императору Нерону[85], не столько правят, сколько ужасают подданных своей жестокостью, другие готовы пожертвовать десятками миллионов жизней ради удовлетворения собственных амбиций и достижения влияния на международной арене[86], а третьи забирают в свои руки всю власть, поскольку четко представляют, как ею нужно распоряжаться. К последним и относился император Юнчжэн, которого современные романисты и сценаристы пытаются выставлять кровожадным злодеем, чуть ли не самым кровожадным злодеем в истории императорского Китая, но мы не будем идти на поводу у эмоциональных творческих личностей, а обратимся к фактам и будем рассматривать их через призму объективного мышления, как и положено историкам.

Матерью четвёртого принца Иньчжэня, родившегося в 1678 году, была дама, происходившая из знатного «желтознаменного» маньчжурского рода. При жизни императора Канси она пребывала в ранге прислужницы[87], но по восшествии на престол сын пожаловал ей титул вдовствующей императрицы Женьшоу, а посмертно – титул императрицы Сяогунжэнь. В некоторых хрониках упоминается о том, что после смерти императора Канси императрица Сяогунжэнь хотела покончить с собой по примеру благородных супруг древности, но сын отговорил ее от этого намерения, однако перенесенное горе подточило ее здоровье настолько, что она пережила своего супруга всего на полгода. Кстати говоря, четырнадцатый сын императора Канси Иньчжэн также был рожден императрицей Сяогунжэнь – четвертый и четырнадцатый принцы были не только единокровными, но и единоутробными братьями.

Судьба Иньчжэна, которому, как и другим братьям императора пришлось изменить в своих именах иероглиф «Инь» (胤») на «Юнь» («允»), поскольку иероглиф «Инь» был частью личного имени императора, мудрецы назвали бы завидной, а просто умные люди незавидной. Иньчжэн-Юньчжэн с 1725 года находился под домашним арестом и обрел свободу только в 1735 году по милости сына и преемника императора Юнчжэна, императора Цяньлуна. Постепенно ему были возвращены отнятые у него титулы и умер он в начале 1755 года окруженный почетом. С одной стороны, принцу повезло, что брат-император его не убил, а с другой – он был вынужден провести лучшую пору зрелости (с тридцати семи до сорока семи лет) под неусыпным надзором и в постоянном страхе за свою жизнь.

Девиз правления Иньчжэня, пожалуй, был лучшим в цинской династии – «Юнчжэн» («Гармоничное и справедливое [правление]»). Подобно своему отцу, император Юнчжэн лично вершил дела правления, но если Канси все же прислушивался к мнению Совещательного совета князей и сановников, то Юнчжэн превратил Совет в декоративный орган, лишенный каких-либо полномочий. Вместо одного Совета в 1729 году был создан другой – Управление по ведению конфиденциальных военных дел, которое принято называть Большим советом. Разница между двумя советами заключалась в том, что места в Совещательном совете предоставлялись по старшинству в иерархии дома Айсингьоро, а членов Большого совета император назначал лично и полностью это собрание контролировал. Некоторые читатели сейчас могут подумать, что независимый от императорского мнения Совещательный совет был эффективнее «карманного» Большого совета, но на самом деле это не так. Большой совет создавался как совещательный орган, и его члены могли аргументированно высказывать мнение, отличающееся от мнения императора. Но при этом они не могли навязывать императору свое мнение и вынуждать его поступать так, как им хочется, что нередко делали члены Совещательного совета. Проще говоря, Большой совет облегчал императору управление государством, а Совещательный совет был чем-то вроде канги[88] на императорской шее.

В целом Юнчжэн унаследовал от отца сильное и богатое государство, в котором (за исключением редких всплесков недовольства) царило спокойствие. Император Канси сумел наладить расстроенные было отношения с ханьской знатью и ханскими учеными, а также отладил работу чиновного аппарата и оставил сыну полную денег казну, но…

Но, помимо этого, император Юнчжэн унаследовал затянувшуюся вторую войну с Джунгарским ханством, которая таила в себе великую опасность: затяжная война с монголами закончилась падением империи Сун, а ведь в самом начале монголы воспринимались не как угроза, а как досадное недоразумение, «заноза в пятке».

Была и другая угроза, посильнее джунгарской, только она проявилась не сразу. Дело в том, что многие «знаменные» маньчжуры, получившие в награду за службу земельные владения, совершенно не умели вести хозяйство и не собирались учиться этому «малодостойному», с точки зрения воинов, делу (одно из главных отличий маньчжурского менталитета от китайского состояло в том, что у маньчжуров военная служба стояла выше гражданских дел, а у китайцев – наоборот, к месту можно вспомнить хотя бы старинную пословицу: «Кто не может зарабатывать на жизнь кистью[89], вынужден браться за меч»).

Когда хозяйство приходило в упадок, маньчжуры продавали землю или же закладывали ее, надеясь прожить на жалованье и различные выплаты из императорской казны. Таким образом, земельные владения переходили в руки крупных феодалов, преимущественно китайцев, которые имели средства на покупку земель. Рано или поздно феодал «укрупнялся» настолько, что заводил собственную армию, собственный чиновный аппарат, подкупал на корню императорских чиновников и начинал править в своих владениях, словно независимый ван. Вдобавок к этому маньчжурские воины и офицеры, лишившиеся своих владений, начинали разлагаться, ведь ничто не развращает так сильно, как паразитический образ жизни. Император Юнчжэн попытался выправить положение посредством выкупа проданных или заложенных маньчжурами наделов, с последующей перепродажей их прежним владельцам на льготных условиях, но успеха эта затея не имела, поскольку «знаменные» не имели склонности к хозяйствованию на земле.

Но прежде чем углубляться в дела императора Юнчжэна, следует уделить внимание тому, как жил и чем занимался до восшествия на престол принц Иньчжэнь.

Низкий ранг прислужницы не позволял матери Юнчжэна заниматься воспитанием собственных детей, поэтому ребенка передали на воспитание благородной супруге Тун, которая была дочерью сановника Тун Говэя, дяди императора Канси по материнской линии. Приемная мать умерла, когда Юнчжэню (станем называть его так) было девять лет, но к тому времени его родная мать возвысилась до ранга благородной супруги и сын вернулся под ее опеку.

Император Канси заботился о том, чтобы наряду с классическим образованием его сыновья получали практические знания, которые могли бы пригодиться им в будущем. Каждый принц выполнял поручения отца, которые можно было считать своеобразной стажировкой. Юнчжэн сопровождал отца в инспекционных поездках, участвовал в сражениях, совершал ритуалы, присутствовал на совещаниях и участвовал в обсуждении политических вопросов, но никакой мало-мальски самостоятельной роли при этом не играл, оставаясь в тени отца. В 1689 году он получил титул бейлэ, а двумя годами позже – титул цзюньвана, который обычно был «потолком» для «рядового» ненаследного принца. Однако в 1709 году, вскоре после того, как Канси лишил своего второго сына Иньжэна права наследования престола, Юнчжэн был возвышен до циньвана. Сведения, почерпнутые из заслуживающих доверия источников, свидетельствуют о том, что между императором Канси и его четвертым сыном изначально были хорошие отношения, поскольку хитрый Юнчжэн старался поступать согласно ожиданиям отца. В частности, во время первой опалы Иньжэна он выступал за возвращение тому статуса наследника престола, потому что чувствовал, что отец склоняется к тому же. Это выгодно отличало его от первого принца Иньчжи, который правдами и неправдами старался погубить Иньжэна, надеясь таким образом открыть себе дорогу к престолу.

Непонятно, когда именно император Канси изменил свое отношение к Юнчжэну и насколько вообще оно было плохим (романисты явно перегибают палку, путая Юнчжэна с Иньжэном. Можно предположить, что со временем Канси стал опасаться энергичного и почтительного Юнчжэна, поскольку увидел в нем сильного соперника, это и послужило поводом для стойкой неприязни. Но при этом поведение Юнчжэна было безукоризненным настолько, что император Канси, отличавшийся крайне настороженным отношением к сыновьям, не мог выдвинуть против него никаких обвинений, поэтому до серьезных последствий дело не дошло. А на смертном одре, когда Канси полагалось опасаться одного лишь Яньло-вана[90], неприязнь была подавлена, и престол унаследовал сын, наиболее подходящий для правления империей.

Иногда западные историки называют правление императора Цяньлуна Маньчжурским Ренессансом, но это определение в корне неверно. Понятие Ренессанса подразумевает культурное возрождение в рамках всего общества, а Цяньлун всего лишь восстанавливал влияние маньчжуров, пошатнувшееся при его отце, и пытался «оманьчжурить», то есть распространить маньчжурскую национальную идентичность на ханьцев и монголов, служивших в «знаменных» войсках. Вряд ли это можно называть «ренессансом».

Айсиньгьоро Хунли, вошедший в историю как император Цяньлун, родился 25 сентября 1711 года. На престол он взошел 8 октября 1735 года и сидел на нем до 1 февраля 1796 года, когда отрекся в пользу своего пятнадцатого сына Юнъяня и стал «императором на покое». Но покой был условным, поскольку Цяньлун продолжал править империей вплоть до своей смерти, наступившей 7 февраля 1799 года. Таким образом, император Цяньлун пребывал у власти в течение шестидесяти трех лет и четырех месяцев, что превосходит рекорд, установленный его дедом, императором Канси.

Великий дед был для Цяньлуна идеалом правителя, соответствующего всем конфуцианским нормам. И не надо удивляться тому, что императоры, всячески способствовавшие возвышению маньчжуров, чтили Конфуция, прекрасно знали китайский язык и получали классическое китайское образование. Они переняли китайский образ жизни и китайские традиции, знали и ценили китайскую культуру, то есть по духу были китайцами. По духу – китайцами, а по крови – маньчжурами, и при раздаче должностей и привилегий первоочередное значение имела кровь.

Кстати говоря, причиной отречения Цяньлуна на шестьдесят первом году правления послужило уважение к императору Канси – почтительный внук не мог позволить себе отнять у деда первенство по продолжительности правления и потому формально уступил престол сыну.

Хунли был любимым внуком императора Канси и пользовался доверием отца, так что выбор его в преемники никого не удивил. Взойдя на престол, Хунли принял девиз Цяньлун («Прочное возвышение»), который оказался пророческим – власть императора и впрямь была прочной, но однажды ее попытались отобрать «драгоценные родственники».

У дважды лишенного права наследования престола принца Иньжэна был сын Хунси, второй по счету, но на деле старший, поскольку первенец Иньжэна скончался, не дожив немного до десяти лет. Хунси тоже входил в число любимых внуков императора Канси, но любовь деда была не настолько сильной, чтобы передать престол Хунси. В принципе, отсутствие четкого порядка наследования власти в доме Айсингьоро позволяло Канси передать престол двадцатишестилетнему Хунси, но Канси не пожелал этого делать, а если бы и пожелал, то вряд ли бы Хунси долго просидел на престоле – дяди разделались бы с ним очень скоро.

Давайте попробуем представить ход мыслей принца Хунси. Ему был предначертан судьбой цинский престол, но вероломный дядюшка сначала устроил так, чтобы отец Хунси был лишен права наследования престола, а затем обманным путем сам занял его… Да, разумеется, подобная интерпретация не соответствует реальности, но можно с уверенностью предположить, что Хунси думал в подобном ключе. На престоле сидел узурпатор-сяожень, получивший власть от своего отца-узурпатора. В такой ситуации долгом любого благородного мужа-цзюньцзы[94] было восстановление справедливости… Высокий титул принца Ли первого ранга был слабым утешением для Хунси, который в мечтах видел себя императором.

В 1739 году Хунси и Хуншэн, сын Иньци, пятого сына императора Канси, составили заговор, к которому привлекли еще четверых принцев, каждый из которых имел повод для обиды на императора (имена и родословные перечислять нет необходимости, чтобы не затягивать рассказ о императоре Цяньлуне). Попытка переворота, который заговорщики попытались совершить во время императорской охоты, оказалась неудачной. Цяньлун поступил с Хунси и его приспешниками довольно мягко – Хунси и Хуншэн, лишенные титулов и членства в доме Айсингьоро, были приговорены к пожизненному заключению, а остальные участники получили более легкое наказание – один лишился титула, другой был понижен в титуле, третий лишился содержания из императорской казны, а четвертый потерял должность. Мягкость наказания объяснялась нежеланием императора портить отношения с родственниками, которые и без того были сильно подпорчены во время правления его отца. С одной стороны, родственники были большой проблемой императорского престола, а с другой – надежной (в большинстве своем) его опорой.

История знает много примеров того, как правитель, испытывавший сильную неприязнь к своему предшественнику, старался отменять все его нововведения и радикально менял курс правления. Но это не случай императора Цяньлуна, который не имел причин ненавидеть своего отца и, вообще, был адекватным человеком и мудрым правителем, для которого на первом месте всегда стояли рационализм и практицизм. И если уж Цяньлун делал ставку на маньчжуров и дом Айсингьоро, стало быть, у него имелись на то основания. Мы не знаем имперского «закулисья» того времени, но, скорее всего, китайские сановники, возвысившиеся в период правления императора Юнчжэна, не оправдали возлагаемых на них надежд.

«Знамённые» войска, несмотря на все меры, принимаемые цинским правительством, продолжали разлагаться. Большинство тех, к кому возвращались утраченные земельные наделы, вскоре расставались с ними снова, а были и такие, которые вообще не хотели выкупать свои наделы у казны, несмотря на льготную цену. Создание новых земледельческих поселений в Южной Маньчжурии, куда были переселены из столицы безземельные «знамённые» воины, оказалось пустопорожней затеей – земли очень скоро «ушли на сторону» и казне пришлось выкупать их у новых владельцев. Поняв, что возвращение наделов не может решить проблему, Цяньлун в 1753 году передал невыкупленные воинами земли в управление «знамённому» командованию с тем, чтобы полученная прибыль шла на содержание разорившихся воинов. На первый взгляд, такое решение могло показаться мудрым, но таким образом земли превратились в условно ничейные – управляли ими одни (служащие «знаменных» контор), а пользу получали другие («знаменные» воины). Разумеется, управление землями оставляло желать лучшего, а вдобавок сопровождалось массой злоупотреблений, основным из которых стало снижение арендной платы за взятку.

Нависала над «знаменным» войском и другая опасность – ассимиляция с китайцами, которые, несмотря на официальный запрет, правдами и неправдами переселялись в Маньчжурию, тем более что время от времени правительство этот запрет снимало, например во время голода 1748 года в Северном Китае, вызванном стихийными бедствиями. К тому же запрет касался только крестьян, а торговцы и ремесленники под его действие не подпадали, но при этом значительная часть ремесленников и мелких торговцев сочетала свое основное занятие с земледелием, арендуя участки на «полузаконных» основаниях. С учетом того, что «вода растворяет соль»[95], маньчжуры через несколько поколений могли превратиться в ханьцев… Разумеется, императорам этого не хотелось.

У каждой династии есть своя Проблема с большой буквы. Для цинской династии такой проблемой стало поведение маньчжуров, которых дом Айсингьоро объединил и привел к власти над Китаем. Вместо того чтобы всемерно укреплять эту власть, а вместе с ней – и свое положение, вместо того чтобы богатеть, пользуясь предоставленными привилегиями, большинство маньчжуров пошло по пути паразитического существования. На вопрос, почему так произошло, есть простой ответ, который не всем может понравиться: маньчжурам не хватало культуры. С одной стороны, культура является результатом определенного развития общества, а с другой – наличие развитой культуры побуждает общество к дальнейшему прогрессу. Просвещение могло бы сыграть позитивную роль, но оно было доступно только маньчжурской знати, такие уж тогда были реалии.

В момент воцарения Цяньлуна на юго-западе империи было неспокойно: в восточных областях провинции Гуйчжоу восстали мяо[96], недовольные повышением налогов, которое по своей инициативе провели местные власти. Доскональное знание местности и широкая поддержка в народе делали повстанцев неуязвимыми. После того как первая карательная экспедиция потерпела неудачу, императорские войска начали проводить репрессии среди мирных мяо, поскольку те всячески помогали повстанцам. Хотели запугать, но только подлили масла в огонь – очень скоро восстали все мяо, а из Гуйчжоу пожар восстания мог распространиться по всему Югу, заслуженно считавшемуся самой ненадежной частью империи. С большим трудом восстание удалось подавить (точнее – утопить в крови) к середине 1739 года, но уже весной следующего года оно вспыхнуло вновь, вдобавок к мяо присоединились яо и дун[97]. После подавления второго восстания правительству пришлось пойти на некоторые уступки, главной из которых было восстановление прежней ставки налогообложения. С политической точки зрения то была «потеря лица» – император делал послабления мятежникам, причем из числа народов, которые в цинской иерархии стояли ниже ханьцев (грубо говоря, считались дикарями). Император Цяньлун мог идти на уступки, если того требовали обстоятельства, а это – одно из свидетельств мудрости. В данном случае ему было важно установление прочного спокойствия на юго-западе империи, точно так же, как в случае с наказанием принца Хунси и других заговорщиков, ключевым моментом было сохранение хороших отношений с представителями дома Айсингьоро.

Но, когда требовалось, император мог быть и жестоким. К 1755 году сложились благоприятные условия для того, чтобы покончить с Джунгарским ханством, ослабленным внутренними распрями между представителями правящего рода Чорос. Весной 1755 года два крупных отряда цинской армии, общая численность которых, по разным оценкам, составляла от ста до двухсот тысяч человек, вторглись в пределы Джунгарского ханства и заняли его, не встретив мало-мальски значимого сопротивления… Вместо ликвидированного ханства цинское правительство создало четыре самостоятельных княжества (Хойт, Дербет, Хошут и Чорос), правители которых признали себя цинскими вассалами, – стандартная практика, позволявшая иметь спокойствие на дальних рубежах без особых затрат. Но спокойствие было недолгим. Ойратский нойон[98] Амурсана, в свое время пытавшийся стать ханом, поднял восстание и провозгласил восстановление Джунгарского ханства. Восстание было подавлено к середине 1756 года, но на сей раз цинская армия поголовно истребляла всех джунгар, не разбирая, кто виноват, а кто нет. Сохранились отдельные очаги сопротивления, с которыми покончили в 1759 году. Из джунгарского народа, численность которого превышала шестьсот тысяч человек, выжило около двадцати процентов – те, кому удалось бежать в соседние государства. Да, с джунгарами обошлись жестоко, но эта жестокость была спровоцирована восстанием, ведь изначально цинское правительство не планировало их истреблять.

С Кашгарией, завоевание которой завершилось к концу 1759 года, император поступил иначе: разделил ее на шесть округов, во главе которых были поставлены маньчжурские наместники (то же самое было сделано и в Джунгарии после подавления восстания). Еще в 1751 году был покорен непокорный Тибет, который официально не вошел в состав Цинской империи, но местные министры-правители находились под полным императорским контролем. Таким образом, империя Цин отодвинула свои западные рубежи, укрепила их и вошла в фазу наивысшего своего могущества. В сравнении с экспансией танской эпохи, когда сфера влияния империи простиралась до восточного побережья Каспийского моря, достижения императора Цяньлуна выглядели скромными, но для своего времени они были впечатляющими. Особенно с учетом того, что от завоевательных войн не страдала экономика империи – войны велись не на последние деньги.

Иногда достижения оборачиваются поражениями, если приводят к неверным решениям. После успешных кампаний на западе у императора Цяньлуна возникло состояние, которое принято называть «головокружением от успехов»[99]. Ощущение великого могущества, вкупе с пониманием того, что ни одно могущество не бывает вечным, подтолкнуло Цяньлуна к такому опрометчивому шагу, как «закрытие» империи, изоляция ее от внешнего мира. «С внутренними опасностями мы как-нибудь справимся, гораздо бо́льшую угрозу для нас представляют внешние враги, – рассуждал император. – Заморские варвары действуют коварно – сеют смуту, пытаются столкнуть подданных лбами, расшатывают опоры государства… Надо лишить их подобной возможности, закрыв перед ними все двери. И ничего, что от этого пострадает морская торговля – большая польза важнее мелких потерь!». Опасения императора были небеспочвенными, поскольку во время противоборства Цин и Мин посланцы европейских правителей плели интриги, пытаясь извлечь пользу из происходящего.

При всей своей мудрости император Цяньлун не понимал, что «закрытие дверей» ослабит империю, а не усилит ее. Цинская империя не входила в число наиболее передовых государств мира (будем уж смотреть правде в глаза), а политика самоизоляции превратила ее в отсталое государство. Кроме того, император не учел, что у любой палки есть два конца: ограждаясь от влияния иностранных держав, он лишал себя возможности влиять на их политику. Ну а если бы Цяньлун мог понимать, что при должном развитии и правильной постановке дела торговля с другими государствами может приносить баснословные прибыли, то… Впрочем, дальше эту тему развивать незачем, современный читатель и без пояснений представляет все минусы изоляционистской политики.

Китайским торговцам запретили вести дела с зарубежными партнерами и изучать иностранные языки. Право торговли с иностранцами имели только члены частногосударственной монопольной корпорации «Гунхан», учрежденной правительством в 1720 году в Гуанчжоу. Перед «заморскими варварами» закрыли двери, оставив узкий проход для дипломатов и некоторых купцов. Для иностранной торговли, совсем без которой обойтись было невозможно, оставили один порт – Гуанчжоу, причем европейским купцам больше не разрешалось селиться среди китайцев – для них устроили изолированное «гетто». Строго регламентировалось количество сухопутных караванов, отправляемых в Россию. Торговля с Японией, Кореей, Вьетнамом и другими «неварварскими» странами, находившимися в сфере китайского культурного влияния, не ограничивалась, но она не могла компенсировать понесенных потерь. «Закрытие дверей» растянулось надолго, но основные меры были приняты в 1757 году, а дальше они лишь дополнялись.

Другой ошибкой императора Цяньлуна стала бирманская[100] кампания 1765–1769 годов. Кампания, которая по умолчанию выглядела победоносной, обернулась чередой унизительных для империи Цин поражений, итогом которых стал отказ Цин от доминирования на западе Индокитая. Почему так произошло? Да потому, что еще великий полководец Сунь-цзы учил, что война – это путь обмана. Способный должен демонстрировать врагу свою неспособность, должен притворяться бездеятельным перед тем, как ввести в бой свои силы. «Когда цель близко, показывай, будто она далеко, – говорит Сунь-цзы. – Ккогда же она и впрямь далеко, умей создать впечатление, что она близко». Бирманцы искусно внушали цинским военачальникам надежды на скорую победу, но всякий раз этим надеждам не суждено было сбыться. «Несколько бесплодных попыток – и уже не хочется», – гласит немного фривольная старинная пословица. Предприняв несколько бесплодных попыток, император Цяньлун предпочел отступить, совершив таким образом две ошибки – сначала он проявил легкомыслие, а затем не проявил должной настойчивости, в результате чего у южных соседей создалось нелестное мнение о империи Цин, которую они сравнивали с «бумажным тигром». Аналогичную неудачу цинская армия потерпела в Северном Вьетнаме (Аннаме), попытавшись поддержать старую династию Поздняя Ле в борьбе с новой династией Нгуен, контролировавшей юг страны. В 1788 году цинским войскам удалось практически беспрепятственно дойти до столичного Тханглонга (Ханоя) и вернуть на престол представителя династии Ле, но уже в следующем году Тханлонг пришлось оставить и уходить обратно… Цяньлун был вынужден признать представителя династии Нгуен Куанг Чунга правителем Аннама, а тот в виде «ответной любезности» формально признал себя вассалом Сына Неба и регулярно отправлял в Пекин дары, которые там воспринимались как дань.

В сфере культуры при императоре Цяньлуне происходили два разнонаправленных процесса. С одной стороны, активно создавались новые энциклопедические трактаты – «Цинский исторический свод» («Цин тунчжи»), «Цинское исследование древних текстов» («Цин вэньсянь тункао»), «Историческая хроника Китая» («Тунцзянь цзилань»), «Цинский политический свод» («Цин тундянь») и «Полного собрания книг по четырём разделам» («Сыку цюаньшу»), над составлением которого более трехсот пятидесяти ученых мужей трудились на протяжении десяти лет – с 1772 по 1782 год. Все китайское литературное наследие, что хранилось в огромной императорской библиотеке, было систематизировано и распределено по четырём разделам – «Классика», «История», «Мастера» (труды по философии и прочим наукам, а также по искусству), «Собрания» (антологии). Вдобавок к этому составлялись дополнения и комментарии к ранее написанным трактатам…

Но одновременно с созиданием шло разрушение – набирала обороты «литературная инквизиция», множились запреты как политического, так и морального характера. Около двух с половиной тысяч изданий были запрещены и сжигались. К запрещенным книгам добавлялись «не заслуживающие внимания», которые не уничтожались, а только лишь игнорировались. В число аморальной литературы попал даже роман «Речные заводи»… Главным мотивом, побудившим Цяньлуна отдать распоряжение о составлении «Полного собрания книг», было стремление отделить полезные книги от «крамольных», которые подлежали уничтожению.

Но ладно бы дело ограничивалось лишь книгами – страдали люди, имевшие несчастье написать что-то неугодное, причем с учетом «особой опасности» совершенных ими преступлений преследованиям подвергались и их родственники. Цяньлуну казалось, будто он таким образом укрепляет свою власть, но на деле он расшатывал ее опоры. Гонения на литературу не преминули сказаться на качестве экзаменов кэцзюй. Как выразился один из историков, «на бумагу вместо мудрости выплескивалась преданность». От кандидатов уже не требовалось продемонстрировать свою образованность и способность к глубокомыслию, важно было, чтобы их сочинения были правильными с идеологической точки зрения. Одновременно с падением качества шло падение нравов – ученые степени начали продаваться за деньги, чего при прежних цинских правителях не было. Точных данных в нашем распоряжении нет, но принято считать, что к концу правления Цяньлуна число купленных степеней лишь немного уступало числу заслуженных. В результате резко ухудшилось качество управления государством. Начался закат империи Цин…

«Если что-то не хорошо, то все не хорошо», – гласит древняя мудрость. В дополнение к прочим бедам император Цяньлун на закате своих лет обзавелся фаворитом по имени Хэшэнь – знатным маньчжуром из «краснознаменного» рода Нюхуру. Рано лишившись отца и терпя притеснения от мачехи, Хэшэнь смог получить образование и сдать экзамен на степень сюцая. В 1772 году попал в число императорских телохранителей. Двадцатидвухлетний воин приглянулся императору и начал стремительно возвышаться. Именно что стремительно, иначе и не сказать – из телохранителей «перепрыгнул» в помощники начальника Финансового ведомства, получил должность императорского секретаря, затем возглавил Финансовое ведомство… и 1786 году достиг «потолка», возглавив Большой секретариат. Тут перечислена лишь малая часть должностей, чтобы дать представление о темпах, которыми делалась карьера, а вообще-то Хэшэнь одновременно занимал более десятка ключевых должностей, держа под контролем все сферы государственного правления. Расположение Цяньлуна к фавориту дошло до того, что в 1790 году он отдал одну из своих дочерей за Фэншениндэ, сына Хэшэня.

Сказать, что Хэшэнь злоупотреблял расположением императора и своей властью, это не сказать ничего – он творил все, что хотел, ни с кем не считаясь и оборачивая любой поступок к собственной выгоде. На него пробовали жаловаться императору, но очень скоро все усвоили, что гнев Сына Неба падает на жалобщиков, а не на фаворита. Хэшэнь тоже не сидел сложа руки – он заменял неугодных на угодных, и спустя некоторое время все высокие должности были заняты преданными ему людьми, которые по части алчности и самоуправства не уступали Хэшэню.

Оскудевшая императорская казна, из которой тянули все, кто имел возможность, пополнялась за счет постоянного увеличения налогов, в том числе и самовольно вводимых местными правителями, что спровоцировало множество крестьянских восстаний. Вот два показательных факта. Первый – Хэшэнь был настолько наглым и недальновидным, что присваивал средства, которые выделялись для подавления восстаний. Второй – в своей алчности Хэшэнь дошел до занятия ростовщичеством, открыв по всей империи более сотни крупных ломбардов. К концу жизни Хэшэню принадлежало более восьмисот тысяч му[101] земли, несколько дворцов и на восемьдесят миллионов лян разного движимого имущества. Можно сказать, что Хэшэнь присвоил восемь годовых доходов императорской казны (!).

Подведем итог. Начал император Цяньлун хорошо и многого достиг, но закончил свое правление он плохо, практически перечеркнув все свои достижения. Поэтому по стобалльной шкале Цяньлун получает у нас всего сорок баллов. Как говорится, «что заслужил, то и получил».

В феврале 1796 года восьмидесятичетырехлетний император Цяньлун отрёкся от престола в пользу пятнадцатого сына, тридцатипятилетнего Юнъяня, поскольку из уважения к своему великому деду императору Канси считал невозможным занимать престол дольше его. Отречение носило формальный характер. Власть по-прежнему оставалась в руках Цяньлуна, точнее – в руках всемогущего императорского фаворита Хэшэня.

Пробыв в условной «отставке» три года, император на покое Цяньлун скончался. Это произошло 7 февраля 1799 года, практически на пороге нового, XIX века.

С императором Цяньлуном связана легенда, не уступающая в популярности легенде о подделанном завещании императора Канси. Якобы император Цяньлун был сыном ханьского провинциального чиновника Чэнь Шигуаня, на которого принц Иньчжэнь обменял одну из своих дочерей, поскольку подлинный принц Хунли родился слабым и больным. Иньчжэнь знал, что для его отца, императора Канси, при выборе преемника имеет значение наличие у того здоровых наследников, обеспечивающих стабильность передачи власти, вот и принял соответствующие меры… Создателю этой легенды светила казнь линчи, ведь получалось, что в октябре 1735 года, с воцарением императора Цяньлуна, цинский престол перешел от благороднейших маньчжуров из рода Айсингьоро к потомкам ханьского чиновника… Правда, есть одно обстоятельство, выявляющее недостоверность этой легенды. Подобный обман, будь он раскрыт, стоил бы принцу Иньчжэню жизни и посмертной репутации, иначе говоря, на такой риск можно было бы пойти только в случае крайней необходимости. Но на момент рождения сына Хунли, ставшего впоследствии императором Цяньлуном, у Иньчжэня имелся вполне жизнеспособный семилетний сын Хунши. Стоило ли рисковать при таких обстоятельствах? И уж если предполагать подмену, то более логично сделать это в отношении Хунши, которого отец вынудил совершить самоубийство из опасения, что Хунши станет оспаривать власть у Хунли-Цяньлуна.

Женщин, с которыми император Цяньлун делил ложе, известно около пятидесяти. У Цяньлуна было семнадцать сыновей и десять дочерей, последняя из которых, принцесса Хэсяо, стала женой сына Хэшэня. Надо отметить, что женитьба сына на императорской дочери стала одним из наиболее мудрых поступков императорского фаворита, а почему именно – будет сказано в следующей главе.

Айсингьоро Юнъянь, ставший впоследствии императором, был рожден 13 ноября 1760 года императорской благородной супругой Линь, происходившей из знатного ханьского рода, принадлежавшего к Желтому знамени с каймой. После того как в августе 1766 года умерла императрица Нара, супруга Линь на правах обладательницы наивысшего ранга среди императорских жен возглавила гарем. В хрониках сказано, что она руководствовалась конфуцианскими традициями и была бережлива – стандартная и безликая положительная характеристика для жены императора.

Принято считать, что император Цяньлун избрал Юнъяня своим преемником задолго до отречения – в 1762 году, причем выбрал из семи кандидатов не самого одаренного, а самого прилежного и скромного. «Не самый одаренный» – идеальная характеристика для Юнъяня, который определенно не хватал звезд с неба, но зато взял для своего правления весьма оптимистичный девиз – Цзяцин («Прекрасное и радостное»). Забегая немного вперед, скажем, что не таким уж прекрасным и не настолько уж радостным оказалось это правление…

Начиналось оно совсем безрадостно. 1 февраля 1796 года принц Юнъянь взошел на престол, но приступить к правлению империей не мог, поскольку власть продолжала оставаться в руках отцовского фаворита Хэшэня, приходившегося императору родственником – тестем его единокровной сестры. Хэшэнь не столько правил, сколько обогащался, а внутренняя обстановка в империи была весьма сложной и крайне опасной – в феврале 1796 года в северо-западной провинции Хубэй вспыхнуло крестьянское восстание, которым руководило тайное буддийское Общество Белого лотоса. Изначально, на заре своего существования, это общество было монашеской сектой, но в конце XVIII века оно представляло собой конспиративную политическую организацию, располагавшую крупными силами. Императорской армии, привыкшей воевать «по правилам», было очень сложно сражаться с мелкими партизанскими отрядами, которые возникали словно из воздуха, наносили удар, и исчезали. Как говорят в народе, «крысы могут одолеть тигра, если их будет много». К началу 1800 года пламенем восстания было охвачено более ста шестидесяти округов в шести северных провинциях и велик был риск того, что это пламя перекинется в центр и на юг империи, где тоже назрело недовольство.

К счастью (да простятся автору эти слова, но иначе здесь и не сказать), отставной император Цяньлун «на покое» прожил недолго – до февраля 1799 года, как уже было сказано выше. Сразу же после смерти отца император Цзяцин приказал арестовать Хэшэня, который был обвинен в злоупотреблении властью и попытке ее узурпации. За это Хэшэню полагалась казнь линчи, но из уважения к своей сестре, бывшей невесткой опального фаворита, император послал ему золотую веревку[102] – вот почему выше было сказано, что женитьба сына на императорской дочери стала одним из наиболее мудрых поступков Хэшэня, иначе бы его нарезали на мелкие кусочки. Разумеется, все ставленники Хэшэня лишились своих должностей, а многие – и жизни. Им на смену пришли люди, пользовавшиеся доверием Цзяцина, который выше всего ценил нравственную чистоту и порядочность. Правда, вот, в людях император совершенно не умел разбираться, так что его ставленники не принесли империи много блага. Но, во всяком случае, новым сановникам удалось подавить восстание на северо-западе за счет изменения тактики борьбы с повстанцами – во-первых, в помощь армии были привлечены отряды сельского ополчения-сянъюн, создаваемые местными помещиками, а во-вторых, на вооружение взяли тактику «выжженной земли», которая лишала повстанцев продовольствия. К осени 1804 года восстание «Белого лотоса» удалось подавить, но у побед подобного рода имелась оборотная сторона: жестокость, проявленная по отношению к ханському населению, перечеркивала все усилия маньчжурских императоров по налаживанию хороших отношений с основной массой подданных. Даже если народ грабили солдаты-китайцы, их действия воспринимались как маньчжурский произвол.

Не успели решить одну проблему, как возникла другая. Созданные для подавления восстания иррегулярные части, привыкшие к «легким» военным заработкам, не пожелали складывать оружия и возвращаться к мирному труду, когда правительство в 1805 году объявило демобилизацию. К поднятому ополченцами мятежу присоединились солдаты войск Зеленого знамени, недовольные перебоями в снабжении продовольствием и задержками выплаты жалованья. В сложившейся ситуации правительство решило действовать подкупом, а не силой и начало раздавать демобилизованным земельные наделы из казенных владений. В тактическом смысле такое решение было мудрым, поскольку развязывание новой войны на северо-западе могло иметь фатальные последствия. Но со стратегической точки зрения оно являлось проигрышным, поскольку правительство открыто продемонстрировало свою слабость перед подданными, а слабости правителям не прощают, особенно если они чужеземцы. На месте императора Цзяцина умный правитель поступил бы иначе – не стал бы распускать отряды, имевшие боевой опыт, а приспособил бы их к делу, благо дел хватало и на юге, и в Тибете, и в той же Кашгарии – мелкие восстания вспыхивали часто и повсеместно. Но дальновидность не относилась к достоинствам Цзяцина, впрочем, как и проницательность, – раздавая должности, император обращал больше внимания на слова, а не на дела, в результате чего среди его сановников оказалось много никчемных говорунов. Цзяцин изо всех сил старался вернуть империи ее былое могущество времен правления императоров Канси и Юнчжэна, но на деле вместо прибыли выходил убыток.

В 1802 году империя ощутила первое крупное последствие политики «закрытых дверей» – Британская Ост-Индская компания, которую часто и не без оснований отождествляли с британским правительством, захотела отнять Макао (Аомэнь) у Португалии, благо для того имелся хороший повод – годом раньше Португалия стала частью империи Наполеона Бонапарта, заклятого врага британцев. Приближение британской эскадры к Макао побудило португальского губернатора обратиться к Пекину с просьбой о помощи, которая была принята благосклонно, ибо португальцы считались вассалами Цинской империи, поскольку не забывали регулярно отправлять к императорскому двору подарки. Британская эскадра быстро ушла обратно, но в сентябре 1808 года в Лянгуане[103] высадился британский десант… Эту проблему тоже удалось решить быстро с помощью полного прекращения морской торговли в Гуанчжоу и удаления из британской фактории всех китайцев, обеспечивавших жизнедеятельность поселения. Десант убрался обратно, а император Цзяцин окончательно убедился в мнимой слабости «заморских варваров» – достаточно пригрозить им прекращением торговли, как они тут же делаются послушными. Если бы двери империи были открытыми, он думал бы иначе и вместо почивания на лаврах задумался бы о выстраивании правильных отношений с западными державами, но…

Но до первой «опиумной войны» оставалось более тридцати лет, и воевать пришлось не Цзяцину, а его сыну и преемнику императору Даогуану. А ведь шанс для нормализации отношений с Лондоном у Цзяцина был – в 1816 году в Пекин прибыл посланник британской короны Уильям Питт Амхерст с поручением договориться об аренде Гонконга. Но британский аристократ отказался исполнить перед императором тройное коленопреклонение и девятикратное челобитье коутоу и потому получил отказ в высочайшей аудиенции и был выслан из империи. С собой он увез послание Цзяцина к британскому королю Георгу IV, в котором содержалась просьба-приказ более не докучать Сыну Неба посольствами. С российскими послами, к слову будь сказано, возникали аналогичные проблемы. Живя за закрытыми дверями, цинские правители и их приближенные не знали западных реалий и не могли понять, что привычное для них может выглядеть крайне оскорбительным для «заморских варваров», которые по умолчанию считались вассалами Сына Неба. Когда заговорят пушки, императорам станет не до битья лбами в пол, но, как известно, будущее могут прозревать только мудрейшие из мудрых, к числу которых император Цзяцин, при всем нашем уважении к нему как к седьмому правителю цинской династии, не относился (недаром же семерка считается несчастливым числом)[104].

Впрочем, предпосылки для «опиумных войн» начали создаваться еще при Цзяцине по причине дисбаланса в торговле с западными державами, которая носила односторонний характер. Западные торговые компании вывозили из Цинской империи различные товары – чай, пряности, шелк, фарфор и др., – но почти ничего не ввозили, поскольку империя находилась на полном самообеспечении. Китай не нуждался в товарах из внешнего мира, и европейским торговцам приходилось расплачиваться за китайские товары серебром, что было не очень-то выгодно. Пытаясь увеличить прибыли, Британская Ост-Индская компания с конца XVIII века начала контрабандой ввозить в Китай из Индии опиум, который обходился британцам дешево, а сбывался за хорошую цену. В среднем ежегодно ввозилось около двухсот пятидесяти тонн опиума (!), и это несмотря на запрет, наложенный в 1796 году, на ввоз и употребление этого зелья императором Цзяцином. Мало того, что подданые массово приобщались к употреблению сильнодействующего наркотика, так еще и оскудел приток серебра, что привело к дефициту этого основного «денежного» металла. В 1816 году, когда страсти вокруг импорта опиума накалились до предела, Ост-Индская компания формально запретила своим служащим в Гуанчжоу заниматься торговлей опиумом, но на самом деле все осталось по-прежнему, только торговцы опиумом сменили личину, превратившись из служащих Ост-Индской компании в частных торговцев, над которыми руководство компании было не властно.

Своеобразной «визитной карточкой» императора Цзяцина было сочетание непродуманности решений с неспособностью обеспечивать их исполнение. Что толку в указах, которые не работают? А когда в 1817 году после издания очередного запрета на импорт опиума император потребовал от Ост-Индской компании права досмотра корабельных грузов, в устье реки Сицзян вошел британский военный корабль, сразу же отбивший у цинских чиновников охоту к инспекции грузов. Предпочтительнее договариваться, чем угрожать, а если уж дело доходит до угроз, то они не могут быть пустопорожними, как-то так.

Еще одной проблемой, порожденной «закрытием дверей», стал расцвет пиратства в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях. Рост пиратства был вызван прекращением строительства крупных кораблей, которые могли бы успешно бороться с судами пиратов, и ограничение торговли, способствовавшее прогрессу контрабанды – известно же, что то, что нельзя получить праведным путем, люди буду стараться получить неправедным. В восточной части провинции Гуандун в 1806 году пираты подняли восстание, с подавлением которого правительству пришлось изрядно повозиться. Примечательно, что пираты в большинстве своем были патриотично настроенными сторонниками династии Мин, несмотря на то что «режим наибольшего благоприятствования» им обеспечила династия Цин своей политикой «закрытых дверей». Пираты играли важную роль в импорте опиума, который они получали от своих иностранных партнеров в море, подальше от глаз императорских контролеров, и выгружали в укромных местах на побережье. Цинским торговцам опиум приносил такие прибыли, ради которых стоило рисковать жизнью. Впрочем, особого риска не было, поскольку чиновничество к тому времени разложилось настолько, что любое дело можно было уладить с помощью взятки. «Раньше недостойным приходилось долго искать единомышленников, теперь же они находятся сразу, а вот достойного не найти», – сокрушался в одном из своих писем знаменитый ученый Жуань Юань[105].

Был момент, когда жизнь императора Цзяцина и судьба всей династии Цин буквально повисли на волоске над пропастью. Это произошло 15 сентября 1813 года, когда повстанцы, возглавляемые Обществом Восьми Триграмм[106] (ответвлением Общества Белого Лотоса), напали на Запретный город. Повстанцы планировали убить императора, когда тот будет возвращаться с охоты, но были разгромлены, и, согласно легенде, ведущую роль в отражении нападения сыграл второй сын Цзяцина принц Мяньнин, будущий император Даогуан, открывший по повстанцам огонь из своего ружья.

Как мятежники могли проникнуть в хорошо охраняемую столицу и подобраться к воротам императорского дворца? Очень просто – с помощью влиятельных придворных евнухов, которым хорошо заплатили за предательство. Такие вот были нравы и такие порядки… Расчет делался на внезапность и на то, что император находился за пределами Запретного города, который в такие моменты охранялся без особой бдительности.

Но и это восстание удалось подавить в начале 1814 года, хотя кое-где сопротивление продолжалось дольше. Характерной опасностью тайных обществ была их способность уходить в подполье, чтобы избежать окончательного разгрома – пожар был потушен, но угли недовольства продолжали тлеть до следующей вспышки.

Главной проблемой Китая во все времена были демографические кризисы – освоение новых земель не успевало за ростом численности населения. Надо ли объяснять почему? Освоение земель – трудоемкий и дорогостоящий процесс, в особенности если речь идет о заливном рисоводстве. Мало что можно освоить в одиночку или небольшим коллективом. Правительству нужно было «работать на опережение» – составлять прогнозы и в соответствии с ними вести целенаправленное освоение земель, но этим никто не занимался до времен Китайской Народной Республики.

За период с 1770 по 1830 год население империи увеличилось практически вдвое – с двухсот десяти до четырехсот миллионов человек. Налоговые поступления в казну при этом значительно сократились, поскольку происходило массовое разорение крестьянских хозяйств, которым перестало хватать земли для прокорма. Разорившиеся крестьяне искали работу по найму, но мало кому удавалось ее найти, поэтому большинство становилось разбойниками или пиратами. Не надеясь на защиту правительства, богатые землевладельцы, и вообще все богачи, создавали собственные вооруженные отряды, а в деревнях организовывали ополчение из крестьян для защиты имущества и урожая. Мало кто понимал суть происходящего в самом начале, но то был распад государства на множество мелких осколков, претендовавших на самостоятельность. «Зачем нам платить налоги и выполнять распоряжения императорских чиновников, если правительство не в состоянии обеспечить нам защиту и спокойную жизнь? – думали люди. – Раз уж мы вынуждены тратиться на самозащиту, то императору мы ничего не должны!».

Хорошо отлаженный государственный аппарат в сочетании с разумной политикой способен решать практически любые задачи, но у императора Цзянлуна не было ни того ни другого. Взять хотя бы ситуацию с ввозом опиума. Если бы между Цин и Британией существовали нормальные торговые отношения, то Ост-Индской компании не пришлось бы делать ставку на опиум. Разумеется, в каком-то объеме контрабанда опиума имела бы место, но наличие флота, способного эффективно бороться с пиратами, и действенный контроль за происходившим в империи стали бы серьезным препятствием на пути контрабандистов…

Дефицит земли привел к интенсивной миграции ханьского населения в Маньчжурию. Частично миграция осуществлялась с разрешения правительства, которому просто некуда было деваться, а другая часть переселенцев действовала на свой страх и риск, пользуясь царившей на местах неразберихой. Так священная вотчина маньчжуров начала превращаться в окраинную ханьскую область. Во второй половине XIX века дойдет до того, что правительство начнет поощрять переселение китайцев в Маньчжурию, дабы воспрепятствовать её завоеванию Россией.

Контрабанда опиума снизила приток серебра в империю и увеличила его отток, который в тридцатых годах XIX века составлял около десяти миллионов лянов в год. Дефицит серебра привел к резкому увеличению его стоимости в перерасчете на «простонародные» медные деньги – в точности повторялась ситуация, возникшая два века назад в империи Мин по причине сокращения притока серебра из испанских колоний в Америке и снижения китайского экспорта. Расхлебывать эту «кашу» придется императору Даогуану, но «готовиться» она начала при его отце. Вот цифры: если в начале XIX века за серебряный лян давали тысячу медных цяней[107] (таков был установленный курс), то к 1840 году – уже тысячу семьсот.

Пожалуй, дальше рассказ о «прекрасном и радостном» правлении императора Цзяцина можно не продолжать – и так ясно, что менее чем за сто лет сильное государство, созданное стараниями императоров Канси и Юнчжэна, пришло в упадок. В первую очередь, по причине неразумного управления, ведь до эпохи революций пока еще было далеко.

У Цзяцина было четырнадцать жен: две императрицы, две императорские благородные супруги, четыре благородные супруги и шесть наложниц. Одна из императриц, известная под посмертным именем Сяошужуй, происходившая из знатного маньчжурского рода Хитара, родила императору сына Мяньнина, которому было суждено стать отцовским преемником. Всего же у Цзяцина было пять сыновей, старший из которых умер во младенчестве, так что второй сын Мяньнин считался старшим из братьев.

Историки невысокого мнения о императоре Цзяцине, а вот у искусствоведов он пользуется заслуженным уважением за то, что приказал составить каталоги богатых дворцовых коллекций, без которых бы наше представление о культуре цинской эпохи было бы не столь полным. Недаром же говорится, что совершенно никчемных людей не бывает. За эти каталоги, а также за вклад в поэзию (Цзяцин писал неплохие стихи), мы «натянем» ему оценку и выставим тридцать баллов по стобалльной шкале, большего этот прилежный правитель не заслуживает.

Обстоятельства смерти императора Цзяцина, скоропостижно скончавшегося 2 сентября 1820 года, незадолго до своего шестидесятилетия, позволяют заподозрить злой умысел. Император умер в своей летней резиденции в Чэндэ[108] после прогулки. Мнения историков разделились между отравлением и инсультом, который могла спровоцировать физическая активность в жаркий день (Цзяцин был тучным малоподвижным человеком). Сторонники версии с отравлением считают, что принц Мяньнин к тридцати восьми годам извелся в ожидании престола настолько, что решил ускорить уход отца к Желтым источникам.

Преемника Цзяцин не назначил и завещания не составил, поэтому вопрос о престолонаследии на момент смерти императора оставался открытым.

Семейный расклад был таким. У императора имелся один добродетельный сын Мяньнин, которого очень любил его дед, император Цяньлун, один непутевый сын Мянькай, сын Мяньсинь, считавшийся вероятным преемником отца, и Мяньюй, не имевший возможности бороться за престол, поскольку на момент смерти отца ему исполнилось шесть лет и при живых взрослых старших братьях и отсутствии мощной поддержки при дворе его шансы равнялись нулю.

Непутевому принцу Мянькаю, третьему сыну императора Цзяцина, было далеко до недоброй памяти принца Иньжэна, но тем не менее он считался проблемой императорской семьи. Основные трудности возникли уже в правление императора Даогуана, но можно предположить, что они случались и раньше, просто при жизни Цзяцина их предпочитали замалчивать. В 1823 году супруга принца, происходившая из рода Ниохуру, осмелилась войти в императорский дворец через центральный вход, а не через боковой, причем Мянькай пытался оправдать этот поступок, вместо того чтобы принести извинения правящему брату… У современного читателя такое «преступление» может вызвать усмешку – было бы из-за чего шум поднимать! Но надо знать реалии того времени и понимать важность традиций при императорском дворе. Представим такую ситуацию – рядовой сотрудник является без вызова и спроса в кабинет босса, берет его за шкирку и вышвыривает за дверь… Будет ли такой поступок считаться возмутительным? Конечно же да. Супруга принца Мянькая совершила нечто аналогичное – она посягнула на привилегию, доступную лишь императорам и императрицам, то есть, образно говоря, показала, что она здесь главная… За такое можно было и золотую веревку получить, кроме шуток. А сам Мянькай в 1827 году помог бежать одному провинившемуся придворному евнуху, что совершенно не вязалось со статусом императорского брата. Император Даогуан изначально относился к Мянькаю хорошо, давал ему высокие должности, поскольку видел в нем своего помощника, но после случая с евнухом на год отобрал у брата титул цин-вана и вообще охладел к нему. Совершал Мянькай и другие безрассудства, в которые нет необходимости углубляться, поскольку портрет его и так ясен.

Матерью принцев Мянькая и Мяньсиня была императрица Сяохэжуй, происходившая из рода Ниохуру. Она стала императрицей после смерти императрицы Сяошужуй, матери принца Мяньнина. Рано потерявший мать Мяньнин был приемным сыном императрицы Сяохэжуй, а приемный сын в китайской традиции все равно что родной. Это сказано к тому, что у императрицы Сяохэжуй не было стремления к ущемлению прав Мяньнина.

Что же касается принца Мяньсиня, которому на момент смерти отца шел шестнадцатый год, то он считался вероятным наследником престола, поскольку отец-император всячески выказывал ему свое расположение и держал при себе. Впрочем, есть упоминание о некоем секретном императорском указе, изданном в 1800 году, по которому якобы наследником престола утверждался Мяньнин, но, скорее всего, это упоминание было внесено позднее, по приказанию императора Даогуана. Китайские императоры уделяли большое внимание хроникам, «выправляя» их так, как требовалось, а представители цинской династии по этой части превзошли всех своих предшественников – чего только стоит одна литературная инквизиция!

Императрица Сяохэжуй пользовалась большим влиянием при дворе, недаром же говорится, что «если муж похож на слизня, то жене приходится быть Гуань Юем». После смерти мужа императрице пришлось выбирать ему преемника, и она остановила свой выбор на Мяньнине как на старшем, наиболее опытным и больше других приспособленном к правлению. Отклонение кандидатуры принца Мяньсиня могло быть связано с его слабым здоровьем, о котором матери полагалось быть хорошо осведомленной. Мяньсинь умер в сентябре 1828 года, в двадцатитрехлетнем возрасте, в то время как император Даогуан правил до февраля 1850 года.

К слову, одним из полезных новшеств императора Цяньлуна, которому посвящена седьмая глава нашего повествования, стало правило замены распространенных иероглифов в табуированных императорских именах. В частности, в имени принца Юнъяня широко распространенный иероглиф «юн» («永») был заменен на менее распространенный иероглиф «顒», а в имени Мяньнина иероглиф «мянь» («綿») заменили на похожий иероглиф «минь» («旻»), отчего имя «Мяньнин» сменилось на «Миньнин», что вносит некоторую путаницу, впрочем, небольшую, ибо для знающего нет неясного. Замена распространенных иероглифов на менее распространенные имела огромное значение, поскольку она избавляла от необходимости вносить многочисленные правки в тексты[109].

1820 год стал своего рода «критической точкой» династии Цин. Еще не все было потеряно, еще имелась возможность выправить положение и обеспечить династии долгие годы стабильного правления, но для этого следовало хорошенько постараться, тщательно продумывая свои действия, так, как продумывал их Чжугэ Лян. Но в династии Цин не нашлось даже трех «сапожников»[110], а удерживать ее от падения придется благородной даме из рода Нара[111], а не какому-нибудь представителю дома Айсингьоро.

Даже если бы первенец императора Цзяцина дожил бы до совершеннолетия, принц Мяньнин все равно бы пользовался приоритетом в праве наследования престола, поскольку он был рожден императрицей, а не наложницей. Император Цяньлун отличал Мяньнина среди прочих внуков. Широкую известность получила история о том, как во время охоты девятилетний Мяньнин смог подстрелить из лука оленя, что весьма порадовало его деда. И в самом деле – для девятилетнего ребенка это было большое достижение, позволявшее надеяться на то, что и в будущем ему будет сопутствовать столь же большая удача…

Увы, надеждам чаще суждено не сбываться, нежели сбываться. Тридцатилетнее правление Мяньнина, избравшего девиз Даогуан («Целеустремленное и сияющее»)[112], никакого сияния не имело, а по части целеустремленности вообще оставляло желать лучшего. Император старался поступать сообразным образом, но от этого не было пользы… Почему? Да потому что, во-первых, нужно было правильно оценивать ситуацию, а во-вторых, исходить в своих действиях из реальных условий, а не из собственных представлений. Бедой большинства китайских императоров была их оторванность от народа и насущных реалий – они жили в Запретном городе и составляли мнение о том, что творится вокруг, по докладам сановников, которые далеко не всегда были объективны. Пожалуй, первым правителем Китая, имевшим обыкновение получать неискаженную информацию о состоянии дел на местах, стал Председатель Мао, хорошо понимавший, что сила правителя, в первую очередь, заключается в информированности, а все остальное стоит на втором плане. Кто владеет реальной информацией, тот держит в своих руках нити судьбы.

С чем императору Даогуану определенно повезло, так это с событиями, происходившими во время его тридцатилетнего правления, – их было много, и они имели важное значение как для китайской истории, так и для цинской династии. В принципе, Даогуан имел возможность преломить судьбу империи Цин, направив ее в благоприятное русло, но он этого не сделал, и все, что было после, можно сравнить с балансированием на краю пропасти: можно долго удерживаться над бездной, но, в конце концов, падение неизбежно. Могильщиком Цинской империи принято считать Юань Шикая[113], первого президента Китайской Республики, но, если уж смотреть в корень, то на роль могильщика претендует император Даогуан, у которого была возможность выправить положение, но он ею не воспользовался. Да, разумеется, важное значение во все времена имели и продолжают иметь объективные условия, не зависящие от воли правителя, но в рамках абсолютной монархии воля правителя значит очень многое и подчас может перевесить все прочие факторы. Сознавая степень ответственности, которую судьбе было угодно возложить на его плечи, император Даогуан всегда старался поступать правильно, но далеко не всегда из этого выходил толк. В фольклоре каждого народа есть истории о глупце, совершающем правильные поступки не к месту, и у каждого народа умные правители чередуются с не очень умными. Если бы девизы правления давались бы императорам постфактум, по итогам их дел, то вместо «Целеустремленного и сияющего» Айсиньгьоро Мяньнин получил бы девиз «Внешняя катастрофа и внутренние потрясения».

Проблема разложения «знаменного» сословия со временем вылилась в отток маньчжуров на гражданскую службу, которая в Китае традиционно стояла выше военной. Вместо того, чтобы упражняться в верховой езде и стрельбе из лука, потомки доблестных воинов получали классическое конфуцианское образование и сдавали экзамены на получение ученых степеней…

«В стрельбе из лука? – удивятся сейчас особо внимательные читатели. – В 1820 году?». Да, в стрельбе из лука. Политика самоизоляции не располагала к наблюдению за достижениями прогресса, а войны с повстанцами, бирманцами или вьетнамцами велись на старинный манер – без использования огнестрельного оружия. Недаром же ружье принца Мяньнина сыграло важную роль в отражении нападения повстанцев на Запретный город… Вот тут бы императору задуматься и сделать правильные выводы, но, к сожалению, выводы были сделаны только после того, как война с британцами показала слабость цинской армии…

Но пока еще до войны было далеко. Что же касается оттока маньчжурских воинов на гражданскую службу, то император Даогуан пытался препятствовать этому, закрывая школы, в которых маньчжуры получали классическое образование, и запрещая им совершенствоваться в чем-то, помимо военных искусств. На самом же деле разумнее было бы поощрять поступление маньчжуров на гражданскую службу, поскольку «знаменные» войска, потерявшие более половины своих земельных владений, из опоры престола превратились в обузу для казны. Назрела необходимость военной реформы, но император ее не осознавал. Раздутый сверх всякой меры чиновный аппарат тоже нуждался в реформировании: нужно было не учреждать новые должности, а сокращать старые и оптимизировать работу чиновников, но этим никто не занимался. А казна тем временем наполнялась все хуже и хуже, потому что основные налогоплательщики – крестьяне – беднели и разорялись. Но вместо того чтобы сокращать расходы, правительство предпочитало вводить новые налоги и брать займы у банкиров из провинции Шаньси[114]. Возможно, что реформа государственного аппарата была не по силам Даогуану, но уж собственный двор он вполне мог бы сократить, однако же не делал этого, а напротив, все увеличивал и увеличивал придворный штат, который к середине XIX века насчитывал свыше тридцати тысяч человек (!). Для сравнения: император Шуньчжи обходился двумя тысячами придворных, и нельзя сказать, чтобы он при этом испытывал какие-то лишения или неудобства.

Показательным примером для характеристики правления императора Даогуана может служить история с подавлением восстания, вспыхнувшего в Кашгарии в 1820 году. В былые времена Кашгарией правили ходжи из суфийских[115] братств Исхакия и Афакия. После завоевания Кашгарии цинской армией ходжи и их сторонники эмигрировали в соседнее Кокандское ханство. В 1820 году Джангир-ходжа, внук последнего независимого правителя Кашгарии Бурхан-ал-Дин-ходжи, начал призывать мусульман к священной войне против империи Цин и попытался было взять Кашгар, но потерпел неудачу. Цинское правительство отправило в горы Нарынтау[116], где обосновался мятежник, отряд из пятисот солдат, который был разбит повстанцами. Вместо того чтобы отправить против Джангира-ходжи новый отряд, а заодно и попытаться найти агентов в стане мятежников, правительство предпочло бездействовать, делая вид, будто Джангир-ходжа не представляет опасности. То ли император Даогуан был с этим согласен, то ли он не владел ситуацией, но так или иначе в заслугу ему такое легкомыслие поставить нельзя. К весне 1826 года Джангиру-ходже удалось собрать крупное войско, численность которого, по приблизительным оценкам, составляла сто тысяч человек. С этим войском Джангир-ходжа пошел на Кашгар и легко захватил его. Успехи ходжи, который принял султанский титул, вдохновили к восстанию жителей соседних областей, и очень скоро заполыхал весь регион. Лишь в феврале следующего года сюда пришло семидесятитысячное цинское войско, вынудившее Джангира-ходжу отступить в горы, где его долго пытались схватить и в конечном итоге смогли сделать это с помощью предателя из его ближайшего окружения. Джангир-ходжу доставили в Пекин, где предали казни линчи. Но если бы его поимке было бы уделено должное внимание в 1826 году, то восстания можно было бы избежать.

Французский миссионер Эварист Регис Гюк приводит в своих мемуарах интересный рассказ о том, как император Даогуан захотел увидеть Джангира-ходжу и потребовал доставить его во дворец. Сановники испугались, что ходжа может рассказать императору об оплошностях, допущенных его слугами, но не исполнить повеления было невозможно. Втихаря отравить узника или же сымитировать самоповешение они тоже не могли, поскольку казни мятежников такого уровня придавалось очень важное значение. Пришлось дать ходже какое-то одурманивающее зелье, которое лишило его способности адекватно воспринимать реальность. Представ перед императором, ходжа не мог отвечать на вопросы, при этом вид его внушал отвращение, а на губах выступала пена.

Кокандский правитель Мухаммад Али-хан, оказавший военную поддержку мятежникам-единоверцам, был наказан традиционным цинским способом – торговля с Кокандом была сведена к минимуму, и при этом не учитывалось, что палка имеет два конца и от ограничения торговли в равной степени страдают обе стороны.

Одно за другим вспыхивали восстания на юге империи. Особо беспокойными выдались тридцатые годы XIX века, когда восстания слились в единую полосу. Причина была все той же – рост налогового бремени и чиновный произвол, иначе говоря, разумное правление могло бы избавить от этих потрясений. Но единственной мерой, направленной на успокоение народа, стал императорский указ о прощении недоимок, изданный в 1830 году. Большой пользы указ не принес. Во-первых, чиновники на местах зачастую игнорировали его, пытаясь содрать с населения как можно больше в личных интересах, а во-вторых, очень скоро крестьяне снова обрастали долгами. Опасность восстаний в Запретном городе понимали хорошо, причины, вызывающие восстания, не были ни для кого секретом, так же, как и недостатки государственного аппарата, но при всем том ничего не менялось. Впору было подумать, что император и его сановники вскоре ожидают конца света и потому не хотят ничего менять.

Многие историки считают, что в правление Даогуана вся полнота власти находилась в руках его фаворита маньчжура Мучжаны, который возвысился еще при императоре Юнъяне. Неизвестно, как именно разделялись полномочия между императором и фаворитом, но одно то, что Мучжана председательствовал в Большом совете, говорит само за себя. Долгое время Мучжану рассматривали как сторонника легализации торговли опиумом, но исследования последних лет, основанные на документах из Первого исторического архива КНР[117], показывают, что все сановники императора Даогуана были противниками торговли опиумом, наносившей империи огромный вред (это был тот случай, когда никакая прибыль не могла покрыть ущерба).

Там, где позволял климат, от Шаньси до Гуандуна, начали выращивать свой, китайский мак, который оказался более выгодной культурой, нежели рис или овощи. За период с 1822 по 1834 год император Даогуан издал пять грозных законодательных запретов, касавшихся употребления и продажи опиума, а также выращивания мака, но коррумпированным чиновникам от императорских указов была только польза – ссылаясь на новые запреты, они увеличивали размеры взяток, получаемых от наркоторговцев.

Потребление опиума приобрело массовый характер, став новой китайской традицией. Опиум курили даже в Запретном городе, буквально под носом у императора. В 1835 году жители империи потратили на покупку опиума более семидесяти двух миллионов лянов, что вдвое превышало собираемые за год налоги. Курильщики опиума, торговцы и коррумпированные чиновники образовали нечто вроде «государства в государстве», существовавшего по своим законам. Если кто-то из читателей сейчас задался вопросом, употребляли ли опиум доблестные «знаменные» воины, то конечно же употребляли, ибо они были ничем не хуже других.

Положение, казавшееся безнадежным, попытался изменить чиновник Линь Цзэсюй, назначенный в 1838 году наместником Хугуана (региона, включавшего в себя провинции Хубэй и Хунань). Сразу же по вступлении в должность Линь Цзэсюй развернул активную борьбу с употреблением опиума и опиумной торговлей, причем сумел организовать процесс так, что добился значительных успехов. В докладе, поданном на имя императора, Линь предупреждал Сына Неба о том, что скоро у него не останется солдат для защиты от врагов и серебра для выплаты жалованья. Доводы подействовали. В конце декабря 1838 года Линь получил еще две должности – императорского уполномоченного высшего ранга и командующего флотом провинции Гуандун. Под его командованием военные корабли, прежде служившие транспортом для контрабандных товаров, занялись тем, чем им изначально было положено заниматься, – борьбой с контрабандистами. Линь Цзэсюй мыслил масштабно, вплоть до обращения с посланиями к британской королеве Виктории. «Нам известно, что в вашей собственной стране опиум запрещен со всей строгостью и серьезностью, – писал королеве Линь, – и это служит доказательством того, что вам хорошо известен пагубный характер этого зелья и его опасность для людей. Но раз уж ваше правительство запрещает травить свой народ, оно не должно травить и народы других стран».

Принято считать, будто войны, получившие название «опиумных», велись за право беспрепятственной торговли опиумом на цинской территории. Так-то оно так, но не совсем. Британия хотела полностью открыть для себя весь китайский рынок и вести свободную торговлю с империей Цин. Иначе говоря, если бы не политика самоизоляции, то не было бы никаких «опиумных войн». Самодурство императора Цяньлуна больно «аукнулось» его внуку, который, к слову будь сказано, считал продолжение политики самоизоляции безусловно полезным делом. Помимо свободной торговли, британцам требовался торговый форпост у берегов Китая, но по своей воле император Даогуан не отдал бы «британским чертям» ни цуня[118] цинской земли.

Британцам был нужен только повод для развязывания войны, к которой они давно уже были готовы, но недалекий император Даогуан в упор не видел нависшей над ним опасности и не понимал вероятных рисков конфликта с одной из могущественнейших империй.

В марте 1839 года Линь Цзэсюй потребовал от британских и американских торговцев, находившихся в Гуанчжоу, сдачи всего имеющегося у них опиума. В ответ на отказ решительный Линь окружил фактории войсками и отозвал оттуда весь китайский обслуживающий персонал. Блокада вынудила торговцев сдать около двадцати тысяч ящиков и двух тысяч тюков опиума, который был уничтожен. Впредь право на ведение торговли в Гуанчжоу Линь Цзэсюй собирался предоставлять только тем иностранцам, которые дадут письменное обязательство не иметь дела с опиумом. Из этой затеи мог бы выйти толк, поскольку купцам выгоднее было отказаться от продажи опиума, чем полностью потерять право торговли с Китаем, потому британский суперинтендант Чарльз Эллиот, руководивший всей британо-китайской торговлей, попытался спровоцировать обострение конфликта, устроив осенью 1839 года ряд нападений британских кораблей на охранявшие побережье джонки[119]. Провокация не имела успеха. Линь Цзэсюй добился желаемого, резко сократив ввоз опиума при сохранении прочей внешней торговли, чему император Даогуан был весьма рад.

Победа над торговцами опиумом воодушевила императора и внушила ему ложное ощущение своего могущества. Недолго думая (впрочем, кажется, долго думать он вообще не был способен), император решил… запретить с декабря 1839 года любую торговлю с британскими и индийскими купцами. Таким образом, Даогуан решил «наказать» британцев, а заодно и преподать урок всем иностранным партнерам, чтобы те впредь не смели бы противиться распоряжениям китайских чиновников. Даогуана можно сравнить с простаком, который присел отдохнуть на бревно, лежащее на берегу реки, и вдруг оказался в пасти у аллигатора – гонения на британских торговцев в Лондоне сочли достаточным поводом для начала войны с Цинской империей…

Имея под рукой немногим менее миллиона солдат, император Даогуан мог думать, что ему не страшен британский лев – как только попробуют высадить десант на побережье, так сразу же будут сброшены в воду. Но британцы избрали беспроигрышную тактику, сочетавшую быстроту маневра с превосходством в вооружении. Сухопутные силы британцев действовали в зоне действия их корабельных орудий. Ставка была сделана на блокаду цинских портов и всего Императорского канала, соединявшего Хуанхэ и Янцзы. В августе 1840 года британские корабли подошли к фортам Дагу, расположенным в устье Хайхэ[120], откуда до Запретного города было рукой подать[121]. Испуганный император пошел на попятный и уполномочил высокопоставленного сановника Цишаня (монгола из рода Борджигин) вести переговоры с командиром британской эскадры адмиралом Джорджем Эллиотом, двоюродным братом Чарльза Эллиота.

В задачи Цишаня входило не только заключение перемирия, но и как можно более скорое удаление британских кораблей от Пекина, поэтому Цишань пообещал удовлетворить большинство требований адмирала Эллиота, при условии переноса переговоров в Гуанчжоу. Эллиот согласился, посчитав, что в пребывании эскадры близ столицы нет необходимости.

Британские требования были следующими – возмещение стоимости опиума, уничтоженного по приказу Линь Цзэсюя, погашение задолженности торговой компании «Гунхан» перед британцами, возмещение военных расходов, передача Британии одного или двух островов у цинского побережья и принесение извинений Чарльзу Эллиоту. В качестве жеста доброй воли, еще до возобновления переговоров в Гуанчжоу, Даогуан разрешил торговлю с британскими коммерсантами, снял все запреты, касавшиеся опиума, и отправил в отставку Линь Цзэсюя, которого выставили главным виновником войны с Британией. Новым наместником Хугуана был назначен Цишань…

Если кто-то из читателей сейчас подумал, что на этом война закончилась, то сильно ошибся. Да, война могла бы закончиться «малой кровью», но император Даогуан умел испортить дело. В декабре 1840 года, вскоре после возобновления переговорного процесса, император решил, что Сыну Неба незачем прогибаться перед «заморскими варварами». Он запретил Цишаню оплачивать уничтоженный опиум и отдавать британцам острова, а в доказательство серьезности своих намерений направил в Гуандун большую армию. «Дергать тигра за хвост может только бессмертный», – гласит старинная пословица. Даогуан не был бессмертным, появление британских кораблей вблизи от столицы ввергло его в страх, британцы уже успели показать свое многократное превосходство над цинской армией, но тем не менее император вообразил, будто у него есть шансы на победу… На первый взгляд, он поступал правильно, поскольку великие мужи древности учили сражаться до последнего и говорили, что победа приходит к стойким, но те же самые мужи учили хорошо обдумывать свои действия, а не парить в облаках самодовольства.

В ответ на вероломство, проявленное Даогуаном, британцы в январе 1841 года возобновили боевые действия, а Цишань на свой страх и риск подписал с Чарльзом Эллиотом конвенцию, согласно которой были удовлетворены все требования британцев, вплоть до передачи им острова Гонконг. Эта конвенция получила название Чуаньбийской по названию острова, у которого 3 ноября 1839 года состоялось морское сражение, положившее начало первой «опиумной войне». Этот остров, захваченный британцами, согласно конвенции, возвращался империи Цин. Позже, в Пекине, на суде Цишань сказал, что подписал конвенцию, вызвавшую сильный гнев императора Даогуана, под давлением обстоятельств только для того, чтобы выиграть время. Видимо, император счел оправдания Цишаня убедительными, поскольку вынесенный ему смертный приговор так и не был приведен в исполнение, а в 1842 году Цишань получил помилование и продолжил службу на высоких должностях.

В Лондоне конвенцию тоже встретили без энтузиазма. Министр иностранных дел лорд Пальмерстон нашел, что Чарльз Эллиот получил от Цин гораздо меньше того, что мог бы получить. В августе 1841 года к побережью провинции Фуцзянь прибыла новая эскадра под командованием генерала Генри Поттинджера, сменившего Эллиота на посту главы британской торговой миссии. Военные действия были продолжены. В октябре британцы, успешно действовавшие в провинции Чжэцзян, заняли города Чжэньхай и Нинбо, где переждали зиму. В марте 1842 года крупные цинские силы под командованием императорского племянника принца Ицзина попытались выбить британцев из Нинбо, но потерпели сокрушительную неудачу, которая окончательно убедила императора и его сановников в том, что противостоять британцам невозможно… Однако благоприятное время для переговоров было упущено – генерал Поттинджер не собирался договариваться, а хотел запугать противника настолько, чтобы тот безоговорочно принял бы поставленные ему условия. «Последним доводом» Поттинджера стала угроза штурма Нанкина, к которому британцы подошли в начале августа 1842 года. 29 августа на борту британского военного корабля «Корнуэллс» был подписан крайне унизительный для Цин мирный договор, получивший название Нанкинского. По нему Британии выплачивалась огромная контрибуция в пятнадцать миллионов серебряных лянов (что в пересчете составляло двадцать один миллион долларов)[122], включавшая в себя плату за опиум, уничтоженный Линь Цзэсюем, порты Гуанчжоу, Шанхай, Сямэнь, Фучжоу и Нинбо становились открытыми для британской торговли и поселения британцев, Гонконг переходил в вечное владение Британии, а корпорация «Гунхан» упразднялась – отныне британские коммерсанты могли торговать с кем им было угодно. Заодно предельный размер пошлин на импорт ограничивался пятью процентами от стоимости ввозимых товаров. Если раньше опиум тек в империю множеством ручейков, то теперь он полился полноводной рекой – стоило ли императору воевать ради этого?

Следом за британцами императорскому правительству навязали выгодные им договоры Соединенные Штаты и Франция. Деваться было некуда, приходилось проводить политику «умиротворения варваров», которая, по сути, означала полную «потерю лица» для императора и его сановников. Срединная империя, центр и основа мироздания, была вынуждена потакать «заморским дьяволам», беспрекословно исполняя их наглые требования… Британцы действовали по принципу «аппетит приходит во время еды» – в октябре 1843 года в городе Хумэне было подписано «Дополнительное соглашение о торговле в пяти портах», по которому подданные британской короны получали право экстерриториальности с нахождением под консульской юрисдикцией, а Британия приобретала «право наибольшего благоприятствования», согласно которому на нее автоматически распространялись все привилегии, предоставляемые другим иностранным государствам.

Рассуждения некоторых историков относительно того, что британские агенты пытались организовать замену императора Даогуана на более угодного кандидата, не имеют под собой почвы. Британцев полностью устраивал «битый» Даогуан, хорошо усвоивший преподанный ему урок повиновения. К тому же для успешной торговли нужно спокойствие, а насильственная смена императора может его нарушить. Так что конспирологические теории в данном случае абсолютно не к месту.

Войной, которую развязали британцы, воспользовался основатель и первый махараджа государства Джамму и Кашмир Гулаб Сингх, купивший Кашмирскую долину у Британской Ост-Индской компании. В мае 1841 года он вторгся в Западный Тибет. Тибет находился под цинским протекторатом, но британские интересы здесь тоже присутствовали. Война, в которой тибетцев поддержали цинские войска, шла с переменным успехом и рисковала затянуться надолго, но по ряду причин активность Гулаб Сингха оказалась невыгодной британцам и потому в августе 1842 года был подписан мирный договор, подтвердивший довоенный статус-кво. При желании Британия могла бы разжечь эту войну в крупный и продолжительный конфликт, весьма неприятный для империи Цин, но британцы и без этого легко добились победы.

Сохранению репутации императора в глазах подданных способствовало традиционное для Китая преподнесение поражения в виде победы. Подлинные обстоятельства происходившего были известны немногим, а большинство представляло происходящее следующим образом: «заморские варвары» собирались покорить Китай, но Сын Неба, обладающий Небесным мандатом, заставил их убраться восвояси. Разве это не победа? Однозначно – победа, и да живет император десять тысяч раз по десять тысяч лет![123] Но при этом в провинции Гуандун продолжалось стихийное сопротивление интервентам – партизанские отряды, сформированные из местных жителей, нападали на британцев, а в 1847–1849 годах прошло множество восстаний, вызванных усилившимся налоговым гнетом, – надо же было набирать средства на выплату контрибуции…

Разумеется, из поражения в первой «опиумной войне» не было извлечено никаких уроков, хотя необходимость реорганизации и переоснащения цинской армии была буквально «выписана в небе огненными иероглифами». Поражение в войне воспринималось не как итог отсталости, а как результат неблагоприятного стечения обстоятельств. Самонадеянный Линь Цзэсюй своими действиями спровоцировал конфликт с Британской империей, легкомысленный Цишань не смог заключить мир на выгодных императору условиях, а глупые императорские военачальники не смогли одержать победу над противником, несмотря на численный перевес… Если Небу будет угодно, то в следующий раз все может сложиться иначе. Цинское правительство надеялось на то, что в конечном итоге «варвары» будут умиротворены и жизнь вернется в привычное русло. О наивности императора Даогуана можно судить хотя бы по тому, что накануне войны он спрашивал у своих придворных, где именно находится Британия, насколько она велика и какими народами управляет… Комментарии здесь излишни.

От сознания собственного могущества очень трудно отказываться, даже в том случае, если жизнь настойчиво в этом разубеждает. Цинские императоры были потомками непобедимых маньчжуров, которым удалось сокрушить династию Мин и установить свою власть над всем Китаем и многими сопредельными областями… И вдруг «заморские варвары» начинают хозяйничать во владениях Сына Неба…

Можно сказать, что императору Даогуану повезло – он не дожил до второй «опиумной войны» и не пережил еще большего унижения. Даогуан умер 25 февраля 1850 года на шестьдесят восьмом году жизни в дворцовом комплексе Юаньминъюань[124], создание которого началось в 1707 году по приказу императора Канси, а завершилось при императоре Цяньлуне. На исходе второй «опиумной войны» этот дворец будет сожжен интервентами, которые таким образом в очередной раз подтвердят свою репутацию «заморских варваров».

Император Даогуан имел пятнадцать жен: четырех императриц, одну императорскую благородную супругу, троих благородных супруг, троих супруг и четырех наложниц. Жены родили императору девятерых сыновей, двое из которых умерли во младенчестве, а старший сын принц Ивэй, рожденный супругой Хэ из маньчжурского рода Хойфа Нара, скончался при жизни отца в возрасте двадцати трех лет при весьма неясных обстоятельствах – есть записи о том, что он был болен, но не понятно, чем именно, так что можно заподозрить и отравление, ведь принц считался вероятным наследником престола (однако не был назначен им официально).

В итоге император Даогуан назначил своим преемником четвертого сына Ичжу, рожденного в 1831 году благородной супругой Цюань из маньчжурского клана Ниохуру, которая в 1834 году была повышена до императрицы и вошла в историю как императрица Сяоцюаньчэн. Как принято считать, принц Ичжу выгодно отличался от своих братьев способностями и демонстрировал успехи в учебе, почему и был избран отцом в преемники. К слову будь сказано, принц Ивэй учиться не желал, никакими успехами не блистал, а однажды даже был наказан отцовской рукой за то, что пригрозил казнить своего учителя, когда станет императором. Единственным достоинством Ивэя была красивая внешность, впрочем, среди правителей династии Цин откровенно некрасивых не было, все имели приятную в той или иной степени внешность, к которой, к сожалению, далеко не всегда прилагался ум.

Что ж, пора подводить итоги и, как несложно догадаться, они будут крайне неутешительными. Никудышный император Даогуан, которого с полным на то правом можно назвать позором благородного дома Айсингьоро, получает пять баллов по стобалльной шкале – за то, что смог продолжить род, породив дееспособного наследника. Правда, из дома Айсингьоро больше не выйдет ни одного мало-мальски значимого правителя, а сама династия Цин падет спустя семьдесят два года после смерти Даогуана.

Но пока еще империя Цин выглядит могущественной, несмотря на поражение, нанесенное ей британцами. И если бы сейчас воскресли Чжугэ Лян с Гуань Юем… Стоп! Никаких «если»! У нас историческое повествование о династии Цин, а не продолжение романа «Троецарствие».

Образ жизни Айсингьоро Ичжу, избравшего для своего правления девиз Сяньфэн («Вселенское процветание»), почтительные историки характеризуют как «полный излишеств», а непочтительные прямо пишут о том, что преемник недалекого императора Даогуана имел выраженное пристрастие к алкоголю и опиуму, а также отличался распущенностью, которая была приложением к двум основным порокам. Да, вот такую иронию проявила судьба по отношению к императору Даогуану, пытавшемуся бороться с распространением опиума в империи: его сын, пристрастившийся к этому зелью с помощью дворцовых евнухов, выкуривал по нескольку трубок в день, а сколько именно – история умалчивает.

В пору тяжелых испытаний государство нуждается в сильных правителях, но Сяньфэн, пожалуй, был наихудшим из цинских императоров, как по способностям, так и с виду – родился он недоношенным, вид имел болезненный, да вдобавок ко всему хромал, потому что сломанная после падения с лошади нога срослась неудачно. Императора принято сравнивать с драконом, но придворные Сяньфэна добавляли к этому лестному сравнению слово «хромой», отчего оно сразу же приобретало уничижительный оттенок. Цинская империя тоже хромала, подобно своему повелителю, причем на обе ноги.

Имелись ли предпосылки к свержению императора Сяньфзна? О, еще какие… Спустя несколько месяцев после восхождения Сяньфэна на Драконовый престол[125], а именно летом 1850 года, на юге империи вспыхнуло восстание тайпинов, в ходе которого было создано независимое государство. А уж если повстанцы создают свое государство, то от этого недалеко и до смены династий… Восстание, которое правительству удалось подавить лишь спустя четырнадцать лет, окончательно подрубило могущество «несокрушимой» Цинской империи, а содействие в этом оказала вторая «опиумная война». Никакого «процветания» при императоре Сяньфэне не было и в помине. Исторически достоверным стал бы девиз, содержащий в себе иероглиф «до» («墮») – «упадок».

Начнем с восстания, поскольку оно вспыхнуло за шесть лет до второй «опиумной войны». Вдохновителем тайпинского восстания, начавшегося в провинции Гуанси, был сельский учитель Хун Сюцюань, создавший Общество поклонения Небесному Владыке, секту, имевшую некоторые черты политической организации. Смешав вместе христианство, буддизм и даосизм, Хун Сюцюань провозгласил идею всеобщего равенства и братства, воплощением которого стало создание Небесного государства великого благоденствия – «Тайпин тяньго», от названия которого и произошло название восстания. На первом месте в учении Хуна стояло христианство, а себя он объявил ни много ни мало младшим братом Иисуса Христа, посланным на грешную землю для создания царства справедливости и всеобщей гармонии. «Небесный правитель» противопоставлялся погрязшему в пороках императору Сяньфэну, который вдобавок ко всему был маньчжуром. Надо отметить, что маньчжурскую карту, в том или ином виде, разыгрывали практически все повстанцы, но на деле к середине XIX века цинская династия окончательно «китаизировалась», а сами маньчжуры утратили бо́льшую часть своего былого влияния. Но, как известно, «ошибки предков будут ставиться в укор семи поколениям»… Несмотря на все усилия, маньчжурским правителям так и не удалось стать своими для китайцев.

Вместе с китайцами в восстании с момента его начала приняли участие чжуаны[126], многие из которых были приверженцами христианства (принято считать, что свое синкретическое учение Хун Сюцюань создавал именно в расчете на поддержку чжуанов). Первым значительным успехом повстанцев стал захват Юнъани в конце августа 1851 года. Там создано правительство Небесного царства, ведущие роли в котором играли тянь-ван («небесный князь») Хун Сюцюань, дун-ван («восточный князь») Ян Сюцин, си-ван («западный князь») Сяо Чаогуй, нань-ван («южный князь») Фэн Юньшань, бэй-ван («северный князь») Вэй Чанхуэй и и-ван («князь-помощник») Ши Дакай. Классический роман «Речные заводи» посвящен описанию приключений повстанцев, обосновавшихся на горе Ляншаньбо во времена династии Сун, но многие его обстоятельства были схожи с восстанием тайпинов. О том, насколько серьезным было это восстание, можно судить хотя бы по тому, что в государстве тайпинов проживало более тридцати миллионов человек (!), а также по тому, что тайпинам едва не удалось захватить Пекин… Маньчжуров тайпины ненавидели, считали их угнетателями и безжалостно с ними расправлялись. Так, например, взяв Нанкин, они вырезали двадцать тысяч маньчжуров, попавших к ним в руки. В случае захвата тайпинами Пекина всем представителям дома Айсингьоро грозила смерть.

Непосредственно к императору Сяньфэну описываемые в этой главе политические события особого отношения не имели, поскольку дела правления он перепоручил сановникам империи, а сам проводил время в свое удовольствие. Оно и к лучшему, потому что никаких качеств, подобающих правителю, Сяньфэн не имел, вплоть до того, что не стеснялся проявлять малодушие перед сановниками – известно, что, узнав о взятии тайпинами Нанкина, император разрыдался прямо на совете. Сыну Неба положено в любых обстоятельствах хранить спокойствие, а если придется нарушить это правило, то лучше выказать гнев, нежели страх, ну а рыдать уместно только в одном случае – при известии о смерти отца. Но, как известно, судьбы правителей неотделимы от судеб государств, во главе которых они поставлены, так что продолжим наш рассказ.

Политика тайпинов крайне импонировала простому народу, вечно страдавшему от угнетения власть имущих. Всеобщее равенство, справедливость, упразднение сословных различий, раздел имущества богатых среди бедных… Недаром же Председатель Мао считал тайпинов героическими революционерами XIX века. Железная «революционная» дисциплина и поддержка народных масс сделали тайпинскую армию несокрушимой. Вдобавок тайпины активно перенимали у своих врагов все полезное, вплоть до производства оружия.

Но при всей своей замечательности тайпины все же потерпели поражение. Правда, это произошло уже при сыне и преемнике Сяньфэна императоре Тунчжи, но раз уж мы начали разговор о тайпинах в этой главе, то в ней же его и закончим, иначе выйдет не очень удобно.

Главной проблемой тайпинов стала междоусобная борьба в высших кругах руководства. Изначально восстанием руководил отец-основатель Хун Сюцюань, но довольно скоро он превратился в идейного вождя с титулом «Небесного императора», а реальная власть сосредоточилась в руках бывшего торговца из провинции Гуанси Ян Сюцина, которого Хун назначил главнокомандующим тайпинской армии и дал ему титул дун-вана. Среди «старых братьев» (так назывались те, кто стоял у истоков восстания) были выходцы из Гуанси и Гуандуна, между которыми существовали определенные противоречия. «Меж четырех морей все люди братья», но при этом уроженцы разных мест склонны к соперничеству между собой, и с этим ничего не поделать. К разногласиям между «старыми братьями» добавились разногласия между гуансийцами, делившимися на сторонников дун-вана Ян Сюцина и бэй-вана Вэй Чанхуэя. Вдобавок «старые братья-южане» враждовали с «новыми братьями», уроженцами центральных провинций… Лучше всего к тайпинской верхушке подходило определение «клубок змей», и эти «змеи» сами себя уничтожили.

В начале сентября 1856 года сторонники Вэй Чанхуэя перебили сторонников Ян Сюцина и почти всю родню Ши Дакая. Как принято считать, было убито более тридцати тысяч человек. Такое кровавое самоуправство вызвало недовольство среди тайпинов, и Хун Сюцюаню пришлось казнить Вэй Чанхуэя и его ближайшего помощника, бывшего рудокопа Цин Жигана. Руководящие полномочия перешли к Ши Дакаю, поскольку сам Хун Сюцюань больше тяготел к развлечениям, нежели к скучной рутине правления. Однако скоро Хун Сюцюаню стало ясно, что в лице Ши Дакая он получил второго Ян Сюцина. Хун Сюцюань отстранил Ши Дакая от власти, которая перешла к братьям Хуна и его доверенным людям, что привело к расколу в рядах тайпинов: Ши Дакай со стотысячной армией ушел из Нанкина в провинцию Цзянси, где стал вести себя как самостоятельный правитель. Воспользовавшись благоприятной ситуацией, правительственные войска усилили натиск и в 1858 году смогли серьезно потеснить повстанцев, но окончательное подавление восстания пришлось отложить из-за начавшейся второй «опиумной войны», и этот вынужденный шаг оказался стратегически верным, поскольку в государстве тайпинов назревали серьезные проблемы. Главной из проблем стал общий упадок, вызванный продолжительными войнами, плохим руководством и недостатком средств. Второй проблемой стало поведение тайпинов, которые с течением времени и ростом недовольства их политикой все сильнее уподоблялись «нечеловеколюбивому» цинскому правительству. Третья проблема, которую, в принципе, можно было бы поставить на первое место, заключалась в той фанатической нетерпимости, которую Хун Сюцюань и его последователи проявляли по отношению к конфуцианству, буддизму и даосизму. Такое поведение не встречало понимания в народе, привыкшем к мирному сосуществованию разных религий. Китаец почитает предков согласно конфуцианской традиции, обращается за предсказаниями к даосам и с уважением относится к буддийским святыням. Система Сань цзяо[127] – основа китайской духовной жизни, недаром же говорится, что «внешне каждый китаец является последователем Конфуция, внутри же он мистик-даос, а на пороге смерти становится буддистом, надеющимся на будущую жизнь». В эту систему, как показывает жизнь, может гармонично вписаться и Иисус Христос, проповедовавший ценности, многие из которых близки китайскому менталитету, но нельзя именем Христа разрушать чужие алтари, это негуманно и несообразно. В свое время на тайпинов возлагали определенные надежды западные державы, но, когда стало ясно, что тайпинам не под силу сокрушить империю Цин, они из вероятных союзников превратились в досадную помеху, особенно с учетом того, что тайпины жестко преследовали употребление и распространение опиума. Короче говоря, все обстоятельства складывались против тайпинов и время играло против них. Вдобавок у правительства имелся надежный человек – сановник Цзэн Гофань, назначенный наместником области Лянцзян, включавшей провинции Цзянсу, Цзянси и Аньхой. Цзэну были предоставлены чрезвычайные полномочия для борьбы с повстанцами в его наместничестве, а также в провинции Чжэцзян, и он воспользовался этим полномочиями наилучшим образом, сокрушив Небесное государство великого благоденствия в июле 1864 года, когда правительственными войсками был взят Нанкин. Борьба с оставшимися тайпинскими отрядами затянулась до февраля 1866 года, но победный исход ее был предрешен.

Вернемся, однако, в правление императора Сяньфэна, обещавшего своим подданным Вселенское процветание. После восхождения императора на престол начался подбор девушек для его гарема. У знатных маньчжурских родов была привилегия, которая вместе с тем выглядела как повинность. Родители, имевшие девочек, были обязаны регистрировать их по достижении половой зрелости и не заключать никаких брачных соглашений до тех пор, пока их дочь не предстанет перед чиновниками, ответственными за набор кандидаток в императорский гарем. Наложницы попадали в гарем разными путями – кого-то преподносили в дар, на кого-то император случайно обращал внимание, но этот путь был основным.

Выбор предстояло делать самому Сыну Неба. На стадии предварительного отбора уполномоченные лица отбраковывали откровенно некрасивых девушек или тех, кто имел какой-нибудь телесный изъян. Согласно традиционным представлениям, никакие изъяны не могли компенсироваться красотой – если девушка едва заметно прихрамывала или была косноязычна, то ей путь в гарем был закрыт даже в том случае, если бы она превосходила красотой саму Си Ши[128].

Остановимся на отборе наложниц поподробнее, поскольку эта историческая деталь весьма интересна, а для императора Сяньфэна она имела особо важное значение, поскольку с обитательницами гарема он проводил гораздо больше времени, чем с сановниками.

Итак, в назначенный день повозки с кандидатками въезжали в Запретный город через северные ворота, называвшиеся Воротами Божественной силы. Эти ворота играли роль служебных. Южные Полуденные ворота были парадными, и женщинам через них проходить запрещалось. Исключение делалось только для императрицы в день свадебной церемонии.

Придворные евнухи вели девушек в большой зал и выстраивали в несколько рядов, между которыми оставалось достаточно места для прохода. В этот день кандидаткам дозволялось не приветствовать императора ритуальными поклонами коутоу, поскольку Сын Неба должен был видеть их в полный рост. Разумеется, для визуального увеличения роста использовались доступные женщинам ухищрения – высокая прическа, обувь на высокой платформе. Одежде полагалось быть скромной, дабы внешний блеск не отвлекал императора от разглядывания сути. Важное значение имели манеры, которые в конфуцианской традиции ценятся выше внешности. Чувства кандидатки могли выражать лишь взглядами и улыбками, но излишнее усердие проявлять не стоило, поскольку благородной девушке, желающей делить ложе с императором, полагалось быть скромной.

Если Сыну Неба было угодно обратить на девушку свое сиятельное внимание, то кандидатке предстояла проверка в гареме, которая представляла собой нечто вроде детальнейшего медицинского осмотра. Сохранила ли девственность? Нет ли каких-то болезней? Чиста ли кожа? И так далее… Затем устраивался обстоятельный экзамен по части манер и образованности, и те, кто проходил все этапы конкурса, удостаивались чести стать императорской наложницей. Новеньким обычно присваивался самый низший ранг, с которого начиналась их придворная карьера. Венцом карьеры был статус матери наследника престола.

Так вот, в июне 1852 года императору Сяньфэну было угодно обратить внимание на невысокую девушку из рода Нара, которая станет одной из величайших правительниц не только в китайской, но и во всей мировой истории. Только за это в конце нашей главы мы выставим ему тридцать баллов по нашей стобалльной шкале и, таким образом, непутевый сын превзойдет своего прилежного, но недалекого отца.

О девушке из рода Нара будет сказано в свое время (и немало), а пока что давайте перейдем к обстоятельствам, вызвавшим вторую «опиумную войну». Реальным правителем государства при императоре Сяньфэне был некий Сушунь из дома Айсингьоро, начавший карьеру со службы в императорской гвардии. Довольно скоро этот ловкий интриган смог занять должность руководителя Ведомства по делам Монголии и Тибета, а также ряд других высоких должностей. Сяньфэн «прислушивался к советам» дальнего родственника, иначе говоря, передал все бразды правления в его руки. Вскоре после смерти Сяньфэна Сушунь лишится своей умной головы, но до этого еще далеко…

Подобно многим не слишком умным цинским сановникам, Сушунь был преисполнен реваншистских настроений. Он решил показать «заморским варварам», кто является истинным хозяином на территории империи. С благословения высших инстанций (а то и по их прямому указанию) цинские чиновники начали чинить разные препятствия иностранным торговцам, нарушая обязательства, взятые на себя правительством в рамках подписанных ранее договоров. При попустительстве властей участились нападения на европейцев, которым недвусмысленно намекали на то, что им лучше убираться прочь… В сложившихся обстоятельствах Великобритания и другие державы потребовали от императорского правительства перезаключения договоров на более выгодных для них условиях, а также обеспечения соблюдения достигнутых договоренностей. Правительство отказалось удовлетворить эти требования, а Великобритания, бывшая главным иностранным игроком на китайской арене, не стала настаивать, поскольку в то время вела войну с Россией[129]. Цинский двор не следил за международной обстановкой и не делал положенных выводов, поэтому нежелание Британии обострять конфликт было истолковано как слабость, и притеснения, чинимые иностранным торговцам, усилились. Дошло до того, что в феврале 1856 года в заключении от пыток скончался французский миссионер Огюст Шапделен, которого арестовали в Гуанси по обвинению в обращении в католицизм родственника китайского чиновника и приговорили к смертной казни. Ранее заключенные договоры разрешали деятельность христианских миссионеров на территории Цинской империи, а кроме того, подданные французской короны пользовались правом экстерриториальности и судить их мог только французский консул. Другим веским поводом к объявлению войны стал захват в реке Чжуцзян судна «Эрроу», плывшего под британским флагом. Местные власти подозревали, что экипаж судна (к слову будь сказано, состоявший из китайцев) занимался контрабандной и пиратством. У британского консула в Кантоне Гарри Паркса этот инцидент вызвал возмущение, которое подогревалось оскорблением, нанесенным британскому флагу, который был спущен по распоряжению цинского чиновника. Под угрозой немедленного начала военных действий экипаж был освобожден, но извинений по поводу оскорбления флага британцы так и не дождались.

Скажем прямо: оба инцидента стали следствием неразумной политики цинских властей, направленной на обострение отношений с западными державами. Старинная пословица гласит, что умного сына не приходится наказывать дважды. Цинское правительство во главе с Сушунем так и напрашивалось на повторное наказание, и это притом что пока еще не была выплачена до конца контрибуция, наложенная на империю по итогам первой «опиумной войны». Если правительство надеялось, что ему удастся отказаться от выплаты контрибуции, то чем, интересно, подпитывались эти надежды? Предвосхищая вопросы, могущие возникнуть у читателей, нужно сказать, что цинская армия осталась точно такой же, какой и была в период первой «опиумной войны», нового вооружения в ней не появилось и тактику британцев никто из цинских военачальников не изучал.

В конце октября 1856 года британская эскадра под командованием контр-адмирала Майкла Сеймура начала обстреливать Кантон, и вскоре британцы захватили защищавшие город форты на реке Чжуцзян. Эта мера подавалась не как начало новой войны, а как стремление защитить европейские фактории в Кантоне, иначе говоря, у цинских властей пока что была возможность решить дело миром. Однако наместник Лянгуана Е Минчэнь, сделавший карьеру во многом благодаря твердости, проявляемой по отношению к иностранцам, пошел на обострение конфликта, пообещав выплачивать по тридцать фунтов за принесенную ему голову «британского дьявола». Премия превышала годовой заработок крестьянина или кули[130], поэтому европейцев начали истреблять с великим рвением…

В наше время к Е Минчэню относятся по-разному. Многие не осуждают его за развязывание второй «опиумной войны», а, напротив, считают героем, противостоящим британской экспансии. В Гуанчжоу ему поставили памятник… Что можно сказать по этому поводу? Противостоять чужеземной экспансии – долг каждого патриота, но о последствиях своих действий все же нужно задумываться. Можешь изгнать иностранных интервентов – действуй! Но если не можешь, то не обостряй отношения. «Война – это путь к выживанию или гибели, – учил великий стратег Сунь-цзы. – Все следует тщательно взвесить и обдумать».

Сеймур был вынужден просить помощи, и британское правительство направило в Китай пятитысячный корпус, а к британцам присоединились французы, желавшие отомстить за смерть несчастного Шапделена. Сил у британцев и французов было не очень-то много, поэтому ко взятию Кантона они готовились очень долго и тщательно – штурм состоялся только 29 декабря 1857 года после продолжительного обстрела города из корабельных орудий. Но крупный город был взят, что называется, «с наскоку» – за несколько часов.

Союзники рассчитывали, что взятие Кантона сподвигнет цинское правительство к переговорам и потому не стали развивать свой успех. Однако переговоров они не дождались – правительство проигнорировало последнюю возможность урегулирования конфликта. Итогом этого упрямства стало занятие союзниками Тяньцзиня в конце мая 1858 года. Тяньцзин был водными воротами Пекина, а основная масса продовольствия доставлялась в столицу по воде, так что Сушуню, действовавшему от имени императора Сяньфэна, пришлось начать переговоры с британцами и французами. Итогом переговоров стали Тяньцзиньские трактаты, подписанные с Британией, Францией, а также с Россией и Соединенными Штатами, которые непосредственно в конфликте не участвовали, но воспользовались удобным случаем для получения новых выгод. Империя Цин шла на очередные уступки, открывала для торговли с западными державами шесть новых портов, обязалась возместить противной стороне военные издержки и даже пообещала более не использовать для обозначения британских подданных иероглиф «И» («夷») – «варвар».

На сей раз цинское правительство сделало кое-какие выводы относительно того, как нужно противостоять «заморским дьяволам» (однако до реорганизации и переоснащения армии дело так и не дошло). В июне 1859 года, когда британский и французский представители плыли в Пекин для ратификации Тяньцзиньских трактатов, им было предложено высадиться в городе Бэйтане недалеко от впадения реки Байхэ в Желтое море, а далее следовать по суше. Однако на кораблях посланники чувствовали себя в безопасности, а на суше – нет, поэтому они обратились к британскому адмиралу Джеймсу Хоупу с просьбой о том, чтобы его эскадра проложила бы свободный путь до Пекина. Хоуп атаковал форты Дагу, закрывавшие устье Байхэ, но встретил ожесточенный отпор и был вынужден отступить в Шанхай.

Союзники тоже сделали кое-какие выводы, главным из которых была необходимость преподать императору и его правительству окончательный сокрушающий урок. Действие малыми силами уменьшало военные расходы, но внушало цинским военачальникам надежды на возможную победу над «заморскими варварами» при более благоприятных обстоятельствах. На сей раз Британия отправила в Китай двенадцатитысячный корпус под командованием генерала Джеймса Хоупа Гранта, а Франция – немногим более семи с половиной тысяч солдат, которыми командовал генерал Шарль Кузен-Монтабан. Оба генерала были опытными вояками, а Грант вдобавок участвовал в первой «опиумной войне» и хорошо знал местные реалии.

Не забываем, что фоном для второй «опиумной войны» служило восстание тайпинов, отвлекавшее на себя изрядные цинские силы. Это так, к слову. В подобной ситуации императору Сяньфэну и его окружению следовало проявлять особую осторожность, но император жил от одной трубки с опиумом до другой, а его высшие сановники не отличались мудростью и дальновидностью – недаром же говорится, что у царя черепах не будет в слугах драконов. К тому же на цинском небосводе взошла новая звезда – звезда военачальника Сэнгэринчена, который был потомком Хасара, младшего брата Чингисхана. Сэнгэринчен хорошо показал себя в войне с тайпинами и потому император и Сушунь поручили ему защиту Тяньцзиня, то есть – защиту столицы.

Однако блистательный военачальник, состоявший в родстве с великим Чингисханом, проиграл решающее сражение, состоявшееся 21 сентября 1860 года у моста Балицяо, который в то время находился на окраине Пекина и служил одними из городских «ворот». Императоры добирались сюда в паланкине, чтобы пересесть на судно или на лошадей.

В распоряжении союзников было десять тысяч солдат, а Сэнгэринчен располагал тридцатью тысячами «знаменной» конницы и примерно таким же количеством пеших воинов. Кроме того, были у Сэнгэринчена и пушки – как-никак он оборонял последний рубеж на подступах к императорским дворцам. Но это был как раз тот случай, когда исход битвы решили техническое превосходство и выучка. Статистика была позорной. Союзники потеряли убитыми пять человек, а Сэнгэринчен – не менее трех тысяч. Император бежал на северо-восток, в свою летнюю столицу Жэхэ, оставив для переговоров с противником своего младшего брата Исиня, известного как великий князь Гун.

7 октября 1860 года союзниками был захвачен дворцовый комплекс Юаньминъюан, который защищал только небольшой отряд стражников. Дворец был разграблен и сожжен, а его легкий захват показал, что цинская армия после расстрела у моста Балицяо деморализована и сопротивление оказывать не способна. Союзники вернулись к Пекину и потребовали впустить их в город, угрожая в противном случае обстрелом из орудий. 13 октября князь Гун сдал город.

Позор был невероятный – враг в столице, император бежал, его дворец сожжен… Но еще позорнее оказались конвенции, подписанные с Британией и Францией в конце октября. Цинское правительство обязывалось выплатить каждой из держав по восемь миллионов серебряных лянов контрибуции, открывало для иностранной торговли Тяньцзинь, передавало Британии южную часть Цзюлунского полуострова вдобавок к Гонконгу, допускало использование китайской рабочей силы во французских и британских колониях, а также разрешало западным миссионерам арендовать и приобретать земельные участки для строительства миссий. На этом охота «дергать заморских варваров за бороды» иссякла.

Считается, что кончине императора Сяньфэна, умершего в Чэндэ 22 августа 1861 года в возрасте тридцати лет, поспособствовал стресс, вызванный бегством из Пекина. Другой причиной смерти императора называют сильную жару. Но можно с уверенностью предположить, что Сяньфэна погубил его образ жизни.

За день до ухода к Желтым источникам Сяньфэн назначил преемником своего пятилетнего сына Цзайчуня. Всего у императора было двое сыновей, но младший, рожденный благородной супругой Вэнь из маньчжурского рода Сюй, умер во младенчестве. Матерью Цзайчуня была наложница из рода Нара, которую за рождение первенца император повысил до ранга благородной супруги.

Сяньфэн назначил при малолетнем сыне регентский совет из восьми сановников, в число которых вошел и Сушунь, а для того чтобы подстраховаться от узурпации власти, установил, что указы регентского совета вступают в силу после их одобрения благородной супругой И, матерью Цзайчуня, и императрицей Цыань. Это вкратце, а подробно об обстоятельствах, сложившихся вокруг юного Цзайчуня, вошедшего в историю как император Тунчжи, будет рассказано в следующей главе.

За выбор наложницы, ставшей матерью наследника престола, император Сяньфэн, как уже было сказано выше, получает тридцать баллов по стобалльной шкале.

До падения империи Цин на Драконовом престоле успеют посидеть еще трое императоров, но править империей почти все это время будет благородная супруга И, известная как вдовствующая императрица Цыси. Именно благодаря ей империя Цин сможет перейти из XIX в XX век.

«Но должны же быть у человека хоть какие-то достоинства?! – могут воскликнуть сейчас некоторые читатели. – Ну должно же его привлекать хоть что-то, кроме опиума и постельных утех!».

Император Сяньфэн интересовался искусствами, главным образом – оперой и театром, разделяя пристрастия большинства своих подданных. Уже упоминавшийся выше француз Эварист Регис Гюк писал в своих записках о путешествии в империю Цин: «Нет, наверное, на свете другого народа, так страстно увлеченного театральным искусством, как китайцы… поистине они – нация актеров. Прожив среди них определенное время, нельзя не удивляться тому, как европейцам вздумалось считать Китай огромной академией, населенной мудрецами и философами. Нет, Поднебесная гораздо больше похожа на огромную ярмарку, где… вы видите театральные сцены во всех кварталах городов, паяцев и комедиантов, которые беспрестанно развлекают зрителей… Театры существуют повсюду».

Сяньфэн сочинял музыку для опер, сам ставил представления и сам в них участвовал. Нанимать наставников для обучения актерскому мастерству император не мог – такое ему не подобало, но Сяньфэн нашел выход – нанимал актеров для обучения дворцовых евнухов, а сам наблюдал за процессом и повышал свой уровень. Из музыкальных инструментов император предпочитал барабан, который, как принято считать, нравится решительным людям, и флейту, инструмент для людей острого ума (но обоих этих качеств у Сяньфэна не было и в помине).

В дворцовой канцелярии будущую мать наследника престола записали как «женщину из рода Нара», не упомянув ее конкретного имени. Звали ли ее Син и имела ли она в детстве какие-то прозвища, достоверно неизвестно, так что проще будет называть ее именем, под которым она вошла в историю, – Цыси. Это имя она выбрала себе сама[131], «Милосердная и Ниспосылающая Счастье» под именем вдовствующей великой императрицы. Это имя ей присвоили для выражения почтения к августейшей особе, а означает оно «Благожелательная и веселая».

Благородство рода не является гарантией благополучия. В свое время прадед Цыси служил в императорском казначействе, где был одним из отвечавших за хранение серебра. В начале правления императора Даогуана в казначействе обнаружилась огромная недостача в девять миллионов лян серебра, которую распределили между всеми ответственными, включая и тех, кто уже успел умереть. Так на деде Цыси, служившем в Ведомстве наказаний, повис непосильный долг, размером более сорока тысяч лянов. По прошествии некоторого времени дед оказался в тюрьме, где должен был пребывать до тех пор, пока долг не будет выплачен его сыном – император был самым строгим из всех кредиторов своего государства. Отец Цыси смог выплатить бо́льшую часть долга, но семье пришлось жить в режиме строгой экономии. Цыси, как старшая дочь, помогала родителям, чем могла, а умела она только вышивать, но в такой ситуации, когда каждый цянь на счету, продажа вышивок была для семьи хорошим подспорьем. Невзгоды, перенесенные в детском возрасте, закаляют характер и учат рассчитывать на собственные силы. Юная Цыси хорошо усвоила урок, преподанный ей жизнью.

Императрица Цыань, официальная супруга императора Сяньфэна, не рожала детей (возможно, что и не по своей вине), так что у всех наложниц и супруг императора был шанс на возвышение, связанный с рождением преемника. Демонизация образа императрицы Цыси как жестокой узурпаторши привела к появлению множества легенд, в которых она выступает в неприглядном свете. Например, стоило какой-то императорской наложнице почувствовать себя беременной, как Цыси посылала ей угощение с ядом. А еще ходили слухи, будто на самом деле Цзайчуня родила служанка по имени Чуин, убитая по приказу Цыси сразу же после родов, но реалии поздней цинской эпохи с ее чрезмерно раздутым придворным штатом потребовали бы участия в этой подмене большого количества людей, что вряд ли бы могло обеспечить сохранение тайны. Неудивительно, что у Сяньфэна были проблемы с появлением наследника, поскольку опиум снижает подвижность сперматозоидов и длительное его употребление может сделать мужчину бесплодным. Но если уж предполагать обман, то скорее можно предположить, что Цыси забеременела от другого мужчины (это было не так уж и сложно) и, на свое счастье, родила мальчика. Но достоверных данных об этом у нас нет, так что будем считать Цзайчуня сыном Сяньфэна и потомком Нурхаци-основателя. Кстати говоря, сведения о том, что именно Цыси приучила Сяньфэна к употреблению опиума, не соответствуют действительности, поскольку император употреблял наркотик еще до своего вступления на престол.

В литературе часто можно встретить упоминания о том, как Цыси старалась привлечь внимание императора, когда тот гулял в саду, своим пением. Возможно, подобные попытки имели место, поскольку из придворных записей известно, что в течение первых двух лет своего пребывания в гареме Цыси не пользовалась вниманием своего царственного супруга. Однажды она рискнула обратить на себя внимание Сяньфэна, подступив к нему с советами, касавшимися борьбы с восставшими тайпинами, но получила совсем не то, чего ожидала, – император разгневался и приказал императрице Цыань заняться воспитанием дерзкой наложницы. Жизнь Цыси буквально повисла на волоске, но ей удалось расположить императрицу к себе, причем настолько, что та поспособствовала повышению Цыси в ранге и, видимо, не без ее протекции Цыси наконец-то попала на императорское ложе и 27 апреля 1856 года родила сына, которого назвали Цзайчунем. Императрицей за это Цыси Сяньфэн не сделал, поскольку находился под определенным влиянием Цыань, которая вела себя безупречно и не давала повода для лишения ее титула, но возвысил до ранга благородной супруги. Таким образом, Цыси заняла в придворной женской иерархии второе место после императрицы Цыань, которую она почтительно называла «старшей сестрой», несмотря на то что императрица была на полтора года моложе. Что же касается происхождения, то род Ниохуру, относящийся к Желтому знамени с каймой, стоял в иерархии Восьми великих маньчжурских родов выше рода Нара, но это в данном случае особого значения не имело. Важно было то, что Цыань была императрицей, а Цыси – матерью наследника престола.

Если муж похож на слизня, то жене приходится быть Гуань Юем – Цыань и Цыси достигли при дворе определенного влияния и продолжали оставаться союзницами, особенно с учетом того, что для подтверждения права Цзайчуня на наследование престола он был усыновлен императрицей Цыань. Образованная и умная Цыси постепенно завоевала доверие своего беспутного супруга, и он стал поручать ей некоторые государственные дела. При всей своей неприспособленности к правлению, император Сяньфэн понимал, что не следует передавать все полномочия в одни руки, а может, кто-то из близкого окружения внушил ему эту мысль. Помимо Сушуня у императора было еще несколько фаворитов, главные из которых впоследствии станут членами регентского совета при его сыне, а некоторые полномочия были у Цыси и Цыань. Иногда, анализируя расклад, сложившийся при дворе в период правления Сяньфэна, можно предположить, что император был не так уж и глуп, хотя бы по части удержания власти в своих руках. Впрочем, большинство историков склонны приписывать все более-менее разумные поступки императора Сяньфэна влиянию императрицы Цыань и благородной супруги Цыси.

Тандему двух императорских жен противостояла клика сановников во главе с известным нам Сушунем и принцем Цзайюанем из дома Айсингьоро, который в правление императора Сяньфэна занимал ряд ключевых должностей, например – был командующим императорской гвардией. Если придерживаться современного деления на консерваторов и сторонников прогресса, то императорские жены относились ко вторым, поскольку выступали за перемены, а клика Сушуня стояла на консервативных позициях и не считала нужным проводить какие-либо реформы – император могуществен, империя несокрушима, а с «заморскими варварами» мы как-нибудь разберемся.

Возможно, императору Сяньфэну казалось, что, создав «противовес» в виде утверждения постановлений регентского совета Цыань и Цыси, он обеспечил стабильность правления своего преемника, но на деле все вышло наоборот: возникла острая конфронтация между принимающими решения и утверждающими их. Кстати говоря, помимо указа о назначении регентского совета, умирающий император издал еще один указ, запрещавший Цыси вмешиваться в дела правления, когда ее сын станет совершеннолетним. Принято считать, что этот указ был издан под нажимом Сушуня, который сначала хотел заставить Цыси совершить самоубийство, чтобы служить супругу в загробном мире, а когда понял бесперспективность этой затеи, попытался хотя бы ограничить ее права.

Давайте вспомним притчу о могучем тигре, который провозгласил себя правителем животных, но не заметил, как к нему подкралась змея… Двум вдовствующим императрицам не составило труда разделаться со своими оппонентами, и, как принято считать, ведущую роль в этой расправе играла Цыси, сумевшая привлечь на свою сторону младшего брата покойного мужа принца Гуна, шестого сына Даогуана, рожденного монгольской наложницей из рода Борджигин. Князь Гун, он же – Айсингьоро Исинь, не был включен братом в состав регентского совета и потому опасался утратить свое влияние при дворе, а может, и саму жизнь. Так сложился триумвират, которому предстояло долгое время определять судьбу Цинской империи. В анналы истории принято вписывать имена победителей, поэтому время правления триумвирата обычно считают частью правления Цыси. Но не все было так просто и так однозначно…

Что же касается князя Гуна, то император Сяньфэн на протяжении всей своей жизни видел в нем потенциального конкурента, и эти опасения подогревались слухами о том, что в свое время император Даогуан всерьез обдумывал возможность передачи власти шестому сыну.

Прежде всего, триумвирату нужно было разделаться с регентским советом, позиции которого были весьма крепкими – вспомним, что Сушунь принадлежал к дому Айсингьоро, а еще в совет входил принц Цзайюань. Был в совете и еще один представитель правящего дома – принц Дуаньхуа, потомок племянника Нурхаци. Те, кто захотел бы сделать ставку на победителя в придворной борьбе, скорее всего поставили бы на регентский совет… и проиграли бы.

В ноябре 1861 года заговорщики начали действовать. Цыси привлекла на свою сторону не только князя Гуна, но и большое количество придворных – эта великая женщина умела разбираться в людях и нравиться им. Повод для того, чтобы разделаться с регентами, долго искать не пришлось – их, как высших сановников покойного императора, обвинили в небрежности и легкомыслии во время переговоров с «заморскими варварами», следствием чего стало бегство императора Сяньфэна из столицы. До кучи добавили и разных других обвинений, которым мы сейчас уделять внимания не станем, поскольку нам важны не обвинения, а результат. Триумвират победил. Сушунь лишился своей многомудрой головы, а принцы Цзайюань и Дуаньхуа получили узкие полоски белого шелка (нечто вроде шарфов), на которых они повесились, чтобы избежать нарезания на куски. Казни линчи для всех троих требовал принц Гун, изрядно настрадавшийся от произвола родственников в правление старшего брата, но Цыси проявила милость к побежденным, заменив страшную смерть на менее мучительную, и не подвергла казни их родственников, как полагалось при обвинении в государственной измене. Скажем сразу и со всей определенностью: эта достойная женщина не была тем кровожадным монстром, которой ее часто пытаются выставить. Как правительнице ей не раз приходилось принимать сложные решения, но по возможности она старалась поступать милостиво, гуманно. Дело было не столько в гуманности, сколько в мудрости – не следует создавать лишних врагов, особенно если ты сама не принадлежишь к правящему дому Айсингьоро, а являешься «всего лишь» матерью императора. К тому же позиции Цыси как матери императора были не очень-то крепкими, поскольку ее сына усыновила императрица Цыань…

Но умный человек сумеет найти выход из любых обстоятельств и обратит на пользу даже свои поражения. Так, например, оплошность Цыси, рискнувшей не вовремя сунуться с советами к своему супругу, обернулась для нее установлением хороших отношений с императрицей Цыань.

Устранив со своего пути регентский совет, две императрицы и один князь начали вершить государственные дела от имени несовершеннолетнего императора. Сначала новому императорскому правлению был присвоен девиз Цисян («Благополучное и счастливое [правление]»), но очень скоро его заменили на Тунчжи («Совместное правление»). Император Тунчжи не имел склонности к учению, характер имел неуживчивый и упрямый, а когда подрос, стал предаваться распутству с такой охотой, которая невольно наводила на мысль о том, что император Сяньфэн был его настоящим отцом – от фениксов не родятся цилини[132].

К слову будь сказано, на момент избавления от регентского совета Цыси было двадцать пять лет, а императрице Чжэнь шел двадцать четвертый год. В наше время в этом возрасте только начинают настоящую взрослую жизнь, но в XIX веке люди взрослели рано.

История жизни императрицы Цыси настолько ярка и обильна событиями, что рассказ о ней запросто может растянуться на целую книгу, так что мы будем вынуждены уделять внимание только самому важному, чтобы не выйти за рамки нашего повествования.

Великий князь Гун в силу своего происхождения и своих предрассудков был сторонником жесткой политики по отношению к «заморским варварам», и переубедить его не смогла даже печальная судьба дворцового комплекса Юаньминъюань, недвусмысленно намекавшая на то, что нечто подобное может произойти и с Запретным городом. А вот Цыси, будучи свободной от оков традиционалистского мышления, рассматривала правильно организованное сотрудничество с западными державами как благо для Цинской империи (ключевые слова – «правильно организованное»). Открытость для внешнего мира обещала процветание и приток денег в казну, которая к концу правления императора Сяньфэна уподобилась пустоте Уцзи[133]. Расклад был таков: императрица Цыси принимала решения, которые утверждались ее «старшей сестрой», а затем исполнялись великим князем Гуном. Домыслы относительно того, что ведущую роль в триумвирате играл князь Гун, не имеют веского подтверждения – определенным влиянием он, как дядя императора, конечно же, пользовался, но оно не могло перевесить влияния обеих императриц. Да и вообще, как это часто бывает, каждый член триумвирата сам по себе не мог доминировать, доминировал союз двоих против третьего.

Одно из преимуществ императрицы Цыси заключалось в том, что она активно привлекала к делам правления способных людей, в первую очередь придавая значение личным качествам, а не знатности происхождения. С одной стороны, такая политика позволила ей сформировать эффективный аппарат управления государством, а с другой – все ее назначенцы были преданы своей благодетельнице, являвшейся основой их благополучия. «Тот, кто хочет победить, должен помнить о главном, но притом не упускать из виду мелочи», – учил Сунь-цзы. Цыси всегда уделяла внимание мелочам.

Осенью 1872 года шестнадцатилетний император Тунчжи взял в жены дочь высокопоставленного сановника из маньчжурского рода Арутэ, относящегося к Желтому знамени с каймой, а заодно принял в свой гарем двух наложниц. По мнению императора, он отныне был способен к самостоятельному правлению, но обе вдовствующие императрицы настояли на том, чтобы опека закончилась в заранее установленный срок – в феврале следующего года, когда начнется новый год[134].

«Хороший правитель ищет опору в людях, а не в своем происхождении», – сказал когда-то великий мудрец Мо-цзы[135]. Цыси умела находить опору не только в собственных подданных, но и в «заморских дьяволах», например – в американском авантюристе Фредерике Таунсенде Уорде, который начал с борьбы с тайпинами в качестве наемника, а затем стал командиром Всегда побеждающей армии в чине чиновника третьего ранга, высшем для «варвара». Всегда побеждающая армия, в рядах которой служило около двух с половиной тысяч человек, сыграла важную роль в разгроме тайпинов, а сам Уорд умер в сентябре 1862 года от раны, полученной в одном из сражений. В честь заслуг Уорда перед империей Цин по приказу Цыси построили храм – невиданная честь для «заморского варвара».

Цыси сыграла ведущую роль в подавлении тайпинского восстания – она изыскивала средства, назначала на должности военачальников, принимала меры для улучшения положения подданых, чтобы те не поддерживали повстанцев, и т. д. Восстановив в империи спокойствие, Цыси получила важный «бонус» в виде доверия цинской знати, которая именно в ней видела реальную правительницу империи. Однако укрепление позиций Цыси пока еще не ослабляло позиции вдовствующей императрицы Цыань, которая крепко держала в своих изящных руках нити дворцовых интриг, обеспечивая «гармоничное равновесие». В глазах же основной массы подданных, которым дворцовые реалии были неведомы, правителем империи выглядел великий князь Гун.

Отношения с князем Гуном складывались у Цыси непросто. С одной стороны, они относились друг к другу с уважением – Цыси видела в Гуне единомышленника, а он восхищался ее умом. Придворные традиции требовали, чтобы императрицы и вообще все императорские жены общались с мужчинами через желтую ширму, но в отношении князя Гуна Цыси очень скоро перестала соблюдать эту условность. Кроме того, вскоре после восшествия императора Тунчжи на престол, Цыси инспирировала издание указа, по которому великий князь Гун, а также еще четверо дядей императора освобождались от обязанности исполнять перед вдовствующими императрицами ритуал коутоу во время будничных встреч. То была рука дружбы, протянутая старшим принцам дома Айсингьоро, но, как это часто случается, доброе намерение возымело обратный эффект – великий князь Гун возомнил о себе невесть что и перестал выказывать Цыси должное почтение. Более того, он начал вести себя по отношению к ней покровительственно, на правах мужчины и главы правящего дома, к которому Цыси принадлежала лишь «боком», вследствие брака с императором. Дошло до того, что в 1865 году Цыси грубо прогнала князя Гуна прочь и собственноручно написала указ, осуждавший его самонадеянное и высокомерное поведение. На некоторое время старые порядки вернулись – князь Гун падал на колени перед ширмой, из-за которой с ним общалась Цыси, и совершал должное количество поклонов. Решив, что урок преподан хорошо, Цыси вернула Гуну и его братьям отобранную привилегию. Этот урок, помимо Гуна, усвоили все придворные – тигрица показала зубы и дала понять, что относиться к ней нужно почтительно. Для Цыси эта «расстановка приоритетов» имела очень важное значение, поскольку она считалась «младшей сестрой» вдовствующей императрицы Цыань, хотя на самом деле играла в правящем триумвирате ведущую роль.

Противоречия внутри триумвирата обострились в 1869 году, когда князь Гун, поддерживаемый вдовствующей императрицей Цыань, приказал казнить главного придворного евнуха Ань Дэхая, одного ближайших наперсников Цыси. Некоторые историки на основании косвенных данных склонны считать Аня любовником вдовствующей императрицы. Ничего удивительного в этом нет, ведь отсутствие естества не лишает мужчину возможности доставлять женщине удовольствие другими способами. Императрица Цыси находилась в расцвете лет, здоровье у нее было хорошее, так что потребность в мужском внимании явно имела место.

Летом 1869 года Цыси отправила Аня в Сучжоу[136] надзирать над закупками шелка для придворных нужд. Непонятно, чем был вызван этот шаг – то ли необходимостью удалить Аня на некоторое время из столицы, поскольку у того разгорелся конфликт с великим князем Гуном, то ли желанием доставить своему любовнику (если Ань был им) удовольствие от путешествия по Великому каналу.

Согласно традиции, принявшей характер закона, евнухам запрещалось покидать столицу, поэтому цинские сановники сочли поездку Аня возмутительной и дикой, несмотря на то что она совершалась по приказу вдовствующей императрицы Цыси. Надо сказать, что Ань во время плавания по каналу вел себя не очень-то разумно и совсем не сдержанно – привлекал внимание окружающих роскошными одеждами и шумами празднеств, да вдобавок плыл под одним из императорских флагов с изображением золотого трёхлапого ворона Саньцзуняо[137]. Путь лежал через провинцию Шаньдун, наместник которой по имени Дин Баочжэнь в свое время по настоянию Аня был оштрафован на крупную сумму. Дин приказал взять Аня и его сопровождающих под стражу и в таком позорном состоянии отправил их обратно в столицу.

Великий князь Гун и его брат великий князь Чунь (Айсингьоро Исюань) настаивали на казни Ань Дэхая и его ближайших помощников. Вдовствующая императрица Цыань, для которой Ань был все равно что застрявшая в горле кость, поддержала это решение, и Цыси была вынуждена уступить, поскольку в сложившейся ситуации спасти Аня было невозможно. Для того чтобы ее уступка не выглядела как предательство, было придумано сообразное объяснение: якобы во время вынесения Аню приговора Цыси смотрела оперное представление, во время которого просила ее не беспокоить, а к тому времени, как представление закончилось, Ань Дэхай и шестеро его приближенных уже лишились своих голов. Правда, гладким образом дело не обошлось, известно, например, что один из евнухов, дерзнувший обвинить Цыси в гибели Аня, был задушен по ее приказу.

Отношения Цыси с великим князем Чунем, который не входил в правящий триумвират, но пользовался при дворе большим влиянием, осложнились из-за разногласий по вопросу отношения к «западным варварам». В свое время князь Чунь был одним из наиболее рьяных сторонников Цыси, поскольку видел в ней приемлемую альтернативу Совету восьми регентов, которые не смогли оказать достойного отпора «заморским варварам», подвергли империю позору и сократили дни императора Сяньфэна, который так и не смог оправиться от потрясения, вызванного бегством из столицы. Чунь надеялся на то, что Цыси сможет отомстить западным державам за все перенесенные по их вине унижения, не понимая заведомой бесперспективности нового обострения отношений: несмотря ни на что многие представители цинской знати продолжали верить в несокрушимое могущество империи Цин. Цыси же была нацелена на сотрудничество с западными державами и считала, что полезнее будет учиться у них, нежели воевать с ними.

В начале 1869 года, за семь месяцев до казни Ань Дэхая, князь Чунь подал Цыси доклад с требованием об изгнании всех «западных варваров» и возврата к политике «закрытых дверей». Доклад, содержавший развернутый план действий по «закрытию дверей», носил резкий, ультимативный характер – князь Чунь обвинял императрицу в недостаточном почтении к памяти покойного супруга, который «окончил свои дни с болью в душе». Цыси, не желавшая нового обострения международных отношений, поступила очень мудро, предоставив принятие решения высшим сановникам, большинство которых хотело мира, а не войны. Предложения Чуня были отклонены, и ему пришлось с этим смириться, но отношения между ним и Цыси испортились навсегда, и первой жертвой этого стал несчастный Ань Дэхай.

Потерпев неудачу в попытке «надавить сверху», великий князь Чунь решил действовать снизу и спровоцировал в июне 1870 года беспорядки в Тяньцзине. Поводом к беспорядкам послужили слухи о том, что монахини приюта, открытого французскими католиками, похищают китайских детей и вырезают у них глаза и сердца, которые «заморские варвары» поедают для укрепления организма. Были убиты французский консул Анри Фонтанье и еще более двадцати иностранцев, а также около сорока китайцев-католиков. Церкви, церковно-приходские школы и приюты были сожжены… Проведенное расследование установило, что организатором беспорядков стал военачальник Дачжан Чэнь, один из приближенных князя Чуня. Чунь к тому времени успел склонить на свою сторону многих сановников, напирая на то, что сейчас, когда с тайпинами покончено и империя прочно стоит на ногах, настало время для отмщения «заморским варварам». Кроме того, сановники хорошо понимали, что от искры Тяньцзинского инцидента может вспыхнуть вся страна, поскольку негативное отношение к иностранцам царило повсюду. Если бы Цыси выступила в защиту «заморских варваров» и потребовала наказать зачинщиков беспорядков, то утратила бы все свое влияние, поэтому ей пришлось пойти на хитрость. Императрица призналась, что они с ее «старшей сестрой» императрицей Цыань горят желанием отомстить, но считают нужным отложить изгнание иностранцев до совершеннолетия императора, в конце концов, война – это мужское занятие. Для того чтобы промедление не выглядело бы как упрямство или уловка, Цыси доверительно призналась сановникам, что они со «старшей сестрой» пребывают в растерянности и не понимают, что нужно делать…

От французов тоже исходила опасность. Французский посол требовал наказания тяньцзинских погромщиков, но Цыси, как уже было сказано, не могла этого сделать. Для того, чтобы подстегнуть цинское правительство к «правильным действиям», французские канонерки сделали несколько выстрелов по фортам Дагу, что в сложившейся ситуации было совершенно ни к чему. Положение спас сановник Ли Хунчжан, назначенный за свои старания наместником Чжили[138] (так в те времена назывались земли в современной провинции Хэбэй, которые из-за своей близости к столице находились в прямом подчинении императору). Компромиссный план, предложенный Ли, состоял в том, что несколькими наиболее активными погромщиками нужно пожертвовать ради успокоения западных держав, но наказание не должно приобретать массового характера, чтобы не спровоцировать новые беспорядки. Нанесенный французам ущерб был компенсирован из императорской казны по принципу «яшма за глину»[139], а сановника Чунхоу, бывшего наместника Чжили, который пытался защищать иностранцев от погромщиков, направили в Париж с заверениями в дружбе и готовности к примирению. Франция с июля 1870 года воевала с Пруссией и не была расположена к ведению боевых действий на востоке, поэтому французское правительство с готовностью пошло на мировую.

Великий князь Чунь, поддерживаемый вдовствующей императрицей Цыань, продолжал настаивать на наказании «заморских варваров». В начале 1871 года он подал Цыси новый доклад-ультиматум, гораздо более резкий, чем первый, и начал обвинять великого князя Гуна в «измене долгу» и раболепстве перед «заморскими варварами», то есть на деле – перед императрицей Цыси. Реваншистские взгляды обеспечили Чуню большую популярность в обществе, что, в сочетании с поддержкой императрицы Цыань делало его неуязвимым, а кроме того, после смерти принца-регента Цзайюаня к Чуню перешла должность командующего дворцовой гвардией (по поводу распределения ролей при дворе можно вспомнить выражение: «Командующий гвардией держит двор за руки, а главный евнух – за горло»).

Ситуацию, сложившуюся при дворе в 1871 году, можно охарактеризовать как «затишье перед бурей». Противоборствующие группировки вели подковерную борьбу в ожидании перехода власти от императриц-регентш к императору Тунчжи, который уже начал демонстрировать свою готовность к правлению.

При дворе о юном императоре сложилось нелестное мнение. Успехами в учебе он похвастаться не мог – при виде книг им овладевала паника, в суть прочитанного он не проникал, суждения выносил поверхностные, а стихи писал неумные и нескладные[140]. Сидению над книгами император предпочитал оперные представления, чередуя роль зрителя с ролью участника (еще одна черта, роднившая его с отцом). Известно, что Цыси выражала беспокойство по поводу неспособности сына связно излагать свои мысли. В дневнике главного императорского наставника Вэна Тунхэ содержится много горьких записей, посвященных нерадивости и глупости его царственного воспитанника. «Что нам делать? Что нам делать?» – в отчаянии спрашивал себя Вэн, но ответа на этот вопрос дать не мог. Тунчжи относился к Вэну неприязненно, но был весьма расположен к наставнику по имени Ван Цинци, который пытался всячески угождать императору вплоть до организации тайного посещения борделей за пределами Запретного города (обзаводиться женами можно было только с наступлением шестнадцатилетия, а тяга к любовным утехам проснулась у Тунчжи гораздо раньше, причем развлекался он не только с женщинами, но и с мужчинами).

Цыси проявляла по отношению к сыну разумную и оправданную строгость, полагая, что выпрямлять кривое нужно как можно раньше. Она старалась сделать сына хотя бы мало-мальски пригодным к правлению, а своенравному Тунчжи не нравился материнский диктат. Кроме того, император беспокоился, что мать не захочет передавать ему власть по достижении совершеннолетия. Короче говоря, отношения между матерью и сыном оставляли желать лучшего, и враги Цыси вполне могли рассчитывать на содействие императора в борьбе с ней. Положение Цыси было очень серьезным, и дело шло к опале, если не к смерти…

Императрице Цыань удалось навязать в жены императору Тунчжи свою ставленницу, против которой выступала Цыси. Кандидатка, вошедшая в историю под посмертным именем императрицы Сяочжэи, происходила из монгольского рода Арутэ, относящегося к Желтому знамени с каймой. Дед кандидатки по материнской линии принц Дуаньхуа был одним из восьми членов Совета регентов и окончил свою жизнь, повесившись на куске белого шелка, полученного от Цыси. Этим браком императрица Цыань хотела упрочить свои отношения с цинской знатью и домом Айсингьоро. Цыси предлагала в жены сыну другую кандидатку (речь шла о выборе императрицы, а не простой супруги), но Тунчжи предпочел девушку из рода Арутэ. Однажды Цыси скажет по поводу своей невестки следующее: «Я допустила ошибку, выбрав ему [Тунчжи] такую жену. Но разве могла я сказать ему, что ее красота была фальшивой? Да, она была очень красива, но ненавидела меня». Тем не менее потомки принца Дуаньхуа, известного также как великий князь Чжэн, были реабилитированы и получили обратно конфискованные имения.

Свадьба императорской четы, состоявшаяся 16 октября 1872 года, не обошлась без дипломатических осложнений – иностранцев уведомили о том, что во время свадебной церемонии они должны находиться дома, подобно всем жителям Пекина. Но если у цинских подданных подобный запрет, продиктованный соображениями реальной и мистической безопасности (вдруг кому-то вздумается навести злые чары на невесту, следующую в Запретный город), встречал понимание, то иностранцы были крайне недовольны тем, что им придется пропустить столь знаменательное событие. Кто-то из «заморских варваров» все же сумел украдкой наблюдать за свадебной процессией и был впечатлен ее грандиозностью.

Кандидатка Цыси, происходившая из желтознаменного маньчжурского рода Фука, стала одной из четырех императорских благородных супруг. Бо́льшим количеством жен император Тунчжи обзавестись не успел, поскольку скончался на девятнадцатом году жизни вроде бы как от оспы. Оговорка «вроде бы как» здесь более чем уместна, поскольку император оказался неугодным всем придворным группировкам – свою биологическую мать он ненавидел, с приемной матерью (вдовствующей императрицей Цыань) не считался, к сановникам, включая своих дядей, относился с пренебрежением. Великие правители могут вести себя подобным образом, но императору Тунчжи до великого правителя было как песчинке до горы Тяньмэнь[141].

После официального вступления во власть, состоявшегося в феврале 1873 года, император Тунчжи порадовал своего главного наставника Вэна сообщением о том, что отныне он будет следовать по пути своих великих предков и не подведет их. Наставник обрадовался, но радость его оказалась преждевременной, поскольку юный император правил из рук вон плохо – издавал непродуманные указы, игнорировал очевидное и вообще демонстрировал поверхностное отношение к делу. Цыси в дела сына не вмешивалась, то ли хотела дать ему возможность ощутить всю тяжесть долгожданной власти, то ли давала возможность дискредитировать себя как правителя.

Сразу же после прихода императора Тунчжи к власти западные посланники, желавшие наконец-то передать свои верительные грамоты, потребовали аудиенции. «Наконец-то», потому что вдовствующие императрицы не принимали «варваров», отговариваясь тем, что на них никто не имеет права смотреть, а передавать грамоты через посредников не соглашались сами посланники. Разумеется, «варвары» настаивали на отказе от совершения ритуала коутоу перед императором, но императорские сановники настаивали на неукоснительном соблюдении положенных ритуалов. По совету Цыси, император все же согласился на почести в виде обычных европейских поклонов, что уронило его репутацию в глазах многих сановников, считавших, что Сыну Неба не подобало идти на поводу у «варваров». Иностранцы, в свою очередь, остались недовольны местом проведения аудиенции, для которой избрали Павильон пурпурного света, лежавший за пределами Запретного города у озера Чжуннаньхай[142]. Обычно в этом павильоне императоры принимали своих данников, таким образом достоинству иностранных посланников был нанесен определенный ущерб, но грамоты они все же вручили.

Очень скоро император Тунчжи утратил вкус к скучной рутине правления. Он свел общение с сановниками к минимуму и обычно на все их предложения отвечал: «Поступайте так, как считаете нужным». Сановники исполняли это повеление и делали все, что заблагорассудится, отчего управление империей, отточенное стараниями императрицы Цыси, молниеносно пришло в упадок.

Осенью 1874 года Тунчжи загорелся идеей восстановления дворцового комплекса Юаньминъюань. В целом идея была хорошей, если бы не два но. Во-первых, у казны не было средств для осуществления столь масштабного проекта, а во-вторых, дяди императора и обе вдовствующие императрицы хорошо понимали истинные мотивы такого намерения. Император продолжал вести беспутный образ жизни с частыми тайными отлучками из Запретного города, который запирался на закате, и даже Сыну Неба приходилось с этим смиряться. В Старом Летнем дворце[143] император мог бы пользоваться гораздо большей свободой, нежели в Запретном городе. Когда прения по поводу восстановления дворца достигли пика, князь Гун и князь Чунь почтительно высказали племяннику все, что они думали о его образе жизни, начиная с пренебрежения делами правления ради участия в оперных постановках и заканчивая тайными отлучками из Запретного города. В ответ император обвинил дядей в попытке давления на него, а также в других преступлениях, которые укладывались в рамки государственной измены. Оба великих князя лишились титулов и должностей, а дальше все могло бы обернуться и хуже, если бы не заступничество императрицы Цыси, к которой они обратились в поисках защиты от императорского произвола. Цыси пришла к сыну вместе со своей «старшей сестрой» и сделала ему строгое внушение, которое ему пришлось выслушать на коленях – будь ты хоть трижды император, но родителей своих обязан почитать, невзирая на свой высокий статус. Так великие князья Гун и Чунь оказались пожизненными должниками императрицы Цыси.

В начале декабря того же года на теле императора появилась сыпь, которую придворные врачи сочли проявлением натуральной оспы. Поскольку состояние здоровья не позволяло императору исполнять (хотя бы формально) свои обязанности, регентство двух вдовствующих императриц было возобновлено. Обычно натуральная оспа убивала человека скоро, но император проболел дольше месяца и скончался 12 января 1875 года, не оставив сына, которому можно было передать престол. Так пресеклась прямая династическая ветвь, которая вела свое начало от Айсингьоро Нурхаци.

О том, как был разрешен кризис престолонаследия, пойдет речь в следующей главе, а нам пока нужно решить вопрос оценки, которая будет выставлена императору Тунчжи. Он получает пять баллов по стобалльной шкале за то, что порой прислушивался к мнению своей мудрой матери.

Историки любят муссировать версию о намеренном заражении императора оспой, сделанном якобы по приказу Цыси. Якобы сначала вдовствующая императрица пыталась вывести сына из-под влияния его жены-императрицы, а когда поняла, что это невозможно, решила избавиться от него таким вот образом. Согласно другой версии, император болел сифилисом в тяжелой форме, но, соблюдая приличия, придворные врачи зарегистрировали позорную болезнь как оспу.

Нет ясности относительно жены Тунчжи императрицы Сяочжэи. Некоторые источники сообщают, что на момент смерти мужа она была беременна, но Цыси то ли уморила ее голодом, то ли вынудила покончить с собой, то ли отравила. Но, возможно, что императрица Сяочжэи умерла своей смертью 27 марта 1875 года, совсем ненадолго пережив императора Тунчжи. В мемуарах одного из придворных чиновников рассказывается о том, как незадолго до кончины сына Цыси избила невестку за то, что та осмелилась высказать критику в ее адрес. Короче говоря, мира между свекровью и невесткой не было, а истинную причину смерти императрицы Сяочжэи мы вряд ли когда-то узнаем. Но, так или иначе, даже если она была беременной, то родить не успела. Династическая ветвь пресеклась, и нужно было искать нового императора. При наличии возможности Цыси села бы на престол сама, но это бы ей не удалось ни при каких обстоятельствах, так что пришлось подыскивать себе «заместителя».

Прежде чем приступать к рассказу о преемнике императора Тунчжи, нужно дать описание обстановки, сложившейся в Цинской империи к середине семидесятых годов XIX века, когда стараниями вдовствующей императрицы Цыси и ее помощников, в том числе и иностранцев, начался период восстановления, который удобнее было бы назвать «периодом реанимации», несмотря на то что этот медицинский термин историками не используется.

Глубокая разруха, вызванная войнами и множественными, практически повсеместными восстаниями. Кризис сельского хозяйства и производства, упадок торговли, снижение численности населения. К бедам, вызванным войнами, добавилось изменение русла реки Хуанхэ в результате наводнений 1851–1855 годов. Если раньше Хуанхэ протекала к югу от полуострова Шаньдун и впадала в Желтое море на побережье Цзянсу, то теперь она потекла севернее Шаньдуна и впадала в Бохайское море около Тяньцзиня. Некоторые историки склонны считать последствия изменения русла «младшей сестры»[144] главной причиной восстания тайпинов, но такая трактовка выглядит упрощенной, хотя нарушение оросительной системы от Кайфэна до Желтого моря создало много проблем.

Площадь обрабатываемых земель к 1875 году находилась на уровне 1831 года, а численность населения уменьшилась примерно на тридцать миллионов человек. Налогов собирали вдвое меньше прежнего, наблюдался выраженный дефицит серебра, вызванный импортом опиума, а традиционная практика «тугого затягивания поясов», то есть увеличения налогового бремени, только бы ухудшила положение, вызвав новые восстания. В такой ситуации нужно было не отнимать, а давать, и правительство перешло к бесплатной или льготной раздаче необрабатываемых земель с одновременным уменьшением налогов на первых порах. С сиюминутной точки зрения такая политика выглядела чистейшим безумием – ну как можно разбазаривать земли и снижать налоги при пустой казне? Но в перспективе она оказалась крайне полезной, поскольку позволила преодолеть сельскохозяйственный кризис уже к концу XIX века, и это несмотря на страшный голод 1876–1879 годов, вызванный повторявшимися засухами в центральных провинциях. Утечку серебра удалось прекратить наиболее простым методом – переходом к выращиванию потребного количества мака на территории империи (ох, что бы сказал по этому поводу император Даогуан?).

Императрице Цыси не пришлось долго ломать голову по поводу выбора преемника своему покойному сыну, поскольку у нее имелась идеальная кандидатура – трехлетний Айсингьоро Цзайтянь, сын великого князя Чуня и его Ваньчжэнь, приходившейся Цыси младшей сестрой. Таким образом, Цыси убивала одной стрелой не двух, а трех птиц. Во-первых, она возводила на цинский престол своего племянника, что способствовало возвышению ее рода и упрочению ее статуса. Во-вторых, регентство тетки при племяннике выглядело совершенно естественным образом. В-третьих, вдовствующей императрице хотелось отомстить великому князю Чуню, которого она люто ненавидела.

«Отомстить?! – удивятся сейчас некоторые читатели. – Хороша месть! Разве плохо быть отцом императора?».

Скажем так – не всегда хорошо. По китайским представлениям, так совсем плохо. Наличие у императора живого отца создает весьма скользкую политическую ситуацию, в которой отец может попытаться узурпировать власть, особенно если сын-император мал годами. Но к середине семидесятых годов XIX века весь императорский двор хорошо усвоил, что вырвать власть из рук вдовствующей императрицы Цыси все равно что спрыгнуть в яму к голодным тиграм. И великий князь Чунь имел очень веские основания для того, чтобы опасаться за свою жизнь, поскольку из обычного противника, каких у Цыси было много, он превратился в помеху.

Забегая немного вперед, скажем, что князь Чунь повел себя единственно правильным образом – он отказался от всех своих должностей, а вдобавок подал сыну (то есть – Цыси) меморандум, в котором навеки отказывался занимать какой-либо пост и проклинал тех, кто ему такое предложит. Вместо постов ему предложили заняться воспитанием сына. Беспокойство князя на этом не закончилось, но пока что он мог чувствовать себя в относительной безопасности. К слову будь сказано, мать малолетнего императора могла видеть сына только во время официальных церемоний – заботились о нем придворные евнухи.

Для придания легитимности правлению Цзайтяня его провозгласили наследником покойного дяди, императора Сяньфэна, а не наследником двоюродного брата и предшественника, императора Тунчжи. Таким образом поддерживалась традиция наследования престола от отца к сыну. Разумеется, Цыси усыновила племянника и то же самое пришлось сделать вдовствующей императрице Цыань, которая хотела усадить на престол одного из сыновей великого князя Гуна, но Цыси удалось настоять на своем. Примечательно, что приемные матери и регентши императора носили разные титулы. Цыси именовалась «Святая [Небесная] Мать, вдовствующая императрица», Цыань была «матерью-императрицей, вдовствующей императрицей», то есть из младшей сестры превратилась в старшую. Если Цыань малолетний император называл «матерью», то Цыси велела ему называть себя «дорогим папой»[145].

25 февраля 1875 года Айсингьоро Цзайтянь взошел на Драконовый престол и начал «править» под девизом Гуансюй («Славная преемственность»). Девиз был подобран безукоризненно – сразу становится ясно, что его придумала Цыси. Судя по воспоминаниям придворных, императрица Цыань, которой так и не удалось изведать радости материнства, относилась к Цзайтяню с материнской теплотой, а Цыси держалась с ним отстраненно-повелительно, как и положено отцу.

Обучение императора Гуансюя началось с четырехлетнего возраста. XIX век подходил к концу, мир стремительно менялся, главным словом в нем стало слово «прогресс», но императора обучали по древнему конфуцианскому канону, а тому, что требовалось знать современному правителю, не обучали. Несмотря на то что вскоре после воцарения Гуансюя у Цыси начались проблемы со здоровьем (как-никак ей пошел пятый десяток, а в той напряженной обстановке, в которой она жила, каждый прожитый год можно было считать за два), она рассчитывала править долго и, желательно, без вмешательства племянника. А также и без вмешательства вдовствующей императрицы Цыань…

Вдовствующая императрица Цыань скоропостижно скончалась 8 апреля 1881 года. Если исходить из естественных причин, то ее смерть можно объяснить инсультом или инфарктом, но гораздо большей популярностью пользуется версия о том, что Цыань была отравлена императрицей Цыси, которая незадолго до смерти своей «старшей сестры» послала ей угощение – рисовые лепешки. Подобное проявление внимания было обычным при дворе, необычной оказалась скорая смерть отведавшей угощение. Сторонники версии кончины от естественных причин делают акцент на том, что в то время императрица Цыань уже не представляла никакой опасности для Цыси, но это не так.

Во-первых, Цыань представляла опасность самим фактом своего существования, как «старшая сестра». В 1880 году у гробницы императора Сяньфэна произошел неприятный для Цыси инцидент. Правила предписывали главной жене покойного императора стоять посередине во время поклонения. Когда Цыси попыталась встать на центральное место, Цыань при свидетелях напомнила ей о том, что при жизни императора Сяньфэна она была всего лишь благородной супругой и потому должна стоять справа от императрицы (место слева от Цыань символически отводилось императрице Сяодэсянь, первой супруге Сяньфэна).

Во-вторых, после отставки великого князя Чуня при дворе возросла роль великого князя Гуна, который всегда был больше расположен к императрице Цыань, нежели к императрице Цыси. Несмотря на всю власть Цыси, тандем Цыань и Гуна представлял для нее опасность.

В-третьих, у Цыань сложились довольно теплые отношения с юным императором, которому она заменила мать. Гуаньюю шел десятый год, не успеешь оглянуться, как он достигнет совершеннолетия, и тогда ситуация при дворе может резко измениться не в пользу Цыси…

Ну и вообще, Цыси давно уже достигла положения, позволявшего править самостоятельно, без оглядки на кого-либо, так что версия с отравлением вдовствующей императрицы Цыань выглядит наиболее вероятной. По поводу смерти «старшей сестры» Цыси проявила великую скорбь, превосходящую ту, которая предписывалась придворными правилами. В частности, положенный для вдовствующей императрицы траурный срок в двадцать семь дней Цыси продлила до ста дней, а кроме того, установила запрет на исполнение музыки при дворе сроком на два года и три месяца (и это при ее любви к опере, перенятой у императора Сяньфэна!). Такая почтительность по отношению к «старшей сестре» заслужила восхищение приверженцев исконных традиций, которые составляли большинство при дворе.

«Если кошке удастся одолеть тигра, то со змеями она справится без особых проблем», – говорят в народе. После вдовствующей императрицы Цыань настал черед великого князя Гуна. В 1884 году князь Гун был обвинён в непочтительном поведении в присутствии вдовствующей императрицы Цыси (по сути – в государственной измене) и угодил под домашний арест в своей резиденции, где он и умер в мае 1898 года. После «обезвреживания» князя Гуна Цыси не отказала себе в удовольствии потроллить, как принято выражаться в наше время, князя Чуня, который прилежно занимался порученным ему делом – следил за образованием своего сына-императора. Нередко вдовствующая императрица отправляла сановников, представших перед нею для обсуждения дел правления, к князю Чуню, – мол, желаю узнать его мнение прежде, чем принять решение. Можно представить, какие чувства испытывал при визитах сановников князь Чунь, над которым постоянно висела угроза скорого путешествия к Желтым источникам… Но, как говорил Конфуций, «воспитание непременно даст свои плоды». Когда в 1887 году император Гуансюй достиг совершеннолетнего возраста, именно князь Чунь обратился к вдовствующей императрице Цыси с просьбой о продлении регентства, которую поддержал императорский наставник Вэн Тунхэ, перешедший к Гуансюю «по наследству» от его предшественника Тунчжи благодаря расположению Цыси. Вэн сохранил это расположение несмотря на полнейшую неудачу с образованием императора Тунчжи, и это свидетельствует о том, что Цыси не была заинтересована в качестве образования своего сына (а также и племянника).

Князь Чунь, благодаря своей преданности (или же просто своему уму), смог в 1885 году вернуться на государственную службу в качестве инспектора имперского флота. С его пребыванием в этой должности связывают историю о перенаправлении части средств, предназначенных для развития флота, на реконструкцию Летнего дворца Ихэюань[146] для императрицы Цыси. Однако же на самом деле слабое развитие цинского военно-морского флота, ставшее причиной его разгрома во время японо-китайской войны 1894–1895 годов, было обусловлено не злоупотреблениями князя Чуня, а недостаточным вниманием правительства к флотским делам – считалось, что при мире с «заморскими варварами» сильный флот не очень-то и нужен, но жизнь показала опрометчивость подобных суждений. Сам же великий князь Чунь скончался в 1891 году и посмертно был удостоен титула Сянь («мудрый), а титул великого князя Чуня стал наследственным в его роду – императрица Цыси могла забыть прошлое ради заслуг, проявленных в настоящем.

Император Гуансюй демонстрировал похвальные успехи в учебе, выгодно отличаясь на этом поприще от двоих своих предшественников. В дневнике наставника Вэна одни за другим идут одобрительные, если не сказать радостные записи, посвященные успехам ученика. Юных императоров и наследников престола начинали приобщать к делам правления с девятилетнего возраста, предоставляя их вниманию реальные доклады сановников, на которые нужно было накладывать резолюции. Резолюции Гуансюя отличались разумностью и обоснованностью выводов, что свидетельствовало не только об общей его одаренности, но и о хороших задатках правителя. Главным качеством правителя, обосновывающим его право на власть над людьми, являются два умения – умение прозревать суть, отделяя важное от маловажного, и умение принимать верные решения. Судя по имеющимся у нас данным, император Гуансюй обладал и тем и этим – великому князю Чуню явно повезло с сыном, только вот самому сыну в жизни не очень-то повезло – первая же его попытка принести пользу своему государству обернулась фактическим отстранением от власти и содержанием под домашним арестом.

Император весьма болезненно пережил продление регентства вдовствующей императрицы Цыси. По свидетельству придворных, у него явственно ухудшилось здоровье, хотя имеющиеся в нашем распоряжении данные не позволяют выставить конкретный диагноз. Скорее всего, то была выраженная невротическая реакция, вызванная обманутыми надеждами, – власть была уже на расстоянии вытянутой руки, и вот она снова далеко. Сам император вспоминал, что с этого времени у него появилось постоянное ощущение холода в ногах и при малейшем сквозняке начиналась простуда.

Нужно отметить, что император Гуансюй относился к власти правильно, видя в ней не столько возможность управлять другими людьми, сколько возможность сделать нечто для блага государства. Если бы он, волею судьбы, очутился бы на месте императора Сяньфэна, то, возможно, обрел бы в лице Цыси единомышленницу и верную помощницу, но, как известно, каждая птица поет в свое время. Для шестидесятидвухлетней императрицы реформы, которые пытался запустить Гуансюй, стали не благом, а покушением на ее власть и, конечно же, она не смогла с этим смириться. 1898 год стал своеобразным рубежом превращения прогрессивной императрицы в консервативную. Далее удержание власти в своих руках станет для Цыси гораздо важнее блага государства… Нет, лучше будет сказать, что далее все свое внимание она сконцентрирует на удержании власти, но при этом и государству будут перепадать кое-какие крохи.

Итогом проигранной войны с Японией стал неравноправный договор, подписанный в апреле 1895 года в японском городе Симоносеки. По нему империя Цин признавала самостоятельность Кореи, на которую давно зарились японцы, передавала Японии остров Тайвань, а также острова Пэнху[147] и Ляодунский полуостров, обязывалась выплатить огромную контрибуцию в двести миллионов серебряных лянов и предоставляла японцам право строительства промышленных предприятий в Маньчжурии и на китайской территории. Могущественная Япония, сумевшая одержать победу над великой империей, возникла совсем недавно, после так называемой реставрации Мэйдзи – обновления страны по западному образцу в 1868–1889 годах. Разумеется, императору Гуансюю захотелось провести аналогичные реформы в своем государстве, тем более что японский пример обнадеживал: проведя реформы при содействии западных держав, Япония не попала в прямую зависимость от них, а могла проводить собственную политику.

Если уж выражаться точно, то идею проведения реформ императору подал видный конфуцианский ученый Кан Ювэй, друживший с императорским наставником Вэном Тунхэ. Первый доклад с предложением проведения реформ Кан подал императору в 1895 году, но под нажимом императрицы Цыси и придворных консерваторов Гуансюй в тот момент был вынужден отказаться от полезных преобразований. Но, как известно, пеньковой верёвкой можно перепилить дерево, а капли воды могут пробить камень, нужно только время. Шестой по счету доклад, поданный Каном на высочайшее имя в начале 1898 года, возымел действие – император приказал сановникам незамедлительно рассмотреть предложения Кана и высказать свои соображения, а пока дело делалось, от неутомимого Кана поступил и седьмой доклад. Идеалом Кана был российский царь-реформатор Петр Великий, сила которого заключалась в единстве с народом и понимании народных нужд, в то время как цинские императоры были далеки от народа, как гора Байши от горы Цзиньфо[148].

29 мая 1898 года скончался великий князь Гун, который, несмотря на свою опалу, являлся лидером придворных консерваторов. Неделей позже Кан Ювэй подал императору ещё один доклад, который запустил проведение реформ. 11 июня 1898 года император Гуансюй издал указ о преобразованиях в области просвещения (провозгласить сразу же начало масштабных реформ он не решился, опасаясь противодействия со стороны императрицы Цыси). За этим указом последовал другой, в котором император обращался ко всем наместникам с призывом рекомендовать одаренных и образованных людей на дипломатическую службу… Кан Ювэй и его ближайшие сподвижники были удостоены императорской аудиенции, несмотря на то что ни один из них не имел четвёртого чиновного ранга, служившего низшей планкой для этого… Цыси обеспокоилась и потребовала от племянника удаления от двора Вэна Тунхэ, которого она считала главным проводником передовых идей, а также потребовала, чтобы все назначаемые императором сановники лично выражали ей свое почтение (иначе говоря, продемонстрировала свое право на утверждение назначений Гуансюя). Оба требования императору пришлось удовлетворить, но это было не капитуляцией, а попыткой выиграть время. Кан Ювэй, услышав от императора жалобу на невозможность управления сановниками, посоветовал ему создать новый аппарат из доверенных людей, и Гуансюю очень понравилась эта идея.

Первым сигналом, возвестившим начало перемен, стал императорский указ об отмене восьмичленных[149] экзаменационных сочинений, служивших основной формой аттестации в системе государственных экзаменов кэцзюй. Цыси одобрила это новшество, и ее согласие внушило императору ложную надежду на успешное доведение начатого дела до победного конца. Гуансюй забыл, что тигр иногда тоже отступает ради того, чтобы получше разбежаться для прыжка. К тому же Цыси, будучи женщиной умной и притом свободной от догматической власти конфуцианских норм, не могла не признавать бесполезности сочинений-рассуждений, появившихся еще в XI веке и ограниченных темами «Пятикнижия» и «Четверокнижия»[150].

Далее реформаторские указы императора Гуансюя посыпались один за другим, словно зерна риса из прохудившегося мешка (только наиболее важных насчитывается больше сорока). Будучи стесненным в своих действиях и не имея возможности разработать единую программу реформ, император был вынужден проводить их, что называется, «по капле». В начале сентября император приступил к решительным действиям: уволил ряд высокопоставленных консерваторов, заменив их сторонниками реформ, а также назначил ведущих реформаторов Тань Сытуна, Ян Жуя, Лю Гуанди и Линь Сюя «специально прикомандированными к императорской особе сановниками, участвующими в проведении новой политики» с присвоением им четвёртого чиновного ранга, дающего право на личные встречи с императором. Прикомандировать к своей особе император мог кого угодно, но вот назначение высших сановников подлежало утверждению вдовствующей императрицы Цыси, однако Гуансюй изящно обошел это препятствие, назначая угодных ему лиц «временно исполняющими обязанности».

Но разве может воробей состязаться в полете с фениксом[151]? С точки зрения реального влияния император Гуансюй был воробьем, а вдовствующая императрица Цыси – фениксом. Вне всякого сомнения, Цыси пыталась «с глазу на глаз» утихомирить не в меру «расшалившегося» племянника, а когда поняла, что уговоры бесполезны, приступила к решительным действиям. Кан Ювэй подлил масла в огонь, внушая императору необходимость привлечения на свою сторону армии и переноса столицы на юг, в Нанкин, где Гуансюй мог бы действовать без мешающих ему придворных консерваторов. Оно бы и хорошо, оно бы и правильно, только не будем забывать, что резвому воробью противостоял феникс… Еще в июне 1898 года Цыси вынудила племянника назначить на пост наместника столичного округа Чжили преданного ей маньчжура Жунлу (в 1906 году дочь Жунлу по имени Юлань, вышедшая замуж за великого князя Чуня, сына настрадавшегося от Цыси Айсингьоро Исюаня, родит мальчика по имени Пу И, которому будет уготовано стать последним цинским императором).

Ошибкой императора и реформаторов из его окружения стала ставка на военачальника Юань Шикая, которого Гуансюй видел во главе верной ему армии. Император возвысил Юаня до заместителя главы Военного ведомства, но головокружительный взлет не лишил того разума. Взвесив все доводы за и против, Юань Шикай выдал Жунлу планы реформаторов, решительность которых доходила до ареста вдовствующей императрицы Цыси (а в Китае от ареста высших лиц государства до их смерти обычно было полшага).

Скажем прямо: дипломат из императора Гуансюя был никакой и в людях он тоже не умел разбираться, за что и пострадал. 21 сентября 1898 года императрица Цыси прибыла в императорский дворец в сопровождении верного ей отряда маньчжурской гвардии и арестовала Гуансюя вместе с его телохранителями и евнухами. Приближенные императора были казнены, а самого его поместили в павильон, расположенный на островке посреди озера Наньхай. Сообщение с островком проходило по подъемному мосту, озеро хорошо просматривалось, так что нечего и было думать о том, чтобы скрытно подплыть к нему на лодке, вдобавок само озеро находилось на тщательно охраняемой территории Запретного города. В Пекине не нашлось бы более надежной тюрьмы.

Императорской печатью, отобранной у племянника, Цыси заверила указ, вводивший регентское управление по просьбе императора. «Сознавая огромную ответственность, которую мы несем перед нашими предками-правителями, мы несколько раз почтительно умоляли Ее величество дать всемилостивейшее согласие помогать нам своими мудрыми советами в деле управления государством, – говорилось в указе. – К великому счастью всех чиновников и народа империи, Ее величество снизошла к нашим мольбам, и с сегодняшнего дня Ее величество будет решать все государственные дела». Надо признать, что Гуансюю крупно повезло, если считать, что десятилетнее существование в унылом островном заточении было предпочтительнее смерти. Если бы у Цыси имелся под рукой подходящий преемник, то она избавилась бы от непослушного племянника вскоре после его отстранения от власти.

От «Ста дней реформ»[152], оборванных на взлете, кое-что все же осталось на память, например – Пекинский университет и Пекинский педагогический университет, предтечей которых были Столичные учительские палаты, основанные по указу императора Гуансюя. Обезопасив себя от происков племянника, Цыси не стала уничтожать все, что было им сделано. Почему принято считать императора Гуансюя плохим дипломатом? Да потому что он мог провести свои реформы с одобрения Цыси и при ее содействии, если бы преподнес их как преобразования, укрепляющие власть и могущество вдовствующей императрицы. Разумеется, желание двадцатишестилетнего мужчины, полного сил и идей, взять власть в свои руки понятно и объяснимо, но перед тем, как идти на риск, нужно детально оценить свои шансы, беспристрастно взвесить возможности и препятствия, а в 1898 году у Гуансюя, будем уж говорить начистоту, никаких шансов на победу над Цыси не было – воробей резвился ровно до тех пор, пока это позволял феникс.

Заключение Гуансюя было безрадостным не только по причине полной изоляции от мира, но и из-за условий содержания, которые оставляли желать лучшего. Императору отвели четыре небольшие и бедно обставленные комнаты, которые к тому же и плохо содержались. Рацион царственного узника был скромным, без каких-либо изысков. Четверо приставленных к Гуансюю евнухов вели себя не как слуги, а как охранники, каковыми они на самом деле и являлись, – были непочтительны и грубы. Слуг-охранников ежедневно меняли, чтобы узник не мог войти с кем-то из них в сговор. Историки спорят о том, кто больше виноват в страданиях Гуансюя – сама Цыси или ее приближенный евнух Ли Ляньин, возвысившийся после казни Ань Дэхая. Ли Ляньина принято демонизировать еще больше, чем императрицу Цыси. Некоторые исследователи доходят до того, что называют его истинным правителем империи в конце XIX – начале ХХ века. Но это неверно. Благодаря расположению Цыси Ли Ляньин пользовался при дворе огромным влиянием и за плату мог устроить любое дело, от назначения на должность до помилования. Но в политику он никогда не лез – властью Цыси ни с кем не делилась. И, конечно же, невозможно представить, чтобы Ли осложнял жизнь императору по своей инициативе, тем более что личных счетов к Гуансюю у него не было.

Кан Ювэю удалось бежать за границу, но за его «преступления» заплатил своей головой младший брат Кан Гуанжэнь. Те реформаторы, которые не смогли скрыться от властей, были казнены. В апреле 1900 года Цыси заставила племянника подписать указ, осуждающий действия Кан Ювэя. «В наших поисках одаренных и достойных людей мы в значительной степени полагались на содействие нашего воспитателя Вэн Тунхэ, – говорилось в указе. – Этот человек однажды настоятельно порекомендовал нам Кан Ювэя, сказав, будто тот во сто раз превосходит талантами самого Вэн Тунхэ. Разумеется, мы поверили ему и впоследствии испытали крайнее изумление и негодование, когда выяснилось, что Кан Ювэй тайно стремился организовать революцию, для чего собрал вокруг себя людей эгоистичных и порочных, и почти сумел вовлечь нас в переворот, замышляемый им против империи. Он чуть не навлек на нас обвинение в сыновней непочтительности ко вдовствующей императрице, погубил наше имя и сделал нас посмешищем и дурным примером для будущих поколений». По сути, то был политический приговор. Однако при всем том формально император Гуансюй не был отстранен от власти, поэтому ему приходилось принимать участие в ритуальных церемониях и некоторых официальных мероприятиях. Те, кто видел Гуансюя после сентября 1898 года, описывают его как человека болезненного вида, старавшегося не привлекать к себе внимания.

Американский синолог Хэдланд, живший в Пекине в тот период, много пишет о императоре Гуансюе в своей книге, посвященной дворцовой жизни. Его впечатления ценны тем, что это впечатления западного человека, не скованного множеством условностей, принятых в Китае, и особенно при императорском дворе. Гуансюя, активно интересовавшегося достижениями прогресса, Хэдланд характеризует как «первого китайского императора, взор которого устремлен не в прошлое, а в будущее». Супруга Хэдланда, будучи врачом, консультировала некоторых придворных, и ей не раз доводилось видеть опального императора. «Это был хорошо воспитанный человек с нежными чертами лица, – вспоминала она. – Одетый в простой черный халат он был незаметен среди евнухов, придворных дам разряженной вдовствующей императрицы. Ни один сановник не совершал перед ним поклонов, ни один евнух не становился перед ним на колени. Напротив, я постоянно видела проявления неприязни к нему со стороны слуг Ее величества, обычно крайне раболепных. Как-то раз надменный евнух остановился перед императором и притворился, будто он его совсем не замечает. Гуансюй положил свои руки на плечи этого верзилы и спокойно заставил его повернуться. Лицо Гуансюя при этом сохранило свое обычное выражение – вместо того, чтобы возмутиться, он смотрел на евнуха с улыбкой. Я ожидала, что евнух перед императором совершит челобитье, но тот всего лишь шагнул влево и продолжал стоять впереди Его величества. Я ни разу не видела, чтобы кто-либо во дворце преклонял перед императором колени».

Никто из придворных не мог написать в воспоминаниях о том, что опальному императору не отдавали положенного почтения, поскольку с китайской точки зрения это было бы неприличным. Но американцы рассказывают все, как было, без утайки.

Можно предположить, что император Гуансюй надеялся на то, что его жизнь изменится к лучшему, поскольку в своем заключении он усердно изучал английский язык. Но не исключено, что изучение языка было способом скоротать длинные безрадостные дни.

В 1889 году Цыси заставила Гуансюя жениться на дочери ее младшего брата по имени Цзинфэнь, которая приходилась императору двоюродной сестрой. Цзинфэнь получила титул императрицы и вошла в историю под своим посмертным именем Лунъюй. Гуансюй ее не любил и старался видеться с ней как можно реже. Одновременно с императрицей у Гуансюя появились две наложницы-сестры, старшую из которых звали Цзинь, а младшую – Чжэнь. Они происходили из знатного маньчжурского рода Татар, название которого намекает на наличие татарских корней[153]. Чжэнь стала любимой женой Гуансюя. Согласно слухам, в 1900 году Чжэнь была брошена в колодец по приказу Цыси за то, что пыталась уговорить вдовствующую императрицу смягчить участь Гуансюя.

На рубеже веков в Северном Китае вспыхнуло новое крупное восстание, известное как «Боксерское восстание» или Восстание ихэтуаней. Ихэтуанями[154] называли себя сами повстанцы, а «боксерами» их прозвали европейцы, которым среди повстанцев упражнения тайцзицюань[155] напоминали кулачный бой. Причиной восстания было резкое ухудшение уровня жизни простого народа, вызванное повторяющимися засухами, к которым добавлялись вспышки холеры. В случившемся винили «заморских дьяволов» – якобы те своим колдовством хотят извести всех китайцев и стать хозяевами Поднебесной. Повстанцы действовали под лозунгом «Поддержите Цин, уничтожьте иностранцев». Заодно с иностранцами ихэтуани истребляли и китайцев-христиан, которых считали предателями.

Начало восстания принято отсчитывать с ноября 1899 года, но на самом деле столкновения с иностранцами и нападения на христианские общины начались еще в 1897 году. Восстание очень скоро приобрело массовый характер, правительственные войска проигрывали одно сражение за другим. Действия ихэтуаней вызвали беспокойство у правительств иностранных государств. Зимой 1899–1900 годов в Китай были введены российские войска, а в мае 1900 года, на пике восстания, незадолго до того, как ихэтуани двинулись на Пекин, в Дагу прибыла объединенная эскадра европейских государств под командованием британского вице-адмирала Эдварда Сеймура.

Убедившись в неспособности подавить восстание своими силами, императрица Цыси решила поддержать повстанцев. «Пусть каждый из нас сделает все возможное для того, чтобы защитить свой дом и могилы своих предков от грязных рук варваров! – провозгласила она. – И пусть эти слова услышат все в наших владениях».

11 июня ихэтуани вошли в Пекин и начали убивать «варваров». Иностранные войска не успели занять столицу раньше повстанцев, поскольку увязли в боях по дороге. 21 июня империя Цин официально объявила войну иностранным государствам, составившим альянс восьми держав (Австро-Венгрия, Великобритания, Германия, Италия, Россия, США, Франция и Япония). В «Декларации о войне» говорилось: «Иностранцы ведут себя агрессивно по отношению к нам, нарушают нашу территориальную целостность, топчут наш народ и отбирают силой нашу собственность… К тому же они угнетают наш народ и оскорбляют наших богов. Простой народ терпит небывалые притеснения и жаждет мести. Поэтому отважные ихэтуани сжигают церкви и убивают христиан». Мотивы Цыси понять несложно – иностранная интервенция могла привести к падению династии Цин, а ихэтуани на императорское правление не покушались.

13 августа войска Альянса подошли к Пекину. Императрица Цыси вместе с двором бежала в Сиань, а следом за ней столицу покинула бо́льшая часть цинских войск. 15 августа начался штурм Запретного города, закончившийся 28 августа взятием императорского дворца. Окончательно восстание было подавлено только к концу 1902 года, поскольку ихэтуани ожесточенно сопротивлялись. Но еще 7 сентября 1901 года цинскому правительству пришлось подписать со странами альянса, к которому добавились Бельгия, Испания, Италия и Нидерланды, так называемый Заключительный протокол, по которому оно обязывалось выплатить контрибуцию в четыреста пятьдесят миллионов серебряных лянов, срыть форты в Дагу, предоставить участницам альянса право оккупации двенадцати пунктов на пути от побережья к Пекину и допустить иностранную военную охрану в посольский квартал. И надо признать, что Цыси еще дешево отделалась, поскольку Британия вела дело к установлению прямого протектората над Китаем.

Император Гуансюй умер 14 ноября 1908 года, за день до кончины вдовствующей императрицы Цыси. Ему было тридцать семь лет. Исследование останков императора, проведенное в 2008 году, выявило высокое содержание мышьяка, так что в отравлении нет никаких сомнений. Мнения расходятся лишь по поводу организатора убийства – одни считают, что Гуансюй был отравлен по приказу Цыси, которая уже знала, что дни ее сочтены, и не хотела, чтобы племянник ее пережил, а другие подозревают в причастности к смерти императора Юань Шикая, занявшего к тому времени ряд высших должностей. Юань понимал, что будет казнен в случае возвращения Гуансюя к власти, вот и принял меры. Обе версии равноценны, а правду мы никогда не узнаем.

По стобалльной шкале император Гуансюй получает семьдесят баллов за свои передовые взгляды, попытку провести реформы и твердость характера, проявленную во время опалы. Если бы ему удалось остаться у власти и довести начатые реформы до конца, то можно было бы поставить все сто баллов.

Императрица Цыси тоже заслуживает оценки, ведь как-никак она столько лет правила империей. Она получает «серединные» пятьдесят баллов – начала хорошо, будучи сторонницей прогрессивных перемен и «открытия» страны, а закончила плохо, перечеркнув многие из своих достижений. Но благодаря ей правление династии Цин было продлено, и на довольно долгий срок.

Вдовствующая императрица Цыси умерла 15 ноября 1908 года в возрасте семидесяти двух (без малого) лет. Буквально на пороге смерти Цыси усадила на престол двухлетнего Айсингьоро Пу И, сына Айсингьоро Цзайфэна и внука Айсингьоро Исюаня. Отец Пу И носил титул великого князя Чуня, унаследованный от своего отца по дозволению императрицы Цыси. Регентом при малолетнем императоре Цыси назначила двадцатипятилетнего князя Чуня. Пу И получил девиз правления Сюаньтун («Всеобщее единение»), который звучал весьма иронично, поскольку никакого единения в империи не было – она напоминала ветхое жилище, грозившее вот-вот рассыпаться под порывами ветра.

Император Сюаньтун оставил довольно интересные мемуары, описывающие жизнь ребенка в условиях императорского двора, правда, у многих историков эти мемуары популярностью не пользуются, поскольку они были написаны и изданы в шестидесятых годах прошлого века, когда отрекшийся император жил в коммунистическом Китае, и это обстоятельство наложило определенный отпечаток на его воспоминания.

Ничего интересного с политической точки зрения отрекшийся император вспоминать не мог, поскольку пребывал на престоле в детском возрасте, но зато в его памяти осталось много воспоминаний бытового характера, которые тоже представляют интерес. Приведем одно из них, касающееся императорских обедов.

«Имелся набор особых слов, которые употреблялись во время трапезы императора и которые никому не разрешалось заменять. Вместо слова “пища” следовало употреблять слово “яства”, вместо “есть” следовало говорить “вкушать”. “Подавать на стол” звучало как “подносить яства”… Определенного времени для еды не было установлено, все зависело от желания императора. Стоило мне произнести: “Поднести яства!” и младший евнух тотчас же сообщал об этом старшему евнуху во дворец Янсиньдянь. Тот, в свою очередь, передавал приказ евнуху, стоявшему за дверями дворца. Этот евнух передавал приказ евнуху из императорской кухни, откуда сразу же выходила процессия, подобная свадебной – несколько десятков евнухов несли семь столов разного размера и десятки красных лакированных коробок с нарисованными на них золотыми драконами. Процессия быстро направлялась к дворцу Янсиньдянь. Пришедшие евнухи передавали принесенные яства молодым евнухам в белых нарукавниках, которые накрывали столы в Восточном зале. Обычно главные блюда ставились на два стола, а третий стол с хого[156] добавлялся зимой. Кроме того, стояли три стола с булочками, пирожками, рисом и чжоу[157]. На отдельном столике подавались соленые овощи. Вся посуда была из желтого фарфора, расписанного драконами, и с надписями: “Десять тысяч лет жизни”. Зимой использовали серебряную посуду, которую ставили в фарфоровые чаши с горячей водой. На каждом блюдце и в каждой чашке лежала серебряная пластинка, с помощью которой проверяли, не отравлена ли пища[158]. С этой же целью перед подачей любого блюда его сначала пробовал евнух. Это называлось “испробованием яств”. Затем все блюда расставлялись на столах, и младший евнух, перед тем как я садился за стол, объявлял: “Снять крышки!”. Четыре или пять младших евнухов тут же снимали серебряные крышки, которыми были накрыты блюда, клали их в большие коробки и уносили. Теперь я мог “вкушать яства”.

Какие же подавались блюда? Императрице Лунъюй [Цзинфэнь, вдова императора Гуансюя] каждый раз подавали около ста главных блюд, расставленных на шести столах. Такое обыкновение она заимствовала у Цыси. У меня же блюд было меньше – около тридцати. Сохранился черновик одного меню с моими “утренними яствами”. Вот что там было: “Жирная курица с грибами; утка в соусе; филе курицы; говядина, приготовленная на пару; вареные потроха; мясное филе с капустой; тушеная баранина; баранина со шпинатом и соевым сыром; филе из баранины с редисом; вырезка из утки, тушенная в соусе с трепангами; жареные грибы; филе из мяса, тушенное с ростками бамбука; бефстроганов из баранины; пирожки из тонко раскатанного теста; жареное мясо с китайской капустой; соленые соевые бобы; разные копчености; жареные овощи в кисло-сладком соусе; ломтики капусты, жаренные в соусе с перцем; сушеные фрукты; мясной бульон».

Блюда, которые мне приносили с такой торжественностью, стояли на столах только для вида, другого назначения у них не было. После слов “Подать яства” они молниеносно появлялись на столе, поскольку были заранее, за полдня или за день, приготовлены в императорской кухне и подогревались в ожидании подачи. Однако еще со времен императора Гуансюя, император не питался этими малопригодными для еды блюдами. Императрица и наложницы имели свою собственную кухню с первоклассными поварами, готовившими превосходные блюда, около двадцати которых каждый раз ставились передо мной, а то, что было приготовлено в императорской кухне, стояло далеко в стороне…

Я нашел книгу с записями ежедневных расходов императорской кухни на мясо и птицу. В ней записано, на питание нашей семьи из шести человек в месяц уходило 3960 цзиней[159] мяса и 388 кур и уток. Из этого количества 810 цзиней мяса и 240 кур и уток предназначались для пятилетнего меня… Кроме того, каждый день подавались внеочередные блюда, которые стоили гораздо дороже обычных. В течение месяца, о котором я пишу, сверх нормы было израсходовано 31 844 цзиня мяса, 814 цзиней свиного жира, 4786 кур и уток, и это не считая рыбы, яиц и крабов. На все это дополнительно было истрачено 11 641,7 ляна серебра… В эти расходы не включались затраты на многочисленные печенья и прочие сладости, а также фрукты и напитки, покупавшиеся в течение всего года».

Впечатляет, не так ли. А теперь давайте поговорим о государственных делах. Великий князь Чунь был молод и хорошо понимал необходимость реформ. Правда, начал он не с реформ, а с устранения Юань Шикая, которого вдовствующая императрица Цыси на пороге смерти приказала казнить. Казнить Юаня князь Чунь не стал, он ограничился тем, что лишил предателя всех должностей и сослал в его родную деревню.

Команды реформаторов у князя-регента не было, а сам он весьма нечетко представлял, что нужно делать для преобразования страны, и притом тешил себя иллюзией сохранения власти маньчжурской знати в обновленной империи. Князь пообещал в 1916 году созвать парламент, а в 1909 году провел выборы в провинциальные совещательные комитеты. Из-за строго избирательного ценза в этих выборах смогли принять участие около двух миллионов человек, что составляло менее половины процента населения империи. По задумке регента, совещательные комитеты предназначались сугубо для обсуждения местных вопросов, но комитеты активно включились в большую политику и начали подавать правительству петиции с разными требованиями, главным из которых был скорейший созыв парламента. Пытаясь утихомирить страсти, правительство в октябре 1910 года созвало в Пекине Верховную совещательную палату, но этот декоративный орган, с одной стороны, не мог удовлетворить либерально настроенные массы, а с другой – стал еще одним инструментом давления на правительство. Созыв парламента был перенесен на 1913 год, но императорский двор решил подстраховаться от возможных осложнений и произвел реорганизацию правительства, создав вместо традиционных ведомств кабинет министров, большинство членов которого принадлежало к дому Айсингьоро. Возглавил кабинет великий князь Цин, дядя князя-регента, которого многие историки считают не соправителем князя Чуня, а реальным правителем империи. В положении о кабинете министров было прописано следование указаниям верховной власти, но не было сказано ни слова об ответственности перед парламентом. Таким образом представители дома Айсингьоро рассчитывали сохранить в своих руках всю полноту власти и после созыва парламента.

Но конец империи уже был близок. 10 октября 1911 года в уезде Цзянся провинции Хубэй вспыхнуло восстание, получившее название от находившейся здесь Учанской управы. Подняли его солдаты, к которым сразу же присоединилось гражданское население. Почин был подхвачен по всей империи. Череда восстаний, итогом которых стало свержение императорской власти, получила название Синьхайской революции по году, в котором она началась[160].

Императорскому дому пришлось обратиться за помощью по наведению порядка в государстве к опальному Юань Шикаю, который, в отличие от князя-регента и его сановников, был человеком дела и пользовался уважением среди солдат. 2 ноября Юань стал главой кабинета министров, главнокомандующим цинской армией. Он сформировал своё правительство и установил контакты с утвердившимися на юге страны республиканцами. Принцу Чуню, которого Юань считал своим личным врагом, 6 декабря 1911 года пришлось передать регентство вдовствующей императрице Лунъюй, племяннице Цыси. Лунъюй была искушена в дворцовых интригах, но мало смыслила в делах правления. Император Сюаньтун вспоминал о ней как о строгой и нерасположенной к нему женщине.

12 февраля 1912 года вдова императрица Лунъюй в качестве регента подписала акт об отречении императора Сюаньтуна. Юань Шикай обещал, что отрекшийся император сохранит свой высокий титул, продолжит жить в Запретном городе и станет пользоваться почестями, положенными иностранному монарху. На следующий день после отречения императора Юань Шикай был избран временным президентом Китайской республики, пришедшей на смену империи Цин.

В июне 1917 года, после того как Пекин захватил сторонник реставрации монархии генерал Чжан Сюнь, Сюаньтун был снова провозглашён императором, но через две недели его сверг генерал – республиканец Дуань Цижуй. В 1924 году, по достижении восемнадцатилетнего возраста, Айсингьоро Пу И был лишен всех титулов и объявлен простым гражданином республики. Из Запретного города его вместе с придворными изгнали, и он нашел приют на территории японской фактории в Тяньцзине.

Дальнейшая судьба Айсингьоро Пу И сложилась весьма затейливо. 1 марта 1932 года японцы назначили Пу И Верховным правителем созданного ими марионеточного государства Маньчжоу-Го, а с 1 марта 1934 года он стал считаться императором Великой Маньчжурской империи (Даманьчжоу-диго) с девизом правления Кандэ[161]. 19 августа 1945 года в Мукдене император Кандэ был взят в плен советскими солдатами. Он содержался в заключении. В 1949 году, после того как в Китае к власти пришли коммунисты, Пу И написал письмо советскому лидеру Иосифу Сталину с просьбой о возвращении на родину. Пу И мотивировал свою просьбу тем, что изучение трудов Карла Маркса и Владимира Ленина в корне изменило его мировоззрение, и он желает стать членом коммунистического общества. В 1950 году Пу И был возвращён в Китай, но свободу обрел лишь в 1959 году по распоряжению Председателя Мао, который решил, что бывший император уже перевоспитался. Пу И поселился в Пекине, сначала работал в ботаническом саду, а затем стал архивариусом в национальной библиотеке.

17 октября 1967 года Айсингьоро Пу И умер в Пекине от рака почки.

Он был женат на пятерых женщинах – на четырех как император, а на последней, медсестре Ли Шусянь, как гражданин Китайской Народной Республики. Ни от одной из жен Пу И не имел детей. Прислуживавшие ему евнухи намекали в своих мемуарах на то, что последний цинский император имел гомосексуальные наклонности, а в отношениях с женщинами был несостоятельным. О том, что Пу И находился в отношениях с одним из своих юных пажей, писала в мемуарах Хиро Сага, дальняя родственница японского императора Хирохито и жена Пуджи, младшего брата Пу И. И сам Пуджи говорил о наклонностях своего брата журналисту Эдварду Беру, который в 1987 году написал биографию Пу И.

Пожалуй, это все, можно ставить точку.

Оценка императору Сюаньтуну не выставляется, поскольку в качестве цинского императора он самостоятельно ни дня не правил, а его декоративное императорство в Великой Маньчжурской империи к повествованию о династии Цин отношения не имеет.