© М. Кетро, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Меня тошнит от любви к этому городу, как всегда тошнило от любви.

То ли дело отношения равнодушного тепла, когда неделями живёшь «котиками», в обнимку, питаясь из одной тарелки; с необязательным сексом – не сегодня, так послезавтра, с хихиканьем и киношками; когда засыпаешь легко и аж храпя, будто и не принцесса. Думаешь: близость. Думаешь: привязанность. Думаешь: наверное, влюбилась.

Но это только если забыть, как было с другим, в ледяном и потном раю, сильно смахивающим на ад в представлении хороших людей. Когда сколько вместе, столько и не спишь, потому что даже в крайней усталости не можешь расслабиться и потратить часы на сон, пока рядом дышит твоя жизнь – слишком жаль. Когда невозможно съесть ни куска, хотя в желудке давно не было ничего, кроме чужих секретов, но схватывает живот и тошнит при малейшей попытке. Думаешь: мне бы домой, мне бы по-девичьи нежно поблевать. Думаешь: мне бы уснуть. Думаешь: мне бы туда, где не штормит и нет вертолётов, отдохнуть чуток и обратно.

Но из любви не бывает отпусков, от неё только сразу и навсегда, и не ври, что не знал. Все всё знают, Ромео, и не нужно специальных подпунктов мелким шрифтом. Устал – уехал – потерял. Отложить ничего нельзя, как нельзя приморозить время и юность, чтобы потом достать свеженьким и разогреть.

Так и здесь, душа моя, так здесь. Дай любить тебя, пока мы вместе, пусть тошнит и жара, простыни в поту, песок в тапках, и голодно, потому что душа не принимает ни булочек, ни мяса, а только солёный пот с чужого плеча. Это ненадолго, сколько бы ни собирался, ни рассчитывал, ни хотел – потому что любовь всегда ненадолго. Либо жизнь окажется длинней, либо любовь моя переживёт тебя, и никогда вровень, никогда не будет между нами равнодушного тепла, никогда – просто.

С любовью к тебе, Тель-Авив,

твоя Марта

Пока шла вдоль моря, думала, что Тель-Авив безусловно родной город – в том смысле, который вкладываешь в это слово, когда оно возвращается к тебе очищенным от жлобских смыслов. Потому что начинается всё с шансонных интонаций, ну здравствуй, мама рóдная, привет, роднуля, дай копеечку, родненький, «и родная жена не узнала его, проходя мимо нищего старца». Ну или патетика – мой самый родной человек! – тревожащая душным бесцеремонным напором. Но однажды раздражающие ассоциации отшелушиваются и остаётся единственно подходящее слово, чтобы обозначить спокойную, чуть безвыходную близость. Куда я от тебя, куда ты без меня? – да уж найдём, куда. Но всякая перемена будет означать прежде всего не новую жизнь, а то, что я теперь не с тобой, а ты не со мной.

И вот я надела длинное, почти вечернее, и пошла смотреть на него чуть со стороны, с волнореза на Буграшов[1]. Там всегда стоит холодный белый стул для рыбака и в шабат бывает относительно тихо. Ну двое суданцев прострекотали мимо, арабская парочка чинно проплыла, вопящие девушки неопределённо гопнической национальности. Но если сесть спиной к морю, лицом к городу, можно снова увидеть его туристическими глазами первых свиданий.

Вообще люблю вспоминать, оказавшись в северном порту, как шла по скрипучей палубе в самый первый приезд. Заскочила в город буквально на час, между Иерусалимом и аэропортом, хитрым маршрутом, которым с тех пор никогда не ездила. В жёлтых штанах я шла по доскам и вообще ни о чём не знала – где я, какая это часть города, всё ли здесь такое и всегда ли. Такой был для меня Тель-Авив, другого могло и не случиться, остался бы городом чаячьих французских криков, деревянных настилов и холодного ветра. С мужчинами всегда иначе, смотришь на него впервые и сразу знаешь: сварит он тебе кофе с утра или руки из жопы, а тут ничто совершенно не предвещало. Было только понимание, что не про мою честь вся эта иностранная жизнь, потому что нет более неприсвоимых вещей, чем города у моря, отделённые многими границами, большими деньгами, иноязычием и законами о пребывании. Да и вообще, с какой стати.

Или вот таинственный винный в начале Алленби. Я шла до него необычайно долго от улицы Буграшов, где чаще всего селилась в первые приезды. Уже отчаивалась и думала, что скорей всего примстилась лавочка, но вроде после всех этих геул и хесс[2] где-то справа. Или нет, или да, или где я вообще? А, вот. Вся стена в бутылках и внизу обычно стоит этот странный чёрный абсент, которого я больше нигде не встречала, на стекле выступают купола, значит, иерусалимский. Огня и магии в нём было больше, чем во многих чешских и французских сортах, кастрированных в пользу европейских законов. Хотела купить перед отъездом, чтобы взять с собой и тосковать в снегах, и надо же было рассмотреть этикетку – Мытищинский винзавод, ООО «Родник», слушайте ваши «Валенки».

Или Кинг Джордж, на которую я первым делом прибегала сразу после самолёта, только въехав в съёмную квартиру и переодевшись. Какая невыносимая экзотика была в смуглой толпе, облезлых фасадах, в ярких цветных пятнах витрин. Я купила там лёгкие серые туфельки, сделанные из вечерних сумерек и дерматина, они были билетом в тель-авивское здесь и сейчас. Казалось, без них ткань реальности ускользнёт из-под ног.

Или яхтенная стоянка на севере: можно пройти по узкому мостику, лечь у воды, где припаркован черный полицейский катер, услышать тихий звон такелажа, посмотреть на огни и осознать, что всё-таки прилетела.

Рынок, где знакомые лавочки исчезали, а потом внезапно находились на тех же местах. Единственный обитатель Кармеля[3], который никогда никуда не девался, продавец сыра Стас, не знаю, лысый или бритый, остальные позволяли себе небрежение к привычной картине мира. Хоп, и не было никогда хлебного лотка на этом месте. Хоп, и снова висят на цепях потемневшие подносы с перчёными булочками, и как можно было не заметить, дважды пройдя туда-сюда.

Странно, что я не помню, как и когда появилась площадь Бялик[4], кто мне её показал или сама нашла, не знаю. Просто в один миг она образовалась на карте, в моём сердце, в моей жизни, и вокруг неё уже начал отстраиваться остальной город, теперь не чужой. На неё я пришла и поселилась, а не в Керем а-Тейманим[5], где однажды захотела пожить и в самом деле потом немного жила. Но именно в кувшинках возле старой мэрии завязалось первое ощущение родственности места, и потихоньку начало распространятся по улицам, как запах чубушника и франжипани, стекающий по Идельсон к морю.

А теперь я пришла на бугашовский волнорез, чтобы посмотреть на город глазами чужака, не знающего, что в этой кафешке с красной подсветкой раньше давали самый честный лонг-айленд[6] на берегу, а теперь только лемонану[7]. Что пальмы, похожие сейчас на обгоревшие спички, высадили недавно, и они почти прижились, но в этом году сдались. И что набережную совершенно перестроили. Понятный город сразу слился в облако огней, морских запахов и женских голосов, и с тем я решила вернуться. Бесшумно пошла по бетонному покрытию, но потом перебралась на поскрипывающую деревянную лестницу, чтобы звук моих шагов тоже стал частью городского саундтрека, вместе с шелестом машин, дыханием моря, холодным ветром и чаячьими французскими криками.

Я люблю его, и этим всё сказано. Кажется, с первой прогулки в Северном порту, когда я толком не понимала, где нахожусь, а до самолёта оставалось несколько часов. Тогда я улетала в уверенности, что это нельзя повторить, но потом раз за разом возвращалась, чтобы однажды приехать насовсем. Теперь я знаю, что можно присвоить самый невозможный город, как и самого свободного мужчину – но только если готова отдать ему взамен часть жизни. Редко какой человек этого стоит, а город – да.

Тель-Авив не только свободный, он освобождающий. Самые замкнутые люди расслабляются и начинают открываться, стоит побродить несколько часов по Флорентину, Ротшильду[8], заглянуть в Керем а-Тайманим, выйти на берег. Постепенно понимаешь, что мир не наблюдает за тобой, прищурившись, пытаясь взвесить и оценить – он смотрит на тебя с нежностью, как на любимое дитя, потому что все дети у него любимые.

Быть здесь туристом легко. Не нужно ничего специального, чтобы город раскрылся перед вами. Представьте, вы оказались в центре города, в тапках на босу ногу, в майке и шортах, с магнитной карточкой от номера и некоторым запасом денег. Любой нормальный человек сразу пойдёт к морю. Оно здесь чистое, с белым мельчайшим песком, который мгновенно убивает камеры и телефоны. Набережная Тель-Авива тянется на дюжину километров, на берегу есть Wi-Fi и пальмы, под которыми можно сидеть, исполняя зимние мечты.

Потом, конечно же, в центр. Погулять по Йеменскому кварталу, который выглядит как ближневосточный филиал Барселоны. Съесть что-нибудь на рынке Кармель, отправиться на цивилизованный шопинг по Шенкин или на дикий – по Кинг Джордж. Пройти по Ротшильд, посмотреть самую старую и прелестную часть Тель-Авива, увидеть баухаус[9] и почувствовать некоторое недоумение; полюбить баухаус. Зайти в Неве-Цедек[10] и обнаружить себя в южной Европе. Добраться до Флорентина, чтобы сфотографировать граффити, и вернуться по берегу в отель.

В другие дни можно поглазеть на башни Азриэли, Северный порт, Яффо, съездить на сафари в Рамат-Ган[11]. Через три дня вам покажется, что вы всё примерно поняли про Тель-Авив, через неделю решите, что всё уже здесь увидели. Это специальная иллюзия, которой город приручает человека. Тель-Авив состоит из множества контрастных локаций, за каждым поворотом состояние, запахи и звуки могут полностью измениться. Стеклянная высотка для миллионеров – низкие картонные домики бедноты, промышленные склады – прелестная американская миссия, арабская улочка – христианский храм, шумная широкая площадь – тихие цветущие дворы. Город подбрасывает вас на ладони, как теннисный мячик, и каждый раз вы взлетаете в иное время, в новую реальность. На Тель-Авив стоит потратить от трёх дней и до половины жизни.

В Сароне[12] вы узнаете, чем темплеры отличаются от тамплиеров, посмотрите на очень современный и дорогой рынок, хорошенькие магазины и рестораны.

В Музее искусств много Шагала, есть Кандинский, отличные работы современных художников и славная сувенирная лавочка.

В Яффо, кроме красивых видов, порта и морской еды, есть замечательный музей Иланы Гур, которая кажется мне одной из самых невероятных женщин на свете.

Если же вас почему-либо не тянет к культуре, вы спокойно можете проваляться всё отведённое время на пляже, опять-таки, от трёх суток и до половины жизни, и это будут прекрасные насыщенные дни или годы. Здесь потому и свобода, что очень легко выбрать занятие по возможностям и состояние души по вкусу. Тель-Авив находится на пятнадцатом месте в двадцатке самых красивых городов мира; входит в десятку лучших приморских, в пятёрку лучших кулинарных и в первую тройку самых дорогих. Всё это не будет иметь для вас никакого значения, если он вам не понравится. Но если понравится – вы полюбите его безо всяких рейтингов, только за воздух и свободу.

В жару в Тель-Авиве стоит обязательно есть йогуртовое мороженое с разными наполнителями, зимой – мясные супы в Йеменском квартале, пить сахлаб[13], на Хануку покупать пончики в сети «Роладин» и круглый год ходить за фруктами на рынок Кармель. В Израиле не страшно отказываться от привычной еды в пользу местной – вас не отравят, предупредят о слишком остром, сочувственно предложат вегетарианское. И не бойтесь растолстеть, все девочки знают, что в путешествиях не толстеют. По крайней мере, любовь Тель-Авива выжмет из вас все соки, вытянет деньги, высушит лишние калории, а взамен, как любовь всякого горячего мужчины, даст жизнь.

Когда съездила в Грузию, поначалу гордилась, что не разделила всеобщего сумасшествия – ну красиво, ну вкусно, ну ааааа! но без последствий для психики, не как у вас у всех. Не купила в дом ни хмели-сунели, ни сыра, ни вина. Не гуглила по приезде билетов на осень. И набрала там всего два кило, которые быстренько сбросила. Для человека, пережившего иерусалимский синдром практически сохранным, Тбилиси – семечки. У меня необычайно крепкая голова, я даже не гуляла в простыне по Иерусалиму, только в одеяле, да и то в Тель-Авиве. И я была уверена, что Грузия закончилась для меня безнаказанно, как вдруг.

Да, я знаю, что все через это проходили, но я-то. Про еду понимаю только есть, а не готовить. Даже салат оливье на Новый год покупала в ресторане на Алленби, чисто мисочку для мужа.

И вот, когда уверен, что полностью в порядочке, контролируешь ситуацию и свободен от зависимостей, просыпаешься однажды утром и решаешь приготовить пхали.

А ведь меня там никто не укусил и даже не ослюнил, не считая одной привитой собаки питерского происхождения и московской сторожевой породы.

Проснулась с этой нелепой мыслью ещё третьего дня, но мне нужно было подготовиться. Есть две проблемы: не люблю людей и разговаривать на языке, которого не знаю. Поэтому поход на рынок был сильнейшим испытанием для психики, нельзя просто так взять и выйти за шпинатом, как Пятачок на прогулку, делая вид, что ружьё, каску и костюм химзащиты прихватил чисто проветрить. Не прижиматься к стенам, не бросать впереди себя гайки с бинтом, сохранять лёгкое выражение лица и говорить небрежно, иначе тебя расколют.

И вот с утра я созрела, выпила бодрящий ноотроп и выдвинулась. Для храбрости зашла в книжный магазин «Бабель» к друзьям, поделилась дерзким планом и отметила, что, рассказывая, размахиваю руками. Ага, действует таблеточка.

А на рынке вдруг оказалась пятница – это как час пик в метро, только ещё и жарко, все орут и нужно при этом покупать.

Ну, думала я, ну. Могло быть хуже. Я могла бы, как это принято среди российских женщин, влюбиться в волосатого грузинского мужика, разрушить семью и существовать от отпуска до отпуска, откладывая каждую свободную копеечку на поездки к нему, пока однажды, в очередной прилёт, он просто не встретит меня в аэропорту. Я могла бы возжелать домик в Тбилиси, продать подмосковную квартиру и вложить всё в руины с текущей сантехникой; умереть от недоумения, так и не поняв специфики местного бизнеса и отношения к собственности. А я всего лишь захотела пхали.

Но к концу рыночного ряда я уже думала, что волосатый мужик не так разрушителен для психики, как вот это вот всё. В одном из переулков даже играли на контрабасе.

Шпинат, кинза и чеснок. Орешки. Остальное было.

Домой пришла, как ощипанная птица – шокированная, но спасибо, что живая. Трясущимися руками бросилась варить кофе, ошпаривать шпинат, измельчать орехи и разыскивать пестик, чтобы размять чеснок. Когда нашла, оказалось это преждевременно – то, что я купила в качестве чеснока, было шампиньонами.

Ну, понимаете.

Я тыкала пальцем в коробочки с круглыми белыми головками и мягко, но настойчиво просила «шум», как его тут принято называть. Продавец некоторое время сопротивлялся, но в конце концов продал. Лёгкую его непонятливость списала на то, что я-то принимала стимуляторы, а он нет. А дома выяснилось, что я уломала его на грибочки. Ну а что, тоже круглые и белые, всякий ошибётся. Пришлось дополнительно сбегать в соседний магазин.

Говорю же, хорошие колёса.

И вот, после позора, мук и грязи – пхали. Шпинат слабо просматривается среди орехов, с острым я переборщила. Но город меж тем затихает, шабат укрывает его тяжёлым плотным одеялом, которое гасит шум, суету, тревогу, страхи, раздражение и растерянность; вместо них в окнах зажигаются свечи. Всех отпустило. Человек, в сущности, может быть очень храбрым, если правильно подобрать препараты и в конце пообещать покой.

В кафешке, где я бываю с первых приездов в Тель-Авив, подали на десерт финиковые шарики, и у них вдруг оказался совершенно однозначный вкус тех коричневых пряников с белой глазурью, которые продавали на развес всё моё детство. Не пересказать, какое это сложное переживание, когда незнакомая еда присылает тебе известные сигналы. Хочется устроить им очную ставку и допросить обоих: кто из вас врёт? какие цели вы преследуете? кто ещё с вами в банде?

Один из тель-авивских магазинчиков, эксплуатирующих пищевую ностальгию, называется «Маленькая Россия», и я ничего не могу поделать с собой – каждый божий раз надеюсь открыть дверь и сразу упасть лицом в снежок, а вокруг чтобы маленькое бесконечное поле, маленькое ледяное небо и маленькая вечная тоска. Но там опять только шоколад «Алёнка» и тульские пряники.

Муж уехал, оставив мне полный холодильник, и я потихоньку проедаю в нём ходы, но не рискую слишком углубляться – что на поверхности, то и беру. Поэтому в первые дни питалась арбузом, потом почти неделю были персики, а вчера доелась до клубники, которая стояла у задней стенки. И это пока только первая полка.

Перед субботой решила пополнить запасы творожков и отправилась в «Кофикс», попутно открыв для себя способ не накупить сгоряча мусорной еды: надо всего лишь купить мусорной еды заранее и с утра случайно съесть целую плитку скверного молочного шоколада, тогда в магазин придёшь с лёгкой, но отчётливой тошнотой, не позволяющей даже смотреть на сладкое. Правда, есть опасность импульсивно цапнуть котлетки неизвестного генезиса и вечером вспомнить вкус замороженных полуфабрикатов. Странная пища, побуждающая обдумать, зачем так жить, чтобы это есть.

Потом пошла выгуливать белые кеды, уродливые, как ортопедические котурны – года три назад о таких мечтали четырнадцатилетние девочки с рабочих окраин. Я-то никогда не была четырнадцатилетней девочкой, по крайней мере, не знаю о себе ничего подобного, поэтому непережитые мечты настигают меня, как желания беременных – внезапно и непобедимо. У меня с ранних пор есть дефект памяти, я не помню своего детства, да и всё остальное стирается в течение двух-трёх лет. Я, конечно, записываю, но прошлое всё равно состоит из редких крупных планов, в которые, как правило, не попадает ничего конкретного: какие-то солнечные пятна, цветущие деревья, вьющиеся тёмные волосы не помню какого мужика, прозрачное зеленоватое море, поцелуй. Океан, звуки порта, ручей в овраге, лиловые часики и кукушкины слёзки, свет в стакане воды, поцелуй. Кот, обнимающий меня за шею, улыбчивый ребёнок, театральная помадка с цукатами, рисунок липовой кроны в солнечный день, мужская кисть с длинными пальцами, я тону в Черном море, мёд и лимоны на кухонном столе, иерусалимский камень, поцелуй. Остальное всё забыла, простите меня, ничего более нельзя выжать и конвертировать в слова и опыт. Поэтому люди живут, а я как-то нет.

Ещё смотрела на Тель-Авив, погружающийся в шабат, сумерки медленно стирали детали, а я как раз думала, когда, когда же в женщине перестаёт проглядывать девушка. Сначала девчонка, потом взрослеет, становится зрелой, но достаточно высветлить тон и припудрить, чтобы проступила та девушка, чья кожа светилась в темноте сама по себе. Позже нужен специальный ракурс, я вижу, как они на селфи таращат глаза и закусывают изнутри щёки, чтобы как-то втянуть брыли, и, смотришь, девушка та мелькнула. На кухне иногда получается скомбинировать специальный свет, слева голубой, справа тёплый, и я становлюсь прозрачней, а тени нежней. Потом уже только фотошопом, но всё-таки можно её проявить и разглядеть. А однажды она должна исчезнуть, и ничем тогда не вытащить её из-под морщин, лишней кожи, старого тела, из сумерек, из темноты.

А в сегодняшней моей темноте танцуют уличные коты, кроме котлет я купила печёнки, чтобы украсить их короткую беспамятную жизнь чем-то понятным и определённым – как шоколад, кеды, длинные розовые тени на закате, поцелуй. Но коты не целуются, им печёнка.

В тот раз я проснулась часам к четырём дня, заглянула в рабочую почту и обречённо ответила «доброе утро». К семи достаточно сосредоточилась для первого кофе на Бялик. Под чашечку рассказывала медицински образованному собеседнику, что за три месяца меня внезапно разнесло, и это, конечно, гормональный сбой. Назвала страшную, но всё-таки не двузначное число, а он говорит: нет, столько – не гормоны. Это пищевое поведение. Я обиженно и несколько возмущённо ответила, что вообще-то слежу за диетой и строга к себе.

К тому времени как раз достаточно стемнело для завтрака – известно, что съеденное в темноте, в пути и на халяву не полнит. И мы потихоньку пошли в «Бенедикт», где в любое время суток вас приветствуют фразой «доброе утро», и есть завтраки с шампанским.

Заказала умеренно и белково, на десерт предложили панкейк. Взяла половинную порцию, я же на диете.

Вдруг приносят три больших куска горячего бисквита, увенчанного бананами, и всё это покоится в озере сгущёнки. А я же не могу устоять, когда сгущёнка.

Но спутник мой ужасный молодец и ни слова не сказал про гормональный сбой.

Перед выходом нам предложили взять с собой бесплатный кофе – то ли потому, что мы такие прекрасные, то ли потому, что возле моих ног официант уронил сразу три яйца всмятку. Я выбрала двойной эспрессо и аккуратно пошла по Алленби в сторону дома.

Вернулась и поняла, что у меня есть совесть – именно она не давала уснуть, пучила мои глазки изнутри, и тыкала мордочкой в лужу сгущёнки: кто, кто сожрал бисквитную башню? и Бастилию тоже ты! Хотя злые люди сказали бы, что это не стыд, а кофе. Но я зарядила телефон, чтобы собирать покемонов, и к четырём утра мы с мужем выступили в Северный порт. В левом виске ненавязчиво играли «Прощание славянки», с нами был пикачу – в Pokemon go можно выбирать покемона-спутника, который будет трусить у ноги и прижиматься тёплым боком, когда ты останавливаешь.

От стыда и ужаса я прошла двенадцать с половиной километров.

И всё это было не зря, потому что ночь оказалась такой, какие выпадают изредка, когда кто-то большими ножницами вырезает кусок другой реальности и вставляет в обычную жизнь. Стык иногда удаётся заметить только по лёгкому головокружению и смене чёткости картинки.

Мы шли по набережной, был шабат и пять утра, и нам попадались особые люди. Признак большой свободы – когда в любые часы встречаешь тех, кто живёт не по графику, и это не деклассированные элементы, а просто такие аборигены времени, жители потока, у которых есть понтоны. В пять утра на набережной, если идти на север, обитают рыбаки и спортсмены, немного служащих порта, тихий сумасшедший и охранник пустого кафе, который сидит там, кажется, из любви к солёному воздуху и огням на воде. Из мимошедших были мы и группа юношей, возвращающихся с вечеринки, они сказали нам «бокер тов»[14], но рановато, ночь ещё не ушла.

Мы догуляли до самого Яркона[15], там стояла башня электростанции с алым огнём наверху, который бросал отблеск на воду, и я сказала пикачу: посмотри, чисто Красная площадь и мокрые камни мостовой. Поедем в Москву – увидишь.

Потом мы повернули на восток, и только тогда солнце начало выходить, крася нежным светом стены унылого севера, который я не люблю, но в этом розовом он вдруг стал умеренно хорошеньким, мы даже нашли франжипани. А потом повернули на Бен-Иегуда[16], и по мере продвижения в сторону уменьшения, дома становились всё краше, всё облезлей, всё милей, будто твой кислотный пикачу обрастает тёплой абиссинской шёрсткой.

Там, где было уже всё хорошо, примерно возле ста сороковых домов, я нашла себе работу на старость. «Сватовство, мистика и рефлексология», гласила вывеска, и это выход для меня, у которой крылья из жопы – маникюр-то я точно не смогу. Мистика и рефлексология – хороший девиз, почти как слабоумие и отвага.

Была, повторюсь, суббота, и мы встретили разных людей, которые были на улице по доброй воле, потому что им зачем-то нужно жить в часы, когда город видит последний сон, пачкая слюнями подушку. В восемь утра мы всё-таки вернулись домой, бисквитная башня наконец-то перестала подпирать мне сердце, и я стала смотреть, что сфотографировала – карусель без детей и пустые улицы. А пикачу уже спал и во сне дрыгал лапами, догоняя сумеречных котов, зеркальных зайцев и блики на мокрых камнях.

Почему-то «ангел мой» я называла тех мужчин, что со всех сторон в шрамах и зазубринах, но ко мне-то повёрнуты тёплым боком, о который можно согреться мимоходом, безо всяких там – ладони приложить и погреть, а потом дальше-дальше: бежать за своими покемонами, котами, километрами, сжигающими калории и страх, за текстами, за любовью.

И мне всегда было интересно, остаются ли на них отпечатки, они хоть запоминают, кто же на секундочку их тронул, мятный холодок на диафрагме хотя бы тенью остаётся ли?

Или там, где жемчужно-серое небо смыкалось с туманной водой так, что континент превращался в остров, а море в океан, там-то должны оставаться следы от моих маленьких и его больших, потому что иначе всё это зря.

Ведь кто-то должен меня любить за просто так, за один мятный холод в диафрагме – за другое-то меня много кто любит, а за это только ангелы.

Помните ли вы меня?

Ходила на гастроль поэта Воденникова, сердце предсказуемо и с лёгкостью рассыпалось, как и прежде. Эта бабья готовность, что движет Солнце и светила, – на кусочки, в блёстки, в пыль, – во мне оказалась сохранна. Казалось бы, зачем тебе, пухлощёкий хомяк, мартовский ветер внутри, когда снаружи и без того сквозняк. А вот! – гордый и бесстрашный, он ни то чтобы жаждет бури, но готов. Поэтому бежит с полными горстями осколков к морю и чувствует себя байроном – в плаще, в слезах и в лишнем весе. И всё, кроме веса, слетает с него там, на ветру, и снова он пухлощёкий пион, потерянный и беззащитный. (А лучше бы вес.)

Только раньше бы я додумала так: казалось, счастлив, но чуть потревожат тебя, и внутри заболело – а значит, ошибался.

Теперь же я знаю важную штуку. Уверенность, что счастье равно отсутствию боли, это большая ошибка. Бог видит, как я ненавижу боль. Нет во мне ни капли поэтизации этой мерзости. Ни человек, ни зверь не должны страдать, любые уколы, вплоть до усыпления, хороши, лишь бы не терпеть.

Но иная тоска не проходит никогда, она будет тлеть внутри, сколько ни украшай свою жизнь. Избыть её невозможно, зато вполне посильно замкнуть в пузырьке из тёмного стекла с притёртой пробкой или в свинцовом контейнере, у кого как. Избавиться нельзя – хранить, не отравляясь, можно. Быть счастливым рядом с этим могильником – можно. Можно даже брать понемногу для текстов, в качестве топлива для перемен или чтобы обольстить кого-нибудь сложностью натуры. Но это нужно очень большим дураком быть, чтобы лазить туда по доброй воле.

Разве вот так, случайно, рассыпаться от чужих слов на кусочки, в блёстки, в пыль, а потом снова собрать в ладони тоску и запереть в непрозрачной бутылочке, в прохладном и тёмном месте, беречь от детей.

С огромным исследовательским интересом наблюдаю за отношениями людей немолодых, отыскивая отличия от молодёжных потрахушек. Практически, вы знаете, всё как у людей, за небольшим исключением: взрослые горазды залипать на неудавшихся связях годами. В юности этим отличались только параноики, а после сорока буквально каждый второй. То ли переживают, что это был последний секс в их жизни, то ли в себя прийти не могут, что кто-то не оценил их увядшую харизму. Но столь оголтелого преследования бывших в юности я не наблюдала. Притом вслух декларируется обратное: «у меня осталось слишком мало времени, чтобы тратить его впустую», а по факту люди не только отказываются слезть с мёртвой лошади, но и норовят её трахнуть. И спрашивать: «Мой ангел, помните ли вы ту лошадь дохлую под ярким белым светом» бессмысленно – господи, ну, конечно, помнит. Да они практически женаты.

Да, к чему я про коней-то. Шла вдоль моря, встретила осёдланную русоволосую лошадь без седока, которая бодро неслась вскачь. Впереди ехал велосипедист, поэтому я было решила, что она с ним, но чуть позже следом пробежала пара полицейских. Возможно, лошадь полюбила этого двухколёсного и погналась за ним, удрав от хозяина. Ужасно грустно, между прочим, даже безнадёжней, чем дельфин и русалка – у той хотя бы есть рот.

А красиво тут иногда, будто контрабандой забралась в видовую открытку, и немного боишься жить, потому что как же среди такого просто ходить, есть, работать, это надо сердца не иметь, чтобы спокойно отвернуться и думать о другом, когда заходит солнце.

Самое трогательное в нас, людях, правящих себя с помощью разрешённой химии, это необоснованная уверенность в собственной вменяемости. Купировала мигрень и за три минуты оделась на прогулку – я горжусь умением собраться, пока горит рюмка абсента. Выхожу, а платье-то наизнанку. Вернулась, вывернула, снова вышла: сосредоточенная, осознанная, полная доброжелательного интереса к миру. Но акацию во дворе облюбовали летучие мыши, которые кажутся блондинистыми в свете фонарей, и я испугалась, что они вцепятся мне в волосы. Вернулась к крыльцу, немного постояла. Вообще, есть сумка, можно надеть на голову и быстро пройти, но соседи и без того невысокого мнения обо мне. Впрочем, вечер, все по домам сидят, сериалы смотрят. Тут на лавочку вышел юноша с собакой и я приободрилась – если что, мыши задерут сначала его, он аппетитней, хотя он и бритый. Всё же сунула руку в сумку, чтобы прикрыться айпадом, если что. Проскочила – так и есть, в соседнем дворике щебечут девчонки, хороша бы я была во всеоружии.

Сторожко, как сказал бы Пришвин, добралась до волнореза на Буграшов, села на другой камень, потому что по тому бегал ужасный крабик (можно угадать, какова степень свободы моего выбора, притом, что камней там не то чтобы два).

В прибое стоит пьяненький человечек и надсадно орёт: «Не хочу уезжать, это святая страна!»

Никто не хочет, пьяненький человечек.

Орёт, аж приседает: «Я люблю тебя, Тель-Авив!»

Тель-Авив тоже тебя любит, пьяненький человечек.

Он всех любит.

Пришлось уйти на Бялик.

Когда я говорю, что слишком нежна для этого мира, никто не верит – пухленьким женщинам трудно убедить людей в том, что внутри у них оголённые нервы, скрипичные струны и грохот апокалипсиса. А между тем, я всегда самурай перед лицом смерти и берсерк на пути безумия. Я давным-давно готова к тому, что однажды сойду с ума, но не думала, что это произойдёт так скоро, в одночасье и в книжном магазине «Бабель».

Пока друзья пошли курить, я рассматривала книжные полки, и на одной лежали два томика нечеловеческой красоты – маленькие Набоков и Хармс. Я взяла верхний, покрутила в руках. Там, в плёнке, была самая сладкая Лолита из всех, что я знала: в тканевой обложке, на отличной, кажется, бумаге, и толстенькая, как американский яблочный пирог. Положила на место, повертела головой и захотела подержать Хармса. Смотрю, а его нет. Нет синенькой книжечки, в плёнке же, которая только что лежала прямо тут.

Первым делом полезла в карманы, вдруг проснулся мой цыганский прадедушка и мигом спёр хорошую нужную вещь? Потом поглядела на мужа, который ошивался рядом, но руки его были пусты. Осмотрела полки: нет, нет, нет. Я помнила томик до блика на корешке, должен быть прямо перед глазами, очевидный, как помидор.

И тут на меня обрушилось понимание, что момент, к которому я готовилась всю жизнь, наступил. Я сошла с ума, скучно, прозаически и на ровном месте, мне привиделся несуществующий Хармс, а значит, уже совсем скоро начнут приходить тёмные мужские силуэты и говорить о насущных вещах, вроде мирового заговора лично против меня. Давно уже к этому шло, я разлюбила выходить из дому днём, затрудняюсь собрать мысли в кучу, голова часто кружится, иногда ставлю стаканы мимо стола. И вот.

Кроме страха, я почувствовала всепоглощающую печаль, которая падает на тебя, как душная мамина шуба с вешалки, в секунду накрывая с головой и беспросветно. Только что впереди была некоторая жизнь и планы, а теперь я сумасшедшая косматая старуха без будущего, горе семьи и несбывшаяся надежда русской литературы. Всё кончилось быстро и бесславно.

Это только пишется долго, а прожила я всё в секунду, вскинув ледяные пальцы к бледным вискам – ну, как мне казалось, а на самом деле, обхватив себя за щёки и выпучив глаза.

И самым важным в этот момент для меня был вопрос: сказать ли мужу сейчас или остаться с этим одной.

Я сделала несколько бессмысленных шагов к нему, к полке, к кассе, снова к полке. Ведь произнесённое вслух станет окончательным – жизнь моя уже переломилась пополам, но стоит это проговорить, и безумие полностью осуществится.

Не знаю, на что я рассчитывала. Наверное, хотела напоследок ощутить под пальцами ускользающий материальный мир, но я снова вытащила «Лолиту». И, да, вы умные, а я нет, за ней показался синенький корешок. Полка широкая, книжки маленькие.

Потом я, конечно, рассказывала и показывала руками степень своего потрясения, но на самом деле пояснить личную бездну так, чтобы её увидели другие, невозможно. Она разверзлась прямо передо мной, с минуту поглядела в глаза и схлопнулась. Теперь я знаю, что точно не готова ни к чему, ни к смерти, ни к безумию, берсерк из меня говно, да и самурай тоже. Не напишу напоследок хокку, не прыгну с отважным воплем. Так и будет бормотать в голове чужим голосом: «страшно умирать не хочется». И своим: спасите меня, спасите, мне очень страшно.

Прочитала у Ялома фразу: «Для многих из нас лучшее, чем человек может ответить на свою экзистенциальную ситуацию, репрезентировано героической индивидуацией» и благоговейно упала на задницу. Это же я теперь смогу объяснить совершенно любой свой поступок, сохраняя достоинство. С тех пор, как не пью, годной отмазки у меня не было. Теперь же на всякие там «Почему ты так выглядишь? Зачем ты опять? Где деньги?!» я скажу: «Это лучшее, чем я могла ответить на свою экзистенциальную ситуацию».

А до сего дня я защищалась от жестокого мира только цитатой из Троуба: «Когда началась моя психиатрическая практика, в один из моих первых дней в больнице я заметил женщину, которая ползала на четвереньках по полу палаты. Из истории болезни я знал её имя, подошёл к ней и спросил: “Мэри, что вы делаете?” Она взглянула на меня и ответила совершенно искренне и честно: “Всё, что только в моих силах”».

Шла по Бен-Иегуда, переживала по обыкновению своё космическое одиночество и бесприютность, как в отдельно взятом городе Тель-Авиве, так и во всём мире материального. И тут услышала, как полоумный бродяга рычит гроулом: «Я убиваю! Я Тоха, сын Луны и Земли! Кто! Я убиваю!» Катит себе тележку с хламом и орёт надсадно, аж подпрыгивает на каждом «яааа» и чуть только в грудь себя не колотит, как Тарзан.

И я такая сразу – всё, всё, поняла, космос прикрутила, материальность приняла, поковыляла смиренно домой. Потому что вот оно, безумие, несётся параллельным курсом, и всего пара шагов осталась до Луны и Земли.

Показывала заезжему человеку самое нежное место нашего нежного города (для меня привести кого-то на площадь Бялик, это как показать сиськи – акт доверия и гордости. Ну, когда ещё можно было ими гордиться) и привычно перечисляла: это старая мэрия, здесь у нас рыбки и нимфеи, но они сейчас спят, тут огоньки, а это жираф… Почему на крыше? В честь юбилея зоопарка, там ещё обезьянник внутри…

И вдруг подумала, что естественный градус тель-авивского сумасшествия происходит не оттого, что мы такие оригинальные и креативные, а от простоты: огонёчки, рыбки, жирафа – хорошо же, ну, чё не так? Всё это не из желания шокировать, а в искреннем стремлении к понятной красоте и дикарской радости, когда мир блестит, переливается и всего много.

А гостей, конечно, с непривычки может ушибить.

Муж уехал на две недели, оставил полный холодильник еды, но к четвергу я всё же проела в нём дыру и была вынуждена выйти к людям. В ужасе… нет, не в ужасе, а даже приятно улыбаясь, прошла сквозь толпу треть рынка Кармель и с той же приятной улыбкой, от которой начинают выть собаки, свернула на параллельную улицу. Там мясной ряд, тротуар застелен скользким красным покрытием (это чтобы кровь стекала, обычно объясняю я туристам, приятно улыбаясь же). Деревянно дошла до арабских зеленщиков, купила одиннадцать яблок и быстро всосалась в дом.

Думаю, нужно начать рискованную практику дневных выходов из дома. Чтобы прям солнце, люди кругом, а я иду и типа ничего особенного.

В отсутствие мужа немного отвыкла от галантности, а тут меня сразили дважды и в самое сердце.

Договорились с другом, что он зайдёт ко мне в три. Имея в виду, что мы в Тель-Авиве, без четверти намазала на лицо маску, в описании которой была фраза: «Нанесите так, чтобы вы стали похожи на зелёного морского монстра». Ровно в три в дверь постучали. Открыла в чём была.

– Как ты похудела, – сказал он.

А потом ещё гуляла возле моря, а там фонтан со струями высотой сантиметров в пятьдесят. Но стоит подойти ближе, как он при виде тебя вздымается на полтора метра. Лестно – не пересказать.

Так была впечатлена, что на следующий день отправилась ловить покемонов, нарядившись. Короткое платье не рискнула, зато надела серебристый плащ, и пикачу ко мне так и лезли. Нахвасталась подруге, а она отвечает:

– Выходит, женщины бывают трёх типов: которые одеваются для себя, для мужчин и для покемонов.

Рассказала мне о некоем импровизационном тренинге: один человек танцует то, что чувствует, а второй за ним присматривает; потом делятся впечатлениями.

– Скажи, а наблюдающий может сказать: «Я видела, что ты ощущаешь себя старым и толстым»?

– Это некорректно, лучше говорить о том, как ты себя чувствовала, наблюдая.

– А! «Я думала о том, как тяжело быть старым и толстым», да?

– Знаешь, тебе, наверное, пока не нужно идти на этот тренинг.

Ну и пожалуйста, буду танцевать для своих покемонов и фонтанов.

Наверное, всё дело в том, что сиськи у меня начали расти с восьми лет и к двенадцати полностью заменили собой мозги и другие инструменты выживания. По крайней мере, сейчас я не то чтобы не думаю, просто не принимаю обдуманное в расчёт. Вчера стёрла ноги, а сегодня у нас тридцать девять в тени, и что я могу сделать в такой ситуации? Конечно же пойти на пешую экскурсию. Вернулась через шесть часов и десять километров, удивлённая такая. Я-то с самого начала ни секунды не сомневалась, что умру где-нибудь в походе, некоторое любопытство вызывало только место. Были варианты: там рядом тюряга, пристанище патологоанатомов, кошачий приют и монастырь с могилой воскрешённой портнихи (не той, что «талифа куми» от Марка, а той, что «Тавифа, встань» из Деяний). У человека со вкусом просто глаза разбегаются. Но как-то меня нигде не приняли, пришлось вернуться.

А всё почему? Всё потому, что мужа нет. У нас разделение обязанностей: я человек ленивый и пугливый, и если не отключить инстинкт самосохранения, вообще никогда никуда не выйду. Поэтому здравый смысл я заблокировала и не пользуюсь, за этим муж следит. И в его отсутствие тоже не включаю, чтобы руку не сбивать. А по причине см. первую строчку я вполне способна зарезаться насмерть листом бумаги, а тут целый шарав[17] и прогулка в самую жару. Но нет, спаслась, ещё зашла в «Кофикс» за субботним наполеоном, подмела во дворике и полила цветы. «Кофикс» был последним прижизненным усилием, а двором я уже занималась из чистого интереса – сколько ещё сможет продержаться курица без головы. По моему опыту, вечность.

Анечка прилетела с Кипра на Хануку специально из-за наших роладиновских пончиков, которые в Тель-Авиве всегда событие. Каждый раз выпускают ни много ни мало «новую коллекцию», печатают рекламные буклеты с описанием, и полгорода выстраивается в очереди, чтобы сравнить нынешний фисташковых сорт с прошлогодним.

И сегодня мы пошли в «Роладин», страшно волнуясь. Шутка ли, год ждали.

Мне, говорю я мальчику, четыре: фисташковый, пекан, чизкейк и пралине. И фисташковый. Пекан и чизкейк тоже. Пралине ещё. И фисташковый.

Следом за мной Анечка попросила у девушки тоже четыре: пекан, чизкейк, чизкейк и фисташковый.

– Эй, – сказал парень, – куда ты ей кладёшь, они же вместе, та вон уже взяла четыре.

– Нет, – ответила Анечка. – Нам отдельно, четыре мне, четыре ей.

– Да куда вам столько?!

В Израиле, прошу заметить. В кондитерской.

Я принялась жалко оправдываться:

– Скажи ему, что мужу и ребёнку!

– В детдом покупаю! – отрезала Анечка, и мы пошли в парчок.

В парчке нашли старый фикус, согнали кошку и уселись на узловатых корнях. Разложили пончики, кофе и сделали ту паузу, которая должна предшествовать исполнению мечты. По моему скромному мнению, всё самое ценное происходит именно в эту минуту.

Она взяла чизкейк, а я фисташковый.

И тут из кустов вышел мужик с внучком. Театрально оглядел нас и сказал:

– Сидят и едят. Хм. Едят что-то.

– Пончики же! Из «Роладина»! – Я приветливо помахала куском, который сочился зелёненьким.

– Едят что-то, – выжидательно повторил он.

– Слушай, он, похоже, рассчитывает, что мы угостим его внука. Но они все разные, я не могу пожертвовать непробованным вкусом ради чужого ребёнка.

– Боюсь, – ответила Анечка, оглядывая три оставшихся пончика – я не смогу пожертвовать даже ради своего. Я вообще хотела отнести ему два, чизкейк и ещё какой-нибудь, но, но…

– Фисташковый не отдавай! – быстро сказала я.

– Да, – она откусила зелёный, – фисташковый определённо нельзя. И вообще, он такой маленький, куда ему два.

– Да, да, живот заболит у бедняжечки.

Мужик тем временем перешагнул через наши коробки и ушёл, бормоча: «Сидят и едят, сидят и едят». Удивили – прошу заметить, в Израиле.

Мы помолчали над двумя оставшимися пончиками.

– Знаешь, люди говорят, что вчерашние совершенно невозможно есть. С утра прям отрава. Интересно, правда?

– Никогда не пробовала, – ответила Анечка.

– Вот и я. И рада бы проверить, но они не сохраняются. Ночь длинна, темна и полна ужасов.

Анечка развернула рекламный буклет и сосчитала калории. Закрыла рекламный буклет. А я и смотреть не стала:

– У меня было много работы, я заслужила. Тут пришлось написать три колонки за неделю, и я решила, что за каждую буду покупать себе пончик. Фисташковый, пекан и фисташковый. И знаешь, помогло. Я писала колонку и так живо представляла себе пончик, что потом уже можно было не покупать. Решила, подожду, когда ты приедешь, тогда и пойдём.

Так что сейчас, считай, всего лишь один. А это те три. Те.

Проснулась на карусели, знаете как бывает: от большой усталости задрёмываешь где придётся, а потом открываешь глаза, а вокруг огоньки и лошади скачут, и счастье, о котором пишут в газетах, вот оно, Веничка, – носится возле тебя, хохочет, гримасничает, и спрятаться совершенно негде. Всё это вместе называется «предвестники», за ними следует мигрень, которая, конечно, купируется триптанами, но какое-то время ты ещё просидишь со сведёнными челюстями на этой проклятой карусели, среди искр и грохота.

И вот когда таблетка начнёт действовать, а челюсти разжиматься, ты разбираешь почту за сутки, читаешь социальные сети, и слёзы вдруг оказываются очень близко – всех жалко, все вдруг хрупкие, ранимые, дико талантливые и наверняка скоро умрут или уже умерли. И только когда отмечаешь, что есть некоторая поэзия в первых строках спама, обещающего наследство мёртвого полковника, опоминаешься – это ж от колёс прослабило, так-то хорошо всё, кругом обычные ублюдки, и ты любишь их именно за это.

А потом откроешь файл, а там, оказывается, путевые заметки с карусели. Записала в ночи и продолжила спать.

То есть я проснулась, написала оду пончикам и, хихикая, уснула, а проснулась уже в этом всём – среди лошадей и мелькания, ничего не помня, в слезах и наследницей миллионов.

В сказочный город Бней-Брак следует ехать, чтобы удовлетворить страсть к подглядыванию. Это идеальное место, где тебя не видят, хотя и рассматривают; где жизнь от твоего присутствия не нарушает своего хода и не прерывается ни на секунду; потоки людей и времени огибают чужака, не задевая. Кто всегда хотел попасть в таинственный город с картинки, тому нужно приходить вечером, в последний день Хануки.

Из того, что очень заметно: другие афиши на заборах, другой мусор на тротуаре (не видно окурков, например), нет котиков, нет людей, уткнувшихся в телефоны. Покемоны, впрочем, есть, есть джимы и покестопы, значит, кто-то всё-таки ловит и сражается.

Даже одевшись в длинное, невозможно слиться с этой толпой. Я всю жизнь ношу платья до щиколоток, но это всё равно одежда из другого мира, каждой своей ниточкой, в которой смешаны лён и шерсть, застенчивость и секс, нежность и вызов. У их женщин другая походка и постановка спины, они не ходят коровьим шагом, а ставят ноги широко и уверено. Кажется, что это продукт нескольких поколений, которые не учились вилять задницей (не знаю, как на самом деле).

Слиться нельзя, даже если ты поднимаешься в женскую часть синагоги. Наблюдаешь сквозь мутноватое стекло и решётку за веселящимися внизу мужчинами и чувствуешь себя обезьянкой, глядящей из клетки, а для тамошних женщин всё иначе – разные миры, разные тайные.

Не сговариваясь, подумали с Димой об одном – вот был бы трип, если прожить здесь годик по правилам. Но потом поняли, что нам не подойдёт, раз нельзя ловить покемонов по субботам, и на улицах мы не сможем обниматься, как привыкли. Невозможно ходить, даже не держась за руки, если всю жизнь прикасались друг другу при каждой возможности. За три часа прогулки мы заметно устали от напряжения. По моим ощущениям, пожить в Бней-Браке, это как попытка поселиться в храме и там же размножаться и налаживать быт, стараясь притом сохранить святость места. Есть чёткий регламент, который надо соблюдать, иначе всех обидишь. Гостю-то можно и обойтись, а так нет.

Чужеродность среды мне не мешала, я с рождения везде посторонняя. Но сто лет не видела монокультурных городов, привыкла к смешению национальностей, религий и правил, а тут один народ, одна вера, одно стремление, которое я чувствую, но не понимаю.

В час непотребно яркого заката шла я по набережной за известным делом. Люди недооценивают меня, думая, что общественной жизнью я интересуюсь только в том случае, если мне за это заплатят. Восьмого февраля совершенно даром заглянула на Госуслуги, открепилась от своего подмосковного участка и прикрепилась к тому, что на Яркон сто двадцать в Тель-Авиве. А сегодня с утра отправила две рукописи редактору, вымыла волосы хозяйственным мылом, переоделась в чистое и вышла отдать голос, будто я русалочка.

…Насчёт мыла, это не аскезы ради и не от вшей, а потому что через четвёртые уста передали мне тайное знание: если омывать кудри чистейшим оливковым мылом, станут они невиданно густыми. И заказала я на Айхерб мыло, состоящее на 86 % из оливкового масла, и дождалась его, и омыла им кудри свои, и вот что скажу: по окончании слиплись они все в один жирный густой волос, так что, в некотором роде, не врут.

И вот нарядилась я и пошла на свой избирательный участок, и супруга за собой повлекла. Шла и думала, что есть, оказывается, номер для места сердца моего, 8094. Поблизости остановилась, повернулась лицом к морю и сфотографировала вид. Подумал, вот спросят тебя, эмигрант, отчего обменял ты, падла, родной избирательный участок на 8094, за какую похлёбку продал берёзки и осинки, а я молча встану на колени и покажу им фото с айпэда: бейте меня, православные, если поднимется рука.

Но когда пришли мы к посольству страны моей, оказалось, что на Госуслугах не совсем в курсе, и участок наш на Кауфман два, где консульство. Что ж, пришли мы и туда, когда солнце уже окончательно упало в море, и нашли без труда место голосования. Дима, чурка нерусская, остался за турникетом, а я показала паспорт и ступила на землю родины своей. На всякий случай спросила у юноши, напрасно ли я ходила на Госуслуги, а он ответил изящно: в этот раз не понадобилось. Родина моя, как и я, рассеянна и беспечна, перепутала адрес и допустила подрыв устоев. Ведь могла бы я, не открепившись, проголосовать в шесть утра здесь, а потом метнуться коварной щучкой в самолёт, прилететь в Подмосковье и накрутить результат. Но не выест глаз рассеянный и беспечный другому рассеянному и беспечному.

Вышла оттуда на тревожных щах – всякий раз, когда отхожу от мужа в люди, у меня делается такое лицо, будто нашла бомбу в жопе своей: густая смесь паники, смущения и надежды, что никто не заметит. Не знаю, как попускают здешние охранники такой мой вид.

Для проверки безопасности тыла своего даже забежала в тамошние удобства и удивилась, до чего грязны. Нажаловалась мужу: участок переврали, не подкупили меня ни блинком, ни флагом, туалеты ужасные. А он говорит: никто, никто здесь не хочет тебе понравиться.

Что ж, коли обменяла берёзки и осинки на психоделический закат, стерпи.

А потом сказал, что сейчас поедет на центральный автовокзал, где имеет мастерскую, и съест там две плюшки. И тут я обиделась, потому что мог бы из вежливости скрывать от меня свои удовольствия на стороне. Плюшки эти, которые днём на десять три, а к ночи и четыре, таковы, что за них можно не только участок, но и честь, и ум, и красоту, что я регулярно и делаю. Потому что свиты они из теста, шоколада и заварного крема так, будто один раз живём, и нет ни царствия небесного, ни загробного воздаяния, а есть только эта земная сладость, страсть и нежность, а в самой серёдке спрятана любовь.

И тогда он спросил, не купить ли мне тоже. Он спросил меня не хочу ли я да сказать да мой горный цветок.

Нет, сказала я, нет. Не надо мне плюшек твоих, потому что жопа моя нынче и без бомбы пцаца[18].

Он меня подло не уговаривал, поэтому я прошла немножко, подумала-подумала, и говорю: да. Да, я ведь сегодня отправила две рукописи редактору, это ли не повод, это ли не заслуга. По плюшке за книгу разве много? И да я сказала да я хочу Да.

А позже уехал он, а я пошла бродить и тратить калории, которые ночью вернутся ко мне с горкою, и шаг за шагом прошла тринадцать с половиной километров и остановилась только, когда ноги мои устали, сбились и покрылись кровью, потому что такова судьба и выбор мой, ведь я теперь русалочка.

Почта Израиля, красиво говоря, накрыла лопушком мой пуримский костюм – полутора месяцев на доставку ей не хватило. Нашла прошлогодний, несколько подплесневевший, но ещё ого-го.

Муж задерживается в Москве ещё на две недели, в связи с этим пришлось искать человека, который зашнурует мне корсет на зомби-прайд. Не проблема, а то я в Тель-Авиве не найду крепкого мертвеца, но сам факт – такое оно, горькое женское одиночество.

В хит-параде самых милых костюмов – беременная барышня, наряженная пузатым мужиком в засаленной майке, и человек-член в компании двух своих сперматозоидов (мог быть хороший семейный сет, если бы нарядил в них детишек). Также видели Иисуса, оказался женщиной.

В эти дни как никогда заметно, что город наш полон прекрасных мужчин, свободных женщин и ангелов.

А наша почтовая голубка, безусловно, археоптерикс, потому что вырвать из её зубастой пасти посылочку вовремя и непожёванной крайне затруднительно. Детали пуримского костюма лежали у моего порога ровненько к концу праздника.

Но я всё более убеждаюсь, что лучший маскарад для женщины – похудевшая талия. И это, заодно, отличный инструмент для исправления самооценки. Если недовольна собой в 58 см, достаточно разожраться до семидесяти, а потом вернуть шестьдесят, и сразу миленько так, корсеты, стрейч и прочие стыдные радости, которые в 58 казались недопустимыми.

Когда ты зануда, мир наполняется знаками, потому что видишь слишком много деталей и можешь набрать на историю буквально под ногами. Или над головой.

Гуляли с другом по Керем а-Тейманим, рассматривали нарядную толпу и дома, украшенные гирляндами, а в одном из переулков увидели обувку, подвешенную на проводах. В некоторых странах, экспертным тоном сообщила я, так обозначают точки продажи наркотиков. Сфотографировали и пошли дальше.

Сегодня села обрабатывать фото, увидела надпись на подошве одной пары. Погуглила, узнала примерно всё: имя, возраст, род занятий, аккаунты в соцсетях, что он делал прошлым летом, сколько зарабатывает и в каком статусе живёт в Израиле. Узнала бы и больше, но это за первые пять минут.

Так что пишите письма, читайте письма. Другой вопрос – нафига. Мне лично просто любопытно.

Заодно пересчитала свою обувь, оказалось 27 пар, и это при том, что я приехала в Тель-Авив с двумя чемоданами несколько лет назад. Но я не умею выбрасывать стоптанные туфли моего размера – вспоминается голодное детство, когда на всё лето были одни узенькие белые лодочки фабрики «Парижская коммуна», вечно полные крови к концу дня. Нечеловеческим усилием воли выпустила на волю красные башмачки и тут же полезла в Интернет восполнять потерю. С трудом удержалась от покупки туфель ручной работы, конечным аргументом стал тот факт, что они из свиной кожи, некошерно же.

– Но вам же их не есть, – заметила моя знакомая.

– Ах, никто не знает, как повернётся жизнь нового репатрианта.

Но в Сети достаточно обуви из коровы. К концу шопинга всерьёз задумалась о своём поведении и пристала к другу, с которым у нас давняя договорённость – если один из нас рехнётся, второй непременно ему об этом скажет:

– Серёжа, я не в порядке! Вчера перед сном дала себе слово завязать и начала день с покупки сандаликов. Мне плохо? Что я компенсирую? Недоедание или потерю социального статуса? А? А?!

– Ты же похудела. Просто стала нравиться себе в зеркале и хочешь наряжаться, это нормально.

– Нравлюсь себе? Тогда я точно рехнулась.

Радует только, что меня окружают лучшие в мире мужчины. Переписываюсь с мужем:

«Я купила итальянские сандалики с доставкой в Москву, сможешь забрать?»

«Конечно. Давай переведу денег, чтобы не опустошать твою карту, пяти тысяч хватит?»

«Что ты, они со скидками, достаточно и трёх».

«Нет, я соскучился, поэтому переведу пять».

Какое счастье, когда у тебя с близким человеком совпадает язык любви.

Восемнадцатое ияра, как и все другие дни еврейского календаря, началось с вечера, потому что «и был вечер, и было утро – день один» – прямое доказательство того, что Всевышний – сова, и совы ему угодны, в отличие от жаворонков отвратительных. Началось трудно, потому что супруг мой удалился в Москву, учить людей делать бубны, а мне оставил полный холодильник еды, сиротствующих котов и хамсин в придачу. Хамсин у нас, впрочем, давно. Выглядит, будто евреи ушли из Египта, а теперь Египет пришёл за ними в виде своих пустынь. Правда, в этот раз к нам явилась сирийская, но Сахара вряд ли гаже – тоже жёлтая взвесь в воздухе, в глазах и в самых секретных складках тела. От хамсина у женщин мигрень, а у мужчин гнев, и у всех першит в горле.

Кроме прочего, почта Израиля, которая генетически является слабоумной дочерью российской почты, отправила мою посылку в местное Бологое – замкадный город Модиин, лежащий между Иерусалимом и Тель-Авивом. Двадцать девять страшных километров и пятьдесят минут в автобусе отделяют меня от маленькой коробочки с косметикой, которая шла из Канады всего неделю, а теперь между нами вечность.

Чтобы как-то исправить ситуацию, пошла в Яффо глядеть на тель-авивских художников, возле театра оркестр играл музыку, которую я узнала, но не вспомнила, а с балкона клоун что-то кричал с чудовищным русским акцентом, наверное, в этом и состояло веселье. На выставке понравилась одна картина, для меня это много. Потом осмотрелась вокруг, сразу же почувствовала себя одинокой – всё люди какие-то со стаканами, не знаю никого. И тут вдруг из толпы проступило знакомое лицо, примерно, как в оптических иллюзиях с непонятными пятнами, к которым если приглядываешься, можно увидеть голую бабу. И вот я пригляделась и увидела Сашеньку. А потом вдруг Анну, Сашу, Машу, Эллу, Мишу, Дину и ещё полдюжины знакомых, то есть вдруг вся толпа оказалась своя, как во сне – чёрт, а я не одета (не то чтобы голая, но кое-как, я же шла на выставку, откуда бы там люди). Не знала только борзую собаку, и то неизвестно, может, во френдах.

На обратном пути шли с Аннушкой по бульвару, и я вдруг увидела огромные рыжие апельсины на деревьях:

– Экая странность, – говорю я, внимательный ботаник. – Откуда плоды, когда цитрусовые ещё толком не зацвели?

– Да ещё на фикусах, – поддержала она.

Но это всё-таки очень большая радость, когда привыкаешь в детстве к картинкам с лубочными алыми яблоками или солнечными апельсинами в пышной листве, и всю жизнь тебе не хватает этого образа среди невыразительных садов реальности, а потом хоба, кто-то позаботился.

По дороге встретились с Аниным мужем и ребёнком, и я познала удовольствие, когда кто-нибудь озвучивает твои нехитрые мысли. Ну там «ой, киса! аааа, таракан! какашка большая!» – так-то всё время сдерживаешь себя, а вот с младенцем можно об этом подробно поговорить. Разом поняла ликование комментаторов, которые мне пишут под колонками «это же мои мысли!» – казалось бы, отчего ты радуешься, человек, что идеи твои не уникальны? а смотри-ка, приятно.

Дома меня привычно опозорили коты. Из моих записей очевидно, что Моничка – нелюдима, а Веничка – душа-паренёк, и люди ждут соответствующего поведения. Вместо этого к ним с порога кидается Моника и кричит, тычась волосатым лицом, как здесь её не любят и притесняют, и, может быть, ты заберёшь меня, добрая женщина. Веня же говорит: ой всё, и растворяется под кроватью, пока гостей не станет. От этого на меня смотрят с подозрением и начинают думать, что я и в остальных своих историях так же вру. А на самом деле в остальных я вру не так, а по-настоящему, про кошек же только и пишу чистую правду, она просто выглядит неубедительно, с ней это всегда.

Потом ребёнок выразил желание «победить таракана», и гости ушли в ночь на поиски, а я дождалась сообщения, что муж мой отправился на небеса, не опоздавши на самолёт, и уснула. Просыпалась только на звуки в лотке, по привычке. Кот с месяц назад многое пережил: случился у него обычный приступ гастрита, но нашего врача не было под рукой, мы пошли к новому, и не успели оглянуться, как у кота уже наркоз, пальпация, эпиляция, анализ крови, рентген и только потом необходимый набор уколов, таблеток и капельница. Видимо, среди этих процедур была какая-то очень особенная, потому что после неё Веничка в одночасье научился гадить ровно в лоток. Гастрит тоже притих, так что всё к лучшему, и мне теперь не нужно контролировать чужую дефекацию, это большое облегчение.

А встала я уже днём и первым делом умылась кислотой. Это случайно вышло, у меня три одинаковых пузырька, в одном сыворотка, а в другом кислый вечерний тоник, который с утра нельзя, потому что солнце, но я перепутала. Потом вкусила что-то там из холодильника своего и ушла провожать хамсин. За порогом увидела кошачью женщину с выражением ужаса на косоглазом лице, а потом пыльную машину с таким количеством штрафов под дворниками, что дешевле будет её продать. На пляже Бен-Гурион[19] подставлял пятки заходящему солнцу, в воздухе плыла золотая пыль, на яхте пританцовывала графически выверенная кошка, и Тель-Авив любил меня, а я его.

Вернулась, подмела двор и день закончился, началось девятнадцатое, и люди в домах зажгли субботние свечи. А если вы ждали какой-нибудь драматической кульминации, то её нет, я же сказала – лытдыбр.

В девять утра пятницы выскользнула из дома, оставив на подушке записку «ушла купаться не ищи» и полетела к морю. Из одежды на мне тапки, купальник, превращающий тело в лёгкий набросок тушью, и белая просвечивающаяся рубашка, а из вещей – браслет шагомера и ключи на нём. И рубашка парит на утреннем ветру, и я вместе с ней, и так мне вольно, что даже состроила глазки отцу двоих детей, очень красивому и совершенно безопасному. И вся я, как свежий пятничный персик на утреннем Кармеле – тёплый, чистый и каждому желанный, а также лилия долин. Даже подумала, что нужно бы всё-таки дать шанс какому-нибудь прекрасному спасателю с пляжа, чтобы научил меня плавать, потому что который год жить в весёлом городе Тель-Авиве и ни разу не нырнуть глубже семейного бассейна – это ведь грех.

Через час снова была дома, разморённая морем и раздавленная утренним жаром до состояния пятничного персика с рынка Кармель – такие в конце дня отдают за «килё шекель», а перед самым шабатом оставляют в ящиках на земле для эритрейских нелегалов и русских бомжей. Купальник слез, как сардельная шкурка, в трусах песок, и не факт, что морской. Бесшумно забралась в постель и похитила записку – не было ничего. Помню только: от пенного морского барашка отрывается клочок, оборачивается белой бабочкой, ловит ветер и летит к берегу, к золотому Тель-Авиву. Одно это и останется от целого утра – а может, и от всей жизни, пока не знаю.

Образцовый выход из дома, образцовый. Всё дело в том, что у меня сделался прыщик. Он привёл за собой тяжёлый ББ-крем, делающий из человеческого лица идеальную фарфоровую маску. Маска в свою очередь повлекла из глубин стола метеориты герлен, чтобы сиять в честь прихода субботы. Сияние потребовало чёрных одежд – шёлкового платья в бельевом стиле и небрежно завязанного wrap dress поверх. И, как вы понимаете, с этим всем без каблуков нельзя. И вот выхожу я в этом всём и понимаю, что а) иду я, вообще говоря, на дикий ближневосточный рынок за вербеной и халой; б) по времени уже почти шабат; и в) я падаю. Ну, поскользнулась, бывает, повалялась, пошла на рынок, в пыли вся.

Не жила нарядной, нечего и начинать.

Тель-Авив, как любое дитя этой земли, нежен, нахален и жизнерадостен. Иногда я даже слегка теряюсь.

Бомж повадился спать во дворе на нашей единственной скамейке, жильцы с ним деликатно воюют – регулярно прикручивают специальную перекладину посреди сиденья, чтобы нельзя было лечь. Бомж так же регулярно эту штуку отламывает и выбрасывает. Вечером в шабат опять явился, обнаружил свежеустановленную помеху и устроил шумную сцену, страшно возмущался и грозил позвонить в полицию. Уже не возьмусь предположить, есть ли что-нибудь такое, чего израильтянин не посмеет потребовать у мира, сомневаясь в своём праве. Разве что насчёт парковки в Тель-Авиве все уже смирились.

В ночном Неве-Цедеке нас обгоняет восхитительный родстер, останавливается на дорогущей улице у дорогущего дома – местный юноша привёз «на кофе» высокую англоязычную блондинку. От умиления рассыпаюсь на воздушные шарики:

– Вот же умничка, всё правильно сделал – когда такая тачка и дом, сам боженька заповедал самую белобрысую и длинную иностранку, какая найдётся в баре.

Идём дальше, через два десятка шагов пряничная улица внезапно обрастает облезлыми халупами (в Тель-Авиве это нормально, земля-то в любом случае золотая), и я начинаю уважать мальчика ещё больше:

– Слушай, какой разумный юноша, с правильной стороны девицу подвозил.

– А прикинь, вылезает она утром от него и проходит дальше на двадцать метров – мать твою, где я и что это было?

Рай наступает вместе с шабатом, когда Тель-Авив тих и пуст. Тёплые сумерки на чистых улицах превращают город в съёмочный павильон, под каждым фонарём идеальная композиция: мягкий свет, цветущий куст, скамейка, новый месяц колыбелькой. Иногда в картинку вписан человек, который весь – одиночество. Девчонка, подсвеченная телефоном, смотрит на экран и не улыбается. Или я со своим планшетом. Или юноша, который не спешит. Ещё несколько часов назад все едва успевали – к закрытию рынка, к началу субботы, к столу. А сейчас на улицах только те, кто уже везде опоздал – к свечам, к семье, к собственной жизни.

Раньше в эти часы я остро чувствовала свою бездомность, а сейчас вижу открытые двери, из которых вылились на улицы тепло и безопасность, мне теперь весь город – дом. Мой кабинет на площади Бялик, веранда моя на берегу, крыша надо мною – пальмы, а вместо свечей огни над водой.

Куда спешить, чего бояться, кого ждать, когда всё уже потеряно, остался только тоненький месяц чеширской улыбкой, суббота, мир.

Если разобрать, из чего складывается моё чувство счастья, получается, что это когда ты всё потерял и всё можешь, всё забыл и всё понял, и сердце твоё разбито и готово к любви. Так выглядит свобода, но для меня это и есть счастье.

Нет лучшего способа отметить праздник освобождения, чем украсить свой банковский счёт некоторыми вложениями. Потому что свобода, как известно, приходит нагая, а значит, туфельки ей купи, платьишко купи, сумочку надо, всё – деньги. И вот, настяжав гонораров и покормив банкомат, скачу я к морю, напевая «вышли мы все из Египта, дети семьи трудовой», и думаю, как причудливо сознание постсоветского человека, даже самого хорошенького из них: чуть только расслабь, покорми, развлеки, тут и вылезет диковатый фольклор. Потому что укачивали меня под песню о Щорсе, и что ещё может стать с человеком, для которого покой и безопасность – это спать на руках у папы под немузыкальное гудение «голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве». Красиво же, ну: вечернее густо-синее небо, роса на изумрудной траве, полоса вишнёвой крови, а из сумерек выступает белое пятно бинта с плывущим алым. И конь где-то там ходит тёмной тёплой тенью. Разве же не прекрасен такой вечер, разве не безмятежен?

Ещё думала о ненасытном своём одиночестве: почему, сколько ни люби волка, ни окружай его тройным кольцом хороших и заботливых, всё норовит он скорчиться от тоски и обстоятельно нажаловаться на сиротство.

А потому всё – поняла я в этот вечер Песаха, когда люди расходились в свои дома и соединялись для праздника, – потому, что у меня нет семьи. Не оттого, что дракончик съел папу и маму и теперь сирота, просто нет этого основополагающего ощущения своих, которые несмотря ни на что. Есть ряд людей, выбравших любить меня вопреки моим несовершенствам, но они всегда могут отозвать свои чувства, и претензий к ним не будет, одно огорчение. Потому что как женщина, мать, дочь, сестра, племянница и даже кузина я никуда не гожусь, а состоялась только как куст, говорящий, бродячий, иногда пылающий. Куст я правда отличный, не придраться, но этого слишком мало для семьи, поэтому я легко пойму, если что. С каждым из своих дорогих я договариваюсь отдельно. Прости, папа, я куст. Прости, дитя, даже не кукушка. Прости, милый друг, я немного деревянная. Но если согласитесь меня любить, покроюсь для вас цветами и даже, возможно, полезной едой, а если и нет, придётся вам меня как-нибудь так. Почему они до сих пор согласны, это вопрос их личных травм, но, когда откажутся, я не удивлюсь.

Но, обдумав всё это, отмечаешь, что есть же у семьи и другая характеристика – не только любящие, но и те, кого любишь ты. Отчего же куст умалчивает об этом аспекте? А всё потому, что привык знать: твоя любовь ничего не решает, как ни пылай, ни принадлежи, всегда наступит момент, когда ссадят с колен и уйдут. Никого нельзя удержать силой своей любви и сохранить при себе, только если выберут тебя, если собственная любовь привяжет человека к людям, кустам и крестам. А дальше уж либо повезло, либо нет.

Мне везёт, мне всегда отчаянно везёт, по мелочам и в том, что люди зачем-то меня выбирают.

Удивительна память, которая просыпается в человеке, когда отключается рассудок. В пятницу пришлось покинуть дом спешно, в восемь тридцать утра; я собирала своё дремлющее тело совершенно мимодумно и поэтому рефлекторно его накрасила. И потом сидела на пустом пляже, являя собой образец ритуальной косметологии. Пугать особенно было некого – всего одна парочка дятлов с маткотом[20], несколько бегунов вдоль кромки воды и ещё собака Куки, которая обучена знакомиться с девушками. Выбирает, ложится у ног и ждёт, когда придёт хозяин. Какая женщина откажется поболтать с блондином, если его представляет большая тёплая собака?

Из хорошего в стране нашей, кроме голоса горлицы и клубники по шесть шекелей, то, что сантехников здесь называют высоким словом инсталлятор, потому что они, очевидно, делают некоторое искусство из говна, труб и герметика, а потом ещё запрещают его осквернять примерно сутки. Из-за этого вечернюю субботнюю прогулку мы планируем по известным нам круглосуточным туалетам. А с утра мне просто нужно было покинуть здание, я не готова была увидеть людей так близко, вот и умчалась накрашенной птицей – красноглазо кружить над морем, но не орать.

Орут здесь дети и настолько чудесным образом, что я минут на пять залипла возле площадки, где несколько небольших персон вопили так, будто каждый в свои годы уже бросал в атаку полк – под пули, на кронштадский лёд, – надсадно, люто и бесконечно.

Ещё из искусства видела сегодня вязаную работу на стене художественной школы и новое граффити между Бялик – Черниховски. Подумала, что лучшее в уличном арте, это свет и рифмы, исполнение и замысел почти всегда отступают, когда такое солнце, такая симметрия всего со всем – ветки и её тени, решётки и отражения. Блики ложатся на самые бездарные работы и делают их бессмертными, но ровно до тех пор, пока свет не переместится.

Потом гуляла по Шенкин, там раздавали собак с хорошими лицами, и я в который раз поразилась силе творческого начала, живущего во мне. Из всей ихней породы мила мне только микроскопическая собачка Томас, которая заведует книжным магазином «Бабель», умеет истово спать всем телом и тихо говорить избранным «Аф. Аф». Но вот увидела этих и долго не могла отделаться от желания взять одного добермана за поводок, привести в дом и насладиться лицами семьи: мужа и котов. Ради красоты момента едва не испоганила себе жизнь.

Вернулась с пустыми руками и с порога поняла, что британские кошки созданы, чтобы мучить. Толстенькие, вызывающие хватательные конвульсии у всех, кто их видит, и при этом ненавидящие фамильярность – как это можно терпеть? Думает о смерти, никого не любит и презирает свою красоту, а ты смотришь, вожделеешь и кусаешь пальцы, как Блок.

В последнее время то и дело впадала в глубокую задумчивость. Во-первых, я пишу детскую книжку, в которой фигурирует фарфоровая свинья[21] Надежда, и этот персонаж требует от автора огромной внутренней работы.

А во-вторых, меня всё-таки убедили в необходимости спорта, и я пыталась выбрать себе подходящий вид. Это, как если бы Моисей предложил египтянам самим выбрать одну из десяти казней, и они бы устроили по этому случаю референдум. Лично я уже склонялась к пёсьим мухам, но другие голоса в моей голове возражали.

И вот в разгар особо шумного обсуждения всё закончилось, потому что мы шли по Неве-Цедек и нашли возле синагоги скакалку. Ещё там лежала коробка мацы и стопка детских книжек, но они не важны для моего повествования.

Вопрос о виде спорта разрешился, я буду скакать. Полагаю, в классификации Моисея это равно грому и граду, по крайней мере, если судить по количеству грохота.

Несколько дней зелёная вещь отлёживалась у меня на столе, а сегодня я поняла, что дольше тянуть неприлично, да и египтяне волнуются.

Судя по длине, прыгалки принадлежали высокому мужчине, брюнету с мускулистыми ногами, с чуть рассеянной улыбкой и немного детским выражением тёмных глаз. Потому что, учитывая показания счётчика в ручке, мозги его давно взболтались всмятку, человек не может прыгнуть восемьсот девять раз и остаться сохранным. Теперь ему только улыбаться и нихрена не соображать.

Зато короткая серия прыжков рвёт синаптические связи и обеспечивает просветление. Буквально после третьего скачка я ощутила, что совершаю нечто противоестественное.

Знаете, в течение жизни я произвела некоторое количество телесных действий сомнительного характера (не буду расшифровывать, вдруг меня читают дети), но крайне редко мне удавалось почувствовать себя извращенцем так полно и быстро.

Человек должен двигаться вперёд, назад или вбок, в исключительных случаях, вниз, но этот вертикальный взлёт и сотрясение себя не имеет никакого отношения к норме.

Так нельзя!

Так что вопрос о спорте остался для меня открытым, но склоняюсь к египетской тьме. В темноте хотя бы не стыдно.

И самое ужасное, я теперь знаю, что где-то по Тель-Авиву бродит безумный извращенец с крайне выносливыми ногами, и если что, убежать от него невозможно.

В чужом раю легко удавиться. Часто примеряю на себя чью-то долгую счастливую жизнь и понимаю, что не просто не была бы довольна, а и не выжила бы. Большинство объективно счастливых браков, «хороших работ» и красивых домов загнали бы меня сначала в тоску, а потом в могилу.

И это нисколько не компрометирует чьи-то предпочтения, а говорит только о том, что нет универсальных ценностей почти с самого начала. Разве что на уровне жизни и здоровья, а дальше дорожки начинают разветвляться, умножая варианты. Кого ни возьми, каждый кому-нибудь «бедный» – кто-то да скажет искренне «как он, бедный, живёт, с этой женщиной, в этом доме, на такой работе, с таким носом», даже если полмира ему завидуют именно за эту женщину и этот нос.

Из чужой жизни, которая на меня не просто налезла, но и пришлась впору, удался лишь Тель-Авив, но и тут я себе устроила нишу, мало кому, кроме меня, пригодную, и это оказалась уже не чужая, а моя собственная единственная жизнь.

Хотя говорила давеча с другом и вдруг поняла, что впервые с подростковых времён не имею чёткого оценочного суждения насчёт себя. Вижу, что сейчас у меня плато, но не могу сказать – это хорошо мне, и силы накапливаются для последующего рывка, или я в болоте, и мне нормально лишь потому, что старательно не смотрю туда, где плохо-плохо-плохо.

– Хочешь, дам тебе контакт своего психолога? – ответил он. – Можешь начать с одного сеанса дважды в месяц.

– Ну знаешь! Или я лох, что моих проблем не хватит на раз в неделю?!

Вспомнила, идя по Алленби: однажды я, двадцатилетняя, неслась по Арбату, напряжённая и звонкая, вся во власти несчастной любви и тесных семисантиметровых шпилек, и споткнулась о коровий взгляд хиппушки. Из одежды на ней была юбка, натянутая до подмышек, а лицо демонстрировало доброжелательную расслабленность на грани идиотии. Что угодно могла я тогда думать о ней, о себе, о своём будущем и несчастной любви – только не то, что когда-нибудь на Ближнем Востоке встречусь с ней взглядом в витрине, в собственном отражении, правда, одета она будет в голубое платье.

Чуть ни впервые пела в дýше – намазала на волосы скраб для лица, и ничего мне не осталось, кроме как исполнить бессмертное ахмадулинское:

– Деменция, как твой характер крут! Посвёркивая циркулем железным, как холодно, – тут я убавила горячей воды, – ты замыкаешь круг, не внемля увереньям бесполезным.

И далее там всё по тексту, вся правдочка про позабуду тех, кто умерли или доселе живы, а также прекрасные черты, которые появятся и растворятся снова. Нихрена не помню, мальчика от девочки отличаю только по цвету распашонки, а если нет её, так и отмечаю: какие-то полуголые люди в шортах, кто такие, не узнаю, ах, здравствуйте, какая радость, как же, как же, помню.

Нарядилась погулять, а муж сразу – куда ты идёшь и почему так выглядишь? Дырку на афгани я, допустим, зашила, но майку так и оставила задом наперёд: там на спине получается карта метро, а на сиськах «не прислоняться». К тому же, прочитала в модном блоге, что трикотажные майки только так и носят, высокий вырез впереди зрительно удлиняет ноги. Вообразить не могу, даже под ноотропом, какая связь, но если теоретически можно чем-то удлинить ноги человеку в афгани (кроме разрубания его от паха до коренных зубов), то грех не использовать.

А вот насчёт того, куда иду, я затруднилась. Иду. Солнце уже присело, но почти не темно, это ли не победа – выйти так рано?

А вдруг, говорит муж, ты на свидание?

– Ты посмотри на меня, Гена[22] Дима, куда я в таком виде?

– Именно, куда?

– Кто же меня захочет в этом, даже на рынке, даже под закрытие в шабат.

– Знаю я этих людей.

Наверное, только его безграничный оптимизм помогает нам выживать в непростой ситуации новой страны и отсутствия иврита.

В очередной раз убедилась, насколько проще было бы отвечать на такие вопросы, когда бы я пила:

– Куда ты идёшь и почему так выглядишь?

– Лай-лай-лай.

Исчерпывающе.

Да, насчёт новый страны. Я думала, ностальгия моя касается только берёз, летних дождей и весеннего снега, но нет. Интернет выбросил рекламу кафе с какой-попало-набранной посудой, в которой отражался закат, и я вдруг дрогнула, схватилась за телефон – впору было домой звонить: маменька, маменька, подари мне стакан тот губастый, жирным тюльпаном который. Всё детство пила из такого воду и остывший чай, и кажется мне теперь, что не только заходящее солнце в нём, но и вся прохлада моей юности, вся шёлковая кожа, сбитые коленки, апрельский снег, июльский дождь, вся эта рассеянность, позволявшая выйти в чём попало, куда угодно – куда? ты посмотри на меня, конечно на свидание.

По утрам иногда просыпаюсь счастливой от капель дождя. На несколько секунд, пока не дойдёт, что это соседский кондиционер. Йорэ – первый дождь после лета, до него как минимум шесть недель, и мне кажется, я уже считаю часы.

В краю нашем, где голос горлицы не слышен, потому что она сдохла от жары ещё месяц назад, есть прелестный национальный обычай, растущий из самых корней. Пока народ сорок лет добирался в страну, понятие времени утратилось в виду полной его бесполезности – смысл наблюдать часы, когда счёт всё равно на годы. Поэтому здесь опаздывают все и всё. Например, в свой первый израильский День независимости я помчалась к мэрии смотреть салют, который был обещан в одиннадцать. Когда ровно в 23:00 не вдарило, я решила, что ошиблась площадью, понурилась и побрела домой. Каково же было моё это всё, когда грохот и огоньки догнали меня минут через десять. Для меня это было, как если бы затупили новогодние куранты на Красной площади – видимо, война и конец света. Но нет, это здесь всегда так.

Поэтому вчера, когда я выползла припасть к культурке, пустая сцена в 20:00 не стала для меня неожиданностью. Как и то, что в 20:10 она всё же заполнилась прилично одетыми людьми – ну такие, не в майках. Не как в зале – там только женщины слегка нарядились, среди них даже была одна дурочка в чёрном платье-футляре, спасибо, что без жемчуга, но в её оправдание я могу сказать, что мне просто больше некуда носить шелка в нашей деревне. А тут всё-таки камерный оркестр пилит реквием Моцарта, украсить себя в такой ситуации богоугодно и рукопожатно.

Когда все расселись, и люди со сцены и из зала с интересом посмотрели друг на друга, с галёрки раздался негромкий, но аутентичный крик петуха. Все немножко посмеялись и приготовились начинать, но тут у старушки из третьего ряда звякнула эсэмэска. Все доброжелательно оборотились на неё и подождали, дескать, давай, бабанька, гаси свою пикалку, чтоб потом без обид. И натурально после этого за весь концерт никто не опозорился.

Затем все живо поднялись и исполнили Атикву[23] в сопровождении оркестра. Пели слаженно, с душой, не хуже Масяни, слова знали.

Дирижёр ушёл и тут же вернулся с флейтой, по всему было видно – щас. Я не читала программку и с большим подозрением глядела на сцену, потому что немножко знаю этот трек Моцарта, и не то чтобы придираюсь, но где, например, хор? Ладно, это Израиль, хор, допустим, на гастролях пока не похолодает, но арфа им зачем? А чувак с флейтой тем временем начал отрабатывать свой гонорар, и никаких претензий, он и дудел, и приплясывал, и даже слегка махал.

Музыка была прям совсем не та, и я, даже зная, как люди иной раз адаптируют классику, всё-таки поняла, что, видать, на разогреве будет другая композиция. Посмотрела на флейтиста с большим одобрением – наверное, сам сочинил, умничка такая. Звучало так, будто «Петю и Волка» вздумал переписать Кшиштоф Пендерецкий, предварительно перебравшись на Восток. Мужчина рядом со мной почти сразу же уснул, и это было здорово, потому что очень успокаивает, когда в тревожные минуты рядом с тобой храпит хороший человек.

По сюжету там сначала всё было безмятежно и даже несколько игриво, но потом начался опасный момент, будто к нашим воротам прорывались, но не прорвались, а дальше после некоторых событий всё у них наладилось и стало так мощно и страстно, что некоторые зрители слегка трясли головами, будто на рок-концерте для тех, кому за пятьдесят, но козу не показывали и зажигалками не махали. Я тоже страшно волновалась, прижимала трепещущие руки к груди и даже порадовалась, что не надела жемчуг, а то бы порвала от нервов. Финал был дико страстный, в конце чувак в ажитации со всей силы плюнул во флейту, подпрыгнул и только что не закурил.

Зал пришёл в восхищение, а солист слез со сцены и бросился обнимать седого гражданина из первого ряда. Я, конечно, подумала, что это евонный папа, и все ему рады, но когда его начали прям чествовать и нести цветы, всё-таки решила, что он композитор. И, значит, это точно было не переложение реквиема, потому что Моцарт-то умер. Извините, если это плохая новость для вас.

В антракте все вели себя очень прилично, и никто не ел курицу, запечённую в фольге.

А потом, конечно, стало нормально, и арфу унесли, и хор явился, и начался весь этот ре минор, плохо выносимый живыми людьми. Я всегда страшно переживаю эту музыку: и там, где «Чёрный человек! Ты не смеешь этого!» и особенно, когда доходит до момента, когда они все хором начинают звать собаку – ну вы знаете, «Рекс! Рекс!» По сюжету, видать, мужик помирает и прощается со своим животным, и это ужас как горько. А дальше всякая лакримоза, когда ежу понятно, что собака ляжет на его могиле, как обманутый вкладчик на пороге банка, и помрёт от горя, потому что тот потерял только деньги, а она вложила всё своё сердце, и от такой метафоры пробивает слеза.

Потом хор начинает петь про сиськи, вы помните, мужская часть тоскует по сиськам, а женская – что они уже обвисли и склонились к земле. Затем происходит небольшой философский момент, и вся тема повторяется, но несколько мажорней, бодрей, я бы сказала – дескать, женщины говорят, что следом народятся новые сиськи, а мужчины ликуют, что сыновьям будет чего помацать.

В паузах я снова вспоминаю дышать, а кто-то из соседей даже пускает ветры, но это и понятно, потому что культурный человек чует высокое искусство не только сердцем, но и жопой.

Следующий нервный кусок про Деда Мороза – тот, где «Сантус, Сантус», это как раз Дед Мороз по латыни. Люди как бы утешаются тем, что на небесах дедушка с мешком игрушек ждёт всех, кто хорошо себя вёл, а если кто плохо, то это ничего, он добрый и простит. И столько пустой надежды в этом, что я опять всегда рыдаю.

А конец тяжёлый, конечно, потому что сколько ни придумывай про мешок подарков, помирать дураков нет, а придётся. Но после пятидесяти минут этого всего как-то постепенно смиряешься.

Хотя всё равно вынуждена размазывать по лицу сопли и помаду цвета фуксии, сморкаться в шёлковый китайский платок с пагодами, так что другой сосед, который не спал, смотрит с тревогой, и я рада бы ему объяснить, что я цветок нежный и впечатлительный, но вечно путаю на иврите перах и ярак[24], а «чувствительный овощ» сильно снизит пафос момента. И муж ещё удивляется, что никогда не беру его на концерты, но нельзя же, чтобы он видел, как я глубоко переживаю всякие экзистенциальные фигни, ещё подумает, что я какая-то психическая и использует это против меня.

Однажды у меня появился друг, юный и прекрасный, как сама любовь. Мы тогда только познакомились и в день его рождения решили провести вместе вечер. Это было восхитительно. Безлюдные романтические пляжи Ришона похожи на океанский берег – когда туман и на горизонте небо сливается с водой, полное ощущение пустынного острова. На песочке ракушками выложено большое сердце, и мы, конечно, хором говорим «какая, сука, прелесть».

Гуляем, ужинаем, потом едем в парк Яркон. Это, чтобы вы знали, север Тель-Авива, место приличное и безопасное до безжизненности. Парк тоже пуст, над ним крутится огромное чёртово колесо, расцвеченное огнями, которые в какой-то момент складываются в здоровенное красное сердце. Как вы понимаете, лирика неизбежна, тем более, что декоративная решётка на мосту тоже вся в сердечках, а в кустах кто-то недвусмысленно трахается. За пять часов мы целеустремлённо проходим восемнадцать с половиной километров – с придурками, увлечёнными друг другом, это бывает, но ни времени, ни усталости я не чувствую.

Около полуночи мы идём по широкой пустой аллее, разделённой на пешеходную и велосипедные зоны. Идём, естественно, по пешей, но нам навстречу, по нашей почему-то полосе, едут два велосипедиста. Один такой ригилиозный, в белой рубашке, кипе и пейсах даже, кажись, а второй почему-то в маске-балаклаве. И этот второй, поравнявшись со мной, разворачивается и со всей дури бьёт меня по уху. К счастью, ему было не с руки, но будьте уверены, он очень постарался. Из-за того, что неудобно, и у меня волосы, ухо даже не покраснело, но в голове гудело до утра.

Спутник мой, естественно, сделать ничего не сумел, догнать не было никакой возможности, поэтому мы поофигевали и пошли дальше. Ведь это, чтоб вы понимали, из разряда невозможного: Тель-Авив, безопасный север, религиозный, я под присмотром, да на меня и так-то никогда не нападали – и вот. Я испытала острую гамму изумления, стыда (это мой личный комплекс, что жертвой быть стыдно) и немотивированного огорчения, что мужчина не спас, хотя как бы он смог.

Но самое интересное знаете ли, что? После этой истории лирику нашу как отрезало. Прямо как собака Павлова, на рефлексах вся, получила в ухо и сразу поняла правильно.

Нет, он потом возил меня, конечно, в сафари-парк, к обезьянам и бегемотам, наверное, хотел выпустить в естественную среду обитания. Но рефлекс – всё, закрепился с одного раза, и дружба наша осталась незапятнанной.

Готовить я не умею, не люблю и не считаю важным, поэтому, когда жизнь заставляет, открываю для себя много нового и прекрасного. Сейчас принесла в дом голую мёртвую курицу, мажу её смесью молотого чеснока, перца, затара и оливкового масла, принюхиваюсь и думаю поэтически: «Боже, она пахнет, как любовь со смуглым, горячим, истомлённым солнцем юным продавцом швармы[25], в третий раз за сегодня». Ну то есть довольно утробно воняет, если разобраться, но спасибо ей, конечно, за неожиданный ассоциативный пласт. Может, люди для того и готовят?

На шабат я пеку ватрушку. Сегодня среда, но День независимости, поэтому я тоже испекла ватрушку.

У каждого кулинара есть своя профессиональная фишка или качество – блюдо, которое он исполняет идеально, секретная приправа или способность безупречно нарезать колбаску, стоя в гамаке на одной ноге и в жопу пьяным – ну мало ли.

Меня, как кулинара, от обычного говноповара отличает только упорство. Я могу годами готовить одну и ту же еду, приблизительно догадываясь, что никогда не сумею сделать её как следует. Это как стейк, знаете? Портишь и портишь мясо, пока способен разжечь плиту. Только у меня так с ватрушкой.

Я из тех худеющих, кого ненавидят диетологи и кулинары: я заменяю. Сахар на сукразит, пшеничную муку на овсяную, подсолнечное масло на яблочное пюре. Кулинары не любят нас за то, что мы портим еду, а диетологи – что в конечном итоге всё равно переедаем, не извращаться надо, а не жрать. Это я к тому, что в своей первой ватрушке я заменила пшеничную муку на кукурузную. Получились сухие твёрдые крошки вместо теста.

Во второй ватрушке с тестом сложилось нормально, но дело было на Песах, и я по ассоциации вспомнила рецепт рождественского кекса, когда сухофрукты замачивают в коньяке. В моём рецепте есть изюм, но коньяка у меня не было, поэтому я залила его семидесятиградусной чачей. Впиталась вся, ватрушка получилась веселящая, но горькая.

Над третьей моей ватрушкой я решила не изгаляться, сделала всё по рецепту (почти), но, когда откусила, она захрустела на зубах – вместе с яйцом я нечаянно засунула в комбайн кусок скорлупы, он измельчился и распространился по всему тесту.

И вот сегодня я разбивала яйца в мисочку, была предельно аккуратна и внимательна, сделала всё правильно. Должна была получиться нормальная ватрушка, и поэтому я её уронила и сломала.

С огромным любопытством жду пятую.

«В Тель-Авиве +31, ощущается как +35», – заботливо сообщает погодный виджет. Это неправда, ощущается оно как весь кабздец, потому что 31 только в тени, но поди найди ту тень, раскалённый асфальт выдыхает уверенные 40+, а если в ночи спуститься к морю, то от него поднимается густой душный пар. Днём же вода приближается к температуре здорового тела и насыщена жгучими медузами.

Это я всё к тому (спасибо, что выслушали), что хрупкий мой рассудок сопротивляется окружающей действительности и в знак протеста требует готовить зимние супы.

Вообразите: кондиционер, задыхаясь, пытается поддерживать в доме хотя бы двадцать восемь, кошки потеют, а я остервенело варю четырёхлитровую кастрюлю горохового супа.

А потом, знаете ли, его жру, прямо своим нервным ртом в кровавой помаде.

Не знаю, что со мной, честно. Возможно, это мой способ отвергать нынешнюю реальность. Я хочу июльский дождливый вечер, а лучше лёгкий декабрьский снег, когда Новый год ещё впереди и порядочные женщины варят густые пряные похлёбки, а такие, как я – глинтвейны.

Винище я, так и быть, сырым бы выпила, а суп, да, закрываешь глаза, и немного зима.

Погубила вчера кастрюлю супа-пюре по психологическим причинам.

Просто я из соображений нервной гигиены накануне не мыла посуду. Была страшно тяжёлая неделя, я каждый день выходила из дома и видела людей вблизи, многие деятели искусства от такого пьют по двое суток и рыдают, а я всего лишь приняла взвешенное решение лежать ровно.

Всё потому, что я пытаюсь освоить образ мыслей продвинутых матерей и перенести его на отношения с телом. Ну, вы знаете, когда тревожная и неумная мать выучивает что-то про активное слушанье и контейнирование эмоций и начинает применять это на своём ребёнке. «Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь» и вся фигня. Невероятно удобный инструмент, чтобы приглушить вину, если не делаешь для ребёнка ничего из того, что требует энергии, внимания и хоть какого-то напряжения. Зато разговариваешь с ними психологически верными безопасными фразами, которые наверняка его не травмируют – потому что больше, чем травмирует мама-робот, уже невозможно.

«О, – подумала я, пронаблюдав такое, – мне это срочно надо. Вместо унылой диеты, нагрузок, крестьянского графика и ежедневной работы я буду договариваться со своим телом и окружать его принятием». Ну, и в итоге тело тоже заговорило со мной и сообщило, что не хочет шевелиться совсем – сразу после того, как угобздилось супчиком с кокосовыми сливками и кукурузным пирогом. И вставать оно не хотело до такой степени, что не осилило маршрут от плиты до холодильника с отягощением кастрюлей. Поэтому с утра супец вспенился и подёрнулся, пришлось утопить.

И вот сижу второй день и думаю: это победа? Мне уже пора гордиться тем, что я избавилась от тревоги за хозяйство и вины за лень? Или это я не справилась – супа нестерпимо жаль, да и посуду пришлось помыть, потому что коту неудобно запрыгивать с разбега в переполненную раковину. Не смогла я под грохот и вопли эффективно принимать потребности своего тела, которое к тому же отринуло совесть и алчет ещё пирога. В качестве компенсации купила ему подушку с колючками и розовую резинку-эспандер на «Алиэкспресс», и настроение улучшилось. Всего пятьсот рублёв в последние часы распродажи, и я фитоняшка. (А будь у меня на этом месте ребёнок, помогла бы развивающая игрушка и бакуган.)

Из поездки вернулся муж, и я в экстазе наделала котлет, испекла хлеб и шарлотку, сейчас ещё приготовлю пасту из авокадо, и меня, может быть, попустит. Видимо, нужно признать, что я соскучилась, хотя еда моя такова, что ею скорее следует изгонять мужчин, чем привечать. Вот так встаёшь у порога и говоришь: вон, скотина, изгоняю тебя пирогом, омлетом и щами! И он такой, борясь со спазмами, бежит куда глаза глядят. Потому что это правда ужасно, я не кокетничаю.

(Шарлотка не пропеклась, котлеты рассыпаются, у хлеба жёсткая корка и только паста ничего, но муж, как назло, не любит авокадо.)

Постоянно, с порога предупреждаю всех и каждого – я веган и феминистка не умею готовить. Но нет, сама никак не запомню, снова и снова лезу в это дерьмо и каждый раз изумляюсь, как первый. Потому что сорта его неисчислимы и причудливы. Сегодня, например, я решила приготовить насыпной пирог из яблок.

Насыпной пирог из яблок может приготовить даже собака, если помочь ей включить духовку. Яблоки для начинки она всяко способна нагрызть, а тесто там делается по волшебству – по стакану муки, сахара и манки смешать и не мочить. А потом просто выкладывать в форму послойно, перемежая нажёванным яблочком. Собаки ловкие, я в кино видела.

В норме яблочный сок и собачья слюна пропитывают сухую смесь, а если вы сами готовите, то можно масла поверх положить, для корочки. Сахар в процессе нагревания тоже тает и немножко карамелизуется, чисто слегка, тесто получается как бы песочное.

И я решила, что собака может и я смогу, и пекла иногда. Не без факапов, конечно, но по мелочи. То наклейки с яблок в начинку вобью, то лимон по рассеянности с костями (в исходном рецепте его нет, собаки цитрусовые не очень, но я и сливы туда пихала и чего только не пихала).

Но сегодня, сегодня…

Сегодня я забыла положить сахар.

И вообразите, я достаю из мультиварки (потому что у меня ни собаки, ни духовки) как бы обычный пирог, но весь в муке. И внутри у него тоже прослойки из муки и манки – нифига оно не спеклось без сахара. Ну и кислое всё, я попробовала.

И я значит, смотрю на это, смотрю, поднимаю лицо к полной луне и издаю длинный вой скорби, как будто я та кулинарная собака, а потом, не приходя в сознание, загружаю в комбайн два яйца без скорлупы (это важно, я проверяла) и полстакана сэкономленного сахара (я всегда половину кладу, это работало, а вот совсем без, надо же, не вышло). И пока оно взбивается, я режу пирог на куски, а потом тоже скармливаю комбайну.

Получилась такая удивительная масса, пахнущая имбирём и корицей, я её быстренько спрятала в мультиварку, закрыла крышкой и сделала вид, что это не я. Собака какая-то приходила и всё испортила. Через час перевернула.

Ну такое, знаете. Муж съест – любит меня очень.

Зачем-то не стала спать ночью и с восьми утра начала шуршать по хозяйству. Кофе там, ватрушку завела и поставила в мультиварку, замесила хлеб, котлет накрутила на неделю, несколько пожарила, ватрушку вытащила, хлеб засунула, сделала салат, посуду не то чтобы помыла отдельно – я её всегда мою в процессе приготовления, подмела и помыла полы, одежду развесила, постирала кое-что ручками, помылась, тут муж проснулся, к часу позавтракали, я хлеб перевернула, мою опять посуду и думаю – так, сука бешеная, что ты принимала или что перестала принимать?!

Ах, ну да, ноотроп.

Я, понимаете ли, люблю кукурузную кашку. Но крупу покупала в затмении, а дроблёную кукурузу разобрали, осталась только сушёная в зёрнах. Ну и отлично, думаю, размочу.

И вот вчера положила горсть в воду, чтобы с утра сварить супик. Потом подумала и добавила риса, пусть вместе мокнут, чтобы кукурузе не было одиноко – я стою на позициях эмпатичной гастрономии и стараюсь есть только счастливые продукты.

Проснулась ни свет ни заря и поставила это на огонь. Дальше как у Джерома: я варил яйцо три часа, но оно всё ещё оставалось твёрдым. Рис тем временем превратился в кисель, и я решила запихнуть эту смесь в комбайн, чтобы как-нибудь гомогенизировать.

Кукуруза не поддалась, и я наконец-то сделала то, с чего вы все начинаете – почитала пакетик. Это был попкорн. Который, как известно, ни для чего другого не пригоден, кроме как взорвать.

Ах так, сказала я, и засунула смесь кукурузы и риса в кофемолку. Та страшно кричала, но попкорн остался целым.

Ах так, сказала я, стойкий оловянный солдатик? Никаких уступок в самоидентификации? Оставайся же попкорном!

И вывалила смесь мокрой, но непобеждённой кукурузы и жидкого риса на горячую сковороду.

Четверть часа наблюдала, потом засунула на пять минут в микроволновку.

Сама не верю, что пишу это, но кажется, я перевела продукт и его придётся похоронить с воинскими почестями – в беспамятстве даже попыталась немного сгрызть, но нет, нет. Как бы я ни любила кукурузку, но, во-первых, она всё ещё твёрдая, а во-вторых, уже точно не выглядит счастливой.

Муж меня любит – это данность моей жизни, компенсирующая лузерство во всех прочих позициях, и его крест за предыдущих трёх жён и девиц без числа. Всё время держу этот факт в уме, как если бы жила с дальтоником и зареклась спрашивать об оттенках красного. Всегда помню, что бессмысленно принимать к сведению его мнение о моей внешности, текстах и размере задницы. Но сегодня он, кажется, пробил дно любви и обнаружил бездны – сказал, что хочет взять с собой кусок моей ватрушки, чтобы похвастать другу, как замечательно жена готовит.

В ноги пала, клянусь христом-богом, говорю, или чем там у вас, а-шем а-мефораш[26] – не позорь! Она же, как бы сказать, такая же вкусная, как я – юная красотка.

По полу за ним волочилась на штанине, отбила.

Сама сожру.

Если бы вы увидели салат, который требует готовить мой муж, вы бы обняли себя двумя руками и проплакали всю ночь. Грех, конечно, выносить интимные предпочтения ближних на публику, но одной мне с этим не справиться.

Он… он просто требует, чтобы я засовывала все ингредиенты в блендер. Неважно, что там, всё следует смешать до состояния пюрешечки.

У меня, понимаете ли, «Бош», который обеспечивает четыре вида нарезки, и для себя я обычно использую две-три насадки для одного блюда, потому что просто невозможно, немыслимо резать огурцы так же, как и помидоры. И тут такое.

Но! Человеческая психика эластична, а психика жертвы особенно. Поэтому я просто переназвала это хрючево – не салат, а холодный суп-пюре! Гаспачо! Гаспачо! И у меня таким образом в доме не волосатый извращенец, а изысканный хипстер расцвёл, а я и не заметила.

Седьмого марта приготовила затейную ватрушку, практически, чизкейк, с тем, чтобы утром восьмого выпить с нею кофе. Спала плохо, едва дотерпела, проснулась и позавтракала. Но это была только часть плана, вторая заключалась в том, чтобы днём пойти в лучшую нашу кондитерскую и поздравиться чем-нибудь ещё. Ведомая удивительной логикой, купила у них тоже чизкейк, ухватила в зубы макарон, подаренный добрым продавцом, и помчалась домой, приступать к опытам – хотела сравнить мой домашний чизкейк с ихним, который в три раза дороже. Разволновалась вся на пороге открытия, чаю наварила, отрезала по куску, устроила слепой тест с двух рук.

И вы знаете, чудо: ихний, в три раза дороже, реально лучше.

Но печь после этого не перестала. И вот шуршу опять на кухне, в серой муке от ушей до пяток, закончила очередной этап процесса и вдруг со всей остротой понимаю: кажется, я только что ЗАВЕЛА ОПАРУ, что бы это ни значило.

Вообразите, восьмое марта, шабат, Ближний Восток (в геологическом смысле вообще Африка), я в зените жизни после многих мытарств как-то оказалась посреди этого всего – и не нашла ничего уместней, как завести опару для ржаного хлеба.

Пришлось побежать на берег и убедиться, что вот оно море и солнце в него сейчас сядет, а вовсе не снега кругом в деревне Иванисовка. Ну и заодно хацилим[27] какой купить и песто к этому всему.

Потом вернулась, испекла, и тоже, знаете, довольно гадко получилось.

Ну и напоследок погуглила деревню Иванисовку, чтобы понять, откуда она взялась у меня в голове. Заодно и картинки посмотреть, когда пишешь про еду, без вдохновляющей картинки нельзя, а со своими проблемы – я с едой не дружу, не разговариваю и не фотографирую. Так что поглядела на фото Иванисовки.

Три хозяйства, четыре жителя и автолавка, снега до окон и такие знакомые серые избы, что один из четверых наверняка я.

Недавно объясняла другу, что в моём нынешнем состоянии «не в себе» нет ничего личного: я всегда, вне зависимости от места, менее всего присутствую там, где нахожусь физически. Живя в Подмосковье, в нём почти не существовала, а стремилась, как все три сестры, в Москву. Оказавшись в ней, хотела в Тель-Авив. Отсюда никуда пока не собираюсь, но и здесь меня застать практически невозможно: то у меня текст, то переживание собственной бренности, то опять текст, то ватрушка, Иванисовка, опара, Флоренция стучит в сердце, и Парижа я ещё не видела.

Бывают, знаете, народы-переселенцы и народы-кочевники. Когда они встречаются в пути, то и не отличишь, и те едут, и эти. Но разница в том, что у переселенцев дом есть – пусть он покинут или они к нему возвращаются, или собираются строить новый. Они в пути временно, даже если это время растянулось на пару тысяч лет.

У кочевников есть только идея дома, а его самого не будет, даже если они где-то отстроятся и осядут. Посмотрите на фото цыганских хором, это же в чистом виде идея дома, и живой человек туда неловко вписан. Сидит себе и не совсем понимает, как этим пользоваться, пусть и всё у него, как у людей. Вещей ошеломительно много, ни одна из них ему не нужна, просто положена для достоверности. Уют устроить не умеет, хотя всё вроде собрал для него. Удивляется каждый раз, когда по адресу его находит письмо или посылка – я что, серьёзно тут есть? По-настоящему живёт, пока в путешествии, а если зачем-то застрял на одном месте, ведёт себя странно: готовит всякую дрянь, много врёт на непонятном языке, открывает дверь наружу, помолившись на всякий случай – никогда точно не зная, Африка там, Иванисовка в снегах или другая неведомая земля, горящая под ногами. Одет тоже кое-как, потому что ни в чём не уверен, господин он или нищий, приехал или всё ещё в пути, молод или остепенился, жив или сам себе снится, задремав по дороге из одного мира в другой.

У меня осталось месяца полтора, чтобы похудеть, поскольку Тарантино купил домик в Тель-Авиве и скоро должен переехать. Весьма кстати, потому что мне нужен стимул, а он хоть и старенький, но богатый. Пока он женат на какой-то другой израильтянке, с большими зубами, но к Рождеству как раз охладеет, и тут я. Не девочка, конечно, ну так пожил уже с молоденькой, хватит. Единственное кажущееся препятствие, это размер ноги, у Турман, как мы помним, сорок первый. Ну так я же и не предлагаю ему женщину с обычными ступнями, у меня-то тридцать четвёртый, это почти то же самое, только наоборот.

Ради дела я купила две гантели мятного цвета и начала диету.

P.S. План по захвату тарантины отложился – баба его оказалась брюхата, а я зверь что ли, пусть родит спокойно. Но похудения это не отменяет, и я по-прежнему на стороне всяких белковых диет, пока почки позволяют. Они эффективные, только один пустячок смущает.

Летом в Москве надо было срочно подсушиться к фотосессии, и я дней пять питалась очень просто. С утра съедала творожок, в обед котлетку, а вечером спускалась в гостиничный ресторан и заказывала цыплёночка с собой. Мне жарили жирного корнишона граммов на шестьсот, я утаскивала его в номер и там сжирала, как лисица, обгладывая малые косточки, а потом ложилась спать. К фотосессии у меня прорезались скулы, только взгляд стал сложный. Карточки получились хорошие, но по глазам видно, что я смотрю на фотографа и думаю: «Ты еда. Быстрая и пока живая, но я догоню и сожру».

Фотограф ладно, а вот для семьи это нехорошо. Человек, конечно, всегда должен помнить о смерти, но плохо, если она глядит на него из глаз любимой женщины.

В ужасе осознала, что у меня напрочь отсутствуют тексты в почтеннейшем блогерском жанре, таком же важном, как разговоры с таксистами и маникюршами – «как меня домогались на улице». Ну, вы знаете: я иду, они падают к моим ногам, я отшвыриваю их мысками туфель и пришпиливаю к асфальту остротами; итого, десять знаков внимания за один вечер. Поджанр, который обожают почтенные домохозяйки, – «как меня приняли за проститутку». Я шла по проспекту, рядом затормозила машина, мужик спросил «сколько?», я ответила «тысячу баксов», а он взял и согласился, но я сказала, что он не в моём вкусе, презрительно захохотала и ускакала на одной ножке. Гордиться тем, что похожа на шлюху, может только наивное дитя перестройки, выращенное на «Интердевочке» и анекдоте «просто повезло». Девушки посвежей нынче подчёркивают свою сексуальность и неприступность чуть иначе.

К счастью, сегодняшняя прогулка по Ротшильду подкинула мне жирный материал для самоутверждения. Присела я на скамеечку, чтобы проверить почту, и почти сразу же кто-то тяжело плюхнулся рядом. Я бы поглядела, но мне как раз написали что-то про деньги, и оторваться не было никакой возможности. Кто-то посопел и повозился пару минут, а потом встал и ушёл, возмущённо сказав на прощание: «Милая, но видишь только свой компьютер!»

Не знаю, что потрясло меня больше – что я поняла эту фразу на иврите, или что её произнесла женщина. Но я удивилась так, что не сообразила сложить из пальцев решётку и заорать: «Meetoo[28], засунь в жопу свои оценочные суждения, самодовольная самка, и не думай, что я дала бы тебе шанс только потому, что у тебя есть сиськи!»

Нет, ничего такого, просто похлопала глазами и в российской традиции задумалась, что это было: я вызывающе одета или сижу на охотничьей тропе? Как на променаде возле моря, например, – это законная территория пляжных пикаперов, прилипающих ко всему, что напоминает женщину.

Но потом приказала себе прекратить аутовиктимблейминг – как известно, для насилия основание не требуется, это ещё Крылов сказал (не Константин, а Иван Андреевич).

Потом на Алленби нашла книгу «Импотент» и кучку эзотерической литературы, но решила не принимать на свой счёт, подобрала только Пелевинскую, про лисичку.

Я снова это сделала. Два года держали дистанцию с мужчиной, и вот за один вечер всё рухнуло.

А нефиг было некоторым уезжать на месяц с лишним в Москву и оставлять во дворе кучу хлама. Потому что однажды к нам заявились из мэрии и потребовали убрать всё быстро-срочно. Хлам, допустим, вывезли его друзья, но осталась гора листьев в центре двора и бомжацкая нычка в дальнем углу. Муж её, видите ли, не трогал из благих соображений, а теперь его милосердие стало моей проблемой.

И я, честно, собиралась вытаскивать это дерьмо сама, но тут явился бесценный друг и сделал предложение, от которого невозможно отказаться. И целый час мы, все в поту, качественно трахались в опавших листьях. Потом, снимая перчатки и обмывая руки антисептиком поняли, что всё как всегда, вплоть до резинки и мирамистина.

А вот не надо оставлять женщину наедине с вашими проблемами, она может порешать их так, что вам не понравится.

Оргазм, кстати, тоже был, по окончании этого всего.

Давно хотела написать про израильский секс, но я же почти всё время замужем. Нет, сейчас-то муж уехал, но я себе сделала напоминалку.

В общем, если коротко, то я тут ужасно боюсь дать бомжу. Шла недавно по Алленби и как раз осознала проблему. Вот он стоит возле лавочки и треплется с продавцом, длинный, тощий, в растянутой майке и линялых джинсах, грубо остриженное полуседое каре и трёхдневная щетина – и что я в связи с этим должна думать? Я всегда с такими спала, когда они были не седые. Но кто это: хипстер пожилого возраста, популярный телеведущий, левый профессор или местный бомжара? Нету у меня инструмента, чтобы распознать, помог бы нос, но осенние бомжи не воняют, если не хотят – рядом море, пляжный душ, соцслужбы их обстирывают, да просто можно спереть чистой одежды из прачечной самообслуживания, пока хозяин запустил сушилку и ушёл пить кофе. Последний понравившийся мне французишка из кафе на Буграшов выглядел совершенно так же, и он там вроде был владелец. А кроме того, если я подойду и принюхаюсь, это ужасный риск. Если воняет, то шок и тошнота на много дней, а вдруг нет? Что, если он, как все мои мужчины, запахнет Miyake Intense? Кто ответит за попранную честь, рухнувший брак и разбитое сердце?

Проблему я осознала однажды в Москве – поразилась, как много на меня смотрят на улице и присылают сигналы. Не думаю, что моя скромная северная красота в Тель-Авиве никого не прельщает, просто я не считываю здешнего внимания совершенно. Во-первых, я и визуального контакта не допускаю, стоит зацепиться, как эти люди начинают говорить со мной на посторонних языках, от которых я леденею. По первости, когда я пыталась их использовать для улучшение своего иврита, всё заканчивалось гадко – однажды меня поцеловал менеджер. Меня для того мама рожала, а жизнь била бесполезно красивым телом о ледяные камни, чтобы целоваться с менеджерами, а? А?

А во-вторых, когда, не дай бог, считываю, всё кончается ещё хуже. Буквально этой весной случилось, на Пурим. Пошли мы с девушкой в клуб на Ротшильд, выпить сока, на людей посмотреть, ну и корсет выгулять. Сели в самый тихий зал, щебечем по-стариковски, разглядываем всю эту вызывающую юность. И говорю я:

– Какая всё-таки величайшая тель-авивская несправедливость, что как остановится на ком глаз, так сразу он гей. Вот эти мальчики, например.

И не успеваю я развить мысль, как эти два напримера идут к нам за стол знакомиться. И едва моя близорукость позволяет, я понимаю, что вот этот блондинчик точно такой, как надо. Правильного возраста (двадцать восемь только с большого похмелья), длинный, весь в мышцах, челюсть тяжёлая, взгляд коровий, притом программист и белый парик ему ужасно идёт. И я по рассеянности таки фокусирую на нём взгляд и тут же думаю сразу три вещи:

– домой нельзя тащить, четвёртый день Пурима, бардак и всюду костюмы горой;

– но туалет здесь довольно чистый и саундтрек там приятный;

– БЕЖАТЬ!!!

Ну и дальше я каменею лицом, глухо молчу, смотрю строго между ними, и как только они отходят за выпивкой, удираю с воплями. Спутница моя была потрясена, потому что, кажется, ни разу не видела столь яркого и самобытного проявления моего женского интереса. Да что там, вообще ничей женский интерес так парадоксально обычно не выглядит.

Потом я, заикаясь и подёргиваясь, рассказывала об этом своей другой подруге и спрашивала, чего это.

– Не поверишь, – ответила она, – так выглядит совесть.

– Да ладно? Отродясь у меня этой фигни не было.

– Отросла! Вот помнишь, ты говорила, что у тебя сейчас удивительно нежные и глубокие отношения с мужем?

– Ну да, люблю его. Но кому это мешает?

– А вот! Ты боишься разрушить ваши отношения!

– А какая связь, причём тут… А-а. Ну, то есть я теперь ещё и идиотка, а не просто социофоб. Но спасибо за версию, конечно.

Друг мой, друг, я очень и очень болен, короче. Не понимаю их, не понимаю себя, не пью пятый год, в зеркалах чужая женщина. Помнится, когда умер Караченцов, мне не то было горько, что полупарализованным стариком меньше, а что пел он когда-то «глупый ангел шестнадцатилетний», и это было обо мне, а теперь больше нет. Жизнь просыпалась сквозь пальцы, я забыла, зачем мужчины, рефлексы помнят, а так нет; и всё, что я о ней понимаю – о жизни, – даётся мне только наощупь. Ставишь ногу и чувствуешь тёплые песок, и морской ветер трогает щёки, и рука трогает что-нибудь – и только это я понимаю. Кота понимаю, запах «Мияке», огни, проскакивающие за оком машины, музыку попсовую из колонок, вот тех же французов – а жизнь нет, не понимаю, не знаю, и не хочу знать.

Одиннадцатого мая было ровно пять лет, как я совершенно ни капельки совсем не пью. Отличная цифра, подумала я и развязалась. Закончила я тогда с идеальным мескалем, а моим первым сейчас оказался простенький вискарь, и я тут же почувствовала себя задубевшей тридцатипятилетней девственницей, которая ушла от дедушки, от бабушки, не дала ни медведю, ни волку, ни даже зайчику, а потом случайно оскоромилась с новобранцем в проссатом тамбуре ночного поезда «Москва – Орша», где-то уже за Смоленском. Вроде и жаль, и так глупо, что впору рыдать на грохочущем чёрном полу, но хорошо-то как.

И обидно за бесцельно прожитые, потому что я уже забыла, как расслабляются мышцы, о которых я и не знала, что они напряжены.

Но, конечно, даже от микродозы с утра тошнило, и мне было бы приятней дышать перегаром двадцатитрёхлетнего рома, а не наивного трёхлетнего купажа.

Но что сделано, то сделано, и передо мной снова новый прекрасный мир пьянства, беспорядочных связей, похмелья и беспамятства. Господи, счастье-то какое.

P.S. По-прежнему считаю, что закуска для слабаков.

P.P.S. А вот старая цитата про алкоголь, чтобы вы понимали степень моей утраты и обретения:

Недавно исполнилось три года с тех пор, как я нестерпимо одинока. Смотрела на хорошего мужчину с шотом водки и понимала, как люто соскучилась. Не сказать, что сил нет умираю, но если бы сейчас добрый бог спросил, хочешь, верну тебе трёх твоих бывших, самых дорогих и любимых, и ничего тебе за это не будет, то я бы сказала да, я хочу, да. Двадцатитрёхлетний Ron Zacapa, золотой King of Spirits и, пожалуй, тот платиновый Русский стандарт, каким он был, когда мы расстались. Четвёртый год я переживаю свои изменённые состояния, печали и победы без алкоголя, и это потеря.

Сегодня воссоединилась со своей нежной любовью, с которой была разлучена более пяти лет.

Шла по Алленби на концерт Фёдорова и думала примерно так: «Закончится, сядем, и спрошу у бармена стакан большой – как бишь его? А-а, “хайбол”. И льда в него на треть, лёд у нас “керах”. Ну или “айс”, как пойдёт. А к этому, значит, соломинку, я хрен её знает как на английском, а на иврите сейчас погляжу в словаре – а-а, “каш”. Хайбол, стало быть, керах и каш. Ну и водки шотик, один буквально дринк – интересно, у них сорок пять или пятьдесят? Это важно! А стакан такой холоооодный, а водка такая хоба, и сразу в мозг, потому что без закуски и через соломинку…»

Иду, мечтаю вся, и тут прихожу, а мне прямо с порога добрые люди бородатой наружности – тёплого коньяка. И весь концерт после каждой песни по глоточку.

А уж потом закончилось, сели, и приносят мне всё, как надо – хайбол, лёд, соломинку и шотик.

Делаю я первый глоток и чувствую всё сразу: холод, горечь, запах больницы, тепло в горле и солнышки в голове. И понимаю – я дома, я вернулась, любовь моя.

В следующий раз планирую возвратиться к чёрному рому, а потом к абсенту. Пять лет воздержания – это не шутка, вспоминать нужно медленно и с уважением.

Похмелье творческого человека – штука затейливая. Пока шла на рынок, всё время беспокоилась из-за того, что за мной бежит маленькая собачка. Слышу цокот её коготков за спиной, притормаживаю, чтобы смогла обогнать, но и она тогда тормозит. Ускоряюсь – и она, сука, тоже. Полчаса так идём, и я постепенно понимаю, что нет никакой собачки, но оборачиваюсь не сразу и медленно, чтобы не спугнуть галлюцинацию, ну и шея со вчера не очень. В конце концов оказывается, что это два замка молнии на рюкзаке встретились и цокают. А ведь ещё немножко, и я бы её домой притащила, не бросать же на улице, раз прибилась. Зажили бы.

Я говорила, что у нас кровать-антресоли? Вчера угобздилась ромом, несильно, но радостно. Перед сном свешиваюсь сверху и говорю мужу: вон видишь, где твой рюкзак лежит? Чуть ближе к центру от него поставь тазик, пожалуйста, мало ли как жизнь повернётся.

Утром просыпаюсь, а тазик правда стоит. То есть он реально предположил, что я собираюсь прицельно блевать с высоты двух метров.

Хихикаю до сих пор. Святой человек.

Зато накануне осознала, что всестороннее постижение всякой вещи должно содержать не только погружение, но и полный отказ, отказ от неё на долгие годы, и возвращение.

Таким образом мне удалось открыть ужасный секрет: алкоголь действительно помогает коммуникации, делая человека приятным расслабленным собеседником, эмоциональным и остроумным. Но! Но, заметила я, наблюдая за ближними, только в собственных глазах. Общаться действительно легче, но искромётен ты исключительно изнутри, а снаружи – косноязычный, скучный, нудный, иногда агрессивный или ноющий, социально некомфортный и утомительный тип. Все, вот прям совсем все, кого я знаю, трезвыми в диалоге гораздо удобнее. Большинство из нас, включая меня саму, думают о себе иначе. «Я расслабляюсь, поэтому легче общаться» – ага, да. Тебе. Но не с тобой. Нет. Тебе показалось, что ты прекрасен, но окружающие иллюзий не разделяют. Помни об этом, новобранец, когда пойдёшь обольщать. Подпои собеседника, но сам не пей, дурашка.

С интересом смотрю в будущее: отцы наши замачивали батон в портвешке, дети – мишек харибо в коньяке, а мы разводили сгущёнку спиртом Royal. Хотелось бы дожить и узнать, что выберут наши внуки.

Мне сейчас, в принципе, и абсент мил, но как же утром с него – будто ты Моцарт, зачем-то переживший ужин с Сальери. Вообще жить нельзя и незачем.

С винчиком у меня не ладится, нехорошо от него, сразу хочется спать, приняв заранее анальгину, без иллюзий.

Или вот коктейль, это по-европейски, но если такой, как я люблю, то будет очень быстро,

30 мл белого рома;

30 мл коричневого рома;

20 мл крепкого рома (73 %);

20 мл абрикосового бренди;

60 мл ананасового сока;

20 мл апельсинового сока;

20 мл сиропа зеленого лимона – лайм – смерть.

А хочется, знаете, как-то беспощадно нажраться, бестрепетно и безоговорочно, как мы это делали с редкими людьми. Чтобы начать ещё ранним вечером, опустив шторы, и закончить не помню когда, на крутящейся кровати, которая медленно поднимается над полом, над домом, над городом, над звёздным небом и нравственным законом, потом опять не помню, а потом, конечно, утро.

Но в промежутке, в промежутке-то хорошо бывает.

Интересно, а кто-нибудь пил Amaretto Disaronno после девяностых? Это столь же божественно, как будто лакаешь из горлышка и тебе двадцать? Иногда хочется сделать ностальгический трип по девочковым лакомствам моего детства: «Амаретто», спирт «Рояль» со сгущёнкой, батончик «Марс». Всё ещё кажется, что если правильно подобрать ингредиенты и замешать веткой жимолости против часовой, то как-нибудь можно всё вернуть. Глоток, и штаны-бойфренды спадут со стремительно отощавшей задницы, и кожа засветится в темноте, и волосы распрямятся и защекочут ниже лопаток. Не может быть, чтобы алхимия была совсем уж ерунда, надо только вспомнить состав, найти правильных людей и выставить точное время.

Случайно всосала бокал moët и теперь склонна к пафосу, тем более, из закуски у меня только сладкий цветочный запах, неведомо откуда прилетевший на пустой вечерний берег.

Вдохнула его и всею нетрезвой собой и поняла: не стоит отказываться от того, что делает тебя живым. Даже если это что-то не очень полезное, вроде алкоголя или спать с кем нельзя. Что-нибудь совсем опасное лучше аккуратно заменить на более мягкое, но в целом-то, в целом это чувство жизни отпускать глупо. Просто повезло, что сейчас меня делают живой простые вещи: идти в густые октябрьские сумерки по линии прибоя, загребая ногами тёмную тёплую воду. Смотреть на город, которые я так и не смогла присвоить, но который присвоил меня. Складывать в голове глупые красивые фразы. Быть худой. И ещё я люблю цветы и деньги.

P.S. Алё, господи, у нас опять трудности перевода: чувак, из-за которого пришлось сбежать с променада, конечно, относится к категории «с кем нельзя», но отнюдь не в романтическом смысле. С таким – нельзя.

Когда наша кошечка Моника пытается выскочить за дверь и удрать на лестничную клетку, я что делаю? Правильно, рявкаю: «Домой, проститутка!» и метким поджопником загоняю её в квартиру.

А давеча увидела, как это делает муж. Он, понимаете ли, мягко поймал её на ручки и вынес на лестницу, показал ей коридор и соседские двери, дал немного походить на площадке и только потом вернул домой. Ей же, говорит, интересно, но пусть она поймёт, что там ничего хорошего.

Меня аж подбросило – он же и со мною так поступал: «Понравился? Ну иди и убедись, что там ничего хорошего».

– И что, – спрашиваю, – не пыталась снова сбежать кошечка?

– Пыталась конечно, – ответил он, тоже, видимо, что-то вспоминая.

Вот я и говорю, проститутка и есть.

Идём по ночному Яркону, навстречу толпа юношей, окутанная понятным дымом. «Наркоманы», – констатирую я. В стеклянной витрине отеля видна девица совершенно картиночного силуэта: шпильки-шпильки, ноги-ноги, талия, сиськи-сиськи, грива. «Приститутка!» – думаю, но тут же охватывают сомнения.

– Дима, – спрашиваю, – она точно не картонная?

– Вполне живая, – говорит.

– Приститутка! – успокаиваюсь я. С глубоким удовлетворением, потому что хорошо же всё, по-домашнему, народ при делах.

И тут вдруг подумалось, что бабки на скамейке – мы их, может, неправильно считывали, они, может, не по злобе́, а просто порядка ради?

На самом деле не устаю забавляться тем, что постперестроечный ребёнок не умеет плохо относиться к порокам. Так нам было тоскливо и лицемерно в детстве, что в дальнейшем всякое непотребство воспринималось как свобода, хотя от него потом умерло рекордное количество. Начала на днях смотреть киношку в жанре «сны о девяностых», так режик, примерно нашего возраста мальчик, дрожит от умиления над веществами и всяким таким, что в нынешние дни ощущается грязным и неприличным. Дети нулевых уже практически нормальные, позитивные, склонны к румяным развлечениям, а из нас выросли славные кругленькие домохозяйки с латентной криминальностью в текстах, какую тётеньку ни возьми, такая дерзкая и пожившая под своим халатиком в цветах. И ясно, что мы не последние розы порока на земле, если актуальный бой за мораль продлится, то нынешние маленькие грибы тоже пресытятся ханжеством и расцветут в мухоморы.

Я же на днях разгребала полочки в изголовье и нашла любовно свёрнутый обрывок фольги от шоколадки на случай сами знаете чего. И думаю, дура рассеянная, вон пищевой фольги рулон, у тебя столько жизни нет всю выдуть, даже если ещё немножечко печь, а тебе лишь бы над артефактами трепетать.

Обрывок, впрочем, не выбросила. Я же вон и шорты сорокового размера не выбрасываю.

В парке Сюзан Даляль[29] расцвели грейпфруты, и никто не знает, что их вовлекло в этот бессмысленный подвиг и как они собираются зимовать. Но в деле бессмысленных подвигов и надежд главное – ввязаться. А позади них скамеечка, там я сижу со своим кофе, в котором глинтвейна больше, чем кофе. Даже если меня там нет, это легко представить.

Так и сяк пыталась сфотографировать цветущие деревья, но всё было не то. Уже и свою тревожную физиономию всовывала в кадр, чтобы бутоны как бы запутались в волосах – получилось ещё хуже, гораздо хуже. И только потом сообразила, чего не хватает – запаха, тяжёлого сладкого аромата, вульгарного в духах, но совершенно обольстительного живьём. А без него это просто мелкие грубые цветы с толстыми лепестками, никакого обаяния.

Потом наблюдала, как кошка тиранила француженку. Взлетела на дерево и принялась жаловаться, что не ела шесть дней, а слезть не может, мадам, я погибаю, мадам. Бедная девушка волновалась, шептала ей шу-шу-шу и ждала от меня деятельного соучастия. А я на ейном языке знаю только ма жоли и мон плезир и не могла объяснить, что зараза пять минут назад с этого же дерева спрыгнула, а до того гуляла по стене. Наконец француженка прикинула расстояние от дерева до забора и оставила нас в покое.

– Слезай, проституция, концерт окончен, – сказала я.

Кошка сделала недовольное лицо и спаслась коротким прыжком. Женщины, склонные к театральным эффектам, всегда меня немного презирали.

Однажды я шла по самой порочной гамбургской улице Репербан, рассматривала витрины пип-шоу и секс-шопов и счастливо подозревала в каждой встречной женщине проститутку. Наслаждалась, в общем. Ко всему, в воздухе витал запах сильный цветочный запах, который был везде – в переулках, переходах и подворотнях, – в каждом тёмном уголке, где я бы ожидала обонять мочу, стоял густой дух парижских песенок Эдит Пиаф, сладострастный, глупый и сладкий.

Человек, вызвавшийся показать мне дно, важно сказал: «Это духи́ проституток». И таково было очарование этой улицы, что я мгновенно поверила, будто сотни женщин в сумерках обливаются из одного флакона и выходят в ночь, помечая каждый метр мостовой.

Несколько лет спустя я шла по Алленби и возле эфиопской курильни снова поймала этот запах – они мыли тротуар тем же средством, что и мэрия Гамбурга. Но я всё равно закрыла глаза и счастливо подумала: «Шлюхи мои, шлюхи».

Была на экскурсии по Тахане Мерказит (тель-авивская автостанция и злачное место) и тамошняя парикмахерка-филантропка рассказывала про молодую проститутку небесной красоты и двадцати четырёх лет. У той за смену случалось по 15–17 клиентов, и парикмахерка однажды спросила, как ей удаётся это выносить.

– Я отключаюсь и ничего не чувствую. Я научилась отключаться с тех пор, как мне было пять лет, и мой отец каждый вечер приходил ко мне в комнату…

А я как раз отложила книжку, предстоит написать очередное изнасилование и важно не нагнетать, выверить баланс между душераздиранием и достоверностью. Что тут скажешь – жизнь жёстче.

Девушка, кстати, занятие менять не хотела, ей было проще семнадцать раз отвлечься, чем целый день убиваться на обычной работе. Но как-то её реабилитировали и пристроили в магазин торговать одеждой, где она и трудится посейчас. Это хорошая позитивная история, если вы не поняли.

А парикмахерка в конце сказала:

– Тахана – такое место, где нет надежды, но есть любовь. Люди везде хотят любви.

Тахана Мерказит похожа на морщинистого бетонного слона, с которым неизвестно, что делать – дорого содержать и невозможно продать. Или на многотонного кита, выброшенного на берег, и жить ему остались часы.

Говорят, если её взорвать, Тель-Авив накроет облако бетонной пыли и отравит весь город, поэтому мы, конечно, придумаем какой-нибудь медленный гуманный способ её убить. Оттуда уже выгнали бóльшую часть торговцев, постепенно выводят автобусные маршруты, осложняют условия аренды для художников – сейчас остаётся всего несколько упрямых обитателей, вроде музея идиш, эфиопской церкви, танцзала и моего мужа. Последними, наверное, уйдут наркоманы и крылатые нильские собаки.

Разумеется, Тахана считается язвой на прекрасном теле Тель-Авива, но как быть с теми безумцами, которые упорно её любят? Которые помнят, что её строил блестящий Рам Карми, задумывая как ворота города в древнейшем смысле – бастион с лавочками менял, писцов, ювелиров и прочих торговцев, с развлечениями, харчевнями, цирюльнями и, вероятно, весёлыми девицами, но это не точно. И те, кто умеет смотреть на Тахану его глазами, видят, что этот маленький кусочек Вавилона до сих пор жив. Перед шабатом разряженные эфиопы жгут благовония, филиппинцы, индусы, и шри-ланкийцы торгуют едой, кришнаиты поют мантры – туда вообще стекаются представители религий, сект и дикие мистики всех сортов. Иногда мне кажется, что Рам Карми этого слона не построил, а откопал, извлёк из земли осколок какой-то цивилизации, погибшей от разгильдяйства.

Теперь Тахана в очередной раз весело и бесславно умирает, туда водят экскурсии, как на обломок Ноева ковчега, и люди безуспешно пытаются понять, из чего было сделано это уходящее очарование – кроме бетона, грязи и любви.

Как-то в шабат мы с мужем отправились пешком в Яффо-далет – ужасная дыра, которая была довольно милым местом, пока на Иерусалимском бульваре не начали прокладывать трамвайные пути. Теперь там всё разрыто, для прохожих оставлены узенькие тротуары, по которым ещё и носятся электровелосипеды. Один такой подкатил к нам сзади, на нём ехала парочка подростков.

– Пропусти уродов, – сказал муж, и я посторонилась.

– Тода раба[30], – сказали подростки, проезжая.

– Вот зачем ты так, – сказала. – Милые воспитанные дети!

«Только потому, что они арабы! Национализм отвратителен», – собиралась добавить я, но тут услышала вопль:

– Фак оф, гайз!

Велосипед вильнул, шедшая впереди девушка шарахнулась в сторону и показала ему вслед средний палец.

– Чего это? – забеспокоилась я.

– А это они у неё телефон пытались вырвать, – ответил зоркий муж.

Надо же, а такие вежливые мальчики.

А шли мы тогда знакомиться с котом Арсением, который стал третьим из наших котиков. Сейчас он стремительно скачет по дому, и с каждым прыжком у него на голове всё отчётливей проявляется бескозырка с золотой надписью «Оголтелый». Вырастет – моряком будет, а пока он бегает и ленточки развеваются на ветру.

Не могла писать о Флоренции, потому что надо было как-то собраться и пережить. Она началась для меня в Тель-Авиве, летом, когда бесценные друзья Фёдоровы сказали: «Тебе надо её увидеть». Не всегда и не всех, но изредка я слышу людей, они пробиваются сквозь упрямство и самоуверенное знание, что только я про себя всё понимаю. Тут же оказалось, что для меня припасены дешёвые билеты на прямой рейс и номер с ванной в самом центре.

Помню, уезжали из Тель-Авива глубокой ночью, как-то нервно, автобусы не приходили, не останавливались, отказывались нас везти, но мы всё-таки добрались до электрички, и парень в чёрном и с пейсами специально перешёл на нашу платформу, чтобы пожелать счастливого пути, совершенно бесплатно. Как будто город не очень-то хотел меня отпускать, подозревая, что затею шашни на стороне, но потом смирился, потому что иногда можно спасти женщину от беды, но невозможно уберечь её от опыта, от впечатления, от яблока – ни у кого не получалось.

А дальше я прилетела и сразу начала подступаться к тревелогу, потому что я в этом смысле сущая корова, только не траву перевожу в молоко, а впечатления в слова. Но чуть не впервые это оказалось невозможно, нет таких слов – не у меня, а в принципе не бывает. Раньше любое искусство казалось мне второстепенным относительно текста, потому что описать возможно решительно всё, что человек способен увидеть, услышать и почувствовать. А вот смотри-ка, были такие скульпторы, строители и художники, которые не помещались в буквы, и все они собрались примерно в одно время в одном месте и вступили в сговор со сложным светом итальянского неба, и всё для того, чтобы лишить меня привычных инструментов и самоуверенности. Впрочем, последнее, как я вижу по этой фразе, безуспешно.

Так что не вышло ничего, нацарапала бессвязные заметки, беспомощно снижая пафос насмешкой, и на том успокоилась. Флоренцию бесполезно описывать, её надо проживать, час за часом, насколько хватит твоего личного времени, шесть дней или весь век, всё равно ничего не успеешь, но стоит хотя бы попытаться.

Раз пять в течение дня присаживалась на камни, чтобы написать что-нибудь про Флоренцию, но немотствуют уста. Помню, когда у друга был культурный шок от Рима, я ему советовала срочно посмотреть на говно, чтобы отпустило. Я тут тоже для профилактики иногда гляжусь в зеркало, но синдром Стендаля не перебить. Столько всего, что нельзя присвоить, съесть, трахнуть, купить – только поселиться среди этого, но у тебя всё равно будет только одна коротенькая жизнь, и наверняка стоит умереть, как какой-нибудь подлый закат окрасит старые камни в тот оттенок розового, который ты за свои годы ни разу не увидела.

Не, нормальный город Флоренция, сразу как входишь, тебе десять гигов Интернета, и живи.

Но сначала, конечно, шаттл от аэропорта до центра за шесть евро, которым воспользовались ровно два нищеброда, один из них я. Воистину, всё здесь заточено под туристов, не то чтобы их любили – их нигде не любят, – но всё устроено так, чтобы им было понятно и комфортно потратить деньги, не вступая в избыточную коммуникацию.

А первый итальянец, которого я увидела из окна автобуса, обладал ногой, причудливо вывернутой коленом назад, но скакал на ней так бойко, что я поняла – это к удаче.

Выйдя на вокзале, сразу узнала, что запах итальянской мочи ничем не отличатся от израильской, а значит, везде как дома. Но утренний аромат европейского мужчины отличен в корне, у нас в девять утра они пахнут ромашковым гелем, а здесь витает лёгкая свежая нота белого вина, выпитого за завтраком. Не перегара, нет.

А на первом фото, которое я сделала, был мужик с собакой на ступенях Сан-Лоренцо. Здесь вообще любой кадр строится так, что чуть подтянуть геометрию, и можно туристам отдавать за пять евро. Они сами нагрузят его невыразимой пошлостью, назвав «Одиночество…» или там «На древних камнях…» – а это всего-то мужик с собакой.

Поселилась я в номере «делюкс» – ну таком, без холодильника, например, и даже без чашечки, а свет в ванной на фотоэлементах с трёхминутным интервалом. И чтобы принять душ не в темноте, голому мокрому человеку надо трижды в течение купания выскочить из кабинки и помахать руками. А в номере прохладно, так что в первый раз я плотно закрыла раздвижную дверцу-гармошку, чтобы не поддувало. Ну, и домывшись во мгле, собралась выйти и поняла, что как-то крепко заперлась и без телефона. Занятное было ощущение секунд на тридцать, пока не нашарила ручку, которую следовало потянуть.

Что интересно, на тех же фотоэлементах работает ревущая вентиляция, которая запрограммирована на более долгий срок. Так что стоит зайти в туалет, крику делается на весь отель минут на десять. В быстро наступающей темноте. Неведомый ночной Ревун, грустно, как у Брэдбери. А не хочешь во тьме, раз в три минуты маши с унитаза, будто с трибуны Мавзолея, тогда лампочка увидит твои руки и даст свет. Тут я и поняла выражение «гигиена огненная» – потому что тьма, крики, приветственные жесты и дефекация, вместе всё-таки немножко какой-то ад.

Фотографировать Флоренцию, конечно, очень стыдно. Увидишь ангела на углу, прицелишься, а тут восемь туристов с камерами, все в одной точке, и нафига вообще снимать то, что до тебя прекрасно существовало сколько-то сот лет, и потом ещё будет, а в промежутке уже зафиксировано миллионами кадров. Какая-то минимальная уникальность должна быть в любом несмываемом человеческом продукте, иначе и суетиться не стоит. Поэтому остаются только отражения, свет и граффити. Рада бы добавить и прохожих, но они очень портят пейзаж, очень. Так и стоишь в тщетной попытке дождаться, пока кончатся люди, допуская в кадр разве что лодочку. Но на площади палаццо Питти социофобия окончательно меня скомпрометировала: добрых пять минут ждала, пока отвратительно тощая девица в кружевной юбке, которая портит мне вид в зеркальной стене, свалит, оставив нас с городом наедине. А она всё вертелась и переминалась, пока до меня не дошло. До сих пор страшно благодарна современному искусству за своё длинноногое отражение.

Здесь даже к самой угрюмой женщине возвращается способность всплёскивать руками и вскрикивать, потому что есть вещи, на которые невозможно реагировать иначе – проход канатоходца над площадью, слепой летний дождь, когда сверху падает сияющий поток чистой тёплой воды, самый красивый мужчина на свете, без предупреждения появившийся в дверях, птица над Арно, на которую смотришь с Золотого моста, розовые от заката стены Дуомо, внезапно возникшие за поворотом, совершенный изгиб полуденной улицы Святого Николая, первый взгляд вверх в капелле Медичи. И каждый раз после такого нужно немножечко присесть или хотя бы прислониться, чтобы как-то сложить в голове: это случилось, это никогда больше не повторится, это со мной навсегда.

Был такой день, когда у меня заканчивалась музейная карточка, и я хотела осмотреть как можно больше напоследок. Кажется, в семь часов я вместила полдюжины музеев, несколько капелл, базилик и сады Боболи. И всякий раз, когда я совсем уставала, для меня находился кусочек неба – я ложилась на траву под каштаном и смотрела вверх сквозь листья, или присаживалась во внутреннем дворе палаццо, или задирала голову и видела в открытом куполе фрагмент синевы. Небо в этом городе есть везде, даже там, где его не ожидаешь, специально оставлено для отчаявшегося путника, чтобы отдохнули глаза и успокоилось сердце. И поэтому, когда соскучишься по Флоренции, не нужно пересматривать фотографии, достаточно взглянуть на небо и найти там её отражение, видимое из любой точки Земли. Ну, в нашем полушарии точно.

Был такой день, когда я ходила по улицам и всюду замечала письма: они лежали на порогах домов, выглядывали из почтовых ящиков, торчали за решётками окон. Ни одно из них не было для меня и все они были мне, потому что каждая вещь в этом городе – послание, и не с меня это началось, и не мною закончится.

Был такой день, когда я решила не ходить к Дуомо, а захотела найти кофейню, где несколько раньше ела сладчайшие канноли. Потому что невозможно всё время обмирать и печалиться, нужно иногда опускать глаза на вещи земные и радостные. И на площадь Республики я тоже больше не хотела, потому что трудно всё время смотреть на карусель, которая никогда тебя не прокатит. Поэтому я повернулась спиной и к собору, и к площади, и стала искать. Надо ли говорить, что в тот день я видела Дуомо раз пятнадцать, он высовывался из самых дальних переулков, им заканчивались все улицы, он выскакивал из-за угла, а когда уставал, на смену приходила карусель. Каждый раз, стоило отвести взгляд от карты и пойти по наитию, натыкалась на резные стены или гарцующих лошадок. Я поняла, что это как Курский вокзал, и смирилась. Села в кафе с видом прямо на кормящую львицу и выпила уже свой шоколад и съела тирамису. Потому что бесполезно прятаться от знания, что это последний день и мне придётся всё оставить, отпустить, разжать руки, положить, где взяла, отвернуться и уйти.

Возвращаться из Флоренции – как если бы секс со случайным человеком к утру обернулся любовью, но тебе всё равно пришлось встать и поехать домой, и не для того, чтобы в спешке собрать вещи и удрать обратно, а с тем, чтобы остаться и как-нибудь дальше жить.

Будто не было ничего.

Мне как-то грустно, у всех Рождество, а к нам мошиах опять не пришёл, да и на всеобщий Новый год убрали: люди в декабре истерически впахивают с тем, чтобы до двадцать девятого получить бонусы и упасть под ёлку без сил на две недели, а ты просто истерически впахиваешь до тридцать первого, с тем, чтобы назавтра встать и продолжить впахивать. Ну или мучительно лежишь в сторону книжки и на годовом рубеже всего лишь меняешь бок.

Нарядила араукарию, она хотя бы более или менее хвойная, поэтому раз в год нарекаю бедняжку ёлочкой. А ёлки мои всегда похожи на мексиканское кладбище – хороший вкус я попробую проявить в чём-нибудь другом, а ритуальное дерево должно быть прежде всего функциональным. Вдумчивый наблюдатель мог бы прочитать по моим ёлочкам отчёты о путешествиях, приобретениях, мужском вероломстве и финансовой истории. И, конечно, будущие ожидания. В этом году я любила только деньги и хотела только подарков, поэтому дерево украшено понятно чем – дарами и котом Веничкой. Кот усиленно делает честное мужское лицо и пытается незаметно подорвать моё благополучие – как они все.

Собственно, на праздник я впала в предчувствие, что год несёт мне неисчислимые бедствия. Обычно часов в одиннадцать выхожу на берег, гуляю в кромке отлива и думаю философские мысли: зачем старость, почему я толстая и как жить во всём этом аду. Потом успокоенная возвращаюсь домой, раскрашиваю лицо и начинаю есть. В этот раз ничего не помогло, поэтому я надела носки, выпила колдрекс и уснула в полвторого. Проспала четырнадцать часов и вроде смирилась с грядущим ужасом.

У меня есть планы, в этом году нужно книжку, в Париж и айфон, нужно сильно измениться физически, сделать везде здоровенный рывок, потому что как сейчас, так уже нельзя ни в чём. Весь год я жила на том, что наскребла по сусекам, на остатках чувств и ресурсов. Сейчас, когда колобок доеден, надо или сосредотачиваться и всё менять или снижать планку, и делать вид, что это мудрость пришла. Кстати, нет ничего печальней, чем неудачник, делающий вид, что он философ. Человек, получивший всё, что хотел, и отказавшийся от лишнего, по-другому пахнет – не кисловатой нестираной одеждой, углеводистой едой и болтливым одиночеством. А хуже всего, что, когда проиграл и знаешь об этом, как ни обольщай окружающих, живёшь с привкусом дерьма на языке.

Так что мне страсть как надо победить, не люблю я энтих ваших десертов.

Поэтому желаю себе быть отчаянно победоносной, примерно как парнишка в женском платье, который открывает ногой дверь в бар дальнобойщиков и заходит такой.

Разрядила ёлочку, по итогом сезона минус четыре шарика – один я, остальное кошки. Пока распутывала гирлянды, много размышляла о душевном состоянии нашей араукарии. Представьте, пятьдесят одну неделю в году ты обычное дворовое дерево, но на семь дней тебя притаскивают в дом, наряжают, украшают огнями, постят твои фото в соцсетях, а потом снова возвращают на улицу. Вот что она должна думать – она особенная, избранная и никогда не умрёт? И велика вероятность, что я однажды перееду и передарю её кому-то, кто не празднует Новый год, и всё это прекратится безо всякого объяснения. Вообразите: «что это было, почему, что я сделала не так, на кого меня променяли?» Когда сосредотачиваюсь на этом, хочется заранее поискать дендропсихолога, причём, для нас обеих. Ну или наорать: заткнись и не начинай, ты дерево!

Медицина для слабаков, считаю я, к врачу надо нести только зубы и сифилис, и то, когда уже флюс и вторичная сыпь по пузику. Остальное обязано пройти само или пусть убьёт меня, если сможет – у меня против всего есть антибиотики, обезбол и с нами бог.

С таковою медицинскою программой я прожила свою славную жизнь, а с нового года что-то пошло не так, и грипп плавно перетёк в трёхнедельный кашель, потом в отит с дыркою в ухе, а сегодня вот в тошноту и предом-марок на ровном месте. Муж кричит от ужаса, как выпь, потому что не привык, чтобы я на его глазах зеленела под цвет авокадо (пока мякоти, а не кожуры, но ему уже не нравится). А виноват кто? Он и виноват, потому что поволок меня и уши мои к врачу. Я надеялась: нажрусь антибиотиков, и что не сгниёт и не отвалится, то заживёт и заколосится, всегда так было.

А тут, вообразите, я легла в шесть утра и ещё час промучилась от тревоги, что мне придётся вставать в одиннадцать и я не высплюсь. Не выспалась! Как знала!

Выпулилась, не выпив ни глоточка кофе и даже воды, и всю дорогу мечтала о кулере в полуклинике, извините за такую аллитерацию. А ведь мне почти час пришлось идти вдоль моря под дождём и ветром, потому что в автобусе отчаянно укачивает по причине отита же.

Потом прорывалась без записи, объясняя на нерусском языке, что уши мои болят – и при этом настойчиво изгоняла из головы конструкцию «ухиёт» – типа ухо во множественном числе на иврите (на самом деле нет, точно нет!).

Дорвалась до кулера, пила как лошадь всё время, пока сидела в очереди. Зашла к доктору, который вторгся в мои интимные потайные местечки и сказал, что наша рыба будет жить. В смысле, почти наверняка выживу и не оглохну. Вышла и снова пила.

А потом опять плелась вдоль моря под дождём и ветром, и обратный путь был ничуть не короче дороги туда, хотя обычно бывает наоборот.

Дома сняла со спины рюкзак и наконец поняла, что та бутылка воды, которая торчала в наружном кармане всё это время, это бутылка воды, и её можно было пить.

Сражённая, упала в постель и тряслась под одеялом, а потом, когда явился Дима и попросил пасту из авокадо, я, см. выше, стала падать и блевать.

И кто после этого убедит меня, что медицина не зло, а супруг мой не самодур и абьюзер?

Никто, никто.

P.S. Спросила у доктора, смогу ли я летать (на самолёте, а не в принципе!) с дыркой в барабанной перепонке, а он знаете что ответил? «Ещё как сможете, так даже лучше! Иногда мы специально её прокалываем!»

Бежать, бежать.

P.P.S. В пятом классе, заглянув в карту мира, обнаружила, что Греция и Италия, это две отдельные страны. До того думала, что древних греков завоевал древний Рим и на этом Эллада закончилась.

Казалось, эпоха великих открытий для меня миновала, но нет.

До вчерашнего дня я была уверена, что у человека одно среднее ухо, которое находится посреди головы. Логично же.

Новая примета флирта: когда хорошенькая женщина входит в помещение, мужчины как бы случайно опускают маски.

В банке прекрасный блондин взрослых лет, в кудрях и в маске под подбородком, говорит куда-то в пространство: «Сколько же времени?»

«Полвторого», – отвечаю я, и он вздрагивает – ну в самом деле, Тель-Авив, Алленби, с какой стати его должны понимать по-русски. И тут же слышу позади бескомпромиссное: «Сегодня в шесть идём пить к Ане».

Город захвачен, думаю я:

– А что, бабка, евреи тут есть?

– Видали на днях парочку, огородами утекли.

Реальность смывается, как свежий акварельный рисунок, который кто-то размазывает мокрой кистью: только что здесь была густая зелень и синь, а вот уже видна фактура белой бумаги.

Это я виновата, много беспокоилась вчера о родителях, к которым хорошо бы рвануть и быть рядом. И что последние дни настают и следует встречать их в оснежённом Подмосковье, там хоть картоху по весне посеять можно. А здесь что, здесь пустыня, я пропаду.

А в результате в тёплом морском воздухе вдруг холодок, колкая льдинка, март, возлюбленный из месяцев, самый красивый брат с тонким лицом и волчьим взглядом, с которым, наверное, выживешь, но сердца не соберёшь.

И я, старая цирковая лошадь, немного выпрямляюсь и поправляю на лбу невидимый пышный султан из перьев.

С продавщицей говорили:

– Вы понимаете, что это манка, а не мука? – спрашивает.

– Мне её и надо, я тот человек, у которого правда всё кончилось: манка, соль, сахар, спички.

– И у меня, – говорит продавщица. – Сижу тут на продуктах, а в доме пусто. Но это ведь долго не продлится.

– Мой муж из-за границы едет, – говорю. – Нам в карантине сидеть.

А сама думаю, конечно, не продлится, какой разговор. Тут жизни всего ничего, долго ничто не бывает, всё не навсегда, особенно быстро кончается масло.

Не получается только отделаться от чувства, что как заболела я перед Новым годом, так и не поправилась, то ли умерла, то ли в бреду до сих пор, и мир раскручивается вокруг на медленной карусели, поёт мультяшным голосом итальянскую песенку, и сначала смешно, потом тошнит, потом уже страшно, а слезть не можешь. Но и это не продлится, раз верный человек пообещал, так и будет.

Муж вернётся и решит, что ему подменили бабу: носится с оккупантскими сумками и хаотично тащит в дом еду. Ладно, сумка у меня хоть и большая, но деликатная, из флорентийского магазина Pam, что на via Nazionale, а всё же муки туда влезает два пакета, овощей, курей всяких, того-сего. Где теперь та Флоренция в своих голубых и розовых платьях, где маленькие ножки в красных туфельках, что бегали по мощёным мостовым из музея в музей? Топают с рынка в супермаркет, обходя по широкой дуге редких прохожих. Муж приедет, сядем в карантин, станем развлекаться едой, буду из теста лепить птичек, каждой маленький глазик из горошинки, а на крылышках напишу: Firenze, Roma, Barcelona, Paris. Лети, птичка, с востока на запад, через север, через юг, и не возвращайся, незачем.

Так-то я в панике, конечно, потому что конец света – концом, а арендная плата по расписанию. Когда бы не это, то что мне сделается. Тель-Авив пуст, холодильник полон, коты пуховы, с моря дует чудесный тёплый ветер, если не дождь, а если дождь, то ещё и свежо. Выйдешь за пищей, а там мир Брэдбери, притом без особой трагической ноты пока – город как никогда похож на серого слона, который медленно дышит, подрагивая бетонными боками; люди есть, но затаились и ощущаются как единый живой организм – немного боится, но в целом бодр, сидит в укрытии, ждёт, умирать не хочет.

Золотое время, если бы не финансовая тревога, и родители были в безопасности, а так нет. Зато в зоопарке Рамат-Гана родился слонёнок, которого по родословной полагается назвать на П, и все шутки, которые у вас есть по этому поводу, уже перешутили. Хорошо, что я ничего не решаю на свете, а то назвала бы Пушок, мучился бы всю жизнь – тяжёлый, лысый, кожаный, а сердце, как у цветка.

«В Израиле, начиная с 20 марта, введены ограничения на передвижение населения. Из дома можно выходить для приобретения продуктов питания, лекарств и получения медицинской помощи».

Ночь не спала – куда там спать, я в тревоге, и в семь утра уже подорвалась в банк, потому что страшную весть принесла в мой дом пресса: с восьми вечера у нас запретят отходить от дома далее, чем на сто метров.

И как ответственный гражданин, я надела на правую руку перчатку, видимо, с левой, хотя по резиновым не поймёшь. Думаю, банкомат трогать, двери, надо предохраниться.

А у меня, знаете, какая-то сенсорная хрень, которая не даёт носить шапку, перчатки с пальцами и трусы-танга. Не знаю, какая связь, но от этих предметов на себе я дико и бесповоротно тупею. Мозг уходит в отказ, и я до сих пор не понимаю, где же он у меня в таком случае расположен.

Ну и в результате осознала, что правую держу подогнув, как тиранозавр, а всё делаю левой. Кое-как справилась с транзакциями, пошла к магазину за маслом. Там уже какая-то женщина стоит, очередь на улице теперь. И она мне что-то говорит, по-русски конечно, а я ей вроде отвечаю близко по смыслу, но понимания не возникает.

И тут я думаю, что у меня наверняка «корона», потому что один из симптомов – потеря вкуса пищи. А я, очевидно, потеряла смысл слов и это точно оно (да, и логику тоже).

В общем, в конечном итоге, я прорвала дырку на большом пальце и разобрала, что эта женщина тут работает, а магазин откроется в восемь. А сейчас, сюрприз! всего семь тридцать.

Содрогнулась и поскакала дальше, а перчатку выкинула от греха, убьюсь я в ней, как летучая мышь в наушниках.

Вернулась домой, но всё не могла перестать скакать, решила напоследок побегать по берегу и, по ассоциации с предыдущей мыслью, в наушниках. Последний раз я бегала, не считая за автобусом, в средней школе, поэтому посмотрела ролик как там чего ноги ставить, влезла в кедики, песню включила, вышла к морю и побежала, будто птичка. То есть, точно как они на своих коротеньких ножках бегают – как могут. И так легко мне, так вольно, что готова, кажется, бежать целый день. Каково же было моё удивление через пятьдесят метров.

Ладно, побрела шагом, а музыка тем временем вошла в эмоциональный штопор – я слушала альбом с органичным для меня названием «Музыка бедных» и дошла до «Ломбардии». Это такая удачная песня, что я могу подпевать ей по-итальянски – лёмбарди́я ляляляля лёмбарди́я. И вот иду я, пою как умею и понимаю, что слёзы не то чтобы застилают мои глаза, но были бы уместны, ведь прямо сейчас эта несчастная лёмбарди́я гибнет, а буквально с восьми вечера меня отлучат от моря, а уже завтра и вовсе придётся в жёсткий карантин с мужем. А море при этом прекрасное, как сама любовь, пустое, ветер с него дует тёплый, но свежий, а солнце незаметно раскрашивает мне нос веснушками. И я понимаю, что есть неиллюзорный шанс этой весны больше не увидеть, и ладно бы я умерла, так нет, но карантин затянется до лета и в конце концов выплюнет нас, изрядно пожёванных, в душный липкий июль. Иду и всею собой чувствую эти истекающие часы, думаю при этом: дура ты дура, что мешало тебе ходить вот так всю предыдущую неделю и ранее, пока нас не закрывали. И вся жизнь твоя дурацкая стоит на этом сожалении у порога – эх, чего же я раньше-то…

А потом песенка сменилась на «Apecar», это про машинку. И так она была зажигательна, что я с некоторым смущением начала подёргивать руками и подскакивать ногами на ходу. Так и шла вдоль моря, приплясывая, как заневестившийся бегемот – народу мало и стыда немного. К тому же, сказала я себе, не все свидетели доживут до лета. Да и не было никому дела друг до друга, каждый проживал своё расставание с этой набережной, как умел. Кто плясал (не я одна тут не в себе), кто бежал, кто смотрел на воду. Подобрала в песке ракушку, как всегда, когда уезжала с моря.

А совсем вечером, около семи, выбралась за морковкой (маленькой, детской), возвращалась по набережной. Дошла до яхтенной стоянки, чтобы послушать, как звенит такелаж, это самый утешительный звук в мире. Обидно мне, зачем жизнь так обошлась с весёлым городом Тель-Авивом, зачем разломала наши способы существования, зачем всё испортила, когда не ждали?

На обратном пути без двадцати восемь приехала полиция, спросила, куда я, ответом удовлетворилась – началось. Но мы, конечно, ещё выйдем к морю все вместе и обнимемся, как дураки, со всеми, кто сегодня плясал, бежал, смотрел на воду и немножко плакал. Но попозже, не сейчас.

Март – мною избранный месяц для любви, перемен, удачи, путешествий, счастливых и душераздирающих впечатлений. Есть ещё июль, когда я родилась, а март сама себе назначила лет пятнадцать назад, и ни разу он меня не подводил. Самый сложный из любовников, нервный, неверный, красивый, как сон – это всё март. И в нынешнем году я ждала всякого, но это уж слишком – будто возвращаешься домой на крыльях любви, а там всё заблёвано, цветок твоего сердца допивает с бабами ваш коллекционный абсент, у одной твои тапки на ногах, на счету минус, и он тебе такой: о, пожрать догадалась принести?

«Что ж ты, март-баловник хренов, натворил, чародей-потаскун?» – хочется спросить с тоскливой нежностью. Как же мы теперь разберёмся с нашей неизбывной любовью, нашей квартплатой и нашим триппером, а? А?

Молчит, улыбается, как волк, курит красиво, а потом пожимает плечами – да ладно, чё ты грузишь, пойду.

И ушёл, а я плачу.

Время такое, душа моя, что пишешь письма на адреса, забытые лет десять назад. Более поздние – чересчур живые, соцсети приносят фотографии, и при первом же взгляде понятно, что мне нечего сказать этим отяжелевшим мужчинам, слишком многозначительным для подлинной силы и слишком тревожным для хороших любовников. Да и не станут они слушать эльфа, оказавшегося поддельным – ведь настоящие не стареют, не толстеют и кудри их не распрямляются в отсутствие химической завивки.

Ты же помнишь меня прямоволосой, и пишу тебе я, прежняя, тому, каким ты был в ледяном марте, в самый тяжёлый год из всех моих, не считая нынешнего.

Живу я теперь очень просто. Встаю в три утра и ставлю хлеб, чтобы был к завтраку. Мама однажды сказала: «Тесто наощупь должно быть как женская грудь», и более никаких рецептов, но мне, ты знаешь, хватило – каждая женщина учит дочь всего одной вещи, и мне с моей повезло.

Выхожу вынести мусор в половине четвёртого ночи, так что денег не будет, но днём нельзя, мы в тотальном карантине, чтобы не заразить окружающих гриппом, которого у нас нет, но быть может (в Сети его уже назвали вирусом Шредингера, правда, хорошая шутка?). Могла бы выйти и в час, но ты понимаешь, около трёх баки вывозят со двора на улицу, и у меня появляется формальный повод пройти метров на сорок больше, а это в моём положении бесценно.

Сегодня я вдохнула ночной воздух, а он горячий. Пришёл хамсин, весна заканчивается, а я её толком не видела, вот где горе. После Песаха дождей не жди, Кинерет в этом году не наполнится, а ведь осталось сантиметров тридцать. Это озеро такое с пресной водой, важное для жителей пустыни, вечно его вычерпывают до дна и всё время ждут, что однажды зимой оно всё же нальётся до краёв и тогда откроют дамбу Дгания, чтобы выпустить лишнее. Я надеялась, что это случится сейчас, и кто-нибудь меня отвезёт смотреть на воду, которую ждали двадцать восемь лет – столько ты жил ко дню, когда я в тебя влюбилась (последний раз она открылась в 1992 году). Вооот, а потом подумала-подумала, и знаешь что? да ну его нафиг. Ты девяносто второй помнишь? Гайдаровская реформа, когда жрать не стало, Югославию разорвало и многих убили, и в Карабахе столько людей погибло, совок весь переколбасило, Грузия воевала Абхазию, Приднестровье запылало, а главное, Марлен Дитрих умерла. Вдруг не к добру эта Дгания – сейчас ещё тридцать сантиметров осталось, а смотри уже что творится.

Скоро Песах, в садике Сюзан Даляль зацветут грейпфруты и густой сладкий запах накроет маленькую площадь, на которой меня не будет. Не будет меня и на берегу, до него мне двести двадцать метров. Но наш личный жестокий карантин закончится, останется всеобщий, когда можно выйти на сто – а значит, я выйду на перекрёсток Яркона и Трумпельдор и в просвете увижу море.

Видишь, у меня впереди большие планы, будущее определено и обещает быть лучше, чем моё настоящее – не этого ли я желала?

Не этого.

Я желала никогда не стареть, любить тебя, оставаться худой, иметь свой дом и бессмертного кота. Ничего не вышло, ничего.

Вышли, вот видишь, книги, буквы, в которых мы с тобой молоды и прекрасны, как два персонажа Китано – ты со своим мечом, и я, твоя кукла с крошечными ступнями, которые помещались на ладонях. Помещаются и сейчас, но не на твоих, и никто из нас о том не жалеет.

Я надеюсь, душа моя, что ты себя помнишь. Меня не нужно, обязательно помни себя, такого красивого, худого, любимого, горячего, нервного и всем чужого. Хорошо бы ты остался таким ещё где-нибудь, кроме моей памяти, которая ненадёжна (хотя я всё записала).

С тех пор по завету Иосифа прошла целая жизнь, в которой я люблю только буквы и цифры, кота и ещё одного мужчину, на этот раз, взаимно. От нас с тобою в ней не осталось ничего, смотри-ка, даже мир, бывший для нас подложкой, рассыпался, иссохла трава – ложе наше, сгорели кипарисы и кедры – стены наши и кровля, шумные базары и площади городов наших опустели, и бесполезно спрашивать стражей, где возлюбленный мой – он в карантине, и там, где была нефть по восемьдесят, теперь она по тридцать пять.

Поэтому, прощаясь, я тебя не целую, ухожу из твоего сна ни чихнув, ни кашлянув, а только нашептав на ухо ту колыбельную, из-за которой много плакала тогда: «All the pretty little horses». Проснёшься в слезах, знай, это мои.

Обнимаю длинными мытыми руками, ничего не бойся,

М.

P.S. Любила. Не забудь – я забыла, а ты помни: очень тебя любила.

Разговаривала с ребёнком и случайно обнаружила актуальный аналог материнского «ты в шапочке?» – «ты в маске?» Притом я думала, что родительская машинка у меня давно заржавела, но нет. Заодно поняла, зачем они это делали: не только лёгкий способ проявить заботу, иллюзия контроля над ситуацией и здоровое желание подоставать беззащитное маленькое существо. Это ещё и заклинание. Кажется, спросила вслух, и господь такой – а, ну да, этот в шапочке, этого не трогать, он мамин.

А старики, говорят, неуправляемые – они же бесшабашные, как берсерки. Дома не сидят, карантин нарушают. Мои сказали, что готовы, если что. И кто я, чтобы регулировать их отношения с собственной смертью, они же не мои кошки и сами распоряжаются остатком своей жизни.

Сейчас, конечно, популярно мнение, что старички – это те же дети-идиоты, которых надо контролировать и особо им воли не давать. Но вот папа у меня реально очень умный, сильный и аскетичный человек, хотя и под восемьдесят. И он уже в течение жизни сделал ряд выборов, которые точно не сделала бы я, и в последние годы тоже. И что, его в психушку надо было запирать или достаточно устраивать скандалы и давить на сознательность?

Когда я совершаю то, что не подходит ему вообще никак, он молчит, а потом говорит: «Я тебя во всем поддержу». Я его отсюда и поддержать не могу, но, да, он уже в том возрасте, когда имеет право есть колбасу вместо супа и салата, ходить по улицам в эту беспощадную весну и не бояться смерти. Не потому, что сможет её избежать, а просто – не бояться.

Сознательно перевернула график и сплю днём, так легче пережить, что кругом жизнь, а я не вижу. Зато всю ночь чудесно работается, получаются самые лёгкие и счастливые страницы в книжке, а когда засыпаю, кажется, что я на лодке. Закрываешь глаза, и всё немного кружится, покачивается, под тобой зелёная вода, сверху нежаркое небо, на щеках соль, проснёмся завтра, а всё хорошо.

Психика отчётливо сдвинулась, и вследствие этого чувствительность и сострадание повысились до невиданных высот. Причём, отдельные люди мне как были безразличны, так и остались, но я теперь сопереживаю всему человечеству целиком, остро ощущая кризисы коллективного бессознательного.

Жаль наш растерянный мир, который внезапно стал пуст, безвиден, стоит уронив руки и не понимает, где все. Вся эта прелестная, тщательно выстроенная культурка, все эти планы миллиардов – не миллионов даже, взлелеянная система иерархий и ценностей – всё пошло к чертям. Последние времена настают, небо упадает на землю, а Apple продаёт новую бюджетную модель с дорогой начинкой за пятьсот евро.

Кажется, будто у нас решили изъять несколько месяцев жизни и огромное количество достижений, притом у всего человечества сразу. Это как денежная реформа в шестидесятые, когда на деньгах зачеркнули нолик – только нам зачеркнули нолики на всём, даже на собственных наших амбициях, талантах и навыках. Будто было у тебя маленьких, но верных пятнадцать сантиметров, а стало вдруг полтора, даже в руку не взять.

Когда это закончится, мы выйдем на улицы, подслеповато щурясь и припадая, бледные, растолстевшие и голодные, с облупившимся шелаком на ногтях, на пару лет старше, чем были в феврале. С такими лицами сейчас ходят гордые тель-авивские коты, лишённые еды и людей, которые их почитали.

И мир сейчас, то ли потерянный подросток, то ли котик, которого нужно обнимать большими руками, но некому. На Песах все очень ждали Машиаха, но опять не пришёл, католики тоже подвели, остался шанс у православных. Ну хоть благодатный огонь не упустите, вся надежда на Его Божественное Блаженство Патриарха Святого Града Иерусалима, да не отсыреет зажигалка его.

А пока что некому нас обнимать, некому рассыпать корм, возвращать игрушки, некому сказать «не бойся». И потому в эти дни блаженны лжецы, смеющие утешать друг друга, обещать, что скоро всё наладится или хотя бы сказать: «Я люблю тебя и никуда не денусь, ну что ты так орёшь, иди, шейку почешу».

С превосходством смотрю на клерков, открывших для себя работу на дому – путают, вишь ты, внутренний туризм с внутренний эмиграцией. Настоящий фрилансер, как запертый индеец Зоркий Глаз, отказывается замечать, что у сарая три стены, отмене карантина не рад и не вполне понимает, из-за чего было столько шума. Клерк же лишь одним глазком заглянул в себя, узрел выбитые окна, помойки, проходные дворы, промзону и в ужасе отпрянул. Или интеллигентски восхитился дичью и сранью, тихо ликуя, что сейчас нырнёт в экскурсионный автобус и вернётся к нормальной столичной жизни.

Фрилансер же точно знает, что его отсюда не вывезут. Это не карантин, это мы вообще так живём.

У меня ужасная ностальгия, кажется, если не увижу дождя ещё пару недель, загнусь. Милый бог, верни меня обратно в Москву, в тогда, где мы смертельно юные, ослепительно несчастные и все живые. И каждый красив. Тогда мы лгали только любимым – о том, что будем верны им всегда и никогда не умрём. Относительно первого – это не нарочно, просто в воздухе было слишком много любви, я слышала её как тоненькую мелодию, как лёгкое дыхание марта в февральском ветре, как запах Miyake, прохладный и пряный одновременно – ловила его поверх горького городского ветра, вдыхала, начинала чувствовать чей-то взгляд, оглядывалась и неизменно его встречала. А дальше мы зацеплялись друг за друга, сначала невесомо, как пара пушистых одуванчиковых зонтиков, а потом всё плотней, всё крепче – будто соприкоснулись ладонями и переплели пальцы так, что не оторвать. И после этого вопрос, когда точно так же сомкнутся и переплетутся тела, был лишь делом времени, и обычно я не тянула.

Что же до смерти, то это тем более не нарочно. Но мы ведь вернёмся и станем плясать под дождём, возможно, голые, и это опять будет красиво, а не как сейчас. И я поэтому читаю новости и жду, когда откроется небо и просыплет на нас утраченные дни, полетят самолёты, время повернёт вспять и все мы вернёмся – в тогда.

Внезапно, но торжественно клянусь, что никогда больше не буду откладывать путешествий. Я, например, специально не ездила в Париж, потому что на его счёт у меня была девичья мечта. Я хотела попасть туда с влюблённым мужчиной, и чтобы не как обычно – найти билеты, отель, заплатить, вызвать такси и поехать в аэропорт, а как в рекламе стирального порошка: он звонит и говорит: «Через три часа спускайся и не забудь паспорт». И чтобы и дальше оно всё происходило само, без малейшей моей заботы, только пропустить ту часть, где героиня выливает на себе вино и стремительно его застирывает, не меняя блаженного выражения лица.

Я так сильно этого хотела, что откладывала поездку, ожидая, пока появится этот чувак, или до тех, пока я окончательно не состарюсь и не уеду туда с пенсионерским туром.

Я откладывала поездку в Минск, к друзьям, потому что несрочно ехать в бывший совок, когда полмира не смотрены.

Я откладывала Барселону, потому что надо сначала в Венецию. А Венецию – потому что дорого.

Я откладывала даже Болгарию, там хоть и дёшево, но я ведь даже в Минске ещё не была.

А теперь смотрю новости о закрытых границах, потом на свой банковский счёт, потом репортажи о беспорядках и понимаю, что дура я дура.

Обязательно нужно раз в год приезжать в новую страну. Обязательно навещать друзей, которые почти под боком.

Обязательно нужно было ехать в Москву в январе, когда увидела, как мама выглядит на фото.

И если только будет ещё один шанс, я исправлюсь.

Недавно все репостили сайт с видами из произвольных окон, я полезла смотреть – ничего особенного, море, пальмы, солнце, красные крыши. Сижу, листаю вяло, и тут сердце такое бдыщ и отозвалось – низкое небо и типично подмосковное уныние, от которого верёвка сама намыливается и завязывается в скользящий узел. Третьи сутки смотрю, оторваться не могу, Балашиха, господи, я там никогда не была, но я её знаю, как женщина, однажды трахнувшая моряка или актёра, знает всех моряков и актёров мира. Ностальгия, беспощадная ты сука, кто бы знал, что бывает такая извращённая тоска.

(С)ложное чувство, будто рассыпалась точка сборки и надо сделать несколько безошибочных микропоступков, чтобы исправить совсем всё. Можно предположить, что я читала много низкопробного фэнтези в последнее время, но у меня и без того просыпается магическое мышление, когда я беспомощна. Вот только просто хлопнуть по спине недостаточно, Карлитос, поэтому рационализируй это. И я составляю списки, несколько списков.

Один скорбный, с несделанным из-за неврозов – не записалась, не сходила, не поговорила. Каждый из пунктов наполняет меня тоской, и я смотрю, можно ли его не делать совсем, а если нельзя, то когда выполнять, посредством чего и как, чтобы не больно.

Другой чрезвычайно бодрящий, с названиями текстов, которые я хочу написать, когда, сколько процентов работы готово.

Третий с несколькими графами – проблема, сколько денег нужно для решения, сроки; ожидаемые доходы, сроки. О степени моего отчаяния можно судить по второй части, если там появляется источник «выиграть в лотерею» и «продать права на переводы» – дела плохи.

Раньше это был самый функциональный из моих списков, но нынче посмотри в окно – в графе «проблемы» написано «мне не 25», и я не знаю, как к этому подступиться, сколько денег нужно, чтобы всё исправить. И снова я пытаюсь вычислить, где эта чёртова точка сборки, чтобы ткнуть в неё, и стартовые тиражи от десяти тысяч, самолёты снова летают и мама не плачет в телефонную трубку, на весах меньше пятидесяти кило, в зеркале – ах, настоящая я, а за окном наконец дождь, первый осенний йорэ, обильный, пока ещё тёплый и мутный, но обещающий прохладные и чистые потоки, смывающие всё. Пыль и жару, неудачные акварели, лишнее тело, вирусы, время, тревогу, неправильную жизнь – мне, кажется, совсем немного осталось сосредоточиться, чтобы её разглядеть, чёртову точку.

Проза – занятие утомительное и грязное: пишу отрывок о любви, пыхтя, потея и немножко матерясь, при этом текст выходит нежнейший и лёгкий, чисто бабочка покакала. Грязней, кажется, только работа живописца. Одна моя подруга сочетала уверенную бёрдслеевскую линию с мощным цветом, но при этом, когда писала, имела вид дебила – глаза в кучку, губа отвисла, на раздражители не реагирует, только что слюна не течёт. На этюдах от неё народ шарахался, хотя обычно-то: «Ой, а чё там, можно посмотреть? Похоже! А меня нарисуешь?» Церкви она писала с таким видом, с каким другие их сжигают.

У меня в этом смысле ну чуть получше, но в люди всё равно с этим лицом нельзя, так, чтобы дать Хемингуэя, сидя в «Клозери́ де Лилá», и по левую руку профиль Сандрара, а по правую Дос Пассос анфас. Так нет, такого не будет, и даже на Ротшильд с ноутом не выйти.

Так что мой фитнес-браслет меня проклял. Вы, говорит, хозяюшка, жирны и неподвижны, и семьдесят три процента пользователей живут лучше вас, быстрей, светлей и чище.

А скоро, сказывают, карантин наш ужесточится настолько, что закроют вообще всё, и только тени мертвецов будут скользить по пустым улицам.

А я что? Ничего не могу поделать, у меня бабочка какает.

Как выразился бы мой винтажный муж, меня сегодня колбаснуло. Начался закат, в комнате стало стремительно темнеть, и вместе с угасанием солнца я вдруг словила приступ острейшей тревоги. Ну представьте, как если бы вы вдруг осознали, что весите не на пять кило больше, чем хотелось бы, а на все пятнадцать; что есть куча обязательных дел, которые вы трусливо откладываете месяцами, но они никуда не денутся; что врач уже три года не может вас дозваться на плановые проверки; с деньгами хреново, а счета никто не отменял; что будущего осталось слишком мало, чтобы ждать от него счастливых перемен, и слишком много, чтобы «как-нибудь дожить»; и за эту неделю вы прошли километр – и всё это вы ощутили одновременно.

В общем, я в ужасе решила, что на меня навалилось острое тревожное расстройство, и только спустя несколько минут сообразила – а, нет, нормально, транков жрать не нужно, оно просто так всё в моей жизни и есть.

Включила свет.

Выходя из квартиры, думала о том, что наш способ жить, исправно работавший двадцать лет, сломался. Быть вместе и делать то, к чему у нас талант, что может быть проще и верней? «Теперь этого недостаточно, но как же тогда правильно?» – горестно подумала я и навернулась с лестницы. Проехала задницей по ступенькам и сразу поняла, что правильно – это всё-таки смотреть под ноги.

Мощнейше ворвалась в ряды фитоняшек, пробежав сто пятьдесят метров по берегу туда и сюда, и каждую секунду ощущая, как задница моя крепнет и подтягивается. Жаль, что во время жёсткого карантина кто-то вырвал мне ноги и вставил корявые негнущиеся брёвна, наверняка те же гномы, что ушили одежду.

Зато осознала, из чего сделан стокгольмский синдром: нам сегодня позволили выходить на пятьсот метров вместо прежних ста, и я готова целовать песок и может быть даже голосовать за тех, кто вернул мне этот прекрасный мир.

Срочно в ледяной душ, срочно.

Теперь, когда даже самые оптимистичные вышли из маниакальной стадии, ну, вы знаете: «Мою полы, воткнув в уши венскую оперу, а потом готовлю обед из пяти блюд под урок итальянского», – в светских беседах вежливое: «Как дела?» я заменяю насущным вопросом: «Ты моешься?».

В диагностическом смысле это даже важнее, чем известное «папа, вы какаете?» – потому что если человек моется, он пока не в депрессии или в депрессии не очень сильно (следующий вопрос должен быть: «Когда мылся последний раз?»).

И потому, конечно, если вы до сих пор не выучили четвёртый язык, не написали книгу, не выложили из овощей «Утро стрелецкой казни» для изоизоляции, и не прослушали курс по шумерско-аккадской мифологии, но зато вчера помылись, вы ужасный молодец и отдыхайте.

Хотя я мало что помылась, но и книгу почти дописала, но я-то раньше начала.

Ради этой книжки мне в какой-то момент пришлось включать магическое мышление, а это штука такая, что хрен выключишь той же кнопкой. Мечешься потом под звуки сирен по бункеру и в неверных всполохах мигалок пытаешься разглядеть, где там должен быть рубильник, всё отменяющий.

И на этом фоне поняла, что случайно проснулась не в себя: не в свою жизнь, не в своё тело, не в свою квартиру, не в свой финансовый статус и социальный, извините, успех. «Какукафки», только хуже, потому что тот хоть и тараканом, но дома просыпался. Да и реальность, кстати, не моя – в моей летали самолёты, в масках никто не шастал и гриппом болели без шума и пыли, не подыхая от удушья, например.

Ощущение так себе, особенно, когда все уверены, что ты прежний, и приходят к тебе с привычными задачами, ожиданиями и требованиями, а ты таракан, ты лежишь на спине и соображаешь, как теперь из этой позиции изобразить сексуального платёжеспособного писателя.

Ну, говорю я себе, ну. Для начала перевернуться на живот.

И я, конечно, принялась искать точку входа, когда и в какой момент всё пошло не так, и как теперь это исправить. В декабре четырнадцатого, с отъездом в Тель-Авив? Неотменяемо, границы закрыты. С болезнью кота в феврале пятнадцатого? Непоправимо, я проверяла. С переездом на эту квартирку в июне пятнадцатого же, где за полгода умерли мои старые котики? Если так, подумала я, может, надо сменить жильё.

Вечером того же дня наш квартирный хозяин сообщил, что контракт продлевать не будет по семейным своим причинам, и я такая – ну, блин, я же только поду-мала.

Уже пару недель из-за переезда бьюсь в нешуточной истерике – с нервным ознобом, выкашливанием сердца, эмбриональными позами и слезами. Всё как надо, короче. И это, конечно, не могло не сказаться на моём умственном здоровье – сегодня спросила мужа, хорошо ли мне будет с голубыми волосами?

А он, как известно, не только меня любит, но и очень деликатен с женщинами в принципе, поэтому произнёс такой монолог:

– Нуууу, ты, конечно, можешь делать что угодно, я приму любое твоё решение, ты мне всякая прекрасна, но если бы меня кто-нибудь спросил, я бы не советовал. Мне кажется, для образа Марты Кетро это слишком панковское решение. Чтобы не панковское, это должен быть уж такой голубой, уж такой голубой…

(Показываю ему фото из Интернета.)

– …Но при этом картинка должна быть безупречна…

(Зловещее молчание.)

– …Этот образ небрежности не потерпит, а ты ведь прекрасная принцесса, но вечно что-нибудь… Например, волосы голубые, платье пышное, а шнурки на кроссовках развязаны. И всегда у тебя так…

И тут я не выдерживаю:

– Да, у меня всё, как говорят: «У истинного денди должна быть какая-то небрежность в одежде – или ширинка расстёгнута, или рукав в говне».

Муж из последних пытается быть корректным, но не выдерживает, закрывает лицо и трясётся от смеха.

Не советует, в общем.

От тревоги не только чисто физическое удушье, но и невозможность писать, всё кажется, начнёшь формулировать, и разрушится очередная зыбкая договорённость с очередной крышей над головой, деньгами, удачей и самой жизнью. Ждать, молчать, не шевелиться – а то расплескаешь намерение и всё опять рассыплется. Не расслабляться даже мысленно, не говоря о телесном, и однажды напрячься до такой степени, что впору выйти из тела и изъять себя из ситуации, типа, да ладно, ну чего ты.

И вот в третьем часу ночи пошли мы в банк, потом во Флорентин, в Яффо и на берег. Смотрели дома, где могли бы жить, пустые улицы той части города, которая никогда меня не интересовала. Я люблю воздушный меренговый Тель-Авив, тянущийся от площади Бялик до Ротшильд – там, где есть колонны, белый камень, нежнейшая эклектика, наивно слепленная из классики, ар-деко, мавританского стиля и скреплённая Ближним Востоком. Человеку-выдумке здесь спокойно, собственная призрачность не так бросается в глаза на фоне архитектурной небывальщины.

А во Флорике жизнь – и зачем это мне? как я с этим буду? а вдруг она меня потрогает?

А потом я спускаюсь к воде и вижу, как ночь стирается, будто копоть со стекла, с каждой минутой воздух светлеет, темнота распадается на серый и розовый, а потом сменяется голубым. И в пять утра в камнях удивительно много людей, которые плещутся в прибое, смеются, орут и вообще не беспокоятся. Разве что грустен арабский юноша, склеивший русскую блондинку за сорок, а она оказалась слишком пьяной – глядел на неё, как голодный на подтухшую котлету, можно ли где отъесть, чтобы не стошнило?

И я думаю, что, наверное, смогу, если буду смотреть поверх голов, поверх стен, покрытых граффити, поверх голосов – туда, где небо меняет цвет, где нет ничего постоянного и плотного, где всё временно, а значит, навсегда.

Внутри у меня глубокая грусть, вот что.

Лежит себе на дне души лёгким серым комом, по весу и не почувствуешь, но она там есть. И я ужасно не хочу в неё заглядывать, засыпаю сверху белым пухом и блёстками – работой и мелкой радостью. Потому что тревога отлично конвертируется в энергию, вот уже и книжку про любовь дописала, и колонок две штуки, и ещё одну свою рукопись в порядок привела. Ну, а радости неизбежны, когда много работаешь.

Но едва остановишься, едва позволишь ветру сдуть всё это сияющее и невесомое, и вот вам, лежит.

И только посмотри мельком, зацепишься и глаз не оторвёшь, а потом и вовсе утонешь. Оглянуться не успеешь, а уже на дне.

Почему-то не хватает воздуха оттого, что небо закрыто, хотя, казалось бы, куда мне лететь. Почему-то тесно, раз нельзя спуститься к морю, хотя после переезда и с километровым радиусом мне доступен весь центр Тель-Авива.

И почему-то чувство неудачи, хотя две книжки издатели взяли, третья дописана, а четвёртая мерещится.

И почему-то грусть – такая, что только закрыть лицо руками и покачиваться, несильно, а как большая бессмысленная неваляшка с приклеенной улыбкой и колокольчиком.

На соседней улице проходит демонстрация, судя по звукам, от Ротшильд по Герцель. Бьют в барабаны и поют в мегафон «Белла чао», чего хотят, не знаю. Но нравится мне всё это страшно – молодость, протест, социальное неравнодушие, – зайки мои, ревульцанеры мамкины, лишь бы кушали хорошо.

Половину лета ждала, когда уйдут медузы, другую половину – когда кончится адищная жара. И вот уже часов в пять вечера можно спуститься к морю, лечь в полосу прибоя и болтаться в ней, как пластиковый пакет или бананья шкурка. Притом из Китая пришли тоненькие масочки-платочки, которые надёжно защищают от штрафа в полторы сотни евро и не мешают дышать. И браслет-шагомер, любезно сообщающий, что я прошла сегодня больше, чем 56 % пользователей, и сожгла немыслимые 18 граммов жира.

Только я изготовилась к физической активности, ежедневным купаниям, долгим прогулкам, к спортивному телу, звенящим мышцам и красивым потным мужикам, как – сюрприиииз – не далее пятисот метров от дома.

Ладно, чё, впереди почти четыре дня, есть шанс сжечь 72 грамма жира и обставить ещё сколько-нибудь лохов. А там буду ходить на Ротшильд и рисовать домики. Ну честно, я столько времени провела впустую, что уже нестрашно.

Прелесть что творится в израильском правительстве. Спорят уже пять часов:

В семь утра у нас заканчивается карантин, но премьер-министр позарез хочет его продлить дня на три. Повод какой-то совершенно иллюзорный, типа за это время привьётся чуть больше народу.

Причина же, говорят, в том, что в начале недели назначены судебные слушания по делам этого премьер-министра. И пока действует герметичный локдаун, суды обязаны переносить заседания по случаю «тяжёлой эпидемической ситуации».

Это версия оппозиции, но Нетаньяху в самом деле не смог обосновать, почему завтрашнее снятие хотя бы километрового ограничения всех убьёт.

И значит, оппозиция против, а по закону решение принимается, только если обе партии, из которых сформировано правительство, пришли к соглашению. Но Нетаньяху проводит решение простым голосованием – у правящей партии голосов больше, поэтому оно проходит.

Но тут вздымается юридический советник с удивительной фамилией Мандельблит и отменяет это решение как незаконное.

Ложусь спать вся в любопытстве: в какой город я завтра проснусь, вдруг нас откроют, и тогда прямо с утра я смогу спуститься к морю.

P.S. Фигвам, до воскресенья оставили закрытыми.

У нас беспросветная жара, я скучаю по Москве и теряю надежду. Израильтян не выпускают в Россию и ещё долго не выпустят. Папе в конце августа восемьдесят, я боюсь, что это его последний юбилей, но шансы прилететь стремятся к нулю. Тутошний премьер вчера сказал «не заказывайте билеты за границу, скоро весь мир станет „красным“», особо опасным в смысле.

Весь мир уже красный, дядь, ну ты чего. Это не повод не пускать меня к дождю, высокой траве и к папе.

Из интересу почитала про штамм омикрон: все уже поняли про 32 мутации, которые больше прежних десяти, а чем это грозит – неизвестно. Счёт больных пока идёт на единицы, но Израиль на всяких случай схлопнул границы для иностранцев на ближайшие две недели.

С одной стороны, оно и правильно, что действуют с опережением, нафига закрываться, когда это будет уже поздно. А сейчас, вона, границы на замке, автоматчики по периметру со зверскими лицами, глядишь, острого всплеска не будет, а будет медленно и печально, больницы успеют подготовиться.

Да и люблю я пустой Тель-Авив, когда и вовсе все сидели по своим районам, он наконец-то стал тем, чем является по сути – милой простодушной деревней, пусть и с невозможными ценами.

Но есть и определённые проблемы: если границы закрыли мы, их не откроют и для нас, и Россия опять не пустит израильских туристов. А у мужа шкурный интерес, он там покупает козлиные шкурки, чтобы строить свои барабаны.

А главная трудность в том, что я по малолетству успела захватить немного уроков НВП и ещё помню полевые занятия на случай ядерной войны. Это когда военрук с натугой дует в свисток и орёт «вспышка справа», а ты должен в то же мгновение закрыть голову руками и упасть мордой вниз, расположившись ногами, как вы поняли, направо.

И вот ты лежишь, как Андрей Болконский, только ничком, в подсохшей весенней грязи, и думаешь две вещи: «отчего я прежде не видел этой нежной зелёной травы» и «вот интересно, после того как все посмотрели хронику из Хиросимы, они правда думают, что если заметил на горизонте ядерный гриб, тебе натурально поможет упасть к нему ногами?». И нет у тебя хорошего ответа на оба вопроса.

Вот и сейчас, при каждом новом ограничении привычно падая мордой в подсохшую грязь, не могу избавиться от ощущения лёгкой бессмысленности. Трава, меж тем, всё так же зелена.

У нас тут вечером начинаются сутки искупления и поста, когда принято воздерживаться от Интернета, не говоря о прочем, и город наш сначала делается пуст, становится слышно тишину, птиц и кондиционеры, потому что все разбегаются пожрать. Потом улицы начинают медленно наполняться идущими в синагогу и велосипедистами, которые пользуются тем, что дороги свободны от машин. Я же до заката спускаюсь к морю и немного хожу по воде, надеясь смыть вечную свою тревогу. Прежде она толкала меня, как ветер, лететь, бежать и петь, она была тем огнём, который теплился в текстах, привлекая людей и бабочек. Но теперь она такова, что у меня пропадает голос, и я ни о чём другом не прошу – ни прощения, ни подарков, лишь бы он вернулся.

Случайно измерила температуру, оказалось 37 с хвостиком, и я немедленно побежала нюхать кошачье говно. Только потом сообразила, что это было несколько избыточное страдание, у меня ещё есть кофе, духи и баночки с пряностями – всё-таки трагическое русское сознание не пропьёшь.

Есть примета, что как проведёшь первые двенадцать дней года, так и пройдут соответствующие месяцы. Последнюю новогоднюю ночь я не помню по причине гриппа и первые две недели даже не особо вставала. Итак:

В январе я практически не выходила из-за болезни, в феврале – из-за жёстких осложнений, в марте начался карантин, притом у нас с мужем – тотальный, он вернулся из Москвы. В апреле я узнала о переезде и начала собирать вещи, в мае мы переезжали и разбирали вещи. В июне я готовилась к двухнедельному семинару, в июле его проводила, потом два месяца пересиживала дома жару. В октябре был второй карантин. И вот ноябрь, и я с тревогой вспоминаю, что делала 11–12 числа – судя по фото, выходила хотя бы на крыльцо.

Я к тому, что с этой приметой аккуратней надо, хуже, кажется получился только тот год, когда я под бой курантов решила заняться сексом, причём максимально нетрадиционным. Так вот, год был – говно.

Карантинный город тем временем подвешен между прелестью и ужасом, как шарик на еловой лапе – наверху огоньки, внизу бездны. Социофоб во мне совершенно счастлив пустым улицам, а маленькое стадное животное боится, что все умерли.

Зато на берегу умеренно людно и просторно, я иду босиком по линии прилива и смотрю, как солнце панически сваливает за горизонт. Хорошо, только диалог этот вспоминается:

– Вам отрежут голову!

– А кто именно? ИГИЛ? Террористы?

– Нет, – ответил собеседник, – еврейский мужчина, сионист.

Тарелочки фрисби носятся, как сюрикены.

В конце ноября, перед самым отъездом в Москву, сходила на экскурсию по Неве-Цедек, и нас привели в неприметный арт-салончик – группа художников держит его вскладчину и по очереди там работает, продавая свои картинки, керамику, украшения и всякое такое. И там я нашла две коробки авторских стеклянных бусин по пять и десять шекелей, то есть, недорого. Совершенно шикарные, большие, уникальные, каждая способна сама по себе организовать композицию ожерелья или браслета. И я решила, что как только вернусь, куплю у них несколько штук и сделаю подарки всем, кто мне нравится.

Съездила, вернулась, отсидела личный карантин, дождалась окончания всеобщего и открытия магазинов. И сразу, поверите ли, побежала в ту лавку. Но она перестала существовать, не пережив третьей волны.

И эта потеря стала для меня большой, потому что кроме людей, путешествий, свободы мы утратили безмятежность – такую солнечную, переливающуюся, разноцветную. Всё это постоянство простых вещей, вроде привычных лавочек, кафешек, маршрутов путешествий оказалось не навсегда. И люди, люди, которые обещали быть не вечно, но долго, очень долго – они вдруг раскатились, как большие яркие бусины, и не разбились даже, а просто исчезли, и только это их отсутствие теперь уже точно навсегда.

Язык тех, кто живёт у тёплых морей, богат словами, обозначающими разные виды тоски. Возможно, ощутить подлинное томление на корабле или на берегу сложнее, чем глядючи на снег шесть месяцев в году. А значит, и переживание твоё потребует более тонкого описания, чем просто смурь, жопа и безысходность. Поэтому именно там нужно искать имя для тоски по прошлому, которого не было.

Снилось, что живу я у самой воды, совсем на берегу, как спасатель, и приехал ко мне в гости юноша, с которым я иногда спала в давние годы.

Приехал, денег привёз – зачем-то лизнул ладонь и положил в неё семь тысяч триста рублей. Ладно, кто ладонь лизал, я догадываюсь, у него опять корм кончился. А этот обнял потом, а я и говорю:

– А вот раньше, когда ты обнимал меня в Москве, то ещё и кружил немножко.

И он тогда поднял меня, прижал к себе и закружил, и я увидела из-за его плеча море, пляж, гору и снова море. А прежде, приезжая в Москве, возил меня за город, и я видела поле-поле-поле и высотные дома на горизонте.

Поставил на место, и я чуть не заплакала: я и забыла, что он нравился мне не только потому, что здоровенный, красивый и член большой, а потому что добрый – не погнушался, а я с тех пор на десять кило потяжелела, и он не мальчик, хоть и рост больше двух метров, но все мы слабеем.

А потом он сел на розовый самолёт с надписью «Путешествие» и улетел, а я проснулась.

Проснулась и поняла две вещи.

Те море-горы из сегодняшнего сна были не здешние, а крымские, где мы три раза пересекались и жили на хипповских стоянках.

И, да, мы иногда встречались, но в Москве он ко мне не приезжал и ни в какие поля не возил, просто всю жизнь мне с тех пор иногда снился, вот и была своя сновидческая история отношений.

Нет, не любила, для радости трахались, очень он был красивый. Просто так зачем-то снился.

Снова снился, живой и тощий, он теперь раскатывает на своём чопере вдоль моря и никогда не останавливается. Хочу побыть с тобой, говорю, денька три. А он меня только обнял и погладил мокрые щёки – три нельзя, это насовсем. Я, говорит, теперь в Крыму, за экологией слежу. А потом пошёл в прибой, за ним девки побежали, конные поскакали, а дети закричали: «Полиция!», но только на иврите – «Миштара, миштара!». Тогда он запрыгнул на мотоцикл и погнал, а потом полетел, смеясь и крича «любимая, я еду!».

И тут я, конечно, проснулась, потому что всякое было у нас, но не любовь, а сентиментальность – признак деменции. Вчера плакала над книжкой фэнтези, где героиня жертвует любовью ради долга, а теперь ещё и это. Время пить витамин В12, до некоторой степени может помочь.

А потом вышла из дому, смотрю, под ногами кошечка полосатая крутится, вылитая моя. Ой, думаю, неужто выскочила за дверь следом? Пригляделась – а-а, нет, лицом похожа, но у моей носочки же белые, слава богу, не она.

И только за поворотом дошло, что уже пятый год как нет у меня кошки в носочках.

Это к вопросу об инерции любви, которая больше рассудка – чуть только отвлекись от своего настоящего, и она уже воскресла, потеснила живых, вот же я, говорит, а другое всё тебе показалось.

В ранней юности был парень, не то чтобы мой, просто иногда пересекались в постели, он расчёсывал мне волосы и чистил туфельки, приговаривая, что нельзя быть такой засранкой. Потому я, конечно, не думала, что он влюблён – ворчит ведь и обзывается.

Был друг, который учил меня танцевать так, как это делают толстые чёрные женщины, и злился, когда я стеснялась. Письма подписывал «я тебя люблю», но это просто так говорится – вон же, ругается колодой.

Один меня ждал всегда с четырьмя сортами травяных чаёв, с маленькими тапками по размеру, с шампунем для тонких кудрявых волос, но о любви и речи не шло.

И ещё один, который днём и ночью был рядом, держа мои виртуальные пальчики, разговаривал со мной даже во сне, и что-то там звучало о любви, но это не считается, потому что на расстоянии любви не бывает.

Ну и я их, конечно, тоже не любила – дура я что ли безответно страдать.

Всё зло от Хануки. После трёх вечерних пончиков просыпаюсь среди ночи от морального дискомфорта. Потом возвращаюсь в постель, но, прежде чем выключить свет, провожу обязательный чек: где кошки? Вдруг Арсений что-нибудь взорвал, и они лежат раненые. Накануне он разбил тарелку, я нервно пересчитываю всех, мало ли кто стекла наелся. Сеня на диване, Веня в ногах, Моника в домике… а четвёртая где? Аааа, нету, под кроватью умирает? Вроде не видать. Бужу Диму: четвёртой кошки нет!

Он мне уже не удивляется, говорит «у нас три кошки» и снова засыпает.

А всё почему – вечером мне не хватило пончика. Их должно было быть четыре, и душа моя тосковала.

Ладно я не запоминаю людей, а только разговоры и впечатление, но теперь путаю виденное с услышанным и прочитанным, и всё вместе – со снами. Иногда слушаю кого-нибудь и так хорошо вижу картинку, что потом попробуй разбери, какими глазами ты на это смотрела. Или простой бытовой разговор снится настолько убедительно, что через пару дней невозможно отличить от реальности. Изредка только удаётся установить подлинность по косвенным признакам: например, когда некто за столиком кафе признавался в непристойных секретах, мы пили кофе с кардамоном, и закат отражался в начищенном медном кальяне; я цеплялась взглядом за этот отблеск, а наш стол всё время покачивался, соскальзывая с неровностей драконьей спины, на которой располагалось всё заведение и весь Яффо.

Таким образом есть шанс, что вся моя жизнь, вместе с марганцовым солнцем и шатким столиком постепенно сползёт в сны, невозможное станет вполне вероятным, а реальность окончательно сделается недостижима. Потому что здесь и сейчас меня одолевает предчувствие неинтересной бытовой катастрофы, никакого пафоса и трагедии, а, допустим, денег не станет или ещё что. Не знаю, откуда это, просто кажется, что я упустила нарастание энтропии, давно не выпалывала баобабы, не чинила стены, не штопала прорехи, и вот-вот всё расползётся само по себе. И оттого гораздо спокойней покрепче сесть в плетёное кресло, перелить последний глоток кофе из джезвы в чашечку и дослушать пикантные подробности прежде, чем дракон вздрогнет, вытянет шею, сбрасывая с себя гладкие жёлтые камни Яффо, и проглотит солнце.

Впервые за много дней вышла на прогулку, очень была больна, чуть не померла, да и сейчас не знаю. Иду красивая: одна рука жёлтая, другая красная, лицом зелена. Ну жёлтая понятно, я куркуму просыпала, а красная – это я пыталась создать эффект зацелованных губ. В моём нынешнем виде его можно получить только двумя способами. Или на рынке Кармель сосать под прилавком за коробку подгнившей клубники, или размазывать пальцами корейский тинт черри. Понятно, какой способ я выбрала. (НЕТ! Я не в клубнике перепачкалась!!!) Кроме этого, на мне пальто из грубой шерсти, которое я надеваю несколько раз за зиму, чтобы изобразить писателя в творческом кризисе. Ну, вы знаете, когда идёшь берегом холодного моря, грубые ботинки вязнут в дюнах, вереск трепещет на ветру, а ты только повыше поднимаешь ворот и глухо покашливаешь. После этого обычно дают «Букера» автоматом, если только сподобишься написать хоть что-нибудь. Ну перчатки без пальцев надо ещё, конечно.

Так вот, иду я по кромке воды, смотрю в стальную даль, рядом большая уродливая собака носится, а на полуголых парней, которые там бегают, не смотрю, они в концепцию не вписываются. Фигурально говоря, отпихиваю их ногой и заталкиваю под ковёр подсознания, типа нахрен, нахрен пошли, вас по сценарию не положено. И уже прямо чувствую, как в грудях вместе с кашлем поднимается волна творчества, и вдруг вижу, под грибом одноместная палатка стоит. А в ней люди трахаются.

Ну как трахаются, может, они иголку потеряли и бурно её ищут, так что палатка вся вздымается и звуки всякие. Захотелось прям подойти, постучать в торчащую пятку и сказать «ну что же вы так неинтеллигентненько, тут писатели ходют за вдохновением, а вы, извиняюсь, того-с. Нехорошо». Но я же вежливая, плюнула, домой пошла, не уверена теперь насчёт «Букера».

Не выходила неделю, один раз выбралась буквально за угол, села на скамейку и минут пятнадцать пялилась в одну точку, собираясь с силами. Когда собралась, пошла обратно. А вчера решила признать себя здоровый и сразу втопила двадцать тысяч шагов, чтобы два раза не вставать. Где-то в середине этого пути была уже немножечко не в себе, видимо, поэтому и подобрала с земли длинную цепочку. С одной стороны у неё был увесистый болт с гайкой, а с другой затычка для раковины. Знатная вещь, я вам скажу, блестит и тяжёленькая, не представляю, что ещё может быть нужно женщине. Очень ей обрадовалась и пошла, элегантно покачивая цепью, как если бы это была сумочка Шанель 2.55. И только возле парка Сюзан Даляль опомнилась, что всё-таки иду по улице, размахивая затычкой и болтом, и не надо бы так.

Смутилась, припрятала, но домой отнесла и отдала мужу. Ещё по дороге ко мне прибился кусок алюминия размером с грецкий орех – урожайный был день, – его тоже отдала.

Муж, надо признать, вообще не удивился, всё-таки болеет женщина, мало ли. Похвалил, железо прибрал.

А потом Арсений в очередной раз попытался украсть очки. Таскает он их чрезвычайно ловко, прямо из футляра, не успеешь оглянуться, как уже несёт во рту прятать. И я хотела было рявкнуть, а потом вспомнила свой сегодняшний демарш, да и не стала, потому что кто бы говорил, есть в кого ребёнку сорокой быть.

Столь тяжким был последний месяц, что хочется чуда, всё равно какого – ханукального, йольского, рождественского, новогоднего, – только бы кто-нибудь дал покоя и безопасности, что в моём случае означает «чемодан денег и спокойно поработать». Всё-таки страшная была игрушка тамагочи: лежит забытая в темноте и орёт: «Покорми меня, поиграй со мной, обними меня!», а никто не приходит, и батарейка садится.

Земля норовит ускользнуть из-под ног по совершенно техническим причинам: то голова кружится, то тапочки разваливаются прямо на ноге, то палец ушибла. И недавно, спускаясь по лестнице, поймала себя на тоскливом: «Так, соберись. Сосредоточься и пройди, чтобы никто не заметил». И настолько меня поразил этот привычный приказ и привычная же тревога, что я остановилась, села на ступеньку и дала себе время опомниться.

Потому что, алё, для кого мы собрались имитировать нормальность и благополучие? Толпе папарацци? Они у меня только виртуальные. Французскому мальчишке, грубо крашеному в жёлтый? Так он давно переехал. Толстому торговцу из соседней лавочки, с которым я иногда здороваюсь? Для него я прекрасна по факту своего пола, а сам он точно не моя целевая аудитория.

А уж самой себе я точно не хочу ничего доказывать, и поэтому пойду, как сумею – нетвёрдо, ощупывая землю через гибкую подошву, медленно и неровно буду идти, пока не вернётся ко мне чувство равновесия.

А если оно не вернётся, то и незачем. Земля всегда была слишком быстра для меня, я не умею забыть, что она на огромной скорости несётся в чёрном и безвоздушном – и какие претензии могут быть к моей устойчивости в такой ситуации.

А на Ротшильд вдруг оказалось, что город печально вздохнул и подстроился под мой увечный ритм, и всю дорогу меня сопровождала зелёная волна – когда на каждом перекрёстке зелёный зажигался, ровно, когда я подходила.

Двигайся в своём ритме, сказали бы коучи. Не имитируй, тебя и так любят – говорю я.

Я, оказывается, не спускалась к морю с октября, мимо проходила, а так, чтобы сесть на берегу и посмотреть, как солнце падает в воду – нет. Сначала болела, потом уезжала, потом снова болела, потом работала. А теперь вот сижу, трогаю сероватый пудровый песок, думаю, понятное дело, о себе. И ещё о том, как время медленно целует красавиц в глаза, в подбородок, в шею, и под сухими губами они осыпаются, как песочные замки Гауди – почти незаметно, неотвратимо. И это красавицы, а я просто превращусь в кучу строительного мусора, в которой хорошо если останется прохладное сердце, непременно хрустальное, умеющее так красиво светить, что его всё ещё стоит искать.

А ведь завтра март, такой месяц, когда со мной происходит всё хорошее, что должно случаться с женщиной, даже если она плохо вела себя весь остальной год. Прошлый март у меня украли, а в этот раз есть некоторая надежда, потому что декабрь сравнял развалины с землёй и должно же поверх этого что-нибудь, если не прорасти, то быть построено. Меня всегда это выручало: если ты не умираешь прямо сейчас, то придётся как-нибудь жить?

Отдельно мне нравится мода на слово «выгорание», которым хвастают буквально все. Но тут такое дело: чтобы что-нибудь выгорело, оно ведь сначала должно полыхнуть. А большинству из нас грозит максимум истлевание, когда лежишь сырой тряпочкой и подгниваешь снизу.

Я тут недавно узнала – в декабре, а как же, – что главное оружие смерти не коса, а энтропия. Когда разрушение накапливается, а ты с ним ничего не делаешь. Зуб скрошился, на стене трещина, слой жира за плитой, болит в боку, долг растёт, документы не сделаны, дырочка не заштопана, шарик под кожей увеличивается, мужчина приходит домой всё позже, морщина пусть останется, сколько можно их убирать, с работой как-нибудь так, и если вы думаете, что этот список заканчивается, то нет, так можно на две страницы. И нескоро, но обязательно, какая-нибудь из трещин и потёртостей всё-таки надломится или прорвётся, ты помчишься чинить, а опереться уже не на что, всюду истлело.

Вот где ужас-то. А вы говорите – выгорание. Ха.

Но тем не менее, март, и прожить его нужно так, чтобы было, как раньше, когда все были живые – для этого солнце всё-таки упало в воду, в парке Сюзан Даляль расцвёл первый цветок апельсина и пахнет в сумерках сумасшедшей любовью.

Вышли с мужем погулять, он с удовольствием поглядывает на наше отражение в витринах и вдруг говорит:

– Чем дальше с возрастом, тем больше мы похожи на Винни Пуха и Пятачка.

– Я всё понимаю, но не думала, что ты так прямо назовёшь меня старой свиньёй.

Он, конечно: «Я хотел сказать – маленький молочный поросёночек…», но поздно.

Говорим о причудах женской самооценки, когда человек с очевидными… ммм… особенностями фигуры переживает о каких-то совсем других и явно незначительных вещах.

Собираюсь привести себя в качестве положительного примера:

– Вот у меня же ноги не кривые, да?

Муж, чувствуя подвох, пытается его обойти и с маху запутывается:

– Но я влюбился именно в твою походку!

– В смысле?! Типа кривые?!

– Пластика, пластика такая особенная…

Но поздно.

Просыпаюсь на третий день после прививки и обнаруживаю некоторый отёк подбородка. В ужасе говорю: «Смотри, смотри, ряшка опухла, вот видишь тут лимфоузлы, кажется, вчера у меня не было такого…» И ловлю в зеркале взгляд…

Ну вот как мы смотрим на певца Андрея Г. Он считает, что заболел необъяснимой смертельной болезнью, которая состарила его лицо, а все вокруг думают, что это просто возраст. Чувак, это жизнь так выглядит.

Через мгновение муж, конечно, изменил выражение физиономии на умеренно-встревоженное, но поздно, поздно.

По большим семейным праздникам мы едим пиццу. Не то, чтобы в другое время голодаем, просто нет счастья во всяких стейках, а в фастфуде есть, но часто его нельзя, поэтому нормально в светлый день собраться, выйти за угол и нажраться чего-нибудь такого. Я бы вообще в макдачную пошла, но есть извращения, которым лучше предаваться в одиночестве: на словах-то мужчины все толерантные, а потом однажды увидит, как ты раззявилась на гамбургер, поскучнеет и уйдёт искать чистую девочку, которая в белом платье танцует под дождём и тем сыта (ловит капельки ртом, стараясь не клацать зубами, и думает, когда же он отвернётся, чтобы ей хоть пельменей где перехватить). Муж уже привычен ко многому, но всё-таки надо как-то поберечь, поэтому пицца.

Я пока удалилась ловить покемонов, а он пошёл заказывать. Возвращается и говорит:

– Среднюю взял. Вообще хотел большую, но парень посмотрел на нас и сказал, что большую нам много.

После этих слов я зарыдала и упала на асфальт, колотя себя кулаками по лицу, но это всё внутри, в душé, а вслух сказала:

– Это потому, что я жирная, да?

– Наоборот, потому что ты маленькая, нам вдвоём столько не осилить.

Какая жалкая утешительная фигня. Всем же всё ясно, ну.

Хотя, конечно, от угла зрения зависит не то что многое, а совсем всё. Идём мы как-то с подругой Анной по Ротшильд и видим на рекламном столбе движущуюся фигурку аиста.

– Милая какая реклама, – говорю я. – Аист в гнезде птенчиков высиживает, видать репродуктивного центра какого.

– Милая, – соглашается Анна. – Только это палочки и лапша, а реклама кафешечки.

Подумавши, я согласилась, что вряд ли людям посреди бульвара предлагают осеменяться, но шла бы одна, так и остался бы аист.

А в другой раз идём мы по Неве-Цедек с другой подругой и проходим мимо того дома, который сфотографировал каждый порядочный турист – где на стены налеплены задастые кукольные бабы. И подруга говорит с печальным лицом:

– Какой странный сюжет, толстеньких женщин сбрасывают из окон, а они падают и цепляются.

– Да что ты, – говорю я. – Всегда видела это наоборот: тётеньки ползут вверх по стене, потому что там в окне живёт прекрасный юноша, и они стремятся. Это просто ты слишком недавно из Москвы.

Лунное затмение выглядит возмутительно. Не люблю, когда жрут луну. И тяжесть такая, будто я знаю, кто её съел.

В первом часу ночи наконец-то созрела погулять, собираюсь, а муж с интересом наблюдает. Нашла оранжевую тряпочку.

– Что это, штанишки или юбочка?

– Платье, сто лет у меня уже.

– Надеюсь, ты в него поместишься, – доброжелательно говорит он.

…Даже лучшие из них…

Тщательно оделась – когда у тебя оранжевое платье, ничего вроде уже не надо, кроме зелёного шёлкового платочка на запястье. Но вдруг в порыве вдохновения нашла булавку и приколола на лямку рюкзака лохматого ангела размером с пачку «Кэмела» без фильтра. Осмотрела себя с большим удовлетворением:

– А всё-таки хорошо превращаться в городскую сумасшедшую постепенно, деликатно и по чуть-чуть.

– Да, был бы кошмар, если сразу в один день – белила, помада, драная юбка, шляпа и радужное боа.

– Да, я начинаю издалека.

Завершить превращение сегодня не получилось: встретила четверых серых котят, но никто из них не выразил желание стать моим, так что не в этот раз. Хотя один был очень ничего, но я всё-таки ещё не совсем в той кондиции, чтобы притаскивать в дом бродячих животных совсем без запроса с их стороны.

Глядела на себя в витрины и на фото, и вынуждена с горечью признать, что с годами не образовывается во мне никакой значительности и женской стати, а всё больше похожа я на растерянного пингвина, который побуждает ближних взять его за крыло и отвести в зоопарк, планетарий и на карусельки. Думала, может погуглить советы стилиста, но на запрос «как стать шикарной, когда ты пингвин» Гугл не выдаёт ничего определённого.

Вот ведь какая неудачная вышла жизнь. Хотя, как посмотреть – на карусели меня, конечно, тошнит, а в планетарий я с радостью.

Не вынесла быть толстой, села на диету, и теперь дни мои полны радости, ибо я худею и с каждым месяцем, ключицы и тазовые кости проступают всё ярче. И недалёк тот день – сурок увидит свои рёбра, не втягивая живот.

Говорить, соответственно, я хочу только об этом, и нужно всё время держать себя в руках, чтобы каждую беседу не сворачивать к костям и килограммам. А то ещё немного, и стану сообщать случайным собеседникам, что жопень, вообразите, спáла и сделалась с кулачок, и в доказательство совать под нос сухонькую фигу.

Муж наблюдает за мной с некоторой тревогой, и хотя тоже худеет за компанию, старается вернуть меня к здравому смыслу. Иногда заходит в своём усердии слишком далеко и недавно сказал тем спокойным тоном, которым произносят самые ужасные вещи:

– Ты же понимаешь, что даже если отощаешь до сорока кило, всё равно не станешь девочкой-подростком?

А я даже не успела совладать с лицом и посмотрела на него глазами то ли раненого оленёнка, то ли срущей собаки, то есть с мукой и недоумением.

Как же не стану.

Вечером шла на йогу и уже второй раз встретила экскурсию возле своего подъезда. Решила, конечно, что это водят ко мне, и незаносчиво помахала рукой. Пусть знают, что у нас в Тель-Авиве селебрити просты и доступны.

Спешила на берег в обнимку с ковриком для йоги и увидела, что из дверей лавочки выглядывают ноги, которые висят и покачиваются. Со свойственным мне оптимизмом решила, что это хозяин повесился, но оказалось, он просто выкатил своё инвалидное кресло на порог и болтал ногами от радости жизни.

И в третий раз, если кто не понял, повторяю: Я ХОДИЛА НА ЙОГУ, чтобы заниматься у моря, глядя на закат. По дороге туда всё во мне пело, мышцы левого бедра перекатывались под тонкими шёлковыми лосинами, и я была настоящая тель-авивская хипсторка, спортивная и худая.

Тем удивительнее был момент, когда с началом урока золушка превратилась в тыкву и могла только перекатываться с одного полужопия на другое. Не понимаю, как это вышло. Вообразите, во время упражнения на равновесие меня укачало и затошнило, а на обратном пути я осознала, что кажется вывихнула одно из самых красивых своих бёдер.

Видела фото прекрасной женщины-йога с мощным телом и ужасными текстами. Гнётся, несмотря на массу, хорошо, спору нет, но пафосная мимика вступает в серьёзное противоречие с позой – вообразите, что многозначительное лицо гуру строго смотрит на вас откуда-то из-под жопы.

Потом посмотрела коротенькую запись с нашего урока йоги, ждала, когда камера дойдёт до лилового коврика, и с удовлетворением отметила, что диета работает: вон какие ноги стали тонкие и длинные. Камера тем временем ползёт дальше и показывает девицу с икрами-бутылочками… тоже на лиловом коврике… о, да у неё и майка, как у меня. А та первая я почему-то в голубой. Но я настаиваю, что та – настоящая, коврик-то вот он!

День кошек, оргазма и альпинизма отметили кое-как, по-стариковски, на гору я не полезла, уж извините. Впереди был день бомбардировки Нагасаки, журавлики сами себя не сложат. Вечером гуляли по берегу, я шла в прибое, загребая ногами тяжёлую тёплую воду, думала бессмысленные вещи. Почему, например, арабские женщины, привычные к никабу, чачвану, бурке и прочей чадре так упорно отвергают маски? Абсолютно все ходят с открытыми лицами, хотя казалось бы.

Видела, как белые женщины на пляже танцуют под барабаны африканские танцы. Барабаны живые, громкие, женщины худые и подвижные, движения знают. Вроде всё как у людей, но прошёл мимо чёрный парень, притормозил, сделал что-то такое телом и пошёл себе дальше. И ты такой – ээээ, расходимся, девочки. Это вроде афрокосичек, сквозь которые просвечивает белый череп, забавно и неприглядно, а надо вона как, с неуловимой обезьяньей грацией.

Вечером потратила три часа на вебинар про исправление осанки с помощью балетных приёмов. Выучила плие и, отчасти, батман тандю.

Ох, вообразите: зрелая женщина, видевшая некоторое дерьмо, которая много любила, сменила страну, похоронила кота и к тому же писатель – как она делает мучительное плие, сохраняя на лице выражение интеллигентного страдания и бесконечной стойкости. Верите ли, от зеркала не оторваться.

С утра не могу отвязаться от песни «Не больничным от вас ухожу я, друзья, помидором, ухожу я, товарищи, сказочным млечным гусём». В связи с этим родился тост: желаю, чтобы среди ваших близких всегда был человек, которого с полным правом можно поздравить с днём психического здоровья. У нас-то пьют, не чокаясь.

В холодном кране вода ровно температуры тела, опускаю пальцы и не чувствую её. Не выпили, так нагрели. А я сегодня собираюсь реализовывать очередную мечту, пойду на урок рисования. Не думаю, что возьму курс – они там начинают с акрила, а мне бы нужно с академического яблока и кувшина[31]. Но это единственное, что стоит реализовывать – прочие мои желания небезопасны, ведь ещё я хочу танцевать и петь. В гран-плие выгляжу, как медведь с бочонком мёда, такой, знаете, характерный присед и скруглённые лапы. Кроме того, я увидела свои фотографии с одного там мероприятия и, нет, это не должно двигаться прилюдно.

А моё пение про гуся и помидор я слышу прямо сейчас, так что, увы, не двигаться и не звучать, пусть оно тихо сидит в углу и пачкает бумагу не чем обычно, а красками.

Итак, кроме плие я теперь ещё рисую. Позавчера вид из окна, вчера гранат, сегодня морковь, а потом Арсения. Хотя с моими талантами надо начинать с куба и шара. Интересно, куда заведёт меня злая судьба, я имею в виду, не после Арсения, а после рисования и балета? Очевидно, в керамику, но потом? Иврит не учен, книжка не писана, зато заказаны маркеры для скетчей, а ещё я хотела плести ловцы снов. Хорошо, дорогие дети, если так выглядит прокрастинация или кризис среднего возраста, но что если ранняя деменция? Умеренно тревожусь (потому что чего уж там переживать, коли так).

В общем, котов рисовать легкотня, рекомендую. Нет, я не говорю, что это будет похоже на Арсения, когда закончу, но по крайней мере можно узнать животное кота. Типа полоски присобачить, и все поймут. А вот когда я нарисовала гранат, узнать его не представлялось возможным, это было моё творческое фиаско.

Ужасно, конечно, жить среди таких разносторонних друзей, у которых полно интересов, хобби, маленьких удовольствий интеллектуального плана – в то время как я о своих увлечениях могу сказать только «секс и потрахаться» (потому что иметь только одно уж совсем неудобно). Остальное, как вы уже поняли, не удалось. А дальше всего от меня отстоит история. Правда в том, что мне сложно про дохлых. При этом в детстве я обожала исторические романы, более или менее близкие к реальности, прошлое восхищало меня значительно сильнее настоящего и будущего.

И прекрасно помню, на чём я поломалась. Это был фильм «Ещё до войны», смешной и милый деревенский рассказ с яркими героями, а в финале за кадром вдруг сказали: «До войны оставалось два года, и никто ещё не знал, что Трифонов падёт на ней смертью храбрых, Рая утратит дядю и двух братьев, а медсестра Граня потеряет руку».

И всё в эту минуту для меня закончилось, с тех пор я не могла смотреть и читать ничего исторического без того, чтобы не считать годы до какой-нибудь из ближайших войн или просто не думать, что вот эта красавица, этот мальчик и эта кошка, за которыми я наблюдаю, уже совершенно точно и окончательно умерли. Даже кошка, ну как так можно. Это ведь как бы намекает, что и я так могу однажды, не дай, конечно, бог? Да, ладно.

Нет уж, спасибо, я теперь согласна только на чистый беспримесный вымысел, где все выдуманы и потому бессмертны.

Гуляла по воде, возле ногомойки нашла подвеску в виде якоря. Алчно подобрала, потому что по природе я охотник и собиратель. Пока прилаживала к сумочке, исколола пальцы, и дома возмущённо нажаловалась мужу:

– Какое-то дикое украшение, оно же может быть опасным! Зачем они сделали его таким острым?

Муж посмотрел на меня с тем специфическим восторгом любви, который изображается у него на лице всякий раз, когда я говорю глупости:

– Птичка моя, не уколи пальчик. Это не украшение, какой-то рыбачок снасть потерял.

И я такая сосу дырявый мизинец и думаю: вот же постпостмодернизм какой. Даже на секунду в голову не пришло.

Искупалась сегодня впервые – надо не надо, а раз в год я храбро лезу в море. Но не беспокойтесь обо мне, вода градусов тридцать восемь, шока не было. Конечно, на глубине холоднее, не более тридцати трёх, но я-то плавать не разумею, поэтому болтаюсь в линии прибоя, вместе с пластиковыми стаканчиками и банановыми шкурками. Для этого дня я раз в год покупаю себе новый купальник, и нынешний превзошёл все ожидания.

Во-первых, он закрытый от горла до колен (руки, к сожалению, нет). Я считаю, что женщина, явившая солнцу целлюлит, опозорена. Ладно, не каждая, не вы – считайте, что только я проклята в колыбели злой колдуньей, которую не пригласили на оливье.

Во-вторых, он прекрасно скручивает и упаковывает лишние пять кило жира, что наросли сверх разумного (остальные пять, что сверх идеального, увы, нет). Даже порадовалась, что рехнулась уже после того, как утратила форму – поэтому успела выжечь на лбу «никогда не делай селфи в купальнике» до того, как это показалось милым.

А в-третьих, в него попасть, как в закрытый клуб для миллиардеров-трансгендеров, в компанию к Дженнифер Прицкер. Когда я его примеряла, это был фильм ужасов. Причём тесен он не в жопе, как могут заподозрить недоброжелатели – там нормально, а вот на спине нет застёжки, поэтому даже при моём микроскопическом росте надо хитрейшим образом извернуть шею. Но влезла, погарцевала перед зеркалом, а потом опа – оказалось, что вылезти ещё на порядок сложнее. И тут, знаете, накатывает такая тоска шизоида-клаустрофоба, который до смерти боялся оказаться взаперти – в лифте, в ситуации, в отношениях, – и вдруг замурован практически в границах второй кожи. Я, конечно, выцапалась, сломав три ногтя, но опыт страшный.

И вот сейчас, когда я в очередной раз рискнула психическим здоровьем, влезши в него и в воду, выяснилось, что при намокании он растягивается. Не так, чтобы лишние пять кило раскрутились, но достаточно, чтобы высунуть голову без травм.

Успех! успех! Я теперь в два раза чаще купаться буду!

Долго говорила по телефону – а для этого обычно ухожу на пляж и гуляю вдоль воды. Не знаю почему. Наверное, чтобы как-то пережить процесс, он для меня непрост. Голос в трубке создаёт в голове белый шум и рассыпанный пазл, поэтому перед глазами хорошо иметь длинный берег и горизонт, а основным фоном гул моря. К концу разговора пошла в сторону дома, увидела кактус и зачем-то хорошенько похватала его за плоские развесистые уши. С тех пор уже который час удивляюсь – кто опунцию лапал, тот поймёт, а кто нет, это как стекловата, остаётся с тобой надолго и во всех частях тела. И не то чтобы я не знала, просто в тот момент пазл пересобрался, и куст выглядел как собака.

Такова судьба нежного волевого невротика: он может всё, что не может. И по телефону, и на автобусе, и на публике выступить, провести детский праздник, много часов преподавать или ещё чего. Соберётся, сделает, выслушает «ну вот, а ты говоришь – ничего же страшного», кивнёт – а потом неожиданно, как летучая мышь в наушниках, врежется в стену, умудрится нанести себе такой удивительный ущерб, что многие усомнятся в его паспортном возрасте, ибо слабоумные этого класса столько не живут. А так он, конечно, может, почему нет.

И для меня совершенно не загадка, почему у ярких профессионалов такие цены на тексты, выступления, проекты – он же быстро, качественно и с очевидной лёгкостью всё сделал, мог бы чуть упасть, взять пять заказов на треть дешевле, ну и вообще, неужели трудно пойти навстречу. А он за то берёт, что говорил с клиентом по скайпу, между лекциями ночевал не дома и вообще ВИДЕЛ ЛЮДЕЙ, а клиники неврозов нынче недёшевы. Так что вы-то платите за контент, но он берёт не за это.

Тем более, август у нас такой тяжёлый, кто раньше не особо тупил, и тот начинает. Я когда маленькая была, ненавидела ездить к бабушке, потому что она всё время грозилась: «Если не будешь есть щи, вылью за пазуху». Никогда не выливала, но я всё равно чувствовала, как густые горячие жирные щи текут по груди и животу, впитываются в шерстяной свитер, и он потом липнет и кусается. Я и сейчас его чувствую, потому что в израильском августе ты этот свитер носишь, не снимая.

Вчера случайно высунула нос из дому в пятом часу дня, теперь впору писать мемуар «2000 шагов: как я выходила» или хотя бы готовить двадцатиминутную лекцию для TED. Ну вы знаете, тёмная сцена, я в чёрной водолазке стою в луче прожектора: «Я хочу рассказать вам историю о самом тяжёлом опыте моей жизни – конечно, не считая того момента, когда я знакомилась со свекровью». (Смех в зале.)

Хотя на самом деле у нас всего 33 градуса в тени, к концу недели будет жарче. Это время августовского отчаяния, когда впереди ещё месяц круглосуточной жары. Я уже знаю, что справлюсь – в ковид же справилась просидеть здесь всё лето безвыездно. Но внутри всё равно, как лиса в горящем лесу, мечешься и воешь.

Странная вещь приключилась за одну ночь. Засыпала девушкой, чья забота была только любить, а с утра проснулась женщиной, которой завтра платить за квартиру. Засыпала с любовником, а проснулась замужем, вечером была тощей, а с утра кругла.

Вчера жила в мире, где мы юные, а ещё есть родители и старики. А сегодня мама и папа старые, а мы, а мы, что это с нами?

Засыпала под длинный июльский дождь, заливающий тёмный московский двор, а проснулась от беспощадного средиземноморского солнца. Вот разве что ложилась голой и голой встала – в другом теле, в другой мир.

И не то странно, что всё это случилось со мной, а то, что я по-прежнему надеюсь – всё это можно как-нибудь исправить. Не бывает, чтобы совсем нельзя починить – и меня, и время, и саму жизнь.

Счастливее всего тель-авивский человек осенью. Осень, это новая весна, скажет нам журнал для женщин, и это будет чудовищной ложью, когда бы не тель-авивское лето. В ботаническом саду мне подтвердили, что я куст, потому что израильские деревья живут со мною в одном режиме: летом поджимают листики и уходят в корни из-за жары, а с осени начинают выглядывать, колоситься, флиртовать и переть в рост. И я прямо чувствую, как с каждым градусом, на который опускается термометр, во мне прорастает новый побег. Пока непонятно куда, потому что октябрь наш равен марту, и ничего ещё нельзя знать наверняка. Но уже ясно, что будет радость, даже если её не будет, и три платья взамен того, что я порвала недавно. Местами даже в убедительные клочья, потому что спускалась с крутой горки и рассудила, что ехать на заднице по колючкам гораздо разумней, они, если что, удержат.

И как ни тревожься, а деваться некуда, есть платья – будет и жизнь.

Лживое платье из лёгкого шёлка способно обмануть женщину и внушить ей, что невозможного нет и даже любовь вполне вероятна. И сама она вовсе не корова, а цветок в лепестках алых или синих. Но когда обман вскроется, в несчастливой любви женщина всё равно обнаружит себя коровой, и это не категория веса. Это вообще не обидно, такова правда жизни – какой бы лёгкой женщина ни была, когда её не полюбят, она чувствует себя огромной и неуместной, печальной, вздыхающей, пережёвывающей клок сухой травы, привязанной к дурацкому колышку и безразличному бухому пастуху. Это субъективное, но абсолютно непобедимое ощущение. Когда мне было пять лет, мама говорила, что я тяжёлая, как кирпич, и это была её правда – всякий ребёнок тяжёл для матери, хоть пятнадцать в нём кило, хоть четыре; он тяжёл с того момента, как она почувствует первую утреннюю тошноту, ещё ни о чём и не зная.

Так и в несчастной любви всякая женщина тяжела для себя, утомительна и неповоротлива. Даже когда люди, наблюдающие за ней, говорят о хрупкости и тонкости, об огне и красивом страдании, она-то знает, что только и может брести, задевая стены тощими боками, и пятнистая шкура поедена слепнями, а вместо слов осталось тупое мычание и рёв.

Но пока плохого не случилось, легко верить лживым платьям, что любовь уже вот-вот и наверняка счастливая, потому что вот же лепестки, алые и синие.

Вчера в ночи пошёл первый настоящий дождь после лета, я натянула своё самое шёлковое платье и выскочила скакать. Мгновенно, конечно, промокла, как скотина, но романтический момент в этом и состоял, чтобы впервые с апреля стало мокро и холодно. А сегодня читала новости и чувствовала себя шекспировской ведьмой – дожди, град, угроза наводнения, да, ещё, ещё.

Собиралась на бульвар и украсила себя, как смогла – завязала на жопе бант, приговаривая, что женщина с бантом на жопе – это всегда подарок. Очень старалась одеться безупречно, потому что обзавелась некоторым изъяном внешности и надо было его компенсировать.

Я, видите ли, обгорела. Натурально забыла про коварство осеннего солнышка, выперлась на целый день с голыми руками и без никаба, ну и всё. Сейчас я на стадии смены кожи. Разом вспомнился любимый детский страх, когда сначала облезает с пятачок, а потом всё дальше, и ты боишься, что придётся содрать всю кожу, даже там, где нет ожога, а иначе так и останутся лохмотья по краям. Потом это всё как-то устраивается, но я каждый раз забываю как.

Так вот, я нарядилась максимально прилично, прикрылась шёлковым шарфом и уже почти вышла, но заглянула напоследок попудрить носик. Про бант забыла и, конечно, омыла его в унитазе.

Поэтически решила, что я будто волшебная голубая лисица с обоссанным хвостом. Но вообще, конечно, это совершенно типичный финал любой моей попытки как-то себя прихорошить.

Брела по Ротшильд и думала, что у нас тут, конечно, Париж тридцатых годов и белая гвардия, вон и русские писатели по бульварам ходят, и французы играют в петанк, и дымка эта розово-голубая, какая бывает в Париже весной. Я, правда, там никогда не была, но дымка быть должна. Только не знаю, как в Париже тридцатых с тем, что на стене нарисовано сердечко, пронзённое членом и надпись «Вика и Цуки».

Осознала, что я человек не просто скромный, а из глубины себя целомудренный. Шла мимо кафешки и увидела, как белобрысый юноша без капли смущения гладит по ноге белобрысую же девушку – прямо от колена до самых коротеньких шорт и даже чуть выше, этакими терапевтическими движениями, медленно и с нажимом. Ну и что я подумала первым делом, глядя на этакую интимность? «Наверное, он её брат!» Ну оба же беленькие. Может быть, сестре свело ногу.

А главное впечатление сегодня случилось в той части бульвара, где под сенью сияющих небоскрёбов ветрено в любую жару. Там в тени больших денег я обычно валяюсь на скамеечке. И вот сегодня по мне попыталась пробежать некрупная пушистенькая крыса.

Капец я испугалась, до сих пор трепещу. Но единственный мой вопрос к миру: как она платит там аренду, земля-то золотая.

Вышла пройтись по аутичному своему маршруту – Ротшильд, Шабази, Сюзан Даляль, обратно переулками. И в самом начале вижу чувака со спины, высокий светлокожий брунет с грубым каре, плечи широкие, бёдра наоборот, а походка как у чёрных бывает, расслабленная и в то же время пружинистая. Я ему в хвост пристроилась и давай обезьянничать, уж очень красиво шёл. Но тут же запуталась в ногах, чуть не врезалась в столб, бросила это дело и припустила за ним как умела, очень хотелось в лицо заглянуть. Догнала – он хоть и длинноногий, но немного потерял в скорости, когда свернул в переулок к магазину. На пороге оглянулся (а ведь я старалась не пыхтеть) и тут я разглядела его лицо. Даже с полуоборота стало ясно, что он обдолбан до стеклянных глаз. Оттого и походка такая небесная. Тут же записала в молескин «дунуть и походить», вдруг научусь.

А ещё случайно раскрыла секрет человеческой ко мне доброты. Людей я боюсь до судорог, как вы могли догадаться по моим жизнерадостным запискам, но совершенно без повода – все удивительно со мной предупредительны, что здесь, что в Москве. Разве только один раз мне там уборщица в поликлинике нахамила, но они же известные беспредельщицы. А так все со мной бережны, и я никак не могла понять, с чего бы.

А тут сделала мимолётное селфи, не успев состроить какое-нибудь специальное выражение лица. И оказалось, что видом своим я напоминаю хорошенькую насмерть перепуганную мышь, которой только скажи плохое слово, она от ужаса тут же описается и умрёт.

Понятное дело, кто ж захочет с телом возиться и полы мыть – только уборщица в поликлинике, ей привычно.

Корона нас всех переломала, вот что. Надысь шла по бульвару часов в десять, для меня теперь поздний вечер, для Тель-Авива всего лишь конец дня. И в прохладной темноте, подсвеченной фонарями и белыми майками, почувствовала, что ужасно хочу свидание. Такое, чтобы гулять, пить кофе когда попало и где попало, много и радостно разговаривать – не из-за давнего знакомства, а потому что друг другу правда любопытны и забавны. Но – немедленно уточнила желание – только без секса, даже в перспективе. А вот чтобы просто ради процесса.

Ещё через некоторое время догадалась, что это, кажется, называется «общаться».

Пожалуй, отмечу в молескине: впервые захотелось этого вашего общения.

Господь против хипстеров. У нас последние солнечные часы перед дождём, по крайней мере, в прогнозе пишут, гроза неизбежна, и я, конечно, взяла кофе и присела на песочке в паре метров от воды, у меня новые наушники и никого окрест. Казалось бы, что может пойти не так?

И тут господь присылает большую волну, которая смывает всё: меня, мои шёлковые тапки, кофе, термос, сумку с документами и айпад.

Не, я всё поймала, ничего толком не пострадало, кроме самолюбия, даже триждыбитому айпаду нужно больше, чем какая-то волна.

Но, господи, понимаю: сижу с мокрой жопой, не расслабляюсь. Ты же ещё накануне предупредил – вчера я сослепу решила, что вижу Иисуса, стоящего посреди моря, и едва не уверовала, самую чуточку не хватило, потом разглядела, что под ним камень торчит.

Накануне шторма Кармель, я надела толстую сиротскую юбку, замазала вишнёвым фломастером облупившиеся башмаки и пошла в парчок Сюзан Даляль в некотором смущении – боялась, что добрые жители Тель-Авива начнут мне подавать.

Но единственной, кто отреагировал, была ворона, которая запустила в меня окровавленной костью. Я сразу подумала, что это должно быть к удаче.

Нет, ну а как, какой выход. Сидишь, сверху падает довольно свежая кость, ты стряхиваешь её с плеча, и что остаётся, кроме как сказать «штош» и жить с этим дальше.

Штош.

Но надо как-то более лучше одеваться, что ли, если падальщики делятся с тобой едой.

Вышла сегодня гулять в последние лёгкие часы перед бурей. Она начинается с того, что при ясном небе задувает сильный ровный ветер, пару часов ничего не происходит, а потом темнеет. И уйти нужно до того, как небо окончательно отяжелеет, потому что после этого сразу бешеный ливень – с тем же сильным ветром, но уже шквальным.

А я немного протормозила, засмотрелась на берегу на парня в латексе – он со своим парусом был похож на кавычки, из тех, которые открываются внизу строки, а закрываются вверху. Думала, что как бы оно ни повернулось, а провожу я свою бледную жизнь в красивом месте.

И обратно я уже шла очень быстро, а когда понадобилось сворачивать от набережной к Неве-Цедек, увидела четверых людей, которые танцевали и пели вокруг медицинской каталки. На ней лежал кто-то, опутанный проводами, пищали датчики, а два человека в форме и двое, наверное, родственников, плясали для него, взявшись за руки и распевая что-то очень бодрое.

Захотел, видать, увидеть море в свой последний лёгкий день – и не как у нас, последний на этой неделе, а вообще. Но можно сосредотачиваться не на слове «последний», а на том, что он ощутил этот сильный ветер и увидел всё-таки море, парня и парус, взявших небо в кавычки.

Оказалось, планшет всё-таки утоп, но ему понадобилось две недели, чтобы это признать – мой, мой мальчик, у нас обоих отсроченная реакция на стресс. Я, как помру, осознаю это не сразу, да и то по некрологам в ленте.

У меня жгучее чувство «не успеваю»: не успеваю дописать книжку, буквы под пальцами рассыпаются и собираются в бессмысленный сор, промокшие контакты айпада сбывают страшный писательский сон о том, как написанное исчезает на глазах. Не успеваю к морю до бури, в Иерусалим до конца года, не успеваю за холодным зимним ветром и встать в редакционный план. До заката не успеваю погулять, а там уже спать пора. Не успеваю заработать, не говоря уже купить и даже решить ничего не успела.

И не то, чтобы времени нет, его, как обычно, вечность, но меня слишком мало, вот где беда. Жжёт изнутри тревога, ведь всё то, что я не успеваю, не наносное, не придуманное, я это правда хочу. Но нет места для меня, чтобы остановиться и вырастить какой-нибудь цветок или хоть ёлочку поставить, есть только огонь внутри и ветер снаружи, а в небе надо мной дыра и в любое время дня мне виден серп убывающей луны.

Когда умер «Мияке», я захотела о нём как-то написать и долго искала фото, которое красиво показывает флакон Intense. Не то чтобы я любила этот запах – меня достаточно рано научили не носить мужские духи[32]. Но я любила мужчин, которые так пахли.

Не знаю, как он это сделал, но Intense холодный и пряный. Казалось бы, что-то одно, а тут вышел морской ветер, дующий над восточным городом зимой.

У одного, которого я сильно любила, кожа так пахла сама по себе, а позже я нашла «Мияке» и следующим дарила флакон, просто чтобы довершить образ.

А потом перестала, потому что встретила город, в котором этот запах в воздухе, по крайней мере, зимой.

Сначала я искала фото флакона, потом фото мужчины, а лучше всего подошла декабрьская набережная, где ветер пахнет «Мияке».

Нервы мои таковы, что пару раз в неделю я впадаю в аффект и тогда спасает одно: раскинуть руки и психической птицей полететь к морю. (Хотела бы я написать «нежной», но нет. Чаечкой.)

От перегруза и тревоги только и помогает войти в прохладный прибой и брести вдоль берега, а потом сеть на песок и смотреть на сутулую, как вся моя жизнь, собаку, держащую солнце на носу.

Утресь собиралась выпить свой второй кофе на берегу и сгоряча было выбрала майку с надписью «Решительная дерзкая дружелюбная утка», но чуть подумала и поняла, что за таковой базар сейчас не вывезу, надела синенькую. Надо, знаете ли, здраво оценивать степень этой своей френдли.

Хотя как раз выдался день, когда я себе нравлюсь настолько, что остро не хватает специального человека, которого можно спросить: «Слушай, мне кажется, или я сегодня необычайно хороша, прям офигительно выгляжу?!», а он тебе ответит: «Да успокойся, всё в порядке – как обычно ты выглядишь, средней паршивости». Потому что именно в эти дни женщины опрометчиво пилят селфи в соцсеточках, а всем потом неловко.

Просто такое дело – есть два зеркала. Висят практически друг против друга возле окна, но в одном из них я выгляжу на несколько утомлённый похмельный тридцатник, чисто нимфа после сатурналии, а вот второе не радует. Буквально оборачиваешься, и в зеркале чрезвычайно ухоженная молодая бабуля. Перед ним я обычно крашусь, а в первое смотрю выходя, для настроения.

Море выдалось какое-то непечатно синее, и я, сидя со своим стаканчиком кофе, думаю: до чего прекрасную жизнь я этой устроила, будь она ещё нормальной бабой, так и счастье. Но и без того в ушах у меня песня на иврите, которая начинается со слов: «Кто с прибабахом? Я с прибабахом!», а в припеве «какой кайф, какой кайф».

Впрочем, есть у меня претензия, что не только я не гортензия, но и мир вокруг несовершенен. Вдруг поняла причину гомофобных требований «сидеть в своих клубах и не высовываться». Вообразите, девочки, что по линии прибоя летит смуглое литое тело с бисеринками пота, и только-только женщина распустила свой цветок навстречу, как оно гепардовыми прыжками проносится мимо и обнимает какого-то блондинчика. Да блин! На гей-пляже Гордон я бы хоть успела морально подготовиться, а тут прямо в сердце.

Но в целом, конечно, когда я всё-таки решусь разбогатеть, запилю курс коучинга для грустных девочек: «Как жить, когда ты не солнечный человечек, но тоже хочешь счастья». Без вот этой всей лучезарности в моменте и прочей постыдной неловкости, а с полным уважением к своей интровертности, интеллекту и Weltschmerz. У меня, знаете ли, полно наработок и очень (не)приличный плейлист.

Дело в том, что Яндекс, сообразуясь с моими предпочтениями, составил плейлист, под который удобно гулять. И я с некоторым смущением понимаю, что предпочтения он анализировал сексуальные. Как музыка – это ужасно, потому что я хожу под марши средневековых ландскнехтов, всякую революционную чегевару и застольные ирландские песни. Перемежается всё это бойким французским шансоном, который, если отрешиться от прелестного языка – чисто группа «Комбинация», но ихний тембр всё извиняет. То есть всё это – двухметровые волосатые мужики или гибкие ласковые брюнеты.

С другой стороны, кого хочу (в различных смыслах), того и слушаю, всегда так было.

Лента моя в соцсеточках тем временем хоронит родителей: что ни день, то новое сообщение и, нет, это не корона. Просто мы вдруг оказались немолоды, а они и вовсе старики. И теперь они устроили праздник непослушания, когда все взрослые берут, да и уходят от нас. «Дорогие дети, мы устали, дальше без нас». Дети бегут за ними на длинных сильных ногах, но не могут догнать и отчаянно кричат вслед: «Вы же обещали, что никогда не уйдёте!» А старики пожимают плечами и медленно тают. Я смотрю на это со стороны и думаю, что мой папа не такой, он не бросит меня одну, он никогда никого не бросал.

Но чужие родители исчезают, и теперь у меня всё время какие-то ирландские поминки, я валяюсь на песке, смотрю в море, слушаю пьяные песни и думаю про незнакомых людей, которые были для моих друзей самыми добрыми, умными и всесильными, а теперь умерли. Но эту их лучшую часть я теперь знаю в своих френдах и, значит, немного к ним прикасаюсь.

Лежу на берегу, души улетают, в ушах мужики орут под барабаны. Или вот в садике Сюзан Даляль тоже лежу – на скамейке, пахнет зрелыми грейпфрутами и цветами, ирландцы сменяются Muse.

И будто мне этого мало, иду на кладбище Трумпельдор. Красивый лысый гид – я его слушаю, красивый же, – показывает могилу рава Аронсона. На улице этого святого человека я жила после переезда в Тель-Авив, рада была повидать. Там вообще все лежат, на чьих улицах я теперь гуляю, совершенно счастливая и живая, в ирландцах и цветах. Очень много смерти, очень много любви.

В ленте спросили, если сравнивать людей с музыкой, то вы какая – и я, конечно, начала перебирать всю эту прекрасную и грустную попсу, привычную с детства, «к Элизе» там, полонез ля минор, «Метель» Свиридова или вовсе вальс Доги. Но это же плоско, как цитаты из ВКонтактика, если всерьёз, то будет вот как.

В Тель-Авиве есть охранник автостоянок, раньше он дежурил на Арлозоров, потом возле старой железнодорожной станции, и по ночам он иногда играет на пан-флейте «Одинокого пастуха» – первый раз я его встретила лет семь назад, ещё туристкой, второй в этом мае. И представьте, пожалуйста, очень подробно: такая тьма, тёплая, но уже не душная, просто густая, ветер приносит сладкий запах цветущих деревьев; и дудочка выводит мелодию, которую ты не просто знаешь, а уже слышал в другой ночи, но жизнь была не эта, хотя и очень похожая; и фоном – долгий тяжёлый гул моря, шум редких машин, изредка вскрикивает птица, и потерянный турист надсадно и безысходно блюёт в кустах.

Вот какая это будет музыка.

Бежала на встречу, услышала последний кусочек песни из кафешки – неожиданно густое рычание под рэгги. Удивилась, затормозила, вытащила шазам и приготовилась ловить. Музыка и правда вернулась, и голос тоже, но оказалось, что в колонках Боб Марли, а гроулом орёт какая-то пьяная английская сволочь за столиком, и море шуршит, как бесконечное дерево дождя. Люди очень стараются, и у многих выходит, но город всё равно миксует лучше.

Видела совершенно кинематографическую сцену: пустой зимний пляж, сияющее марганцовое солнце быстро сползает в море, по песку бежит прелестная белокурая девочка. Не снижая скорости, ребёнок подбегает к стойке с двумя свисающими петлями и резко дёргает одну из них. В ту же секунду ему на голову проливается полведра ледяной воды. Ребёнок подпрыгивает, как олень, и с космическим удивлением спрашивает: чё это? Душ, – ехидно отвечает безжалостная мать и смеётся.

В этот момент я остро чувствую, что жизнь восхитительна – не каждый день случается такой идеальный гэг, да ещё если не мне воды за шиворот.

Далее мы в торжественном молчании четверть часа наблюдаем соскальзывание солнца, а потом уходим. Ребёнок, проникшийся красотой момента, напоследок повторяет трюк.

По ассоциации вспомнила, как медленно прозревала в детстве насчёт времени и своего места в нём. Постепенно сообразила, что на самом деле не существует трёх человеческих пород – дети, взрослые и старики, – но мы все (а самое главное – я), однажды состаримся, и как-то придётся существовать в таком виде. Обдумав проблему, пришла к выводу, что пожилой женщине сохранить достоинство можно, если выходить из дома очень заранее и никогда не спешить. Потому что самыми жалкими старушки выглядели, когда ковыляли куда-то на заплетающихся ногах, пыхтя и потея, влезая в переполненные автобусы, толкаясь и теряя равновесие. Надо просто выйти часа за два, думала умная собачка Соня, тогда можно выступать медленно и красиво – странно, что люди не понимают простых вещей. Не пытайся угнаться за быстрой жизнью, не ломай свой ритм, вот и всё. Так мне, в возрасте примерно пяти лет, временно удалось примириться со старостью. (Я вообще в детстве ценила не достоверность, а убедительность. Это как с деторождением – мама сказала, что у папы берут кровь, делают маме укол, и в животе заводится ребёнок, а потом врачи развязывают пупок и достают его. Насчёт зачатия я потом услышала более убедительные варианты, но описание родов сомнений не вызвало. Версия эта была настолько логична и непротиворечива, что мне хватило на долгие годы, практически до тех пор, пока вопрос не стал остро актуальным.)

Со смертью получилось сложнее. Я полагала, что жизнь до меня двигалась на ускоренной перемотке, как ретроспектива в кино или краткое изложение в учебнике истории. Люди, конечно, были, но быстро-быстро, не по-настоящему. А потом появилась я, и тут-то и началась реальная жизнь, медленная и бесконечно важная. Параллельно со мной тоже люди живут, но только в качестве статистов. И если я однажды умру – не когда, а если, – всё очень быстро схлопнется, и мир прекратится.

И только через много лет я однажды поглядела на крошечного ребёнка и подумала: он совершенно точно меня переживёт. Дико видеть людей, которые собираются населять землю, когда ты-то умрёшь. Магазины не закроются, города не опустеют, солнце не закатится навсегда и айфоны не перестанут обновляться – они спокойно наследуют мир и станут серьёзно, как настоящие, существовать, даже когда я не буду на них смотреть.

Мудрость, зрелость и принятие не помогают с этим смириться, а лишь как-то позволяют не ненавидеть этих новеньких людей – новеньких красавиц, новеньких прекрасных юношей, новеньких младенцев, которых рожают другие женщины, и вообще всё это будущее, которое тебе не попробовать, не понадкусывать и даже не облизать.

И потом ещё череда мелких осознаний, когда встречаешь сексуальных тёлочек, и вдруг доходит, что ты больше не они. Или одеваешься в гости во что-нибудь недлинное, садишься в кресло и мельком видишь свою коленку, круглую и очень даже милую. А потом подходит девочка лет шестнадцати, в драных джинсах, и в дырке сияет её колено, абсолютно фарфоровое и шёлковое. И как-то сразу понятно, что твоё тело покинуто, в нём выключили свет, заперли двери, закрыли ставни. Долгая, почти бессмертная юность закончилась, красота прекратила светиться и стала обыкновенной привлекательностью, нет больше ни куража, ни трепета. А мир, тем не менее, и не думает сворачиваться, и, в связи с этим, можно думать и чувствовать что угодно, но прежде всего нужно просто и незаметно поправить юбку.

– Когда приходит зима, я начинаю чаще думать о смерти и вообще острее чувствую возраст.

– Я лично о смерти думаю всегда, а возраст, да, согласна, начинает ощущаться физически, как постоянное давление среды, с которым надо справляться.

– И я, может быть, женюсь, и у нас будет трое детей, коллеги начнут смотреть меня с такой, знаешь, доброй снисходительностью: «теперь ты один из нас…»

– И улыбаться, не разжимая губ, как вампиры?

– Нет, по-хорошему, просто с бесконечно усталыми погасшими лицами.

– Ох, нет, не говори так, это чудовищно, давай-ка лучше о смерти!

В ночи возвращалась домой как-то сложно, внезапно увидела магазин «Шуферсаль», по рассеянности заглянула, безошибочно вырулила к полкам с готовой едой и всё ещё мимодумно взяла коробку с чьими-то тёплыми ногами. Не думаю, что куриными, не бывает таких больших, мосластых и даже слегка волосатых курей. Когда уже свернула на нашу улицу, заметила на соседнем крыльце человека, вольготно раскинувшегося на рюкзаке. Пол не определила, но подумала: турист, голодный, а у меня ноги как раз две. Было пошла к нему и вдруг представила: ты в чужой стране, в нештатной ситуации, и вдруг из темноты выныривает женщина, размахивая чей-то кривой волосатой голенью – будет ли тебе комфортно в этом случае? Бог весть.

В результате сутки глодала неведомые кости и думала о причудах мизантропии – мы с подругой тогда как раз поговорили о любви к людям. Я с возрастом пришла к тому, что людей не люблю, но очень жалею. Подруга сказала, что если смотреть в контексте божьего промысла, то сочувствуешь в смысле критических моментов – смерти близких, болезней и катастроф, а так-то всё к лучшему в этом лучшем из миров. Мне же бедствия кажутся совершенно штатным делом, со всеми это происходит, и все как-то переживают, здесь только практическая помощь нужна, а сердце можно не тратить, если не хочешь. Подлинное же сострадание я испытываю, когда человек – абсолютно любой человек, умный, тупой, неприятный, прекрасный, – оказывается наедине с экзистенциальным ужасом.

Повседневная трагедия бытия: ты стареешь, стареют не только родители, но и твои дети вдруг оказываются немолодыми и не очень счастливыми взрослыми; тело подводит почти незаметно, но непоправимо, силы уходят по капле, с отчётливым звуком, как в китайской пытке. Красота, сексуальность, нежность – осторожный художник по штриху стирает свет и наносит почти незаметные тени. И нет никакой близости, потому что никто рядом с тобой не может пройти этот путь полностью, каждый замыкается на своём, точно таком же. Скажи об этом вслух, и тебе ответят, это жизнь, не парься, если думать о таком, можно свихнуться (а также не гневи бога, в Африке одноногие спидозные дети голодают). Ну то есть люди всерьёз уверены, что если туда не смотреть, можно бестрепетно пройти почти до конца, а там врачи обколют морфином, и всё как-нибудь обойдётся. Многие злятся – мне бы твои проблемы. Никому тебя в этом не жаль, у всех то же самое. Ну так пусть хотя бы я тебя пожалею, старая уродливая обезьяна бедная моя девочка. Или мальчик.

Говорили о том, что израильская действительность на первый взгляд лишена бытийного ужаса, и существовать в этом странно. Я привычна к тому, что из комнаты дверь случайно откроешь, а за ней клубящееся туманное ничто, ледяной свистящий космос или стылая бездна – некоторый выбор есть, но небольшой, всяко будет тоска, отчаяние и смертное одиночество в разных пропорциях. Примерно, как ёрш, соотношение варьируется, можно присолить, но в итоге всегда пиво с водкой. И ты уже настолько приучен, что не захлопываешь дверь с визгом, а тихонечко прикрываешь и аккуратно извиняешься перед невольными свидетелями – прошу прощения, у меня там ад не совсем приручен, но мы работаем над этим.

А тут как ни откроешь, всё Тель-Авив. У меня-то, конечно, всё с собой, но как другие справляются, особенно, рождённые здесь, не знаю. Вот интересно, когда сабры едят грибы, сидят випассану, пьют аяваску, дышат холотропно, остаются наедине со временем, зеркалом, пустотой, когда просто умирают, они видят что? У них там за дверью то же отчаяние или черничные сумерки в сполохах салюта, или вовсе ясность, пляж и вечный Тель-Авив в заходящем шестичасовом солнце?

Открывала баночку с хавайяджем – йеменской пряностью для кофе, посмотрела на неловкие, но цепкие пальцы, отщёлкивающие крышку, и подумала: а ведь однажды они перестанут цепляться за баночку, мужчину, жизнь, совершат несколько скребущих движений по простыне и замрут навсегда, отпустив жизнь, мужчину, баночку.

Не, серьёзно, встаёшь в восемь, варишь себе кофе сама, раз уж муж не одуплился, думаешь всякую хрень. А следом за ней: надо эту хрень записать и, может, фото сделать своих тонких бледных пальцев, охватывающих баночку? Смотришь на них специальным фотографическим взглядом, видишь на правой руке безобразно обломанные ногти, особенно, на указательном и безымянном, которые теперь ещё попробуй отрасти, потом иди к маникюрше, она кое-как подправит (квадрат? – нет, мягкий овал; какой цвет? – прозрачное покрытие; вы уверены? – да), а через несколько дней покрытие начнёт сползать и трескаться, и спасибо, что не вместе с ногтями, как шеллак…

И вот тут-то тебя охватывает настоящая экзистенциальная тоска, а не эта хрень из первого абзаца.

Шла в ночи по Бен-Иегуда и услышала диалог такой отвратительности, что приостановилась и пропустила парочку вперед.

Лысоватый юноша что-то бубнил, пытаясь угнаться за высокой тонкой девушкой. Она же вырвалась на пару шагов и трещала в пулемётном режиме. Основных фраз у неё было приблизительно три: «Это объективно!» – когда речь шла об её аргументах, и «Неважно!» и «Это не так!» – когда об его. Остальное я не поняла, потому что на иврите, но с такой скоростью я и по-русски не очень. И мало того, что она была громче и быстрей, так в те короткие миллисекунды, когда она переводила дыхание и технически не могла трещать, она резко хлопала в ладоши, чтобы заглушить его реплики. Получался жутковатый марш с чётким ритмом.

И это, замечу я, они не ссорились. Спорили – да, но в голосах не было ни агрессии, ни раздражения. Просто беседовала она с ним этой прелестной летней ночью.

Я мысленно поменяла им пол и поняла, что веди себя так мужчина, я бы считала это как унижение и вербальное давление, переполнилась гневом и пожелала разбить его поганую рожу. А тут девочка кудрявая, полевой цветочек, разве что мухобойкой по жопе, и то будет абьюз и мизогиния.

Кабы я не была такой медленной и застенчивой, сделала бы серию фотографий «Девушка на коленях». Гуляя по Неве-Цедек вечерами, часто вижу в магазинных окнах юных коленопреклонённых продавщиц – у ног манекенов, возле нижних полок стеллажей, у витрин. Красивые, гибкие, лёгкие, они не выглядят рабынями, скорее, жрицами какого-нибудь симпатичного Гермеса. А сегодня утром встретила на Ротшильд нежную служанку другого божества: тонкая смуглая дева, держа в одной руке поводок большой собаки, опустилась на колено, долгим балетным движением протянула вторую руку и невыразимо грациозно подобрала с газона говно. Надеюсь, это к деньгам.

Возле скульптуры лётчика ждём с подругой девушку с красными волосами. Смотрю, вроде садится на скамейку позади нас – тоже худая и с малиновой прядью. Через мгновение её влюблённо обнимает такой же субтильный и крашеный юноша, и у меня мгновенно переворачивается мир: муж у неё вообще-то другой и у них вроде как идеальный брак!

– Успокойся, – говорит подруга, – это не она и вообще мальчик.

Ну слава тебе господи, всё идёт правильно в этом лучшем из миров. Про себя же подумала: будь я одна, могла выйти неловкость: подошла бы, и тогда этот запредельно оригинальное тель-авивское дитя узнало бы, насколько оно обыкновенно – что вот даже на улице путают.

По дороге от Азриэли позади нас шла стайка прелестных девушек и юноша, и мы мимоходом осознали ещё один аспект эволюционного механизма: здешние женщины кричат так ужасно, чтобы привлечь самца. Потому что маленькая белокожая блондинка, орущая, как самка бабуина, в конце концов добилась того, что две длинноногие подруги пошли по другой улице, а парень достался ей.

Вот, казалось бы, о чём говорят две шестнадцатилетние испанские нимфы, тающие в тель-авивских сумерках. Об экологии, революции и Карле Марксе. Единственное, чем мне удалось как-то подсобрать рассыпающийся шаблон – о коммунизме больше всего трещала та, у которой ноги кривые.

Благословенный воздух Тель-Авива волшебным образом излечивает от неспособности к языкам и социофобии – когда среди ночи в наш переулок вваливается толпа визжащих девок, невозможно силён порыв высунуться по пояс из окна и заорать: «Шекет, сучки!» (что в переводе означает «Тише, девушки»). Но с ленью этот воздух не справляется, так что из постели я не вылезаю.

– Израильские девушки, – говорит муж, – орут. Идут и орут. Большие такие и ОРУТ.

– Ну, Дима, – говорю я, – это крик призыва. У израильских мужчин уже так задран порог восприятия, что тихую маленькую женщину они просто не заметят. Мне, чтобы увидели, пришлось бы ходить с барабаном на шее.

– Зайчик, – умиляется он и задумывается, – Ты знаешь, так и есть: у меня тут возле мастерской две девицы приходили побарабанить. С такими большими жопами… У них с собой было покурить, поесть и барабаны. Зато, да, они не орали.

Уже думала, что больше никогда и ничего не будет у меня с женщиной, и вот.

Вообразите, передо мной узкая обнажённая спина юной марокканки, смуглой и сладкой, как карамель, и я медленно-медленно завязываю на ней длинные ленты красного платья.

Выскочила, бесстыдница, на улицу, прижимая лиф к обнажённой груди, и ловила кого-нибудь, кто поможет.

Обсуждали мы как-то с новыми израильтянками, отчего их перестали бурно клеить на улицах Тель-Авива с тех пор, как они переехали сюда жить, в то время как в бытность туристками проходу не давали. Девушек таких среди моих знакомых не одна и не две, и не все они стары и безобразны, но если не выходить на охотничью тропу возле моря, то никто особо не бросается. В Москве же и сейчас спрос остаётся стабильным и даже избыточным. Сначала думали, что это проблема сигналов, которые они не считывают, но потом одна местная дама сказала, что дело в сигналах, которые они посылают. Оказывается, здесь не трахают больных животных. И это такая важная мысль, что требует новой строки.

В Москве, если женщина выглядит обессиленной, это никого не смущает, наоборот, вау, лёгкая добыча! (А в Питере тем более, там иначе просто перестали бы размножаться.) В Тель-Авиве мёртвая принцесса, даже очень хорошенькая, вызывает только сочувствие. Это отчасти происходит от нежелания связываться со слабым партнёром, но более всего из этических соображений. (Можно ещё приплести нечистоту смерти в иудаизме, но необязательно.)

И тут я вспомнила текст одного психолога о том, что если вы в беде, и к вам пришёл спаситель, но при этом пытается с вами переспать, его нужно гнать. Нормальный человек, сказал психолог, не хочет затевать отношения с тем, кто страдает. Я тогда страшно возмутилась, ведь сказки про рыцарей, драконов и принцесс кончаются свадьбой, это же святое. Но, нет. Сначала спаси, потом реабилитируй, и только после этого можно трахать. Нездорово хотеть падаль. Неэтично пользоваться тем, что человек не в себе.

Израильтяне не ангелы, конечно, здесь тоже иногда насилуют детишек, слабоумных и старичков, но в целом болезнь, усталость, депрессия и тревога сексуальными не считаются. А эти новые понаехавшие первые несколько лет зачастую совершенно не в себе, и поэтому им просто дают время прийти в норму. Так что спокойно, девочки, потом обязательно всех полюбят.

P.S. Пора открывать рубрику «Советы для взрослых», и следующим в ней будет такой:

Никогда не говорите дурно о юных девушках, это старит.

Никогда, какими бы тупыми, безвкусными и жалкими они ни были.

Не говорите об этом, хотя бы в первых фразах.

Говорите, хотя бы с дружелюбным выражением лица.

Не клацайте зубами. В конце концов, не так громко. Шекет, сучки.

Ужас как интересно наблюдать за женщиной, которая влюблена в того, кого раньше любила ты. Особенно если женщина пишет об этом, и можно своими глазами увидеть, как она строит вокруг него кокон, плетёт паутинку из слов, и текст её, призванный обольстить, становится неуловимо похож на твой – из тех времён, когда ты сама подбирала для него правильные нити. Читаешь и думаешь: о, это ты угадала, здесь ему понравится, а вот тут аккуратнее. Осторожной ногой она пробует грабли и думает, что пробежит легко, как канатоходка над пропастью. Через неё играет его музыка – иногда она ставит ролики из его плейлиста, иногда сама напевает с его голоса, и мне тогда слышны знакомые интонации. Я читаю и знаю, как они провели вчерашний вечер, хотя описаны только жёлтые фонари, мокрый асфальт, поцелуй и горечь. Я читаю и вижу вдруг свой маленький след на сыром песке – эй, ты чего, меня уже десять лет как нет, море три тысячи раз облизало берег, где я промочила ботинки. Я читаю и думаю: не злись. Ты хотела его отразить во всей красоте, с беломориной в подрагивающих пальцах, щетиной и сизыми синяками под глазами, которые уже никогда не исчезнут. У тебя получилось, чего же злиться, что я смотрю и вижу, как он улыбается мне через твою голову

Женский позор – это постоянное состояние, в котором я существую. Встречаюсь с двумя барышнями, одна другой говорит:

– О, ты постриглась.

– Да, вчера. Устала быть лохматой.

– Я тоже на днях, – встряхивает волосами.

– А-а, ты в этот раз решила покороче!

И тут я не выдерживаю и спрашиваю: вы серьёзно? вы издеваетесь? вы правда замечаете друг у друга эти штуки?

У обеих короткие волосы, как можно отследить на другом человеке, что длина уменьшилась на полтора сантиметра? Я бы поняла, если бы форма причёски менялась, как декоративный куст – то шар, то квадрат. Но нет.

Думала, все как я: просто говоришь женщине «ты похудела? постриглась? покрасилась?» и неизменно попадаешь в цель, потому что женщина всегда либо постриглась, либо покрасилась, а насчёт «похудела» ей просто будет приятно. Но нет, они не угадывают, а правда видят.

И я, конечно, сразу, поняла, что кое-кто не писатель, а говно, раз начисто лишёна наблюдательности. И женщина я тоже так себе, потому что вот это вот «милый, у тебя усталый вид и грустный взгляд» – это не ко мне. На днях заметила по скайпу, что у мужа глаз заплыл и рука на перевязи, и это была вершина моей эмпатии. «Чё, подрался?» – «Не, фанеру таскал». Ну и всё. И бритьё это ихнее тоже, как тут уследить? Борода – не член, пара сантиметров погоды не делают. Да ну вас, люди, я не умею.

Сижу в Неве-Цедек, ловлю покемонов, мимо проплывает пышная женщина в голубом и веско говорит в телефон:

– Да, я не шалава. Когда я выбираю себе член, я люблю им пользоваться по-честному… – И дальше фраза уплывает вместе с нею, а я остаюсь в любопытстве и восхищении.

Почему нельзя превратиться в уши на тоненьких бледных ножках и прокрасться следом, чтобы дослушать?

В аэропорту видела возвращение хасидов из Умани, среди них было много хрупких молодых юношей, некоторые с семьями. И вот я наблюдала, как они бегут на иерусалимский поезд, и поняла, кого мне это напоминает. «Блондинки» же, заполошные растерянные девицы, у которых всё валится из рук, а они всплёскивают лапками и суетятся. И дело не в шляпках и буклях – их приспособленность к повседневной мирской жизни находится где-то на том же уровне. Вот он, тростинка в чёрном, в рыжих кудрях, тащит, сгибаясь пополам, два огромных чемодана, ставит их у двери вагона, спотыкаясь бежит обратно, но возвращается с трёх шагов и запихивает вещи в тамбур. Ножки подламываются, спина дрожит, страшный поезд, гляди того, сделает пшшшш… И тут к дверям быстро и решительно подходит вторая половина, которая держит в своих руках всю практическую часть жизни. Кроме того, у неё в руках ещё коляска с двойней и пара чемоданов с ручной кладью, которые как-то непостижимо слаженно сами собой заскакивают в тамбур, а следом затаскивается и рыжее сокровище с поклажей. Движения женщины точны, уверены и несуетливы, она всё знает про быт и про то, что жизнь длинная, и пока её цветок озабочен делами духовными, нужно как-то справляться со всем остальным.

Одна женщина имела руки разного возраста. Правая была на десять лет старше неё самой, а левая на десять лет моложе, и поэтому поступки её всегда не соответствовали истинному положению вещей.

Случилось это по естественной причине, безо всякого волшебства. В детстве руки были одинаковые, только на левой родинка – как у папы и у бабушки. Мама говорила, что это знак «ихней ведьминской породы», а папа – что часики, которые показывают время для неё одной. А доктора сказали, что родинку лучше скрывать от солнца, и девочка приучилась носить широкие браслеты и повязывать платки. Белая кожа её часто обгорала, однажды летом она не уследила и сожгла правую руку сильно, будто огнём опалила. Левая же не пострадала.

Выросла, повзрослела, и как-то взглянула на свои руки и поняла, что торговцы кремами в кои-то веки не солгали – та, что всегда была на солнце, сильно постарела, а та, которая пряталась, осталась нежной, как у девушки. И каждый раз, когда её рукам приходилось выбирать, одна всегда тянулась за синицей, вторая за журавлём, и от этого упускали всё. Одна хотела ярких платьев, другая практичных, и одевалась женщина кое-как. Правая старалась копить деньги, а левая разбрасывала, не считая, тратить разумно не получалось. Одна давала обещания, другая нарушала, а исполнить их было некому. С мужчинами и вовсе беда – правой рукой она обнимала их как мать, а левой как дочь, а как женщина не умела вовсе.

Зато много у неё было шёлковых платков и медных браслетов, что перетекали от локтя до запястья и звенели, и на звон их прибегали дети и коты, и одной рукой она с ними играла, а другой кормила.

В Москве впервые лет за пятнадцать покрасила волосы. Два часа кропотливой работы мастера и куча денег, в результате в моём естественном цвете появились пряди чуть светлее основного тона. Очаровательное зрелище, поехала потом к родителям в скромной гордости, наконец-то признают, что я не засранец какой, а вовсе дама с щикарной головой. Но ни с порога, ни попозже эффекта не наступило. Показалась ещё нескольким друзьям и продавцу салатов в «Перекрёстке», мы с ним уже сроднились, никто ни слова. С горя проколола уши. Тоже, конечно, не увидят, пока бриллиантов туда не насуёшь, но как насуёшь, кто-нибудь же заметит?

На этих сложных щах и с красными ушами прилетаю в Тель-Авив, меня встречает муж, я ничего такого уже не жду – они никогда ничего не видят, а он вдруг и говорит:

– О, что это у тебя?

Заметил! Заметил! У меня, конечно, слёзы благодарности, вся жизнь перед глазами, как мы познакомились (на Форосе в очереди за арбузами, он там стоял, а мы с девицами шли мимо, они сказали «такая свинья, будет к тебе приставать» и порозовели; оттуда он сразу уехал и потом снова появился через две недели на горе, где мы жили в палатках, девицы его увидели издалека и побежали навстречу через поле всей толпой, ну и я побежала) и как я потом буду вся в чёрном вдоветь, безутешная и, может быть, умру от горя.

А он продолжает:

– На лбу царапина какая-то.

– А это у меня морщина, – приятно улыбаясь, говорю я, и думаю, что там в Израиле с пособием для одиноких старушек, и если ловко распродать его мастерскую, то хватит на недорогой круиз хотя бы по Средиземному и камушки в уши.

Муж звонит мне откуда-то с улицы, и я слышу, как женщина игриво говорит ему «шалоооом», и он ей отвечает, а потом продолжает со мной болтать. Когда возвращается, спрашиваю по всей строгости:

– Это что там за тётка с тобой здоровалась?

– Это попугай, – оправдывается мгновенно, – в зоомагазине.

– А почему женским голосом?!

– Ну ты же понимаешь, он всем говорит «шалом», ему отвечают таким мимими-тембром, он и выучился…

– Да, такой отмазки я ещё не слышала.

Так понимаю, что на двадцатилетие брака – фарфоровую свадьбу – принято вставлять новые зубы. В качестве юбилейного подарка вчера на прогулке незнакомая женщина с синдромом Дауна изо всех сил засветила мне по спине открытой ладонью. Похоже, это был жест дружелюбия, потому что могла бы и кулаком в челюсть, и тогда, см. выше, всё бы сошлось.

Трепетную душу всякий уязвить норовит, пришла беда откуда не ждали, обидел меня сегодня фитнес-браслет. В ночи просыпалась по супружескому делу, ну, знаете, как у хорошей хозяйки бывает: забудется тревожным сном после трудного дня и вдруг вскинется: «А скотине-то не дала!» – и бежать в хлев. Вот и у меня.

А с утра дура китайская гаденьким голосом пишет, что спали вы хуже, чем 80 % пользователей…

Знаете что. Иные столько не живут, сколько мы женаты, делаем, что можем, уж извините! Не нравится – не подглядывай, могу и вовсе отключить, а то ишь, оценки расставлять.

И к вопросу о зрелости: в интимные моменты нашей жизни кот Арсений перестал бегать вокруг и совать длинный нос в самую гущу событий. Теперь он уходит и под шумок вскрывает холодильник.

Только не знаю, про чью это зрелость: кота или нашу – то ли он осознал истинные ценности, то ли мы теперь такие скучные. Хотя, возможно, он ищет попкорн.

Убила на стене какое-то насекомое, оставившее красный след на побелке, испугалась и наябедничала мужу:

– Дима, Дима, я убила что-то чёрненькое кровососущее!

– С крыльями?

– Да!

– Ты убила ангела!

Вот такое у этого человека представление об ангелах. Дык поживите со мной двадцать лет, ещё не так перекосит.

Я ведь ужасный человек – я говорила? – потому что не закрываю крышечки. Муж каждый раз орёт, как библейский пророк, когда берёт очередную банку за крышку, а она падает. Я ему говорю, ну блин, ты же знаешь, это мой баг, бери за бока.

Он говорит: неужели трудно?

Я говорю: не могу. И учти, когда я умру, ты будешь рыдать над каждой незакрытой крышкой.

А он говорит: да ну тебя.

Пришлось утешать, что он раньше умрёт. И будет до конца дней ронять банки.

На рынке субботняя распродажа, Дима приволок гору персиков, выдал мне четыре штуки. Потом метнулся – «подожди!» – и заменил один, который потвёрже, на помятый. Логика понятна, мятые лучше не хранить, но я спрашиваю:

– А те для гостей?

– Это на похороны[33]! – сурово отвечает он.

На удивление часто мне в жизни попадались мужчины, намекающие, что они самураи – обычно для отождествления себя им хватало киношки с Крузом и статьи «Бусидо» из Википедии. Оттуда они узнавали, что самурай – это не только маленький кривой нож и дурацкие брови, но и правило в делах повседневных помнить о смерти и хранить это слово в сердце. Я знаю, что умру, – просветлённо сообщал такой мужчина, и живу так…

Я тем временем нежно улыбалась и, полируя его катану, думала вот о чём.

Когда мы говорим: «Я помню о смерти», только дети и дураки говорят о себе.

Более глубокое понимание состоит в том, чтобы помнить о смерти всякого существа, которое оказывается рядом. И когда благородный человек живёт со своей бабой[34], он каждую минуту осознаёт, что она может исчезнуть. Уйти или, если это слишком болезненно для самолюбия, умереть. И, совершая поступок в отношении неё, он видит эту возможность. Ни в коем случае не трусит или заискивает, но видит ясно, что количество их дней вместе ограничено, и может закончиться в любой момент. В свете этого, если она нравится ему – нужно ли им сейчас тратить оставшееся время на ссоры, нетерпимость и раздражение? А если вдруг от идеи исчезновения он чувствует облегчение, то нужно ли тратить время на неё?

То же касается и приятелей, коллег, кота и всякой другой встречной твари.

Это вульгарное бытовое приложение кодекса, но люди, которые в принципе не имеют отношения к войне, долгу и подвигу, вполне могут начать с него.

Весна, нежный мой Тель-Авив обстреливают арабские ракеты, а я аккуратно записываю, очень любопытно наблюдать, как рассудок реагирует на опасность.

С нервами плохо настолько, что признать страшно. У нас тут заканчивался срок квартирной аренды и надо было написать хозяину, что мы хотим продлить договор. Всё.

Ну и я месяц не могла это сделать, БОЯЛАСЬ, ЧТО ОН ОТКАЖЕТ. Так-то об этом лучше было узнать заранее, чтобы сразу начать искать новое место, но я не могла взять телефон и написать, когда есть риск узнать плохую новость и снова погрузиться в бездомность. По этому случаю весь месяц металась в поту, удушье и ежедневной панике. Трус боится не того, что происходит, а того, что может произойти.

И вот вчера, когда до конца срока осталась неделя, друг позвонил и живо договорился, что сегодня мы отдаём чеки на следующий год.

И когда я услышала эту новость, меня почти совсем отпустило (полностью – когда чеки заберёт), стало так легко, и тут, кстати, заорала сирена воздушной тревоги – затянувшийся конфликт на Храмовой горе наконец-то разрешился салютом. И я, счастливая, поскакала на этаж ниже прятаться от ракет и улыбалась все полчаса обстрела. Я, конечно, всё ещё могу остаться без крыши над головой, но только в том случае, если её пробьёт случайный снаряд, а ведь это совсем другое дело. Тогда служба тыла о нас позаботится, и квартира найдётся как-нибудь без меня.

И в ночи пару раз просыпалась от тревожных снов о предстоящей встрече, а от сирен – нет, не просыпалась. Так и пропустила самую красоту, когда горящие осколки сыпались на соседний дом.

А вы говорите – «не псих».

P.S. Подруга написала: «Аренда в Тель-Авиве хуже войны». О да, война здесь обычно дня на три, ну шесть, а аренда – вечный ад.

Очарована собственной психологической защитой: поскольку страх смерти для меня неодолим, приходится совершенно обесценивать обстрелы. Чисто отрицатель ковида, только ракет.

Рассказывала всем и каждому, что в Газе исключительно «фаджры» с дальностью 75 км, для Тель-Авива поэтому безопасные (до нас семьдесят). Притом смотрела на карту военных действий, где красным сполохами покрыто сплошь на сотню, до самой Нетании. Но, нет, уверена была настолько, что ночные воздушные тревоги меня не будили – то есть безо всякого позёрства не опасалась.

А потом полистала новости и узнала, что на Тель-Авив падают вполне убедительные ракеты, их перехватывают, но и сбитые они впечатляют. Вот и муж из окошка видел фейерверки над нашей улицей. И да, новая модель – не знаю, сами построили или наши опять им продали. Не тутошние наши, а другие наши – Россия. И много их чего-то, в первые сутки 850 прилетело, в среднем было бы раз в двадцать секунд, но сейчас уже реже, раз в двадцать пять.

К счастью, в Тель-Авиве с обеда стало тихо на небесах и на земле, Алленби и Ротшильд безвидны и пусты, только в соседнем Флорентине обещали еврейские погромы, но обманули.

И когда вчера, уже после небольшого дневного обстрела, я выходила из подъезда, то обнаружила, что железная входная дверь нараспашку. Это, при нашей близости к наркоманским гнёздам и Яффо, недопустимо – заперла. На обратном пути смотрю, опять открыта. И только дома для меня дошло, что это нормальная цивилизованная практика – оставлять свободный доступ в подъезды во время атак, чтобы прохожие могли спрятаться от осколков.

Но! Но обещали ночные беспорядки, мы практически Флорентин, а квартирные двери у всех картонные.

И сразу надо выбирать, хипстер ты дружелюбный с европейскими ценностями или тварь дрожащая; прохожих спасаешь или свой покой. Это почти как «кого ты больше любишь, маму или папу» – себя приличного, или себя в безопасности.

И ты такой: ну, в соседнем доме есть арка… ну, можно в начале обстрела спуститься и открыть… И при этом помнишь, как непобедимо страшно на пустой каменной улице звучит сирена… а про погромы и вовсе бабка надвое сказала… Самое худшее в трусости, когда из-за возможной опасности ты выставляешь других людей под огонь, иногда в прямом смысле.

Остановилась в конце концов на том, что вернулась не последней, не мой выбор. И ночь проходит спокойно, но с утра за ценности как-то неловко.

Нашла у порога осколки ракеты, всем показывала, и на испуганные комментарии отвечала со скромным мужеством: «Пустяки, мне не страшно». Пока один знакомый, покачав сочувственно головой, не заметил, что раньше жил в Ашкелоне. На них из Газы сыплются тысячи ракет и не просто распадаются на красивые сувениры, а разрушают дома и убивают людей, которые, как и я, собирались жить вечно.

Перестала показывать осколки. Но ношу один на ключах в качестве брелока, пригодятся как напоминание, что расслабляться всё-таки не нужно. А приеду в Москву, там и похвастаюсь.

Есть особое удовольствие в чтении сетевых споров о правоте Израиля или Палестины в момент, когда сидишь на полу в той части квартиры, которая относительно защищена от осколков (если вдруг), а вокруг орёт сирена воздушной тревоги. А ты такой: вот сейчас решат, что мы тут неправы, и чё. В качестве жеста раскаяния выйти под обстрел?

Коты справляются с войной каждый на свой лад: Веничка оборудовал убежище под креслом, Моника эмпатично сопровождает меня в безопасном закутке под дверью, Арсений же выбрал антресоли, хотя я предупредила, что если прилетит в крышу, то он несколько рискует.

Но в целом все трое спокойны – они пережили празднование Дня независимости возле бульвара Ротшильд, теперь им всё не так уж и громко.

Никому из нас не страшно, о чём бы там ни визжало железо на головой, мы с котами бессмертны.

P.S. Жители Тель-Авива как всегда.

Фото в сообществе «Secret Tel Aviv»: террорист, вероятно, в этом доме, не выходите из квартир!

Комментарий: за субаренду в этом районе с него должны брать сто шекелей в час.

На дневную прогулку надела очки с диоптриями, зря что ли купила. В принципе, ничего особенного, могла бы и дальше жить без, но одна хорошая новость появилось. Оказалось, все эти безупречные ляжки в шортиках отнюдь не безупречны. Нет никакой особой расы голоногих девиц без целлюлита, большая часть всё-таки в ямочках.

И ещё разглядела мужчину такой красоты, что встала посреди дороги, отвесила челюсть и растопырила руки. Сидит себе возле кафе, похожий на всех тридцатилетних мальчиков, по которым я помирала в детстве – как если бы они зашли к не очень старательному гримёру и попросили состарить лет на десять для рекламы L’eau D’issey pour homme.

Вот же, думаю, умеет израильская земля, если поднатужится, не только толстощёких мотеков[35], но и прелестные узкие черепа атланто-средиземноморского типа. И вдруг, пока я любовалась, пришёл какой-то дядька и всё испортил: «Мишель! – закричал он, – Мишель!» Ну точно, привозной, голь французская, а наши так и не научились. Мишель тем временем поднялся на бесконечные ноги, и я вспомнила столетней давности разговор.

Встретилась тогда с подругой и её мужиком, который всем хорош, но ростом с сидящую собаку, и тут проходит мимо такой же Мишель московского разлива, тоже её знакомый. Мужик перехватывает взгляд подруги и мрачнеет, а она всё правильно понимает и пожимает плечами:

– Ничё так, но длинноваты ноги, слабая половая конституция.

Тут уже мрачнею я, обманутая в лучших ожиданиях, и потом украдкой спрашиваю:

– Что, правда у него слабая?

– Ну что ты, – тихо и ласково отвечает она. – Как у коня. Но зачем же своего мужика огорчать.

Лучшее приобретение последнего времени – очки шанель, хорошенькие, зелёные, проясняющие окружающий мир. Я в темных очках делаюсь ещё более слепой курицей, чем обычно, а тут вижу всё ясней прежнего. Куплены в Подмосковье, и недорого, всего 350 рублей, наверное, от старой коллекции остались. Эти последние были, а так магазин «для всей семьи», возле рынка, там разные есть, если кому надо.

И теперь я могу рассматривать мужчин, не опасаясь встретиться с ними взглядом. И немедленно увидела на Ротшильд парня, в которого была влюблена в двадцать лет. Не узнать невозможно, тот же шалый взгляд, которым он смотрел на женщин, жесткие чёрные волосы, забранные в хвост, тощее тело. И только потом я поняла, что ошиблась – когда увидела, что в его длиннопалой обезьяньей кисти нет сигареты. Он всегда курил.

Я бы хотела стоять у гроба всех, кого любила, непременно в красном платье – думаю, меня очень выбелит время, припудрюсь ещё, будет красиво. Так же надеюсь, что это произойдёт в том возрасте, когда я уже иссохну, потому что жирненькая старушка в кумаче несколько не соответствует моим эстетическим предпочтениям. В смысле цветовых решений мне также нравится мавзолей Ленина – он там бел, как лилия на вишнёвом бархате. Некрологи заготовлю заранее, кое-что уже набросала. Так что у меня большие планы на вас, мужики, на всех, кроме мужа, потому что без него меня уже не останется. И за двадцать лет он пророс в меня более чем на треть, а если ещё лет сорок проживём, как я собираюсь, то и вовсе станем некрасивым двуглавым сиамцем.

А подумалось, потому что увидела блистательную мумию Орефиче и вспомнила точнейшую реплику фотографа Ольги Паволги (редко кому удаётся сформулировать за меня то, что я хочу сказать): чтобы в старости выглядеть, как «нью-йоркские старухи» и прочие роскошные древние фрики, надо прожить их жизнь. Быть богатой богемой, жить в центре мира, тратить миллионы. А вот из нас, усталых, кругленьких, бедноватых и традиционных, стареют в то, что мы видим сейчас в метро. Нет, в семьдесят лет не вылупится из невзрачной куколки шикарная мёртвая голова с размахом крыльев в два метра, серое драповое пальто не спадёт с хрупких плечей, обнаруживая переливы золотистой охры, синего, изумрудного и антрацитового. Нет. Будет там мягонькая хлопковая футболка, застиранная олимпийка до горла и покойные ватные штаны. А красное платье разве что для перфоманса у гроба, если всем нам сильно повезёт.

В голове женщины иногда возникает образ идеальной себя, летящей по жизни и открытой для всего нового.

Этакая лёгкая барышня из рекламы французского душистого мыла, которая идёт по улице танцующей походкой, невесомая и ловкая, несмотря на высокие каблуки, в развевающемся красном платье. В её наушниках звучит песенка, она иногда кружится под неё, а когда встречает прекрасного юношу, делает с ним несколько па, а потом ускользает дальше. Она ловит уличные разговоры, вставляет какие-то смешные реплики, берёт с прилавка улыбчивого торговца конфетку и отправляет в рот, сексуально облизнувшись. Мимоходом отбивает мячик, которым играют дети, треплет чью-то собаку, снимает селфи с ошеломленным красавчиком и слегка прикасается к его щеке, помогает старику подобрать упавшую газету и, пробегая мимо шахматистов, мгновенно делает выигрышный ход. И летит, летит дальше, оставляя за собой шлейф цветочного аромата и десяток людей, осчастливленных её вниманием.

В счастливые мгновения женщины правда бывают такими, но только внутри себя. В реальной жизни этого не повторить, потому что обычно-то плетёшься, пыхтя, не замечая ничего, кроме экрана своего телефона и стёртой пятки, одетая в велосипедки и безразмерную майку. Если видишь что-то интересное, доходит только спустя пять минут, остроумных реплик в голове не возникает, а если попробуешь стырить с лотка еду, будет скандал. Чужая собака тебя тяпнет, по мячу не попадёшь, красавчик в ужасе шарахнется.

И только музыка в наушниках будет та самая, под которую можно кружиться и на мгновение раскрываться, как цветок. Этого не видно, но внутри себя мы все иногда танцуем.

Собиралась гулять, вытащила из шкафа джинсы-капри и безразмерную майку, хотела было натянуть, а потом глянула в зеркало – да блин, какой смысл пытаться мимикрировать под тельавивит, если даже в маске про меня всё понятно, и арабские юноши кричат из машин: «Привьет!» порусску.

Надела красное шёлковое платье, которое могло бы считаться вечерним, когда бы не фасон картофельного мешка до пят, и пошла к морю – пусть, думаю, у этих людей сегодня будет женщина в красном платье на фоне заката.

Но, чёрт, у нас тут часы перевели, темно уже в пять вечера, и прямо на моих глазах солнце стремительно, как яблоко, упало за горизонт.

Иду, пишу на ходу подруге, чё как дела, спрашиваю.

Да, говорит, выходные накрылись, работы по ноздри, на день рождения подарю себе выспаться. А у тебя?

А я вот к морю прибежала, но закат проворонила.

Как же я хочу такие проблемы, отвечает она.

На самом деле тут главное расставлять акценты и избегать лишние подробности. Я ведь ещё и подол намочила, когда по берегу шла.

А часа через полтора я сидела на Ротшильд и рассказывала по телефону об отчаянии, и когда пауза на том конце стала совсем растерянной, внезапно остановилась.

Знаешь, говорю, я сейчас сижу на бульваре на скамейке, напротив пластиковый стул, поэтому я разулась и положила на него ножки (ты же помнишь, они невелики, про них можно сказать «ножки»). А вокруг меня доставщик еды на велосипеде нарезает уже третий круг и поёт. Ну, как Карлсон, какое-то бессмысленное ути-буси от радости жизни. Но я не смотрю, и на четвёртом круге он всё же уезжает.

Так что, может быть, всё не так плохо, а? Если правильно расставить акценты.

Ужасно жалею, что запах нельзя сфотографировать или как-нибудь записать, а то бы вы почувствовали, как сладко в парке Сюзан Даляль пахнет лимон, расцветающий навстречу хамсину, навстречу Песаху и смертельному нашему лету. Но я хотя бы умею называть чувства, так, чтобы другие могли их разделить.

Лет пятнадцать назад я много писала о двадцатилетних девочках, умирающих от любви – всё-таки умирающих, даже если получается выжить физически. И о тридцатилетних женщинах, которые бегут в ночи от неверных любовников, не видя дороги из-за слёз – и уже умеют не умирать от этого. Они были многоопытные, с красными ртами на бледных лицах, с пеплом в душе – в общем, дурочки. А совсем недавно я написала о сорокалетней женщине, которая с удивлением обнаруживает, что от любви она умеет жить, не только не умирать.

И тогда, и теперь находилось много людей, которые говорили о мелкости моих тем, о том, что в этом огромном мире можно бы думать не только о любви. Тем более, сейчас.

Но знаете, я посмотрела снова, нет ли стыда во мне за это, и так выходит, что, может быть, я съела совесть вместе с красной помадой, но мне всё ещё не стыдно.

Хорошо писать о мире, где погибают от любви, а не от ненависти, я бы там жила – там, где сладко пахнет лимон в предчувствии смертельного лета, солнце падает в море, а женщина в алом платье бежит, бледная от любви, и никогда не умрёт.

Весна, как стеклянный шарик, упавший с еловой ветки, прокатилась, звеня и подпрыгивая, от зимы к лету, и увязла в липкой жаре, захватившей наш город. Но катилась она долго, дольше обычного, ведь как ни горюй, а после Песаха дождей не бывает, не должно быть – в один день отцветают апельсины и приходят пески пустынь. Редко-редко случаются в мае, но в целом до ноября не нужно ждать милости от выбеленных солнцем небес.

И тут вдруг июнь, а на нас со смертельной щедростью проливаются дожди, и всё привычное смирение ломается за одну ночь.

Просыпаешься от звука грозы, в линялом домашнем платье бежишь на улицу, и тёплые капли, пахнущие пылью, падают на лицо. Потом они очищаются и дождь идёт почти настоящий – почти, потому что верить в него нельзя. Так не бывает, сейчас закончится и тогда уже окончательно ад.

А через неделю он снова идёт, и приходит дурацкая надежда, что ад поломался, приоткрыл для нас маленькую кошачью дверцу в то детское лето, где были ливни и земляника.

А вдруг, слушайте, а вдруг. Разве же мало за последние годы мы видели такого, чего на свете не бывает, чаще плохого, но случалось и хорошее. Разве же мало чудес в мешке у Деда Мороза, у Святого Николая, мошиаха и Будды. Почему бы и не прохладное лето на краю пустыни, почему бы и не дожди.

Но дверцу всё-таки заперли. Только мы теперь знаем, что иногда она открывается.

Подняла глаза от покемонов и выхватила в красивой толпе Неве-Цедека прелестное дитя лет двенадцати, кудрявое, загорелое, бездумно сосущее чупа-чупс. Оно скользнуло по мне таким же безразличным взором, а я подумала – давно ли? Давно ли я – ладно, не смуглая, не кудрявая и не сосала, но всё-таки прелестная – давно ли? Смотрела на взрослых, бывших не более чем статистами в моей единственной жизни, полной страстей, и понимала, что у них не может быть ничего, сравнимого с моими двенадцатилетними переживаниями. Ну откуда бы?

И потому я, единственная настоящая душа, не могу постареть и тем более умереть, ведь без меня на этот мир некому станет смотреть – зеркало остаётся пустым в отсутствие взгляда, сказали мне в школе.

И я долго так считала, значительно дольше, чем младенческий солипсизм обычно длится у неглупого существа. А теперь, вы знаете, я начинаю что-то подозревать.

Старика потом видела, аккуратно переставляющего ноги, бредущего в своём личном коконе времени, которое течёт медленней, чем у всех – это что же, и я так буду.

Смутно надеялась, что с возрастом, может, не так нравится жить, не так страшно умирать, но что если всё будет, как сейчас. Та же отчаянная жажда, тот же ужас и жгучее сожаление, что ничего не вернуть. Что если никто не смиряется и осознаёт смерть как долгие минуты в падающем самолёте.

Я думала об этом в шабат, в часы, когда на город сходит покой, и всякая душа должна бы найти утешение. Я думала, должен быть знак, хоть падающий лепесток апельсина, хоть граффити, птица, след на песке, росчерк самолёта в небе – что угодно, пригодное для истолкования в пользу надежды.

Нельзя ведь закончить жизнь и текст на полуслове, не прописав ни катарсиса, ни даже внятного финала, нель

Буграшов, Алленби, Кинг Джордж, Дизенгоф, Шенкин – популярные улицы в центре Тель-Авива, на которых расположено множество кафе и магазинов.

Геула, Хесс, Черниховски, Идельсон – тихие красивые улицы в старом центре Тель-Авива.

Кармель – знаменитый тель-авивский рынок с ближневосточным колоритом, в отличие, например, от рынка в Сароне, где вполне европейская атмосфера.

Площадь с фонтаном возле старой мэрии, одно из самых уютных мест Тель-Авива.

«Йеменский виноградник», старый квартал Тель-Авива возле рынка Кармель.

Коктейль на основе водки, джина, текилы, рома, ликёра и колы.

Безалкогольный напиток, который есть в каждом кафе – лимон и «нана» (мята на иврите).

Флорентин – хипстерский район Тель-Авива; Ротшильд – бульвар, вокруг которого строился Тель-Авив.

Баухаус – своеобразный архитектурный стиль, характерный для Тель-Авива.

Неве-Цедек – первый район Тель-Авива неподалёку от бульвара Ротшильд.

Азриэли – архитектурный комплекс из трёх башен, внутри есть торговый центр и смотровая площадка; Северный порт – модное место для прогулок, концертов и покупок; Рамат-Ган – небольшой город рядом с Тель-Авивом.

Сарона – исторический район рядом с Азриэли.

Горячий напиток из луковиц орхидей, ну или из рисовой муки и крахмала.

Доброе утро.

Яркон – река на севере Тель-Авива.

Бен-Иегуда – длинная улица, ведущая из центра на север.

Почти то же, что и хамсин, ветер из пустыни, несущий жару и песок.

Пцаца – «бомба» на иврите, в иносказательном смысле употребляется так же, как и на русском.

Бен-Гурион – один из отцов-основателей Израиля. Любил в свободную минутку постоять на голове. Его фигура в этой позе до недавнего времени украшала пляж Буграшов, но в 2023 году её сжёг вандал.

Пляжная игра с ракетками и резиновым мячиком.

Свинья, разумеется, копилка.

Источник:

– Чебурашка, Че-бу-раш-ка, ты меня слышишь?!

– Ты посмотри на меня, Гена. Конечно слышу.

Гимн Израиля.

Цветок и овощ.

Или шавермы, или шаурмы, смотря откуда вы.

Имя Божие.

Закуска из баклажанов.

#Meetoo – тэг, под которым в соцсетях жертвы рассказывают о сексуальном домогательстве.

Сюзан Даляль – театральный центр и парк, которые семья Даляль построила в память о своей дочери, Сюзан.

«Большое спасибо» на иврите.

Из анекдота про секс с юным художником:

– Наверное, это не только со мной, ты со всеми своими натурщицами спишь?

– Клянусь, ты первая!

– А кто у тебя был до меня?

– Кувшин и яблоко.

Потому что однажды сказали мне: мужские запахи специально сделаны, чтобы привлекать женщин. А у меня всегда была другая задача.

Источник:

Помирает дедушка, вот-вот отойдёт, семья ходит на цыпочках – водички там подать, веник сломать. Вдруг старец чувствует запах лепёшек и слабым голосом просит кусочек. Внучок убегает на кухню, через минуту возвращается:

– Не, мама сказала, это на похороны!

Или с мужиком.

Обращение «сладкий».