Первый день работы

— Беги, — наклоняется ко мне женщина средних лет из-за блестящей стойки регистратуры и шепотом кричит. — Ты слишком молода. Слишком живая. Слишком бойкая. Он раздавит тебя и устроит зрелище. Беги, пока еще можешь.

Откидываюсь на спинку стула и сцепляю пальцы, мои глаза расширились, как две полные луны. Я моргаю от темноты, которую она проецирует, и думаю, не является ли Мелинда Эванс, которую я официально заменяю сегодня, психически нездоровой. Она выглядит нормально в своем кардигане цвета лайма и идеальной прическе Твигги. С другой стороны, Джеффри Дамер тоже выглядел нормальным чемпионом.

— Мелинда, тебе нужна минутка? Может, принести тебе чай? Кофе? — Ксанакс? Я откатываюсь, чувствуя, как скрипят колесики моего кресла, когда я очень медленно увеличиваю расстояние между нами и отползаю от нее.

— Держись подальше от доктора Мэтьюса, — дрожит ее нижняя губа, когда она оглядывает опрятную и красочную приемную. — Он — дьявол в очень хорошем обличье.

— Педиатр Мэтьюс? — уточняю я, с сомнением вскидывая бровь. — Тот самый, который оставил на твоем мониторе розовую записку с вопросом, вернулся ли из химчистки его галстук с Багзом Банни?

— Это он, — решительно кивает Мелинда, собирая свои вещи и срочно запихивая их в сумку Kate Spade. Это мой первый день в педиатрической клинике Мэтьюса и Лерера в моем родном городе Провиденс, Лонг-Айленд. Я приехала сюда два дня назад, вернувшись из колледжа на Западном побережье. У меня еще не было времени распаковать вещи, но мама, которая работает в агентстве по подбору персонала, подкинула мне эту временную работу, и я подписала шестимесячный контракт, даже не прочитав мелкий шрифт. С той суммой студенческого долга, которая лежит на моих плечах, быть разборчивой — роскошь, которую я не могу себе позволить. А педиатрическая клиника показалась мне очень хорошей идеей. Я люблю детей. Я люблю младенцев. Я вообще люблю помогать, независимо от того, кому это нужно. Разве это может быть трудно?

— Я ценю твою заботу, — улыбаюсь Мелинде, которая вчера весь день учила меня работать на коммутаторе, приветствовать пациентов и работать на ксероксе, проявляя при этом минимум терпения. — Но я могу о себе позаботиться.

— Ты так говоришь, потому что еще не знакома с ним. Он делает операцию в Нью-Йорке.

— Я говорю так, потому что верю в человечество, — щебечу я. Мелинда закатывает пару сильно накрашенных тушью глаз.

— Это изменится через полчаса, — сообщает она мне, расправляя несуществующие складки на кардигане и поднимаясь со стула. — Он должен вернуться с операции в Нью-Йорке. Я не собираюсь рисковать и оставаться здесь, когда он приедет. Удачи, Саванна Мартин.

Прежде чем я успеваю ответить и спросить, уверена ли она, что доктор Мэтьюс не сделал шерсть из ее щенков, Мелинда выходит за дверь, оставляя за собой шлейф цветочных духов и беспокойства.

Первым делом я прикрепляю зеленую силиконовую руку "Дай пять, ты жив!" к стойке регистратуры и ставлю кружку Мэрилин Монро "Быть нормальным — скучно" рядом с клавиатурой. Я бы сейчас убила за травяной чай. Не в буквальном смысле, конечно. Это бы перечеркнуло смысл работы в клинике — особенно в детской.

Это небольшое, но дорогостояще отремонтированное и совершенно очаровательное место. Приемная выкрашена в бледно-голубой цвет и выполнена в форме гигантского аквариума. На стенах искусно нарисованы тюлени, разноцветные рыбки и дельфины. Зона ожидания завалена сиденьями в форме водорослей и камней. Здесь стоит резкий, тоскливый запах новорожденных, сахара и липких рук.

В клинике работают три человека. Доктор Мэтьюс, доктор Лерер и я — единственные, кто здесь трудятся. Медсестры, находящиеся здесь, — это сплоченная группа. Они почти не общаются с врачами, не говоря уже обо мне. Поэтому странно, что никто не удосужился попрощаться с Мелиндой. Не было никакой вечеринки. Не было домашнего торта и рукописной открытки. Черт, даже кекса и прощального письма не было. Я принесла ей домашнее печенье сегодня утром, зная, что мы собираемся расстаться, но на этом все и закончилось.

Возможно, проблема была в Мелинде, а не в здешних врачах. Ведь они зарабатывают на жизнь лечением детей. Сомневаюсь, что они были бы черствыми, трудными и злыми, если бы это я уходила отсюда.

А может быть, доктор Мэтьюс — старый хрыч. Может, его одежда пахнет нафталином, а куриные крылышки он ест с помощью посуды. Я уже познакомилась с доктором Лерер. Это женщина лет тридцати с платиновыми светлыми волосами и фигурой, которая заставила бы любую знойную женщину захотеть ударить ее по сиськам. Ледяная, но вежливая. Отстраненная, хотя и профессиональная. Я могу смириться с ее новоанглийским, привилегированным типом умной женщины. Что касается доктора Мэтьюса, то, несмотря на его проблематичную личность, мне придется довольствоваться и им. У него есть кое-что, в чем я отчаянно нуждаюсь. Преимущественная зарплата каждые две недели.

В клинике пусто. Только шум кондиционера гудит в затхлом воздухе. Сейчас полдень, в разгаре летние каникулы, и все дети в Провиденсе, слава Богу, здоровы, счастливы и находятся на отдыхе. Доктор Лерер уехала на целый день — у нее встреча с адвокатом, о чем она объявила, запыхавшись, когда ее каблуки загрохотали в десять утра, — и если бы скука была олимпийским видом спорта, я бы принесла много гордости Соединенным Штатам Америки.

С опаской я достаю из сумки в форме совы под столом романтическую книгу. «Миллиардер и принцесса». Люди могут сколько угодно смеяться над моими романтическими романами. Я проживаю тысячу жизней в год, и ненавистники должны завидовать, потому что у них только одна.

Почитав несколько минут, я откидываю голову назад и закрываю глаза, чтобы не видеть флуоресцентного света. У меня не было времени как следует выспаться с тех пор, как я приземлилась три дня назад. Жизнь превратилась в хаотическое пятно. Как только я вошла в дом, позвонила тетя Стеф, живущая через дорогу, и спросила, могу ли я отвезти ее в торговый центр. Потом я вышла на улицу, познакомилась с нашими новыми соседями и научила их ребенка кататься на велосипеде. А когда вернулась домой, мне пришлось убираться в своей комнате, складывать одежду и устраиваться на новом месте. Нет, я не жалуюсь. Быть занятой — это хорошо. Просто мне нужно немного вздремнуть. Десять минут, чтобы зарядиться энергией. Слышала, что кошачья дремота эффективнее долгого сна. Я поставила будильник на телефоне и закрыла глаза, погрузившись в расслабляющие внутренние мысли.

Боже, как хорошо. Так, так, так, так…

— Что. За. Херня? — Густой, глубокий голос гремит у меня над головой.

Я вскакиваю со своего места, как будто оно горит. Открываю глаза и смотрю на мужчину, которому принадлежит голос. Первая мысль, которая приходит мне в голову, — наверняка не только его голос глубокий и объемный.

— О, Боже мой! Мне очень жаль, — кричу я, хватая случайные документы, лежащие на столе, и перекладывая их. Не знаю, что я пытаюсь здесь показать. Что я усердно работаю? Потому что он только что застал меня, дремлющую в кресле, как скучающий бойфренд в фильме с Дженнифер Энистон. Я похлопываю по уголку рта, чтобы убедиться, что у меня нет слюней. Ты притворяешься, Саввана.

Мне требуется минута, чтобы полностью осознать стоящий передо мной образец, но как только я это делаю, спотыкаюсь, и колени ударяются о кресло. Стул откатывается назад. Я падаю в него и, не успев осознать происходящее, теряю контроль над собой. Я падаю о больничную картотеку. От удара на меня дождем сыплются пожелтевшие записи пациентов, и катастрофический момент быстро превращается в вескую причину для бегства из страны и принятия новой личности.

— Ты спала на посту? — Он делает шаг вперед, все еще достаточно далеко, чтобы я могла видеть большую часть его тела из-за стойки регистратуры. Я не знаю, кто это мистическое существо, но в нем достаточно сексуальной харизмы, чтобы наэлектризовать весь город, если вдруг отключат электричество. Его глаза почти неестественно голубые, скулы такие острые, что ими можно резать домашнюю птицу, губы созданы для совершения любого сладкого греха, лоб крепкий, подбородок гордый, а волосы — угольные куски черного шелка, разлетающиеся в сотни сторон.

Господи, какой же он высокий. Такой высокий. Слишком высокий. Может быть, он великан. Но он слишком симметричен и красив, чтобы страдать гигантизмом. Нет. Он не гигант, он просто мужчина, а это то, с чем я давно не имела удовольствия общаться, поскольку последние четыре года жила в общежитии.

Я делаю прерывистый вдох и позволяю своим глазам блуждать по его невероятно широким плечам, дальше на юг, к его тугим, круглым грудным мышцам, которые можно увидеть сквозь белую рубашку на пуговицах, плоскому прессу, манящей промежности… портфелю…

Саванна Мартин, тебе нужна помощь. И, возможно, хороший адвокат. Ты практически совершаешь сексуальное насилие над этим джентльменом своими глазами. Самое время остановиться.

— Ответь своему боссу, — доктор Мэтьюс (мать его, это он!) делает шаг в мою сторону, и я понимаю, что огонь в его глазах настоящий. Мои щеки ощущают жжение. — Ты храпела на рабочем месте?

— Технически не храпела, сэр, — торопливо встаю я, откидывая желтое винтажное платье и приглаживая непокорные рыжевато-блондинистые волосы. Я протягиваю руку, предлагая ему рукопожатие через изогнутый стол в форме аквариума. — Я никогда не храплю. Поверьте мне. В этом меня уверяли многие люди.

Прекрасно, Саванна. Ты просто обязана была добавить "шлюха" в список его ментальных "Почему я должен ее уволить".

— Где Мелинда? — с усмешкой спрашивает холодный мужчина. Не обращая внимания на мой жест, он берет с подноса стопку нераспечатанных писем и просматривает их. Я сглотнула и убрала свое мирное предложение.

— Мисс Эванс больше нет, сэр. Сегодня был ее последний день.

— Невозможно, — резко говорит он, не удостоив меня даже взглядом. Мое смущение быстро перерастает в раздражение. Что, черт возьми, с ним такое? — Ей нужно забрать моего сына из школы в три часа, а она до сих пор не заказала канцелярию, о которой я просил ее на прошлой неделе.

— Что ж, простите, что сообщаю плохие новости, но она точно уволилась. Судя по тому, сколько времени ей понадобилось, чтобы убрать со стола, я бы сказала, что она не вернется, — говорю я, а мои предательские глаза переходят на его левую руку, проверяя, нет ли на ней обручального кольца. Его нет. Разведен. Почему я не удивлена?

Он бросает письма обратно в серебряный поднос и смотрит на меня так, словно я блевотина, которую ему нужно оттереть с подошвы своих блестящих кожаных туфель. Моя кружка и силиконовая рука — единственное, что стоит между нами как барьер, но наши глаза говорят о том же.

— Что, черт возьми, делает здесь этот жуткий фаллоимитатор?

— Это мотивационная рукавица — и это рука, а не фаллоимитатор. Чтобы люди сжимали ее. Это очень терапевтично, — я стараюсь не краснеть, выдерживая его напряженный взгляд. Если он будет смотреть на меня еще пристальнее, мои женские достоинства начнут петь. И это будет очень обидно, потому что он может быть горячим, но, по иронии судьбы, он еще и невероятно холодный.

— Это смешно.

— Это мило и гостеприимно.

— Кружку нужно убрать.

— Кружка никого не оскорбляет, — протестую я. — И поощряет индивидуализм. Кроме того, у вас нет секретаря. Кто сегодня заберет Мэтьюса-младшего из школы? М-м-м? — Мои брови вопросительно взлетают к линии роста волос.

Минута молчания. Он опускает свой мысленный меч. Его напряженные скулы разглаживаются. Я наконец-то позволяю себе вздохнуть.

— Отлично. Ты заработала себе еще один шанс на эту должность. Я бы не советовал портить его храпом и отправляться прямиком на линию безработицы.

— Я просто отдыхала, — неубедительно говорю, выпрямляя позвоночник. То ли мое лицо покраснело от гнева, то ли комната нагрелась на пятьдесят градусов. — Мелинда сказала мне, что работает здесь уже год. Почему вы не знали, что сегодня ее последний день?

— Я знал, — он тянется ко мне, прижимаясь торсом к стойке администратора, и хватает блокнот, лежащий рядом с моей клавиатурой, вместе с ручкой. Прежде чем начать писать, он останавливается, смотрит на мою ручку в форме шприца с розовыми чернилами и хмурится, словно она его чем-то оскорбляет. В процессе я впервые чувствую запах доктора Мэтьюса, и когда я говорю "чувствую", я имею в виду вдыхаю. Беззастенчиво нюхаю его, словно это двадцать граммов колумбийского кокаина. Он пахнет кедром, мылом ручной работы и чистым, неапологетичным тестостероном, от кого я пьянею от вожделения.

Саванна, познакомься с Бедой. Беда, это Саванна.

— Вот адрес его школы. Три часа. Точно в точку. Теодор точен, как и его отец.

— Я не знаю, как он выглядит, — заикаюсь, держа блокнот в руке и читая адрес. Я должна была закончить смену в два. Он собирается доплатить мне за это? Вопрос вертится у меня на языке, но я прикусываю губу. Он застал меня дремлющей на стуле в приемной. Не стоит тыкать медведя десятифутовым шестом.

— Он похож на свою маму, — презрение доктора Мэтьюса заметно на его подергивающихся губах.

— Это не очень полезно, сэр, если только его мама не Дженнифер Энистон или Кэмерон Диас. Вот этих двух знаменитостей я точно узнаю.

— Его мама — доктор Лерер.

— О. — О. Не знаю, почему я удивлена. Кто еще может составить пару этому Адонису, если не столь же великолепная женщина с размерами Адрианы Лимы и доктором медицины, заботящаяся о его потомстве? Единственный вопрос, который сейчас остро стоит, это то, вместе ли они до сих пор или нет.

— Если возникнут проблемы, — он провел огромной сексуальной рукой по волосам и взъерошил их еще больше, — звони. Моя визитка на столе.

— Подождите! Куда я должна его отвезти? — Я вскакиваю с места, наблюдая, как доктор Мэтьюс идет по коридору к своему кабинету, неся портфель, его рукава закатаны до локтей, обнажая восхитительные вены, в которые я хочу вонзить зубы.

— Назад.

— А он не будет встревожен тем, что я его забираю? Я для него неизвестный человек.

Разве это не первое, чему ты учишь своего ребенка? Не ходить никуда с незнакомцами?

— С ним все будет в порядке. Его учительница подождет с ним.

— Вы даже не знаете, как меня зовут! — пробурчала я, отчаянно желая продлить этот разговор, чтобы не чувствовать себя так, будто он только что бросил меня в глубокую воду и ожидает, что я буду синхронно плавать во время бешеного кормления акул.

— Мне все равно, — подражает он моему тону. — И я ненавижу твою ручку. Избавься и от нее.

— Я Саванна. Саванна Мартин. А ты такой засранец, — бормочу я, сбавляя тон на несколько октав и падая обратно в кресло, устало потирая глаза.

Я слышу, как дверь в его кабинет захлопывается, но не раньше, чем он перезванивает:

— Считайте, что это ваш испытательный срок, мисс Мартин. Лучше ведите себя хорошо.

День после

Сегодня день хороших и плохих новостей.

Хорошая новость заключается в том, что мне не нужно время, чтобы выяснить, по-прежнему ли доктор Мэтьюс и доктор Лерер вместе — они точно не вместе.

А плохая новость заключается в том, как я об этом узнала. Потому что это было неловко.

— Доктор Мэтьюс, не хотите ли вы сегодня пообедать вместе, чтобы мы могли обсудить смену фамилии Теодора? — Доктор Лерер прислонилась к стойке регистратуры, а доктор Мэтьюс стоит в нескольких футах от нее. Они оба перелистывают свои отдельные почтовые лотки. Она одета в черное St. John с ног до головы и выглядит в этой комнате неуместной, как рыба в пустыне, а я щеголяю в винтажном радужном платье, мои волосы едва удерживаются карандашом, в который я их закручиваю.

Слава богу, что от секретаря здесь не ожидают, что они будут ходить в медицинской одежде.

— Нет, доктор Лерер, я бы не стал. — Если только мне не придется кормить тебя ядом с ложечки, в этом случае я, возможно, передумаю. — Фамилия Теодора осталась Мэтьюс, так что обсуждать тут нечего. Если у тебя все еще есть проблемы с этим, ты можешь обратиться к одному из многочисленных адвокатов, которых я нанял, чтобы поставить буфер между тобой и мной. Секретарша, ты сделала заказ на канцелярские принадлежности, о котором я просил Мелинду?

Я поднимаю голову, моя кожа призрачно-бледная. Сегодня я прилагаю сознательные усилия, чтобы быть вежливой и профессиональной, но я не могла заказать канцелярские принадлежности, о которых он просил, потому что Мелинда никогда не говорила мне, о чем он просил.

— Нет, сэр. Я… вы должны сказать мне, что вам нужно…

— У меня есть свободное время с десяти до десяти пятнадцати. Увидимся в моем кабинете.

Я кивнула:

— Чем могу быть полезна, доктор Лерер? — Вежливая улыбка окрасила мои губы. Даже с моей кружкой, ручкой и силиконовой рукой (которую я держала на столе, спасибо большое) приемная все равно выглядит аккуратно. Я также отправила все вещи из химчистки доктора Мэтьюса, включая галстук с Багзом Банни, прямо к нему домой. Я познакомилась с Теодором, их сыном, и он действительно очень похож на свою маму. Но даже в шесть лет он такой же страшный и отстраненный, как его отец.

Возможно, я взяла его с собой в кафе, чтобы растопить лед на обратном пути в клинику.

И, возможно, он сказал мне, что его мама узнает.

После этого я немного обмочила свое платье.

Но я отвлекаюсь.

— Ты можешь предложить мне лучшего бывшего? — резко спрашивает доктор Лерер. Я опускаю голову и делаю вид, что набираю что-то на клавиатуре.

— Это богато, Стейси, — смеется доктор Мэтьюс.

— Я скоро ей стану, как только ты продашь свой дурацкий McLaren, чтобы оплатить мои судебные издержки.

Убейте. Меня. Сейчас. Почему мне всегда достаются билеты на самые худшие шоу в городе? Я никогда не была свидетелем живого предложения под цветущим деревом, но я могла бы написать книгу обо всех случаях, когда сталкивалась со стервозными бывшими, стреляющими друг в друга кинжалами в ресторанах, на парковках, а теперь, как ни смешно, и в клинике педиатрии.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь, женщина. Иначе мне придется попросить своих адвокатов проверить тебя на наркотики. Ты ни за что на свете не дождешься, что я продам McLaren.

— Я заслуживаю половину всего, что у тебя есть, Рис.

— Ты заслуживаешь того, чтобы тебя поселили в болоте и ты до конца жизни питалась консервированным мясом броненосца. Но я никогда не позволю этому случиться из-за нашего сына, — он поворачивается ко мне лицом. — Хорошего дня, секретарша, — и мне хочется сказать ему, что меня зовут Саванна, но я не настолько глупа, чтобы сделать это.

— Сьерра, да? — Доктор Лерер все еще сидит за стойкой регистратуры и дарит мне самую фальшивую улыбку, которую я когда-либо видела. Она выглядит так, будто ее плохо отфотошопили. Черты лица у нее четкие, но нельзя отрицать, что она больше похожа на модель, чем я когда-либо буду.

— Саванна, вообще-то.

Она наклоняется вперед, и ее консервативное декольте упирается в стол между нами.

— Хочешь дружеский совет? — От тебя? Без шансов.

— Конечно, мэм.

— Держись подальше от моего бывшего мужа, если хочешь сохранить работу. И свою голову.

Ого. Интересно, почему они расстались. Эти двое явно созданы друг для друга. История любви, написанная дьяволом.

Входная дверь распахивается, и входит женщина с коляской для двойни, широко ухмыляясь.

— Я пришла к доктору мечты. Прием в девять утра.

— Доктору мечты? — Я моргаю от удивления. Мне все равно, как это выглядит. Этот мужчина — не сон. Он даже не кошмар. Он — следующая стадия после смерти.

— Да! Доктор Рис Мэтьюс? Лучший педиатр в Провиденсе, — хихикает она. Точно.

Я хлопаю в ладоши и произношу фразу-мантру, которую Мелинда научила меня повторять.

— Очень приятно, миссис Джейкобс. Добро пожаловать в педиатрическую клинику "Мэтьюс и Лерер", где мы признаем, что доброта — это еще и мускулы. Могу я получить вашу страховую карточку?

Великолепная катастрофа

— Входите.

Я толкаю дверь в кабинет доктора Мэтьюса, раздраженная тем, что пришла без оружия. Этот человек — человеческая версия бульдозера. Он прислонился к столу, руки засунуты в карманы, рукава закатаны до локтя, а Даша Путешественница улыбается и машет мне рукой из-под галстука. Стетоскоп висит у него на плечах, имитируя то, как многие женщины хотели бы быть задрапированными на нем. Он разговаривает с матерью кричащего малыша, который пинает все в комнате — от стен до собственной матери. Доктор Мэтьюс держится уверенно, спокойно и властно. Он не повышает голос и излучает спокойствие.

— Через секунду закончим, — показывает он мне пальцем. Я жду у двери, пока он объясняет матери что-то про ушные инфекции и узкие туннели и выписывает ей антибиотики. Затем он присаживается на корточки с зажатой между пальцами палочкой и делает вид, что засовывает ее ребенку в рот. Ребенок открывает рот, но доктор Мэтьюс прижимает палочку к носу ребенка.

— Упс, — сухо говорит он, и ребенок разражается хохотом. Доктор Мэтьюс снова делает вид, будто пытается засунуть палочку в рот ребенку, но теперь прижимает его к щеке.

— Черт, — закатывает глаза Рис, вздыхая, и смех ребенка приобретает восторженный оттенок, от которого мое сердце трепещет.

Палочка прижимается ко лбу ребенка.

— Ух ты, теперь я действительно не могу попасть тебе в рот. Можешь показать мне, как это делается?

Ребенок кивает, берет палочку и кладет ее в рот. Доктор Мэтьюс ухмыляется, и, к сожалению, даже я должна признать, что его ухмылка впечатляет. Жаль, что сегодня она прикреплена к моему врагу.

— Мы собираемся потусоваться вместе в ближайшее время? — Рис наклоняет подбородок вниз, осматривая ребенка. Мальчик качает головой. Нет. — Да, надеюсь, что нет. Будь здоров, дружище.

Мать и ребенок прощаются, а я остаюсь, прислонившись спиной к противоположной от доктора Мэтьюса стене и упираясь в нее ладонями. Комната выкрашена в мягкий фиолетовый цвет и украшена простыми картинами в рамочках, искусно написанными благодарственными письмами и фотографиями детей, которых они с доктором Лерер лечили на протяжении многих лет. Этому человеку не больше тридцати пяти лет, но, похоже, он уже успел сделать неплохую карьеру.

— Канцелярские принадлежности, — говорю я, желая поскорее покончить с этим. На Риса Мэтьюса приятно смотреть, но я чувствую себя из-за него как в дерьме. Я не хочу проводить больше времени, чем нужно, с так называемым доктором мечты.

Он облокачивается на свой стол и смотрит на меня, и на секунду, по не поддающейся логике причине, мне кажется, что он раздевает меня глазами.

Медленно. Соблазнительно. Даже чувственно.

Как его голубые глаза скользят по моему цветастому винтажному платью, расстегивая пуговицы точными, умелыми воображаемыми пальцами. Я наблюдаю за тем, как напрягается его челюсть, горло перекашивается, а на губах появляется кривая ухмылка. Возможно, я схожу с ума, но мне все равно. От этого у меня восхитительно сжимается низ живота.

— Ты избавилась от этого причудливого фаллоимитатора?

— Мотивирующей руки? Нет.

— Кружка?

— Нет.

— Ручка?

Я поднимаю руку и почти триумфально размахиваю розовым шприцем. Он почти ухмыляется. Почти.

— Давай начнем с самого начала, хорошо? — Его тон сглаживает все опасения, возникшие у меня, когда я вошла в эту дверь. Наверное, самое время напомнить себе, что его бывшая несколько часов назад угрожала обезглавить меня, если я хоть раз посмотрю на него не так.

— Ладно, — колеблюсь я, все еще прислонившись спиной к одной из его стен. — Я за позитивные эмоции.

— Очевидно, — он приподнимает бровь, как будто это плохо.

Он подходит ко мне, и я хочу, чтобы мои глаза закатились обратно в свои впадины и я отдалась его невероятному аромату. К счастью, я этого не делаю. Он мой босс, он засранец, и он переживает очень грязный развод с моим другим боссом. Если этого недостаточно, чтобы не позволять доктору Мэтьюсу играть с моей головой, чувствами и сердцем, то давайте не будем забывать, что он старше меня минимум на двенадцать лет, если не больше. А мне всего двадцать два.

— Меня зовут Рис Мэтьюс, — он вынимает одну руку из кармана и протягивает мне. Я кладу свою маленькую ладонь в его огромную. Когда мы соприкасаемся, между нами что-то вспыхивает. Словно зажженный провод бомбы, обещающий взорваться. Воздух становится густым и насыщенным. В моем горле застревает дыхание пустынного ветра.

У Риса Мэтьюса суровое рукопожатие. Кожа у него грубая, руки большие, пальцы квадратные и чистые. Я глотаю воздух. Видит Бог, мне нужен кислород для работы мозга.

— Я Саванна Мартин, — отвечаю я.

— Саванна Мартин, — пробует он мое имя на губах. Мне нравится. Надеюсь, ему тоже. — Сколько вам лет, мисс Мартин?

— Двадцать два. — «А тебе?» спрашиваю я его с помощью силы телепатии. Очевидно, недостаточно громко, потому что он не отвечает.

— Практически младенец, — бормочет он, но это не мешает ему еще раз проверить мои младенческие кости. У меня клубничные светлые волосы, глаза цвета денег, пухлые губы и изгиб фигуры. Я — углеводы. Барби, которая знает, что для нее полезно, и предпочитает тако и мимозы, то есть углеводы. Пока что я не слышала жалоб от мужчин, с которыми встречалась, но мне хотелось бы иметь тощую фигуру его бывшей жены Кендалл Дженнер.

— Ну, мой педиатр не согласится. Он бросил меня, когда мне исполнилось восемнадцать, — промурлыкала я, и из моего горла вырвался безумный смех.

И тут он улыбается.

Не ухмыляется, не скалится, не лыбится, а действительно улыбается.

И. Это… Великолепно.

— Свежее мясо — наша профессия, — говорит он, и тут мне в голову приходит нечто безумное. Мы все еще пожимаем друг другу руки. Его пальцы касаются моего запястья, и не слегка. Он как будто массирует место, о котором я и не подозревала, что оно такое чувствительное и заряженное. Я сейчас умру. Я уверена в этом. Оргазм от рукопожатия — это ведь не дело, верно? Так почему же мои трусики такие влажные? И почему я так сильно сжимаюсь изнутри?

— Ну, тогда хорошо, что я просто секретарша, потому что я вегетарианка. — Из моего рта вылетает еще один бред. Я не должна следить за этим.

— Даже сейчас, мисс Мартин? — Он наклоняет подбородок вниз, и если он спрашивает меня, готова ли я сделать исключение для его мяса, то ответом будет его молния, скатывающаяся вниз, и мой рот на его члене. Но он не спрашивает об этом, напоминаю я себе. Он просто ведет светскую беседу. Светскую беседу, которую я грязно пересказываю в своем безумном воображении.

— Боюсь, что да, — облизываю я губы.

— Так скажите мне, мисс Мартин, вам нравится то, что вы видите?

Мои глаза расширяются и опускаются к его сочным губам. У него губы Купидона, прикрепленные к лицу модели Armani. Я начинаю беспокоиться, что действительно собираюсь кончить прямо здесь и сейчас. Этот мужчина слишком возбуждает.

— Я… — начала я, но он прервал меня.

— Я имел в виду клинику, мисс Мартин. Не нужно сгорать от покраснения. Стены здесь новые.

Конечно, он имел в виду мое новое место работы.

— Пока что это интересно, — игнорирую я подколку. — Работа довольно простая.

— Тогда почему я слышу в вашем голосе неуверенность?

— Из-за начальства, — признаюсь я, встретив его взгляд.

— А что не так с вашим начальством?

Сразу скажу: с моими боссами все в порядке. Вы ненавидите друг друга и меня. Вокруг столько негатива, что, боюсь, воздух потемнеет, когда ты войдешь в комнату.

— Ничего, — прочищаю я горло. — Но из-за того, что нас здесь только трое, кажется, что здесь слишком…

— Тесно? — спрашивает он, преодолевая расстояние между нами длинным шагом. Я чувствую его запах и тепло его тела, пульсирующее напротив моего. Мне хочется застонать и укусить его за плечо. Но вместо этого я смотрю ему в глаза и киваю. В этой ситуации нет ничего профессионального, это точно.

— Не волнуйтесь, мисс Мартин, доктор Лерер не задержится здесь надолго. — Его дыхание обдувает мое лицо, и да, теперь официально доказано, что рукопожатие может вызвать оргазм, потому что, как только он убирает мою руку, миллион нервных окончаний, вспыхнувших по всему телу, заставляют меня подавить стон. Я приваливаюсь к стене позади меня, ноги дрожат, соски напряжены, а рот раскрыт в маленьком удивлении. Это не огромный оргазм. Это тихий, сотрясающий землю оргазм.

Я не поднимаю глаз, чтобы проверить, заметил ли он. Я не могу. Я никогда не переживу этого. Это самый неловкий момент в моей жизни.

— Пессимизм, царящий здесь, опьяняет, — выдыхаю я.

— Оптимизм, который ты рассыпаешь вокруг, как обкуренная фея, тоже не так уж велик, — язвительно говорит он, бросая на меня предостерегающий взгляд. — И, кстати, я знаю, что ты накормила моего сына замороженным йогуртом. Он мне все рассказывает. — Я тяжело сглатываю, но не извиняюсь. Благодаря этому обмену мнениями я быстро прихожу в себя после оргазма.

— А доктор Лерер знает, что вы планируете вытеснить ее? — бормочу я, проводя рукой по волосам. Если босс "А" планирует убрать босса "Б" без ее ведома, то все здесь станет еще запутаннее. Я не знаю, что Стейси делала с Рисом, но уверена, что он вел себя с ней по-детски, как ублюдок. Я знаю, что пытаюсь объяснить себе, что подписала здесь контракт всего на шесть месяцев. Конечно, я смогу справиться с их драмой, пока не найду что-нибудь получше.

— Она и хочет, и не хочет. Она была бы глупа, если бы не выяснила это сама, но я не очень-то разговорчив. — Его честность застает меня врасплох.

— У вас есть общий ребенок, — напоминаю я ему. Теодор — не самый веселый мальчик, которого я встречала, но он все еще шестилетний, невинный малыш. Он заслуживает большего, чем ему предлагают сейчас в отделе поведения.

— Я прекрасно понимаю. К чему ты клонишь?

— Постарайтесь быть более сговорчивым. Не для нее. Для него.

Рис Мэтьюс упирается локтем в стену над моей головой и ухмыляется. В этот момент где-то в аду у демона появились крылья.

— Я умею драться. И побеждать. А вот хорошо играть? Не очень.

Я делаю шаг в сторону, подальше от его тела. Он либо пристает ко мне, либо пытается ударить. Ни один из вариантов меня не устраивает.

— Сэр, что… что насчет канцелярских принадлежностей?

Рис Мэтьюс снова наклоняется ко мне, вынимает из моих волос карандаш, удерживающий мой пучок на месте, и подносит его к уху. Его глаза опускаются к моему декольте, и он распускает еще одну восхитительную ухмылку.

Его губы нависают над моим ухом, и мы практически дышим одним воздухом, когда он говорит:

— Думаю, я получил все, за чем вы сюда пришли, мисс Мартин. Закройте за собой дверь.

Миллиардер и принцесса

Две недели спустя

Две недели я забирала торжественного, снобистского Теодора Мэтьюса из школы — парню шесть лет и скоро шестьдесят — и приводила его в клинику, чтобы он пообщался с отцом в перерывах между приемами. Меня никогда не бывает рядом, когда они вместе, но Теодор говорит мне, что отец учит его латыни, истории и игре в шахматы. Может, доктор Мэтьюс и сволочь для всего мира, но я скажу одно — он точно любит своего ребенка.

— Можно мне еще замороженного йогурта?

— Ты собираешься сдать меня своему отцу? — Я сужаю глаза, бросая на него взгляд через зеркало заднего вида. У него платиновые волосы и лесные глаза его матери, но отцовская способность заставлять тебя хотеть ему понравиться.

— Возможно. Но он не собирается тебя увольнять. Он говорит, что с ним никто не мирится.

— Тогда, наверное, да. Но я принесу тебе маленькую порцию. Тебе не нужен весь этот сахар. — К тому же я плачу за это из своего кармана, а я стараюсь экономить.

Две недели я встречаю встревоженных мам, детей, новорожденных и ничего не понимающих пап и провожаю их до кабинетов доктора Лерер и доктора Мэтьюса.

Две недели я готовлю домашнее печенье и ставлю тарелку на стойку администратора, играю с захворавшим малышом, когда его мама кормит грудью младшую сестру, и помогаю подростку, пришедшему на прививку, рассказывая, что прокалывать язык совсем не так больно.

Две недели я ела вегетарианские тако во время обеденного перерыва, смотрела на дверь доктора Придурка и думала, почему он так ненавидит свою бывшую жену и почему я зациклена на вопросе, холост он или нет?

Две недели никакого личного общения с доктором Мэтьюсом. До вчерашнего дня.

В середине утра мы с доктором Мэтьюсом столкнулись по дороге в туалет.

— Извините, — пробормотала я.

— Ты первая. — Он махнул рукой.

— Ни в коем случае. Мне понадобится время, — сказала я, и мои глаза расширились от ужаса, когда я поняла, что я сказала. Он изогнул бровь.

— В холодильнике есть сливовый сок.

— Гадость, я имею в виду, что мне нужно заново нанести макияж. Влажность на улице просто убивает меня.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Это комплимент? — Я не должна поощрять ничего, что хоть отдаленно напоминает флирт, но я поощряю. Потому что у меня, видимо, есть желание умереть.

— Это правда. — Его голос был сухим.

— Тогда я приму это как комплимент, потому что обычно люди не выглядят так потрясающе без макияжа. — Мысль была удручающей, но верной. Еще одна бровь была приподнята в честь этого замечания.

— Я плохо выгляжу? — спросил он.

— Вы выглядите… — Потрясающе. Охуенно. Чертовски красиво. — Вы выглядите просто великолепно, доктор Мэтьюс.

— Ну, я не накрашен.

Я хочу, чтобы ты также не был одет, подумала я, и в результате на моих губах искривилась легкая улыбка. Он улыбнулся мне так же, и его плечо коснулось моего, когда он проходил мимо меня, чтобы открыть дверь в уборную. Его губы нашли мое ухо, и он прошептал:

— Да. У меня такая же мысль, мисс Мартин.

Но он не мог этого сказать.

Он не мог… ведь так? Конечно же, нет, верно? Черт, это будет один долгий вечер, когда я буду переживать этот момент снова и снова.

Доктор Лерер редко обращает на меня внимание. Рис, по крайней мере, приветствует меня словами "доброе утро, мисс Мартин", "приятного вечера, мисс Мартин" и "ко мне в кабинет, мисс Мартин", что он и сказал мне сейчас, когда я сижу за стойкой регистрации и вяжу пинетки для будущей клиентки, которая пришла сюда вчера с дочерью. Я вскакиваю и иду за ним в его кабинет, оставляя приемную без присмотра, хотя уже почти девять часов и пациенты должны поступить в любую минуту.

— Закрой дверь, — приказывает доктор Мэтьюс, усаживая свой великолепный зад за письменный стол. Сегодня на нем бледно-серые брюки, голубая рубашка на пуговицах и галстук в стиле "В поисках Немо". Стетоскопа пока нет. У него двенадцать баллов из десяти, о чем свидетельствуют мои влажные трусы.

— Чем могу быть полезна, док?

— У нас проблема.

— Вы можете рассказать подробнее?

— Боюсь, ты не справилась со своей так называемой простой работой. — Он бросает мои слова обратно в меня, его лицо безмятежно.

У меня сердце замирает в горле, а на руках выступает пот, которым можно смазать бегемота, пока он не спеша включает компьютер и просматривает какую-то программу, которую я не могу различить, а затем поворачивает монитор в мою сторону. Я узнаю размытые кадры с камер наблюдения, установленных вокруг клиники. На них видно, как я сижу за стойкой регистратуры, читаю "Миллиардера и принцессу", закусывая нежирным Принглсом и запивая кофе со льдом. Я прищуриваю глаза, пытаясь придумать оправдание своему поведению. Правда в том, что доктор Лерер и доктор Мэтьюс — хирурги, специализирующиеся на врожденных дефектах. Они работают за пределами клиники три раза в неделю, поэтому здесь обычно не так много народу. У меня неприлично много свободного времени, а все интересные сайты заблокированы на компьютере в регистратуре, поэтому единственным источником развлечений остается чтение.

— Ты видишь, в чем здесь проблема? — Его голос холоден, а презрение в его тоне вызывает у меня желание дать отпор. Вместо этого я слабо киваю. Мне нужна зарплата.

— Что ты читала? — Он проводит рукой по невидимой пыли на столе.

— Книгу.

— Я вижу, мисс Мартин. Мои глаза еще не подводили меня. Как называется книга?

Мои глаза умоляют его отказаться от вопроса, уйти от темы или просто уволить меня, прежде чем мне придется отвечать ему. Он проводит большим пальцем по нижней губе, ожидая ответа.

— Ну?

— Принцесса и миллиардер, — говорю я, шипя слова, словно они ядовитые.

Доктор Мэтьюс увеличивает обложку книги на своем экране. Меня охватывает спонтанное желание заползти под плитку и жить там до дальнейших распоряжений. На обложке отчетливо виден мускулистый мужчина с многочисленными татуировками, держащий женщину за волосы, его губы приближаются к ее губам.

— Ты сказала, что ты вегетарианка, — заявляет доктор Мэтьюс. Мои брови опускаются в замешательстве.

— Да.

— Тогда почему тебе нравятся мясоеды?

Я фыркаю и смеюсь, но он остается непроницаемым. Мое лицо искажается в гримасе. Я провожу рукой по своему цветастому платью в стиле ретро.

— Я больше не буду читать на работе. В любом случае, я делаю это только тогда, когда вижу, что у вас свободный график. Я бы никогда не запятнала репутацию этого прекрасного заведения… — начинаю я, но он прерывает меня.

— У тебя есть парень? — В вопросе чувствуется настоятельная необходимость, и это выводит меня из равновесия.

— Простите?

— Ты меня слышала.

— Слышала, конечно, но не понимаю, какое это имеет отношение к вам.

— А моя задница — твое дело? Потому что на камере наблюдения видно, как ты двадцать минут подряд ее разглядывала, когда я вчера разговаривал с мисс Брукхаймер и стоял к тебе спиной.

Он снова показывает на монитор, перематывая время назад, и, конечно, я любуюсь его задом, как будто это мой первенец делает первый шаг.

— Сэр, вы проводите ужасно много времени, просматривая видео с камер наблюдения. Вы ведь знаете о такой штуке, как телевизор? Там есть кадры получше. — Отредактированные. С сюжетами, красивыми людьми и все такое.

— Мне не нужен телевизор, Саванна Мартин. Единственная симпатичная особа, которая меня интересует, стоит передо мной, и на ее платье красуется пятно от возбуждения. А теперь ответь на мой вопрос. У. Тебя. Есть. Парень?

Господи, остановись.

— Да, — краснею я. Не знаю, почему я так говорю. У меня не только нет парня, но и почти нет друзей. Моя школьная группа распалась и разошлась в разные стороны, когда мы уехали в колледж, и я единственная, кто был достаточно глуп, чтобы вернуться. Вечерами я ем попкорн Skinny Popcorn и смотрю Jeopardy с мамой. Иногда я участвую в онлайн-викторинах с отцом. На этом моя социальная жизнь исчерпывается. И хотя меня посещают незаконные мысли о моем боссе, я не могу не сказать ему об этом, особенно после того, что он сказал о моем пятне возбуждения. Я опускаю взгляд. Мое платье сухое. Я слышу, как он хихикает. Он знал, что я проверю. Придурок.

— Это сексуальное домогательство. — Мои зеленые глаза сужаются до щелей, и я складываю руки на груди.

— Это восхитительная прелюдия, которая вот-вот материализуется и взорвет твой гребаный мозг. Может быть, не сегодня. Может быть, даже не на этой неделе. Но я наблюдаю за вами, мисс Мартин. Все время. Ты, блядь, хочешь меня, и ты добьешься своего. Раньше, чем ты думаешь. Как его зовут?

— А?

— Этот твой воображаемый парень. У него есть имя? — Он встает со своего места, и я умоляю себя не опускать глаза к его брюкам, потому что мне кажется, что я вижу вполне определенную эрекцию, напряженную против натянутой ткани его брюк, и мне хочется плакать от радости. Сердце безжалостно колотится в груди, когда Рис делает размеренные, контролируемые шаги в мою сторону. Я растаю в его руках. Он станет моим концом. Возможно, это звучит слишком драматично, но именно так я себя и чувствую. Свежее мясо, — звучит его голос в моей голове. Он хищник, и я хочу, чтобы он полакомился мной. Я хочу, чтобы этот зверь слизал все со своей тарелки.

— Его имя, — напоминает он мне в третий раз, проходя через всю комнату к тому месту, где я стою у двери.

— Ной. — Уайли. Из сериала "Скорая помощь", мое первое увлечение.

— Сколько лет Ною?

— Двадцать семь. — Мое счастливое число.

— Где живет Ной? — Он произносит это имя как ругательство. У меня в груди начинают кружиться бабочки. Что они там делают, мне неясно.

— Здесь, в Провиденсе.

— Чем он занимается?

— Он продавец. — Я почти уверена, что описываю парня, который пытался убедить меня сменить мобильную сеть на противоположной стороне улицы. Волос на лице у него было столько, что хватило бы на небольшой остров.

— Где у вас было первое свидание?

— Я….что-ж… хм… Старбакс? — Я отвечаю на его вопрос вопросом. Он совершенно застал меня врасплох. Я обнажаю зубы, разочарование волнами накатывает на меня. — Я не хочу тебя. — Я лгу. Потому что правда неудобна и опасна, а еще потому, что, честно говоря, я смертельно боюсь его будущей бывшей жены. Не говоря уже о том, что я чувствую привязанность к своей голове. Я бы хотела сохранить ее в целости и сохранности.

— Не хочешь, да? — Он хихикает, когда мы оказываемся лицом к лицу. Его кедровый аромат и невероятный рост заставляют меня чувствовать себя маленькой и восхитительной. Как лакомство, которое нужно развернуть и съесть. — Если я тебя поцелую, — его теплое дыхание щекочет мне лицо. Я почти чувствую вкус его зубной пасты во рту: — Ты будешь кричать, чтобы я остановился? — Он уверенно просовывает руку под мое платье до колен, слегка наклоняясь. Кончики его мозолистых пальцев скользят на север — самоуверенно, дразняще, злобно, — перехватывая дыхание и оставляя горло пересохшим и сырым. Это толчок электричества, который пронзает мой позвоночник и делает все мое тело теплым и вялым, заставляет меня сдаться и откинуть голову назад. Его губы теперь на моей ключице, теплые и мягкие, гораздо более пьянящие, чем те, о которых я мечтала, когда просовывала руку под одеяло каждую ночь с тех пор, как мы впервые встретились. — А может, ты будешь кричать, чтобы я взял тебя, чтобы трахнул. Здесь. Вопреки этой двери, вопреки здравому смыслу, вопреки гребаным правилам?

Черт возьми, даже Иисус не поможет мне сейчас. Я у этого человека. Он имеет меня, и он это знает.

Рука доктора Мэтьюса теперь внутри моих трусиков. Повторяю… в моих трусиках. И это никак нельзя приукрасить — я вся мокрая. В самом деле, звук его игры с моей промокшей кожей наполняет воздух между нами, когда его пальцы наконец встречаются с моей разгоряченной плотью, массируя мой клитор с вожделением, которое он позаимствовал из моих трусиков.

— Молодец, — шепчет он в ложбинку моей шеи, приподнимаясь, чтобы потянуть зубами мочку моего уха. — Ной делает тебя мокрой, готовой и умоляющей?

— Н-нет, — заикаюсь я, откидывая голову назад и ударяясь ею о дверь. Я игнорирую боль и громкий стук. Как и Рис. Закрыв глаза, я легко теряю представление о времени, месте и о том, с кем я нахожусь в этот момент. Все, что я чувствую, — это удовольствие, вырывающееся из каждой клеточки моего тела. Мои трусики так полны его рук, что обтягивают мою талию, а он работает со мной так тщательно, что я знаю: оргазм вот-вот разорвет меня на части в любую секунду. Мой первый был прелюдией к тому, как этот уничтожит меня как физически, так и эмоционально. Я нахожусь между ним и дверью, тяжело дыша, когда он одной рукой хватает меня за бедро, а другой обхватывает за поясницу.

— Ты, блядь, кончила, когда мы пожимали друг другу руки. — В его голосе звучит угроза и территориальная, хищная нотка, когда он проводит губами по моей длинной шее до подбородка. Еще один мягкий, требовательный укус, затем его горячий рот оказывается на моем, но он дразнит, а не целует. Говорит — не поддается. — Ты возбудилась от меня. Сжимая. Мою руку. Представь, что ты почувствуешь, когда я буду трахать тебя в сиськи до беспамятства, а я буду опускаться на тебя, когда мы будем в "шестьдесят девять" в моей машине. Вас когда-нибудь трахали в машине за пять миллионов долларов, мисс Мартин?

— Н…н…не могу сказать, что я это сделала. — В этот момент я уверена, что у меня не осталось ни костей, ни мозговых клеток. Я привалилась к двери, пока он творил свою магию под моим платьем и трахал меня тремя пальцами, одновременно массируя мой клитор большим пальцем. Я стону, хватаю свою грудь и разминаю ее через ткань платья. Это слишком много… и в то же время недостаточно. Мне нужен он весь. Я откидываю голову на стену.

— Сожмись вокруг моих пальцев, — приказывает он. Я сжимаюсь. Он вздрагивает, его лицо искажается от удушливого удовольствия. — Так, блядь, туго. Я собираюсь разорвать тебя, как бумажную куклу. И не ошибайся, Саванна Мартин, я получу от этого огромное удовольствие.

— Я кончаю, — это все, что я могу сказать. Торопливость слишком велика. Я сгораю под его взглядом, прикосновениями и чарами.

— Знаете ли вы, мисс Мартин, что моя семья владеет компанией Gevaldi Pharmaceutical? Я миллиардер, — его голос хриплый и напряженный, и это происходит. Это действительно происходит. Я кончаю на все его пальцы, издавая долгий, напряженный рык. Я чувствую, как соки стекают вниз, по всей его руке. Моя потребность в нем. Мое поражение. — И ты будешь моей принцессой. Я правильно понял? — спрашивает он. Но прежде чем я успеваю ответить — прежде чем я нахожу слова, — его губы набрасываются на мои, и он дарит мне такой дикий поцелуй, какого у меня еще никогда не было. Его язык проникает в мой рот, танцует вокруг, требует, держит в плену, не давая мне дышать.

Мы сливаемся друг с другом у двери. Я бездыханна, беспечна, разрушена; я — остатки той девушки, которой была до того, как вошла в офис сегодня утром. Короче говоря, я — официально его.

Его рот на моем — идеальная пара, и мы находим свой ритм, который принадлежит только нам. Я держусь за обе его щеки, целуя.

— На моем платье не было пятен от возбуждения, — это все, что мне удается сказать, когда наши губы наконец разъединяются. Его рот выглядит опухшим и болезненным, так что мой, должно быть, кровоточит.

— Теперь есть. — Он вынимает руку из-под платья и вытирает мои соки. Усмехнувшись и покачав головой, он возвращается к своему столу, выглядя так же спокойно, как и тогда, когда я только пришла сюда. Ни один волос не выбился из прически. Его щеки, в отличие от моих, такого же человеческого цвета, как у прирожденного хищника. Не покрасневшие. Не взволнован. Ничего.

— Это все, мисс Мартин. — Сталь в его голосе говорит мне, что представление окончено, и он падает обратно на свой стул, оставляя меня ошеломленной и растерянной. — Вы свободны.

Быстрые свидания

На следующий день я пишу доктору Мэтьюсу и доктору Лерер письмо, в котором извиняюсь за то, что не могу забрать Теодора из школы. Моя машина в ремонте — она досталась мне от родителей, и она примерно моего возраста, — но я предлагаю им воспользоваться услугами приличной службы такси, которая имеет сидения для детей. Оба врача не отвечают. Когда Рис вошел сегодня, похожий на поставщика оргазма в человеческий рост (чем он, в сущности, и является), он был даже на градус теплее, чем обычно.

— Доброе утро, мисс Мартин, — сказал он, закрывая за собой дверь в кабинет. Доктор Лерер прошла мимо приемной, как будто меня не существовало, лаяла на несчастную душу по ту сторону линии своего мобильного телефона. Я чувствую облегчение из-за отсутствия зрительного контакта с ней и чувствую себя настолько виноватой, что могу взорваться. Я прекрасно осознаю, что Рис следит за каждым моим шагом через камеру наблюдения, поэтому сижу прямо и делаю вид, что просматриваю файлы пациентов, а сама мысленно пытаюсь вспомнить, не ковырялась ли я здесь в носу случайно.

Мне отчаянно хочется повторить то, чем мы поделились вчера, хотя я никогда в жизни не чувствовала себя такой виноватой. Конечно, Рис одинок. Очень одинок. С его недавней бывшей у него все кончено, и они общаются в основном через адвокатов. Но формально он все еще женат. И он все еще мой босс. Добавьте к этому тот факт, что я даже не знаю его возраста и что он уже отец — вдруг у родителей Теодора есть шанс снова быть вместе, а я ему все испорчу? Я почему-то сомневаюсь в этом. Эти двое не должны быть вместе с тем количеством яда, которое они извергают друг на друга. Масло и вода. По крайней мере, так я пытаюсь себе внушить.

В два часа дня я собираю свои вещи и готовлюсь к тому, что Линда возьмет их на себя. Несмотря на то, что официально мой рабочий день заканчивается в два, я всегда стараюсь быть рядом с Теодором в три, но сегодня не могу. Я всегда подвожу его до клиники, и после того как Линда, вечерний администратор, приветствует его, я возвращаюсь домой. Первый чек за мою работу пришел несколько дней назад, и они действительно платят мне за дополнительные часы. Так что я с большим удовольствием перекушу в Старбаксе и съем кекс по дороге в школу Теодора.

На самом деле, я немного расстроена тем, что не увижу Теодора сегодня. Мне кажется, он начинает оттаивать.

Линда заходит в клинику — ей шестьдесят с небольшим, одинокая женщина, носящая униформу из кошачьих свитеров и давешнюю вьющуюся стрижку, — и мы молча обмениваемся романтическими книгами под стойкой регистратуры, как дилер и наркоман.

— Твоя последняя книга была просто фантастической, очень сексуальной, — подмигивает она мне за своими толстыми очками для чтения. Я знаю, что Линда, должно быть, одинока, потому что каждый раз, когда мы встречаемся, она говорит со мной на ухо в течение тридцати минут. Я давно собиралась спросить ее, не хочет ли она выпить кофе в выходные, мне бы тоже не помешала компания. От одного вида ее улыбки над книгой у меня сердце замирает.

— Чего я точно не могу сказать об историческом романе, который ты подарила мне на прошлой неделе. Ну что ж. По крайней мере, теперь я знаю больше о Первой мировой войне. — Мы оба хихикаем. Я беру свою сумку и собираюсь выйти за дверь, когда слышу позади знакомый голос.

— Остановись.

Я так и делаю. Не потому, что я послушна — хотя я и послушна, — а потому, что его голос обладает чем-то таким, чего нет ни у кого другого. Такой властью, которая заставит тебя сделать практически все. Я чувствую, как вибрирует мой позвоночник, когда он делает длинные шаги ко мне, но я не оглядываюсь. Предвкушение — часть нашей игры. Я приветствую его.

Я чувствую, как его дыхание щекочет мою разгоряченную шею, а колени поджимаются.

Только не перед Линдой, думаю я, затаив дыхание. Давай сохраним наши секреты.

— Куда это ты собралась? — шепчет он.

— Линда здесь, — предупреждаю я. Его рука находит мое плечо и крутит меня на месте.

— Мне плевать. Куда ты собралась без машины? Кто тебя возит?

Святая, собственническая, мудацкая горячность. Еще одна пара трусиков рассыпается в прах. Я делаю вид, что проверяю часы. Я одна из немногих в моем возрасте, кто до сих пор ходит с часами — они достались мне от бабушки. Это винтажный браслет-штучка, который напоминает мне о более романтичном периоде, в который я хотела бы попасть. Я знаю, что Линда следит за каждым нашим шагом, и я ненавижу это… но в то же время мне это нравится. Нелепо? Согласна.

— Убер, — дергаю я подбородком.

— Садись в мою машину и жди. Я буду там через пять минут.

— Я справлюсь с Убером.

— Никто не утверждал обратного, Чудо-женщина. Мы едем на машине. Это заявление, а не просьба. А теперь двигайся, — наклонив голову, он жестом велел мне выходить.

Его машина припаркована перед окном его офиса, так что он всегда может проверить ее. Она стоит в задней части здания, так что пациенты не видят, что их милый доктор мечты, педиатр водит монстра за миллион долларов, который выглядит опаснее, чем если бы вы окунули ноги в огонь.

Черный спортивный автомобиль подмигивает мне, все его сексуальные изгибы и глянцевая отделка привлекают внимание. Я стону и смотрю, как пассажирская дверь скользит вверх, словно Бэтмобиль, и закатываю глаза на глупую дорогую игрушку. С любым другим мужчиной я бы посмеялась над этим автомобилем с синдромом маленького члена. Но с Рисом я точно знаю, почему он водит эту машину. Чтобы позлить Стейси. Это должно, по крайней мере, заставить меня не хотеть спать с ним.

Но этого не происходит.

Не происходит, потому что часть меня — непрактичная, нелогичная часть — отчаянно хочет верить, что у него есть причины относиться к Стейси так, как он это делает.

Внутри машины удивительно просторно. В то же время она очень похожа на кабину пилота. Слишком много кнопок. Я скрещиваю руки на груди и стараюсь не упиваться его запахом. Это место — охуенный центр. Предположительно, мы собираемся забрать Теодора. Куда именно мы посадим его в эту машину? Может, доктор Мэтьюс планирует выбросить меня на обочину шоссе и уехать.

Мой мозг работает сверхурочно, и я даже не замечаю, как Рис пригибает голову и устраивается перед рулем.

Миллиардер.

Красавчик.

Доктор.

Он должен быть импотентом… или серийным убийцей. Что-нибудь, чтобы разбавить все это альфа-добродушие.

— Мне ужасно хочется проехаться в этой штуке, — признаюсь я и чувствую, как вздрагивает его плечо, когда он хихикает рядом со мной. Это тот вид смеха, который я молюсь услышать каждую ночь перед сном. Такой, который способен изменить жизнь.

— Я хороший водитель, — он сжимает мое бедро.

— Все мужчины так говорят.

— Не все мужчины профессионально занимаются гонками.

— Ты этот мужчина? — Я вздергиваю бровь. Мы ловим взгляд друг друга, и его рука перебирается с моей ноги на центральную консоль. Наши пальцы переплетаются. Они похожи на два кусочка сложной головоломки. Идеально. По моему телу пробегают мурашки, и я гримасничаю. Этот человек имеет надо мной слишком большую власть, а я все еще не определилась, как он собирается ее использовать.

— Я хорош во всем, за чем стоит гоняться, мисс Мартин, и всегда прихожу к финишу раньше своих соперников.

— Бедная Стейси, — слышу я от себя и тут же жалею об этом. Это не мое дело.

— Бедный Ной, — закатывает он глаза, имея в виду моего воображаемого парня. Я смеюсь, когда он шепчет мне на шею: — И счастливчик.

После адской поездки, во время которой я чувствую, как моя спина прилипает к сиденью (этот зверь очень быстр, и за время нашего короткого путешествия Рис воспользовался двумя шоссе, которые, как я уверена, ему не нужны), он подъезжает к обочине усаженной деревьями улицы.

На нас смотрит полностью перестроенный колониальный дом с черными крышами, выкрашенный в первозданный белый цвет. Передний двор по-королевски ухожен. Трава радиоактивного зеленого цвета и подстрижена как морской еж. Это тот дом, в котором мне не хотелось бы жить, потому что полы не скрипят, краска не сколота, а на столешнице нет пятен, навевающих смешные воспоминания. Такой безликий, великолепный архитектурный объект, которому не хватает индивидуальности. Я цепляюсь за ремень безопасности, словно это мой спасательный круг, и закусываю губу, глядя великолепный дом доктора мечты.

— О чем ты думаешь, Савви? Позволь мне заглянуть в твою хорошенькую головку.

— Савви? — Я поворачиваю голову, не в силах скрыть улыбку. Он насмехается.

— Только не говори, что тебе это не идет. Тебе понадобилось два дня, чтобы принять работу. Ты командовала нами и сделала приемную своей. И ты сохранила эту причудливую руку "дай пять", хотя она, возможно, вызывает у маленьких детей кошмары, которые останутся у них на всю жизнь. Ты знаешь, что делаешь.

— Похоже, я разбираюсь, — я заправляю за ухо прядь бледных волос и пожимаю плечами, смакуя комплимент. Я не особенно застенчива, но Рис пробудил во мне что-то робкое. Впрочем, что бы ни произошло между нами, все случилось быстро. В одну минуту я собирала вещи, чтобы уехать из Сакраменто, а в следующую оказалась прижатой к двери в кабинете моего нового босса, пока он проводил вагинальный осмотр… что стало для меня неожиданностью, поскольку он не акушер-гинеколог.

— Ты находчивая девушка, — Рис облизнул нижнюю губу, его голубые глаза опустились к моему рту.

— Но я здесь не поэтому.

— Нет. Не поэтому. Ты здесь, потому что мне нравятся твои платья в стиле Грейс Келли, и мне не терпится увидеть, что под ними скрывается. Ты здесь, потому что позволяешь детям играть с тестом для печенья, которое приносишь из дома, даже если это нарушает примерно десять тысяч правил техники безопасности. Ты здесь потому, что кормишь моего сына замороженным йогуртом за свой счет просто потому, что он от этого счастлив, и даешь Одинокой Линде романтические книги, чтобы они составляли ей компанию, — он делает глубокий вдох, и я тоже, потому что не знала, что Линду прозвали Одинокой Линдой. Теперь, когда я знаю, я чувствую себя еще хуже из-за того, что до сих пор не предложила наше свидание за чашкой кофе. — Короче говоря, ты здесь, потому что тебя совершенно невозможно не любить, хотя я и пытался тебя ненавидеть, поверь мне.

— Спасибо, наверное, — бормочу я.

— Не стоит. Если бы это зависело от меня, твоя причудливая задница убралась бы отсюда через секунду.

Я хихикаю. Ничего не могу с собой поделать. Есть что-то невероятно сексуальное и пикантное в мужчине намного старше тебя, который не может устоять перед твоим обаянием. Тот факт, что он потратил годы на изучение каждой извилины и клетки человеческой анатомии и знает, как работать с каждым атомом, определенно является бонусом.

— Не знаю почему, но ты мне тоже нравишься, — признаюсь я, с болью осознавая, в какой неловкой ситуации мы оказались. Мы в его машине, перед его домом, двигатель не работает, а люди, проходя мимо, глазеют на его сверкающую машину. — Независимо от того, что я к тебе чувствую, ты все еще женат, и мы не можем повторить то, что делали вчера. Я не такой человек.

Я даже не знаю, какая я, — грусть сжимает мое сердце. Но я определенно в беде.

— Только на бумаге. Мы завершаем развод, надеюсь, к концу следующего месяца.

— Я не хочу нести ответственность за распад брака.

— Это смешно. Мы расстались задолго до того, как я узнал о твоем существовании.

— Она пытается сохранить цивилизованность, — говорю я, хотя не уверена, что Стейси любезничает с утренним Рисом, потому что боится его или потому что хочет сохранить цивилизованность.

Он опускается на свое место и проводит пальцем по своим вороньим волосам, вздыхая.

— Это сложный случай.

— Потому что здесь замешаны большие деньги? — Я наклоняю голову набок, изучая его.

— Потому что здесь замешано много дерьма. Но, да, денежная часть не делает дело проще. Когда мы со Стейси поженились после окончания медицинской школы, она подписала брачный контракт. Она должна была получить только половину того, что мы заработали за эти годы, но, конечно, она хочет больше.

Я молчу, глядя на свои бедра. Игривое настроение улетучилось, но я чувствую облегчение. Тот факт, что мы затронули тему слона в комнате, напоминает мне, что слон есть, и он может устроить большой хаос в посудной лавке, которой является мое сердце.

— Я разведенный человек, — говорит он.

— Не на бумаге, — отвечаю я. — И ты — мой босс. И твоя жена меня ненавидит.

— Бывшая жена, — выделил он. — И она ненавидит всех. Мне наплевать на нее, Саванна. Меня волнует только Теодор. Не превращай неважный вопрос в проблему. Это не один из тех случаев, когда мужчина говорит, что разведется с женой, а в итоге остается с ней. По-моему, совершенно ясно, что ад замерзнет миллион раз, прежде чем мы со Стейси станем вежливыми друг с другом.

— Она угрожала мне, — заметила я. — Говорила, чтобы я не… была с тобой. — Я чувствую себя стукачкой, но он должен знать, что будут последствия, если она узнает. Рис откидывает голову назад и смеется.

— Не волнуйся о ней.

— Я волнуюсь.

— Не надо.

Я обдумываю это в голове, пока Рис тянется к моему ремню безопасности и расстегивает его.

— Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

Мои ноги тяжелые, как камни, пока мы идем в его дом. Внутри дизайн интерьера такой же великолепный, как и снаружи. Минимализм. Классика. Сдержанно. Деревянный пол повсюду, тяжелый дуб и мягкие голубые тона. Я сильно влюбляюсь в этого человека и жадно глотаю любой намек на его личность в этом месте. Клюшки для гольфа, прислоненные к стене гардеробной. Маленькие гоночные машинки, выстроившиеся на полках библиотеки в гостиной. Выдержанный скотч у его кресла с видом на окно.

Рис берет меня за руку и ведет на задний двор через свою огромную кухню. Только это не задний двор. Это чертов тайный сад. Это идеальное место, чтобы помечтать или погрузиться в книгу. Я сажусь на белую деревянную скамейку под массивными деревьями. Я кладу ладонь на сердце и чувствую, как оно бешено пульсирует, вплоть до пальцев ног. Рис обнимает меня сзади, его горячий рот тянется по моей шее.

— Английская литература, да?

Моему мозгу требуется несколько секунд, чтобы уловить смысл его слов.

— Это непрактичная степень, но я не люблю ничего больше, чем зарываться носом в хорошую книгу, — предлагаю я.

— Это романтично, — обнимает он меня рукой сзади, — честно, — наклоняет мою голову и захватывает нижнюю губу между зубами, всасывая ее в свой горячий рот. — И это ты. Так что я определенно одобряю.

Рис читал мое резюме. Откуда еще ему знать, что я изучала в колледже?

Это осознание льстит, но уже не удивляет меня. Я отключаюсь от него, помня, что не хочу, чтобы ситуация обострялась — по крайней мере, пока не решится вопрос с разводом, — и иду в роскошный сад с сиренью, ирисами, тюльпанами и голубыми звездами, шелестящими на мягком послеполуденном ветру. Я тону в этом моменте, представляя, каково это — иметь доступ к этому саду постоянно. Вдыхать запах цветущих деревьев, пока глаза глотают восхитительные абзацы моих любимых авторов. Затем я поворачиваю голову в сторону Риса и вижу, что он стоит в патио и смотрит на меня, словно пытаясь что-то решить.

— Теодор! — Я захлопываю рот рукой, понимая, что мы забыли забрать его сына. — Уже половина третьего!

Тревога бурлит в моих венах, но Рис только смеется, качая головой.

— Сегодня о нем позаботится мама. Это будет выглядеть лучше, когда она попытается подать на полное опекунство, которое, к сожалению, она, скорее всего, получит. — И впервые с тех пор, как я его встретила, доктор Мэтьюс звучит не как сексуальный и самоуверенный человек. Он звучит… горько.

— Не будь так уверен, — я наклоняюсь, чтобы понюхать розу, которую держу одной рукой, и закрываю глаза. — В последнее время родители довольно часто делят опекунство.

— Ну, наш случай необычный, — пробормотал он позади меня. — Как и у женщины, на которой я женился. Стейси получит полную опеку. Это само собой разумеется.

Мне до смерти хочется спросить, что заставляет его чувствовать себя так. Должно быть, он сделал что-то очень жестокое и вредное, чтобы потерять право на опекунство — не по отношению к Теодору, как я предполагаю, а, возможно, к доктору Лерер, — и я не уверена, что готова услышать это. Я поворачиваюсь к нему, изо всех сил стараясь не читать язык его тела.

— Почему? Ты причинил им боль?

— Господи Иисусе. Никогда.

— Тогда почему?

— Мы не будем говорить об этом.

— Рис…

— Не будем, — повышает он голос. — Это факт.

— Почему ты хотел, чтобы я приехала сюда, Рис?

— Потому что я знал, что тебе здесь понравится. Ты читатель. Интроверт. Разве это не лучшее место в мире, чтобы заблудиться?

— Я не уверена, что потеряться в своих руках — это хорошо.

— О, Савви, моя дорогая. Но это величайшая вещь.

Пожевав нижнюю губу, я снова оглядываюсь вокруг. Это действительно похоже на Диснейленд для читателей. Портал между реальностью и миром, в который переносят меня мои книги. Белая беседка, деревья и цветы… невозможно сказать, двадцать первый это век или восемнадцатый. У этого места нет возраста, нет времени, нет воображаемых границ. И поэтому это рай.

— Да, — говорю я как можно тише, хотя каждая косточка в моем теле громко кричит, чтобы я бежала прочь. — Это прекрасно, — заканчиваю я.

Он спускается по деревянной лестнице из внутреннего дворика в сад и останавливается, когда мой подбородок оказывается между его пальцами, наклоняя мою голову вверх.

— О чем ты мечтаешь, Савви?

— Моя мечта? — Я смотрю ему в глаза. Господи, какой же он высокий. — О, это глупо, — качаю я головой, тихонько хихикая. Он крепче сжимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Сомневаюсь. Ты еще не сказала мне ни одной глупости. — Моя нижняя губа дрожит. Рис наклоняется к моему лицу: — Расскажи мне.

— Я хочу стать писателем, — признаюсь я, глядя на свои туфли. Я всегда была книжным червем. Старая женщина, запертая в девичьем теле, говорила моя мама. Вот почему я люблю винтажную одежду, книги, обувь, часы и фильмы. Но получить издательский контракт практически невозможно, и я никогда не переживу, если отправлю рукопись, которая окажется нетронутой в каком-нибудь манхэттенском подвале. Мои родители считают меня сумасшедшей, раз я поступила на факультет английской литературы, а не на факультет управления бизнесом или бухгалтерского учета.

— Кто тебе сказал, что это глупо? — спрашивает он, наши тела сцеплены, но это не кажется эротичным. Это ощущение… интимности.

— Все, — густо сглатываю я. Мне бы хотелось перестать чувствовать себя ребенком рядом с этим человеком.

— Все ошибаются. Ты можешь быть писателем. Ты мечтательница. На самом деле, когда я увидел тебя в первый раз, ты как раз этим и занималась, — возвращает он меня к тому, как мы познакомились, и я выпускаю маленький грустный смешок. Рис хватает меня за затылок и прижимает к своей груди, и я позволяю ему. Я позволяю ему, несмотря на то, что это гораздо опаснее, чем позволить ему провести пальцем по моей груди в его кабинете.

Я падаю.

Я разбиваюсь.

И как только он поймает меня, я уйду.

Его ладонь ложится мне на щеку, и я прислоняюсь к ней, закрывая глаза.

— Я хотел, чтобы ты пришла сюда, чтобы ты увидела, что я не монстр. Сильный? Да. Холодный? Конечно. Чертовски трудный в девяноста девяти процентах случаев? Можешь на это рассчитывать. Но не бессердечный. Этот сад? Я сам его сделал. С нуля. Кроме старых деревьев, я посадил здесь все цветы, с помощью Теодора. Я на многое способен, Саванна. Забота о хрупких вещах — определенно одна из них. Я хочу показать тебе эту сторону себя. Ту сторону, из-за которой я захотел стать врачом. Сторону, которой пренебрегали, потому что я годами вкладывал ее не в того человека. Если бы ты позволила мне. В тебе есть что-то особенное, Саванна Мартин. Твой маленький кипучий мир — я хочу в него попасть. Позволь мне.

— Хорошо, — бормочу я, падая в очередное интимное объятие, которое он быстро возвращает. Мои ноги, голос, губы и само мое существо дрожат. — Хорошо.

— Это нереально, — вздыхает он, почти с облегчением, и внутри меня что-то ломается.

Я надеюсь, что это реально, потому что если нет, то я только что отдала свое сердце и надежды мечте.

Рискни

На следующий день я заезжаю в автомастерскую, чтобы вернуть машину перед выходом на работу.

Я заранее позаботилась о том, чтобы меня подменила временная секретарша, и когда я пришла на работу в десять утра, она уже была там, с презрением глядя на мою силиконовую руку, делающую "дай пять". На полу в приемной плачет малыш, а взволнованная мама пытается его успокоить, и знаю, что если бы на моем месте была я, то дала бы ребенку книжку с Барби, которую привезла из дома, и поиграла с ней, чтобы успокоить. Я знаю, что Рис прав — я хорошо справляюсь со своей работой, и, когда я вхожу в клинику, в моей груди бурлят волнение и гордость.

Я чуть ли не пинками сгоняю с места бедную временную секретаршу — хотя мне приходится напоминать себе, что эта должность дается всего на полгода, и никто не обещал, что мой контракт будет продлен. В течение следующих двух часов я приветствую пациентов, воркую с младенцами, меняю клининговое агентство, заказываю дополнительные медицинские принадлежности и договариваюсь о сдаче химчистки доктора Лерер. Затем часы пробивают полдень, и наступает мой обеденный перерыв. Я встаю со своего места и запираю входную дверь, собираясь разогреть на кухне свой вегетарианский тако. Позади меня раздается голос, и я замираю.

— Мисс Мартин, тащите свою задницу сюда.

Румянец переползает на мое лицо и оседает там. Доктор Лерер заперта в своем кабинете, но она вполне могла его услышать. Она ни разу не приглашала меня в ее кабинет. Стейси редко со мной разговаривает, а если и разговаривает, то только по электронной почте. Я подхожу к двери Риса и делаю огромный вдох.

— Входи, — рычит он, прежде чем я успеваю постучать.

Он не велит мне закрывать дверь, когда я вхожу, поэтому я не закрываю. Он смотрит в окно, заложив руки за спину, и смотрит на свой McLaren, словно на девственную невесту, ожидающую проникновения. Его, конечно же.

— Я решил отклонить твою просьбу, — говорит он деловым тоном. Я несколько раз моргаю, сжимая нос.

— Ты можешь уточнить?

— Никакого траха, пока не решится вопрос с разводом. Я долго и упорно думал об этом — заметь, это не единственное, что было долго и упорно с прошлой ночи, — и решил, что это ничего не меняет в наших отношениях. Если тебе нужно письменное, нотариально заверенное и апостилированное подтверждение того, что между мной и моей женой все кончено и что наши отношения мертвы и сожжены дотла, то я готов предоставить тебе необходимые документы в течение ближайших двадцати четырех часов. А пока я прошу тебя присесть на кровать пациента и раздвинуть ноги.

Я смотрю в узкий, короткий холл клиники. На входной двери висит табличка "ЗАКРЫТО", а ниже указаны часы работы. Доктор Лерер с минуты на минуту выйдет из своего кабинета и потребует, чтобы я принесла ей салат из ближайшего кафе.

— Доктор Мэтьюс, вы под кайфом? Потому что я уверена, что мы нарушим миллион писаных правил и триллион неписаных, — я оглядываюсь вокруг, и, черт возьми, кровать пациента, застеленная свежей белой бумагой, подмигивает мне, чтобы я подошла ближе. Сегодня особенно жаркий летний день, поэтому мое платье в стиле ретро, зеленое и фиолетовое, заканчивается чуть выше колен. Если я все же решусь раздвинуть ему ноги, у него будет прекрасный доступ к его святому Граалю.

— Под кайфом? Нет. Возбужденный, сумасшедший, нетерпеливый, восхищенный? Да. — Он поворачивается всем телом, осматривая меня с ног до головы. — На гребаную кровать, Савви. В следующий раз, когда я попрошу, это будет не так любезно.

Я тянусь к двери, намереваясь закрыть ее, сердце бьется в диком, непоследовательном ритме. Если Стейси слышала этот обмен мнениями, я мертва. За спиной раздается шипение.

— Оставь ее открытой.

— Ты с ума сошел? — шепчу я, не уверенная, что в моем голосе звучит ужас или сексуальная неудовлетворенность. Надеюсь, у Стейси нет пистолета, потому что если она увидит, что здесь происходит, мои мозги точно разлетятся по новым коврам за секунду.

— Не особенно. Я люблю острые ощущения, когда меня могут поймать с поличным, — он повязывает галстук с Микки-Маусом и укладывается на маленькую кровать. — Это придает остроты.

— Нет. — Мои ноги прикованы к земле. Он пожимает плечами, подходит ко мне, хватает меня за задницу и перекидывает через плечо. Затем он так бесстрастно, как только можно, идет к кровати. Он аккуратно кладет меня — не вертикально, а горизонтально — на поверхность, и я готова кончить от одной только перспективы того, что сейчас произойдет. Он встает между моих ног и раздвигает их своими узкими бедрами. Его торс длинный, крепкий и бугристый. Его задумчивые глаза сверкают тьмой. Это происходит. Он собирается разозлить свою будущую бывшую жену, мою начальницу, и трахнуть меня, пока она находится в соседнем кабинете. Он мудак.

А ты — идиотка, которая позволяет ему возиться с тобой, следуя его извращенному плану.

— Ты все еще зациклен на ней, не так ли? — Я провожу пальцами по его волосам, на мгновение задумываясь, не является ли все это одним большим заговором, чтобы заставить его отстраненную жену ревновать. Все в нас неправильно, и все же это кажется слишком правильным. Логически я понимаю, что мне понадобятся месяцы, а может, и годы, чтобы простить себя за то, что я собираюсь сделать. К сожалению, это не мешает мне хотеть, чтобы это произошло.

— Я зависим, Савви. Но это не имеет никакого отношения к тому, что ты имеешь в виду.

Я вздрагиваю, когда его руки разминают мои бедра и поднимаются вверх, затягивая ткань платья до талии. Я стону от одного только его прикосновения, откидываю голову назад и чувствую, как одна из его рук покидает мое бедро и тянет верхнюю часть платья вниз вместе с лифчиком, обнажая одну из моих грудей. Мне не нужно смотреть вниз, чтобы понять, что мои соски напряжены, розовы и готовы к действию. Не глядя на него, я чувствую его высокомерную ухмылку.

— Всегда так готова для меня. Я собираюсь трахнуть тебя сегодня ночью. Оттрахаю так сильно, что ты больше не сможешь смотреть на другого мужчину, не думая о том, что я с тобой сделал. Я уничтожу вас, мисс Мартин. А потом я соберу тебя по кусочкам, так, как я хочу. Такой, какой ты нужна мне для меня. Понятно?

Мне хочется рассмеяться. Я хочу сказать "нет". Я хочу протестовать и быть той женщиной, которой я выросла. Феминисткой, которая ни от кого не принимает дерьма.

Но прежде чем я успеваю понять, что происходит, он кладет обе свои руки мне под колени и одним резким движением притягивает меня к себе. Теперь я лежу на кровати с широко раздвинутыми ногами, уставившись в потолок под невозможным углом, чтобы понять, что он делает. Но я чувствую его. Он задирает подол моего нижнего белья.

— Наденешь ли ты сегодня один из своих забавных галстуков? — Я пытаюсь завязать разговор, уставившись в потолок, чтобы хоть немного развеять сексуальное напряжение, кипящее в комнате. Кондиционер работает на полную мощность, но мне все равно слишком жарко, чтобы дышать. Мое тело кажется пустым и полым без него.

— На мне не будет ничего, кроме моего дерьмового оскала и праздничного костюма, пока ты будешь задыхаться от моего члена, а я буду сидеть на твоей груди.

— О. Боже. — Может, мне стоит просто заткнуться и позволить доктору Мэтьюсу творить свою магию?

Его зубы вонзаются в низ моего живота, прямо перед тем, как его горячий язык ленивыми кругами проходит под моим пупком. Он осторожно целует мою кожу, продвигаясь вниз дюйм за дюймом. Я вся сжимаюсь, на мгновение забывая, что дверь открыта. Затем он использует те же ровные, жемчужно-белые зубы, чтобы снять с меня нижнее белье с такой точностью и спокойствием, которые напоминают мне, что он квалифицированный хирург. Мои бедра дрожат от предвкушения, но он проводит одной рукой по моим ребрам, продолжая снимать с меня белье.

— На этот раз ты кончишь, когда я скажу.

Подавляя стон кулаком, я пытаюсь подглядеть, что он делает. После того как мои трусы падают на пол, он раздвигает мои ноги невероятно широко, ставя каждую ступню на край смотрового стола. Мои внутренние стороны бедер напрягаются, по мышцам проходит восхитительная боль. Его указательный палец движется по краю моей щели. Когда он добирается до моего отверстия, он погружает его на дюйм, а затем вынимает, оставляя меня в отчаянном желании получить больше, и высасывает свой палец дочиста.

— Твоя киска прекрасна, Савви. Как робкая роза перед цветением. Ты будешь восхитительна на вкус, не так ли?

— Попробуй сам, — мурлычу я, покачивая бедрами навстречу ему. Я делаю все возможное, чтобы не дать себе потянуться к нему, схватить его за голову и положить между своих ног. Вот как сильно он мне нужен. От одного его взгляда на мою голую киску возникает ощущение, что меня трогают, лижут и кусают.

— Умоляй меня об этом.

— Пожалуйста, Ри… — говорит мой рот.

— Доктор Мэтьюс, — поправляет он.

— Доктор Мэтьюс, пожалуйста, вылижите мою киску.

— Прямо здесь, с открытой дверью? Ты отчаянно хочешь меня, не так ли, Савви?

Я задыхаюсь.

— Наверное, да.

Он наклоняется к моему горячему желанию и нежно целует его, его глаза встречаются с моими впервые с тех пор, как он раздвинул меня.

— Значит, нас двое.

Он прижимает свой горячий влажный язык к моей киске и вылизывает ее снизу доверху, а затем раздвигает ее пальцами и погружает язык глубоко внутрь. Он пробует меня на вкус, полностью игнорируя мой клитор.

— Не смей кончать на мой язык, пока я не скажу, — командует он, проникая в меня все сильнее. Вся его голова оказывается между моих ног, и я пытаюсь дотянуться до его волос, но он игриво отбрасывает мою руку, рыча. — Никаких прикосновений.

— Это разочаровывает, — извиваюсь я на месте, задыхаясь.

— Разочарование — это хорошо. Помни, что моя жена может войти сюда в любую секунду, пока я буду тебя есть… ты можешь быть на грани, а она выйдет из двери своего кабинета. Я заставлю тебя стонать так громко, что ты потеряешь сознание.

— Этого никогда не случится.

— Смотри на меня, Савви. Я люблю, когда мне бросают вызов.

Он ест меня, массируя при этом внутреннюю поверхность бедер, и бормочет что-то о том, что не хочет вызвать чрезмерную стимуляцию. Я знаю, что он эксперт по анатомии, но сомневаюсь, что в медицинской школе дают советы о том, как заставить женщину кончить так, как умеет он. Рис Мэтьюс — лучший кискарь, который только может быть у женщины, и когда он, наконец, избавляет меня от страданий и осторожно касается моего клитора кончиком языка, щелкнув его один раз, я понимаю, почему он ждал столько долгих минут, чтобы сделать это. Мой клитор распух, может быть, в два раза больше своего обычного размера, и полон сверхчувствительных нервных окончаний, которые только и ждут, чтобы лопнуть. От одного этого щелчка мне показалось, что он сосал его несколько часов.

Я начинаю падать… и он сам толкает меня.

— О-о-о-о-о, — моя голова рушится назад.

— Не кончай, — предупреждает он своим сухим тоном, пока его язык лениво рисует круги вокруг моего клитора. — Не смей. Останься со мной, Савви, — он поднимает меня на кровать, не прекращая движения языком, загибает два длинных пальца и вводит их в меня. Он поворачивает пальцы влево, затем вправо, растягивая мои внутренности. Когда я чувствую себя полной и довольной им, он добавляет третий палец и загибает их все глубоко к моему пупку, нащупывая точку G. Я стону так громко, что у меня горят легкие. Черт возьми. Действие на клитор и точку G. Может быть, это потому, что я занималась сексом только со старшеклассниками и студентами, но ни один мужчина еще не делал этого. Это так хорошо, что я начинаю верить, что действительно потеряю сознание.

— Это… это… — я не уверена, потеряла ли я дар речи, или мой мозг действительно замыкается в этот момент.

— Вот что вы делаете со мной, когда смотрите на меня своими зелеными глазами, мисс Мартин. — Он выбирает этот момент, чтобы расстегнуть молнию — шум слабый, но он есть, и я понимаю, что он собирается сделать.

— Позволь мне посмотреть, — умоляю я. — Пожалуйста, мне нужно тебя видеть.

— Без шансов, — говорит он. Удовольствие слишком велико. Люди часто говорят, что гонятся за оргазмом. В нашем случае оргазм преследует меня. Я пытаюсь вырваться, выполнить его желание и подождать, но это невозможно. Его язык уже атакует мой клитор — он лижет и покусывает его, — и каждый раз, когда я оказываюсь на грани, готовая сорваться, он убирает пальцы с точки G и целует стенки моей киски, чтобы подавить признаки оргазма и при этом удержать меня на грани.

— Мне нужно, чтобы ты позволил мне кончить, — скулю я. Я бы заплатила за это хорошие деньги прямо сейчас. Может быть, даже всю мою зарплату за этот месяц.

— Давай кончим вместе, — урчит он. Он наваливается на меня, дрочит, пока ест меня, и я чувствую, как его мускулистое плечо натыкается на мое подколенное сухожилие каждый раз, когда его рука движется по его члену. Я кусаю губы до крови, пытаясь не кончить, мои пальцы душат поверхность подо мной, и я кричу. Боже, как только это закончится, мне придется разбираться с кучей дерьма, в основном в виде Стейси.

— Я сейчас взорвусь, милая. Теперь ты можешь кончить.

Мы кончаем вместе, и когда я достигаю кульминации, он снова просовывает в меня свой язык, чтобы впитать каждую каплю. Мы оба задыхаемся — шум, который мы издаем вместе, говорит о том, что мы только что закончили марафон — и одновременно открываем глаза, на наших лицах озорные ухмылки.

— Кажется, я кончила два раза, — признаюсь я.

— Думаю, я кончил, просто глядя на тебя. — Он смотрит на пол впервые с момента нашей встречи, стесняясь взглянуть на меня. Его внезапная уязвимость разбивает мне сердце так, как я даже не подозревала.

— Но я не падала в обморок, — шевелю я бровями.

— Подожди до вечера, — подмигивает он.

— Мисс Мартин, — слышу я женский голос, и он так близко, что я понимаю, что она стоит в дверях. Он холодный, сдержанный и отстраненный. Именно то, чего я привыкла от нее ожидать. — Соберите свои вещи и покиньте мою клинику, пока я не вызвала охрану.

Оставайся с нами надолго

— Она останется.

— Послушай меня, Рис. — Впервые за… ну, за все время голос доктора Лерер звучит яростно. Он достаточно высок, чтобы разбить окна. Я пытаюсь спуститься с высоты только что пережитого множественного оргазма, но это трудно, когда мои волосы выглядят так, будто в них когда-то жила каждая птица в Америке, а одежда помята настолько, что я не могу ее вытряхнуть или разгладить. Я даже не хочу проверять время и смотреть, закончился ли мой сорокапятиминутный обеденный перерыв. Я знаю, что да. Единственным человеком, пировавшим в этот день, был доктор Мэтьюс, и он, конечно же, не торопился с едой, смакуя каждую каплю.

— Я бы хотела, чтобы это испытание закончилось своевременно и цивилизованно, — Стейси обходит его стол в своем остромодном костюме. Она не одевается как педиатр. Она одета как секретарь дьявола. Я даже не знаю, почему она работает в этой сфере. Я внимательно наблюдала за ними обоими, когда они общались с пациентами, с тех пор как пришла сюда. Если доктор Мэтьюс ненавидит людей, но любит детей, то доктор Лерер занимается исключительно ненавистью. Мне трудно вспомнить хотя бы один случай, когда она улыбнулась бы молодому пациенту.

— Ничего цивилизованного не будет, и если дело касается тебя и ее, то ты знаешь, кто из вас получит пинок и будет вышвырнут из этой клиники, — спокойно и безразлично говорит Рис, заправляя свой массивный член обратно в трусы и застегивая молнию на брюках. Он подходит к раковине из нержавеющей стали возле своего стола и моет руки, а затем разрывает несколько бумажных полотенец и вытирает их насухо. Он все время насвистывает. Бесстрашный.

— Я партнер в этой практике, — ворчит Стейси с порога, ее белые костяшки пальцев напряжены против дверной коробки, которую она сжимает, как заряженный пистолет. Если вам интересно, я — идиотка, которая до сих пор сидит на смотровом столе, а не бежит, спасая свою жизнь. Я бы ускользнула и позволила им отрывать друг другу конечности, но я хочу знать, чем это закончится. В конце концов, теперь у меня есть собака в этой схватке. Или, по крайней мере, мне хочется в это верить.

— Ты не можешь просто бросить меня, — взмахнула она руками в воздухе, чтобы подчеркнуть это.

— Позволь с тобой не согласиться, — он потянул за галстук, затягивая его. — Я могу делать все, что захочу. У меня лучшие адвокаты, лучшее дело против тебя, и я лечу восемьдесят процентов пациентов здесь. Не испытывай меня… и оставь Савви в покое.

— Савви?! — восклицает она, и невозможно отрицать, что она теряет самообладание. У нее глаза Николаса Кейджа. Не самый лучший образ для нее (или для кого-то еще, если уж на то пошло). — Ты вообще себя слышишь? Трахаешь едва законную секретаршу с открытой дверью в нашей клинике? Это что, попытка заставить меня ревновать?

— Нет, — невозмутимо отвечает он, хватая телефон и ключи и засовывая их в задний карман. — На самом деле это для того, чтобы она сильнее кончила. Острые ощущения от того, что тебя поймали, сделают это с тобой. Больше адреналина. Ты должна это знать. Ты могла дважды провалить первый год в медицинской школе, но ты получила степень доктора медицины. В конце концов, — пожимает он плечами.

Боже правый, я бы не хотела оказаться на грани словесной конфронтации с доктором Мэтьюсом. В воздухе витает атмосфера их ненависти друг к другу, прежде чем доктор Лерер разворачивается и уходит по коридору. Через несколько секунд мы слышим, как захлопывается входная дверь в клинику. Я делаю вдох, который задерживала в легких, кажется, с прошлого года, и качаю головой. Я вспотела, запыхалась и совершенно не в своей тарелке. Если бы два месяца назад вы рассказали мне о подобной ситуации, я бы сказала, что девушка, которая согласилась на секс со своим женатым боссом, — идиотка. Переходим к сегодняшнему дню, и этой идиоткой оказываюсь я.

— Это безумие. Наверное, мне стоит уволиться… — Я надеваю ботинки и спрыгиваю с смотрового стола пациента.

— Иди на обеденный перерыв, Сав, — устало говорит он, сбросив с себя высокомерную броню, которую он повсюду носит с собой. Теперь он сам по себе. — Я заеду за тобой на ужин в восемь.

Интересно, что будет хуже — пытаться объяснить родителям, почему этот крутой доктор заезжает за мной на машине, которая стоит в два раза дороже, чем они заплатили за дом, или пытаться объяснить ему, что я все еще живу с родными. Мне придется отвечать перед многими людьми. Я решаю озвучить ответ на последний вопрос.

— У меня как бы не своя собственность, — потираю я затылок.

— То есть ты все еще живешь с родителями? Это меня не удивляет. Но у тебя ведь больше нет комендантского часа, верно? — Он подмигивает и одаривает меня полупечальной, полуозорной ухмылкой.

— Если и есть, то я постоянно нарушаю его последние шесть лет.

— Тогда восемь.

Я ковыляю к двери, на секунду останавливаясь, чтобы оглянуться на него.

Он уже заполняет формы и отвечает на электронные письма. Он выглядит серьезным профессионалом, каким обычно и является.

— Ты свободна, — говорит он. И, как всегда, я ухожу.

Мама смотрит на меня так, будто я только что сообщила ей, что собираюсь погнаться за дикими крокодилами на природе, а не на свидание. Может быть, это потому, что на мне облегающее черное платье размером с салфетку. Может, дело в моей красной помаде Firestarter и кошачьей подводке для глаз. А может, дело в моей прическе в стиле Мэрилин Монро. Как бы то ни было, Хелена Мартин боится, что ее дочь сегодня вечером будет стоять на углу улицы и предлагать какие-то незаконные услуги. Это видно по ее лицу.

— Сколько ему лет? — На самом деле я не знаю, мама. Я не потрудилась спросить, ведь за все время, пока он позволял мне прижимать пальцы к двери своего кабинета, посещать его дом и прекрасные сады, а потом съесть меня заживо на его смотровом столе… возраст ни разу не упоминался во время этих встреч.

— Тридцать… э-э-э, — я отщипываю невидимые ворсинки от своего черного платья. Папа стоит позади меня, в гостиной, и решает судоку. Он работает в городском совете уже тридцать лет и ни разу не пропустил ни одного рабочего дня. Если бы это было возможно, мои родители оба жили бы в книге Джейн Остин.

— Хелена, сейчас идет Jeopardy (прим. американская телевизионная игра-викторина), — бормочет он, но изумрудные глаза моей мамы — на тон светлее моих — смотрят на меня.

— Где ты познакомилась с этим человеком?

— На работе.

— Я думала, что клиника состоит из двух женатых врачей и медсестер. — Так и есть.

— Мам, я не могу сейчас об этом говорить. Мне нужно идти. — Да. В ад. За то, что я так разговариваю с мамой.

— Подожди. — Она хватает меня за запястье, удерживая на месте. Мой взгляд скользит по месту, где наша кожа соприкасается, и она медленно отпускает меня.

— Будь осторожна, — говорит она мне.

— Буду, мама. Он хороший парень, он ничего мне не сделает. — Этого я не хочу, что нисколько не сужает вопрос, потому что я согласна на все, что он захочет сделать.

— Да, я не имею в виду физически. Я имею в виду… — она кладет ладонь на мое сердце, и я вздрагиваю. Я наклоняюсь и целую ее в щеку. — Пока. Скажи папе, чтобы отодвинул диван, от экрана телевизора у него слезятся глаза.

С этими словами я спешу на улицу, зная, что опаздываю на несколько минут. К счастью для меня, Рис не из тех, кто сигналит.

В машине (я никогда не привыкну к тому, что двери открываются вверх, а не в сторону, как в обычных автомобилях) Рис крепко целует меня. Языка нет, но губы у него злые, и мне нравится, как они требуют моего внимания, которое я с радостью им уделяю.

— Чертовски скучал по тебе.

— Для педиатра ты слишком часто используешь слово на букву "Ч", — замечаю я, пристегивая ремень безопасности. Летний воздух вокруг нас исчез. В машине прохладно благодаря одному из лучших кондиционеров, который я когда-либо имела удовольствие ощущать на своей коже.

— Это потому, что на работе мне приходится прикусывать язык в течение дня. Я трачу весь свой арсенал ругательств на тебя.

— И на твою бывшую, — я вздергиваю бровь.

— Не порти сегодняшний вечер упоминанием о ней. Я отведу тебя в какое-нибудь приятное место.

— В ресторан?

— Например, в книгу. — В обморок.

Поездка проходит в молчании, но с большой нагрузкой. Наши пальцы переплетены, а я ломаю голову, пытаясь понять, как я здесь оказалась. Между нами все серьезнее, все реальнее, а мы до сих пор не обсудили ни одной из проблем, витающих в воздухе. Например, тот факт, что у него есть сын. Или то, что я не знаю, что хочу делать со своей жизнью. Или его грязный развод и, конечно, то, что он до сих пор не сказал мне о своем возрасте.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я, как бы невзначай, когда мы сворачиваем за угол на притязательную улицу в центре города.

— Тридцать четыре.

— Вижу.

— Тут не на что смотреть. Это просто возраст.

— У нас большая разница.

— Мне это нравится. В такой разнице всегда есть что-то вкусное, — он облизывает нижнюю губу, все еще глядя на дорогу. Я смеюсь. Влюбиться в этого мужчину не должно быть так просто. Не должно, но это так.

Он паркуется у WaterFire Providence. Одно из самых романтичных мест во всех США. Река под нами мерцает, свет от уличных фонарей и близлежащих зданий мерцает на спокойных водах. Здесь можно покататься на гондолах, развести костры вдоль реки, послушать тихую музыку и посетить рестораны. Мы паркуемся и идем рука об руку по оживленной улице, полной других влюбленных, семей и толп подростков, наслаждающихся великолепным летом. Все вокруг обещает нечто большее. Что-то сказочное. И я не могу не задаться вопросом, каково это будет, если мы с Теодором, пройдем по этому же тротуару через четыре или пять лет, а рядом будут бежать два малыша с такими же зелено-голубыми глазами и улыбками, как у нас.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он. Черт возьми.

Что-то, от чего у тебя случится приступ тревоги. Да, это жутко.

Я пожимаю плечами.

— Просто наслаждаюсь жизнью в этот момент. Люди должны делать это чаще, тебе не кажется? Отключить телефоны, закрыть свои аккаунты в социальных сетях и просто почувствовать свою кожу на коже другого человека, остатки вечернего солнца на своей плоти. Чудеса, которые может предложить природа и рукотворные места, подобные этому.

Рис крутит головой и смотрит на меня с забавным выражением на лице.

— Господи, Савви. Ты такая романтичная. Иди и напиши книгу.

— Напишу, в какой-то момент.

— Когда?

— Когда-нибудь.

— Как скоро? — Он толкает.

Мы оба останавливаемся перед вереницей гондол, праздно плывущих по реке и ожидающих, чтобы их прокатили. Возле них стоят несколько рабочих, скрестив руки, и разговаривают друг с другом по-испански.

Я закатываю глаза, чтобы не встречаться взглядом с Рисом.

— Когда у меня будет время. Трудно писать и работать одновременно.

— Тогда не работай.

— А кто будет платить за мою жизнь? Фея студенческих долгов?

— Богатый бойфренд, за исключением феи. Не люблю ролевые игры, милая.

Мое сердце делает полный оборот в груди, затем опускается к трусикам, прежде чем растаять. Он сказал "бойфренд". Я уверена, что так и есть. Боже, я надеюсь, что так и есть.

— Спасибо, но нет. За финансовое предложение, за часть с парнем я полностью согласна.

— Уверен, что о парне речь вообще не шла. Запрыгивай, мой безнадежный романтик. Дамы вперед.

Мы едем в гондоле. Ночь черная, огни желтые, и это когда мы проезжаем мимо новых и старых частей города. Корпоративные здания и архитектурные чудеса маленьких городков, и я понимаю, что влюбилась. Я влюбилась в доктора Риса Мэтьюса, несмотря на его контрасты. Мне потребовалось всего несколько недель, чтобы влюбиться, но теперь я не могу вернуть все назад. Я принадлежу ему.

— Чувства взаимны, — говорит он, глядя на пейзаж, облепивший нашу маленькую лодку. Мужчина, управляющий гондолой, не говорит ни слова. Он не выглядит заинтересованным в нашем разговоре. Он просто стоит над нами и любуется видом, хотя наверняка видел его уже миллион раз.

— Ты не знаешь, о чем я думаю.

— Ты думаешь о том же, о чем и я.

— Тогда скажи мне, как это возможно? — спрашиваю я, и мы оба одновременно поворачиваем головы друг к другу. Думаю, мое лицо показывает, насколько я в ужасе, потому что он откидывает голову назад, чтобы лучше рассмотреть меня.

— Почему нет? Это игра по химии с примесью биологии. Мы подходим друг другу, Саванна Мартин. Мы так хорошо подходим друг другу, — он опускает голову, проводит пальцами по моей челюсти и шепчет мне на ухо: — И я собираюсь доказать тебе это в постели примерно через час.

После катания на гондоле мы ужинаем. Это пикник в парке, под деревом, ночная прохлада ласкает нашу плоть. На блюде сыры, виноград, вино и хлебные палочки. Я не считаю Риса Мэтьюса любителем готовить, но, тем не менее, это великолепно. Я постоянно толкаю вниз подол своего короткого платья, а оно в ответ продолжает задираться на бедрах.

— Почему ты сопротивляешься? Я уже видел все это раньше, и сейчас увижу снова.

— Дело не в том, что ты видишь мои ноги. Дело во всех остальных.

— Тебя действительно волнует, что думают люди? — Он берет красную виноградину и отправляет ее в рот, улыбаясь. От улыбки доктора Мэтьюса у меня слабеют колени. Я обдумываю его вопрос.

— В какой-то степени.

— Тогда тебе стоит остановиться.

— Почему?

— Потому что мы собираемся поднять много бровей. И тебе нужно привыкнуть к этому. Людям не нравится видеть, как другие люди рискуют ради счастья. Это их беспокоит, потому что большинство не набирается смелости. Мы будем счастливы. Мы вместе напишем твою романтическую книгу, и, черт возьми, она будет грязной.

И вот так я теряю тот самый маленький аппетит, который был у меня изначально. Поездка обратно к его дому усеяна невидимыми пузырьками вопросов, витающими над моей головой. Стоит ли мне ночевать у него? Там ли Теодор? Как я доберусь до работы? Как я объясню свое отсутствие родителям?

— Хватит думать, — приказывает он, резко сворачивая направо и нажимая на кнопку гаража. Мы ждем, пока дверь захлопнется.

— Все становится сложным.

— Все становится интересным.

С этим не поспоришь.

Возьми меня в рай

Он наливает нам обоим скотч в своей спальне. Я завороженно смотрю в окно на его сад. Я уже много раз занималась сексом, чтобы знать, что произойдет сегодня вечером. По крайней мере, механически. Тогда почему мое сердце крутится в груди, как суетливый танцор перед большим шоу, заставляя ноги подпрыгивать вверх-вниз?

Рис протягивает мне мой хрустальный бокал для виски. Мы чокаемся. Наши глаза встречаются, обмениваясь коротким, темным секретом. Я откидываю голову назад и выпиваю все одним глотком. Он смеется.

— Жидкая храбрость?

— Мои родители будут задавать много вопросов, если я не вернусь домой сегодня вечером, — объясняю я. И снова чувствую себя намного моложе своих лет. Он наливает мне еще виски, его глаза не отрываются от вина.

— У тебя хорошие ответы, Саванна. Где ты была? — С моим парнем. Что ты делала? — Трахалась всю ночь. Почему ты не позвонила? — Было поздно, я написала вам, ребята. Не думаешь ли ты, что тебе стоит подождать, прежде чем трахать его во всех возможных позах? Зачем покупать корову, если можно получить молоко бесплатно? Ну, мам, пап, я — та самая гребаная корова, которую он хочет оставить. И если кто-то еще попробует прикоснуться к моему молоку, он сожжет всю эту гребаную ферму. Я тебе все рассказал?

Я уставилась на него с открытым ртом, затем глотнула второй стакан виски и поморщилась. Этот человек сумасшедший, и я говорю это не в плохом смысле. Он выхватывает стакан из моих пальцев и отставляет его в сторону, делая шаг ко мне.

— Хватит пить, Савви. Я хочу, чтобы ты была в моменте, со мной.

Его рука исчезает в моих волосах, и он обхватывает мою шею сзади. Я тяжело и неглубоко дышу, закрыв глаза и позволяя его губам блуждать по моему лицу. Мой нос, мои губы, мой подбородок. Мы совсем одни. Теодор сегодня с мамой, и дом в нашем распоряжении, так мне сообщил Рис.

— Разденься для меня, Саванна. Разденься для меня, как будто ты для этого родилась.

Я делаю шаг назад и наклоняюсь над его кроватью. Его спальня выкрашена в бледно-серый цвет, а все предметы мебели в ней либо черные, либо белые. Она классически обставлена и скупо украшена. Матрас подо мной твердый и в то же время мягкий. Я медленно тяну край черного платья вверх, не сводя глаз с его губ, пока не дохожу до пупка. Затем останавливаюсь и запускаю руку в нижнее белье. Мокрое.

— Ты никогда не сможешь трахать меня так сильно, как мне нужно. — Признание слетает с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить. Я пьяна. Вино, выпитое ранее, и две рюмки чистого виски сделали свое дело. Его горло перехватывает при глотании.

— Детка, если понадобится, ты попадешь в реанимацию, — его голос звучит слишком серьезно, чтобы я могла отнестись к этому легкомысленно. Я просовываю в себя палец и массирую клитор большим пальцем.

Он делает шаг вперед, выглядя измученным и напряженным.

— Тебе нужно избавиться от этого платья и подобрать безопасное слово, быстро, Савви. Иначе я не смогу отвечать за свои поступки.

— Доктор, — шепчу я алым ртом. — «Доктор» — это мое безопасное слово, — я срываю платье и бросаю его через плечо, чтобы оно упало на деревянный пол. Он ухмыляется. Задумчивое выражение лица для дьявола Амана.

— Запомни это слово, красавица. Потому что сейчас тебя будут трахать везде. Жестко.

И в этот момент он переворачивает меня на живот одной опытной рукой. Я задыхаюсь от неожиданности и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, но он вдавливает мою голову в матрас, его движения грубы. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, мое нижнее белье исчезает — его срывает с моего тела дикарь, который знает, как работать со стетоскопом, — и жесткий шлепок встречает мою задницу.

— Кусай подушку, если это слишком. Скажи "доктор", если анал — это жесткий предел. Начнем нашу игру. Три. Два. Один.

Я слышу, как разрывается упаковка презерватива, и через секунду он входит в меня сзади, заполняя мою киску своим огромным членом. Несмотря на то, что я вся мокрая и готова к его приходу, от внезапного проникновения я задыхаюсь, а он горит внутри меня. Он сжимает мои бедра вместе, чтобы создать большее трение, и двигается внутри, не торопясь и наслаждаясь видом моей задницы. Он втягивается и выходит из меня. Я заглушаю стоны на его черной атласной подушке, пахнущей его лесом и кедром, упиваясь каждой частичкой его тела, окружающей меня, наполняющей меня.

— Ты недостаточно полна… — бормочет он, вводя три пальца в мою киску, а также свой член, и теперь я так растянута и полна, что едва могу дышать. Он давит на все мое тело, и это восхитительная боль, от которой я не могу насытиться. Рис вынимает пальцы и круговыми движениями трет один из них о мой анус, играя с ним. Моя грудь подпрыгивает, когда он наращивает темп внутри меня, используя свои бедра, чтобы сблизить мои.

Он вводит и выводит палец из моего ануса, и хотя сначала это немного неудобно, уже через несколько движений это превращается в чистое блаженство. Я чувствую, как волна кульминации омывает меня с ног до головы, маленький, захватывающий оргазм заставляет меня плотнее прижаться к нему.

— Такая чертовски тугая. Тебе понравится, когда я разорву тебя на части. — Я вздрагиваю, когда он начинает наваливаться сильнее, и мои предплечья поддаются. Я разваливаюсь, как тряпичная кукла под его мощными толчками.

— Я…

Его член выходит из моей киски, и он кладет его на вход в мою попку.

— Чем я зарабатываю на жизнь? — Он самым очаровательным образом проверяет, все ли у меня в порядке с этим. Это впервые, и я определенно напугана, но мне также очень интересно.

— Ты доктор.

— А кто же я еще?

— Чертовски сексуальный.

— Вот как?

— Пока, — усмехаюсь я в подушку, пока он медленно, дюйм за дюймом, входит в мою тугую дырочку. Жжение сильное и восхитительное, но я глубоко вдыхаю и пытаюсь расслабиться. Убеждаюсь, что мои мышцы расслаблены и спокойны. Рис протягивает руку, втягивает немного моей влаги и щелкает пальцами по моему клитору, что немного смягчает боль. Он позволяет моим бедрам раздвинуться, и я снова оказываюсь на четвереньках. Он наклоняется ко мне, упираясь твердым прессом в спину, и прижимает к моей щеке поцелуй в знак наказания.

— Я влюблен в тебя, Саванна Мартин.

Мои глаза расширились, отчасти из-за того, что он только что сказал, а отчасти потому, что теперь он полностью вошел в меня.

— Черт, — шипит он, возвращая свое внимание к сексу. — Какого черта ты делаешь со мной и почему я позволяю тебе это?

Потому что похоть, думаю я. Из-за любви.

Он оседлал меня сзади, причем так, что я пришла бы в ужас, если бы это случилось до того, как мы с ним познакомились. И все же в этот момент ничто в Рисе не является слишком большим. Я чувствую, как нарастает оргазм, стремительный, как ураган. Он захватывает каждый орган моего тела, душит меня и овладевает всем моим существом.

— Я так сильно кончаю, — кричу я, и он щиплет мой клитор, набирая скорость сзади.

— Значит, нас двое.

Мы кончаем вместе, и он рушится на меня сверху. Я — ничто. Я жидкость. Я жалкое оправдание того, что когда-то было женщиной. После нескольких секунд выравнивания дыхания он переворачивает меня, осознавая, как тяжело он лежит на мне. Мы улыбаемся друг другу, словно то, что мы только что разделили, было не странным, не безумным и не лишенным чувств, а милым и романтичным.

— Все еще не потеряла сознание, — подмигиваю я.

— Ты кончила пять раз, — хмурит он брови. — Дай парню передохнуть.

— Это то, что тебе нужно? Передышка?

— С тобой — никогда, — он целует меня мягко и неуверенно. — Никогда с нами.

— Я даже не поиграл с этими двумя, — он разминает мою грудь, а затем берет мой сосок между зубами и крепко посасывает его.

— Я тоже люблю тебя, Рис.

— Доктор Мэтьюс в постели, Рис за ее пределами. Выбирай, когда мы будем трахаться на любой поверхности, не являющейся кроватью.

— Это значит, что мне нужно новое безопасное слово.

— Любовь.

— Любовь?

— Любовь должна быть нашим безопасным словом. Нашим безопасным местом. Оно напоминало бы мне, что с тобой нужно быть помягче, потому что в том, что я хочу с тобой сделать, нет ничего легкого, Савви.

Я смеюсь, поглаживая его по плечу.

— Как мы вообще собираемся писать этот роман вместе? Ты же не прекрасный принц.

— Конечно, я принц. И ты сейчас будешь сосать мою корону.

Будь хорошим

На следующий день я прячусь под стойкой регистратуры и делаю вид, что разбираю коробки с канцелярскими принадлежностями, когда входит доктор Лерер. Она не одна. Двое пожилых мужчин в строгих костюмах вышагивают рядом с ней, совсем не похожие на злобных сторожевых псов.

— Селина, вставай, дура, — сухо рявкает она. Я встаю на ноги, подбородок наклонен в знак неповиновения. Сегодня утром Рис отвез меня домой, где я приняла столь необходимый душ, переоделась во что-то приличное и приехала на своей машине сюда, чтобы сегодня забрать Теодора из школы. Доктор Лерер одета в костюм цвета шампанского и хмурится.

— Мэм, — холодно говорю я. Может быть, я бы больше раскаивалась в том, что делала с ее бывшим, если бы она не превратила превращение в эффектную стерву для меня в олимпийский вид спорта.

— Это мои адвокаты, — она проводит рукой между сторожевыми собаками. — Они пришли на срочную встречу. Мне надоели выходки моего бывшего, а поскольку ты стала одной из его выходок, я от тебя избавляюсь. Забирай свою сумку и уходи.

— Ты не можешь этого сделать. — Я выпрямляюсь, сузив глаза. — Рис сказал, что я могу остаться.

— Рис больше не имеет права голоса. Вон, Селина, — она наклоняется ко мне, дыша огнем в лицо.

— Я Саванна, и ответ по-прежнему отрицательный.

— Я позвоню в полицию.

— Что ты им скажешь? — спрашиваю я, мой голос спокоен и собран.

— Что ты вторглась на мою территорию — ты здесь больше не работаешь. Что я чувствую себя незащищенной, поскольку у тебя, очевидно, запрещенные сексуальные отношения с моим мужем и твоим боссом. Я могу продолжать, — она делает вид, что со скукой проверяет свои полированные красные ногти. — Я могу арестовать тебя, глупая девчонка. Не искушай меня.

Мои глаза блуждают по мобильному телефону на столе, но она качает головой, читая мои мысли. Все очень быстро идет наперекосяк.

— Даже не смей пытаться выкинуть это дерьмо, Сальма.

Подражая ее жесту и наклонившись вперед, я улыбаюсь.

— Вы владеете битвой, доктор Лерер. Не войной.

Затем я беру свои вещи и ухожу. Сейчас девять утра, так что, думаю, Рис должен скоро приехать. Каждый день перед работой он совершает десятимильную пробежку. Единственный плюс увольнения в том, что мне не придется присутствовать при том, как Рис теряет самообладание и сходит с ума от доктора Лерер.

Дорога домой — сплошное пятно мрачных мыслей. Мама в кадровом агентстве, папа в своем офисе в центре города. Я открываю дверь и снимаю туфли. Надо приготовить еду и сделать уборку, чтобы показать свое раскаяние в том, что хранила этот секрет от родителей.

Мой любовник — скоро разведенный мужчина, который может быть очень жестоким как в постели, так и за ее пределами.

Прежде чем приступить к работе, я достаю телефон и отправляю Линде короткое сообщение о том, что меня уволила доктор Лерер, но что я с удовольствием встречусь с ней как-нибудь за ужином. Она сразу же отвечает, говоря, что будет более чем счастлива пообщаться и что она никогда никого так не ненавидела, как Стейси.

Я улыбаюсь своему телефону и иду на кухню, когда слышу голос, который заставляет меня подпрыгнуть от удивления.

— Что здесь происходит, Саванна?

Я поднимаю глаза. Это мама. Она держит чашку чая и смотрит на меня с болью в глазах. В ее глазах новый взгляд, которого я раньше не видела. Я сразу же решаю, что ненавижу его.

— Что ты здесь делаешь, мама?

— У меня был прием у врача на другом конце города. Саванна, уже ходят слухи. Моя коллега, Шейла, сказала, что у тебя был роман с женатым мужчиной в клинике. Я сказала ей, что ни за что. Моя Саванна? Невозможно! Но она сказала, что жена — доктор Лерер, не так ли? — рассказывает об этом всем, кто готов слушать. О, во что ты ввязалась, мое милое дитя? — Она вздыхает навзрыд. Мои глаза расширяются. С кем, черт возьми, общается Стейси? Я бросаюсь к маме и заключаю ее в объятия. Я прижимаю ее голову к своей груди.

— Они разводятся, мама, и совершенно ненавидят друг друга. Неужели ты думаешь, что я смирюсь с неверностью? Я? — Я сглатываю комок гнева и стыда. — Меня так не воспитывали! Скажи, что ты мне веришь. Скажи, что понимаешь.

Она качает головой.

— Они все говорят, что разведутся, милая…

— Мама, — отталкиваюсь я от нее, в животе разгорается огонь. — Я не какая-то глупая маленькая девочка. Я вижу их каждый день. Они выглядят так, будто находятся в двух секундах от того, чтобы нанести друг другу удар в спину. Она хочет сменить фамилию их сына, ради всего святого! Я не знаю, в какую игру она играет, но она не хочет его возвращения.

Как раз в тот момент, когда я это говорю, у меня звонит телефон. Я поднимаю трубку. Это тот человек, который, я думала, будет звонить.

— Где ты? — Его голос хриплый и сумрачный. Я не удивлюсь, если узнаю, что он кричал на нее все утро.

— Дома. Со мной все в порядке, — заверяю я его прежде, чем все остальное. Я мечусь по кухне, глаза матери прожигают дыру в моей голове. Я практически слышу, как Рис проводит рукой по своим угольного цвета волосам.

— Стейси использует трюк с любовницей, чтобы одержать верх. Я знаю, что она отослала тебя и устроила сцену, будто ты украла ее драгоценного мужа. Я должен предупредить тебя — она разболтала о наших отношениях по всему городу. Это часть новой стратегии ее адвокатов.

— Так я и слышала, — пробурчала я. — Мою маму уже уведомили о моей незаконной связи. Я удивлена, что Стейси не рассказала о наших отношениях на CNNyet (прим. веб-сайт, публикующий новости, статьи, блоги).

— Поверь мне, она наверняка работает над этим, — пробормотал он. — Я должен тебя увидеть. Я отменяю все свои встречи и приезжаю.

Я смотрю на свою сопящую, расстроенную маму и морщусь.

— Я не уверена, что это хорошая идея.

— Что? Почему?

— Моя мама здесь. Она не в восторге от… нас.

— Я изменю ее мнение. Мне нужно все тебе объяснить. И я имею в виду все.

— Хорошо.

— Я люблю тебя, маленький новеллист.

Следующие слова прозвучали как тихий шепот:

— Я люблю вас, доктор Мечты.

Рис вешает трубку, и, хотя таинственность в его голосе должна была бы оставить меня неуверенной и подозрительной, меня охватывает облегчение. Он разгадал странное поведение Стейси, и, возможно, ему удастся достучаться до матриарха моей семьи.

— Он скоро приедет, — я прикусываю нижнюю губу, пытаясь заставить ее посмотреть на меня. Она не смотрит. Ее глаза красные, как на Рождество. Они медленно моргают, глядя на меня.

— Я всегда знала, что ты немного свободная духом, Саванна. Изучаешь английскую литературу, переехала так далеко и все такое. Но это уже серьезно.

— Я знаю, — подчеркиваю я, делая шаг в ее сторону. — Это не то, что ты думаешь. Я клянусь. Я забочусь о Рисе и о его сыне. Я понимаю последствия наших отношений и готова с ними смириться.

— Его сын, — повторила она, опустив голову на руки и содрогаясь от очередного рывка.

Что, черт возьми, случилось?

— Я бы не хотел, чтобы мы так встречались, — серьезно произносит Рис, сжимая мамину руку в крепком рукопожатии. Он всегда умел обращаться с пациентами и их семьями в шелковых перчатках, несмотря на грубость, с которой он обращается с остальным миром. Это одна из моих любимых черт в нем.

— Вам двоим предстоит многое объяснить, — говорит она, ведя его к нашему обеденному столу. Они садятся. Я готовлю кофе, чувствуя тревогу за то, что оставляю их наедине даже на несколько минут. Когда я возвращаюсь, он переплетает пальцы и пристально смотрит на мою мать.

— Моя будущая бывшая жена ищет для меня патроны. Ей нужно много, потому что денег, которые я заработал за время нашего брака, ей недостаточно. Она хочет забрать мое наследство — большую его часть, во всяком случае, — и я не позволю этому случиться.

— В этом разводе замешан твой ребенок, — тихо прорычала моя мать, обнажая зубы и поднося кружку с кофе к губам. — Ты же не умрешь, если заплатишь немного, чтобы помочь ему жить безбедно.

Рис устраивается на своем месте за столом напротив нее и прочищает горло.

— Теодор не мой.

Я расплескиваю кофе на свою сторону стола, захлебываясь тем малым, что мне удалось проглотить.

— Что?

Рис облизывает губы, рисуя пальцем круги на столе. Он отказывается смотреть на нас, и я знаю почему. Эмоции, плавающие в его глазах, слишком сильны.

Слишком много, чтобы раскрыться.

Слишком много, чтобы чувствовать.

— Да. Я узнал об этом четыре месяца назад. Отсюда и развод. Стейси и я… мы никогда не были созданы друг для друга. Мы вместе учились в медицинской школе. У нас были случайные связи. Я всегда пользовался средствами защиты, поэтому ее беременность возникла из ниоткуда, но мы встречались, и я хотел верить, что моя девушка верна мне, да и почему бы ей не быть верной? Мы были счастливы. Большую часть времени, во всяком случае.

Тяжелая тишина заполняет комнату. Никто не пьет кофе. Каждый вздох размерен и тих. Новая информация опустошает меня. Особенно если учесть, что любовь к нему всепоглощающая и необъяснимая. Как справиться с тем, что их шестилетний сын на самом деле не их?

Рис устало потирает лицо, и я задыхаюсь, когда смотрю вниз и понимаю, что впилась ногтями в руку, пуская кровь.

— Это не имеет никакого значения. Я влюбился в Теодора в день его рождения и с тех пор не оглядывался назад. Четыре месяца назад нас навестил друг из колледжа, приехавший из другого города. Клинт. Мой бывший лучший друг. В его последний день я должен был делать операцию новорожденному в Нью-Йорке. Операцию отменили. Ребенок так и не появился на свет. Я вернулся домой и застал Стейси и его трахающимися в моей ванной. — Пауза. Он смотрит на мою маму, молча извиняясь за язык, прежде чем закончить: — Теодор очень похож на Клинта, а Клинт был тем ублюдком, который всегда хвастался, что никогда не пользовался презервативами. Кусочки головоломки сложились вместе.

— Эта девчонка Стейси имеет наглость просить у тебя деньги после всего этого!

— Выплата алиментов никогда не была проблемой. Я с удовольствием это сделаю — я вижу Тео, а он — все, что меня волнует. Я просто хочу, чтобы все это закончилось, миссис Мартин. И мои намерения в отношении вашей дочери… — он делает паузу, чтобы посмотреть на меня. Не чистые, — мысленно заканчиваю я фразу, — но определенно серьезные. Когда наши глаза встречаются, между нами вспыхивает понимание, и он снова поворачивается к ней. — Это не интрижка, не роман и не ошибка, миссис Мартин. Это начало чего-то прекрасного. Это начало нас.

Завернутый в аккуратный бантик

Пять лет спустя

— Теодор, оставь свою сестру в покое, — Рис раскладывает литературный раздел "Нью-Йорк Таймс" на столе для завтрака и поднимает на меня глаза. — Итак, когда самое подходящее время позвонить Джей Кей Роулинг и сказать ей, что в городе появился новый игрок? — Он подмигивает.

Я закатываю глаза от кухонной раковины, беру две огромные миски мороженого с клубникой и направляюсь к столу. Ага. Вот что у нас на завтрак по утрам в субботу. Мороженое. В будние дни Теодору запрещено есть сладкое с матерью, но я его мачеха и решила, что по субботам он будет счастлив. Очень счастлив.

— Ничего страшного, правда. Издательство потратило кучу денег на маркетинг "Доктора, который может". Мой дебютный роман попал в огромный список. Большое дело. На самом деле так оно и есть, но я стараюсь не думать об этом. Звонят в дверь. Рис встает.

— Мы кого-нибудь ждем?

— Линда, — отвечаю я, передавая одну чашку мороженого Теодору, а другую — нашей дочери, трехлетней Софии. — Мы берем детей в парк вместе с ней, помнишь?

— Как я мог забыть, — он останавливается, чтобы поцеловать меня, и шлепает по попке, когда дети не видят. Его голос понижается на октаву, низкий и соблазнительный. — Ты практически сделала ее членом семьи. Но это нормально. Она может присматривать за детьми внизу, когда ты будешь делать мне минет в спальне.

— Ты отвратителен, — закатываю я глаза, но улыбаюсь.

— Я Доктор, который может, так что не надо мне хамить. — С этими словами он вальсирует к двери и приветствует свою секретаршу.

— Мамочка, мамочка, можно я выйду за папу, когда вырасту? — София смотрит на меня, ее лицо розовое от клубничного мороженого. У нее папины голубые глаза, папины темные волосы и все папино. Одно могу сказать точно — на этот раз тест на отцовство не понадобился. Если уж на то пошло, то это я чувствую себя матерью наемного работника, когда смотрю на нее.

— Мы вернемся к этой теме, когда ты немного подрастешь, — смеюсь я. — Сейчас мы идем в парк с тетей Линдой, а потом в Target, чтобы купить купальники для наших гавайских каникул. Ты в восторге?

Теодор ерзает на своем сиденье и смотрит вниз. Он думает, что мы поедем только втроем, без него. Насколько он слышал, его мама отклонила нашу просьбу взять его с собой.

— Эй, Тео?

Он поднимает глаза от своего мороженого и тихонько надувается.

— М-м-м?

— Мальчики твоего возраста носят плавки или спидометры?

— Господи, — хмыкает он, со звоном опуская ложку в пустую миску. Иногда я забываю, что он еще подросток.

— Плавки. Фу.

— Хорошо, значит, ты можешь выбрать себе пару, потому что ты едешь с нами, — я одариваю его победной улыбкой. Его мать решила позволить ему поехать с нами, так как сама она собирается в отпуск со своим новым женихом Клинтом Доддом. Тео знает, что он его отец, и они стараются относиться друг к другу с теплотой.

— Правда? — Его лицо озаряется.

— Правда.

Тео вскакивает со своего места и летит ко мне, обнимая меня смертельной хваткой. В кухню входят Рис и Линда. Они смеются. Рис смотрит на руки Тео, обхватившие мою талию, и качает головой, выглядя совершенно очарованным.

— Ты рассказала ему без меня.

Я пожимаю плечами.

— Я не могла удержаться.

— Я люблю тебя, Савви Мэтьюс.

— Я тоже вас люблю, доктор Мечты.

КОНЕЦ

Переведено каналом Книжный шкаф — t.me/lilybookcase