ГРИМСТОУН

Название: Гримстоун

Автор: Софи Ларк

Серия: —

Перевод выполнен группой Wombooks (https://t.me/wombooks)

Перевод: @dashishe

Редактура: @kifghd

Оформление: @aennaea

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

АННОТАЦИЯ

Реми Хейз начинает полагать, что проклята: жених изменил ей, брат Джуд — та еще заноза в заднице, а в особняке, который она унаследовала от дяди, могут водиться призраки.

Передача поместья Блэклиф уже кажется невозможной, даже до того, как Реми начинает шантажировать Дейн Коветт, опасно горячий доктор и самый привлекательный холостяк Гримстоуна — если не обращать внимания на то, что все в городе считают его убившим свою жену.

Реми не хочет в это верить, особенно после того, как Дейн зашивает ей рану на бедре и в качестве оплаты крадет поцелуй — поцелуй, из-за которого трудно ходить по причинам, не имеющим ничего общего с травмированной ногой.

Но когда ремонт принимает странный и жестокий оборот, Реми должна решить, является ли Дейн тем, кто преследует ее по ночам, или пытается защитить от чего-то гораздо худшего...

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

ПЛЕЙЛИСТ

Oblivion — Grimes

Fire — Two Feet

Hush — The Marías

Fangs — Younger Hunger

Eyes on Fire — Blue Foundation

Yellow Flicker Beat — Lorde

Running with the Wolves — AURORA

Love Story — Sarah Cothran

Creep — Kina Grannis

Heads Will Roll — Yeah Yeah Yeahs

Baby I'm Dead Inside — KOPPS

Criminal — Fiona Apple

Black Magic — Magic Wands

Werewolf Heart — Dead Man's Bones

Lust — The Raveonettes

Wires — The Neighbourhood

Nightcrawlers — Widowspeak

Bitter and Sick — One Two

The Hanging Tree — Angus & Julia Stone

Special Death — Mirah

Ghost — Confetti

Aurora — Snow in April





Глава 1

Реми Хейз

🎶 Oblivion — Grimes

Когда мы остановились перед разрушенным особняком, все оказалось хуже, чем я ожидала. Джуд притворяется, что все не так уж плохо, потому что именно он настаивал на этом.

— О, да… — говорит он, вылезая из машины и разминая ноги. — Это действительно... что-то. Посмотри на все эти деревья. И, э-э… Он определенно большой.

Большой — это не преимущество, когда нам необходимо отремонтировать каждый квадратный дюйм этого места. И под нами я, конечно, подразумеваю себя, потому что Джуд едва умеет держать молоток.

— У тебя плохо получается быть оптимистом, — сообщаю я брату. — Тебе это не идет.

— Хорошо, — усмехнулся он. — Это огромная куча дерьма. И, вероятно, там водятся привидения.

Это единственная вещь, о которой мне не нужно беспокоиться — я не верю в привидения.

Но если бы в домах жили привидения, то этот был бы идеальным кандидатом.

Глава 3

Реми

К концу первой ночи у нас была проточная вода, хоть и потребовалось двадцать минут, чтобы она стала прозрачной, а не темной от ржавчины. Джуд подметает свою комнату и устанавливает раскладушку, пока я забиваю досками самые вопиющие дыры в стенах, окнах и потолке.

Я думала, что жить в главной комнате будет круто, но быстро пожалела о своем выборе. Пространство напоминало пещеру, мой фонарь еле освещал кровать, не говоря уже об остальной части комнаты. Деревянные панели были черными, как сердце шахты, а большая кровать с балдахином стояла в окружении заплесневелых портьер, которые я мгновенно сняла. На матрасе какое-то неприятное пятно прямо по центру, поэтому я снимаю его и меняю на свой надувной.

Ветер стонал над трубой и шептал в камине. Пепел шевелился, словно его трогали невидимые пальцы.

Мысль о преследовании казалась смешной при дневном свете, но совсем не смешной в полночь. Мне было трудно заснуть, когда в голове крутились тысячи проектов и навязчивые мысли о моем новом соседе.

Почему сексуальность и придурковатость идут рука об руку?

Наверное, потому, что никто не осмелился бы ударить по этому аристократическому носу.

Дейн пугает меня, как, должно быть, многих людей. Он чертовски пугающий. Держу пари, никто не говорит ему ни хрена.

Хотела бы я сказать то же самое.

Он был таким спокойным и сдержанным на протяжении всей нашей встречи, в то время как я с трудом удерживалась от взрыва. Конечно, это именно то, чего он хотел — он подстроил все это, чтобы запутать и расстроить меня.

И чего он хочет завтра?

Вероятно, использовать свое влияние на меня и ткнуть мне в лицо.

Я знаю таких парней, как он. Я сталкивалась со многими, работая на стройке — мужчинами, которые хотят чувствовать себя большими, заставляя меня чувствовать себя маленькой. Что ж, я маленькая. Но я никому не позволю заставлять меня чувствовать себя такой.

Я починю, уберу или перевезу все, что нужно. Затем я покажу ему два средних пальца, поднятых вверх, пока буду обналичивать чек за этот дом.

Мне любопытно посмотреть на его квартиру. Я смогла разглядеть только фронтоны сквозь верхушки деревьев, но он выглядел темным, воздушным и элегантным по сравнению с неуклюжим, облупившимся месивом, в которое превратился Блэклиф.

Интересно, действительно ли он был врачом моего дяди. Эрни никогда о нем не упоминал. Но не то, чтобы мы были близки — мы обменивались письмами всего пару раз в год. Эрни был более — чем эксцентричен. Этот дом рушился вокруг него задолго до того, как он заболел.

Мой дядя воображал себя изобретателем, и за эти годы он действительно изобрел пару вещей: садовый инструмент со сменной головкой и конфеты, меняющие цвет — среди сотен заброшенных проектов и откровенных неудач.

Его сарай до сих пор забит старым оборудованием и мензурками, а также записными книжками, полными его безумных каракулей.

Я любила Эрни, потому что он был первым, кто научил меня обращаться с токарным станком и циркулярной пилой. Когда мы были детьми и приходили к нему в гости, он показывал нам все, что было в доме, и позволял мне возиться со всеми оставшимися кусками труб и досок, которые он не использовал.

Мои родители совершенно точно не умели делать ничего практичного. Мой отец был ребенком из трастового фонда, а моя мать была южной красавицей — она танцевала котильон⁵, но никогда в жизни не работала по-настоящему.

Тем не менее, они любили нас. Боже, как они нас любили. Это было лучшее в моих родителях — жизнь была игрой, это было просто для развлечения. Они возили нас в Африку на сафари, в Таиланд мыть слонят, в Бразилию на карнавал, в Париж на Рождество…

Каждый день с ними был наполнен игрой и смехом, остротами моей матери, отцовскими руками, обнимающими меня за плечи.

Вот откуда я знаю, что никаких призраков нет. Мои родители послали бы нам сообщение, если бы могли — мой папа наверняка.

Я наблюдала годами. В самые трудные, самые хреновые времена я никогда не слышала даже шепота. Никогда не чувствовала ничего, кроме прохладной руки на затылке. Куда бы они ни ушли, возврата нет.

Тем не менее, скрипы и стоны оседающего дома кажутся тревожно живыми. Это могли быть летучие мыши, белки, еноты… мы не единственные жители этого места. Но некоторые движения кажутся тяжелыми.

Я сажусь на надувном матрасе, снова зажигая электрическую лампу.

Главная комната находится на третьем этаже. Двойные двери были заперты, когда мы приехали, так что они были избавлены от посягательств подростков. Я взломала замок отверткой, войдя в помещение, которое, казалось, было запечатано десятилетиями.

Все окна здесь целы, но на шторах столько пыли, что я оставила их открытыми. Деревья стоят близко к дому, их ветви колышутся прямо за стеклом. Движение заставляет меня резко повернуть голову, думая, что кто-то подглядывает в окна.

Внизу доски сдвигаются, как будто кто-то пересекает главный этаж. Ветер шумит в трубе.

Я говорю себе, что это ерунда — старые дома шумные, особенно те, которые едва держатся на ногах, и откидываюсь на спинку надувного матраса. Пока резкий скрип снова не заставляет меня резко выпрямиться.

Я жду, прислушиваясь.

Два долгих скрипа и стон доносятся из коридора внизу — как будто кто-то остановился и обошел мягкое место в полу.

Тишина, которая следует за этим, хуже шума. Мой разум заполняет пробелы всевозможными ужасами.

— Я просто... взгляну мельком, — шепчу я вслух.

Разговаривать сама с собой — плохая привычка, которой я обзавелась, когда у меня не было никого старше и мудрее, к кому можно было бы обратиться за советом.

Я высовываю босые ноги из-под одеяла и нахожу на полу свои кроссовки. Все лучше, чем лежать здесь и сводить себя с ума. Я обойду дом, чтобы доказать, что это ерунда, и тогда смогу заснуть.

У меня не хватает смелости обыскивать чердак ночью, и, в любом случае, шум доносился снизу.

Я спускаюсь по первым ступенькам в спальню Джуда на втором этаже. Я прислушиваюсь, затем тихонько поворачиваю ручку и заглядываю внутрь, чтобы убедиться в форме его спины под одеялом. Затем я закрываю дверь и медленно отодвигаю задвижку, издавая меньше шума, чем мыши, снующие по стенам.

Я рада, что у Джуда не было проблем с засыпанием — я просто удивлена, что он не храпит.

В соседней комнате на библиотечных полках полно пустот, недостающие книги разбросаны по полу, как упавшие птицы. Мое собственное отражение пугает меня в серебристом зеркале. Я пересекаю комнату, чтобы посмотреть на себя, босоногая, в рубашке DMX⁶ большого размера. Футболка принадлежала Гидеону. Я украла ее без угрызений совести — это меньшее, что он мне должен.

Еще один скрип заставляет меня крутануться на каблуках, тени кружатся, когда фонарь поворачивается. Снизу, из столовой, доносится отчетливый звук клавиш пианино…

Мой скальп стягивается, а кожа холодеет.

Звучит одна нота, потом другая, потом еще: бинг, бинг, бинг…

Я застываю на месте, сердце превращается в кусок льда в моей груди. Затем внезапно я несусь вниз по лестнице, бешено размахивая фонарем. Я перепрыгиваю через сломанные ступеньки внизу, только чтобы поскользнуться на мокром пятне на плитке и растянуться. Мой фонарь разбивается о стену.

Я поднимаюсь и прихрамываю в столовую.

Там пусто. Клавиши открытого пианино блестят в лунном свете, как кость. Комната наглухо закрыта, все разбитые окна забиты досками.

Я все равно осматриваю пространство, сердце уже проснулось и колотится. Я услышала, как кто-то движется здесь внизу. И я знаю, что слышала игру на пианино.

Я ощупью пробираюсь на кухню, нахожу спички и свечи, которые оставила на столешнице. Свет от свечи менее мощный, чем от фонаря, и освещает всего пару футов перед моим лицом. Я проверяю заднюю дверь, затем переднюю и даже дверь в застекленный зимний сад. Все три заперты на засовы.

Сейчас дом кажется пустым, темным и тихим. Окна заколочены, все двери надежно заперты.

Повинуясь интуиции, я хватаю ключи от машины и забираюсь в Бронко, возвращаясь по единственной дороге прочь от этого дома. Когда я подъезжаю к точке с железными столбами забора, я выключаю фары и подкрадываюсь немного ближе. Затем я паркуюсь и выхожу.

Я иду в лес в направлении темно-синих фронтонов, пустот на фоне звездного неба.

Я должна быть напугана больше, чем когда-либо, одна здесь, в темноте, но мной движет странная уверенность. Под моими ногами хрустят ветки и опавшие листья.

Уже больше двух часов ночи.

И все же, как я и подозревала, в доме Дейна горит единственный свет.

* * *

Мне бы хотелось встретиться с ним лицом к лицу прямо здесь и сейчас, но я чувствовала себя немного уязвимой без штанов.

Вместо этого я поехала домой, поспала несколько беспокойных часов, натянула джинсы и чистую рубашку, затем помчалась обратно, чтобы постучать в его дверь.

Отвечает Дейн, выглядя помятым и крайне раздраженным.

— Ты пришла на двенадцать часов раньше, — он проводит рукой по своим густым, растрепанным волосам, от чего они только еще больше встают дыбом. На нем тот же халат, без рубашки, свободные брюки, босые ноги. Я вдыхаю теплый, пряный аромат его сна и не могу не представить, каково было бы забраться к нему под простыни.

Каким-то образом, только что встав с постели, он выглядит еще лучше. Возможно, это потому, что он выглядит немного более человечным с растрепанными волосами и слегка раскрасневшимся лицом. Его кожа выглядит мягче, но его желудок тяжелеет еще до того, как он что-нибудь съест.

Он прекрасен пугающим образом, как ледник или меч, эти золотистые глаза жестоки, как у хищной птицы. Все это чрезвычайно отвлекает, и если это делает меня поверхностной, то да, должно быть, так оно и есть. Потому что трудно составить предложение, и не только из-за трехчасового сна…

Я выпаливаю:

— Ты был в моем доме прошлой ночью?

Дейн бросает на меня долгий взгляд, который я не могу прочесть.

— Ты видела меня в своем доме?

— Странный способ ответить на этот вопрос...

— Не такой странный, как то, что ты стучишь в мою дверь в семь часов утра. Что является ужасным способом расположить меня к себе на случай, если тебе интересно.

— Я не уверена, что пытаюсь расположить к себе, — я искоса смотрю на него. — Отчасти зависит от того, вломился ли ты.

— Зачем мне это делать? У меня есть свой собственный дом прямо здесь.

Он не улыбается, но что-то в его тоне заставляет меня думать, что это была его версия шутки. Это, безусловно, напоминание о том, что дом за его спиной массивный, красивый и в отличном состоянии, в то время как мой — груда хлама. Даже у призрака был бы лучший вкус, чем преследовать меня, пока есть такая возможность.

— Я услышала, как кто-то внизу, — говорю я довольно неуверенно. — Играет на пианино.

— Какую песню?

Это снова сбивает меня с толку. Он так... бесит.

— Они не играли My Heart Will Go On, — огрызаюсь я. — Это была пара нот.

— Может быть, мышь пробежала по клавишам, — Дейн выглядит скучающим, и кажется, что он предпочел бы вернуться в дом выпить кофе или еще поспать. Судя по теням у него под глазами, я бы предположила последнее.

— Это была не мышь, — говорю я, хотя уже не так уверена. В ярком утреннем свете мысль о том, что кто-то вломился в мой дом, чтобы поиграть на пианино, звучит примерно так же глупо, как привидения.

— Это тоже был не я, — Дейн зевает и не утруждает себя тем, чтобы скрыть это.

— Почему же ты тогда не спал?

Его взгляд заостряется, и зевота исчезает.

— Откуда ты знаешь, что я не спал?

— Я приехала сюда. Я видела у тебя свет.

Его рот слегка изгибается.

— Ну и кто теперь кого преследует?

Он прислоняется к дверному косяку, и халат, будто не желая больше сдерживать его, распахивается, обнажая больше его длинного, худощавого тела. Мышцы его, такие рельефные, что я видела подобные только на страницах журналов, а не у реального человека, стоящего всего в двух футах от меня. В 3D это выглядит еще ярче, даже в 4D — каждый раз, когда он двигается, я ощущаю его теплый постельный аромат, и моё лицо вспыхивает ещё сильнее.

— Я не преследовала, — я смотрю на его босые ноги, которые на самом деле очень хороши для мужских ног — чистые и гладкие, как и все остальное в нем. Вместо этого я заставляю себя посмотреть ему в лицо, которое особенно пугает, когда он наклоняется так близко. — Я подумала, может, Эрни дал тебе ключ.

— Ты даешь своему врачу ключ от своего дома?

Его спокойствие заставляет меня чувствовать себя идиоткой.. Как этому парню удается сохранять превосходство, если я никогда не видела его без пижамы?

— Я думала, вы могли бы быть друзьями.

— Мы были друзьями, — говорит он, удивляя меня. — Видит бог, ему это было нужно, — выражение его лица снова стало жестким и презрительным.

С меня хватит.

— Да, я бы тоже хотела навестить его, — я заставляю свой голос оставаться тихим и ровным, хотя мне хочется кричать. — К сожалению, я жила за две тысячи миль отсюда, работала на трех работах, пытаясь уберечь своего брата от отчисления.

— Ты его сестра или мать?

— Оба! Мне пришлось заботиться о нем уже через неделю после того, как мне исполнилось восемнадцать, и это было чертовски тяжело. Так что, если бы ты мог перестать быть таким самоуверенным, я и так чувствую себя достаточно дерьмово из-за того, что мой дядя умер в одиночестве!

Я унижена, осознавая, что в моих глазах стоят слезы, а лицо, вероятно, приобрело цвет раздавленного помидора. К черту этого парня и его гребаные суждения.

Я уже отворачиваюсь, когда голос Дейна окликает меня.

— Семь часов вечера. И не нужно стучать в дверь, я буду ждать.

* * *

Когда я возвращаюсь, Джуд на кухне поглощает лучший завтрак, который он мог приготовить без работающей плиты, холодильника или тостера. Он нарезал банан одинаковыми ломтиками и намазал каждый ложкой арахисового масла. Он накалывает ломтики вилкой, аккуратно отправляя их в рот. С детства Джуд терпеть не мог, когда у него липли руки. Он даже пиццу ест ножом и вилкой.

— Куда ты так рано ушла? — бормочет он с набитым ртом.

Я вкратце рассказываю ему о своей встрече с нашим соседом. Джуд смеется мне в лицо, что не улучшает моего настроения.

— Ты обвинила его в том, что он вломился в наш дом? Господи, Реми, вот почему у тебя нет друзей.

— У меня есть друзья!

— Да, но я твой лучший друг, — он ухмыляется. — Что немного жалко.

— Почему это так трогательно? — я ерошу его волосы. — Ты мой любимый человек.

Он приглаживает волосы назад, хмурясь.

— Лучше стань любимым человеком Дейна, или нам крышка.

— Держу пари, его любимый человек — Тед Банди⁷.

— Тогда начинай убивать, потому что нам нужно сохранить его расположение.

— Это не смешно.

— Чего бы это ни стоило — разве это не твой девиз, сестренка?

— Возможно.

Я беру банан и не прожаренный кусок хлеба, желая, чтобы Джуд не использовал мои мантры против меня.

Я съедаю свою еду по дороге обратно в город, чтобы купить нашу первую партию строительных материалов.

— Уже вернулись? — спрашивает дама за прилавком. Ей за шестьдесят, на ней зеленый фартук с табличкой с именем — Ронда — и очки в форме кошачьих глаз с драгоценными камнями по углам оправы.

— Вы, вероятно, будете часто меня видеть. Я ремонтирую дом в Блэклифе.

— О, правда? — Ронда делает паузу в просмотре моих вещей, осматривая меня гораздо более внимательно. — Где ты остановилась?

— В Блэклифе.

— Внутри? — она вздрагивает. — Вы бы не поймали меня в радиусе пятидесяти миль от этого места.

— Почему?

— Это жуткое место! От одного вида этого у меня мурашки по коже.

— Там не так уж плохо.

Я надеюсь, что потенциальные покупатели не почувствуют того же, что Ронда, когда я закончу с этим.

— И мужчина, который жил там раньше… — она корчит гримасу. — Он был безумен, как бутерброд с супом.

— Эрни был моим дядей, — я стараюсь, чтобы это не прозвучало как упрек, но меня все равно немного раздражает эта леди.

Эрни был сумасшедшим, но он также был теплым, забавным и щедрым. Я сомневаюсь, что Ронда вообще его знала.

— О, мне очень жаль, — говорит она сладким, высоким голосом, который совсем не похож на «прости». — Так все его здесь называли — сумасшедшей Эрни.

Я разрываюсь между желанием защитить своего дядю и желанием убраться отсюда как можно быстрее. Я бы хотела отчитать эту даму, но Эрни здесь нет, и ему все равно, и мне, вероятно, придется видеться с Рондой три раза в неделю, пока не закончится ремонт. Это единственный хозяйственный магазин в городе.

Я удовлетворяю себя, говоря:

— Он был невероятным дядей. И он оставил мне свой дом.

Ронда фыркает.

— Не знаю, было ли это одолжением — жить в лесу рядом с Доктором Смертью.

Она старая язвительная сплетница, но меня все равно пробирает озноб.

— Почему ты его так называешь?

— Ну... — Ронда оглядывает магазин, чтобы убедиться, что мы единственные в нем люди.

Старик возится с рыболовными принадлежностями, а муж Ронды пополняет запасы гвоздей, но ни тот, ни другой не обращают на нас никакого внимания. По крайней мере, я предполагаю, что это ее муж, судя по ногтям — они выглядят совершенно одинаково, мистер и миссис Картофельная голова в одинаковых зеленых фартуках, за исключением того, что у него квадратные очки.

Ронда оставила товары ждать на конвейерной ленте. Она смотрит на меня поверх очков и поджимает губы, как будто решая, как много мне рассказать.

— Все остальные называют его Ночным доктором из-за того, как он ведет дела, которые происходят ночью. Клиника на Элм закрывается в шесть, а до больницы больше часа езды для любого, кто живет за пределами Гримстоуна. Но я бы не пустила его в свой дом, даже если бы он был последним человеком на земле со стетоскопом.

Она ждет, что я спрошу:

— Почему бы и нет?

Затем радостно шепчет:

— Потому что он убил свою жену! И своего маленького сына тоже.

Мой желудок сжимается. Это не то, чего я ожидала.

— Ронда... — ее муж выпрямляется, прижимая руки к пояснице, как будто ждал этого. — Ты не можешь говорить такое людям.

Ронда поднимает брови и поджимает губы.

— Ну... он это сделал.

— Ты этого не знаешь.

— Я действительно это знаю! Моя двоюродная сестра Энни работает в морге, и она мне рассказала.

— Она не говорила тебе, что он убил свою жену, — терпеливо повторяет муж Ронды. Очевидно, что этот разговор они вели много раз.

— Ну, она сказала мне, что отчет коронера⁸ был изменен, и как вы думаете, почему Билли изменил его? Если он не сделал этого для Дейна Коветта, тогда он позволил ему сделать это самому, потому что кто еще, кроме врача, мог знать, как это исправить?

— Ты не видела никакого отчета, — ее муж качает головой, хватая еще одно ведро с гвоздями. Он бросает на меня извиняющийся взгляд. Ронда замечает этот взгляд и надувается, как курица.

— Энни увидела это и рассказала мне! Этот ребенок умирает, а через месяц умирает и жена? Он убил ребенка, и она знала об этом, поэтому он убил и ее тоже!

— Ты не можешь так говорить, — ее муж так сильно качает головой, что выглядит как качающаяся голова, повернутая не в ту сторону.

Он засовывает обе руки в гвозди и занимается пополнением запасов, как будто на этом все и закончилось.

Для Ронды это еще не конец. Она раскраснелась, глаза у нее блестят, она полна решимости сказать свое слово.

— Я говорю вам, он никогда не хотел этого ребенка! — она указывает пальцем на спину своего мужа, затем поворачивается ко мне. — Все знают, что он сделал. И именно поэтому он живет там, наверху, совсем один, выходит только по ночам. Ему стыдно, как и должно быть.

У меня скручивает желудок. Мне ни капельки не нравится Ронда, но она кажется чрезвычайно уверенной.

Но, с другой стороны, она тоже была уверена в Эрни, и она ни черта о нем не знает.

Вот только... Эрни был немного не в себе.

Меня тошнит, руки липкие, и я просто хочу убраться отсюда.

— Ты принимаешь картой? — спрашиваю я, чтобы напомнить Ронде, что я хочу оплатить.

— Конечно, — она возобновляет сканирование. — Все, кроме American Express. Кем они себя возомнили, требуя три процента?

Она просматривает мои вещи с особой тщательностью, запихивая их в сумку, как будто вырывает прямо из рук жадных корпоративных руководителей Amex.

Дейн, кажется, ничего не стыдится.

Но он немного похож на человека, который мог бы убить свою жену.

И он пригласил меня прийти к нему домой. Один. Сегодня вечером.

Глава 4

Дейн

«Бронко», кашляя, выезжает на дорогу в 18:58 вечера. Моя новая соседка пунктуальна. Или ей не терпится покончить с этим.

Я наблюдаю в окно, как она паркуется во дворе и достает из багажника сумку с инструментами. Сумка с инструментами смехотворно велика по сравнению с ее маленьким телом, но она вытаскивает ее и поднимается по моим ступенькам с удивительной силой. Она сильная, как маленькая французская пони.

Сегодня ее волосы собраны в пучок, фиолетовые пряди свисают вниз, открывая серебряные кольца по краям ушей в тон кольцам в носу, нижней губе и сосках. Что заставляет меня задуматься, проколота ли она еще где-нибудь…

На ней джинсовые шорты, рабочие ботинки и футболка с отрезанными рукавами. Футболка серая, но, когда она двигается, я вижу, что под ней нет лифчика. Она, наверное, думает, что он ей не нужен, потому что у нее небольшие сиськи, а я думаю, что нет, если ее единственная забота — это большие груди, подпрыгивающие вокруг. Но он ей определенно нужен, если она не хочет, чтобы мой член стоял по стойке смирно всякий раз, когда она рядом.

— О, — говорит она, когда я открываю дверь. — У тебя есть собственная одежда.

— Это делает тебя одной из нас, — я поднимаю бровь, глядя на ее шорты и футболку, которые были изрезаны в клочья ножницами.

— Извини, что я не надела свое лучшее воскресное платье, чтобы вымыть твои полы.

— Ты не работаешь по дому, — я выхожу на крыльцо и плотно закрываю за собой входную дверь. — Я могу сделать это сам.

— Тогда что я делаю?

Реми выглядит напряженной и нервозной, гораздо больше, чем сегодня утром, когда она колотила в мою дверь. Когда я делаю шаг к ней, она отшатывается.

Интересно, разговаривала ли она с кем-то в городе?

Конечно, разговаривала.

Я чувствую, как каменеет мое лицо.

— Для начала, ты можешь починить этот забор, — я указываю на забор по периметру моего фруктового сада. Он около мили в длину и настолько ветхий, что половина планок отсутствует или болтается свободно.

Реми со стоическим выражением лица смотрит на огромный объем предстоящей ей работы.

— Тогда мне лучше начать.

Не говоря больше ни слова, она разворачивается на каблуках и тащит свою сумку с инструментами обратно к забору.

Я стою в тени крыльца, наблюдая за ней, даже не скрывая улыбки, потому что она решительно не смотрит на меня.

Мне нравится, как она старается казаться сильной и собранной, в то время как очевидно, что внутри у нее полный пиздец.

Не рискнешь — не узнаешь, детка.

Она достает из сумки кувалду и начинает сбивать сломанные планки с забора. Она хмурится, размахивая молотком, разбивая рейки изо всех сил. Держу пари, она притворяется, что каждая из них — мое лицо.

Я возвращаюсь внутрь, но только для того, чтобы удобнее наблюдать за ней через поляризованные окна. Я не ожидаю, что она выдержит такой бешеный темп, но она продолжает размахивать молотком в таком темпе целых два часа. Ее выносливость впечатляет, особенно с учетом того, что я знаю, что она уже провела весь день, работая над своим собственным домом.

Я бы знал это, даже если бы не подошел посмотреть сам. Она явно из тех, кто сжигает собственное тело в качестве топлива, кто снимает стресс во время родов. К тому же, у нее нет особого выбора. Одна только машина говорит мне о том, насколько она разорена — бампер привязан веревкой.

Солнце садится, прежде чем она останавливается хотя бы для того, чтобы попить воды. Пот стекает по ее лицу. Она достает металлическую флягу, которой пользуются строительные рабочие, делает большой глоток, а остальное выливает себе на голову.

Ее рубашка уже промокла насквозь, но поза — запрокинутая голова, закрытые глаза, выпяченная вперед грудь — показывает мне точный момент, когда холодная вода попадает ей на лицо и ее соски твердеют, как карандашные острия. Вода стекает по ее сильным бедрам и попадает в ботинки.

Она приподнимает перед рубашки, чтобы промокнуть лицо единственным сухим участком внизу. Движение обнажает крошечный кусочек нижней части ее обнаженной груди.

Вспышка длится меньше секунды и была совершенно непреднамеренной, но Реми не смогла бы придумать более изощренного способа ввести меня в штопор. Я всегда считал, что нижняя часть груди в десять раз сексуальнее декольте.

Мой член настолько тверд, что больше не ощущается как человеческая плоть — скорее, как самонаводящаяся ракета, решившая затащить остальную часть меня именно туда, куда она хочет попасть.

Я просовываю руки в брюки и сильно сжимаю основание.

Мой член пульсирует с каждым изгибом ее тела, пока она чинит мой забор. Ее промокшая рубашка прилипает к ее сиськам. Ее обнаженная кожа сияет на солнце. У нее глубокий загар от долгих часов, проведенных на свежем воздухе, а сломанные ногти и ушибы на коленях говорят о том, что это было на работе, а не на досуге.

У нас в Гримстоуне не бывает такого солнца. Очевидно, что она не отсюда.

В любом случае, это можно было понять, просто по тому, как она говорит, просто по тому, как она смотрит по сторонам…

Она живет во сне, вот в этом.

Я помню, каково это — видеть сны.

Мечты подпитывают тебя. Посмотри, как усердно она работает... потому что она верит в то, что делает. Она думает, что что-то строит.

Этот забор почти всегда на солнце, вот почему я его не починил.

Реми переключается на молоток с набалдашником, чтобы можно было забивать торчащие гвозди.

Наблюдать за ее работой чертовски возбуждает. Наблюдать, как она изгибается, двигается и потеет для меня…

Я теряюсь в фантазиях о том, что еще я мог бы заставить ее делать.

Я не виноват, что она проехала по моей дороге…

Она практически постучалась в мою дверь…

Я слегка провожу рукой вверх и вниз по своему бушующему члену.

Эта девушка совсем не похожа на то, что меня обычно привлекает. Мне не нравятся татуировки, пирсинг и нелепые цветные волосы.

Но в ней есть что-то яркое, как фейерверк, как свежевыжатый апельсиновый сок. Я бы хотел прижаться к ней губами и посмотреть, хрустнет ли она под моим языком.

Когда она дергает и выворачивает гвозди, молоток соскальзывает. Коготь опускается ей на ногу, оставляя глубокую рану на бедре. Она прижимает к нему руку, но кровь просачивается сквозь пальцы поразительно быстро.

Я несусь через двор, прежде чем она успевает пошевелиться, подхватываю ее на руки и несу в дом. У меня не было намерения заносить ее внутрь, но это инстинкт.

— Черт, — говорит она, поднимая руку. — Здесь много крови.

— Продолжай давить на нее! — рявкаю я, накрывая ее руку своей.

Она твердая в моих объятиях, теплая от солнца. Даже ее кровь яркая.

У меня есть своя сумка с инструментами, намного изящнее, чем у нее. Я беру свою докторскую аптечку и укладываю ее на диван в своей гостиной.

— Я испачкаю подушки кровью, — она пытается подняться.

— Заткнись и ляг на спину, — я толкаю ее вниз. — Мне плевать на подушки — и я предполагаю, что тебе наплевать на эти шорты.

Я срезаю их ножницами, обнажая нижнее белье под ними. На ней белые хлопковые стринги, и она должна быть намного ближе к смерти, чтобы я не заметил, как они прилипают к ее половым губкам и маленькому бугорку между ними…

Это все, что мне нужно извратить, прежде чем профессионализм возьмет верх. Я двигаю ее грязной рукой, с облегчением видя, что артериальных брызг нет, только сильное кровотечение из рваного пореза.

Я промываю рану на внутренней стороне ее бедра, вычищая грязь и осколки.

Реми остается молчаливой и неподвижной, хотя ее лицо посерело. Я думаю, это от брезгливости, а не от потери крови — она как завороженная смотрит на рану.

— Я никогда... не видела себя изнутри, — хрипит она.

Сырая плоть могла быть намного хуже — она не перерезала ни одной крупной вены.

— Я собираюсь сделать тебе укол, чтобы было не так больно.

Она кивает, ее нижняя губа дрожит.

Я ввожу новокаин вокруг раны, затем укол демерола в руку, чтобы успокоить ее. К тому времени, как я накладываю швы, ее дыхание замедляется.

Она приподнимается на подушках, вытянув ногу. Ее взгляд скользит вниз, к своему обнаженному нижнему белью, и ее лицо краснеет.

— Спасибо тебе, — бормочет она. — За то, что привел меня в порядок.

— Я не могу допустить, чтобы ты умерла у меня во дворе.

Когда я поднимаю взгляд, наши лица оказываются ближе, чем я ожидал.

Я борюсь с чем-то, чего со мной никогда раньше не случалось…

Я действительно чертовски возбужден.

Я, конечно, возбуждался и раньше, но никогда во время ухода за пациентом. Я не знаю, может быть, это потому, что я гладил свой член за две секунды до того, как она причинила себе боль, но я все еще чрезвычайно возбужден.

Кровь меня не беспокоит. Что действительно действует на меня, так это запах пота Реми и ее теплая плоть под моими руками. Ее тело упругое и разгоряченное от всей этой работы, ее запах витает повсюду в воздухе, пот, медь и ее собственная уникальная кожа.

Мне никогда не приходилось так сильно сосредотачиваться, чтобы наложить несколько простых швов. Мой член не успокаивается — я переношу свой вес, чтобы скрыть тот факт, что он набухает каждый раз, когда мои руки касаются ее тела.

Ее ноги раздвинуты, поврежденное бедро опирается на подушки, не поврежденная нога согнута над краем дивана. Я стою на коленях на полу, руки высоко на ее ноге, тугая выпуклость ее киски в нескольких дюймах от моего лица. Только миллиметры ваты мешают мне повернуть голову и провести языком по ее самому теплому и влажному месту. Если я медленно дышу носом, то чувствую едва уловимый запах ее сладкой-пресладкой киски.

Я никогда не нюхал женскую киску до того, как поцеловал ее в губы. Мне приходится приложить все усилия, чтобы не просунуть палец под хлопковую ластовицу и не оттянуть ее в сторону, чтобы я мог посмотреть, такая же бархатистая у нее киска, как и остальная кожа... розовая ли она внутри или темная, как ее соски…

Даже швы начинают меня возбуждать. Я вонзаю иглу в ее плоть и туго затягиваю, закрывая рану. Я проникаю в нее с помощью кусающейся стали и тонкой нити, оставляя что-то свое внутри нее на следующие семь-десять дней, пока не снимут швы.

Реми наблюдает, не сводя глаз с моих рук. Она не отводит взгляда. Я бы хотел, чтобы она это сделала, чтобы я мог подтвердить, металлический ли этот маленький бугорок между ее половыми губками или из плоти…

Когда я заканчиваю, ее взгляд перемещается на мое лицо. У нее сине-зеленые глаза с черными кольцами вокруг радужки, как крылья голубой бабочки морфо. Это единственная ее черта, которую я бы назвал по-настоящему красивой, и все же я никогда не чувствовал такого влечения. Ее кровь у меня под ногтями. Ее запах наполняет мои легкие.

— Я знаю, что прошу многого, — говорит она. — Но мне также понадобится пара брюк.

Глава 5

Реми

Дейн дарит мне пару мягких хлопчатобумажных брюк, которые были на нем во время наших первых двух встреч. Они мне слишком велики, даже после того, как я закатываю штанины и затягиваю шнурок. В нем по меньшей мере 6 футов 3 дюйма, что делает нас на целый фут разницей в росте. Вероятно и на десять лет старше, хотя точно сказать трудно. У него густые и пружинистые волосы, которые, возможно, преждевременно поседели.

Интересно, те ли это брюки, которые были на нем в тот день. И носит ли он под ними нижнее белье.

Это немного глупая мысль о человеке, который предположительно может быть убийцей, но поскольку я уже нахожусь в его доме, вероятно, не имеет значения, есть ли у меня извращенные мысли о ткани, которая, возможно, недавно касалась его члена.

Моим гормонам, похоже, наплевать на обстоятельства этой встречи. Не должно быть жарко истекать кровью на чьем-то диване, особенно когда это чертовски больно, но я думаю, мне пришлось бы потерять всю ногу, чтобы не заметить, как чертовски сексуально выглядят руки Дейна на моем теле.

Руки — это моя изюминка, они показывают все о компетентности мужчины. То, как они двигаются, то, как они прикасаются… рука правильной формы, лежащая на руле или переключающая передачи… Я могла бы кончить, просто подумав об этом.

У Дейна не просто руки хирурга, у него руки художника. Я была загипнотизирована, когда он элегантно зашил мой рваный порез в аккуратную, плавную линию.

Возможно, именно из-за боли его прикосновения были такими приятными. Жар, казалось, распространялся от его ладоней, заражая мою кровь, воспламеняя мой мозг...

Я никогда не хотела, чтобы швы заканчивались.

Это чертовски безумно, учитывая то, что я только что узнал о Дейне.

Верю ли я в это?

Ронда — старая сплетница, но это не значит, что она неправа. Если бы кому-то и сошла с рук фальсификация медицинского заключения, это был бы врач. И я была здесь всего двенадцать часов назад, обвиняя Дейна в том, что он вломился в мой дом.

Но сейчас он готовит мне выпивку и сэндвич. И я очень восприимчива к подкупу.

— Ешь, — приказывает он, как будто был хоть какой-то шанс, что я позволю хорошему бутерброду пропасть даром. — Ты потеряла много крови. И ты усердно трудилась.

— Ты наблюдал за мной?

Очевидно, так и было — он прибежал в тот момент, когда я поранилась.

И он не пытается это отрицать.

— Это выглядело так, будто ты пыталась починить весь забор за одну ночь.

— Так и было. Мне нравится доводить дело до конца.

— Тебе понадобится армия, чтобы закончить этот забор до наступления темноты.

— Я все еще могу попытаться.

— Это... немного бредово.

— Я называю это мотивацией.

Его рот забавно опускается вниз, что, по-моему, является одной из его улыбок. На опущенной щеке появляется ямочка, неожиданно появляющаяся на его холодном, застывшем лице. Это в некотором роде очаровательно.

Держу пари, его жена тоже так подумала…

О, заткнись нахуй, Ронда. Я даже не знаю, была ли у него на самом деле жена.

Да, была. Ее муж тоже так сказал…

Сплетни из маленького городка.

В маленьких городках многое замалчивается…

Я откусываю огромный кусок сэндвича. Если Дейн хотел меня отравить, он мог бы это сделать, когда ввел мне в руку какую-то хрень. Кроме того, даже если он действительно убил свою жену, я сомневаюсь, что он пристает к каждой случайной девушке, которая встречается ему на пути. Все в порядке. Со мной все будет в порядке.

До тех пор, пока я смогу перестать пялиться на его тело под этой рубашкой…

Мне больше нравилось, когда он был с обнаженной грудью, но, черт возьми, умеет же этот мужчина подбирать одежду. На нем угольно-черные брюки на несколько тонов темнее его волос и накрахмаленная белая рубашка. Или, по крайней мере, раньше она была идеально белой — теперь кровь потрясающе ярко проступает на теле и рукавах, а по штанине его брюк стекает дополнительная полоска.

Я откладываю свой сэндвич, снова чувствуя себя виноватой.

— Теперь я должна тебе еще и за одежду.

Дейн опускает взгляд на себя.

— Почему, из-за этого? Ты думаешь, я не знаю, как вывести пятна крови с одежды?

— Человек может неправильно это воспринять.

Он бросает на меня острый взгляд.

Лучше сказать это или не говорить?

Эй, у тебя когда-нибудь была жена?

И если да, то ты случайно не убил ее?

Нет, не могу этого сделать. Я слишком труслива.

Вместо этого, после неловкой паузы, я спрашиваю:

— Ты работаешь сегодня вечером?

— Через пару часов.

— Ты всегда работаешь в ночную смену?

— Мне практически приходится.

Я позволяю этому повиснуть в воздухе, пока он угрюмо не добавляет:

— У меня заболевание, которое делает меня чувствительным к солнцу.

— О, — я стараюсь не рассматривать его через призму этой новой информации. — Как вампир?

Слишком поздно я понимаю, как часто он, должно быть, слышал эту глупую шутку.

— Извини, — бормочу я.

— Не все так плохо, — Дейн пропускает это мимо ушей. — Но я получаю адский солнечный ожог, если выхожу на улицу в полдень.

— Расточительство, жить в пляжном городке.

— Я не живу в Гримстоуне, — его лицо темнеет, как будто эта идея оскорбительна. — Я живу прямо здесь.

Он глубоко в лесу, в этом доме, выкрашенном в цвет ночного неба, на всех окнах темная пленка. Деревья растут вокруг его дома еще ближе, чем у меня, создавая вечную тень. Только фруктовый сад получает полное солнце.

Теперь все это обретает смысл, в каком-то печальном смысле — я больше склоняюсь к интерпретации, что Дейн — непонятый аутсайдер, а суеверные старые бабки любят нести чушь.

— Ты всегда здесь жил?

— Да, — просто говорит он. — Я родился в этом доме. Мой отец принимал мои роды — он тоже был врачом.

— У этого дома есть название? — я люблю дома с названиями. Я планирую построить указатель для Блэклифа.

— Кто-то назвал его Полуночным поместьем, и оно прижилось, — говорит Дейн со странной, несчастной улыбкой.

Я не могла придумать более подходящего прозвища. Его дом гладкий и темный, стены и потолки выкрашены в глянцевый цвет индиго, отделка из дерева глубокого красного дерева. Его мебель более современная, чем у меня, но он сохранил старые стеклянные дверные ручки и латунные люстры.

Что я действительно ищу, так это любой намек на женское прикосновение. Как давно умерла его жена? Встречается ли он сейчас с кем-нибудь?

Еще больше глупых мыслей, потому что не имеет значения, встречается ли Дейн с кем-нибудь. Он не будет встречаться со мной, потому что ему, вероятно, это неинтересно. Потенциальный убийца, определенно склонный к принуждению, и если этого недостаточно, у нас нет ничего общего. Книги на полках и картины на стенах говорят мне, что Дейн чертовски более высоколобый, чем я. Мне нравится наливать водку в коктейль и напиваться, наблюдая за «Риком и Морти» с Джудом.

Теперь, когда я решила, что мы никогда не будем встречаться и он, вероятно, не убьет меня, я чувствую себя намного спокойнее. Достаточно, чтобы поставить пустую тарелку и начать копаться в ней.

— Ты все это прочитал? — я провожу пальцем по корешкам его книг.

Прикосновение к его вещам заставляет Дейна чувствовать себя неуютно. Он наблюдает за мной, куда бы я ни двигалась.

Мне нравится, когда он смотрит на меня, хотя я едва могу это выносить.

— Все, — сухо отвечает он.

Когда я была его пациентом, он полностью контролировал ситуацию. Он не совсем уверен, как вести себя со мной, как с нежеланным гостем в его гостиной.

Это первый раз, когда у меня было что-то вроде преимущества, и я не могу не затянуть это немного точно так же, как это сделал Дейн за железными воротами. Возможно, это как-то связано с уколом в руку, который он мне сделал, что делает это еще большей его виной — я плыву на волне злобного ликования без малейшего представления о последствиях. Я даже не чувствую под собой свою раненую ногу.

У него на полке много странных книг — вещи, которые выглядят мистическими и оккультными рядом с научной литературой.

— Это твои старые учебники? — я достаю с полки потрепанный экземпляр «Анатомии Грея» в кожаном переплете.

— Нет, — Дейн едва удерживается, чтобы не выхватить ее у меня из рук. — Это первое издание 1858 года, и оно стоит около шестнадцати тысяч, так что, если ты не хочешь драить мои туалеты до скончания веков...

— Слава богу, — я смеюсь. — Я боялась, что это то, что они раздавали, когда ты учился в колледже.

— Я не настолько стар, — его губы приподнимаются, хотя выражение его лица становится печальным. — Хотя, черт возьми, иногда мне так хочется.

— Мне тоже, — говорю я слишком честно.

Мы долго смотрим друг на друга.

Дейну кажется, что он смотрит на меня впервые, по-настоящему смотрит на меня, как на личность, а не как на препятствие. И я отвечаю ему тем же — я перестаю пялиться на его тело сквозь одежду и возиться с его вещами и по-настоящему смотрю ему в лицо, ощущая тот момент единения, когда эмоции одинаковы, даже если все обстоятельства разные.

— Что случилось с твоим братом? — он резко спрашивает. — Почему ты его опекун?

Момент испорчен. Я смущенно отвожу взгляд.

— Потому что наши родители умерли.

Дейн не задает следующий очевидный вопрос: «Как они умерли?» и я благодарна ему за это, потому что терпеть не могу, когда знакомые небрежно просят меня пережить худшую ночь в моей жизни.

Большинство людей не могут устоять перед своим любопытством.

Если бы у Дейна действительно была жена, которая умерла, я бы предположила, что он не задает этот вопрос, потому что это именно тот вопрос, который он ненавидит задавать самому себе.

Вместо этого он спрашивает:

— Сколько лет было твоему брату?

— Десять. Но на вид ему было около шести, — я улыбаюсь, вспоминая, каким маленьким и хрупким был Джуд, какими огромными были его темные глаза на крошечном заостренном личике. — В детстве он был таким милым. Он часами лежал в изножье моей кровати, пока я занималась. Он рисовал, читал или писал в своем дневнике, но никогда сам не делал домашнюю работу.

Дейн фыркает.

— Похоже на моего брата. Только последняя часть — ничего хорошего.

— У тебя есть брат?

Приятно знать, что у Дейна есть родственники, которые все еще живы.

— Ему принадлежит «Монарх» в Гримстоуне. Он получил это в наследство, а я забрал дом.

— Кому досталась более выгодная сделка?

— Мы оба получили то, что хотели. По крайней мере, так мы думали в то время.

Монарх — красивый старый отель на Мейн-стрит, единственный в городе. Его конкурентом является отвратительно роскошный отель Onyx resort, построенный на противоположном конце пляжа, ненавистный местными жителям, но, возможно, спасение для меня в том смысле, что это должно резко повысить стоимость моей недвижимости. У Дейна тоже, хотя, похоже, ему это не нужно.

— Итак, ты богат, — говорю я. — Я так и думала. Это бархатный халат — в наши дни большинство людей носят флис, не знаю, знаешь ли вы об этом.

Когда я отпускаю шутку, которую Дейн не хочет признавать, ему приходится сделать паузу и разжать челюсти. Это становится моим любимым зрелищем.

— Коветты были одной из семей-основателей Гримстоуна, — говорит Дейн, как будто он в чем-то признается, а не хвастается.

— Это вы дали ему название? Потому что, возможно, ты захочешь переосмыслить свой маркетинг... это точно не вызывает в воображении образы солнечного неба и песчаных пляжей.

Дейн приподнимает бровь.

— Ты видела наши пляжи?

— Вообще-то, нет.

Дядя Эрни ненавидел океан. Он возил нас в город, но никогда не спускался к воде.

— Давай просто скажем, что это был единственный раз, когда мои предки были честны.

— Не может быть так уж плохо, если вокруг него построили целый курорт.

Дейн странно смотрит на меня.

— Люди приезжают сюда погостить, но не остаются.

Почему нет?

— Потому что они могут почувствовать, что с этим местом что-то не так. Особенно там, внизу.

Он кивает в сторону города с его пещерами и пляжами, хотя мы уже давно не видим даже деревьев в его собственном дворе. На улице уже совсем темно, а в доме Дейна освещение лишь немного лучше. Единственная лампа в комнате больше не давала достаточно света, чтобы наложить швы на мою ногу.

Я и не осознавала, сколько света мы потеряли. Глаза Дейна из медовых стали каменными, его кожа — как мрамор. Самые темные пряди его волос черны как смоль, самые светлые — чистое серебро. В нем больше металла, чем человека.

Мне следует уйти…

Вместо этого я спрашиваю:

— Что не так с Гримстоуном?

Дейн смотрит на меня, склонив голову набок.

— Почему любое место такое, какое оно есть? Почему в Амазонии все ядовито? Люди, которые здесь растут, нехорошие люди.

— Включая тебя?

— Особенно я.

Внезапно я вспоминаю, что нахожусь в доме совершенно незнакомого человека. С ужасной репутацией.

Я облизываю губы.

— Что это значит?

— Что?

— Что ты нехороший человек?

Тишина между нами гладкая, как озерная вода — по ней можно заметить мельчайшую рябь.

Лицо Дейна ничего не выражает, в то время как тысячи мыслей мелькают в его глазах.

Если бы я могла читать их, как книгу... открыла бы я ее?

Да. Каждый гребаный раз.

— Как ты думаешь, что это значит? — говорит Дейн. — Быть плохим человеком.

— Это значит, что ты причиняешь боль людям.

Он слегка улыбается, его легкое дыхание щекочет мне руку.

— Реми... все причиняют людям боль.

— Я имею в виду намеренно. Получая от этого удовольствие.

— Имеет ли значение, сделал ли человек, который причинил тебе боль, это намеренно?

Гидеон вспыхивает у меня в голове.

— Да, — говорю я яростно.

— Я так не думаю, — Дейн стоит рядом со мной в темноте. — Я не думаю, что это вообще имеет значение, когда ты истекаешь кровью на полу.

Его слова угрожающие, его присутствие пугает, но в его глазах пляшет мрачное веселье, которое непреодолимо притягивает меня внутрь, вместо того чтобы броситься к двери.

Я вздергиваю подбородок.

— Я истекала кровью на твоем диване. Ты наложил мне швы. Мне не кажется, что это поступок плохого парня.

Рука Дейна взлетает быстро, как змея, и хватает меня за конский хвост, оттягивая мою голову назад. Его тело прижимается к моему, и он больше совсем не металлический, не холодный и не стальной — он чистый расплавленный огонь, мерцающий в его глазах, вырывающийся из его легких. Его губы обжигают край моего уха.

— Это было чисто эгоистично. Ты должна мне чертовски много работы, и я собираюсь выжать из тебя все до последнего доллара, прежде чем позволю тебе развалиться на части.

Его рот обрушивается на мой, горячий, влажный и агрессивный. Другая его рука скользит под мою рубашку и хватает мой сосок, сильно сжимая.

— Я действительно наслаждаюсь болью красивой женщины. Я наслаждаюсь тем, что это делает... физиологически, — он переплетает пальцы, заставляя меня вскрикнуть у его рта. Его губы скользят вниз по моей челюсти, и он прижимается носом к моему уху, вдыхая мой запах. — Адреналин в твоем поту... — он проводит своим горячим языком по моей шее. — То, как расширяются твои зрачки...

Он целует меня, и моя спина выгибается назад под его рукой, вся сила уходит из моих ног. Я теряюсь в головокружительном тепле его тела, прижатого к моему.

Яркая вспышка боли в моей груди возвращает меня обратно.

Боль острая и пульсирующая, она снова заставляет меня выпрямиться, кулаки беспомощно сжимаются под его рубашкой. Он безжалостно щиплет мой сосок, пригвождая меня к месту, заставляя сосредоточиться на одной пылающей точке, в то время как остальная часть моего разума пытается раствориться в мягкости его губ, тепле его рук, обнимающих меня.

— Так что, нет, я зашивал тебя не для того, чтобы помочь тебе… — шепчет он мне на ухо. — Я сделал это, потому что хочу починить свой забор... и потому что мне понравилось срезать с тебя шорты.

Последним резким движением, от которого я вскрикиваю, он отпускает мою грудь и отпускает меня.

Моя грудь в огне. Сосок пульсирует, как будто он вырвал кольцо, обжигающий жар распространяется по всей груди. Мои губы припухли и пульсируют так же сильно.

Дейн отступает, снова спокойный и собранный, поправляя запонку на своей пропитанной кровью рубашке.

— Теперь, если ты не возражаешь… Мне нужно переодеться перед уходом.

Он подходит к своей входной двери и открывает ее.

У меня дрожат ноги. Мой сосок пылает. Я не знаю, что, черт возьми, не так с этим парнем.

Но он только что отмахнулся от меня, как от собаки, и я не собираюсь уходить отсюда, как маленькая сучка.

Итак, когда я ухожу, я поворачиваюсь и останавливаюсь на пороге его дома, потная, перепачканная кровью и совершенно грязная после работы в его дворе.

— Знаешь, по твоим словам, — говорю я, — Если тебе понравилось — значит, ты считаешь меня красивой.

Глава 6

Реми

— Как все прошло? — окликает меня Джуд, когда я, наконец, тащу свою сумку с инструментами в Блэклиф.

Он заходит на кухню, чтобы встретить меня, его одежда в пыли, а глаза блестят.

— Что он заставил тебя сделать?

— Починить старый забор, — я поворачиваюсь и открываю холодильник, чтобы Джуд не видел, как я краснею. Я ужасно умею врать.

— Там ничего нет, — напоминает он мне.

— О да. Что ты ел?

— Сэндвич с арахисовым маслом.

— Ты не можешь есть это каждый божий день.

— Ты продолжаешь это говорить, и все же я здесь, — он указывает на себя, как будто его продолжающаяся жизнедеятельность означает, что это никак не может причинить ему вреда.

— Я не знаю, — пожимаю я плечами. — Я просто подумала, что когда-нибудь ты сможешь стремиться к мышечной массе, скажем, двенадцатилетней девочки.

— Силу переоценивают, — говорит Джуд. — Я предпочитаю использовать свой мозг.

— Это то, чем ты занимался весь день? Почему ты такой грязный?

Видит бог, это не потому, что он закончил убирать в библиотеке, как я просила — я не видела ни одной потрепанной книги, выброшенной на нашей мусорной куче.

— Я был в мастерской Эрни.

— Ого.

Глаза Джуда широко раскрыты и безумны.

— Ты не поверишь, сколько дерьма у него там.

— Я тут подумала, что мы должны облить все это место жидкостью для зажигалок и бросить спичку. Нам не нужны хозяйственные постройки, чтобы продать дом.

— Не делай этого! — умоляет Джуд. — Сарай все еще хорош. Я приберусь.

— Тебе нужно помочь мне по дому. Ты хотя бы начал разбирать библиотеку?

— Да ладно, — уговаривает он. — Ты могла бы превратить сарай в настоящий гараж на четыре машины.

Это было бы хорошей продающей функцией. Черт возьми.

— Хорошо, — уступаю я. — Но ты должен сделать весь проект сам. Я не буду помогать, пока он не опустеет.

— Ты делаешь то, что у тебя хорошо получается, я буду делать то, что у меня хорошо получается, — он указывает между нами, ухмыляясь.

На самом деле, это могло бы быть идеально. Джуд отлично находит ценные вещи в домах, которые мы переворачиваем. Он продает их на eBay и Craigslist, а также на странных маленьких форумах, где он может продавать труднодоступные товары по завышенным ценам. Убедить его положить наличные в фонд его колледжа — отдельная проблема.

Когда Джуду что-то не нравится, он на удивление продуктивен. Мне гораздо лучше предоставить ему проект по его выбору, чем пытаться заставить его делать то, что я хочу. Если он сможет очистить всю мастерскую, это будет намного лучше, чем сжечь сарай. Что, я почти уверена, незаконно, не то чтобы это нас остановило, но я бы хотела свести наши преступления к минимуму.

— Фантастика, — говорю я. — И завтра ко мне приедет электрик.

— Слава богу. Я так чертовски устал от теплых напитков.

Том Тернер — единственный электрик в Гримстоуне, так что я надеюсь, он знает, что делает. И берет не слишком дорого. Сомневаюсь, что он принимает починку забора за плату — или поцелуи по обоюдному согласию.

У меня горит лицо. Джуд замечает это, и внезапно его глаза начинают шарить повсюду в поисках улик.

— Чьи это штаны?

Блять.

— Дейна. И вытащи свои грязные мысли из сточной канавы. Мои шорты были в крови.

— Чья кровь? — спрашивает Джуд, замирая. Джуд терпеть не может запекшуюся кровь любого вида. Он практически вегетарианец, и не только из-за лени.

— Моя, — признаю я. — Я порезала ногу.

— Дай-ка посмотреть.

— Нет, тебе не нужно видеть, это вот здесь, на моем…

— Дай-ка я посмотрю, — настаивает Джуд.

Я наблюдаю за его лицом, пока спускаю штаны Дейна, беспокоясь, что его может стошнить от одного вида швов.

Конечно же, тот слабый румянец, что был на его щеках, исчезает. Он облизывает губы.

— Он сделал это с тобой?

— Швы? Да.

Джуд смотрит на длинную рану на внутренней стороне моего бедра.

— Я в порядке, — говорю я, подтягивая штаны. — Мне даже больше не больно.

Джуд моргает.

— Этот ублюдок… Он, наверное, боялся, что ты подашь на него в суд.

— За что? Я та, поранила себя молотком.

— На его территории. Работая на него.

— Это наш новый план? — я фыркаю. — Мы собираемся разбогатеть, подавая иски о компенсации работникам?

— Что ж, ты выбрала правильного парня, который будет настаивать на судебном процессе. Он чертовски богат, не так ли?

— Да. Очевидно, его брат владеет «Монархом».

— Хотел бы я, чтобы наши родители были такими богатыми, какими они себя считали. — Джуд дуется.

— Не так сильно, как я.

После смерти моих родителей мы с Джудом узнали, что на самом деле им никогда не принадлежал наш прекрасный, яркий особняк в колониальном стиле в Гарден-Дистрикт в Новом Орлеане. Он всегда принадлежал милой пожилой леди по имени Бренда, которая дала нам ровно тридцать дней на скорбь, а затем сообщила, сколько мы должны за аренду, включая просроченную задолженность.

Трастовый фонд моего отца был на исходе. У моей матери никогда не было денег; она была просто чертовски великолепна. Ее воспитывали так, чтобы она вышла замуж за богатого, и она вышла — хотя и не такого богатого, как думала.

К тому времени, когда мы выплатили все долги и отложили то, что нам было нужно, чтобы Джуд мог остаться в своей частной школе, денег едва хватало на половину арендной платы за дешевую квартиру. Я устроилась на работу в малярную бригаду уже на следующий день. Мне было восемнадцать лет. Меня даже ни разу не целовали.

— Не бери в голову, — говорю я Джуду. — Я зарядила свой ноутбук от аккумулятора, хочешь посмотреть фильм сегодня вечером?

Джуд улыбается.

— У меня есть кое-что получше этого.

Он выводит меня в сад за домом, заросший кустами ежевики и тыквенными лозами. Он установил пару шатких садовых стульев и прикрепил простыню к задней стене дома. Проектор стоит на трех тонких ножках, четвертая сторона опирается на книги.

— У Эрни был генератор! — радостно говорит Джуд. — Мне потребовалось всего пару часов, чтобы заставить его снова работать.

Он заводит его. Генератор с ревом оживает, выплевывая черный дым и вонь бензина.

— Немного громко для фильма, не так ли? — я перекрикиваю шум.

— Вот почему я это построил, — Джуд хлопает по коробке, набитой подушками.

Его импровизированная звукоизоляция работает достаточно хорошо, чтобы мы могли слышать большинство реплик Хана в «Возвращении джедая». Во всяком случае, Джуд выкрикивает все лучшие из них.

Персонажи образуют призрачные фигуры на нашей стене, их лица искажены складками простыни. Мотыльки порхают над объективом проектора, отбрасывая на наш фильм тени, которые в тысячу раз больше.

Мой брат на удивление бережно относится к ране на моей ноге, настаивая на том, чтобы положить мою ногу на подушки и укутать плечи одеялом. Он даже разводит небольшой костер, чтобы мы могли поджарить зефир.

— Джуд, — говорю я после того, как съедаю около сотни бутербродов. — Это действительно вкусно.

— Я знаю, — он самодовольно откидывается на подушки. — Я сделал доброе дело.

— Ну, не будь слишком самоуверенным, у тебя шоколад на лице.

— Нет, у меня его нет, — говорит он с надменным видом.

Я смеюсь, потому что у него точно есть — большая полоска на носу.

* * *

Джуд засыпает в середине нашего второго фильма. Я убираю за собой и тащу брата вверх по лестнице, потому что сонному Джуду наплевать на мою ногу. Он даже не может составлять предложения.

— Почисти зубы, — говорю я.

— Мргхашва, — таков его ответ.

Пока я следую своему собственному совету и чищу свои чертовы зубы, мой телефон жужжит рядом с раковиной.

Глава 7

Дейн

Глубокой ночью, когда я возвращаюсь домой после родов и вправления сломанной руки, Лайла ждет меня, как я и предполагал.

Я чувствую ее близость, когда моюсь у раковины. Я выпрямляюсь, ее безупречное лицо отражается в зеркале прямо позади меня, ее темные глаза смотрят в мои.

Ты привел ее в наш дом.

— Ты предпочитаешь, чтобы я позволил ей умереть во дворе?

Она не собиралась умирать.

Когда я поворачиваюсь, там ничего нет.

Я знаю, что там ничего нет.

Но я все равно ее видел.

Я вхожу в спальню, снимаю с себя одежду, чтобы голышом скользнуть под простыни.

Остался всего час или два ночи. Лайла все еще рядом. Я откидываю одеяло, от простыней поднимается аромат ее духов — груши и бергамота. Если я пролежу здесь в темноте достаточно долго, она придет ко мне.

Но как только моя голова касается подушки, образ, который вспыхивает на черном полотне моего сознания — это два поразительно открытых глаза, широко раскрытых и голубых, как крылья бабочки.

Мой член набухает. Я беру его в руку.

Я думаю о соске Реми между моими пальцами, толстом и жестком, в котором ощущается металл.…

Простыни больше не холодные, они нагреваются.

И нигде не чувствуется запаха груши.

Глава 9

Дейн

Если я не сплю, я слышу каждую машину, проезжающую по моей дороге. Я мог бы быть в коме и все равно слышать грузовик Тома Тернера. Я выглядываю сквозь поляризованное стекло и наблюдаю, как он с ревом проносится мимо, его загорелая мускулистая рука покоится на открытом подоконнике.

Вспышка ревности, которая пронзает меня, когда я вижу, как он направляется к дому Реми, стремительна и тревожна. Я едва знаю эту девушку, и мне должно быть насрать на тех, кто навещает ее, но я не смог выбросить ее из головы.

Она — причина, по которой я просыпаюсь так рано, после лихорадочных снов о нагретой солнцем плоти и пирсинге сосков, холодных, как кусочек нетающего льда.

Она вытягивает из меня агрессию, которая, как я думал, давно прошла.

До того поцелуя я едва жил внутри своего тела. Я был заперт в своем мозгу, измученный мыслями, в то время как остальная часть меня двигалась холодно, как автомат.

Теперь я снова живу, дышу, хожу, полный импульсов и странной новой цели.

Проснувшись, я съел чудовищный завтрак: полпачки бекона, омлет и тост с маслом.

Я ел прямо у окна, глядя на сад за домом. Днем он совсем другой, скучный и непритязательный. Но для меня он всегда прекрасен, потому что я сам посадил каждый его кусочек. Этот сад спас меня. Я скорее сожгу весь свой дом дотла, чем потеряю его.

В моей голове мелькает мысль показать это Реми. Как человек, который работает руками, который что-то строит, у меня такое чувство, что она оценила бы это.

Видеть ее вчера в моем доме было... странно приятно. Никто, кроме моего брата, не переступал порог этого дома уже много лет. Женщины, которых я трахаю, почти исключительно отдыхающие. Я подхожу к ним в местном баре и отвожу обратно в их собственные гостиничные номера, когда мне вообще этого хочется…

У меня не было такого желания уже несколько месяцев. Может быть, даже год. Время — вор и лжец — пока не появилась Реми, я не осознавал, что Эрни мертв уже три года. Насколько это трогательно? Моим самым близким другом был больной лунатик, который случайно жил по соседству.

Черт, я скучаю по нему. Мозг Эрни работал примерно в десять раз быстрее, чем у кого-либо другого. Он говорил со скоростью миля в минуту, тысяча идей, шуток и связей, перескакивая с темы на тему слишком быстро, чтобы за ним угнаться. Он бы сам провел весь разговор, с обеих сторон, озвучивая каждого говорящего разными голосами, делясь впечатлениями о людях в нашем городе, политиках, знаменитостях, персонажах своего собственного изобретения. Он населял мир в шести дюймах перед своими глазами, и когда он возвращался ко мне, он задыхался и потел, а я смеялся так сильно, что у меня болели бока.

Реми забавная. Не похожа на своего дядю, но и немного похожа на него в том, как она говорит прямо из головы, рассказывая вам то, чего на самом деле не должна.

Мысль о том, что Том Тернер у нее дома, вероятно, полупьяный, украдкой поглядывает на ее феноменальную задницу, приводит меня в мрачное настроение.

Он помогает ей работать? Обменивается молотками?

Я никогда не думал, что могу завидовать этой маринованной репе. Боже, посмотри, как далеко я зашел.

Ему даже не придется выпрашивать ее номер телефона, потому что он у него уже будет.

Он пригласит ее на свидание, это само собой разумеющееся.

Скажет ли Реми «да»?

Хотелось бы думать, что у нее вкус получше, но я видел ее одежду.

Она не вернется к работе над моим забором еще два дня.

Я бы таскал ее сюда каждый чертов день, но я хочу трахаться с ней, а не разорять ее. Ей и так потребуется чудо, чтобы успешно перестроить этот дом.

Бьюсь об заклад, у Тома есть для нее много хороших советов…

Мысль о том, что этот заурядный ублюдок добивается ее расположения своими строительными талантами, сводит с ума. Поменять розетку — это, наверное, единственное, что он может сделать в этой вселенной, чего не могу я.

Это, и сводить ее на пляж в июльский полдень.

Ну, знаешь что — я не хочу брать ее с собой на пляж, и уж точно, черт возьми, не хочу переделывать ее розетки.

Что я хочу сделать, так это подвесить ее в своем подвале и отхлестать эти крошечные сиськи, пока они не станут розовыми, как яблоки, а потом я хочу перевернуть ее и проделать то же самое с ее пышной задницей. Я хочу наслаивать на нее удовольствие и боль слоями, пока она не начнет потеть, дрожать и умолять, пока малейшее движение ее соска не доведет ее до слез, а прикосновение моего языка к ее клитору не заставит ее выкрикивать мое имя, пока у нее не пересохнет горло.

Мысль о том, что Том-гребаный-Тернер наложил свои лапы на то, что я уже утверждал, заставляет меня хотеть делать ужасные вещи.

Ему и, возможно, Реми также за то, что она разрешила ему проехать по моей чертовой дороге, чтобы увидеть ее.

Они, вероятно, сейчас одни. Брат еще более ленив, чем признается Реми.

Играет ли у них музыка? Том заставляет ее смеяться? Как они будут праздновать, когда он включит у нее свет?

Есть только один способ узнать.

Я надеваю туфли и выхожу через заднюю дверь, стараясь держаться под деревьями, чтобы избежать лучей послеполуденного солнца.

* * *

Я слышу их голоса еще до того, как добираюсь до границы владения Реми, и ныряю в березовую рощу, зная, что было рискованно приходить днем, а не ночью.

Похоже, они только что спустились с чердака — Реми щурится на солнце, вся в пыли, в волосах паутина.

— И это все, что нужно, — говорит Том.

— Проще простого! — Реми смеется.

— Ага, — Том ухмыляется. — Всего лишь сто часов быстрой работы.

Сто часов? Я так и знал. Этот ублюдок тянет время как можно дольше, чтобы неделями шнырять по ее дому.

— На самом деле это не займет так много времени, не так ли? — брови Реми озабоченно приподнимаются.

— Нет, если ты сможешь мне помочь. Сегодня жарко, — замечает Том, приподнимая поля кепки, чтобы вытереть пот со лба тыльной стороной ладони. — Хочешь выпить?

Он запрыгивает в кабину своего грузовика, таща вперед большой и грязный холодильник. Он щелкает защелкой и достает две бутылки пива.

— Спасибо, — Реми берет напиток и резко ударяет пробкой от бутылки о ворота грузовика, так что она отрывается и летит в некошеную траву.

— Ура, — Том чокается своим пивом с ее.

Каждый из них делает большой глоток, капли растаявшего льда скатываются по коричневым стеклянным бутылкам.

Солнце позднего сентября золотистое, в воздухе плавают частички плевел. Загар Реми отливает бронзой, ее черные брови забавно изгибаются, когда она болтает с Томом.

Ленивая улыбка Тома становится шире. Он прислоняется спиной к своему грузовику, положив руки на ворота. Он снял свою клетчатую рубашку, чтобы показать майку под ней и свои смуглые, покрытые веснушками руки.

Это момент, который я никогда не смог бы разделить с Реми, и не только потому, что мое лицо стало бы таким же красным, как волосы Тома, если бы оно было на солнце. Реми выглядит спокойной и расслабленной, чего никогда не бывает у людей рядом со мной. Даже половина моих пациентов меня боятся. Наверное, больше половины, но после 18:00 у них не так много вариантов.

В большинстве случаев именно так мне и нравится.

Но прямо сейчас, когда Реми сияет, как закат, золотистая кожа и фиолетовые волосы, серебряные искорки в носу и на полной нижней губе, когда она запрокидывает голову и издает свой кудахчущий смех, этого почти достаточно, чтобы мне захотелось поменяться местами с Томом.

Особенно когда она позволяет своей руке на мгновение задержаться на его руке.

Почти, но не совсем — потому что Том гребаный идиот, и я собираюсь получить от Реми именно то, что хочу.

Я решаю это наверняка, прямо здесь, в этот момент.

Я собираюсь снова попробовать этот рот на вкус. Я собираюсь почувствовать ее крепкое маленькое тельце в своих объятиях. И я собираюсь заставить ее реагировать на меня именно так, как я хочу.

И Реми — мое неряшливое, упрямое, бунтарское маленькое лакомство — будет смотреть мне в лицо с гораздо большим, чем просто спокойствием. Она будет смотреть на меня с таким желанием, от которого у нее подкашиваются ноги и мысли улетучиваются из головы.

Глава 10

Реми

Насколько я могу судить, Том довольно хорошо справляется с электромонтажными работами, хотя за такое же количество часов работы он выпивает на шесть или семь кружек пива больше. Он подключает пару ламп к генератору Джуда, чтобы тот мог продолжать работать и после наступления темноты, и в одиннадцать часов он все еще работает изо всех сил, когда Джуд наконец въезжает к нам во двор верхом на потрепанном сером мопеде.

Я как раз собиралась отправиться на его поиски. Он так и не ответил на мои многочисленные сообщения и телефонные звонки с вопросом, когда его подвезти домой. Я еще не была в состоянии полной паники — Джуд часто забывает зарядить свой мобильный телефон, даже когда у нас есть подходящие розетки, а не только аккумуляторы, — но я определенно была в том состоянии, когда мой разум создавал тысячи ужасных образов моего младшего брата, избитого в канаве или утонувшего на пляже. Он не сильный пловец.

— Джуд! — я подбегаю, чтобы обнять его. — Где ты был? И что это, черт возьми, такое?

— Мои новые колеса, — он откидывает назад свои светлые волосы, влажные от усилий удерживать массивный мопед вертикально. — Теперь тебе не придется возить меня по округе.

— Когда ты научился ездить на мопеде?

— Сегодня.

Я могла бы догадаться об этом по тому, как он, пошатываясь, вышел во двор. Я прикусываю язык из-за вероятности того, что его раздавит полуприцеп, а также из-за глупости того, что он не надел шлем, но не могу удержаться от вопроса:

— Сколько это стоило? — с тошнотворной тревогой за его фонд колледжа.

Он отодвигает подставку для ног.

— Расслабься, восемьсот баксов. Она едва завелась, но я навел порядок настолько, что смог вернуться домой.

Джуд — гений по части маленьких машин. Он может починить почти все, если только сможет сидеть во время работы и концентрироваться дольше, чем на десять чертовых минут.

— Хорошо, — говорю я, как будто он вернул бы это, если бы я не разрешил.

— Чей грузовик стоит во дворе? — он подозрительно спрашивает.

— Электрик.

— Он все еще здесь?

— Да, нам повезло — мы могли бы включить свет в течение недели.

Том выходит из дома, волоча за собой сумку с инструментами, удлинитель намотан у него на руку, как лассо.

— На сегодня все, — говорит он. И затем: — Привет, — обращаясь к Джуду.

Джуд кивает ему.

— Спасибо, что пришел, — я протягиваю Тому руку для пожатия, чувствуя тепло и благодарность от перспективы горячего душа.

Его ладонь сжимает мою, грубую и пыльную.

— С удовольствием.

Его пальцы скользят по моим костяшкам, когда он отпускает меня. Джуд приподнимает бровь.

Чтобы отвлечь его, я говорю Тому:

— Я встретила твою кузину.

— Эмму? — он оживляется. — Ты пробовала ее еду? Она лучшая в городе, лучше, чем шеф-повар в «Монарх», спроси любого.

— Мне не нужно спрашивать. Я ела ее печенье «Бенни» этим утром.

Том стонет.

— Даже не упоминай о ее печеньях, я умираю с голоду.

Я бы хотела предложить ему перекусить за всю его тяжелую работу, но я не уверена, есть ли у нас хотя бы арахисовое масло. Джуд отстой в нормировании.

— А как насчет тебя? — Том бросает на меня определенный взгляд. — Хочешь взять пиццу или что-то в этом роде… Ты тоже мог бы пойти, — он приглашает Джуда, подумав немного.

— Вау, спасибо, — Джуд даже не притворяется, что улыбается.

— Может быть, в следующий раз, — я встаю между ними, чтобы заслониться от злобного взгляда Джуда. — Я устала. Но все равно спасибо.

— Что у тебя на завтра? — Том упорствует. — На пляже будет костер, придет куча горожан. Я имею в виду местных.

— Эмма упоминала об этом, — я бросаю взгляд на Джуда, чтобы оценить его сопротивление. — Звучит забавно.

Джуд выглядит угрюмым, но убедить его возможно.

— Круто, — говорит Том. — Что ж, увидимся утром!

— Да, еще раз спасибо! Мы действительно ценим это. Мы оба, — я подталкиваю Джуда локтем.

— Спасибо, — говорит он без всякого выражения.

Когда грузовик Тома с грохотом отъезжает, Джуд бормочет:

— Он точно не теряет времени даром, не так ли?

— Парни ничего не могут с собой поделать. Если у тебя есть сиськи и ты дышишь, они снимут свой кадр — говорят как твердая шестерка, которую слишком часто приглашают на свидания похотливые чуваки в касках.

Джуд странно смотрит на меня.

— Ты думаешь, ты шестерка?

Я не могу сказать, считает ли он, что это число должно быть больше или меньше, и я чертовски уверена, что не собираюсь спрашивать, потому что, если Джуд думает, что я четверка, он скажет мне. Этому маленькому счастливчику досталась внешность нашей мамы и мозги нашего дяди. Но у меня папин певучий голос и задница тети Бетти, так что у меня все в порядке.

— Я просто имею в виду, знаешь, я не всем нравлюсь. И это нормально, я не пытаюсь быть такой.

С несчастным видом я в миллиардный раз представляю, как выглядит новая девушка Гидеона. Я так и не узнала. Вероятно, высокая и светловолосая, как его бывшие. Я гарантирую, что у нее сиськи больше, чем у меня, потому что было бы трудно не заметить.

Джуд бормочет:

— Рыжеволосая амеба что-нибудь сделала или он все это время обманывал тебя?

— Он многое сделал.

— Тебе приходилось с ним нянчиться?

— Нет. Я была внизу, на кухне, разбивала старую плитку.

Плечи Джуда сгорблены, руки засунуты в карманы.

— Мне не нравится, что ты здесь одна с каким-то грязным чуваком. Мне не следовало уходить, когда я знал, что он придет. Я думал, он будет старым, с торчащей из джинсов задницей.

Я смеюсь.

— Мы должны быть благодарны, что нам не придется смотреть на это в течение следующих двух недель.

— Это же не займет несколько недель, не так ли? — Джуд в ужасе поднимает голову.

— Я надеюсь, что нет. Это наихудший сценарий. Держу пари, мы получим горячую воду намного раньше этого.

Джуд кивает, хотя он еще не совсем расслабился.

— Только… будь осторожна, Реми. Мы не знаем этих людей. Если этот парень тебе что-нибудь скажет, если он снова тебя побеспокоит...

— Это не так. Он не будет, — я немного смеюсь, но в то же время я тронута.

Это второй раз за сегодняшний день, когда Джуд присматривает за мной.

Я падаю на кровать с балдахином, каждая мышца болит именно так, как мне нравится. Усталость помогает мне заснуть. Если мое тело достаточно устает, мой разум не может долго бороться.

Когда я работаю изо всех сил, я почти не вижу снов.

После аварии меня постоянно мучили кошмары. Всю ночь напролет я металась на мокрых от пота простынях, а потом просыпалась с пульсирующей болью в голове, как будто я вообще не спала.

Мне повезло, что сразу после этого я устроилась на работу в малярную бригаду. Десятичасовые рабочие дни с ведрами и лестницами — это были первые ночи, когда я спала больше пары часов подряд.

Забвение — это отдых, отсутствие — это умиротворение.

Я не хочу видеть сны.

Но я думаю, что разбить всю эту кухонную плитку было недостаточно, чтобы стереть меня с лица земли — почти сразу же, как моя голова касается подушки, комната, кажется, наклоняется и вращается. Тени ветвей тянутся по полу, как пальцы…

Кровать раскачивается подо мной взад-вперед. Я качаюсь, как корабль на волнах.

Ветер бьется в окна, ветки царапают. Капли дождя бьют по стеклу. Сырость и холод просачиваются в дымоход. На моем надувном матрасе я раскачиваюсь и дрожу.

Порывы ветра, ледяные, черные волны…

Темнота такая глубокая, что луна плывет над нефтяным океаном в чернильном небе.…

Стучу в папину дверь, маленькая ручка сжимается в моей…

Я стону и извиваюсь на кровати.

Стук, стук, почему он не отвечает?

По коридору стелется дым. Мы начинаем кашлять, Джуду хуже, чем мне. Я сжимаю кулак и сильно бью в дверь.

Дерево разлетается в щепки. Дверь распахивается. Папа повисает на ручке, покачиваясь. Весь корабль качается, никто не управляет.

В его комнату проникает дым. Он моргает в тумане, его глаза стеклянные и ошеломленные.

— Ч-что происходит?

— Пожар, папа! — я кричу. Дым обжигает мне горло. — Корабль тонет!

Он стоит там, застывший и немой, как будто он не может понять, как будто он даже не слышит меня.

Во сне его поражает паралич… это распространяется, как иней, по моим ногам, по всему телу, вниз по рукам…

Холод сжимает мою грудь, мое сердце, мои легкие. Я не могу дышать, не могу кричать, и я пригвождена к месту, не в силах ничего сделать, кроме как смотреть вверх сквозь сгущающуюся тьму…

Мои глаза открыты.

Я вижу комнату вокруг себя, но также и очертания моей мечты, наложенные сверху.

В окне проплывает бледное лицо, смотрящее на меня сверху вниз.

Я вижу фигуру, но с пустым лицом моего отца.

Мы застыли на месте, этот безликий мужчина наблюдает, а я пригвождена к кровати, парализованная.

Пока, наконец, я не кричу, и он не исчезает из виду, сон рассеивается, хватка ослабевает.

Я подскакиваю на кровати, вся в поту, моя футболка промокла насквозь. В окне нет лица, никого вокруг. Но мгновение назад он был там — кто-то такой же темный и твердый, как деревья снаружи, только сон размыл его лицо.

Мое сердце отбивает тысячу ударов в минуту, дыхание становится прерывистым. Я заставляю себя вдыхать и выдыхать глубоко и медленно…

Сначала возьми себя в руки, а потом действуй…

Я представляю, как мой отец произносит эти слова. Я бы предпочла думать о нем спокойно и ободряюще, вместо того чтобы вспоминать его ужасное белое, застывшее лицо.

Я представляю, как в уголках его глаз собрались морщинки, а по краям бороды — маленькие коричневые веснушки.

Только одна проблема, папа… Я очень давно не контролировала себя.

Я справляюсь и заставляю это работать. Это не одно и то же.

Тем не менее, я заставляю себя считать вдохи, пока мое сердце немного не замедлится.

Я ненавижу сон в параличе. У меня это не в первый раз и даже не в тридцатый. В моем списке самых ненавистных кошмаров он занимает примерно середину, после финала, где огонь проносится по коридору и сжигает нас всех заживо, и того, где корабль переворачивается и все висит вверх тормашками.

Финал, который я ненавижу больше всего, ближе всего к тому, что произошло на самом деле — мы с Джудом спасаемся с корабля одни на спасательном плоту.

Но во сне вместо того, чтобы мотаться восемь мучительных часов в темноте до прибытия береговой охраны, мы с Джуд плывем по черной, неподвижной воде. Пока, без предупреждения, наш плот не накренился, и Джуда не затянуло в водоворот. Я пытаюсь удержать его, я цепляюсь за его руки, но у меня недостаточно сил. Его вырывает и утаскивает под воду. И я остаюсь совсем одна, потому что не смогла его спасти.

Не нужно быть Фрейдом, чтобы объяснить, почему этот человек выводит меня из себя больше всего.

Джуд — это все, что у меня осталось. Забота о нем для меня важнее всего на свете — и с ним не всегда легко.

Я понимаю свои ночные кошмары.

Что я хотела бы знать, так это как вернуть их на место, чтобы я могла нормально выспаться ночью.

Мне следует укрыться одеялом прямо сейчас — завтра я буду без сил чинить забор Дейна после всей моей собственной работы. Но я сомневаюсь, что более трусливо, чем мне хотелось бы признать, при мысли о возможности вернуться в тот же сон.

В комнате холодно и тошнотворно. Мои худшие страхи сгущаются вокруг меня. Они шепчутся в трубе вместе с ветром.

И вдалеке, на нижнем этаже дома, я слышу звуки пианино…

Бинг... бинг... бинг…

Глава 11

Дейн

Реми вылезает из своего грузовика, она выглядит сонной и надутой. Я ожидал это, а может, и чего-то похуже, поэтому жду на тенистом крыльце, потягивая джин.

— Мне понадобится немного этого, — говорит она в качестве приветствия.

Я уже принес для нее бокал, не то чтобы она заметила. У бедной Реми была беспокойная ночь.

Я наливаю ей двойную порцию, растирая лайм по краям.

— Спасибо, — Реми опрокидывает стакан и вытирает рот рукой. У нее до смешного практичный подход к делу, как будто она забывает, что другие люди могут ее видеть.

Сегодня на ней джинсы, в которых дыр больше, чем самой ткани. Участки ее голых коричневых ног просвечивают сквозь рваную джинсовую ткань.

Реми по-своему умеет выражать эмоции. Темные круги под глазами и угрюмый взгляд выглядят на ней довольно сексуально — ее черные брови низко нависают, а нижняя губа надута.

— Ты выглядишь усталой.

— Я устала.

— Тяжелая ночь?

Она бросает на меня подозрительный взгляд поверх края своего бокала. Она уже выпила джин, но кладет в рот немного льда и катает его по языку. Это сексуально, и она знает, что это сексуально.

Я скрещиваю руки на груди, прислоняюсь к дверному косяку и смотрю прямо на нее. Если она думает, что сможет победить мое бесстрастное лицо, значит, ей снятся сны похуже, чем прошлой ночью.

Я наблюдал, как она металась и стонала на кровати больше часа…

Что мучило ее во сне?

Что она видела, когда уставилась на меня и закричала?

Она глотает лед, практически не сводя с меня глаз.

— Не хуже, чем обычно. Можно мне пописать?

— Прости?

— Могу я воспользоваться твоим домом, чтобы пописать?

Я действительно не могу понять, узнала она меня или нет.

Ее глаза были пустыми, но она смотрела прямо на меня…

Я знал, что это рискованно — забираться наверх, чтобы заглянуть к ней в окно. Но когда я увидел ее распростертой на кровати, запутавшуюся в простынях, одетую только в эту тонкую белую майку…

Она извивалась, словно запуталась в паутине, простыни обернулись вокруг ее ног, спина выгнулась дугой. Шел небольшой дождь, капли барабанили по стеклу, отбрасывая веснушчатые тени на ее кожу. Каждая быстрая вспышка молнии обесцвечивала ее белизну и превращала нижнее белье в ткань...

Я скорчился на дереве, медленно приподнимаясь на ветке, понимая, насколько это безумно, но не в силах сопротивляться ее телу, бьющемуся на кровати, ее груди торчали вверх...

Я посмотрел ей в лицо.

Ее глаза распахнулись, и она закричала…

— Заходи, — я стою в дверях, так что ей приходится задевать меня за грудь.

От этого легкого прикосновения нас обоих бросает в дрожь.

Реми поднимает взгляд, ее волосы щекочут мне подбородок. Наши взгляды встречаются, и она приподнимает подбородок, как будто угрожает мне... или провоцирует меня снова поцеловать ее.

Я долго смотрю на ее рот.

— Ванная вон там, — я указываю.

Когда она закрывает дверь, она не утруждает себя включением воды или вентилятора, поэтому я слышу отчетливый звук ее горячей мочи, попадающей в унитаз. Мой член твердеет.

Скрип ее кроссовок по половицам заводит меня. Джинсы шуршат по ее ногам, когда она натягивает их, издавая невыразимо интимный звук.

Я проскальзываю обратно в гостиную, пока она моет руки. Она появляется снова, прижимая большой и указательный пальцы к внутренним уголкам глаз.

— Спасибо, — она направляется к выходу, не глядя на меня.

Я становлюсь перед ней так, что ее лицо оказывается напротив моей груди, выводя ее из равновесия. Я хватаю ее за руки, чтобы удержать.

— Ты в состоянии махать молотком после выпивки? Я не хочу, чтобы мне пришлось зашивать вторую ногу.

Это ложь — я с радостью дотронусь до любой ее части.

Реми качает головой.

— Я в порядке.

Еще одна ложь.

— Тебе нужен кофе, — заткнись, идиот. Целых два дня я с нетерпением ждал возможности понаблюдать, как Реми потеет и сгибается у меня во дворе, а теперь я подрываю свой собственный план.

Она открывает рот, чтобы отказаться, но, должно быть, на нее накатила волна усталости. Она вздыхает и вместо этого опускается на мой диван.

— Ладно, ты меня убедил.

Я оставляю ее там, пока завариваю свежий кофе. Проходит меньше минуты, прежде чем диван скрипит, когда она приподнимается, чтобы заглянуть на мои полки. Я даю ей достаточно времени, чтобы понаблюдать, молча ругая себя на кухне.

Что, черт возьми, я делаю?

Она делает меня таким импульсивным.

Реми — агент хаоса. Все женщины таковы, но она больше, чем большинство.

Все в ней неправильно и не то, что мне нравится. Но это именно то, что заставляет меня желать ее, как кислинку и специи.

Мой член наполовину затвердел в штанах. Так было с того момента, как я услышал, как ее Бронко громыхает по дороге.

Я прижимаю ладонь, вжимая ее в нижнюю, горячую точку.

Когда я выношу кружки, Реми снова стаскивает книги с моих полок. Она изо всех сил старается смотреть, а не трогать.

Она поднимает Сутру Лотоса.

— Ты медитируешь?

— Каждый день.

— Правда?

— Ты, кажется, удивлена.

Она беспокойно пожимает плечами. Она выглядит измученной и немного безрассудной.

— Кажется, немного не в себе для врача.

— Врачи знают, что разум силен. К лучшему это или к худшему.

— Что это значит?

Я вкладываю кружку с кофе в ее ладонь.

— Тебе может не нравиться все, что делает твой разум. Неконтролируемый разум — он... неконтролируемый.

— Кошмары, — бормочет Реми.

— Меня больше волнует, что происходит, когда я бодрствую.

Она резко поднимает взгляд.

— Я в порядке, когда бодрствую.

— Я это вижу.

Она хмурится на меня, затем хватает с полки книгу «Осознанные сновидения».

— Я беру это.

— Нет.

—Почему нет?

— Потому что на страницах останутся крошки, и тебе это все равно не поможет.

— Я не буду... мне не нужно, чтобы в нее попали крошки, — Реми отставляет свой кофе и прижимает книгу к груди, татуировки сбегают по обеим ее обнаженным рукам. Она вздергивает подбородок, надменная, как и ее брат. — И что заставляет тебя думать, что я не могу управлять своими снами?

— Потому что сны отражают реальную жизнь, — я выхватываю книгу у нее из рук и отбрасываю в сторону.

У нее нет оружия, и она внезапно разволновалась.

— О чем ты говоришь?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Ее рот открывается от возмущения.

— Ты ни черта не знаешь о моей жизни.

— Скорее всего, нет. Но я знаю, что вижу.

Мешки под ее глазами могли бы вместить багаж за две недели. Ее ногти обкусаны до кончиков.

— Ты думаешь, я не могу себя контролировать? — нижняя губа Реми дрожит, и она несколько раз моргает.

Я подхожу ближе.

Она прикусывает краешек губы, нервно теребя пальцами обтрепанные нити на джинсах. Она изо всех сил старается казаться сильной, но дрожит, как крольчонок, как только я подхожу ближе.

Я наклоняюсь и смотрю прямо ей в лицо, наши носы в дюйме друг от друга.

— Я знаю, ты не можешь себя контролировать.

Я хватаю ее за затылок и засовываю руку ей под джинсы, засовываю средний палец внутрь нее и цепляюсь там, сжимая ладонью ее киску.

Реми задыхается, хватая меня за руку обеими руками.

Моя рука, как седло, практически приподнимает ее, весь ее вес приходится на клитор, прижатый к моей ладони, мой средний палец глубоко проникает в нее. Когда я двигаю пальцем на миллиметр, пальцы Реми впиваются в мой бицепс, и она стонет.

— Ты гребаный бардак, — шепчу я ей на ухо. — Хаос, ошибки, пропущенные сроки... Разве это не правда?

Ее широко раскрытые глаза, обрамленные черными ресницами, смотрят в мои. Ее брови густые и темные, сведенные вместе в шоке и ярости.

— Ты не контролируешь себя, и ты понятия не имеешь, насколько сильно, потому что ты закрываешь глаза каждый раз, когда это пугает тебя...

Мои губы жужжат возле ее уха, а пальцы прижимаются к ее мягкой, влажной киске, отыскивая самые набухшие, чувствительные места.

Я нахожу твердый бугорок ее клитора, и кончик моего указательного пальца касается металлического кольца, проходящего через его основание. Я никогда не был тверже.

По крайней мере, я так думаю, пока не касаюсь кончиком пальца этого маленького колечка, и Реми издает глубокий, дрожащий стон, как будто я коснулся глубины ее души. Мой член набухает, как воздушный шарик, надутый до предела.

Я целую ее в рот, втягивая ее пухлые губки в свои.

Ее дыхание вырывается прерывистыми вздохами каждый раз, когда я слегка шевелю этим маленьким колечком. Даже если я просто прижимаю его к ее клитору, ее глаза закрываются, и она стонет, как животное.

Это вызывает сильное привыкание.

На самом деле, я не знаю, смогу ли я когда-нибудь от этого избавиться…

Я вдавливаю свой средний палец глубоко в нее и приподнимаю ее практически на цыпочки, заставляя вскрикнуть и прижаться к моей руке, прижавшись щекой к моему бицепсу.

Я хватаю ее за волосы и оттягиваю ее голову назад, чтобы она посмотрела мне в глаза.

— Кто сейчас контролирует ситуацию?

— Я… Это ты! — кричит она, когда я слегка отвожу руку назад и вместо этого засовываю два пальца. — Ты! Ты! О боже, ты!

Я двигаю средним и указательным пальцами туда-сюда, наблюдая, как трепещут ее глаза. Тыльной стороной ладони я растираю ее клитор, как ступку с пестиком. Ритм обдуманный и неумолимый. Ее киска смягчается, ее влага стекает по моей руке. Она закрывает глаза, откидывая голову назад.

— Нет! — я огрызаюсь. Я разворачиваю ее, кладу ее ладони плашмя на каминную полку, заставляя повернуться лицом к зеркалу, висящему над пустым камином. — Открой глаза — посмотри на себя.

Я держу ее так, что ее спина прижимается к моей груди, моя рука обхватывает ее тело, другая моя рука скользит вниз по передней части ее джинсов, яростно очерчивая круги на ее клиторе. Ее скользкая влажность возмутительна, она похожа на тропический лес.

— Посмотри на себя, — шиплю я ей на ухо. — Посмотри на свое лицо. Посмотри, как сильно тебе это нравится...

Ее голова откидывается на мое плечо, ее глаза остекленели, щеки раскраснелись. Ее бедра прижимаются к моей руке, ее мягкий, набухший клитор скользит по моим пальцам.

Я просовываю руку ей под рубашку и хватаю за сосок. Медленно я начинаю теребить, в то время как ее клитор сильно трется о мою ладонь.

— Смотри... Смотри!

Ее сине-зеленые глаза находят своих близнецов в запотевшем серебряном зеркале. Она смотрит на себя, потрясенная и ошеломленная. Ее лицо раскраснелось, волосы прилипли к щекам. Она протягивает руку, чтобы дотронуться до собственных припухших губ, и вздрагивает.

Я тру и тру, моя ладонь — место тающего жара и влажности, которая удерживает ее на месте, ее ноги покачиваются, костяшки пальцев на каминной полке побелели.

Я тру ее киску и тереблю соски, моя рука двигается взад и вперед между ее грудями, пощипывая. Ее колени подгибаются после каждой волны дрожи, но я удерживаю ее в вертикальном положении, прижав к своей груди. Я заставляю ее следить за своим лицом, чтобы она не упустила момент своего удовольствия.

— Ты думала, тебе это понравилось? Посмотри на себя... ты делаешь...

Я двигаю пальцами туда-сюда, влажные шлепающие звуки — насмешка над ее всхлипами и стонами, доказательство того, каково это на самом деле…

Но ее лицо — самое верное доказательство из всех, и я заставляю ее взглянуть на него — ее глаза остекленели от вожделения, рот открыт, она тяжело дышит, густые черные брови сведены вместе, не от боли или страха, а умоляя о большем…

— Скажи мне остановиться... — я рычу ей на ухо. — Скажи мне, что тебе это не нравится.

Она не может.

Она не будет.

— Я остановлюсь прямо сейчас... Просто скажи «красный».

Ее глаза находят мои в нашем общем отражении. Она приоткрывает губы, как будто собирается заговорить, но вместо этого сжимает их вместе, ее киска сжимается вокруг моих пальцев, когда накатывает еще одна волна.

— Ты когда-нибудь видела такую жадную маленькую шлюшку? Сколько раз ты собираешься кончить?

Она смотрит на себя широко раскрытыми глазами, в то время как удовольствие заставляет ее вращаться снова и снова. Я растираю ее насквозь промокшую плоть и просовываю пальцы внутрь нее.

— О, боже… Иисусе! — кричит она, сгибая колени, выгибаясь всем телом.

Я прижимаю ее спину к своей груди, крепко сцепив пальцы. Я проникаю в ее киску, моя ладонь шлепает по ее клитору. Ее маленький клитор напрягся, и я чувствую, как он упирается в мою ладонь, красный, набухший, пронзенный тонким серебряным кольцом…

— Ты еще не закончила, ты можешь кончить сильнее... Да, ты можешь…посмотри на себя...

Вместо этого ее глаза встречаются с моими в зеркале — ее широко раскрытые глаза блестят от слез на раскрасневшемся лице. Она просит, умоляет, губы беззвучно шевелятся.

У меня нет пощады. Не для нее, не тогда, когда я вижу, чего она на самом деле хочет.

— Кончи для меня, — приказываю я.

Она накрывает мою руку своей и сильно прижимает ее к своему клитору, ее бедра сжимаются, когда она поворачивается и смотрит прямо мне в глаза. Все ее тело бьется в конвульсиях, по-змеиному обвиваясь вокруг моей руки, ее ноги скрещены, а моя ладонь крепко прижата к ее влагалищу.

Она хватает меня за волосы и целует, кончая, ее язык влажный и горячий. Она дрожит и прижимается ко мне, постанывая мне в рот. Она кончает и кончает, ее тело обвивается вокруг моей руки, сжимается, разжимается, пульсирует, когда накатывает каждая волна дрожи.

Даже после того, как она закончила, она все еще дергается от толчков. Проходит много времени, прежде чем дрожь полностью прекращается.

Я глажу свободной рукой вверх и вниз по ее спине, ее лицо прижато к моей шее. Сейчас она вообще не смотрит на себя, она слишком смущена.

Когда, наконец, мы распутываемся, я вытаскиваю руку из ее штанов, мокрую и с красными отпечатками на швах джинсов. Я прижимаю ее к носу, вдыхая ее запах. Затем я хватаю ее и снова целую, чтобы ощутить вкус ее губ.

— Кто контролировал ситуацию? — требую я, не отпуская ее затылок, так что ей приходится продолжать смотреть на меня с расстояния всего в дюйм.

Ее глаза опускаются от стыда.

— Ты, — бормочет она.

— Ты просила меня остановиться?

Она качает головой, насколько это возможно.

— Ты хотела, чтобы я остановился?

Ее ресницы трепещут, когда она поднимает на меня взгляд, и ее сердце бешено колотится у меня в груди.

— Нет, — шепчет она.

— Тогда кто контролировал ситуацию?

Она медленно качает головой, глядя мне в глаза.

— Я… я не уверена.

— Когда я сказал тебе кончить, ты кончила, потому что я заставил тебя... или потому что ты сама этого хотела?

— У меня не было выбора, — выдыхает она.

Моя нога проскальзывает между ее ног. Даже сейчас она не может остановиться — прижимается к моему бедру, издавая низкий, настойчивый стон.

Я хватаю ее за волосы и слегка встряхиваю ее голову.

— У тебя была сотня вариантов.

Мой рот опускается на ее, горячий и возбужденный. Я лижу глубоко, под губами, вокруг ее языка. Я пробую на вкус каждую ее частичку, каждый нюанс ее вкуса.

— Не лги себе, — говорю я, крепко зарываясь рукой в ее волосы, прижимаясь губами к ее уху. — Ты получаешь именно то, что хочешь.

Глава 12

Реми

— И вообще, что ты за врач?

Книги на его полках — это не то, чего я ожидала бы от хладнокровного врача: «Бессознательный разум», «Трансформ: нейролингвистическое программирование» и «Гипнотерапия», и это лишь некоторые из них.

Взгляд Дейна скользит по корешкам.

— Это скорее личный интерес.

Мое сердце все еще колотится. Он пригладил свои серебристые волосы назад, и теперь он стоит там, засунув руки в карманы, как будто это не он заставлял меня стонать девяносто секунд назад.

Нет, это было гораздо больше, чем стоны... Он вывернул мой мозг наизнанку.

Я никогда так не кончала, глядя на себя.

Это было тревожно. Словно наблюдать, как кто-то, кого я не узнаю, носит мое собственное лицо.

Мне не нравится агрессивный секс.

Или, по крайней мере… Я не задумывалась об этом.

Но это было до того, как я почувствовала такое удовольствие.

Все мое тело все еще теплое и пульсирующее. Внутри у меня все как в горячей ванне, жидкое и пузырящееся.

Дейн даже не вспотел.

Нужно знать, какой он обычно бледный, чтобы заметить легкий румянец на его щеках. Форма его губ могла бы разбить мне сердце. Его глаза цвета темного меда. Его улыбка белая и порочная.

Когда мы на улице, я бронзовая и здоровая, в то время как Дейн бледен и потеет. Но внутри «Миднайт Мэнор» я увядаю, когда он оживает.

Он великолепен так, как не должны быть великолепны мужчины — как будто он сам по себе.

Неудивительно, что его ненавидят в городе. Он не вписывается даже в такое странное место, как Гримстоун.

Я не верю, что он убийца.

Может быть, это сделает меня очередной идиоткой в новостях, но я не улавливаю этой атмосферы. Он странный, даже чокнутый. Но я не верю, что он какой-то бездушный убийца. У него слишком живые глаза.

Я хочу, чтобы он снова прикоснулся ко мне. Я отчаянно хочу этого.

Но мне кажется, что это наихудшая идея из возможных.

Поэтому я продолжаю лепетать.

— Для чего это? — я облизываю губы. — Гипноз?

Выражения лица Дейна подобны погоде — иногда им требуется много времени, чтобы сформироваться, и конец не похож на начало.

Когда он смотрит на меня сейчас, я вижу вспышку чего-то злого и болезненного, смываемую холодным, ясным спокойствием.

— Это для того, чтобы что-то изменить.

Слово повисает в воздухе, вибрируя, как колокол.

Это то, что я говорила Джуду в течение нескольких месяцев, нам нужны перемены, нам нужны перемены... И это то, что он сказал мне в ответ, чтобы убедить меня собрать вещи и переехать сюда: нам нужны перемены, начать все сначала…

Я рассталась с Гидеоном, продала все, что не было связано, и вот я здесь, на другом конце страны, но мне все еще снятся кошмары, хуже, чем когда-либо. Я все еще чувствую этот красный шум, это давление в ушах, постоянный стресс.

Куда бы ты ни пошел…ты по-прежнему сам по себе, черт возьми.

— Что это меняет? — спрашиваю я Дейна.

Он смотрит на меня, склонив голову набок, как хищник, едва моргая.

— Зависит от обстоятельств. Что ты хочешь изменить?

— Я не знаю... — я провожу обеими руками по волосам, в отчаянии хватаясь за корни. — Я не знаю.

— Ты знаешь.

Дейн не пошевелился, не моргнул. Его два слова — лезвие хирурга, рассекающее дерьмо.

Он стоит там, в тусклом свете, глубоко спокойный. Минуту назад он играл мной, как марионеткой. Единственный раз, когда я видела его хотя бы слегка взволнованным, это когда я порезала ногу.

Я завидую.

Хотела бы я быть спокойной и рассудительной.

Я бы хотела, чтобы люди боялись меня, вместо того чтобы топтать меня при каждом удобном случае.

Я бы хотела, чтобы в моем доме было чисто, а мои счета были оплачены, и я бы не испытывала этого постоянного чувства страха, не имея ни малейшего представления о том, что случится со мной позже сегодня, не говоря уже о завтрашнем дне или на следующей неделе…

Мое сердце колотится так, словно я собираюсь совершить прыжок.

Но мой голос срывается на шепот.

— Ты прав… Я не контролирую свою жизнь. И это делает меня несчастной.

Мне так тяжело произносить это вслух.

Мое тело, кажется, погружается в пол, и это никогда не прекращается.

— Я так усердно работаю. Но часы пролетают незаметно, и когда приходит время ложиться спать, список дел, который я должна была сделать, становится больше, чем когда-либо. Это как гора шариков, и я убираю пять, но сверху громоздятся еще десять. И все это становится шатким, как будто вот-вот рассыплется...

Даже произнесение этих слов вслух вызывает у меня растущее беспокойство, а руки трясутся. У меня ужасное чувство, что я могу расплакаться перед Дейном, а этого не может случиться, потому что я и так достаточно опозорила себя.

Но, кажется, я не могу остановиться.

— Я начинаю думать, что это, должно быть, из-за меня. Должно быть, проблема во мне, потому что, что бы я ни делала, лучше не становится...

Все выливается наружу. Мне так давно не с кем было поговорить. Я не могла доверять Гидеону, и это все, что я могу сказать Джуду, когда пытаюсь защитить его от крушения нашей жизни.

Дейн в безопасности, потому что он чужой. Все, что я ему скажу, исчезнет через несколько месяцев, когда я продам Блэклиф и снова перееду.

И все же между нами есть эта близость из-за пореза на моей ноге, его рук на моем теле, украденных поцелуев и тех странных, волнующих моментов, когда кажется, что он разговаривает с самой глубокой частью меня, а я говорю с самой реальной частью его.

Как будто я могу рассказать ему все, что угодно, и это не будет иметь значения — даже самые болезненные вещи.

Я должна была уметь так разговаривать с Гидеоном. Но я никогда не чувствовала, что смогу.

Даже когда между нами все было наилучшим образом, даже до того, как я узнала, что он делает, я никогда не чувствовала, что могу поделиться всей своей душой. Мне пришлось подвергнуть цензуре то, что я сказала Гидеону, чтобы мы не поссорились.

Я думаю о наших лучших и самых теплых моментах. Когда я заболела гриппом и Гидеон отменил рабочий проект, чтобы позаботиться обо мне. Когда мы посетили замки в Испании. Все время, когда я опаздывала на работу, он забирал Джуда из школы…

А потом я вспоминаю тошнотворное, щемящее чувство, когда нашла первую заколку для волос в его машине. Затем вторую, и третью…

Голос Джуда шепчет мне на ухо:

Ты видишь только то, что хочешь видеть…

— Хотела бы я не быть такой чертовски слепой.

Слова слетают с моих губ и повисают в воздухе.

Я не хотела этого говорить, но чем больше я думаю об этом, тем правдивее мне это кажется.

Я была слепа.

Я не видела, что происходило вокруг меня.

И это должно было быть очевидно.

Дейн вздыхает. Мои плечи опускаются, и я теряю уверенность.

— Ты считаешь меня жалкой.

— Не говори за меня, — холодно говорит Дейн. — Это совсем не то, о чем я думаю.

— О чем тогда? — я украдкой бросаю взгляд.

Его лицо плывет, как бледная луна, над темным воротником рубашки. Его руки свободно сложены перед ним, словно высеченные из мрамора. Его бледность прекрасна в этом доме цвета индиго, как будто они были созданы друг для друга. Я никогда не была такой, даже в своей собственной семье.

Мой отец был теплым и уверенным в себе, моя мать очаровывала, Джуд был вундеркиндом… Я была странной уткой. Все было хорошо, когда мы были все вместе, но потом моих родителей не стало, и все мои причуды превратились в изъяны и ошибки…

— Я думаю, что ты напоминаешь мне меня самого.

Это последнее, что я ожидала услышать от Дейна. В моей груди вспыхивает румянец удовольствия от того, что он думает, что мы похожи. Смешанный с легкой паникой, когда я задаюсь вопросом, что именно он имеет в виду.

— Это хорошо? — я слегка улыбаюсь.

— Наверное, нет.

— Ты действительно знаешь, как сделать девушке комплимент.

— Ты этого хочешь? Комплименты?

Его рот чувственный и жестокий. Он настолько спокоен, что воздух вокруг него застывает.

Я качаю головой.

— Я сказала тебе, чего я хочу.

— Больше контроля?

— Да.

— Меньше слепоты.

— Да.

Я даже не знаю, возможно ли это. Смогла бы я изменить самые сломанные части себя?

— И ты хочешь, чтобы я что... загипнотизировал тебя? — его губы изгибаются, и на щеках появляется ямочка.

— Я не знаю... — румянец поднимается от моей груди к шее.

— Лгунья, — мягко говорит Дейн. — Ты знаешь.

— Тогда да, — говорю я безрассудно. — Это то, чего я хочу.

У меня в голове возникает образ Дейна, качающего серебряными часами, как маятником, произносящего несколько слов своим низким, шелковистым голосом, и внезапно я становлюсь тем, на ком держится холодное, устойчивое спокойствие, все дыры в моем мозгу зашиты аккуратно и чисто, как швы на моей ноге.

Но, может быть, это глупо. Магическое мышление после оргазма, должно быть, так оно и есть — моя киска все еще пульсирует, я плохо соображаю.

Дейн не отвергает эту идею. Кажется, он действительно обдумывает ее, в его глазах вспыхивает интерес.

Я спрашиваю:

— Ты когда-нибудь раньше кого-нибудь гипнотизировал?

Он кивает.

— Один раз.

— Это... сработает?

— Это зависит от тебя.

Голос Дейна глубокий, насыщенный и уже гипнотизирующий.

Я чувствую притяжение, между нами слишком много пространства. Мне больше нравилось, когда его руки были на моем теле, а его дыхание — на моей коже.

Когда он смотрит на меня, когда он хватает меня так сильно, что я едва могу вынести, но как только это проходит, я снова хочу этого.

Я приближаюсь на дюйм, как будто взбираюсь на американские горки — мое сердце начинает бешено колотиться, мне приходится заставлять себя двигаться вперед.

Я вхожу в круг Дейна и касаюсь его локтя, заглядывая ему в лицо.

Он смотрит на меня сверху вниз, улыбаясь.

— Это первый раз, когда ты прикоснулась ко мне первой.

Я испытываю трепет, потому что он прав, и он заметил. Он все видит, от него не спрячешься.

Его руки опускаются на мои бедра, и он притягивает меня ближе, прямо к себе.

Моя рука движется вверх по внешней стороне его руки. Прикасаться к нему вот так, как будто я имею на это право, кажется дерзким, неправильным и чертовски горячим. Он слишком пугающий, слишком привлекательный, сильно старше и, вероятно, сумасшедший... Ничего такого, чего я должна была бы хотеть или могла бы когда-либо добиться, но, черт возьми, у меня текут слюнки от ощущения его бицепса…

Наши животы прижимаются друг к другу, его рука обхватывает мою поясницу. Кончики его пальцев поглаживают мои ребра.

Когда он прикасается ко мне, когда он притягивает меня к себе, я чувствую его силу, напряжение мышц, пульсирующую кровь. Он выглядит таким бледным и холодным, но вблизи он совсем не такой.

Он чувствует себя так хорошо и так неправильно…

Это медленное прикосновение ощутимее, чем мгновением ранее, потому что оно гораздо более намеренное.

Лицо Дейна близко к моему. Он берет меня за подбородок пальцами и приподнимает его, изучая мои черты.

Я смотрю в его глаза, загипнотизированная.

С некоторыми людьми, чем дольше смотришь, тем меньше видишь.

С Дейном чувство связи только усиливается…

Его янтарные глаза поглощают меня целиком. Его лицо совсем не застывшее, по крайней мере, так близко — это подвижное полотно любопытства и веселья, желания и даже сочувствия.

Он поднимает палец и касается моего лба.

— Здесь больше, чем один разум.

Он проводит рукой по моему лицу, его пальцы касаются моей щеки, большой палец скользит по моей нижней губе.

— Больше, чем Реми...

Его рука движется вниз по моему телу, обхватывая грудь. Он хватает мой сосок и тянет, короткое напоминание, сопровождаемое приливом жара.

— Ты когда-нибудь хотела чего-то, о чем не думала, что хочешь?

Его рука скользит еще ниже, в мое нижнее белье, его пальцы скользят между моими половыми губками.

— Ты когда-нибудь делала что-то, о чем не думала, что сделаешь?

Он целует меня грубо, влажно, я не думала, что мне нравятся такие поцелуи, но вкус его губ такой приятный…

Его пальцы сильно трутся о мой клитор, а язык проникает в мой рот. Минуту назад он понял, что работает, и теперь безошибочно прижимает пальцы к самому мягкому, ноющему месту.

— Кто ответственный? — спрашивает он, его губы влажные, полные и теплые прижимаются к моим. — Кто главный, когда ты выходишь из-под контроля?

Мое тело пульсирует, кровь стучит в мозгу.

— Я… я не знаю. Наверное, никто.

Дейн тихо смеется.

— Если бы только это было правдой.

Он облизывает мой рот, а затем слизывает мой вкус со своих губ.

— Ты на вкус как мед. И это... — Он проводит языком по кольцу на моей нижней губе. — Мне нравится это...

Он втягивает мою губу в рот и нежно покусывает ее, в то время как его пальцы проводят большими, теплыми, тающими движениями по моему клитору.

Ощущение нарастает, как бой военного барабана.

Я устала мчаться вслепую сквозь бурю.

Я хочу власти, я хочу перемен, я хочу, чтобы ветер дул в мои паруса…

Я поднимаю на него глаза и целую его один раз, нежно, с открытыми глазами.

— Ты действительно думаешь, что сможешь загипнотизировать меня?

Он обхватывает мое лицо ладонями и смотрит мне в глаза так, словно может увидеть всю вселенную в моей голове, достаточно близко, чтобы дотронуться.

— Давай выясним.

Мы сидим лицом друг к другу на одном диване, свободно скрестив ноги.

— Вытяни руки ладонями к потолку и закрой глаза, — инструктирует Дейн.

Я протягиваю руки, слегка сложив пальцы чашечкой, ресницы слегка касаются щек. Просто закрывать глаза рядом с Дейном кажется актом доверия.

Кончики его пальцев останавливаются на внутренней стороне моих рук, чуть ниже локтей.

— Сделай глубокий вдох... — говорит он, — и выдохни.

Когда я выдыхаю, его пальцы скользят вниз по моим предплечьям и по ладоням до кончиков пальцев. Движение плавное и тактильное, синхронизированное с моим дыханием.

— Вдохни... — говорит он.— И выдохни....

Его пальцы прослеживают каждый выдох вниз по моим рукам.

Моя кожа искрится под его прикосновениями. Дыхание и ощущения — одно и то же, и куда бы ни уходил воздух, чувства тоже уходят.

Его голоса больше нет передо мной. Он эхом отдается в моих ушах с обеих сторон. Это проносится у меня в голове.

— Глубоко дыши... глубоко дыши... все черно... смотри на океан, черный и пустой вокруг себя, перед твоими глазами...

Его руки теперь на моих плечах, теплые и тяжелые, они тянут меня вниз.

— Погрузись... прими это... в своей голове и вокруг...

Я чувствую, что все глубже погружаюсь в диванные подушки. Возможно, я тоже падаю назад, все мягкое и темное, вверху, внизу, позади…

— Отпусти... отпусти и плыви по течению... и слушай мой голос...

* * *

— Ты проснулась.

Я моргаю.

Дейн сидит на диване, скрестив ноги, и смотрит мне в лицо.

Я чувствую воздух в комнате, как воду в бассейне. Когда Дейн говорит, звук расходится волнами.

— Как ты себя чувствуешь?

Я не уверена, что ответить.

Я не испытываю большинства обычных эмоций. Я не чувствую себя счастливой. Мне не грустно. Я даже не испытываю стресса — исчез этот постоянный красный шум, похожий на жужжащий звук, который вы не до конца распознаете, пока он не исчезнет.

— Я чувствую легкость, — говорю я наконец. — Ясность.

Легкость — это не мое тело. Это внутри меня и пронизывает насквозь, как будто я стала прозрачной. Ощущение тишины повсюду одновременно, как будто мир затаил дыхание.

— Что ты со мной сделал?

— Я ничего не делал, — на щеках Дейна вспыхивают ямочки. — Ты сделала.

Я, спотыкаясь, выхожу из дома Дейна и сажусь в Бронко, даже не взглянув на его забор. Часы на приборной панели показывают 22:40. Я приехала в 19:00.

Небо — бесконечный черный океан. Я не помню ни мгновения заката.

На моем телефоне два пропущенных звонка и четырнадцать непрочитанных сообщений.

Эмма

Костер на Кроу-Бич. Если ты припаркуешься рядом с «Резак тумана», то сможешь спуститься по ступенькам. Я, вероятно, подъеду около десяти!

Том

Хочешь, я заеду за тобой на костер?

Я уже еду, если хочешь, подвезу.

Здесь много людей, тонны пива, не беспокойся о том, чтобы что-нибудь взять с собой.

Просто проверяю, как дела?

Эмма

Позвони мне, когда приедешь! Я внизу, у воды

Том

У меня есть для тебя выпивка прямо здесь, чертовски великолепная ночь

Где ты?

Надеюсь, ты скоро приедешь

Джуд

Не могла бы ты, пожалуйста, ответить рыжеволосой амебе, он сейчас пишет мне смс

Том

Поторопись, красавица, я жду

Джуд

Если он по ошибке пришлет мне фото члена, я никогда тебе этого не прощу

Эмма

Извините, я конфисковала телефон Тома. И его ключи.

Надеюсь, ты уже в пути :)

Я завожу двигатель, гадая, смогу ли я вести машину. У меня точно не кружится голова. Я просто чувствую себя... странно.

Это чувство сохраняется всю обратную дорогу до дома. Блэклиф вырисовывается в темноте, лохматый, как зверь, крыша горбатая, как спина, с облупившейся краской и висячими ставнями. Мастерская Эрни находится позади дома, почти затерявшись в заросшем саду.

Я выключаю двигатель и сажусь в темную машину. Без грохочущего шума в моих ушах снова воцаряется тяжелый покой. Я опускаю окна, ощущая прохладный воздух на своей обнаженной коже. Я чувствую запах тыкв, набухающих во влажной земле.

Джуд выходит из задней двери дома с пачкой книг под мышкой. Он пересекает двор, проскальзывает через сад и исчезает в сарае для работ.

Когда он появляется мгновение спустя, в его руках ничего нет.

— Эй! — я кричу через двор. — Ты должен был убирать вещи из сарая, а не захломлять еще больше.

Он прыгает, как кошка.

— Не делай так!

— Так тебе и надо, ты все время подкрадываешься ко мне.

Ему требуется всего мгновение, чтобы прийти в себя.

— Закончила со своим рабством по контракту?

— Ага.

Я не говорю ему, что на самом деле я сегодня не работала над забором Дейна. Я также не рассказала ему о поцелуе. Обычно я не могу хранить секреты от Джуда, чтобы спасти свою жизнь, но с Дейном все по-другому. Я не могу объяснить, что происходит между нами, потому что я сама этого не понимаю.

Джуд может сказать, что что-то не так.

— Что с тобой случилось? Ты странно выглядишь.

Я пожимаю плечами. Движение кажется странным, как будто я только что его придумала.

— Я собираюсь переодеться, — я слышу слова, слетающие с моих губ, как будто их произносит кто-то другой. — Ты идешь на эту вечеринку у костра?

— Черт возьми, нет, — Джуд хмурится.

Я снова пожимаю плечами.

— Как хочешь.

Я ковыляю по дому, замечая, сколько усилий требуется, чтобы поднимать ноги. Движение при ходьбе больше не кажется автоматическим. Мой пульс учащается. Я чувствую, как мышцы сжимают кровь, как рука отжимает губку.

— Что за хрень? — шепчу я. — Что ты сделал?

Я не знаю, говорю ли я с Дейном или сама с собой. Я, должно быть, сошла с ума, пригласив этого человека в свою голову.

Я не знаю, о чем я думала. Должно быть, это какое-то стремление к саморазрушению, которое тянет меня к нему снова и снова.

В главном вестибюле девяносто шесть плиток и шестнадцать ступенек на второй уровень, но только тридцать девять перил — одного не хватает. Люстры сделаны из латуни, а птицы на обоях — вьюрки…

Мои глаза мечутся повсюду, пересчитывая все. Мое сердце бьется слишком быстро.

Я поднимаюсь по второй лестнице в свою комнату и бросаюсь на кровать, затыкая уши и закрывая глаза.

Когда я снова поднимаю голову, все нормально. В комнате темно и прохладно. Тишина — это просто тишина.

Мой телефон жужжит рядом с кроватью:

Эмма

Я не хочу и дальше доставать тебя, но ты упускаешь массу интересного

Мои большие пальцы двигаются по экрану. Я печатаю, передумываю, затем отправляю это вместо этого:

Я

Ухожу сейчас же

Реакция мгновенная:

Эмма

Черт возьми, да! Тащи сюда свою задницу!

Я улыбаюсь, засовывая телефон в карман. Приятно чувствовать себя желанной, даже просто в качестве еще одного тела на вечеринке.

Я перебираю шесть предметов одежды, развешанных в шкафу, вытаскиваю рубашку, которую считаю «самой красивой», то есть на ней нет размазанной краски или видимых дырок. Чего нельзя сказать о моих джинсах.

Я расчесываю волосы, добавляю немного подводки для глаз и блеска для губ и сбрызгиваюсь одеколоном Джуда. В треснувшем зеркале, при свете лампы, я выгляжу чертовски хорошо.

Джуд во дворе, по локоть в деталях двигателя.

— Уверен, что не хочешь пойти?

— Нет, спасибо, — он наваливается всем весом на гаечный ключ, пытаясь открутить ржавый винт. — Я собираюсь наладить бесперебойную работу.

Мой брат становится невероятно продуктивным, когда избегает того, что ненавидит больше всего.

— Не засиживайся допоздна.

— И тебе того же, — говорит он, бросая на меня взгляд.

Ладно, ладно, сообщение получено.

В сотый раз я напоминаю себе перестать нянчиться с ним. Хотя это было бы намного проще, если бы он иногда вел себя как взрослый.

Ему двадцать, напоминаю я себе. Больше не ребенок.

И в кои-то веки, когда я смотрю на него, сгорбившегося в ярком свете лампы, я действительно вижу это.

Глава 13

Реми

Поездка в Гримстоун становится привычной и успокаивающей — узкие, по большей части пустые дороги, окруженные с обеих сторон высокими лесами.

На Главной улице закрыты все магазины, кроме бара «Резак тумана» и отеля «Монарх». Я паркуюсь возле бара, как предложила Эмма, затем спускаюсь по длинной лестнице из деревянных ступенек, встроенных в скалы, на пляж с черным песком внизу.

Я поддразнивала Дейна из-за названия Гримстоун, но он был прав — я никогда не видела более темного и неприступного пляжа. Чернильные скалы образуют отвесный спуск к плоскому песку, который блестит, как черные бриллианты. Волны врываются в темные пустоты морских пещер и с шипением отступают обратно.

Костер пылает в четверти мили дальше по пляжу, окруженный фигурами, чьи длинные тени тянутся по песку, как накидки. Шум и смех пугают меня, и на мгновение я подумываю развернуться и поехать обратно домой.

Затем я замечаю ярко-оранжевую голову Эммы, и она поворачивается и тоже видит меня.

— Это Реми? Иди сюда, я хочу представить тебя всем!

«Все» оказываются пестрой смесью людей двадцати-тридцати с чем-то лет, которые живут и работают в окрестностях Гримстоуна. Половина, похоже, связаны друг с другом сложными и запутанными нитями. Олдос и Эми — черноволосые близнецы, оба работают на новом курорте, Олдос консьержем, а Эми горничной. Это, по-видимому, оскорбительно для Корбина, смуглого и угрюмого кузена Эммы и Тома, который управляет заправочной станцией недалеко от города.

— Никто не должен работать на этих паразитов.

— Мне нужно где-то работать, — сердито говорит Эми. — А «Монарх» не нанимал.

— Я бы наняла тебя, — говорит Селина, сочная брюнетка со скрипучим голосом, владелица тату-салона рядом с отелем. — Но только на лето. Зимой не могу этим заниматься.

— Меня уволят после Хэллоуина, — мрачно говорит ее сестра Хелена. Хелена — соблазнительная блондинка, которая занимается гаданием на картах Таро и, кажется, имеет какое-то отношение к Корбину, хотя я не могу сказать, родственники ли они или раньше спали вместе — Хелена не перестает сверлить его взглядом, в то время как Корбин притворяется, что ее не существует.

Из жестяного динамика играет музыка. Дальше по пляжу люди танцуют и играют в волейбол.

Том настолько пьян, что я не думаю, что он даже помнит, что писал мне.

— Реми! — кричит он, поднимая свой стакан с таким энтузиазмом, что половина пива выплескивается ему на руку. — Откуда ты взялась?

— Притворись, что его не существует до завтра, — Эмма хватает Тома за плечи, разворачивает его и толкает обратно в направлении бочонков. — Это не то впечатление, которое он хотел произвести.

— Реми! — Том орет в ответ через плечо, хотя Эмме удалось оттолкнуть его всего на два фута. — Хочешь поиграть в пивной понг?

— Стол сломан, — напоминает ему Эмма.

— Кто сломал стол?

— Ты это сделал.

— Что?

— Обычно он не такой… — Эмма вздыхает, убирая с лица кудрявый оранжевый локон. Это локон Тома — он кладет голову ей на плечо, заставляя ее поддерживать большую часть его веса. — На самом деле, он такой большую часть времени.

Том хватает Эмму за подбородок большим и указательным пальцами и покачивает им, как будто заставляет ее говорить.

— Я Эмма, и я злюсь...

Она отпихивает его в кучу одеял, покрытых песком. Остатки пива Тома пролетают по воздуху и приземляются Корбину на колени. Корбин вскакивает, подняв кулаки. Хелена хватает Корбина сзади, а Эмма бросается на своего пьяного кузена. Корбин вырывается на свободу, и воцаряется хаос.

Двадцать минут спустя, после того как Тома благополучно изолировали, а Корбин исчез в темноте вместе с Хеленой, Эмма возвращается, поцарапанная, грязная и в ужасном настроении. Я передаю ей сидр из потрепанного синего холодильника Тома.

— Вот задница, — говорит она, залпом выпивая и беря еще одну. — Это меньшее, что он может сделать.

— Я уже выпила три.

Эмма смеется.

— Надеюсь, ты правда это сделала.

Я болтала с близнецами и Селиной, мы все сидели на слегка промокших бревнах вокруг костра.

Эмма трет костяшками пальцев под носом.

— Я вообще не знаю, зачем я ему помогаю. Надо было позволить Корбину выбить из него дерьмо в десятый раз.

— Потому что ты его любишь, — говорю я, делая глоток сидра. — Кажется, что все того стоит.

— Хм, — говорит Эмма таким тоном, как будто, может быть, а может и нет.

— Кто это? — Эми шепчет своей близняшке.

По пляжу идет фигура — высокая, худощавая, широкоплечая — потягивая вино из бутылки. Что-то в том, как он двигается, заставляет меня узнать его задолго до того, как он приближается. Мое сердце бьется с удвоенной скоростью.

Селина, прищурившись, смотрит на песок.

— Это ночной доктор?

Эмма бормочет:

— Что он здесь делает?

Дейн подходит прямо к костру и делает большой глоток вина. Он босой, брюки закатаны до половины голеней, ступни в песке и влажные. Его волосы с серебристыми прядями развеваются на ветру, лицо красиво суровое, глаза темные и слегка безумные.

— Привет, Реми.

Он кивает всем остальным.

— Привет, Дейн.

Мой голос звучит напряженно и тревожно. Почему-то вдали от собственного дома он выглядит еще более устрашающе.

Эмма смотрит на меня так, словно говорит:

— Ну, разве ты не полна сюрпризов?

Взгляд, которым она смотрит на Дейна, гораздо менее дружелюбный.

Все украдкой поглядывают на него, даже те, кто должен был танцевать.

Привык он к этому или ему все равно — он не сводит глаз с моего лица.

— Хочешь выпить? — он протягивает мне бутылку вина.

Я пересекаю песок, чтобы взять у него бутылку. Край бутылки влажный от его рта. Я ощущаю вкус его губ вместе с вином. Он смотрит, как я глотаю. Все смотрят.

— Спасибо.

Он забирает бутылку обратно, его пальцы касаются моих.

Больше никто не разговаривает.

Я не выдерживаю напряжения.

— Ты знаешь Эмму? — выпаливаю я.

— Да.

Дейн и Эмма обмениваются взглядами, которые больше означают признание, чем приветствие.

Чеерт, я ненавижу это.

Олдос приходит на помощь.

— Я Олдос, — говорит он. — А это моя сестра Эми.

Эми пожимает руку Дейну со смесью восхищения и отвращения, как будто впервые прикасается к анаконде.

— Это Селина, — говорит Олдос.

Селина поднимает руку. Она сидит на своем бревне, отблески костра пляшут на ее лице, волосы слегка развеваются по обнаженным плечам. Она смотрит на Дейна не как анаконда, а скорее как на канатную дорогу над глубоким ущельем, и она подумывает о том, чтобы рискнуть прокатиться.

Корбин возвращается с несчастной Хеленой, плетущейся позади.

— Привет, Дейн.

Он кивает.

— Корбин.

Дейн кивает в ответ.

Хелена представляется, укоризненно глядя на Корбина. Корбин игнорирует ее, потому что вернулся к этому.

Напряжение спало теперь, когда Корбин здесь, воспринимающий Дейна как обычное, но не нежелательное дополнение к группе. Этого было недостаточно, когда была только я.

Беседа возобновляется. Корбин и Олдос берут по новой порции напитка.

Я беру вино у Дейна, чтобы чем-то заняться. И потому что мне нравится эта связь между нами — Дейн не делится своим вином с Эми или Селиной. Только со мной.

— Что ты здесь делаешь? — я спрашиваю, когда чувствую, что никто не слушает.

— Проверяю, как ты.

Он смотрит мне прямо в глаза.

Мне нравится, что он этого не скрывает. Не пытается притворяться.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Ты сказала мне, что придешь.

У меня по спине пробегает холодок.

Я не помню, чтобы говорила ему об этом.

Я действительно ничего не помню из того, что было сегодня у него дома.

Это пугает меня до чертиков, но также заставляет чувствовать глубокий, темный трепет где-то глубоко внутри.

Что, черт возьми, мы наделали?

Я делаю изрядный глоток вина, которое на вкус терпкое и дорогое, и вытираю рот тыльной стороной ладони.

— Что ты вообще со мной сделал?

Дейна это забавляет.

— Я сделал именно то, что ты просила.

— Тогда почему я не могу ничего вспомнить? И почему я чувствую себя так... странно сейчас?

Он с интересом наклоняет голову.

— Насколько странно? Что ты испытываешь?

— Все громко, или ярко, или... — я прижимаю пальцы к напряженным точкам на висках… — Выглядит не совсем так, как раньше.

— Интересно.

Дейн приподнимает мой подбородок и заглядывает мне в глаза, как будто проверяет мои зрачки. Его теплота удивляет меня каждый раз, когда мы касаемся друг друга.

Когда он отпускает меня, я вижу, что Эмма наблюдает с другой стороны костра. Селина тоже наблюдает за нами, хотя и не так явно.

— Ты что, морочил мне голову?

— Может быть, — говорит Дейн. Отблески огня расплавляют его глаза и мерцают на коже.

— Может быть?

— Я сделал тебе предложение.

— Что?

— Это было всего лишь предложение, и ты не обязана его принимать. Но звучит так, будто ты это сделала.

Мое сердце трепещет в груди, как тысяча испуганных бабочек, вылупляющихся в слишком маленькой коробке.

— Какое предложение?

Дейн берет вино и делает большой, медленный глоток. Он слегка улыбается и кажется довольным, как будто все идет по плану.

— Я сказал это твоему второму разуму.

Я забираю вино обратно.

— Ты сумасшедший.

Он пожимает плечами.

— Тебе следовало бы получше изучить своего врача. У меня ужасные отзывы на Yelp.

— Ты не мой врач.

— О, определенно нет или то, что мы делали ранее, намного более незаконно.

— Какая часть?

— Про то, как засунуть руку в штаны. И, возможно, все остальное тоже — я врач, а не юрист.

Я искоса смотрю на него.

— Ты забавный, когда пьян.

— Я забавный, когда я навеселе, я сентиментальный, когда я пьян.

— Значит, ты только навеселе?

— Ты поймешь, что я пьян, когда я начну говорить о смерти Вселенной.

— Вся вселенная? — я, должно быть, навеселе, потому что хихикаю. — Это сентиментально.

Дейн пожимает плечами.

— Не говори, что я тебя не предупреждал.

Наверное, я веду себя грубо, разговаривая только с Дейном, когда Эмма пригласила меня сюда. Однако трудно вовлечь ее в разговор, когда она испепеляет Дейна взглядом.

— Извини за, э… э…

— Ее?

Дейну не нужно поворачивать голову, он точно знает, где сидит Эмма.

— Здесь это нормально, — он делает паузу, а затем продолжает: — В городе ходят слухи обо мне.

— Да. Возможно, я что-то слышала.

— Ты слышала? — он смотрит на меня, беря вино. — Я задавался этим вопросом.

Это все, что он говорит. Он не спрашивает, верю ли я слухам, а у меня не хватает смелости вообще что-либо сказать.

Часть меня отчаянно нуждается в информации, но остальная часть меня должна восхищаться тем, какой он хладнокровный, как будто взгляды и шепот не могут его тронуть.

Ты убил свою жену?

Если он этого не делал, это чертовски оскорбительно.

Если он это сделал, он не собирается в этом признаваться.

Ничто не может быть большим доказательством того, насколько я облажалась, чем моя готовность бросить кости.

Встречаться с Джудом на буксире было все равно что быть мамой-подростком. У меня никогда не было фазы бунтаря-бойфренда на мотоцикле — я должна была придерживаться безопасного выбора.

Все в Дейне — это развевающийся красный флаг с мигалками и сиренами наверху.

Но это также ощущается ярко, жгуче и дико возбуждающе, в противоположность моим обычным инстинктам.

Гидеон казался безопасным — и посмотрите, чем это закончилось.

Из меня вырывается маниакальный смешок. Неужели я превращаюсь из фальшивой хорошей девушки в возможного убийцу?

Я не могу настолько плохо разбираться в людях — что бы там ни говорил Джуд.

Селина перестает наблюдать за нами и выходит на открытый песок, чтобы потанцевать с мускулистым парнем в шляпе задом наперед.

Дейн бросает на них взгляд, затем решительно отворачивается.

Интересно, танцует ли он. Кажется, что у него это ни за что не получится, но, возможно, у него это действительно хорошо получается. Когда он кладет руки мне на талию, кажется, что мы уже танцуем.

Я не великий танцор, но желание вывести Дейна на освещенный кострами песок непреодолимо.

— Ты… ты хочешь потанцевать?

Дейн удивленно поднимает голову, как будто не ожидал, что я спрошу. Его рот открывается, а затем он резко качает головой и говорит:

— Нет, — грубо и агрессивно, отводя взгляд.

Отказ бьет как пощечина.

Минуту назад нам было тепло и уютно, мы стояли рядом у камина. Все казалось легким и естественным.

Теперь я не знаю, что сказать или как держать лицо. Я не хочу казаться, что это имеет значение, но это задело гораздо сильнее, чем я ожидала, и теперь я смущена и слишком часто моргаю.

Дейн неловко ерзает. Он вертит бутылку вина в руках, снова открывая рот, как будто хочет сказать что-то еще.

Слишком поздно — Эмма хватает меня за руку.

— Пойдем потанцуем со мной.

Возможно, она слушала, или же она увидела выражение моего лица.

Я позволяю ей вытащить меня на песок, мое тело бездумно движется в такт музыке.

Эмма кладет руки мне на плечи, пританцовывая рядом. Она хорошая танцовщица, босиком по песку, волосы ярче огня.

Дейн наблюдает за нами.

— Откуда ты его знаешь? — Эмма шепчет мне на ухо.

— Его дом прямо рядом с моим.

Она поворачивается, так что мы стоим спина к спине, продолжая танцевать. Ее пальцы скользят вниз по моему запястью, пока мы не держимся за руки. Ее голова прижимается к моей.

— Тебе нужно быть с ним поосторожнее.

Почему-то здесь даже жарче, чем у костра — слишком много теплых тел прижались друг к другу.

Дейн стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами.

Эмма поворачивается ко мне спиной, кладет руки мне на бедра и смотрит на него в ответ. Как будто она насмехается над ним.

— Он облажался, — говорит она мне прямо в ухо. — Он опасен.

Едва шевеля губами, я шепчу:

— До меня дошли слухи о его жене.

Эмма не сводит глаз с Дейна.

— Это не слухи. Он убил ее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, — Эмма разворачивает меня и заправляет прядь волос мне за ухо, пока мы мягко покачиваемся. — Лайла была моей подругой, и я знаю, что он, черт возьми, лжет.

Сейчас я отворачиваюсь от Дейна, но все равно, я уверена, что он знает все, о чем мы говорим.

— Что случилось?

— Он говорит, что она утонула в реке возле их дома, — Эмма берет меня за руку и кружит, ее пальцы скользят вниз по тыльной стороне моей руки и вдоль позвоночника. — Ты в это веришь?

— Нет, — это вырывается со вздохом. — Не совсем.

Тяжелая рука опускается мне на плечи, пугая меня. Теплое, пьянящее дыхание Тома овевает мое лицо.

— Если ты собираешься с кем-то танцевать, то это должен быть я… Я встретил тебя первым.

— Технически, я встретила ее первой, — говорит Эмма.

Я не могу стряхнуть его руку. Я опускаю голову, украдкой оглядываясь на Дейна.

Он ушел, пустая бутылка из-под вина брошена на песок.

Глава 14

Дейн

Я ни хрена не могу уснуть, когда возвращаюсь домой с костра, а следующий день еще хуже. Я продолжаю ждать, когда мимо прогрохотит грузовик Тома, мучая себя мыслью, что он, возможно, уже у дома Реми, что он мог бы пробыть там всю ночь напролет, если бы вернулся с ней домой после вечеринки.

Я не должен был вот так уходить, но я не мог вынести, когда эти ублюдки с морковными макушками окружали ее. Шептали ей на ухо.

Я никогда не нравился Эмме. Она выглядит милой, но она собственница.

Теперь она вцепилась в Реми — мне чертовски повезло. Очевидно, у нас совершенно одинаковые вкусы на женщин — кто бы мог подумать, когда у нас с Эммой больше нет ничего общего.

Судя по всему, у Реми и Лайлы тоже, но должно быть что-то, что привлекло меня, и Эмму тоже. Потому что вот он я, снова одержимый не той женщиной и возвращающийся к принятию ужасных решений.

Предполагалось, что это будет секс по принуждению. Никаких эмоций.

Так почему же я расхаживаю по первому этажу своего дома, наблюдая за окном?

Том, наконец, проезжает мимо, один в своем грузовичке и выглядит дерьмово, что меня немного подбадривает. Я надеюсь, Реми разозлилась, что он не появился на работе раньше двух часов дня.

Она должна быть у меня в семь.

Я смотрю, как тикают часы, встревоженный и почти злой, как будто она уже решила не приходить.

Что они ей сказали?

Это не имеет значения. Если Эмма не подсыпала яду в ухо Реми, это сделает кто-нибудь другой. Это только вопрос времени.

Я ненавижу их всех, этих гребаных лицемеров.

Это не имеет значения… пока Реми продолжает возвращаться.

В 7:04 я слышу знакомое тарахтение двигателя, которого я привык ожидать, как собак Павлова, и мой рот наполняется слюной. Я выхожу на крыльцо, потому что мне все равно, увидит ли она, что я жду.

— Извини, я опоздала, — Реми хлопает дверцей своей машины, чтобы она оставалась закрытой. — Том никак не затыкался.

Она выходит на крыльцо и присоединяется ко мне, даже не достав из багажника сумку с инструментами. Она одета для работы, но все ее внимание сосредоточено на прохладе дома, а не на наполовину починенном заборе в выжженном солнцем фруктовом саду.

Туда я тоже хочу пойти.

Я смотрю на нее без улыбки.

— Ты только что сказала мне это, чтобы заставить меня ревновать?

Она вздергивает подбородок, ее черные брови изогнуты в усмешке.

— Зависит от того... Сработало ли это?

— Нет, — я хватаю ее за волосы и целую в дерзкий рот. — Но только потому, что я уже ревновал.

Я открываю дверь, и дом поглощает нас обоих.

* * *

— О чем вы с ним разговаривали? — требую я, мой рот на ее губах, мои руки на ее теле. — Одни в твоем доме?

— В основном он просит меня передавать ему инструменты, — она смеется и дрожит в моих объятиях, возбужденная и испуганная. — Но у меня есть свои дела, которые нужно закончить.

Ее губы на моей шее, подбородке... Наши рты встречаются в поцелуе, горячем, влажном и агрессивном. Ее губы полные и твердые на моих, все наши части тела соприкасаются, как будто для этого они и были созданы.

Я целую ее так, как не позволял себе раньше — как будто я скучал по ней. Как будто я думал о ее ощущениях и запахе весь день.

Да, да, черт возьми, да…почему я должен это скрывать?

Я преследовал Реми с того момента, как оказался рядом. Меня влечет к ней — и не просто немного.

Она недоверчиво смотрит на меня своими широко раскрытыми голубыми глазами.

— Ты на самом деле ревнуешь?

— Конечно, да, — я кусаю ее за шею. — Я хочу тебя. И я не хочу, чтобы ты досталась ему.

Или этой маленькой сучке Эмме…

Я разворачиваю Реми, прижимаю ее к своей груди, одной рукой удерживая ее запястья за спиной. Оставляя другую руку свободной, чтобы бродить по ее беспомощному телу…

Почему это меня так сильно заводит?

Почему она нравится мне больше всего, когда я держу ее в плену?

Реми заставляет меня хотеть делать темные вещи…

Темные побуждения, темные импульсы…

Что-то есть в ее запахе, в том, как он становится пряным и острым, когда я обнимаю ее, струйка дыма перед тем, как разгорится огонь…

— Он прикасался к тебе? — спрашиваю я, в то время как моя рука скользит по ее обнаженной талии, в пространство между топом и джинсами.

Дыхание Реми становится напряженным и быстрым, ее живот трепещет под моими пальцами.

— А что, если бы он это сделал?

Это едва слышный шепот, пронизанный волнением. Ее соски напряженно торчат сквозь перед рубашки.

Я рычу ей на ухо:

— Тогда я был бы очень ревнив... и, возможно, немного зол...

Тело Реми замирает.

— А что происходит, когда ты злишься?

Моя рука скользит вверх по ее ребрам, пальцы танцуют по мягкому изгибу ее груди.

— После всего, что я сделал, чтобы помочь тебе… Я мог бы подумать, что ты заслужила наказание.

— О… — она замолкает, сердце бьется как птичка под моими пальцами. — Какое наказание?

Ее спина выгибается, ее попка прижимается к моим бедрам. Она чувствует мою твердость, и ее задница приподнимается еще немного, так что моя длина оказывается прямо между ее ягодиц.

Ее тело думает, что хочет этого.

Но оно, блядь, понятия об этом не имеет, как и ее мозг.

Реми чуть поворачивается, так что ее грудь скользит в мою руку. Прижавшись к моей шее, она шепчет:

— Он пытался поцеловать меня прошлой ночью...

Я сурово разворачиваю ее.

— Ты ему позволила?

Она смотрит на меня снизу вверх, страх и восхищение борются на ее лице.

— На минуту. Прежде чем я оттолкнула его.

Вспышка ярости и зависти настолько сильна, что кажется, я мог бы спустить штаны, и мой член раскалился бы докрасна, как кочерга.

— Сними свой топ.

— Ч-что?

Я повторяю это снова, медленно и твердо:

— Сними свой топ.

Она смотрит на меня, затем скрещивает руки, берется за низ своей рубашки и стягивает ее через голову.

Внизу ее крошечные сиськи обнажены, пронзенные серебряными кольцами. Плоти ровно столько, чтобы создать изгиб внизу, а на левой груди родинка, похожая на шоколадное пятнышко. Ее соски твердые и коричневые и торчат из грудей, придавая этим крошечным сиськам все необходимое, чтобы они были совершенно идеальными.

— Заведи руки за спину.

Реми сцепляет ладони на пояснице, как будто я все еще держу их прижатыми. Я заметил это на нашей последней встрече — ей нравится подчиняться. У этой девочки проблемы с мамой и папой, она пытается угодить родителям, которые оставили ее с сумкой в руках.

Что ж, их здесь нет.

Но я есть... и я люблю, когда мне радуются.

Я резко шлепаю ее по левой груди снизу вверх. Оно красиво подпрыгивает, маленький коричневый сосок болезненно напрягается, бледно-розовый отпечаток в форме моей ладони распускается, как бабочка, подчеркнутый родинкой, похожей на шоколадное пятнышко.

Реми ахает. Я снова шлепаю ее точно по тому же месту.

— Ой!

— Не говори «ой», — я беру ее лицо в ладони и крепко держу за подбородок, целуя в губы. — Скажи «мне жаль».

Я снова шлепаю ее по сиське, на этот раз с другой стороны. Я ловлю ее как раз в нужном месте, чтобы заставить ее приподняться и опуститься и ужалить край ее соска.

— Прости! — выдыхает она.

Я снова шлепаю ее, по правой стороне, чтобы выровнять их.

— Мне жаль!

— Не так жаль, как тебе хотелось бы.

Я легонько шлепаю ее по сиськам обеими руками: шлеп, шлеп, шлеп правой рукой, а затем шлеп, шлеп, шлеп левой, взад и вперед, с одной стороны, затем с другой, пока ее соски не становятся сморщенными и твердыми, розовато-красными на кончиках, как и ее грудь, розовая и припухшая. Ее кольца сверкают серебристо-белым на фоне всех этих прелестных оттенков заката.

Реми изо всех сил старается держать руки сцепленными за спиной, ее щеки раскраснелись так же, как и грудь. Ее глаза блестят, а нижняя губа дрожит.

Шлеп, шлеп, шлеп! Я еще немного жалю последнюю, и она вскрикивает:

— Господи! Извини! Мне очень жаль!

Я даже близко не закончил.

Я разворачиваю ее и перегибаю через подлокотник дивана, стягивая с нее джинсы. Ее задница полнее, чем все остальное, и бледнее, потому что на нее не попадает столько солнца.

Ее киска темная, как и ее соски, соблазнительная полоска выглядывает между выпуклостями ее задницы.

Я хватаю ее за запястья и прижимаю ее тело к подлокотнику дивана, заставляя ее задницу приподняться в воздух. Держа ее запястья прижатыми к пояснице, я опускаю другую руку, чтобы раздвинуть ее половые губки....

Ее спина вздрагивает под моей рукой, напряженная и пульсирующая. Она едва может дышать от напряжения, от ужасного и интенсивного ощущения обнаженности, когда я осматриваю ее…

Я раздвигаю ее внешние губы, обнажая темно-розовые внутренние складочки. Ее маленькое влагалище трепещет от моих прикосновений, мягкое, как плюш, скользкое, как масло. Я провожу пальцем вокруг ее отверстия с легким, равномерным нажимом, наблюдая, как ее влага просачивается, словно роса, собирая ее на пальцы, чтобы поднести их к губам...

— Ммм... — я позволяю ее аромату раствориться у меня на языке.

Я снова прикасаюсь к ней, медленно, скользя пальцами по кругу. Она еще влажнее, чем раньше. Я подношу это к ее рту.

— Попробуй это.

Она послушно приоткрывает губы и сосет.

Я хочу, чтобы этот рот обхватывал мой член.

Когда я снова прикасаюсь к ней, мои пальцы погружаются внутрь. Она чертовски мокрая…

Я возвращаю пальцы к своему языку, и я пьянею от нее.

Мир был старым серым экраном телевизора, и когда он разлетелся вдребезги, я обнаружил позади буфет в великолепных оттенках малинового и бордового…

Это ее тело, как вишня, как гранат, как вино, как кроваво-красное мясо... Этот вкус, запах и ощущение ее во рту и на моей коже…

Я мог бы поглотить ее целиком, что я и делаю, зарываясь лицом в ее мокрую маленькую щелку сзади.

Ее бедра покачиваются, и она взвизгивает. Когда я отстраняюсь, ее спина выгибается, а бедра раздвигаются, как будто она уже скучает по мне, как будто она умоляет меня вернуться…

Я опускаюсь на колени, прижимаясь лицом к ее великолепной киске и заднице. Вблизи я вижу, какая она чувствительная, какая нежная. Я наблюдаю, как она дрожит в этом самом мягком месте.

И когда я прикасаюсь к ней там, я вижу, как она тает. Я наблюдаю за этим и ощущаю это кончиками пальцев, то чувство, которое зарождается под моей рукой и распространяется, охватывая ее тело дрожащими волнами, пока она полностью не оказывается под моим контролем…

По крайней мере, на мгновение.

Пока она не уходит и не попадает в беду.

Я резко шлепаю ее снизу вверх по заднице, заставляя ее ягодицы подпрыгивать, как я делал с ее сиськами. Реми взвизгивает.

Я шлепаю ее еще раз, потом еще, в ровном темпе, чтобы она знала, чего ожидать. Я делаю это справа, а затем слева — твердые шлепки снизу вверх, пока обе ее ягодицы не становятся такими же розовыми, как и сиськи.

Теперь мы готовы начать.

Я снова надавливаю на подлокотник дивана, прижимаясь к ее спине, позволяя своему телу покоиться поверх ее, позволяя ей почувствовать мой вес, мое тепло.

Прижавшись губами к ее уху, я шепчу:

— Реми... Я не могу допустить, чтобы ты позволяла другим мужчинам целовать себя, даже на минуту, даже если я в ярости убегу.

Она замирает подо мной и слегка поворачивает голову, потому что теперь мы говорим честно.

— Почему ты сорвался с места?

В моей голове проносятся образы, взгляды, шепот, руки Эммы на плечах Реми, ее губы у ее уха, эти ведьмовские зеленые глаза, устремленные на меня.

— Не прикидывайся дурочкой. Ты знаешь.

Реми издает звук, похожий на вздох. Ее голос низкий и мягкий, когда она спрашивает:

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? Многие люди говорят мне, что ты убил свою жену.

— Ты думаешь, это сделал я?

Вопрос задается прежде, чем я успеваю задуматься, хочу ли я на него ответа.

— Нет, — говорит Реми достаточно быстро, чтобы я чуть не расплакался. — Очевидно, иначе меня бы здесь не было. Но я руководствуюсь только чувствами, так что, возможно, я просто глупая.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь, — я хватаю ее за запястья, заламывая их за спину.

— Что? — выдыхает она.

— Мне не нравится, когда ты притворяешься неразумной.

— Я… я…

Она слегка качает головой, но у нее хватает ума не заканчивать это предложение так, как изначально планировала.

Затем она все равно это делает.

— Джуд… тот, кто...

Я приподнимаюсь достаточно, чтобы резко шлепнуть ее по заднице.

ШЛЕП!

— Ой! — взвизгивает Реми.

ШЛЕП! ШЛЕП!

— Я имею в виду, мне жаль!

— Не рассказывай мне свои истории о брате, — рычу я ей на ухо. — Есть только один способ сделать тебя глупой.

Вместо этого я опускаю руку ниже и касаюсь ее киски, нежно потирая, успокаивающе…

— Я знаю, какая ты умная. Я видел это. Я наблюдал, как ты во всем разбираешься. Ты упорная. Меня влечет к тебе...

Теперь, когда я хватаю ее за запястья и стягиваю их крепче, это похоже на то, что я притягиваю ее к себе. Как будто мне нужно зарядиться от ее тела…

— Но я не могу допустить, чтобы ты флиртовала с Томом Тернером. Даже за бесплатные электромонтажные работы.

— Это не бесплатно! — выдыхает Реми, дрожа под моими теплыми, влажными пальцами. — Это со скидкой.

Я шлепаю ее за это шесть или семь раз. Шлеп! Шлеп! Шлеп! В быстрой последовательности.

— Нет, — твердо говорю я, прижимая пальцы к ее клитору. — Ты приходишь ко мне за одолжениями.

Я прикасаюсь к ней мягко, а затем с нажимом, дразня те места, которые ощущаются лучше всего. Мое удовольствие от ее тела кажется глубоко греховным и каким-то образом связано с темным желанием испытать и изучить ее, возможно, связано навсегда с того момента, как я впервые увидел ее без штанов.

Я прикасаюсь к ней, пока не добиваюсь именно той реакции, которую хочу: она непроизвольно вскрикивает, извивается, ее киска мягкая, как живой цветок, а затем текстура, которую я не могу описать иначе, как тающая, тающая, тающая, пока я не погружаю три пальца глубоко, ее влага стекает по моей руке.

Она задыхается, раскрасневшаяся, смущенная.

Ее эмоции — это специи в воздухе, хлопушки в комнате... маленькие пикантные взрывы, когда все остальное — удовольствие и шелк.

Она так прекрасна во всех своих маленьких реакциях, она так остро все чувствует, и потому горит так ярко и яростно.

Я переворачиваю ее и сажаю на подлокотник дивана, отпуская ее запястья. Она дотрагивается до того места, где я сжимал ее, не сводя глаз с моего лица. Я становлюсь на колени между ее ног, положив руки на внутреннюю поверхность ее бедер.

Ее киска лежит передо мной, полураскрытые лепестки, ее собственная идеальная форма, безупречная, как цветок, во всех своих симметриях и несимметричностях. Ее запах притягивает меня, выбора нет.

Я лижу, целую и пробую на вкус… Мои ладони считывают ее бедра, как сейсмограф... Волны и толчки перед полномасштабным землетрясением…

Ее руки обхватывают мой затылок, пальцы зарываются в мои волосы, ногти царапают кожу головы. Ее бедра раздвигаются, и она крепко прижимает меня к своему влагалищу, ее спина выгибается, голова запрокидывается назад… Я нежно посасываю ее клитор…

Она вырывается, цепляется, извивается, умоляет об этом, умоляет об этом, пока не может больше этого выносить и не отталкивает меня.

— Господи! — кричит она, все еще дрожа. — Господи...

Я целую ее, чтобы она могла попробовать то, что только что попробовал я — чистое, блядь, доказательство того, как сильно ей это понравилось.

— Это было одолжение, — говорю я ей. — Тебе понравилось?

Она закрывает глаза и вздрагивает, когда по телу прокатывается повторный толчок.

— Да.

Я снова целую ее, на этот раз нежнее, вдыхая ее дыхание.

— Мне нравится делать тебе одолжения.

Мы смотрим друг другу в глаза, еще один слой искренности.

Когда ты хочешь кого-то с определенной целью, ты видишь его в этой роли.

Когда ты хочешь его просто потому, что ты этого хочешь... ты видишь гораздо больше.

Мне нравится это пространство, в котором мы сейчас плаваем.

Реми не так уверена. Она обнаруживает, что ее джинсы сползли с одной лодыжки, и снова натягивает их. Она все еще топлесс, но, кажется, не замечает этого или ей все равно, в очаровательной мальчишеской манере. Вместо этого она садится на подлокотник дивана, ноги не совсем касаются пола, руки скрещены на груди, слегка хмурится.

— Я не знаю, оказал ли ты мне услугу прошлой ночью… Мне все еще снятся кошмары.

— Ты думала, они пройдут через день?

Она вздыхает.

— Я бы хотела, чтобы они прошли.

Я встаю между ее коленями и провожу руками по ее волосам, пока мои ладони не обхватывают основание ее черепа, и ее лицо не приподнимается.

— Починить свой мозг так же быстро, как починить свой дом.

Ее улыбка расплывается, непослушная.

— Это то, что ты делаешь? Исправляешь меня?

— Боже, нет. Я даже себя не могу починить.

— Что с тобой не так?

Я держу ее лицом к себе, как блюдо, чтобы найти все самые яркие оттенки синего и зеленого в ее глазах.

— Тысяча вещей. Я эгоистичен, у меня вспыльчивый характер, я могу быть подлым, я любопытен и высокомерен, придирчив, и почти все меня раздражают...

— И это все? — Реми смеется.

— И я совершил несколько чертовски ужасных ошибок в своей жизни.

Глаза Реми становятся грустными, и она тяжело вздыхает.

— Я тоже.

Я чувствую желание признаться ей во всем, теперь, когда я видел Реми в ее самом открытом и уязвимом состоянии. Это только кажется справедливым.

— Неважно, насколько опрятно выглядит мой дом или насколько хорошо я выглаживаю свою одежду, я в гребаном беспорядке, Реми… вот как я распознал это в тебе.

— Ты правда такой? — тихо говорит она, глядя мне в лицо.

— Да. Я едва держусь на ногах.

Это то, в чем я никому не признавался, даже собственному брату.

Я говорю Реми, потому что знаю, что она поймет.

И она понимает.

На ее лице нет осуждения, только сочувствие.

— В некотором смысле, это заставляет меня чувствовать себя лучше...

— Почему?

— Потому что ты пугающий. И, если честно… — она делает глубокий вдох, ее щеки розовеют. — Мне хотелось бы думать, что мы не так уж далеки друг от друга. На днях, когда ты сказал, что видишь во мне себя... — ее румянец усиливается, пока все ее лицо не становится красным. — Это действительно заставило меня почувствовать себя хорошо. Почувствовать себя... менее одинокой.

Ее взгляд опускается, затем она снова бросает быстрый взгляд на мое лицо.

Я не знаю, что она видит.

Я не могу отделить бурлящую массу эмоций в моей груди — удивление, удовольствие, но также и изрядную долю вины…

— Ты не одна, — я убираю прядь этих нелепых фиолетовых волос с ее лица. Внутри дома они выглядят не так ярко и возмутительно. На самом деле, они довольно красивые, темно-фиолетовые на фоне ее смуглой кожи. — Не сейчас.

Я наклоняю голову, чтобы поцеловать ее.

Этот поцелуй отличается от тех, что были раньше. Этот поцелуй не краденый — я останавливаюсь в дюйме от ее губ и жду, когда она приподнимет губы.

Когда ее мягкие губы прижимаются к моим, по моему телу пробегает пульсация.

Блядь. Эта девушка производит на меня сильное впечатление.

Я делаю шаг назад, хотя не могу убедить себя отодвинуться. Наши колени все еще почти соприкасаются.

Тихо, глядя в какую-то несфокусированную точку, Реми говорит:

— Я не хочу показаться неблагодарной. В каком-то смысле мне это понравилось, гипноз, после я почувствовала невероятное чувство ясности. Как будто я была прозрачной, и воздух мог проходить прямо сквозь меня, и я могла видеть все совершенно по-новому...

Ее рука всплывает и касается задней части моего бедра. Она закрывает глаза и наклоняется вперед, чтобы положить голову мне на живот.

— Пока этого не стало слишком много, и все не развалилось.

Я чувствую, как у меня сводит зубы, но не от желания есть.

Осторожно я спрашиваю:

— Хочешь попробовать еще раз?

Реми прижимается лбом к моему животу, пряча лицо. Она хватается сзади за мои брюки.

— Я... я не знаю. Потом прошло столько времени, и я не могла... не могла полностью вспомнить все, что мы делали...

Она бросает украдкой взгляд на мое лицо, вспышка сине-зеленого цвета с трепещущими черными ресницами. Ее глаза как у Роршаха⁹, они стали символом всего в моем сознании. Я вижу сотни образов, меняющихся, как чернила... что мы делали... и что мы делали потом…

Я помню каждую секунду нашего сеанса.

И я хочу большего.

Глава 15

Реми

Дэн ходит по комнате, зажигая свечи. Как правило, он приглушает свет в своем доме, и, как я узнала, свет свечей приятнее всего действует на глаза…за исключением звездного света.

На улице поднялся ветер. Последние золотые дни сентября, возможно, закончились, так как сегодня было пасмурно.

Языки пламени мерцают вокруг нас, как будто мы сидим в очаге. Тени предметов в комнате становятся дикими и странными, танцуя на стенах.

Тяга погрузиться обратно в это глубокое и умиротворяющее состояние — это подводное течение, но я сопротивляюсь, гребя на поверхности…

— Мне не нравится не помнить.

Эта пустая дыра в моем дне пугает меня, как будто кто-то взял арбузный шарик и выкачал три часа из моего мозга.

Не «кто-то», а мужчина, стоящий напротив меня, издает низкий фыркающий звук, как будто память переоценивают. Или еще хуже, по его словам…

— Половина твоих воспоминаний — ложь.

Дейн зажигает последнюю свечу над каминной полкой. Он говорит такие странные вещи так буднично.

— Как воспоминание может быть ложью? Это то, что произошло на твоих глазах.

— То, что ты думаешь, что произошло на твоих глаза.

Дейн гасит спичку, которой пользовался, прежде чем она успеет обжечь ему кончики пальцев.

— Подумай об этом — когда два человека расходятся во мнениях, почему каждый из них вспоминает ту версию событий, которая выгодна ему самому? Разум видит и сохраняет то, что хочет.

Я издаю презрительный звук.

— Тогда как кто-то может знать, что правда?

— Если ты честен с самим собой, — тихо говорит Дейн. — Но никто не честен. Ты лжешь себе, и снова лжешь... и вскоре ты больше ничего не видишь. Даже когда это прямо перед твоим лицом.

Невольно я вспоминаю стопку счетов на столе моего отца — счета, просроченные на месяцы и годы, отправленные в коллекции, в то время как мы катались на слонах в Таиланде и плавали на грузовом судне в Антарктику. Ни у него, ни у моей матери не было страховки жизни. Ложь заключалась в том, что мы были богаты. Ложь заключалась в том, что ничто не могло причинить нам боль, когда мы все были так счастливы…

Я могла бы заметить признаки. Иногда у моего отца был стресс, иногда он ссорился с моей матерью. Дважды я видела, как она брала кредитную карту, и она не проходила. Однажды мой отец купил новую машину, а через неделю ее не стало на подъездной дорожке. И однажды школа Джуда устроила скандал из-за платы за обучение, а не из-за его поведения.

Повсюду мигали предупреждающие огни, но в то время они ничего для меня не значили.

Большинство из них я едва заметила. Только позже, когда я просматривала счета, я вспомнила, как кассирша в продуктовом магазине во второй раз провела карточку моей матери и сказала:

— Извините, мэм, здесь написано, что она отклонена...

И моя мать так разозлилась…

Я думаю, как часто я чувствовала запах духов на одежде Гидеона и пыталась убедить себя, что это были цветы в комнате или кто-то, с кем он сидел рядом в поезде…

Я глупая дура.

— Я не хочу лгать себе.

Дейн бросает на меня взгляд, в котором на удивление много грусти.

— Посмотрим.

На этот раз он садится на пол, напротив меня. У него толстый ковер, нам удобно. Мерцающие свечи и ветер за окнами больше напоминают спиритический сеанс, чем сеанс медитации... что вполне уместно. Моя голова полна призраков.

Включая Гидеона.

Вот что значит блокировать кого-то — это стирать его лицо, его голос из своей жизни, как будто он мертв.

Я превратила его в призрак. Я сделала его своим призраком.

— О чем ты думаешь? — голос Дейна заставляет меня подпрыгнуть.

— Я... — черт, почему я такая медленная… — Не хочу тебе говорить.

Блестяще.

— Все равно сделай это.

— Я... была помолвлена. Еще три недели назад.

Дейн сидит очень неподвижно, свет свечей делает его глаза оранжевыми и янтарными.

— Как его звали?

— Гидеон

— Ммм, — я не могу истолковать этот звук или легкую улыбку на его губах.

Почему его рот такой красивый и такой жестокий?

Почему я здесь, ищу ясности ума у самого беспокойного человека, которого я знаю?

Вини во всем Гримстоун… Видит бог, Дейн бы так и поступил.

Безумный.

И вот я стою перед ним, скрестив ноги, безумный послушник.

Научи меня, учитель…

Если я не могу сойти с ума, я могла бы с таким же успехом научиться быть сумасшедшей.

Он сумасшедший, я сумасшедшая, мы все сумасшедшие…

Мой разум скажет что угодно, лишь бы заполнить пустоту.

— Что случилось?

Лицемер! Как он смеет спрашивать, когда я едва ли обмолвилась словом о его жене?

Нет, он знает, что это не самое страшное.

Гидеон пострадал, это правда, но я была удивлена, когда осмотрела рану — она была не смертельной.

Мне следовало бы больше беспокоиться. Я должна быть опустошена.

Вместо этого, это кажется... неизбежным. Как будто мы все это время только притворялись.

— Он обманул.

Это первый раз, когда я сказала это вслух. Я никогда не признавалась в этом, даже Джуду. Но он знал. Я уверена, что многие люди знали.

— Наверное, именно поэтому он никогда не нравился Джуду. И теперь он тычет мне в лицо этим, и ему следовало бы, потому что были тысячи признаков.

— Какие признаки? — спрашивает Дейн, не улыбаясь, не двигаясь.

Ветер гонит воздух по трубе, принося запах гари, дыма…

— Я расскажу тебе тот, который свел меня с ума. Потому что он был таким... эфемерным. Но это преследовало меня день за днем...

Я помню сотни дней, вечеров, даже утр... Цветочный аромат в его квартире, в его машине, даже на его простынях... не так много цветов. Один и тот же, черт возьми. Жасмин.

— Это были женские духи, теперь это очевидно. Но он так убедительно отрицал это. Честно говоря, было похоже, что он действительно не чувствовал их запаха. Я говорила, «они на твоем пальто, они здесь, в машине...» — через мгновение я ловлю себя на том, что признаю: — Должно быть, он все время встречался с одной и той же женщиной. Это всегда были одни и те же духи.

Почему-то это ранит больше, чем мысль о множестве женщин, о многих случайных встречах.

Это эмоционально. Это означает любовь. Более глубокий обман.

Скучал ли он по ней, когда был со мной?

Он улизнул, чтобы написать ей?

Детали не должны иметь значения, но они имеют значение, потому что они равны тысяче различных порезов на моей спине, яд, которого я никогда не видела, но он пролился по всей моей крови. Должно быть, это было причиной пустоты между нами. Молчание, которое казалось таким мрачным. Это должно, это просто необходимо, потому что в противном случае это должно было сработать…

— Я ушла от него не из-за этого, — я признаю все это сейчас, почему бы и нет? Я действительно не люблю притворяться. — Мне пришлось найти презерватив, использованный презерватив, на моей стороне кровати… Типа, мне пришлось подержать это на свету, прежде чем я в это поверила. И это чертовски неловко. Я должна была догадаться, когда впервые обнаружила губную помаду на его одежде. Это происходило только раз. Другие «причины», которые я придумала, нелепы.

Дейн слегка улыбается и почти смеется — его дыхание выходит с таким звуком.

Я вздрагиваю. Он замечает это и протягивает руку, чтобы положить ее мне на предплечье.

— Я смеюсь только потому, что я такой же. Все одинаковы, когда мы ведем себя иррационально.

Иррациональный.

Это слово звучит как колокольчик.

Я сажусь, упираясь ладонями в пол.

— Что случилось? — говорит Дейн.

— Ты… ты…

Я даже не уверена, о чем я думала секунду назад. Все было так ясно, а потом исчезло…

Возвращаются истинные мысли.

О чем я думала?

Иррациональный…

Верно. Слово иррациональный… неправильное, это не то, кем я хочу быть. Но оно не такое внушительное, как такие слова, как «безумный» или «чокнутый». Вы никогда не смогли бы по-настоящему доверять сумасшедшему человеку, не так ли? Например, вы могли бы любить их и иметь в друзьях, но стали бы вы… оставлять их одних со своим новорожденным ребенком?

Нет, признайте это. Вы бы этого не сделали.

Но тот, кто иррационален или кто был иррационален раз или два... это все. Это не так ужасно.

Я могла бы признать, если бы вела себя неразумно.

И я могла бы попытаться измениться.

Может быть, тот, кто сошел с ума, никогда по-настоящему не сможет быть в здравом уме, но я могла бы быть рациональной. Если бы все, чем я была раньше, было иррациональным.

— Он изменял мне, и мне потребовалось слишком много времени, чтобы признать это.

Я произношу все это вслух, тихо и отчетливо. Это как вытаскивать осколок стекла — чертовски больно, но потом... меньше.

Было намного хуже, когда он все еще был внутри и резал.

Дейн кивает, как будто понимает.

— Ты… твоя жена...

— Нет, — его улыбка плоская и без юмора. — Наши проблемы были между нами.

Что бы он ни имел в виду, это не вызывает дальнейших вопросов.

Это кажется односторонним. Я снова не доверяю ему и мне не нравится этот дисбаланс.

— Я не хочу, чтобы ты снова гипнотизировал меня. О чем я только думала? Это, должно быть, часть полного срыва — мы едва знаем друг друга.

— Едва знаем друг друга... — Дейн издает презрительный звук. — Не делай вид, что ты в это веришь.

— Что?

— Что, что? — он снова передразнивает меня. — Сколько времени тебе нужно провести рядом со мной, чтобы «узнать» меня? Что именно нам нужно сделать вместе?

Он хватает меня и целует в губы.

— Ты уже знаешь меня, потому что правильно ответила на вопрос, в то время как все в городе отвечают на него неправильно. Я не убивал свою жену. И ты это знала, ты это почувствовала.

Он целует меня нежно, тепло.

— Я похож на убийцу, на того, кто разорвал бы тебя на части? Некоторые вещи можно почувствовать. Черт возьми, попробуй найти убийцу во мне.

Он целует меня глубоко, страстно, даже жадно... но отстраняется, не причиняя боли. Он танцует со мной, он контролирует ситуацию.

Что это значит? Контроль — это переключатель включения-выключения?

Или монстр всегда просачивается сквозь швы его костюма?

С Дейном хорошо, я не могу этого отрицать… Он такой хороший, к которому я никогда раньше не прикасалась, такой, когда каждое новое ощущение становится горячим и расплавленным, его губы на моем подбородке, его рука на моей груди…

Все это кажется лучше, насыщеннее, приятнее, чем имеет на то право…

Является ли это гарантией хорошего или верным признаком того, что это неправильно?

Не верьте ничему, что слишком хорошо, чтобы быть правдой…

Но тогда... позволено ли нам верить во что-либо хорошее?

Когда он целует меня, я чувствую себя чертовски превосходно.

Кто сказал мне сопротивляться такому чувству? Мое тело, кажется, думает, что это именно то, что мне нужно…

Дейн отпускает меня, и комната снова сотрясается.

— Я не собираюсь заставлять тебя что-либо делать, — говорит он. — Но если хочешь, на этот раз я установлю камеру. Ты можешь посмотреть все это.

Это новый, интригующий вариант.

Если я никогда не попробую снова, я никогда не узнаю, что произошло.

Но если я сниму сеанс на видео… Я увижу это своими глазами.

Что я только что сказала Дейну?

Я не хочу лгать себе.

— Покажи мне, — говорю я. — Покажи мне, что я делаю, когда нахожусь под гипнозом.

— Ты на пляже, — говорит Дейн. — На берегу океана. Смотри на воду. Смотри на волны.

В его голосе есть ритм, почти музыка…

Низкий, чистый и плавный, как звон колокольчика…

Мысли уходят, а потом... возвращаются…

Каждый по-своему, и все же…всегда машет рукой…

— Ты видишь небо? — спрашивает Дейн.

— Да.

— Ты видишь волны?

— Да.

— Песок?

— Нет...

Я всего лишь представляла себе волнующуюся голубую воду.

Мне не нравятся глубины океана.

На самом деле, это пугает меня.

Вот что я чувствую, когда мне страшно и я в стрессе... как будто я тону. Я плыву и плыву, пока холодная вода затягивает меня на дно. Пока мне не захочется сдаться и погрузиться во тьму.

— Не прыгай в океан, — говорит Дейн с оттенком веселья. — Ты на пляже, стоишь на песке. Волны плещутся у твоих ног...

Я представляю это так, как он говорит: голубой океан, белый песок под моими пятками, солнце над головой, холодная вода омывает мои пальцы ног…

Я начинаю чувствовать тепло и спокойствие вместо страха.

Голос Дейна мелодичен, как музыкальный инструмент. Ему следовало зарабатывать на жизнь записью аудиокниг — это было бы намного проще, чем учиться в медицинском колледже.

— Сколько всего волн? — спрашивает он.

Я наблюдаю, как они появляются на холсте моего сознания. Волна за волной, сегодня, завтра и навсегда…

— Бесконечно много.

— Правильно, — я слышу, что он доволен, хотя мои глаза закрыты. — Бесконечно. И сколько же ошибок мы совершаем?

Я делаю паузу, снова и снова ощущая, как холодная пена омывает мои пальцы ног…

— Бесконечно много.

— Верно, — вздыхает Дейн. — Бесконечные ошибки.

Глава 16

Реми

— Ты проснулась.

Мои глаза открыты.

Я сижу на полу, скрестив ноги.

Дейн сидит прямо напротив, как будто он вообще не двигался. Но он передвигался, я уверена в этом... Окна непрозрачно черны, а свечи догорели. Даже сам Дейн выглядит изменившимся — его волосы взъерошены, а кожа раскраснелась.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.

— Я... я... я не уверена.

Я испытываю то же чувство легкости, ясности, но я также начинаю немного нервничать. Почему я не могу вспомнить, что только что произошло? Что, черт возьми, со мной не так?

— Ты выглядишь испуганной, — говорит он.

— Мне страшно. Почему я не помню, что мы только что делали?

— Потому что ты этого не хочешь.

От этого, черт возьми, мне точно не становится легче.

Дейн наблюдает за мной, тени колеблются по комнате, свечи догорают и опадают, поднимая струйки дыма. Его глаза блестят, а волосы растрепаны, как ураган.

Я испытываю глубокое чувство страха. Телефон Дейна лежит на книжном шкафу, красный глаз все еще записывает. Но я больше не хочу смотреть.

— Ты боишься? — тихо спрашивает он. — Увидеть себя?

— Да, — признаю я. — Почему? Почему я боюсь?

— Потому что ты хочешь верить, что у тебя все под контролем. И ты боишься увидеть, как ты выглядишь, когда это не так.

Я стою, встревоженная глубокой, ровной чернотой за окнами. Сколько времени прошло?

Здесь больше, чем одна Реми…

Мое сердце сжимается, жар пробегает по каждому нерву. Это паника, это ужас, и он усиливается каждый раз, когда я смотрю в сторону телефона.

— Я не хочу видеть! — я внезапно плачу. — Убери это от меня.

— Реми...

— Нет! Я ухожу. Это... я не знаю, что это такое. Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

Я в полной панике, ищу свои вещи, забыв, что я вообще взяла с собой.

— Не трогай меня! — я плачу, когда Дейн тянется к моей руке.

Он не пытается меня поймать. Он стоит там и смотрит, как я выбегаю из его дома, оставив за собой открытыми все двери.

В Блэклифе темно и тихо, а мопеда Джуда во дворе нет.

Часть меня беспокоится, почему его так поздно нет дома, но другая чувствует облегчение. Я так чертовски устала, что у меня нет сил разговаривать, даже с моим братом.

Пульсирующие мышцы моего тела, боль в мышцах, волдыри на руках и ногах, но также и нежность в более нежных местах… мои соски трутся о мою рубашку, хлопок шершавый, как наждачная бумага на чувствительной коже.

Я едва вышла из дома Дейна, а уже жажду, чтобы его руки снова коснулись меня.

Полузабытые прикосновения проносятся в моей голове — его губы на моей шее, моя обнаженная киска, трущаяся о его бедро…

Они реальны или всего лишь бред?

Я не могу избавиться от мыслей обо всех этих пустых, забытых часах.

Но я также не могу избавиться от воспоминаний о его руках на моей коже…

Я принимаю короткий холодный душ, трубы дрожат и стонут. Без занавески для душа легко увидеть свое отражение в треснувшем зеркале, корчащееся, как привидение, под холодными струями.

Магнит поворачивается дюжину раз, туда-сюда, туда-сюда…

Дейн беспокоит меня, я клянусь избегать его…

Хотя уже мечтаю вернуться к нему домой…

Вместо этого я забираюсь в свою постель, решив поспать восемь часов впервые за эту неделю.

Я настолько устала, что отключаюсь почти сразу, как моя голова касается подушки, но это не спокойный сон. Я проваливаюсь в сон, как щелчок выключателя, в одно мгновение в своей комнате, в следующее — в нашем старом доме…

* * *

Джуду шесть лет, но он намного меньше. К нему придираются в школе. Его перевели сразу во второй класс, потому что он сдал очень высокие тесты, но все остальные ученики на фут выше.

— Мы должны были удержать его, если что... — говорит папа.

— Ты не можешь его удержать, ему уже скучно, — мама гордится Джудом, безумно гордится. Но когда он закатывает истерику, она передает его мне.

Он устраивает истерику, потому что не хочет быть репортером. Мама отправила его на прослушивание в школьный спектакль — однажды она снималась в рекламе шампуня.

— Мне не нравится эта шляпа! — кричит Джуд. — Я не буду ее носить!

Я забираю его в свою комнату, чтобы успокоить.

Он раскраснелся от слез, зол на маму, но только потому, что напуган.

— Ты будешь потрясающим, — обещаю я ему. — Ты знаешь все свои реплики.

— У меня их всего две.

— Две лучших в шоу.

Он зарывается в мои подушки, его шляпа брошена на пол.

Я вытаскиваю его и приглаживаю ему волосы, дразня и щекоча, пока он, наконец, не смеется.

— Ну вот, я знала, что ты не разучился улыбаться.

Он по-прежнему непреклонен:

— Я не буду этого делать.

— Давай, — уговариваю я. — Я хочу увидеть тебя на сцене! А потом папа отведет нас за мороженым...

Джуд любит мороженое, хотя всегда заказывает ванильное.

— Он обещал?

— Пинки обещал.

— Хорошо, — говорит Джуд, быстро кивая, что напоминает мне воина-самурая из старого фильма о боевых искусствах.

Он прижимается ко мне.

— Я бы хотел, чтобы ты была моей мамой...

— Я твоя вторая мама, — я обнимаю его, целуя в макушку. — Твоя запасная мама. Я всегда буду любить тебя и заботиться о тебе...

Я обещала от всего сердца, понятия не имея, что это на самом деле сбудется.

Ветер бьется в окна спальни, но это не сравнится с бурей в моей голове…

Я в каюте SeaDreamer, меня швыряет, как чертика в коробке. Мы и раньше плавали сквозь штормы, но никогда такого не было…

Следующая волна чуть не сбрасывает меня с койки. Маленькая холодная ручка Джуда хватает меня за руку. Его глаза огромные и испуганные, он близок к истерике:

— Что нам делать? Что нам делать?

Катящийся корабль швыряет нас о стены взад-вперед, как мячики для игры в кегли, пока мы, спотыкаясь, идем по коридору.

Дверь в комнату моих родителей закрыта на замок. Я стучу, а затем колочу в дверь.

Я стучу, кричу… Джуд скулит, как животное, прижимаясь к моей ноге. От дыма его тошнит.

Наконец, дверь распахивается, рама оторвана, оставляя осколки и зазубренные металлические наконечники…

Папа повисает на дверной ручке, пошатываясь…

Его глаза затуманены, расфокусированы. Когда он говорит, он невнятно бормочет…

— Ч-что происходит...

— Там пожар, папа!

Я кричу, но он, кажется, почти не слышит…

— Позови маму!

Он моргает, медленно, так медленно…

— Я пытался, но она не...

Я просыпаюсь от грохота клавиш.

Это снова пианино, но не несколько нот — жалкий, воющий звук, как будто кто-то колотит по слоновой кости обеими руками.

Я встаю с кровати и пробегаю половину комнаты, прежде чем полностью просыпаюсь, прыгая на одной ноге и пытаясь натянуть брюки.

Я хватаю свой телефон, отчего блок зарядки и все остальное, что я сложила на комоде, разлетается по полу. Внизу все еще гремит и лязгает пианино.

Шум резко прекращается, когда я сбегаю вниз по лестнице, хотя эхо повисает в воздухе, сбивая меня с толку, когда я наконец добираюсь до лестничной площадки — этот приглушенный звук доносится из кухни или кто-то движется по коридору?

Я выбираю последний маршрут, потому что он ближе к столовой, где я только что слышала игру на пианино. Я замедляю шаг, осторожно подкрадываюсь, наполовину прикрывая рукой свет телефона.

В доме снова тихо, но не безмолвно. Ветер все еще стонет за окнами, стонет, то затихая, то снова набирая обороты, как беспокойный пациент, который не может найти покоя. Блэклиф скрипит при каждом порыве ветра, тикая и постанывая, когда успокаивается.

Я задерживаю дыхание, прислушиваясь к любому сбивающемуся с ритма шуму, ко всему, что звучит по-человечески. Или по-звериному.

Внезапный взрыв стекла и фарфора заставляет меня вскрикнуть. Я убегаю от шума, возвращаюсь на полпути вверх по лестнице, прежде чем заставляю себя остановиться, съеживаясь на ступеньках, цепляясь за перила одной рукой, в другой безумно дрожит лампочка телефона, создавая эффект стробоскопа вокруг входа.

— Давай, ты, цыплячье дерьмо...

Я заставляю себя вернуться по мраморным плиткам, где снова скапливается вода — откуда, черт возьми, она продолжает литься? Мое бледное отражение следует за мной по полу, колеблясь в волнах от моих босых ног.

Из кухни доносится нерегулярное капанье, как будто сточная канава переполнилась. На улице начался дождь? Я думала, это просто ветер?

Мои ноги хлюпают в дюйме холодной воды, а не просто в лужах. Я вхожу в кухню, которая превратилась в мелководное озеро, раковина забита и переполнена. Когда я поднимаю телефон, свет отражается от разбитых тарелок и стеклянной посуды.

— Что за хрень? — говорит Джуд позади меня.

Свет его фонаря мечется по кухне, в хаотичных деталях освещая мини-Ниагарский водопад, льющийся из нашей раковины, и горы битой посуды, сваленные под полупустым шкафом с распахнутыми дверцами.

— Ты это сделала?

— Нет! — я плачу, сердце все еще бешено колотится в груди. — Зачем мне бить посуду?

— Я не знаю, — Джуд подавляет зевок. — Я подумал, что ты лунатик или что-то в этом роде.

— Я не хожу во сне.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я все это время не спала! Я слышала пианино...

— Какое пианино? — спрашивает Джуд. — Все, что я слышал, это грохот.

— До этого, — я изо всех сил стараюсь говорить спокойно. — До этого снова играло пианино.

— Это так? — Джуд бросает на меня взгляд. — Я не слышал.

— Это было не так громко. Я имею в виду, это было громче, чем в первый раз, но не так громко, как звон посуды...

— Хорошо, — говорит Джуд. — Я тебе верю.

Почему-то от этого я чувствую себя еще хуже, как будто был шанс, что он мне не поверит. Как будто он делает мне одолжение, потому что моя история звучит безумно.

Это действительно звучит безумно.

Это безумие. Что, черт возьми, здесь происходит?

Я выключаю раковину, затем пересекаю кухню, чтобы проверить дверь, ведущую на задний двор, она заперта на засов. Все окна на первом этаже заперты или заколочены досками — я проверяла и перепроверяла после последнего раза.

— Подожди здесь, — говорю я Джуду и бросаюсь обратно к входной двери, хотя никто никак не мог выйти этим путем или, по крайней мере, я так не думаю. Я думаю, они могли бы прокрасться мимо меня через старый танцевальный зал, он соединяется с обеих сторон. Но входная дверь тоже заперта на засов.

Джуд присоединяется ко мне в прихожей, немного похожий на Харона¹⁰, когда он несет свой фонарь по темной воде.

— Все еще заперто?

— Да.

Он наблюдает за моим лицом.

— Ты думаешь, это жуткий доктор?

Я колеблюсь.

— Нет. Что ж…Я не уверена.

Вламываться в мой дом, чтобы разбить мою посуду, как-то не похоже на Дейна. Но исходя из чего? Я едва его знаю, и он вполне способен на что-то, просто чтобы подразнить меня.

— Он не жуткий, — неуверенно добавляю я.

Это было глупо. Теперь Джуд полностью проснулся и пристально смотрит на меня.

— Он тебе нравится или что-то в этом роде?

— Нет! — боже, я надеюсь, Джуд не видит, как я покраснела при таком освещении. — Я имею в виду, он мне не нравится. Чем больше я узнаю его, тем он, э-э...

Я действительно хотела бы не начинать предложения, которые не знаю, как закончить.

Дейн напряженный и провоцирующий, и он говорит вещи, которые заставляют меня целый час потом гадать, что именно он имел в виду. И когда он целует меня…

Ну, тогда на самом деле вопрос не в том, нравится он мне или нет. Это больше похоже на то, что он отправил меня в космос, и мне нужен воздух из его легких, просто чтобы дышать. Как будто я состою из триллиона атомов, а он — сила, удерживающая меня вместе.

Вот что я чувствую, когда нахожусь рядом с ним.

В остальное время я думаю, не стоит ли мне забыть об этом невыполнимом проекте, собрать свои вещи и никогда больше не видеть Гримстоуна.

Я приехала сюда за миром и стабильностью, за новым началом, за шансом на лучшую жизнь.

Но все это становится еще более запутанным, чем когда-либо, красный шум только нарастает в моей голове.

Почему хаос следует за мной повсюду, куда бы я ни пошла?

Мне действительно начинает казаться, что я являюсь общим знаменателем.

Неужели я бросила одного дерьмового человека только для того, чтобы зацепиться за кого-то похуже?

— Когда ты закончишь с его забором? — спрашивает Джуд.

— Я не знаю, может быть, еще пару дней.

Я не смотрю на Джуда, потому что ненавижу лгать ему. Но еще больше мне ненавистна мысль о признании, что я не прикасалась к забору Дейна в последние два визита, потому что была слишком занята, позволяя ему засовывать руки мне в штаны. И трахать мой мозг.

Господи, я действительно схожу с ума.

— Я не знаю, чего еще он от меня хочет.

— Скажи ему, чтобы он отвалил, — Джуд хмурится. — Забора достаточно.

— Он вроде как держит нас на мушке.

— Это не значит, что он может вламываться в наш дом!

— Я не знаю, сделал ли это он.

— Тогда кто все это сделал? — Джуд указывает в сторону кухни. — Енот?

— Может быть, — говорю я, хотя не думаю, что кто-то из нас хоть на секунду в это поверил. На полу были груды посуды, как будто кто-то убирал с полок обеими руками. — Но тогда кто заткнул раковину?

— Ты когда-нибудь видела те видео на YouTube, где енот пытается вымыть сахарную вату, но она продолжает исчезать? — Джуд ухмыляется. — Может быть, он пытался это сделать.

Я фыркаю.

— Должно быть, так оно и есть.

Я с хлюпаньем возвращаюсь через прихожую, любопытствуя, что именно блокирует раковину. У нас даже нет подходящей затычки.

Я опускаю обнаженную руку в таз с холодной водой, ее поверхность кажется темной, даже когда Джуд поднимает фонарь.

Когда я опускаю руку в канализацию, у меня возникает жуткое ощущение. Здесь нет мусоропровода, но мой разум все еще рисует мне образ лезвий, внезапно оживающих вокруг моих щупающих пальцев.

— Подожди, — говорю я Джуду, которая держит фонарь. — Еще немного...

Кончик моего пальца касается чего-то твердого и слегка слизистого, с влажной волокнистой текстурой, обернутой вокруг него.

— Здесь определенно что-то застряло... Может быть, корень дерева?

Я сталкивалась со множеством корней деревьев, врастающих в трубы, особенно при ремонте подвалов. Это может быть кусочек древесного корня, опутанный тонкими нитями, похожими на волосы…

Мне удается просунуть пальцы достаточно глубоко, чтобы ухватить шишковатую головку. Я тяну и дергаю, пока, наконец, он не вылезает из стока с ужасным чавкающим звуком.

Я держу корень высоко в свете фонаря, и с него капает что-то более темное, чем вода…

Корень — это вовсе не корень, а твердая бледная кость, увешанная клочьями плоти и клочьями окровавленных волос.

Джуд бросает на нее один взгляд, прикрывает рот и выбегает из комнаты.

Глава 17

Реми

Шериф Шейн появляется у нас дома почти четыре часа спустя, приняв душ, побрившись и пахнущий свежим кофе и беконом, так что, я думаю, ему тоже наплевать на незаконное проникновение.

— Снова ты, — говорит он, как только я открываю дверь.

У меня была слабая надежда, что это может быть другой шериф, который остановил меня за превышение скорости, но нет, тот же мудак.

Он шарит по дому, ничего не трогая и не поднимаясь по лестнице. Затем он подтягивает ремень и, слегка посмеиваясь, говорит:

— Ты думаешь, кто-то пытался сюда вломиться?

Это действительно звучит немного похоже на обвинение кого-то в том, что он проник в автоинспекцию, чтобы отстоять очередь.

При свете дня Блэклиф выглядит не лучше. На самом деле, все выглядит намного хуже, потому что я не убрала воду и разбитую посуду, сильно переоценив возможности нашего шерифа по сбору улик. Если я думала, что он собирается достать набор для снятия отпечатков пальцев, я сильно ошибалась, он даже не упаковывает кость и не помечает ее.

Сначала я подумала, что это может быть локтевая или большеберцовая кость.

— Нет, — говорит шериф, выбрасывая его в мусорное ведро. — Золотистый ретривер.

Мне от этого не легче.

— Ты все равно не хочешь это забрать?

— Зачем? Проведи анализ ДНК и узнай, есть ли у него брат? — шериф рычит от собственной шутки.

Я не улыбаюсь.

— Вас не беспокоит, что кто-то убил собаку?

— Убийство собаки не является незаконным, если только вы не делаете это жестоким и мучительным способом, — говорит шериф с холодной беспечностью.

— Похоже, что они это сделали.

— По одной косточке этого не скажешь.

— Оу, я думала, они изобрели эту штуку, называемую криминалистикой.

Теперь шериф тоже не улыбается.

— Очень похоже, что ты рассказываешь мне, как делать мою работу, маленькая леди, когда у тебя здесь целая куча дел, которую нужно делать самой. И я не уверен, что у тебя есть все необходимые разрешения… так может быть, сосредоточься на своем собственном списке дел по дому... — его взгляд скользит вверх по моим волосам и вниз к кольцу в губе. — И постарайся не привлекать так много внимания.

Он держится за ремень, локти растопырены, как у стрелка. Я смотрю на него через затопленную кухню, засунув руки в карманы джинсов, чувствуя примерно то же самое.

— Что насчет всего этого? — спрашиваю я, указывая подбородком на груду разбитого стекла и посуды.

— Может, это ветром сдуло.

Губы шерифа сжаты в тонкую жесткую линию.

Я бы хотела выйти на улицу и взять бейсбольную биту для его патрульной машины.

— Вау, слава богу, я позвонила вам.

— Что ж, именно на такое обслуживание вы можете рассчитывать здесь, в Гримстоуне, маленькая леди, — у него стальной взгляд, когда он отчеканивает каждое слово. — Так что в любое время, когда у вас возникнут проблемы, просто позвоните мне, и я сразу же приеду, чтобы предоставить вам преимущества нашей современной судебной экспертизы.

— Через четыре часа.

— Верно. Так быстро, как только смогу.

Теперь, когда мы с шерифом выяснили, что не будем мочиться друг на друга во время огненного шторма, он готов отправиться в путь.

— У вас есть разрешение пользоваться этой дорогой? — кричит он, забираясь обратно в свою патрульную машину. — Она принадлежит доктору Коветту.

— У нас есть договоренность.

Шериф фыркает, бросая на меня взгляд.

— Держу пари, что да.

Глава 18

Дейн

Когда я просыпаюсь и вижу, что небо густо затянуто облаками, я чувствую себя противоположно большинству людей — возбужденным, а не угнетенным.

Солнце — мой враг, мой тюремщик. Это разделительная линия между мной и всеми остальными, заманивающая меня в ловушку в самые темные, одинокие часы.

Последние несколько лет я не особо возражал. Темнота была там, где я хотел быть.

Но сейчас я смотрю, как Реми проезжает мимо в своем старом Бронко, направляясь в сторону города, и от мысли, что я не увижу ее еще как минимум семь часов, у меня сводит зубы.

Нет, черт возьми, это займет гораздо больше времени — я должен работать сегодня вечером.

Это все решает.

Я наношу свой солнцезащитный крем, отпускаемый по рецепту, и надеваю темный костюм, затем беру свой зонтик от ультрафиолета со стойки у двери. Он выглядит как обычный черный зонт и не привлечет особого внимания в такой день, как сегодня, хотя было бы лучше, если бы на самом деле шел дождь.

Я уже несколько месяцев не ездил в Гримстоун днем. Улицы и здания выглядят выцветшими в тусклом сером свете. Только листья огненного цвета горят ярче, чем когда-либо.

Головы поворачиваются, когда моя машина проезжает мимо. Старый гнев поднимается в моей груди, как змея. Я вижу взгляды, осуждение, и я ненавижу их в ответ с десятикратной горечью.

Я мог бы с радостью наблюдать, как горит этот город, все до последнего здания. Я не знал здесь ничего, кроме страданий. Но я не ухожу, потому что я заслужил этот ад, и от него никуда не деться.

Оранжевый Бронко Реми легко найти, он припаркован прямо перед «Монархом». Куда могла подеваться сама Реми, это другой вопрос, ее машина находится на равном расстоянии от хозяйственного магазина и закусочной Эммы, а также недалеко от продуктового магазина.

Сначала я пробую оборудование Лу, которое, как оказывается, выдает желаемое за действительное — никакой Реми, только рыжеволосая женщина в очках «кошачий глаз», которая бросает на меня злобный взгляд.

Я мог бы заглянуть в продуктовый магазин, но на самом деле машина Реми стоит гораздо ближе к закусочной. Я начинаю медленно двигаться в этом направлении, спрашивая себя, готов ли я рискнуть, чтобы Эмма плюнула в мой кофе и размазала мои блинчики по своей заднице, прежде чем положить их на тарелку, если она вообще будет меня обслуживать.

Я высматриваю одного рыжика, но вижу двоюродного брата, который, закрыв лицо руками, выглядывает из окна «Бронко» Реми.

— Что-то ищешь?

Том резко оборачивается, удивление и вина на его лице сменяются агрессией, когда он видит, кто спрашивает.

— Что ты здесь делаешь?

— Не взламываю машины.

— Я не взламываю, я ищу Реми.

— Я не думаю, что она там, — вежливо говорю я. Машина явно пуста, что бы он ни искал, это была не она.

Том знает, что его поймали с поличным, и реагирует именно с той динамичностью, которую я ожидал бы от человека, который повсюду таскает с собой кулер с пивом — он хмурится и тычет пальцем мне в грудь.

— Чего ты все вынюхиваешь? Разве ты не знаешь, что ты здесь никому не нужен?

— Тебе? Надеюсь, я смогу сдержать свое разочарование.

— И что это ты заставляешь Реми работать на твоей территории? — Том рычит, подходя еще ближе, так что я чувствую запах, что он определенно уже пробовал пиво утром. — Разве ты не видишь, что у нее и без того хватает забот, чтобы работать рабыней ради какого-то богатого парня?

— Твоя забота трогательна. Я уверен, что это не имеет ничего общего с тем фактом, что ты хочешь, чтобы она была с тобой в Блэклифе.

Том краснеет.

— Она была бы в чертовски большей безопасности.

Теперь я подхожу ближе, тень от зонта окутывает нас обоих. У Тома дергается правый глаз, но он не отступает, оба кулака сжаты, его лицо такое же красное, как и волосы.

— Что именно ты хочешь этим сказать? — говорю я, тихо и мягко.

Горло Тома дергается, когда он сглатывает.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Мне интересно, хватит ли у тебя смелости сказать это.

Его взгляд мечется влево и вправо. Вокруг никого нет, даже на ступенях Монарха.

— Я говорю, что ты гребаный убийца, — шипит он. — И если ты еще раз приблизишься к Реми…

— Я подошел чертовски близко, и я сделаю это в любое время, когда захочу, — я делаю последний шаг и оказываюсь в пространстве Тома, практически нос к носу, напоминая ему, что я единственный человек в городе выше его. — Реми на коленях умоляла бы меня прикоснуться к ней, прежде чем позволила бы твоим отвратительным рукавицам…

Я даже не успеваю закончить оскорблять Тома, как он с ревом бросается на меня. Я предвкушаю удары его кулаков, предвкушаю это с болезненным безрассудством, потому что это означает, что я смогу выбить из него все дерьмо, которое он любит.

К сожалению, удар так и не попадает в цель. Мускулистая рука обвивается вокруг шеи Тома и оттаскивает его назад, когда мой брат обхватывает пьяного электрика за голову.

И прикосновения далеко не нежные — лицо Тома быстро меняется с алого на баклажанное, когда Атлас использует всю силу бицепса размером с окорок. Атлас, может, и мой младший брат, но это единственный способ, которым вы могли бы называть его — малыш.

Я чертовски зол, что именно он придушит этого идиота.

— У меня все было под контролем.

— Ты не ввяжешься в драку посреди улицы, — рычит мой брат. — Особенно не перед моим отелем.

— Прекрати! — кричит девушка. — Ты собираешься убить его!

Эмма Тернер прыгает на моего брата, молотя его обоими кулаками. Поскольку Эмма примерно на полтора фута ниже, она может колотить его только по середине спины. Атлас, кажется, почти не замечает этого, продолжая душить ее кузена.

— Тебе, наверное, стоит отпустить его, — замечаю я, когда глаза Тома закатываются, а ноги обмякают.

— Отлично, — говорит Атлас. — Он испачкал мой костюм.

Он роняет Тома на цемент. Только кроссовка Реми не дает черепу Тома удариться о бордюр — она ловит его голову носком ботинка, как футбольный мяч, помогая замедлить его падение.

— Что за хрень? — визжит Эмма.

— Он напал на меня, — говорю я, держа зонт над головой, как будто это доказывает это. — И он пытался вломиться в машину Реми.

На последней части я подмигиваю Реми, чтобы дать ей понять, что я полон дерьма.

— Жаль, что он не забрал это, — говорит Реми, пытаясь скрыть улыбку.

Чувство вины пересиливает ее веселье, и она опускается на колени возле обмякшего тела Тома.

— С ним все в порядке?

Я опускаюсь на колени рядом с ней, в основном просто для того, чтобы быть ближе. От нее пахнет мылом, корицей и ее собственным ярким ароматом, апельсиновым соком и хлопушками.

— Отойди от него! — огрызается Эмма, когда я приподнимаю веко Тома большим пальцем.

— Я врач, — напоминаю я ей.

Эмма выглядит расстроенной.

— Хорошо.. он в порядке?

— В полном порядке, — говорю я, когда Том переворачивается и его рвет в канаву. — Это хорошо для него.

Вероятно, так оно и есть, поскольку рвота выглядит как упаковка из шести банок и не более того.

— Вы убираете это, — сообщает Атлас всем нам, поворачиваясь, чтобы подняться по величественным каменным ступеням отеля.

— Разве ты не хочешь познакомиться с Реми? — я встаю и подталкиваю ее вперед. — Она новенькая в Гримстоуне.

— Увидел ее за квартал, — Атлас бросает презрительный взгляд на ее фиолетовые волосы.

— Приятно познакомиться! — Реми окликает его.

— Хм, — хмыкает Атлас, прежде чем исчезнуть внутри.

— Вау, — удивленно произносит Реми. — Значит, ты на самом деле хороший брат.

— Атлас хорошо справляется.

— Ты собираешься мне помочь или нет? — язвительно спрашивает Эмма, пытаясь поднять свою ошеломленного и забрызганного рвотой кузена.

— Нет, — говорю я в то же время, когда Реми щебечет: — Конечно!

Реми забирается под одну веснушчатую руку Тома, и я неохотно беру другую, хотя это гораздо более интимный контакт с его подмышкой, чем я когда-либо надеялся достичь. Жаль, что я, по крайней мере, не получил удовольствия вырубить его, если мне придется тащить его обратно к грузовику.

Когда я запихиваю его на заднее сиденье, он стонет и наполовину открывает глаза.

Я наклоняюсь, чтобы прошептать ему на ухо:

— Если ты думаешь, что я способен уничтожить свою собственную семью, тебе следует гораздо больше бояться того, что я с тобой сделаю, если ты еще раз хотя бы подышишь на Реми.

Затем я закрываю дверцу грузовика у него перед носом.

Эмма поднимает бейсболку Тома, которая откатилась на улицу.

— Думаю, я отвезу его домой, — угрюмо говорит она. — Я хотела посмотреть твой дом...

— Приходи позже, — говорит Реми. — Ты можешь привести Тома, если ему станет лучше.

Она бросает быстрый виноватый взгляд в мою сторону, как будто надеется, что я не пойму это неправильно.

Нет правильного способа понять это — я не хочу, чтобы Том Тернер был рядом с ней, никогда. Или кто-нибудь еще, у кого есть член и пульс. Или киска и пульс, Эмма, может, и на фут ниже Тома, но она чертовски хитрее и не меньше интересуется Реми.

И гораздо больше заинтересована в том, чтобы трахнуть меня. Она одаривает меня злобной ухмылкой через плечо Реми, когда обнимает ее.

— Скоро увидимся.

Как только я избавляюсь от кузенов, день кажется намного светлее. Или приятно пасмурно, в зависимости от вашей точки зрения.

— Забавно быть с тобой в реальном мире. — Реми берет меня за руку, чтобы нам было удобно гулять вместе под зонтом.

— Где мы обычно бываем? — говорю я, слегка улыбаясь.

— Твой мир. Вот почему тебе это нравится, не так ли? Один в твоем доме, все именно так, как ты хочешь... Вот почему ты не хотел, чтобы я ехала по твоей дороге. Но сейчас ты не так уж сильно возражаешь...

Она наклоняет голову, наполовину поддразнивая, наполовину спрашивая.

— Это определенно стало интереснее.

— Так вот кто я для тебя? Интересно?

— Да, — я смотрю ей в лицо. — Это именно то, что ты есть.

— Я приму это, — говорит Реми, забавляясь. — Это лучше, чем быть занудой.

Мы направились в сторону хозяйственного магазина.

— Ты за этим здесь? — я киваю в сторону плоского зеленого навеса.

— Ага, — говорит Реми. — Наконец-то наметился некоторый прогресс на основном уровне.

— Эмма единственная, кому проводят экскурсию?

— Хочешь пойти посмотреть дом? — глаза Реми вспыхивают на меня, ярче, чем когда-либо на фоне серого неба.

Она всматривается в мое лицо, гадая, был ли я уже внутри. Я не забыл ее обвинения в 7 утра на моем пороге, и, очевидно, она тоже.

— Я видел этот дом миллион раз, — напоминаю я ей. — Эрни точно не собирался приезжать ко мне.

— Ты был больше, чем просто его врачом.

— Да, — признаю я. И затем: — Я скучаю по нему, — вырывается у меня.

— Я тоже, — говорит Реми с сильным и простым чувством.

В наступившей тишине я уверен, что мы оба перебираем воспоминания, в которых Эрни горит ярко и наглядно.

— На самом деле он не был моим дядей, — говорит мне Реми. — Он был дядей моего отца. Мой двоюродный дедушка, я полагаю? Он был кем-то из нашей небольшой семьи, так как мой папа был единственным ребенком. А у моей мамы была сестра, но они ненавидели друг друга. Она даже не позвонила после похорон, не прислала цветов. Эрни сказал, что мы могли бы приехать погостить к нему, но к тому времени он был так болен, а Джуд не хотел уходить из школы...

Реми вздыхает, ее рука тяжело повисает на моем локте.

— Возможно, это был неправильный выбор. Я думала, что смогу позаботиться о Джуде, но я не знаю, насколько хорошо я справилась.

— Лучше, чем могло бы сделать большинство детей. Это все, кем ты была — ребенком.

— Мне пришлось слишком рано стать взрослой, и теперь я чувствую, что я вообще никогда не была взрослой. Я пропустила много вещей, обычных вещей... Никогда не училась в колледже. Никогда не путешествовала самостоятельно. Никогда не работала в офисе... — она смеется. — Но мне бы это не понравилось.

Поток всего того, чего я никогда не делал, захлестывает меня. Сначала это было солнце, ненавистное солнце, а потом я оказался в тюрьме нового типа... цепи, которые я выбрал добровольно, с благодарностью, пока они не начали душить и в конце концов не утащили меня в ад, который до сих пор ощущается как рваная, темная дыра в моем мозгу, место за пределами памяти…

— О чем ты думаешь?

Реми пугает меня своим присутствием, крепким и теплым на моей руке. Черт, я не привык к компании. Я все еще теряюсь в собственной голове.

— Было много вещей, которые я хотел сделать… Я тоже ничего из этого не делал.

— Еще не слишком поздно, — говорит Реми. — Кстати, сколько тебе лет?

— Сорок один.

— Вот видишь, ты даже не прожил половину.

— При условии, что я доживу до восьмидесяти двух.

— Похоже на надежную ставку, — Реми ухмыляется. — Я уверена, что ты следишь за своим кровяным давлением.

— Я не такой старый, — говорю я, хотя я отслеживаю свое кровяное давление еженедельно.

— Ты не собираешься спросить мой возраст?

— Я уже могу догадаться — двадцать семь.

— Как ты узнал? — кричит она.

— Простое умозаключение, ты сказала, что Джуду было десять, когда умерли твои родители. Тебе тогда было восемнадцать, а сейчас он как два года окончил школу...

— Неужели прошло два года? — удивленно спрашивает Реми. — Время летит незаметно.

— Ты действительно думаешь, что сможешь принудить его поступить в колледж?

— Это не принуждение, — хмурится Реми. — Ему нужно идти.

— Потому что ты этого не сделала?

— Туше, — она вздыхает. — Но это не поэтому.

— Конечно, не поэтому.

— Не поэтому! У него никогда не было возможности по-настоящему использовать свои мозги…

— И почему это изменится в колледже?

— Потому что это будет настоящим испытанием! Ему было скучно в школе, в этом была проблема... — она замолкает. — Чему ты улыбаешься?

— То, как ты защищаешь его.

— Это не так! Джуд невероятен, когда узнаешь его поближе — он колючий, но он самый умный человек, которого я когда-либо встречала, и он забавный и милый по своей сути. Ты увидишь.

Что я на самом деле вижу, так это любовь на лице Реми — ту безумную, всепоглощающую любовь, которая формирует все, что она видит, и все, что она делает.

Именно эта способность любить заставила меня так сильно захотеть ее. Я видел, как это горело на ее лице. И я подумал, что никто никогда не любил меня так. Так, как они любили бы меня, несмотря ни на что.

Я хотел этого.

Я жаждал Реми.

И вот она здесь, у меня под рукой.

Смотрит на меня не совсем с любовью, но с яркостью, которая затмевает любое солнце, которое я когда-либо видел.

— Что? — она улыбается.

— Мне нравится, как сильно ты его любишь.

Она лучезарно улыбается мне.

— Ты всегда знаешь, что сказать, чтобы мне стало так хорошо. Некоторые люди говорят гадости о Джуде, и это меня действительно расстраивает. Я знаю, у него есть свои недостатки, но он мне как ребенок, как брат. Гидеон никогда этого по-настоящему не понимал.

— Какой он, этот Гидеон?

— О, ты не захочешь об этом слышать, — она опускает голову. — Я и так слишком много говорила о своем бывшем.

— Я же говорил тебе, я невыносимо любопытен. На самом деле, вплоть до безумного.

По крайней мере, когда дело касается Реми — я хочу знать о ней все.

Она делает глубокий вдох.

— Ну, я думаю, Гидеон — это определение хорошего на бумаге: красивый, отличная работа, помнит годовщины, мил со своей мамой...

— Чем он зарабатывает на жизнь?

— Коммерческая недвижимость, и он действительно хорош в этом. Но это было частью проблемы. Я никогда не зарабатывала и вполовину столько денег, сколько он, и во всем, что связано с Джудом — Гидеон всегда говорил, что я должна найти работу получше. Я думаю, что ему не нравилось, что большинство людей, с которыми я работаю — мужчины. Или что моя обычная униформа — джинсовые шорты, — она невесело смеется. — Ему действительно не нравилось, как я одеваюсь. И я понимаю, я выгляжу как самый молодой наркоторговец в скейт-парке…

— То, как ты одеваешься, сексуально.

Реми приподнимает бровь.

— Так и есть, — настаиваю я. — То, как ты одеваешься — это ты, и ты чертовски сексуальна.

Не имеет значения, что неделю назад я ненавидел ее одежду.

Именно столько времени мне потребовалось, чтобы вдоволь насмотреться на сильное и умелое тело Реми, на ее бронзовую кожу и маленькие упругие сиськи, на ее андрогинность и женственность — мощное сочетание в ее рваной мальчишеской одежде.

У Гидеона ужасный вкус.

Держу пари, девушки, с которыми он изменял, безвкусны, как Чудо-хлеб.

Реми краснеет, как закат, что делает ее самой красивой из всех, кого я видел.

Через мгновение она признается виноватым голоском:

— Я спросила Эмму о Лайле. Она показала мне фотографию.

Мое сердце холодеет, и мне приходится бороться с желанием отдернуть руку.

Даже одного звука ее имени достаточно, чтобы меня скрутило.

— Прости... — бормочет Реми, наблюдая за моим лицом.

Я заставляю себя заговорить.

— Что сказала Эмма?

— Немного, — теперь Реми не может встретиться со мной взглядом. — Она показала мне фотографию, на которой Лайла была тыквенной принцессой. Она была такой невероятно красивой...

Я слышу тоскливое сожаление в ее голосе и вижу это выражение беспомощной печали, взгляд любой девушки, которой когда-либо приходилось стоять рядом с Лайлой.

— Не могу обвинить тебя в том, что у тебя есть типаж, — говорит Реми, опустив голову.

— Ты не такая, как... Лайла, — я заставляю себя произнести ее имя вслух. — Но это хорошо.

Была только одна Лайла.

И есть только одна Реми. Вот что прекрасно и трагично в людях — к лучшему это или к худшему, ни одного из них нельзя заменить.

— И внешность тут ни при чем, — добавляю я. — Разве я только что не говорил тебе, насколько ты сексуальна? Разве ты не чувствуешь это каждый раз, когда мы целуемся?

Я целую ее сейчас, глубоко и тепло. Я позволяю ей почувствовать мое влечение к ней в том, как я прижимаю ее к своему телу, в том, как я вдыхаю ее дыхание и ощущаю вкус ее губ.

Когда я отпускаю ее, глаза Реми медленно открываются.

— Вау... — выдыхает она, и ее улыбка вспыхивает в ответ. — Я, должно быть, сексуальна, потому что это был самый жаркий гребаный поцелуй.

Я смеюсь.

— Я же говорил тебе.

Мы дошли до хозяйственного магазина.

— Ты зайдешь? — немного раздраженно спрашивает Реми.

— Беспокоишься, что тебя увидят со мной?

— Нет! Только... — она краснеет. — Ронда точно не твоя фанатка. Но мне все равно, я хочу, чтобы ты вошел! И в любом случае, я знаю, что ты можешь постоять за себя.

— Я к этому привык.

Я толкаю дверь, над головой звенит колокольчик.

Леди с кошачьими глазами выглядит еще более раздраженной при моем повторном появлении, особенно когда видит, что мы с Реми вместе. Я закрываю зонт и вешаю его на руку, следуя за Реми по проходам, пока она наполняет тележку продуктами.

— Для чего это? — спрашиваю я, когда она останавливается перед выбором длинных тонких планок из тикового дерева.

— Это? — она выглядит слегка смущенной. — Просто небольшой побочный проект. Если у меня когда-нибудь будет время.

— Хорошая идея, — я торжественно киваю. — Ты должна постараться занять себя.

Реми смеется.

— Иногда я не слишком устаю по вечерам.

— Делать что? — я нажимаю.

— Мне... нравится делать мебель, — говорит Реми, как будто это что-то постыдное.

— Какую мебель?

— Все, что приходит мне в голову... иногда это для меня самой, например, огромное мягкое кресло для чтения со встроенной сбоку книжной полкой... иногда это что-то безумное, стол, похожий на скульптуру, или письменный стол с кучей потайных ящиков…Я не зарабатываю на этом никаких денег, — спешит добавить она.

— Я хочу посмотреть, когда ты закончишь.

— Я пока даже не знаю, что это будет, — Реми проводит пальцами по темной поверхности. — Мне просто нравится цвет дерева.

— Вот почему я сказал, покажи мне, когда закончишь. Я вижу, ты еще далеко не продвинулась.

Фыркает Реми, складывая рейки в тележку.

Когда она больше ничего не может взять, я подкатываю тележку к кассе.

— О, черт, — говорит Реми. — Я забыла малярную ленту.

— Беги назад и возьми это, — говорю я, когда леди с кошачьими глазами начинает сканировать. Судя по бейджу с ее именем, леди с кошачьими глазами — печально известная Ронда. Я мог бы догадаться по вонючему глазу.

Когда Реми исчезает в проходах, мороз на кассе достигает минусовой температуры. Я надеюсь, что Ронда будет держать язык за зубами, но она не похожа на человека, который придерживается режима молчания.

Конечно же, прежде чем она успевает просмотреть половину товаров, она рявкает крайне недружелюбно:

— Не видела вас здесь раньше.

— Я много чего пропустил, — говорю я, отводя глаза от витрины со свежей наживкой! Прямо рядом с кассой.

— Хм! — Ронда хватает свой сканер, чтобы с максимальной агрессивностью считывать штрих-коды лазером. Она стреляет из этой штуки, как из электрошокера, свирепо глядя на меня поверх оправы очков.

— Четыреста двадцать восемь долларов и шестьдесят четыре цента, — выпаливает она наконец.

Мне показалось, что это заняло около четырехсот двадцати восьми минут и шестидесяти четырех секунд. Реми все еще не вернулась, поэтому я протягиваю свою карточку.

Когда мгновение спустя она подбегает с кассетой в руке, Ронда берет с нее всего 4,78 доллара.

— Как насчет...

— Уже купил, — я толкаю тележку к выходу.

Реми бежит за мной с красным лицом.

— Сколько это стоило? Я тебе верну.

— Это было пару сотен баксов, не волнуйся об этом. Вот, возьми тележку, чтобы я мог открыть зонт.

Реми, нахмурившись, управляет тележкой. Я встряхиваю зонтик и забираю тележку обратно, передавая ей зонт, чтобы она держала его над нами обоими. Тучи стали гуще и темнее, чем когда-либо, и возможно, действительно пойдет дождь.

Несколько капель стекает вниз к тому времени, как мы открываем древний люк Бронко. Реми не произнесла ни слова на обратном пути к машине. Только после того, как все загружено в багажник, она поворачивается ко мне, взволнованная и заикающаяся.

— Не... не делай этого больше, пожалуйста.

— Чего?

— Не плати за меня.

—Почему нет?

— Потому что я не хочу, чтобы ты... Я могу заплатить за себя сама.

— Едва ли.

Ее румянец становится еще ярче, и теперь она не только смущена, но и рассержена.

— Я прекрасно могу о себе позаботиться.

— «Прекрасно» звучит не так уж приятно. «Прекрасно» едва выговаривается. Почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог?

— Потому что.

Я смотрю на нее, ожидая продолжения.

— Мне не нравится быть у кого-то в долгу! — выпаливает она. — Когда мои родители умерли, они были должны деньги всем. Это был гребаный бардак и унижение — умолять нашу домовладелицу дать нам еще месяц, когда они уже были должны ей за три, когда Джуд снова мочился в постель в гребаные десять лет, когда я спала по три часа в сутки, когда единственной едой в нашем холодильнике были приправы...

Она останавливается и делает несколько вдохов, грудь ее вздымается.

— Я вытащила нас из этой ямы, я обеспечила нам стабильность. С тех пор я никому не была должна и не собираюсь. Я еще даже не починила твой забор, так что не добавляй больше ничего к моему долгу.

— Ты мне ничего не должна, я просто вел себя как придурок. Я хотел, чтобы ты пришла.

— Что? — Реми плачет, искренне потрясенная. — Я думала, ты ненавидел меня, когда мы встретились.

Я пожимаю плечами.

— Я все равно хотел увидеть тебя снова.

Ее рот приоткрывается, а затем она смеется своим громким, хрипловатым смехом, который заставляет меня тоже улыбнуться, хочу я того или нет.

— Ты такой чертовски странный.

— Да, я знаю.

Реми усмехается.

— Лучше, чем быть занудой.

— Итак, ты говоришь — я все еще жду, когда это окупится.

Предполагалось, что Реми вернется к себе домой, чтобы заняться своим бесконечным списком проектов, но поскольку, похоже, Том все еще выздоравливает и не прислал смс о том, что он уже в пути, в итоге мы слоняемся по Гримстоуну остаток дня.

Мы посещаем Селину в тату-салоне, затем ее сестру Хелену через два дома от нас, потому что Селина настаивает, что будет ревновать, если мы этого не сделаем, хотя Реми гораздо больше интересуется татуировками, чем таро. Селина, кажется, слегка разочарована, увидев, что мы с Реми прогуливаемся вместе, в то время как Хелена выглядит так, будто ей не терпится разболтать об этом всему городу. В любом случае, я стараюсь не обращать внимания.

Мы заходим в книжный магазин/чайную лавку, где Реми покупает две книги в мягкой обложке и фунт рассыпного чая, затем в галантерейный магазин, где она уговаривает меня купить бушлат.

— Ты должен это купить, он потрясающе на тебе смотрится!

— На мне все хорошо смотрится.

— Это правда, и иди нахуй.

Я хватаю ее за задницу и рычу ей на ухо:

— Ты единственная управляешь тем, что этот член выглядит сексуально...

Она вздрагивает и прислоняется спиной к моей груди, поворачивая голову и приподнимая подбородок, так что ее губы касаются моей шеи.

— Тебя никогда раньше не привлекали брюки-карго и ботинки со стальным носком?

— Я начинаю думать, что это все, что меня привлекает... — я хватаю ее за бедра и притягиваю еще ближе, так что наши тела соприкасаются до самого низа. Я вижу, как твердеют ее соски сквозь рубашку. Если она когда-нибудь попытается надеть лифчик, я срежу его с нее и сожгу в огне.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спрашивает Реми хриплым и низким голосом.

— Работаю, — отвечаю я с крайним сожалением.

У Реми звонит телефон. Она проверяет сообщение.

— Том?

— Да, — говорит она. — Но он придет только завтра. Говорит, что у него болит голова.

— Держу пари, так и есть.

Реми пожимает плечами, улыбаясь.

— Значит, у нас есть еще немного времени. Когда ты начинаешь работать?

— Не раньше девяти.

— Это же почти вечность, — она произносит это с таким удовольствием, что у меня в груди разливается тепло, внезапное и нервирующее. — Что нам делать?

Я разрываюсь на части, потому что хотел бы вернуть ее к себе домой за те несколько часов, что у нас остались, но дни, затянутые непроницаемыми тучами, наступают не так часто. Прогулки на свежем воздухе с Реми опьяняют. Дневной свет, возможно, вообще не кажется ей светом, но для меня это все равно что купаться в прохладном, прозрачном серебре.

— Ты хочешь пойти со мной на пляж?

Реми вкладывает свою руку в мою.

— Я бы с удовольствием.

Я не могу поверить, что она вот так идет со мной, прямо по Главной улице, где все могут видеть. Ее рука маленькая, крепкая и теплая. Морской бриз развевает ее фиолетовые волосы вокруг лица, в которых запутались кусочки ярких листьев.

Мы спускаемся по лестнице на пляж, прогуливаясь взад и вперед по крутым черным утесам. Песок влажный, но дождя как следует не было, и теперь ветер стихает, облака редеют. Несмотря на зонт, моя кожа слегка порозовела, но мне пофиг; я не собираюсь прятаться обратно в свою нору.

— Пошли, — говорю я, увлекая Реми за собой. — Я хочу тебе кое-что показать.

Глава 19

Реми

— Куда мы идем? — спрашиваю я Дейна.

Он ведет меня по пляжу, очевидно, имея в виду какой-то пункт назначения, хотя все, что я вижу — это длинная полоса черного сверкающего песка, которая в конечном итоге приводит к раскинувшемуся курорту Оникс.

Залив имеет форму растущего полумесяца, город Гримстоун находится на его южной части, а курорт — на самой северной. Дейн отводит меня в место примерно на полпути между ними.

— Ты мне доверяешь? — он говорит.

— Больше, чем следовало бы.

— Хорошо. Оставь свою обувь.

Мы уже сняли обувь и носки, чтобы пройтись по влажному темному песку, неся их под мышками. Я оставляю свои чуть дальше по склону, на случай, если начнется прилив.

Дейн берет меня за руку и начинает заходить в воду. Волны омывают наши лодыжки, холодные и пенистые.

— Куда ты меня ведешь? — спрашиваю я немного нервно. — Я не хочу купаться.

Сомневаюсь, что в заливе тепло в июле, не говоря уже об октябре, и я все еще полностью одета, мои джинсы закатаны до колен.

— Мы не будем купаться, — говорит Дейн, уверенно шагая вглубь.

Только вода на самом деле не становится глубже — когда мы входим в бухту, песок под моими ногами остается ровным, а волны доходят мне не выше голеней.

— Что это?

— Песчаная коса, — говорит он. — Местные жители называют это Адским местом.

— Как так вышло?

— Ты увидишь.

Мы продвигаемся вглубь залива, пока все, что нас окружает — это плоская темная вода. С пляжа, должно быть, кажется, что мы с Дейном идем по волнам. Я могу представить наши силуэты с берега, Дейна, все еще держащего свой черный зонт над нашими головами, как будто зонт — это механизм чуда.

— Это безумие, — бормочу я, глядя на водную гладь вокруг.

Я цепляюсь за руку Дейна, очарованная и немного испуганная. Самые большие волны бьют меня по коленям, чуть не сбивая с косы. Чем дальше мы уходим, тем уже он становится, теперь его едва хватает, чтобы мы могли идти бок о бок.

— Вот почему в бухте нельзя плавать на лодке, — говорит Дейн. — Повсюду песчаные отмели.

Это самое близкое место, где я была к курорту. Отсюда я могу видеть шезлонги в черно-серую полоску, расставленные на аккуратно подстриженном песке, и несколько похожих на палатки домиков с прозрачными черными навесами. Оникс — современное здание, почти полностью выполненное из темного глянцевого стекла. На мой взгляд, оно похоже на логово злодея, но самый дешевый номер в нем стоит 1200 долларов за ночь, так что, думаю, я недостаточно шикарна, чтобы его получить.

— Ты когда-нибудь там останавливался? — я спрашиваю Дейна.

Он равнодушно оглядывается.

— Я был внутри. Никогда не оставался на ночь.

Это вызывает у меня укол ревности и странный прилив возбуждения.

Я украдкой бросаю взгляд на Дейна.

— Ты что, трахался с туристками?

Он пожимает плечами.

— Это все упрощает.

Я представляю его в одной из этих шикарных комнат с какой-нибудь великолепной, богатой женщиной, и все мое тело становится горячим, как будто я проглотила горящий уголь.

Все в Дейне дорогое и изысканное — его кашемировый V-образный вырез, шерстяные брюки... Даже зонт с костяной ручкой выглядит так, словно принадлежит нефтяному магнату.

Я бы едва ли чувствовала себя комфортно, прогуливаясь по этому концу пляжа. Я выросла в окружении богатства, но не пробовала его на вкус уже десять лет. Я знаю достаточно, чтобы понять, насколько я чужая.

— Что не так? — говорит Дейн.

— О... — я издаю легкий смешок, адресованный самой себе. — Я подумала, что тебе следовало бы лежать на одном из этих шезлонгов с какой-нибудь богатой наследницей.

— Почему? — Дейн хмурится.

— Потому что посмотри на себя...

Я поднимаю взгляд на его невероятно красивое лицо, на его развевающиеся на ветру волосы с серебристыми прядями, на его элегантную руку, сжимающую зонтик.

Дейн берет меня за подбородок двумя пальцами и удерживает так, что я вынуждена смотреть ему в глаза и не могу отвернуться.

— Что я тебе говорил насчет того, чтобы говорить о себе свысока?

— Я не такая.

— Да, это так, — его пальцы впиваются в мой подбородок, а янтарные глаза сверлят мои. — Если бы я хотел трахнуть какую-нибудь богатую наследницу, я бы это сделал. Я там, где хочу быть, — он наклоняет голову, чтобы крепко поцеловать меня в губы. — Так что заткнись и наблюдай.

Ветер меняется, стихает. Волны выравниваются и меняют угол наклона. Облачный покров темнеет от серого до темно-фиолетового, в то время как свет меняется с серебристого на алый.

На самом деле мы не видим солнца, но оно, должно быть, садится — свет становится очень насыщенным, плоская, сияющая поверхность залива ярко-алая, как озеро крови. Мы с Дейном стоим на косе, по обе стороны от нас крутые черные скалы, вокруг пылающая вода.

— Боже мой... — я медленно поворачиваюсь на месте. — Это как будто стоишь внутри вулкана...

Рука Дейна скользит под пояс моих джинсов и ложится на мое обнаженное бедро. Он прижимает меня к себе, так что холодная вода вокруг наших ног — ничто по сравнению с теплом его тела.

— Я думал, тебе понравится.

Мне это не просто нравится — я опьянена насыщенным красным светом, чернильно-черным пляжем и умопомрачительными ощущениями от стояния посреди залива.

Я поворачиваюсь и целую Дейна, ощущая твердость его губ на своих, восхитительный вкус его рта, твердые бугры мышц под его одеждой…

Целовать Дейна совсем не то, что целовать Гидеона или Тома. С Гидеоном это казалось формальностью, чем-то, что мы делали перед сексом. На Тома словно напал мокрый и эластичный кальмар.

Целовать Дейна — все равно что выдыхать воздух из его легких — мгновенный кайф, который наполняет мое тело его запахом и вкусом. У меня кружится голова, а конечности становятся теплыми и тяжелыми.

Он как будто пробует меня на вкус, проверяет меня... Его язык касается моих губ, моего язычка, внутренней части моего рта…его рука скользит по моим волосам и вниз по спине, пока все мое тело не окутывается этим поцелуем, каждая частичка меня, кроме моих замерзших ног.

— Почему ты спорил с Томом? — бормочу я ему в шею.

— Ты знаешь почему.

— Я хочу услышать это от тебя.

— Ты хочешь услышать, как я скажу, что мы поссорились из-за тебя? — его улыбка вспыхивает, когда он хватает меня за волосы и запрокидывает мою голову назад, целуя мои губы, подбородок и всю шею вниз…

— Да, — говорю я шепотом, как мольба.

— Хорошо… Я видел, как он смотрел в окно твоей машины, и я специально спровоцировал его, потому что я ревную. Я ревную, что он может приходить к тебе домой, и я ревную, что он чинит твои фары. Я завидую, что он разговаривает с тобой, и я чертовски взбешен тем, что он посмел попытаться поцеловать тебя в тот момент, когда я ушел с вечеринки. Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне, и мне все равно, даже если мне придется драться с каждым человеком во всем этом чертовом городе.

Это так чертовски приятно, что я могу кончить только от его голоса у меня в ухе.

Меня никогда не преследовал такой мужчина, как Дейн. Парни вроде Тома, много раз, но никогда от кого-то, кто заставляет меня чувствовать, что я едва могу дышать, когда он в комнате, как будто я сделаю все, чтобы заставить его посмотреть в мою сторону, как будто я бы пожертвовала часом разговора с кем-то другим ради минуты его общения.

Его поцелуй лучше любого секса, который у меня когда-либо был.

Я целую его и целую в кроваво-красной воде, пока снова не начинает дуть ветер и волны не поднимаются выше наших колен.

Я целую его, пока не чувствую обе его ладони на своем теле, его руки обхватывают меня, прижимают к себе. Мы целуемся, когда вода поднимается по нашим бедрам, а свет меняется с красного на фиолетовый. Его губы пожирают мои; его вкус — небо и океан.

— Ты потерял свой зонт, — говорю я, когда мы, наконец, отрываемся друг от друга. Я просто вижу, как он уплывает, пока не наклоняется и не погружается под воду.

— Неважно, — говорит Дейн. — Солнце все равно почти село. Но прилив усиливается.

Следующая волна едва не сбивает нас с ног. Мы шлепаем обратно к берегу, изо всех сил цепляясь за песчаную косу онемевшими пальцами ног. Свет быстро меркнет, и ветер усиливается, холодные капли дождя падают маленькими всплесками.

🎶 Fire — Two Feet

Мы промокли практически по пояс, в песке и дрожим, но как только мои ноги снова оказываются на суше, я тянусь к Дейну, а он тянется ко мне. Мы прижимаемся друг к другу, наши рты ненасытны, наши руки срывают одежду друг с друга.

Каждый дюйм его кожи, который я открываю, гладкий и чистый, в то время как я загорелая, в синяках, царапинах, мозолях и татуировках повсюду. Мы с Дейном совсем не похожи, или, по крайней мере, я так думала, но чем больше времени мы проводим вместе, тем менее противоположными кажемся.

Мы больше похожи на две половины химической реакции. Какими бы мы ни были порознь, вместе мы наэлектризованы.

Я хочу установить с ним контакт, я хочу понять его. Я знаю, что история, которую я слышала от всех остальных, не совсем верна, но я также не думаю, что он сказал мне правду.

Гримстоун — это соты тайн, как те черные пещеры в скалах, слишком темные, чтобы их разглядеть, но можно услышать, как шумит океан.…

Я хочу узнать его, я жажду этого. Весь день, пока я работаю, я думаю о Дейне, гадая, проснулся он или все еще спит, думает ли он тоже обо мне. Интересно, какие мысли мелькают в этих янтарных глазах, когда он смотрит на меня определенным образом…

На меня не похоже так сильно влюбляться; я никогда не делала этого раньше. Джуд был моим центром внимания. И теперь, возможно, я влюбляюсь в худшего из возможных людей, но это не выбор — каждый раз, когда Дейн прикасается ко мне, это как еда, от которой чем больше ешь, тем сильнее испытываешь голод. Это сводит с ума и опьяняет, и я не хочу, чтобы это прекращалось.

Он стягивает мою рубашку через голову и терзает мои груди, прижимая руку к моей спине, чтобы выгнуть позвоночник и наклонить мои сиськи прямо к своему рту. Его щетина царапает мою нежную плоть, в то время как его теплый, влажный язык ласкает мои соски. У него во рту может поместиться почти вся моя грудь, и он усердно сосет, одновременно разминая и сжимая другую сторону в руке.

Нежно, бережно он дергает за мой пирсинг, проводя серебряным ободком взад-вперед по моему напряженному, пульсирующему соску. Волна накатывает далеко на берег, обдавая мои ноги холодной пеной, в то время как его горячий рот заставляет мою кровь пузыриться, как газировку.

Свет быстро меркнет. Бледная плоть Дейна светится на фоне черного песка и глубокого сумеречного неба. Я не знаю, есть ли еще кто-нибудь на пляже, и мне все равно. Кажется, ничего не существует, кроме его тепла, его дыхания и его рук на мне.

Он движется вниз по моему телу от грудей к животу, облизывая и целуя, согревая меня всю.

Мои джинсы мокрые и липнут ко мне — он стягивает их только наполовину, прежде чем зарыться лицом между моих бедер. Он делает глубокий вдох, прижимаясь носом к моей киске, и вдыхает, закрыв глаза, наполняя легкие.

— От этого у меня слюнки текут...

Он лижет меня языком, и его рот более чем влажный, он теплый и тает, как масло, и я вся тоже таю, погружаясь в тепло и мягкость Дейна, которые кажутся потусторонними на фоне холодного песка и кусачих волн, бьющих по нашим босым ногам.

Мои лодыжки связаны джинсами у него за спиной, мои бедра трясутся у его ушей. Он приподнимает мои бедра руками и лижет мою киску, как обеденную тарелку, как будто ему никогда не насытиться.

Он наблюдает за моим лицом, эти золотистые глаза мерцают в темноте, его брови темные и лукавые. У меня никогда не было такой красивой киски, которую ел бы кто-то настолько привлекательный — каждый раз, когда я смотрю на него сверху вниз, меня бросает в дрожь.

Его рот заставляет меня стонать, а его руки на моей коже... С первого раза, когда он прикоснулся ко мне, я поняла, что от этих рук будут проблемы. Он уже знает мое тело так, словно изучал его по учебнику.

Он раздвигает мои половые губки большим и указательным пальцами, глаза загораются дьявольским торжеством, когда он видит пирсинг в моем клиторе.

— Я ждал этого...

Он дразнит своим языком шпильку, слегка щелкая, пока мои ноги не начинают дрожать. Затем обхватывает губами мой клитор и нежно посасывает, в то время как мои глаза закатываются, пальцы ног вытягиваются, а облака над головой вспыхивают фиолетовыми молниями.

Я кончаю и кончаю, обеими руками зарываясь в его волосы, прижимаясь к его лицу, как животное. Слава богу, поднялся ветер, потому что я издаю такие дикие звуки, что мне нужен шторм, чтобы заглушить их.

Я скидываю джинсы и оседлываю лицо Дейна с противоположной стороны, чтобы расстегнуть ему штаны. Его член выпячивается, как белая кобра, весь в венах.

— Срань господня!

Дейн смеется.

— Он огромный, — говорю я, защищаясь. — Я удивлена.

— Ты удивлена? — я не могу видеть выражение лица Дейна, так как нахожусь лицом к лицу с его членом, но в его тоне есть что-то, чего я не совсем понимаю.

Очевидно, его это не беспокоит, потому что он снова зарывается лицом в мою киску, заставляя меня вскрикнуть и схватиться за его член для поддержки. Он такой толстый, что мои пальцы не могут обхватить его полностью. Я едва помещаю его в рот.

Головка его члена тяжелая, теплая и слегка солоноватая от морской воды. Я опускаю его, а не поднимаю, чтобы получить лучший угол обзора, и Дейн издает стон, от которого у меня мурашки бегут от головы вниз по позвоночнику.

Я сжимаю основание его члена и качаю головой вверх-вниз, насколько это возможно, что не очень далеко, его член врезается в заднюю стенку моего горла прежде, чем мои губы приближаются к пальцам.

Тем временем его язык проникает внутрь меня, его руки так крепко сжимают мои бедра, что я не могу пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы вырваться.

Это не похоже ни на какие шестьдесят девять, которые я знала, потому что я наполовину задыхаюсь, когда кончаю, его влажный рот пожирает мою киску, его член затыкает мне горло. Самым странным образом, легкое удушение — это то, что заставляет меня чувствовать себя так хорошо, вся кровь приливает к моему мозгу и остается там.

Сверкает молния, и хлещет дождь по нашей обнаженной коже. Мое тело такое горячее, что даже дождь вызывает оргазм, дрожь от холода и мурашки от оргазма пробегают вверх и вниз по моим конечностям неразличимыми волнами.

Я раздвигаю ноги, опускаясь на рот Дейна, колени зарываются в песок, когда я трахаюсь с его языком. Я насаживаюсь на его член снова и снова, густая слюна из моего горла покрывает головку, пока она не проскальзывает на дюйм глубже…

Дейн стонет прямо в мою киску, придавленный моим весом. Его бедра приподнимаются, и он проникает глубоко в мое горло, издавая рев, который вибрирует по всему моему телу. Я слегка отстраняюсь, и он извергается на мой язык, пульс за импульсом густой сливочной спермы, так много, что она переполняет мой рот и стекает по его стволу, капая бледными жемчужинами на черный песок.

Я скатываюсь с него и снова поворачиваюсь, так что мы лежим бок о бок на пляже. Следующая волна омывает нас по пояс, что на самом деле полезно как форма мгновенной очистки.

Дейн находит мою мокрую, покрытую песком руку и переплетает наши пальцы.

Мы смотрим на небо кипящего фиолетового цвета, оживляемое то тут, то там вспышками молний, которые освещают облака, когда над заливом раскатывается гром.

— Нам стоит двигаться? — я говорю. — На случай, если нас ударят?

— Месяц назад я бы этого пожелал.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Больше нет?

— Нет, — говорит Дейн, глядя на меня и слегка улыбаясь. — Не тогда, когда все только что стало интересным...

Он переворачивается на бок и касается моей щеки, целуя меня нежнее, чем когда-либо прежде.

Трепет в моей груди и беспокойство в животе — очень плохие признаки.

Никогда раньше я не испытывала ничего подобного к Гидеону. Или к кому-либо еще.

— Что не так? — говорит Дейн, слегка отстраняясь.

— Я боюсь того, как сильно ты мне нравишься.

— Ах, — он кивает, как будто понимает. — Я тоже.

Теперь, когда Дейн поцарапался о песок, я замечаю его солнечный ожог.

— Черт, мне не следовало так долго держать тебя снаружи...

Он качает головой, опускает меня на песок и снова целует.

— Я бы начал весь день сначала, начиная с этой минуты, и ничего не изменил.

Глава 20

Дейн

Расставаться с Реми в наших машинах мучительно. Я хочу отвезти ее обратно к себе домой и сделать гораздо больше, чем нам удалось на пляже, но я на дежурстве всю ночь.

Я думаю о ней всю свою смену, и, может быть, именно поэтому, когда я наконец возвращаюсь домой, аромат груши и бергамота поражает меня, как только я открываю дверь. На туалетном столике Лайлы стоит одинокий пыльный флакон, но запах, кажется, распространяется по всему дому.

Те же участки мозга, которые обрабатывают память и эмоции, обрабатывают и запахи. Вот почему ничто так сильно не пробуждает воспоминания, как определенный аромат.

В тот момент, когда я вхожу в дверь, мысли о Реми вытесняются из моей головы образами Лайлы. Лайла суетится на кухне, готовя ужин, которого хватит на десять персон, смеется, поет и вертится в своем фартуке, в воздухе пар.…

Затем Лайла рыдает на полу в ванной, свернувшись калачиком на боку, темные волосы разметались по кафелю, тушь размазалась по лицу…

Ты будешь любить меня вечно, несмотря ни на что?

Пообещай мне... пообещай мне...…

Чувство вины переполняет.

Все воспоминания о прошедшем дне, яркие и жизнерадостные моменты кружатся, как листья, а затем увядают и осыпаются.

Кто сказал, что я могу улыбаться? Кто сказал, что я могу смеяться? Кто сказал, что я могу чувствовать счастье?

Только не Лайла.

Я поднимаюсь по ступенькам в главный люкс, стараясь не замечать произведения искусства, которые мы выбирали вместе, картину, которую Лайла нашла в антикварном магазине, и мы не подозревали, что она ужасно тяжелая, пока нам не пришлось тащить ее почти милю по набережной к нашей машине.

Я думал, что никогда не буду делать ремонт. Теперь, куда бы я ни посмотрел, я сгораю от стыда.

Я быстро принимаю душ, потому что чертовски вымотан. Я не спал почти сутки, и ночная смена прошла не так уж и плохо, как я надеялся.

Когда я вытираю запотевшее зеркало в ванной, Лайла стоит позади меня, укоризненно глядя на меня своими огромными темными глазами.

Ты обещал. Ты поклялся.

— Я не нарушил своего обещания.

Лжец. ЛЖЕЦ!

Зеркало разбивается вдребезги.

Я резко оборачиваюсь.

Позади меня никого нет.

Кровь капает на кафель. Я поднимаю руку, разглядывая собственные разбитые костяшки пальцев. Я ударил кулаком по зеркалу, не осознавая этого.

Лжец…

Чувство вины похоже на болезнь, на пищевое отравление. Я бы хотел, чтобы меня вырвало.

Я ложусь в свою кровать, пытаясь выбросить ее из головы. Звук ее голоса... когда мы впервые поцеловались…

Через мгновение я чувствую что-то вроде холодных рук на своей обнаженной груди…

Затем ледяные губы у моего уха…

Я закрываю глаза и сдаюсь.

Глава 21

Реми

На следующей неделе Дейн пишет, чтобы отменить мою встречу по починке забора. Я не хочу принимать это на свой счет, но трудно не делать этого, когда он не назначает мне другое время для прогулки. Отмена кажется связанной с тем, что мы делали на пляже, и я провожу всю неделю, беспокоясь, не облажалась ли я как-нибудь, сдерживаясь и раздражаясь, потому что мой вибратор доставляет гораздо меньше удовольствия по сравнению с его ртом.

Эмма заходит три раза за один и тот же период, чтобы полюбоваться моими успехами по хозяйству и принести свежие маффины. В первый раз это малиновый крамбл, но после того, как Джуд говорит что-то язвительное о пальто Эммы, следующие две порции — черничные.

— Почему она продолжает приходить? — жалуется Джуд. — Достаточно того, что другой всегда здесь.

— Из-за другого у нас чуть свет не погас, — напоминаю я ему. — И разве ты не должен радоваться, что у меня наконец-то есть друг? Разве не ты придирался ко мне по этому поводу буквально на днях?

— Я сожалею об этом, — Джуд хмурится. — Она тормозит тебя, придирается к тебе, пока ты пытаешься работать.

— Это даже неправда! Она помогла мне покрасить весь бальный зал.

Я бросаю на Джуда многозначительный взгляд, потому что он еще даже не закончил мастер-класс.

Джуд невосприимчив к взглядам, как и к большинству слов, которые слетают с моих губ.

— Она даже не настолько хорошо готовит.

— Тебе следует давать ей уроки: сто различных блюд, приготовленных в основном из арахисового масла.

— Кулинария для плебеев, — Джуд взъерошивает волосы.

— Не говори как один из тех идиотов из твоей старой школы.

— Я один из этих идиотов, — угрюмо говорит Джуд. — Или я им был.

— Ты мог бы быть идиотом из Гарварда — твои оценки достаточно высоки.

— Опять это.

— Да, это. Если бы ты просто…

Но Джуд уже выходит через заднюю дверь, спасаясь от моего нытья.

Остаток дня проходит медленно. Я все еще работаю в бальном зале, полирую паркетные полы. К счастью, мне не пришлось заменять их полностью, просто отшлифовать с точностью до дюйма и повторно прокрасить.

Я слышу, как Том наверху меняет проводку в роскошных старинных люстрах. Он был на удивление подавлен с тех пор, как брат Дейна придушил его до потери сознания. Но я думаю, к нему возвращается самообладание, потому что последние два дня он изо всех сил настаивал, чтобы пригласить меня на ужин.

Я сказала ему «нет» первые три раза, но теперь я смотрю на пустой экран своего телефона, испытывая настоящее разочарование. Дейн все еще не ответил на мое последнее сообщение.

Итак, когда десять минут спустя Том входит в бальный зал, потный, грязный и ухмыляющийся, чтобы сказать мне, что он почти закончил, я говорю безрассудно и немного злобно:

— Это нужно отпраздновать.

— Черт возьми, да, это так... Ты наконец позволишь мне угостить тебя пиццей?

— Думаю, я должна угостить тебя одной.

— Не буду с этим спорить. Я заеду домой и приму душ, а потом заеду за тобой.

— Отлично, — уже сожалея об этом, я одариваю его тошнотворной улыбкой в ответ.

Я ничего не должна Дейну. У нас нет отношений, и это действительно чертовски ранит мои чувства, что он не разговаривал со мной после нашего невероятного свидания на целый день и перепихона на пляже.

С другой стороны, это дерьмово — позволять Тому сводить меня куда-нибудь, просто чтобы я почувствовала себя лучше.

Но теперь я застряла. Блять.

Единственное, что меня подбадривает — это прогресс, которого я добиваюсь по дому. Я работаю с того момента, как просыпаюсь, и до тех пор, пока не заваливаюсь в постель, иногда настолько вымотанная, что почти засыпаю в душе.

Либо я слишком устала, чтобы это слышать, либо призрачный пианист отсутствовал так же, как и Дейн. Я мирно спала всю неделю.

* * *

Я встречаюсь с Томом на фабрике Slice, которая внутри выглядит приятно индустриально, с голыми кирпичными стенами и блестящими медными трубами.

— Раньше это была шоколадная фабрика, — рассказывает мне Том. — Семья Арчер была шоколатье.

— Арчер — это Олдос и Эми Арчер?

— Правильно — они семья основателей.

— Я думала, семьи основателей были богатыми?

— Арчеры были богатыми, пока кто-то не отравил партию их мятных трюфелей. Восемь человек погибли, и компания была разорена. Они так и не узнали, кто это сделал. Некоторые люди думали, что это, должно быть, был недовольный сотрудник, но у Эммы другая теория.

Держу пари, что так оно и есть.

— Расскажи мне, — говорю я, запихивая сырные хлебные палочки так быстро, как только могу. Их количество не ограничено, а я сегодня еще ничего не ела, потому что у нас закончились продукты.

Том рад услужить теперь, когда я заинтересовалась им.

— Ну, старина Арчер, это был их дедушка, он был, пожалуй, самым подлым человеком в городе. У него было шестнадцать детей, и он работал с каждым из них на фабрике, как гребаный Умпа’Лумпа. И хотя он был слишком скуп, чтобы дарить подарки на день рождения, он ожидал, что каждый из этих детей женится в соответствии со своим положением. Но вряд ли в Гримстоуне был кто-то еще, кого он считал достойным. Поэтому, когда его младшая дочь влюбилась в местного механика, он этого не потерпел.

Официант прерывает нас, неся нашу пиццу с очень большими пепперони, халапеньо, беконом и ананасами. Я сделала заказ и ни хрена не хочу слышать об ананасах, потому что острое и сладкое должны сочетаться.

Я откусываю огромный кусок, обжигая кожу на небе.

— Продолжай, — бормочу я Тому. — Расскажи мне эти сплетни.

— Ну, механика избивают до полусмерти «неизвестные нападавшие», а младшая дочь просто исчезает — пропадает на несколько месяцев. Или же, как говорили некоторые, ее держат пленницей в особняке Арчера. Затем, год спустя, она снова работает на шоколадной фабрике, но люди видят ее только мельком; она больше не работает за прилавком, только в цеху фабрики. А через пару месяцев после этого она выходит замуж за одного из друзей своего отца на какой-то церемонии по-быстрому. Но она продолжает работать на фабрике. И, наконец, через шесть месяцев после этого... отравления. Семья разорена, фабрика закрывается, у старого Арчера инсульт.

— Кто-нибудь подозревал дочь?

— Нет. Копы даже не допрашивали ее, потому что к тому времени она была на довольно большом сроке беременности, с двойней.

— Нет... — тихо говорю я.

— Верно, — Том ухмыляется. — Олдос и Эми.

— А что насчет механика?

— Ну... это самая забавная часть. У механика был свой сюрприз — черноволосый малыш, который, казалось, появился из ниоткуда.

— Корбин, — говорю я, складывая все это воедино.

Том улыбается и пожимает плечами.

— Сходство определенно есть.

— Итак, близнецы и Корбин... сводные братья и сестры?

— По их словам, нет, — Том откусывает огромный кусок своей пиццы, предварительно очистив все ананасы и халапеньо. — Но это теория Эммы.

— Черт... этот город действительно испорчен.

— Я не знаю… — Том бросает на меня лукавый взгляд. — По-моему, с каждым разом становится все лучше.

Это было бы намного сексуальнее, если бы у него на подбородке не было томатного соуса.

Я протягиваю ему салфетку, надеясь, что он поймет намек.

Он игнорирует салфетку, отвлекшись на звяканье двери пиццерии.

Лицо Тома расслабляется и становится на несколько тонов бледнее.

Я не успеваю повернуться, как кто-то садится в кабинку рядом со мной. Он привносит в свое пальто ночную прохладу, запах леса, земли и его собственных теплых специй. И едва заметный намек на антисептик.

— Том, — Дейн обнимает меня за плечи. — Как мило с твоей стороны угостить мою девушку ужином.

— Я не твоя девушка, — я пытаюсь оттолкнуть его руку. — И это я покупаю ужин.

— Нет, это не так, — одновременно говорят Том и Дейн, прежде чем повернуться и свирепо посмотреть друг на друга.

Дейн только крепче обхватывает меня за плечи, притягивая к себе.

— Тогда, я думаю, я угощаю, — говорит он. — И отвезу тебя домой.

— У нас свидание, — сообщает ему Том, но без особого энтузиазма. На самом деле, он как бы протискивается в конец кабинки.

— Нет, это не так, — голос Дейна звучит абсолютно уверенно и безраздельно командует. — А теперь убирайся отсюда на хрен, пока я не показал тебе, насколько Атлас, в конце концов, лучший брат.

— Неважно, — Том выскакивает из кабинки, даже не взглянув в мою сторону.

— Какого хрена? — я поворачиваюсь к Дейну. — Кем ты себя возомнил, игнорируя меня всю неделю, а потом срывая мое свидание?

— Это было не свидание, — презрительно говорит Дейн. — Это была гребаная трагедия.

— Ты не отдаешь приказы! Я тебе не принадлежу!

— Неправильно с убеждениями, — Дейн хватает меня за подбородок и целует в губы.

Я бы хотела сказать, что его поцелуй приводит меня в ярость, но мое тело и мозг никогда не соглашались в том, что касается Дейна. Пока я уговариваю себя оттолкнуть его и, может быть, для пущей убедительности влепить ему пощечину, мои руки перестают сжимать его рубашку спереди и начинают ласкать шею сзади, в то время как поцелуй углубляется, а мой позвоночник превращается в лапшу.

Почему его рот такой чертовски приятный на вкус?

Как будто неделя разлуки длилась целый год. Я ненасытна, провожу руками по всему его телу, даже слегка постанываю в тесноте кабинки.

Он в два раза свирепее, целует и лапает, пока подростки, сидящие напротив нас, не выглядят одновременно заинтригованными и встревоженными.

— Какого хрена ты мне не ответил? — рычу я, целуя его рот, челюсть и прикусывая мочку уха.

— Потому что я идиот, — говорит он. — И трахнутый в голову.

— Меня это устраивает.

Я теряюсь в дьявольском жаре Дейна, в безумном вкусе его губ и его отчаянном желании, которое заставляет меня чувствовать себя желанной, вожделенной, никому не нужной, как никогда раньше.

Официантка прочищает горло.

— Вам принести контейнер с собой?

Дейн бросает деньги на стол.

— Нет.

— Вообще-то, да, — говорю я. — Но поторопись.

* * *

🎶 Yellow Flicker Beat — Lorde

Дейн отвозит меня обратно к себе домой, а не ко мне. Меня это вполне устраивает, потому что я хочу того, чего еще не получила, и я хочу, чтобы это было громко и грубо, где-нибудь подальше от ушей моего брата.

Мы срываем друг с друга одежду еще до того, как переступаем порог, что сравнимо с тем дерьмом, которым мы занимались всю дорогу домой, пока Дейн чуть не столкнул нас с дороги. Дважды.

Во второй раз его член был у меня во рту. Он так сильно врезался в гравийную обочину, что я чуть не откусила то самое, что я твердо решила испытать не только во рту... хотя, конечно, я бы тоже не отказалась от еще одного раунда.

Я прыгаю на Дейна, как только мы входим в гостиную, обхватываю ногами его талию, беру его лицо обеими руками, чтобы поцеловать. Он подхватывает меня руками под задницу и несет не просто на диван — вверх по лестнице в свою спальню.

Я еще никогда здесь не была. Его запах переполняет меня, тот аромат его простыней и сна, который заставил мое сердце пуститься вскачь в то первое утро, когда я постучала в его дверь, но это был легкий ливень по сравнению с прыжком в бассейн — теперь я в нем с головой.

В его комнате так же темно, как внутри пещеры, с тяжелыми жалюзи, закрывающими солнце, когда он спит днем, и нигде нет зеркал или фотографий. Единственный предмет, который я вижу и который явно ему не принадлежит — это старомодный флакон духов, стоящий на низком столике, который когда-то мог быть туалетным столиком, если бы на нем все еще было зеркало.

Меня интересует кровать.

Дейн швыряет меня на матрас, обдавая еще одним запахом своего насыщенного мужского аромата.

Меня влечет к нему по-животному, что выворачивает наизнанку каждую клеточку моей души. Я как те анимированные акулы, где они нюхают мельчайшую каплю крови, и их глаза темнеют, и они превращаются в машины для убийства. Я хочу сожрать Дейна — и все, что встанет у меня на пути.

Но едва моя спина касается кровати, как что-то мягкое, но неподвижное с тихим щелчком обхватывает мое запястье. Пока я смотрю на одно запястье, Дейн надевает наручники на другое.

Я испытываю трепет, отчасти от ужаса, отчасти от восторга. Теперь выражение лица Дейна на сто процентов акулье, когда его глаза скользят по моему распростертому и беспомощному телу.

— Реми, Реми, Реми... — он качает головой. — Я пытался предупредить тебя.

Он застегивает еще одни наручники на моей лодыжке, на этот раз прикрепленные к длинному ремню.

— Сначала ты проигнорировал меня! — я плачу, возмущенная несправедливостью всего этого.

— Я знаю, — неумолимо говорит Дейн. — Но я все равно должен наказать тебя.

— Как в прошлый раз?

— Нет, не так, как в прошлый раз, — Дейн надевает наручники на мою последнюю конечность, затем поднимает ремни вверх, чтобы привязать к тем же столбикам кровати, что и мои запястья, и сажает мои ноги в шпагат. — На этот раз давай убедимся, что послание останется в памяти.

Это не та поза, в которой я оказывалась раньше. Я не настолько гибкая, и мои бедра уже начинают дрожать.

Дейн достает из ящика пару ножниц и ловко разрезает штанину моих джинсов.

— Эй! Знаешь, ты разрезал половину штанов, которые у меня есть!

— Не могу винить себя за первую пару, — говорит Дейн без капли раскаяния.

Прохладный воздух касается моей кожи. Дейн смотрит только на ту часть меня, которая все еще прикрыта полоской хлопка. Его язык облизывает губы, и он улыбается в предвкушении.

Он разрезает мою майку двумя быстрыми движениями, стальные лезвия целуют мою кожу. Все, о чем я могу думать, это то, что я рада, что уже бросила свою клетчатую рубашку на пол до того, как мы начали, потому что она принадлежала моему отцу, и мне бы не хотелось видеть ее разорванной в клочья.

Дейн стаскивает остатки моей одежды с моего тела. Все, что уцелело, — это мое белое хлопковое нижнее белье, из тех, что продаются по шесть штук в упаковке от Fruit of the Loom. Наверное, к лучшему, что Дейн потом разрезает его на кусочки.

Но теперь между мной и ним ничего нет, даже миллиметра ткани, и я полностью на виду. Ощущение обнаженности невыносимо, особенно когда Дейн не торопится изучать мою раздвинутую киску.

Он наклоняет голову так, что я начинаю так хорошо узнавать его взгляд, когда его что-то интересует. Его глаза сияют своим самым темным медным цветом, а его красивая бледная рука тянется, чтобы раздвинуть мои половые губки.

От одного ощущения растекания мурашки бегут по моим ногам. Нежно он раздвигает меня до самого предела, медленно, но с твердым, равномерным нажимом, пока мой клитор полностью не обнажается. Затем легонько-легонько он дергает за мой пирсинг, проводя серебряным кольцом взад-вперед в форме короткого полумесяца, и кажется, что каждый нерв в моем теле соединяется в этом единственном месте.

Я дрожу, умоляю и стону, а мы едва начали.

— Тебе придется стать намного жестче, — говорит Дейн и засовывает мне в рот кляп.

Кляп сделан из кожи, но с подкладкой внутри, так что я могу прикусить его. И я прикусываю, когда Дейн шлепает меня по голой киске ладонью.

ШЛЕП!

— Угрхххххххххххх! — я кричу сквозь кляп.

Ощущение внезапное, острое и ослепляющее. Моя киска полностью обнажена, мои ноги так туго связаны в шпагате, что у меня нет никакой надежды их сдвинуть. Мои бедра дергаются от удара, да так сильно, что каркас кровати ударяется о стену. После быстрого приступа боли наступает сильный жар и пульсация.

— Извинись, — говорит Дейн.

— Ахххххххххххххххххх.

— Хм, — он качает головой. — Я тебя не слышу.

Дейн снимает свой тонкий темно-серый свитер, обнажая твердые бугры мышц под ним. Он — ожившая статуя, прекрасная и ужасная, как человек, высеченный из мрамора. Мои глаза следят за глубокими разрезами на его бедрах, спускающимися к брюкам. Из-за кляпа у меня потекли слюнки.

Дейн открывает сундук в изножье кровати и достает хлыст для верховой езды, длинный и гибкий, черный, как смоль. Он слегка сгибает его, пробуя прядь.

Он прикасается плоской головкой к моему обнаженному и пульсирующему клитору, удерживая его там, чтобы я могла почувствовать упругую кожу. Я чувствую все так, как никогда раньше — дрожащие мышцы моих бедер, твердые кончики сосков, когда мои руки сильно отведены назад, глаза Дейна, горящие на моей обнаженной плоти, и, самое главное, пульсирующий жар моей бедной маленькой киски, которая уже стала темно-розовой.

Дейн поднимает хлыст и легким движением запястья опускает его прямо на мой клитор.

ШЛЕП!

Я вскрикиваю сквозь кляп, когда мои ноги дергаются, толчок проходит по всему телу до кончиков пальцев ног.

ШЛЕП!

ШЛЕП!

ШЛЕП!

Он проделывает это еще три раза, и каждый раз я издаю приглушенный крик, когда изголовье кровати ударяется о стену и все мое тело сотрясается. Удар электрический, по моему телу проходит ток, оставляя после себя интенсивный пульсирующий жар. Жар распространяется от моей красной, набухшей киски вверх по животу и грудям.

ШЛЕПОК!

ШЛЕПОК!

ШЛЕПОК!

Каждый удар немного сильнее предыдущего, постепенно увеличивая отдачу от едва терпимой до такой, что может вышибить меня из моего собственного тела.

— Ахмсрррри! Ахмсрррри! Ахмсрррри! — я кричу в приглушенном бреду.

ШЛЕП!

Он заканчивает последним ударом, который вырывает из меня долгий, пронзительный крик, задушенный кляпом.

Дейн опускает хлыст, его глаза темнеют от удовлетворения.

— Теперь ты сожалеешь.

Он расстегивает брюки одним ловким движением большого пальца. Его штаны спадают, демонстрируя эрекцию, с помощью которой можно было бы пробурить до центра земли. Его член сейчас совсем не бледный, он налит темной, сумрачной кровью, тяжелый, как дубинка.

Если когда-либо и было доказательство того, что у Дейна действительно крыша поехала, так это его сильное возбуждение при виде моей боли.

Но если так, то я, должно быть, так же облажалась, потому что, когда он слегка проводит пальцами от основания моей щели вверх по половым губкам, с них стекает тонкая прозрачная жидкость.

— Я знал, что ты предназначена для меня, — говорит он, поднося пальцы к губам.

Я сияю, как будто он сделал мне комплимент, который я всегда хотела услышать, потому что он, черт возьми, действительно сделал.

Моя киска в огне. Она пульсирует с каждым ударом моего сердца, пухлая, набухшая и изысканно чувствительная. Его дыхание шепчет на моей сырой красной плоти. Пронзительный блеск в моем маленьком возбужденном клиторе.

Дейн устраивается на кровати, стоя на коленях, обхватывая руками мои лодыжки. От его тела у меня перехватывает дыхание, его мышцы вздулись и блестят от напряжения, вены сбегают по предплечьям и тыльной стороне этих прекрасных кистей.

Его член направлен прямо вперед и выглядит так, словно не поместился бы внутри слона, не говоря уже о моем маленьком теле.

Но он хватает меня за лодыжки и вонзает его прямо внутрь.

Теперь я кричу сквозь кляп совершенно по-новому — так, как будто кого-то опустошают изнутри. Его член перестраивает мои органы, отодвигая все в сторону, чтобы освободить место. Он проникает вглубь, задевая место, к которому никто никогда не прикасался, которого никогда не существовало до этого момента.

Он прокладывает новый путь, пока его бедра не соприкасаются с моим телом, и передняя часть моего живота выпячивается, как при рождении инопланетянина.

При обычных обстоятельствах это уже было бы невыносимо. С моими раздвинутыми ногами и практически закрытой набухшей киской звуки, которые я издаю, были бы слышны по всему Гримстоуну, если бы не кляп.

Дейн смотрит мне в лицо сверху вниз, брови черные, как у дьявола, глаза полны злого оранжевого света. Он трахает меня и трахает снова, мои ноги отведены назад, нет возможности защититься, нет возможности сопротивляться. Этот огромный член распирает меня до тех пор, пока я не перестаю понимать, где я, кто я, чего я когда-либо хотела — все, что я знаю, это то, что я полностью в его власти, и каждый удар по спинке кровати — это звон колокола, знаменующий конец всего, что я знала раньше.

Мои глаза закатываются, и то, что было невообразимой болью и интенсивностью, медленно начинает превращаться во что-то другое — во что-то, что нарастает подобно урагану, начинающемуся в какой-то крошечной внутренней точке, а затем вырывающемуся наружу, набирая силу и скорость.

То, что было болью, становится жаром, а то, что было жаром, становится удовольствием, но диким, темным, электрическим удовольствием, которое растет и растет, не прерываясь.

Каждый толчок его члена, каждый удар о спинку кровати разжигает ярость, пока, кажется, она не взорвется или не разорвет меня на части.

Я прикусываю кляп, спина выгнута, кулаки сжаты, запястья дрожат в наручниках. Я даже ног больше не чувствую, но это не имеет значения, потому что я ощущаю каждое движение члена Дейна так, словно он проходит сквозь меня до подбородка. Все мое тело сотрясается, кровать ударяется о стену, в то время как шторм нарастает и бушует.

Затем, сделав последний выпад, Дейн полностью загоняет себя обратно в вырытый им карман, его руки вывернуты наружу, каждый мускул на его теле напряжен, как будто его ударило током, голова запрокинута назад в реве.

И я кричу, взрываюсь, каждая частичка меня сжимается вокруг каждой его частички.

Глава 22

Реми

Я нахожу на полу рубашку отца, и Дейн одалживает мне пару своих брюк, хотя я так и не вернула остальные.

Дейн натягивает мне на плечи мягкую клетчатую рубашку, застегивая пуговицы за меня. Он делает это осторожно и нежно, как будто я инвалид, и это настолько контрастирует с тем, как он вел себя десять минут назад, что я бы рассмеялась, если бы могла делать что угодно, кроме как покачиваться на ногах.

Он нежно целует меня в губы, затем заглядывает мне в глаза, словно проверяя, нет ли сотрясения мозга.

— Ты в порядке?

Я целую его в ответ, глубоко и совсем не нежно.

— Я намного лучше, чем в порядке.

— Слава богу, — говорит он с облегчением. — Господи, Реми, я не знаю, что на меня нашло, рядом с тобой я как гребаное животное. Я не хочу, чтобы ты думала, что я был таким с Лайлой, потому что это не так. Я никогда раньше не доходил до такой крайности.

Самым странным образом, мне это нравится. Я не хочу, чтобы Дейн был таким ни с кем, кроме меня.

— Я не думаю, что кто-то делал это раньше, — смеюсь я. — Или, по крайней мере, они кончили не так сильно, как я.

— Если и кончили, то они мертвы, чтобы сказать нам, — Дейн хватает полотенце из ванной, чтобы вытереть шею и грудь. — Я едва выжил.

— Тебе стоит попробовать быть на принимающей стороне.

— Это то, что тебе нравится? — Дейн бросает на меня озорной взгляд, когда бросает мне свежее полотенце.

Я смеюсь.

— Раньше такого не было, но теперь я чувствую, что ты вроде как заслуживаешь этого.

Он пожимает плечами.

— Я попробую все, что угодно, если это будет касаться тебя обнаженной.

Мое лицо снова заливается краской, и я, кажется, не могу найти ответа.

— Что не так? Это было слишком?

— Нет. Я качаю головой. Это просто...

— Что?

— Иногда у меня в голове не укладывается, что я тебе нравлюсь.

Дейн хмурится, прижимая полотенце к груди.

— Реми, ты действительно не считаешь себя красивой?

— Красивая! — я фыркаю. — Симпатичная, конечно. Но также, гребаная неряха, нищебродка и отличница. В то время как ты какой-нибудь великолепный врач, которому, вероятно, даже не нужно работать, потому что, похоже, твои родители были чертовски лучше моих в финансовом планировании.

— Существует более одного вида интеллекта, — говорит Дейн. — Посмотри, как я пытаюсь соорудить предмет мебели или даже собрать его из ИКЕА, и мы посмотрим, кто будет выглядеть гребаным идиотом. Денежное дерьмо — кого это волнует. Это удача розыгрыша. А что касается того, что ты «симпатичная»… — он пересекает комнату и заключает меня в объятия, притягивая к своей обнаженной груди. — Я не мог отвести от тебя глаз с тех пор, как ты вышла из своей машины.

Он целует меня, пока мое тело не становится теплым и тяжелым, и я не обмякаю в его объятиях.

— Это не поцелуй кого-то «симпатичного», — говорит Дейн. — Это поцелуй чертовски потрясающей женщины, которая производит на меня впечатление, которая заставляет меня смеяться, у которой в мизинце больше твердости, чем большинство людей покажут за всю свою чертову жизнь.

Я вся краснею и горю, и я не хочу, чтобы он останавливался.

Но Дейн не довольствуется одними комплиментами.

— Кто говорит тебе эту ложь? — спрашивает он, глядя мне в глаза. — Это ты или кто-то другой?

— Я не знаю, — я опускаю взгляд. — У меня всегда было такое чувство, что я не совсем права или мне просто не место. Все стало еще хуже, когда я потеряла родителей. Я не была готова быть сама по себе. И я определенно не была готова нести ответственность за кого-то другого.

— Но у тебя все равно получилось. И именно поэтому я восхищаюсь тобой.

У меня горит в груди.

— Действительно?

— Да. Когда моя жизнь полетела в тартарары, я развалился на части. Я почти год не выходил из этого дома. Если бы Атлас не приносил мне еду и не заставлял меня есть, я, вероятно, умер бы с голоду. Я не смог бы позаботиться о каком-нибудь младшем брате. Определенно не смог бы удержаться на работе

— Ну... — тихо говорю я. — То, что случилось с тобой, было хуже.

— Нет ничего «хуже», когда дело доходит до потери людей, которых ты любишь, — Дейн обнимает меня так, что это могло бы предотвратить войну, если бы все нужные люди смогли это сделать. Такое, от которого ты чувствуешь утешение с головы до ног. — Пойдем, принесем тебе что-нибудь поесть.

* * *

Мы спускаемся вниз, оба одетые в одежду Дейна и рубашку моего отца.

Дейн разогревает пиццу в своей аэрофритюрнице, что делает ее еще более хрустящей, чем когда она была только что из духовки на фабрике ломтиков. Мне приятно видеть, что Дейн не выбирает начинку, а набирается смелости попробовать мое немного нестандартное сочетание.

— Знаешь, что бы я добавил к этому? — говорит он, откусывая еще один огромный кусок. — Жареный красный перец.

— Боже, ты просто не можешь не быть модным.

Он смеется.

— Хотя было бы неплохо.

— Звучит чертовски аппетитно, — признаю я.

К тому времени, как мы заканчиваем есть, уже за полночь.

Дейн заправляет прядь волос мне за ухо.

— Ты устала?

— Удивительно, но нет... Думаю, я подстраиваюсь под твои часы.

— Хорошо, — говорит он, слегка улыбаясь. — Я давно хотел тебе кое-что показать.

Мы оставляем остатки теста на столе, и Дейн берет меня за руку, выводя через кухонную дверь в сад за домом.

🎶 «Aurora — Snow in April»

Я уже видела его сад раньше, издалека, и он показался мне довольно унылым. Но это потому, что я видела его только днем.

Как только мы выходим на прохладный, влажный воздух, меня окружают бледные соцветия лунного цветка и ночного жасмина. Когда мы углубляемся в сад, в те части, над которыми нависают тяжелые, покрытые мхом деревья, я вижу спектральное свечение биолюминесценции. На сломанных пнях, растущих вверх по стволам деревьев, и на свисающих, покрытых мхом ветвях густые заросли грибов и поганок испускают слабое свечение фиолетового, оранжевого и бирюзового цветов. Крошечные светлячки плавают в воздухе, как золотые крупинки.

Он жуткий и неземной, красивый и навязчивый, как сам Дейн. Ночной сад для ночного доктора.

Я кружусь на месте в этой полуночной стране чудес сияющего света и глубокой тени, в этом мире, который кажется отдельным от любого другого, потому что он был создан Дейном.

— Это волшебно, — говорю я, поворачиваясь, чтобы взять его за руку.

— Тебе нравится? — он нервничает, веря лишь наполовину.

Я стягиваю с плеча клетчатую рубашку, чтобы показать ему татуировку в виде мотыльков и грибов, бегущих по моей руке.

— Мне всегда грибы нравились больше, чем цветы.

Дейн нежно целует меня, прохладный аромат японской глицинии и «Королевы ночи» наполняет мои легкие.

— Я увидел эту татуировку в самый первый день, когда ты была здесь. С того момента, как ты вышла из той отвратительной оранжевой машины, все в тебе было таким наэлектризованным — ты словно встряхнула меня и перезапустила мое сердце.

— Тогда почему ты не написал мне? — я спрашиваю, потому что мне нужно знать. — И почему бы тебе не потанцевать со мной на пляже?

— Я расскажу тебе, — говорит Дейн. — Но сначала, могу я исправить свою ошибку?

Я киваю, хотя не совсем понимаю, что он имеет в виду.

— Подожди здесь...

Он снова заходит в дом, затем возвращается с портативной колонкой, которую устанавливает на пень, стараясь не раздавить лисички с оборками, растущие из старой, мертвой древесины.

Музыка, которая играет, мягкая и мелодичная, но в то же время меланхоличная. В глазах Дейна я вижу печаль, которая всегда там, хотя он пытается скрыть ее за гневом и высокомерием.

Я понимаю, потому что мне тоже грустно, но я скрываю это ради Джуда. Притворяюсь желтым солнышком, когда на сердце тяжело от темно-синего океана.

Я работаю, и я работаю так, как будто это решит мои проблемы. И, возможно, так и будет, но это никогда не исправит того, что я чувствую.

Дейн заключает меня в объятия, его руки на моей талии, в то время как мои обхватывают его за шею. Он смотрит мне в лицо, а я смотрю ему в глаза, и в этом потустороннем свете между нами нет преграды. Есть только он, я и мягко покачивающиеся светлячки.

— Я хотел потанцевать с тобой, — говорит Дейн. — Мне до боли хотелось обнять тебя... но Лайла была первым человеком, с которым я танцевал. Единственным человеком до сих пор. После ее смерти я поклялся, что никогда больше не буду танцевать.

Неосознанно его взгляд скользит по дому, затем снова возвращается ко мне. Чувство вины давит на него, как цепи, сковывающие каждую конечность.

— Кому ты обещал?

— Я обещал ей, — несчастно произносит Дейн. — Я поклялся в этом.

— Но, Дейн... Ты не можешь жить так вечно. Я не думаю, что это то, чего бы она хотела.

Он горько смеется.

— Ты не знаешь Лайлу — это именно то, чего бы она хотела.

— Какой она была? — говорю я мягко, хотя знаю, что напрашиваюсь на неприятности. Что бы Дейн мне ни сказал, это будет грызть мой мозг.

— Великолепной, обаятельной, остроумной, — говорит он, и каждое слово — как удар. — Но также дикой и безрассудной, с ужасным характером. Мы постоянно ссорились. Я думал, что это была страсть — это была страсть. Но это были также гнев и обида. Мы причиняли друг другу боль снова и снова. Но мы любили друг друга так сильно, что я бы никогда... Я никогда не хотел, чтобы это прекращалось.

Я не хочу давить, но я должна знать правду. Иначе мы не сможем быть вместе.

— Что случилось?

Дейн сглатывает, горло дергается.

— Мы были детьми, когда познакомились. Едва ли были подростками, когда начали встречаться. Я злился из-за своего состояния и ревновал, когда она куда-то уходила без меня. Лайла была верной, но она также была и кокеткой. А я... — он издает звук отвращения и качает головой. — Я дерьмовый человек, Реми, я всегда им был. Но я не убийца, клянусь тебе.

Я верю ему. Я верила ему с самого начала, прежде чем у меня появились для этого какие-либо основания. Может быть, у меня все еще нет причины, кроме того, что я чувствую.

— Иногда все ведут себя дерьмово, — говорю я. — Я бы не хотела, чтобы ты видел худшие и глупейшие поступки, которые я совершала.

— Ты слишком снисходителена.

— Так говорит Джуд.

— Возможно, он пытается тебе что-то сказать.

— Примерно по двадцать раз на дню, но я медленно учусь.

— Это неправда.

— О, поверь мне, это так.

Дейн пропускает это мимо ушей, хотя по напряжению его челюсти я могу сказать, что он что-то скрывает. Но он продолжает, желая закончить свою историю, потому что, вероятно, чертовски больно все это выкладывать.

— Лайла была любимицей этого города. Ее отец был мэром, мать руководила историческим фондом. Они были Кеннеди Гримстоуна, и они совсем не обрадовались, когда их единственный ребенок влюбился в городского урода.

— Не называй себя так, — говорю я, так же свирепо, как Дейн, когда говорю о себе всякую чушь.

— Все остальные так делают.

— Мне насрать — мы с тобой с ними не согласимся.

— У Лайлы мог быть кто угодно. Она могла пойти куда угодно, делать все, что ей заблагорассудится, но она выбрала меня. И сначала она казалась довольной своим выбором. Но это начало сказываться на ней, как могло бы сказаться на ком угодно. А для Лайлы все было еще хуже, потому что свобода была для нее всем. Она ненавидела ограничения. И вот кто я такой — в дневное время на цепи.

Теперь я вижу это — глубокий корень ненависти к себе, которую Дейн так старательно пытается скрыть. Так же, как и Дейн, я вижу в нем себя — ту часть себя, которая боится, что я просто недостаточно хороша. Недостаточно хороша, чтобы получить то, к чему я так отчаянно стремлюсь. Недостаточно хороша, чтобы заслуживать любви.

— Наши ссоры становились все хуже и безобразнее. А потом они прекратились, потому что у Лайлы была депрессия. У нее и раньше была депрессия, но никогда такая. Никогда не было так мрачно и так долго. А потом... она сказала мне, что беременна.

Я помню, что сказала мне Ронда:

Он никогда не хотел этого ребенка.

Я невольно спрашиваю:

— Ты был взволнован?

— Нет, — Дейн качает головой. — Я был в ужасе.

— Почему?

Он колеблется, и снова его взгляд возвращается к дому.

— Потому что мы были не в лучшем месте, — говорит он, наконец. — И больше всего, потому что я волновался, что наш сын будет похож на меня. Я не хотел накладывать это проклятие на ребенка.

— И... был ли он таким?

Дейн отводит мой взгляд, уставившись в землю.

— Мы так и не узнали. Он умер от менингита.

Его голова опущена. Он больше не прикасается ко мне, его руки безвольно свисают по бокам.

— Мне так жаль.

Его выдох похож на последний вздох.

— Я больше никогда не хочу такой боли. Я думал, это убьет меня. Так и должно было быть.

Я не говорю этого вслух, но я тоже не вижу будущего с детьми. Я чувствую, что уже вырастила одного Джуда. Но это не значит, что мое сердце не разрывается от любви к Дейну. Я любила Джуда как сына и брата и единственного человека, который был у меня на протяжении половины моей жизни — думаю, я могу представить, каково это — потерять его.

И для врача потерять ребенка из-за болезни — неудивительно, что Дейн чувствует такую сильную вину.

— Затем, месяц спустя… Лайла утонула.

Теперь голос Дейна более чем несчастен. Каждый слог давит мне на грудь камнем.

— И весь город решил, что я убил ее. Каждый день я хотел присоединиться к ней и моему сыну... Единственная причина, по которой я этого не делал, потому что я знал, что все остальные воспримут это как доказательство моей вины, — он глухо смеется. — Я остался жив назло.

Я беру его за руку. Впервые в моей руке холодно. Я подношу ее к губам, чтобы согреть.

— Я рада, что ты это сделал.

Дейн смотрит на меня. На его лице столько боли.

Боже, он был прав. Мы одинаковы.

— Я никогда не думал, что снова буду счастлив, — говорит он. — Я не хотел быть таким. Все, что я чувствовал, были гнев и горечь. Вина и сожаление. Я думаю, я остался в живых, чтобы наказать себя так же сильно, как и всех остальных. Но потом появилась ты, и я снова начал чувствовать другие вещи. По правде говоря, поначалу довольно дерьмовые вещи…Я хотел воспользоваться тобой. Я хотел использовать тебя и трахнуть.

Наверное, это должно было бы разозлить меня, но странным образом это меня просто заводит. Быть использованным Дейном чертовски весело.

— Но как только плотину прорвало... — Дейн вздыхает. — Я начал чувствовать все больше и больше. И чувство вины было непреодолимым. Я хотел потанцевать с тобой в ту ночь, Реми… я никогда ничего не хотел так сильно. И я возненавидел себя, как только ушел. Но я не знаю, как сделать так, чтобы в моей голове все было в порядке, чтобы я мог наслаждаться тобой... или чем-то еще.

Я не знаю, как на это ответить. Я вообще не знаю, что сказать.

Итак, я говорю, возможно, самую глупую вещь:

— Может быть, мне следует загипнотизировать тебя.

Дейн издает глухой смешок.

— Помнишь, я говорил тебе, что однажды уже делал это?

Я киваю.

— Я сделал это сам с собой, загипнотизировал себя. Я сказал своему разуму больше ничего не чувствовать, держать все это запертым внутри. И я думал, что это сработало... пока не появился ты.

И снова я испытываю мучительное желание спросить Дейна, какое предположение он высказал мне, но напротив этого желания скрывается сильная паника, которую я не хочу исследовать, которую я даже не могу полностью признать.

Вместо этого я говорю:

— Эмоции нельзя изгнать. Их можно только засунуть внутрь, чтобы оно гноилось.

— А что происходит, когда оно гноится? — спрашивает Дейн.

— Это разъедает тебя изнутри.

Глава 23

Дейн

Когда Реми возвращается домой, мой дом кажется таким пустым, каким никогда не был раньше.

Если уж на то пошло, раньше он казался слишком переполненным — полным воспоминаний, полным настроения. Не только Лайла и Джеймс, но и мой призрак — призрак того, кем я был раньше. А иногда и призраки того, что могло бы быть. Я слышал, как мы смеялись, бегая по коридорам... Маленькие ножки, которых я на самом деле никогда не слышал, стучали по половицам, потому что у моего сына никогда не было возможности ползать, не говоря уже о том, чтобы ходить.

Иногда я делал все, что мог, чтобы подпитывать воспоминания, подпитывать свою безнадежную тоску.

А однажды я разбил все зеркала в доме.

В тот день я поклялся, что продам это место и уеду.

Но я так и не сделал этого, потому что мне было невыносимо покидать их.

И я знал, что заслужил эту пытку.

Возможно, я все еще заслуживаю.

Трахать туристок — это одно, но Реми — совсем другое. Она заставляет меня снова почувствовать счастье.

Кто сказал, что я могу чувствовать счастье? Кто сказал, что я прощен?

Определенно не Лайла.

Лайла будет таить обиду до судного дня и далее, я знаю это о ней, как знаю ее любимые песни и ее любимые хлопья.

Если я вернусь в спальню, она, возможно, будет ждать меня. В ярости из-за того, что я осмелился сделать в нашей старой постели.

Возможно, я подразумевал, что это будет экзорцизм. Крики Реми могли бы очистить дом.

Но я знаю правду… Лайла здесь, потому что я держу ее здесь.

Я не могу отпустить. Отпустить означает принять, простить… Ее здесь нет, чтобы отдать их мне, так что мне пришлось бы простить себя. А этого я никогда не сделаю.

Поэтому вместо этого, в прохладные, бледные часы раннего утра, я отправляюсь на прогулку в лес. Я иду не к дому Реми, а глубже в лес.

Я иду, пока не натыкаюсь на что-то странное... яму в земле. Возможно, семь футов в длину, четыре фута в глубину и примерно столько же в ширину. Земля свалена в кучу, и никого не видно в этом пустынном месте.

Я стою и смотрю на свежевскопанную землю и пустую черную дыру.

У меня уже довольно давно было подозрение, построенное на последовательности намеков, которые накапливались в моем мозгу.

Это все слухи и измышления, ничего, что я бы назвал фактическими доказательствами.

На самом деле, я могу быть просто категорически неправ... и я определенно не могу сказать Реми.

Но, может быть, я мог бы показать ей…

Я не хотел этого делать, но, думаю, возможно, пришло время.

Я лезу в карман и касаюсь ключа от Блэклифа, который Эрни дал мне шесть лет назад.

Глава 24

Реми

— Где ты была? — спрашивает Джуд, глядя на мои растрепанные волосы и припухшие губы.

— Э-э-э... Я ходила за пиццей с Томом, — я поднимаю почти пустую коробку. — Это действительно вкусно, хочешь последний кусочек?

Джуд морщится.

— Нет, пока у нас не будет микроволновки. Или, еще лучше, фритюрницы.

— Так было бы лучше, — говорю я, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

Я не ожидала застать своего брата на кухне, когда вернулась домой в 2:00 ночи.

— Что ты делаешь так поздно?

— Я прибрался в мастерской, — говорит Джуд. — Я почти закончил.

— Вау, Джуд, спасибо тебе! — я действительно не была уверена, действительно ли он там что-то делал — я не видела особых доказательств. — Мне не терпится увидеть.

— Ну, пока не заходи, я хочу, чтобы это было сюрпризом.

— Я не буду.

— Как дела в остальной части дома?

— На удивление хорошо, Том сказал, что к завтрашнему дню у нас будет полная мощность.

— При условии, что он сможет отоспаться, чем бы вы там, черт возьми, ни занимались.

— Угу, — я не могу смотреть на Джуда, иначе он поймет, что я лгу.

Я ненавижу вводить в заблуждение своего брата, но он выйдет из себя, если узнает, что я встречалась с Дейном. Он на стороне Ронды, и я не уверена, как убедить его в обратном.

— Как ты думаешь, сколько еще пройдет времени, прежде чем мы сможем продать это место? — спрашивает Джуд, зевая и вставая из-за кухонного стола.

— Я не знаю, может быть, еще пару месяцев?

— Так долго?

— Это чертовски много работы! И в основном я делаю это сама.

Я не думаю, что мне нужно указывать на то, что, я почти закончила столовую, бальный зал, библиотеку и продвинулась в двух спальнях наверху, Джуд не закончил один жалкий сарай. Но, может быть, мне стоит сказать, если он собирается стать раздражительным.

Но он больше не вешает мне лапшу на уши, наверное, он слишком устал.

— Неважно, — говорит Джуд. — Спокойной ночи.

Я слушаю, как он поднимается по лестнице, а затем достаю свой ноутбук.

Я работала над его заявками в колледж.

Это кажется немного подлым или каким-то образом переходящим границы, но все, что я хочу сделать, это показать ему, что его примут. Я начинаю думать, что его удерживают нервы — его страх неудачи или смущения, если его отвергнут. Письмо о принятии может быть именно тем, что ему нужно, чтобы прийти в восторг.

Я провожу час, заполняя его информацию, пока мои веки не тяжелеют. Затем я отодвигаю ноутбук в сторону, довольная тем, что заполнила еще два.

Джуду не обязательно ходить ни в один из этих колледжей, но хорошо, что у него есть выбор.

Я тащу свою измученную задницу вверх по лестнице, чтобы поспать несколько часов, просто на случай, если Тому действительно удастся добраться до моего дома к полудню.

Если он вообще придет после этих проводов Дейна.

* * *

Том приезжает на удивление быстро, вероятно, потому, что за рулем Эмма. Она сигналит, улыбается и машет рукой, когда я выхожу во двор.

— Я принесла тебе маффины! — кричит она.

— Какие?

— Черничные!

Думаю, они с Джудом все еще в ссоре.

Ухмыляясь в ответ, я хватаю пакет с маффинами и съедаю один еще до того, как Том выходит из грузовика.

Он нервно оглядывается по сторонам, как будто думает, что Дейн может прятаться в кустах.

— Прости за прошлую ночь, — говорю я, пытаясь растопить лед.

— Это он должен извиниться! — перебивает Эмма. — Оставляю тебя наедине с этим психопатом.

Она бросает на кузена злобный взгляд.

Том излишне пристыжен.

— С ней все в порядке, — говорит он, защищаясь, как будто они оба думали, что был хороший шанс, что я закончу ночь в мешке для трупов.

— Дейн не такой, — говорю я им, задаваясь вопросом, как, черт возьми, я могу прояснить эту неразбериху.

Эмма качает головой, одаривая меня сочувственным взглядом.

— Реми, милая, ты не знаешь, какой он. Ты здесь всего месяц. Мы знаем его всю нашу жизнь. Он всегда был чертовски странным, и этот его брат почти такой же плохой — ты видела, что он сделал с Томом!

У Тома на самом деле есть несколько довольно впечатляющих синяков на шее. Я бы не хотела связываться с Атласом или Дейном, если честно.

Боже, как бы я хотела, чтобы мои единственные друзья в этом месте поладили.

Я сделала только хуже, позволив Тому пригласить меня на свидание.

Мне нужно признаться, хотя я с трудом могу объяснить даже самой себе, кто мы с Дейном друг другу.

— Мы... вроде как встречаемся, — бормочу я.

Странно, но Эмму это, похоже, не удивляет и не расстраивает — скорее, она выглядит еще более заинтригованной.

— О, ты, милое летнее дитя... Не говори, что я тебя не предупреждала.

Том разочарован, но далеко не опустошен.

— Это потому, что он такой богатый? — он вздыхает. — У меня никогда не получается заполучить кого-то стоящего.

— Ну, ты мог бы почаще принимать душ, — замечает Эмма. — И убирать в своем грузовике.

— Женщинам все равно, что в моем грузовике.

— Не всем, — мягко говорю я. Заднее сиденье грузовика Тома забито смятыми банками из-под пива, одеялами с песком и несколькими пакетами раскрошенных чипсов «Доритос».

— Что ж, думаю, мне лучше приступить к работе, — Том поднимает свою сумку с инструментами с раскладушки.

— Могу я принести тебе стакан воды или чего-нибудь еще? — спрашиваю я, чувствуя себя полной дурой.

— Нет, я уже выпил.

— Кофе, — уверяет меня Эмма, хотя я ей не верю.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я.

— Я принесла свой собственный, — она поднимает термос. — И я здесь, чтобы работать! Чем я могу помочь?

— Ты не обязана этого делать, у тебя есть свой бизнес, которым нужно управлять...

— До Хэллоуина все закрыто. И если я зайду, Мэнди станет еще ленивее, чем когда-либо. Я не знаю, за что я ей плачу, она даже не вытирает столы.

— Я приду вытереть их за тебя — все честно, ты помогла мне покрасить бальный зал. Я бы предложила отнести подносы, но должна признать, что меня уволили с моей единственной работы официантки после одной смены.

Эмма смеется.

— Давай оставим тебя там, где тебе самое место.

* * *

Мы проводим вторую половину дня, заменяя разбитые окна на верхних этажах. Эмма не так хороша в удержании тяжелых стекол, как в покраске, но она развлекает меня чередой анекдотов о самых сумасшедших клиентах, которых она встречала в закусочной, и другими местными сплетнями.

Она только что закончила посвящать меня во все кровавые подробности обреченной любовной связи Корбина и Хелены, когда раздающийся треск и ужасный глухой удар заставляют нас бежать вниз по лестнице.

Мы находим Тома на полу бального зала, покрытого паутиной и гипсовой пылью, его нога вывернута под тревожным углом. Его лицо белое как мел, и я не могу сказать, дышит ли он. Из его уха вытекает струйка крови.

Дыра в потолке бального зала, в двадцати футах над головой, показывает, куда он провалился.

Эмма начинает кричать, прижимая руки ко рту.

— ДЖУД! — кричу я. — Звони 911!

Мой брат не выходит, так что это я пытаюсь найти свой телефон.

Прибытие скорой помощи занимает мучительные сорок две минуты.

За это время Том начинает шевелиться настолько, что мы понимаем, что он не умер. Это, пожалуй, все, что мы знаем, потому что он может только стонать после второго сотрясения мозга за неделю.

Эмма накрывает его одеялом, пока я ищу Джуда. Его мопеда нет во дворе. На самом деле, я не видела его с тех пор, как мы поболтали в 2 часа ночи. Я бросаю взгляд на сарай, начиная испытывать серьезное раздражение из-за своего нерадивого брата.

И все же, наверное, это к лучшему, что его нет дома — его бы никогда не перестало тошнить, если бы он увидел ногу Тома.

Я не могу перестать извиняться, хотя и не знаю, сможет ли Том вообще меня понять.

Эмма предпочитает наказание.

— Я говорила тебе, что это случится! — кричит она бедному, стонущему Тому. — Ты никогда не надеваешь свой чертов ремень безопасности!

Парамедики не пускают нас в машину скорой помощи, поэтому мы следуем за Эммой на машине и проводим несколько часов в зале ожидания больницы в Хикиме.

К тому времени, когда я возвращаюсь домой, уже почти одиннадцать часов вечера. Мопед Джуда вернулся, но он уже в постели, не обращая внимания на весь этот разгром.

Несмотря на то, что в доме уже поздно и темно, как в аду, я хватаю свой фонарь и забираюсь в подвальное помещение над бальным залом. Я пробираюсь по скрипучим балкам, понимая, что это именно то, что делал Том, когда провалился. Но я намного легче его…Я надеюсь.

Я не знаю, что именно я здесь делаю. Мной движет скорее импульс, чем осознанная мысль. Но импульс достаточно силен, чтобы протолкнуть меня сквозь толщу пыли, паутины и оборванных проводов.

Затем я вижу это впереди — зияющую дыру, темнее, чем темнота. Место, куда упал Том. На краю пропасти я замечаю несколько его инструментов и счетчиков. А затем место, где сломалась потолочная балка…

Только... я не думаю, что она вообще сломалась.

По крайней мере, не все само по себе.

Края должны быть неровными, если балка просто сломалась.

Вместо этого первые три четверти балки выглядят гладкими, как будто кто-то ее пилил. Только на последнем дюйме или двух видны обломанные щепки.

Я не думаю, что Том провалился сам.

Я думаю, что он был заминирован.

И я знаю только одного человека, у которого был мотив сделать это.

Глава 25

Дейн

Уже полночь, когда Реми стучится в мою дверь, что, черт возьми, намного лучше, чем в 7 утра. Но я не могу сказать, что рад обнаружить нас в точно таком же положении, в каком мы были месяц назад, обвинения, брошенные мне в лицо, как только я открываю дверь.

— Том Тернер в больнице со сломанной ногой и четырьмя ребрами, — сообщает мне Реми. — О, и вывих плеча.

— За рулем?

— Очень смешно, — говорит она с каменным лицом.

Нетрудно догадаться, о чем идет речь.

— Я так понимаю, ты думаешь, что я имею к этому какое-то отношение...

— Ты собираешься притвориться, что это не так?

Мной овладевает мрачное настроение. Я уже много раз видел выражение лица Реми на сотнях лиц в городе. Может быть, я этого заслуживаю. Но это чертовски больно слышать от нее.

— Ты уже приняла решение, так какая разница, что я скажу?

— Может быть, это не так... Может быть, мне даже не следовало приходить сюда и спрашивать, — ее щеки раскраснелись, в глазах блестят слезы. — Ты лгал мне раньше.

— Я никогда не лгал.

— Ты вел себя так, будто едва знал моего дядю. Ты заставил меня почувствовать себя идиоткой. У тебя есть ключ или нет?

Блять.

Кажется, сейчас самое неподходящее время для признания, но я действительно не хочу ей лгать.

Слишком поздно... она видит правду.

— Боже мой, у тебя все это время был один... — она закрывает лицо руками и отходит на несколько шагов, прежде чем снова повернуться в новом приступе негодования. — Это ты заглядывал в мое окно той ночью, не так ли? В ночь грозы. В ту ночь, когда мне приснилось…

Она останавливает себя, прикрывает рот рукой и качает головой, глядя на меня.

— Я ужасно глупая. Джуд был прав — я делаю одно и то же снова и снова. Все это время для тебя было игрой? Вламываешься в мой дом, заставляя меня думать, что я сумасшедшая?

— Это было не... я не...

Трудно защищаться, когда кое-что из того, что она говорит, абсолютно верно, но не так, как она думает.

Реми все равно не дает мне вставить ни слова.

— Ты пытался сказать мне, не так ли? Я нехороший человек, Реми... И я пыталась убедить тебя, что это не так! Потому что я настолько отчаялась, что не обращаю внимания на то, что прямо у меня перед носом.

Я срываюсь.

— Единственное, в чем ты права — ты чертовски забывчива.

— Ну, больше нет! — рявкает она. — Держись от меня подальше!

— С удовольствием! — кричу я в ответ. — Наслаждайся готовкой дерьма со своей новой подругой Эммой, она подает его с каждым гребаным блинчиком. И не беспокойся о заборе — его все равно никогда не нужно было чинить.

Я закрываю дверь у нее перед носом.

Затем я жду с другой стороны, пойманный в ловушку тошнотворного чувства, что мой собственный дом превратился в трясину. Я уже сожалею обо всем, что сказал, и обо всем, что сделал.

Но это старое чувство, к которому я чертовски уверен, привык.

Я слышу, что Реми тоже не двигается. Я чувствую, что она стоит по другую сторону двери, нерешительная, сбитая с толку…

Через минуту она поворачивается и медленно бредет обратно через двор к своей машине.

Глава 26

Реми

Остаток октября проходит в мрачном унынии. Дни стоят мрачно-пасмурные, что делает меня несчастной самым извращенным образом, потому что я продолжаю думать обо всех забавных вещах, которые мы с Дейном могли бы сделать под покровом облаков.

Я работаю каждую свободную минуту, чтобы отвлечься от непрекращающейся работы моего мозга.

Что, если ты ошибаешься?

Я не.

Но что, если это так?

Я нет!

Ты обвинила его, как и все остальные…

Потому что он чертовски виновен! Где дым, там и огонь, а вокруг Дейна всегда дым…

Но что, если…

ПРОСТО ЗАТКНИСЬ УЖЕ!

Единственное, что меня подбадривает, это то, насколько эпично начинает выглядеть Гримстоун, когда город готовится к «мести Жнеца».

Независимо от того, что говорит Эмма, я с нетерпением жду этого. Я чертовски люблю Хэллоуин, и было бы здорово взять выходной после нескольких недель изнурительной работы.

Даже Джуд воспрянул духом. Он работал над костюмом, костюмом скелета, сделанным светящейся в темноте флуоресцентной краской.

Том Тернер приходит в дом на костылях, чтобы показать мне, как подключить последние несколько элементов на электрической панели. Момент истины, когда мы наконец-то можем нажать на выключатель и наблюдать, как загораются люстры в бальном зале — это не что иное, как волнующе, впервые Блэклиф начинает выглядеть как настоящий дом, а не просто мавзолей.

Том празднует вместе с Джудом, Эммой и мной, но не принимает участия в нашем тосте с шампанским.

— Я сократил потребление, — говорит он, неловко опираясь на левую ногу.

— Это так? — говорит Эмма, довольная и удивленная.

— Да, — Том пожимает плечами. — Подумал, что я тоже могу, врачи все равно заставили меня пройти детоксикацию в больнице.

Я миллион раз благодарю его за всю его тяжелую работу и еще раз приношу извинения за несчастный случай.

— Рискованная работа, — говорит Том, но я замечаю, что он не задерживается дольше, чем нужно, и за все время своего визита не подходит ко мне ближе чем на десять футов.

Похоже, он меня боится.

Что заставляет меня думать, что Том подозревает, что Дейн приложил руку к его несчастному случаю, так же сильно, как и я.

* * *

В ночь перед Хэллоуином я отправляюсь в Гримстоун за новыми припасами, сначала заезжая в хозяйственный магазин, чтобы купить еще тиковых планок. Я работала над своим маленьким сайд-проектом украденными минутами то тут, то там.

Когда я заканчиваю ходить по магазинам, еще только восемь часов, а мне некуда идти. Я направляюсь в «Резак тумана» выпить, надеясь набросать следующий этап своего проекта в маленьком блокноте, где я храню все свои дизайнерские идеи.

Один напиток превращается в шесть, пока я борюсь с точными размерами моего дизайна. Клиенты приходят и уходят вдоль стойки, и я едва замечаю, когда симпатичная рыжеволосая женщина садится рядом со мной, пока она не заглядывает через мое плечо на эскиз.

— Вы художник?

— Нет... — я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закрыть блокнот в смущении. — Это дизайн беседки.

— О, хорошо... — она наклоняет голову, чтобы получить полный обзор. — Ты собираешься ее построить?

— Таков план — это немного сложнее, чем я ожидала. Я пытаюсь переплести планки, чтобы получился узор...

Я переворачиваю книгу, чтобы показать ей, думая, что она кажется мне знакомой, хотя я не уверена откуда, не думаю, что мы встречались раньше.

— Ну, это будет действительно красиво, когда будет готово, — любезно говорит женщина. — Я должна нанять тебя, чтобы ты сделала такой же для моего дома.

— С такими темпами, как у этого, я буду свободна на следующее Рождество.

Она смеется.

— Наверное, тогда я смогу себе это позволить. Кстати, меня зовут Энни.

Она протягивает руку. Я пожимаю ее, замечая, что костяшки ее пальцев сильно потрескались.

— Не обращай на это внимания, — говорит она. — Это не заразно. Я работаю в офисе коронера, и у меня аллергия на некоторые химические вещества, которые мы используем. Я весь день мажу руки защитным кремом, но все же…

— Ты сестра Ронды! — кричу я, пугая ее.

— Ну да, — говорит она, и ее улыбка медленно возвращается. — Но как ты узнала?

— Она как-то упоминала тебя, — мой мозг работает как сумасшедший. — Я хожу туда постоянно, в хозяйственный магазин, я имею в виду.

— Бедная Ронда, — хихикает Энни. — Лу заставил ее открыть это заведение, и она так и не простила его. Она хотела открыть цветочный магазин. Для меня это не имело бы значения, потому что у меня тоже аллергия на цветы. Мужчины все равно всегда дарят их мне, что похоже на принуждение. Иногда я...

Она продолжает в том же духе в течение минуты, дружелюбно болтая. Судя по пустым бокалам из-под вина, стоящим перед ней, я бы предположила, что Энни уже пару часов как отпросилась с работы.

Я едва дышу, потому что только что поняла, что это та самая сестра, которая показала Ронде отчет коронера Лайлы Коветт и заронила ей в голову мысль, что Дейн сфальсифицировал постановление.

Мне ужасно хочется спросить ее об этом, но я не хочу ее отпугивать — я почти уверена, что она потеряла бы работу, если бы кто-нибудь в HIPPA¹¹ узнал, чем она поделилась со своей сестрой.

Итак, как я могу заставить ее снова вывалить всю грязь?

— Позволь мне угостить тебя выпивкой, — говорю я, жестом предлагая бармену налить еще.

— Не знаю, стоит ли, — хихикает Энни. — Я уже выпила немного. А, ладно, выкручивай мне руки...

Спустя еще три бокала шардоне она поет как птичка, глаза у нее такие затуманенные, что она едва держится на своем барном стуле.

— Ну, — шепчет она, ее дыхание щекочет мне ухо. — Первое, что я заметила в отчете, это то, что в нем было всего две страницы, что было странно, потому что обычно подобные дела были бы намного толще. Чего-то не хватало, бланков, тестов и полного официального отчета. Коронер сказал мне не беспокоиться об этом. Но я также заметила, что у папки на корешке была наклейка неправильного цвета — мы используем цветовые коды для обозначения типа смерти, а у этой была синяя наклейка, хотя она должна была быть розовой.

— Итак, что произошло на самом деле? — спрашиваю я, наклоняясь ближе, мое сердце бьется болезненно и неровно. — Как на самом деле умерла его жена?

— О, это была не жена, милая, — Энни делает большой глоток вина и медленно моргает, как будто это поможет вернуть все размытое в поле зрения. — Отчет, который они изменили, касался его маленького сына.

— Оу, — такое ощущение, что пол под моим стулом опустился на несколько футов. — Что с ним случилось?

— Ну, я точно не знаю... — Энни тихо икает. — Но вот что я скажу, если бы у этого ребенка действительно был менингит, в папке был бы образец вируса и розовая наклейка на корешке. Но поскольку они использовали синий... Я предполагаю, что он утонул.

— Утонул?

— Верно, — она твердо кивает. — Как и жена.

* * *

У меня кружится голова, когда я выхожу из бара, и не только потому, что я присоединилась к Энни и выпила слишком много.

Я пытаюсь решить, что делать с тем, что она мне только что сказала, и должна ли я ей верить.

И если я ей верю, то что, черт возьми, это значит?

Если ребенок Дейна утонул, почему он сказал мне, что умер от менингита?

Может быть, потому, что они оба утонули, звучит чертовски подозрительно…

Действительно ли возможно, что Дейн — просто хладнокровный убийца, который держал свою жену и сына под водой голыми руками? Те же самые великолепные руки, которым я была так благодарна за то, что они ласкали мое тело?

От этой мысли меня бросает в пот и подташнивает настолько, что я останавливаюсь и прислоняюсь к железному фонарному столбу. Гримстоун выглядит более старомодным, чем когда-либо, с тюками сена, сложенными у стен зданий, повсюду натянутой искусственной паутиной, пугалами, угрожающими голубям, и ведьмиными метлами, прислоненными к дверным проемам.

Это все атрибуты притворного ужаса в месте, которое, по словам Дейна, является эпицентром настоящих событий.

Ты нехороший человек, Реми…

Это то, что все здесь говорят — Дейн Коветт убийца.

Так почему же он выглядел таким обиженным, когда я обвинила его в нападении на Тома?

Это было так, словно я ударила его ножом в грудь.

Голос Джуда шепчет мне на ухо:

Ты плохо разбираешься в людях, Реми.

Ты видишь только то, что хочешь видеть…

Я сильно качаю головой.

Это больше не правда.

Я собираюсь увидеть то, что прямо передо мной. Я собираюсь разобраться с этим. Должен быть способ узнать, что здесь происходит, действительно знать, а не просто догадываться.…

В аппаратной Лу все еще горит свет. Повинуясь импульсу, я перехожу улицу и легонько стучу по стеклу.

Лу открывает дверь, Ронды нигде не видно.

— Ну, привет. Не видел тебя целых два часа.

Лу, как я выяснила, просто душка — каждый раз, когда я прихожу, он показывает мне свои любимые составы для шпаклевки. И Ронда тоже не так уж плоха, когда Дейна нет рядом.

— Лу, — нерешительно говорю я. — У вас случайно нет камер наблюдения?

Глава 27

Дейн

Стук в мою дверь в восемь часов утра заставляет мое сердце подпрыгнуть. Я думаю, что это, должно быть, Реми, потому что Атлас не пришел бы в это время дня, а больше сюда вообще никто не приходит.

Неловко, как быстро я скатываюсь с кровати, натягиваю штаны и сбегаю вниз по лестнице.

Я ненадолго останавливаюсь в гостиной, приглаживаю волосы, делаю несколько вдохов, чтобы не было так заметно, как я бежал.

Я пытаюсь сказать себе, что ей лучше быть готовой к извинениям, но я уже знаю, что поцелую ее в ту же минуту, как она откроет рот.

Недели, прошедшие с тех пор, как мы разговаривали в последний раз, были чертовски мучительными, и каждый проблеск ее ревущего по дороге «Бронко» был не чем иным, как пыткой. Она даже не смотрит в мою сторону, когда проезжает мимо, твердо уставившись вперед на дорогу.

Моим единственным утешением было то, что никто не ездил в другую сторону к ней домой, кроме Эммы и иногда Джуда на своем мопеде в неурочное время дня и ночи.

Если раньше я думал, что мне одиноко, то это ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас, когда попробовал кое-что другое. Будь проклята Реми за то, что разбудила меня в моем гробу только для того, чтобы пронзить мне сердце.

Мне горько и обидно, но я прощу ей все, если она только взглянет на меня с надеждой. Черт, я прощу ее просто за то, что она здесь…

Но когда я открываю дверь, вместо Реми меня встречает высокий светловолосый мужчина недовольного вида.

— Эй, — говорит он, бросив взгляд на мою обнаженную грудь. — Извини, что беспокою тебя, но я, кажется, ничего не могу найти на этих чертовых проселочных дорогах. Ты знаешь, где я могу найти Реми Хейз?

— Может быть, — я рассматриваю каждую деталь этого чувака, от его слишком обтягивающих джоггеров до новенького блестящего грузовика. — Зависит от того, кто спрашивает.

— Гидеон Прайс, — говорит он, выпячивая грудь, как будто пытается сравняться с моей. — Ее жених.

— Хм. Забавно, что ты не знаешь, где живет твоя невеста.

Гидеон краснеет.

— Я знаю, где она живет, — воинственно заявляет он. — Она в старом доме своего дяди. Я просто не знаю, как найти его в этой дерьмовой глуши.

— И ты подумал, что я могу помочь, раз я живу в этой дерьмовой глуши.

— Да, — говорит Гидеон ровным голосом, без малейшего смущения.

— Гидеон… Гидеон... — говорю я, как будто пытаюсь вспомнить. Затем щелкаю пальцами. — О, точно, ты тот, кто изменил ей.

Гидеон дергается, как будто я дал ему пощечину.

— Извини, кто ты, черт возьми, такой на самом деле?

Я бы хотел сказать, новый парень Реми, но даже я не могу заставить эту чушь петь. Даже с целью позлить этого тоже.

— Не беспокойся об этом — беспокойся о том, какого хрена я вообще стал бы показывать тебе, где она живет?

— Как насчет того, что я, блять, никогда не изменял, для начала? — кричит Гидеон. — Не то чтобы это тебя касалось!

Несмотря на то, что от него разит придурью, в его тоне есть что-то праведно оскорбленное, что заставляет меня замереть на полсекунды.

Мой мозг работает, обдумывая несколько различных сценариев.

Чего бы мне действительно хотелось, так это немного больше информации.

Поэтому я смягчаю свой тон, сдерживаю агрессию, даже изображаю нотку извинения.

— Ты прав, это было за гранью дозволенного, — я выхожу из дома, аккуратно закрывая за собой входную дверь. — Почему бы тебе не пойти со мной?…Я могу показать тебе, куда идти.

Глава 28

Реми

Стук во входную дверь заставляет меня проснуться. Обычно я встаю рано, но прошлой ночью я ворочалась из-за серии кошмаров, настолько изнурительных, что мне практически пришлось выжимать пот с простыней.

Несмотря на то, что уже далеко за полдень, такое чувство, что я вообще не спала. В голове у меня пульсирует, и я серьезно сожалею о том, сколько шардоне мне пришлось выпить с Энни, чтобы заставить ее выложить все начистоту.

Стук раздается снова, громче и настойчивее.

— Ладно, ладно, — ворчу я, скатываясь с кровати на пол, чтобы поползать вокруг и поискать свои штаны.

На самом деле я не задумывалась о том, кто может быть за дверью, и когда я вижу высокую мужскую фигуру через стекло, мое сердце замирает. Я не должна была бы хотеть, чтобы это был Дейн, но это именно то, на что я надеюсь, хотя ничего не изменилось — это по-прежнему его слово против слов всех остальных, и то, что я чувствую, противоречит тому, как все выглядит.

Когда я открываю дверь, меня неприятно удивляет разъяренное лицо шерифа Шейна. Я предполагаю, что он ворчит, потому что что-то заставило его пропустить тройную порцию вафель с двумя его лучшими помощниками, не говоря уже о том удовольствии, которое он получает, чертовски раздражая Эмму, разбрасывая пакетики сахара по всему столу каждый раз, когда наливает свежую чашку кофе.

— Чем я могу вам помочь, шериф? — говорю я таким же тоном, каким посоветовала бы ему подольше погулять по краю Гранд-каньона.

— Вы узнаете эту машину? — он поднимает свой телефон, чтобы показать мне изображение блестящего синего грузовика.

— Я так не думаю... — это похоже на грузовик Гидеона, но этого не может быть, потому что грузовик Гидеона вернулся в Новый Орлеан.

— Как насчет водителя? — он проводит большим пальцем, чтобы переключиться на следующее изображение, зернистый снимок водительских прав. На этот раз невозможно отрицать лицо Гидеона или его полное имя и дату рождения, напечатанные ниже.

— Это Гидеон... — у меня появляется очень плохое предчувствие. — Мой бывший. Почему вы…

— Вопросы буду задавать я, — Шериф Шейн прерывает меня. — Когда вы в последний раз с ним разговаривали?

— Месяц или около того назад, он написал мне смс, но я не ответила.

— Почему?

— Потому что мы расстались, — мое беспокойство растет. Я обхватываю себя руками, пытаясь успокоиться. — Вы можете просто сказать мне…

— Конечно, — Шериф улыбается так, что мне это ни капельки не нравится. — Почему бы мне не зайти внутрь, чтобы мы могли поболтать?

Это совсем не то, чего я хочу, но совершенно очевидно, что шериф не собирается говорить мне ни хрена, стоя на моем крыльце.

Я отступаю в сторону, чтобы дать дорогу его широкоплечему телу. С того момента, как он переступает порог, он осматривается совсем по-другому, чем во время своего последнего визита. Тогда он едва ли потрудился посмотреть, куда я указала. Теперь его глаза шарит по полу, стенам, даже потолку, что-то выискивая…

В поисках улик.

У меня по спине пробегает холодок.

— С Гидеоном все в порядке?

Шериф указывает на мой диван.

— Присаживайтесь.

Я опускаюсь на подушки, состоящие в основном из пыли и пружин.

Шериф занимает место в кресле напротив.

— Итак, вы вчера вообще не видели Гидеона и не разговаривали с ним?

— Нет, — я решительно качаю головой. — Я не видела его несколько месяцев.

— Что ж, это интересно, — Шериф облизывает палец и переворачивает страницу в своем блокноте, не сводя с меня глаз. — Потому что мы нашли его грузовик брошенным примерно в двух милях отсюда. Люди в городе сказали, что он искал тебя — ты уверена, что он не заскочил к тебе даже на минутку?

— Нет! Я даже не знала, что он придет! Мы расстались, и я заблокировала его.

Глаза шерифа блестят, и он что-то записывает.

— Какова была причина разрыва?

— Он… — не говори ему, что он изменял. — Храпел.

— Он храпел? — Шериф приподнимает бровь.

— Как свинья, — твердо говорю я.

— И это было дружеское расставание?

— Чрезвычайно, — вру я.

— Угу.

Шериф записывает что-то, что совсем не похоже на то, что я сказала.

— Что он здесь делал? — мое сердцебиение продолжает учащаться, и конца этому не видно. — Вы сказали, что он искал меня?

— Видимо, так, — Шериф встает, застегивая ремень. — Как насчет того, чтобы я осмотрел территорию? На случай, если он заблудился...

Проще всего было бы сказать «да», чтобы доказать, что мне нечего скрывать. Но я видела слишком много серий «Закона и порядка», чтобы позволить копу обыскать мой дом — не без ордера. Особенно копу, который ненавидит меня так сильно, как этот.

— Я так не думаю.

— Почему нет? — губы Шерифа изгибаются, как у Элвиса. — Тебе есть что скрывать?

Да — съестные припасы, нижнее белье и вибратор разбросаны по моей кровати.

— Нет, — я засовываю руки в карманы и встаю. — Я просто знаю свои права.

— Твои права, — Шериф усмехается, как будто это ругательство. Для него, вероятно, так оно и есть. — Позволь мне рассказать тебе о твоих правах, маленькая леди. С того момента, как ты появилась в городе, ты доставляла мне одни неприятности. И теперь это звучит так, как будто твой бывший парень пропал… на что ты имеешь право, так это гнить в тюремной камере до конца своей жизни, если он не появится живым и невредимым к завтрашнему дню. Кому нужен судья, присяжные или судебный процесс, верно?

Шериф поправляет шляпу чуть прямее на своей вспотевшей голове.

— Я уверен, что очень скоро увижу тебя.

Глава 29

Реми

🎶 Fangs — Younger Hunger

Собственный город Гримстоун выглядит как внутренность дома с привидениями — призраки из простыней свисают с фонарных столбов, на улицах скапливаются сугробы листьев, а сотни тыквенных фонариков мерцают в каждой оконной раме и дверном проеме вдоль главной улицы.

Большинство магазинов вынесли свои товары на тротуары, поэтому сладкие ароматы яблок в карамели и сливочной помадки смешиваются с попкорном, оладьями на гриле и тыквенным сидром, только что налитым из бочонков, сложенных рядом с пивоварней.

Улицы заполнены людьми в костюмах, включая десятки вариаций городского талисмана, мистера Боунса. Двадцатифутовый мистер Боунс из папье-маше возвышается в конце Мейн-стрит, его скелетообразные руки раскинуты в стороны, а челюсть отвисла, демонстрируя все свои костяные зубы.

Эмма одета как секси Пеннивайз, а я — ведьма Скарлетт, потратив большую часть дня на создание собственного головного убора. Я ищу Джуда среди множества мистеров Бонсов, но не вижу его светящейся в темноте краски.

Том пришел как лесоруб, вероятно, чтобы носить одну из своих бесчисленных рубашек в клетку. Он приклеил бумажный топор сбоку к одному из своих костылей, а бумажную сосну к другому.

Олдос и Эми одеты как близнецы из «Сияния».

— Почему у тебя ноги лучше, чем у меня? — спрашивает Эми, хмуро глядя на стройные икры своего брата.

— Потому что я время от времени хожу гулять, — говорит Олдос.

— Я хожу пешком по всему этому чертову курорту! Таская швабру.

— Тогда, я думаю, это просто лучшая генетика, — он посылает ей воздушный поцелуй.

В одной руке у меня яблочный пончик, в другой обжигающе горячая чашка какао, так что я счастливее, чем когда-либо, даже после того, как три копии «Мистера Бонса» чуть не столкнули меня с тротуара. Горячее какао выплескивается на мои кроссовки.

— Осторожнее! — рявкает Эмма.

Мистеры Боунсы поворачиваются и молча смотрят на нас сквозь темные отверстия в своих масках скелетов.

— Мурашки по коже, — Эмма протягивает мне пачку салфеток, чтобы вытереть обувь.

Три скелета что-то бормочут друг другу, один из них издает низкий, уродливый смешок, когда они идут дальше по тротуару.

На другой стороне улицы чумной доктор наблюдает за происходящим, его черный, как у ворона, клюв повернут в мою сторону, его длинный плащ стелется по земле.

Мне приходит в голову, что в этих костюмах мог разгуливать кто угодно — Дейн или, может быть, даже Гидеон…

Меня немного пугает, что Гидеон нашел меня здесь, в Гримстоуне. Я никому не говорила, куда мы направляемся. Как долго он меня искал?

Гидеон никогда не казался неуравновешенным человеком — во всяком случае, его потребность все перепланировать сводила меня с ума. Ему даже не нравилось покупать билеты в кино в последнюю минуту.

Но я бы тоже не ожидала, что он мне изменит. И он так и не признался в этом — он продолжал лгать мне в лицо, как психопат, даже когда отрицать это было уже невозможно.

Он действительно проделал весь этот путь сюда, чтобы попытаться убедить меня принять его обратно?

Или он здесь по еще более хреновой причине…

Что, если он пробыл в Гримстоуне дольше, чем я думаю?

Что, если он последовал за мной сюда несколько недель назад…

— Что не так? — говорит Эмма.

В моей голове проносятся дикие теории — что, если Гидеон — тот, кто морочит мне голову? Что, если он вовсе не пропал, а просто ждет, наблюдает, выжидает своего часа?

— Шериф постучал в мою дверь этим утром, — говорю я ей. — Он сказал, что нашел грузовик моего бывшего парня.

— Здесь?

— Да, примерно в двух милях от моего дома.

— Ты знала, что он приедет?

Я качаю головой.

— Может быть, он пытался дозвониться мне, но я заблокировала его.

Я рассказала Эмме все о Гидеоне, так что мне не нужно снова заполнять предысторию.

— Где они нашли его машину? — Эмма лукаво смотрит на меня. — Где-нибудь поблизости от дома Дейна?

— Не начинай это снова.

— Почему нет?

— Потому что, во-первых, мы больше даже не встречаемся, — от того, что я произношу это вслух, у меня сжимается желудок. Мне не нравится то, что я сказала Дейну, и мне становится еще хуже, когда я вспоминаю выражение его лица.

Но он солгал мне. Энни сказала мне — его ребенок умер не от менингита.

Я не знаю, почему он солгал, но я устала быть с кем-то, кому не могу доверять.

Любовь, доверие и уважение — у вас не может быть одного без другого.

— Я просто говорю, что с Дейном Коветтом случается чертовски много несчастных случаев... — Эмма бросает взгляд на своего кузена. — Включая Тома.

Мой желудок снова виновато сжимается. Я так и не сказала Эмме, что это выглядело так, будто потолочные балки были распилены. Я сказала себе, что не уверена, это старый дом…они могли просто сломаться таким образом…

Ты боишься правды.

Я чувствую это каждый раз, когда пытаюсь сложить кусочки воедино... тревожную панику, которая нарастает и нарастает, пока я не запихиваю все это в себя и не захлопываю дверь в своем сознании.

Чего я так боюсь?

Я не знаю.

Я этого не понимаю.

Я сама себя не понимаю.

— О, а вот и Хелена! — Эмма указывает. — Давайте погадаем на картах Таро.

Хелена сидит возле своего магазина, одетая как гадалка, с нее свисают шали и золотые украшения. В последний раз, когда я навещала ее, на ней были только штаны для йоги.

— Садись, садись! — зовет она.

— Ты первая, — Эмма подталкивает меня вперед.

— Где твоя пара? — спрашивает Хелена, когда я усаживаюсь за ее маленький круглый столик, накрытый фиолетовой скатертью.

— Они расстались, — говорит Эмма с раздражающей веселостью.

— Разве ты не должна уже знать об этом? — поддразниваю я Хелену.

— Я еще не раскрыла карты, — говорит она с большим достоинством. — Дайте духам время сделать свою работу.

Она протягивает мне свою колоду карт, красиво украшенную на обратной стороне серебряными звездами и лунами.

— Пока ты тасуешь, постарайся удержать в голове свою проблему...

Я делаю, как она велит, неуклюже разрезаю карты и тасую их несколько раз, пытаясь решить, какую именно проблему я хотела бы решить.

К сожалению, в моей голове крутится около дюжины разных вопросов…

Как уговорить Джуда поступить в колледж…

Как закончить ремонт в срок и в рамках бюджета…

Как избежать ареста нашим шерифом из гестапо…

Как перестать думать о Дейне каждую минуту дня…

Как научиться доверять себе, чтобы я знала, кому еще я могу доверять?…

— Готова? — спрашивает Хелена.

— Думаю, да...

Она раздает семь карт.

— Первые три представляют ваше текущее состояние, — говорит она, переворачивая их.

Названия карточек написаны внизу серебряным шрифтом:

Дурак.

Королева кубков.

Дьявол.

Я смотрю на последнюю карту, крылатое чудовище с рогами и копытами.

— Интересно... — Хелена наклоняет голову, просматривая изображения.

— Это выглядит не очень хорошо, — я уже жалею, что участвую в этом.

— Нет, нет, это неплохо... — Хелена говорит совершенно неубедительно. — Дурак представляет собой потенциальную оплошность, падение в неизвестность...

Конечно же, Дурак примостился прямо на краю обрыва, выглядя так, словно в любой момент может сойти с него, поскольку он смотрит в пустоту.

— Это мое текущее состояние?

— Что ж, давайте продолжим, — поспешно говорит она. — Королева кубков предлагает безусловную любовь. Она чрезвычайно чуткая — иногда до крайности.

Эмма приподнимает оранжевую бровь и одними губами смотрит на меня, как будто мне нужно напоминание.

— И что это значит? — указываю я на козлоголового Дьявола.

— Дьявол — это теневая сторона каждого из нас, — серьезно говорит Хелена. — Тьма, которую мы несем в себе.

Я не чувствую, что все это помогает. На самом деле, я бы предпочла остановиться, но осталось перевернуть еще четыре карты.

— Эта карточка представляет твою проблему... — Хелена переворачивает центральную карточку, открывая изображение человека, болтающегося вверх ногами на одной ноге. — Повешенный... это означает, что вы не в состоянии помочь себе.

Мой желудок сжимается. Именно так я себя и чувствую — как будто я подвешена за лодыжку над пропастью, и что бы я ни делала, как бы усердно я ни работала, кажется, лучше никогда не становится…

— Итак, что я должна делать?

Хелена переворачивает последние три карты:

Три меча, вонзенные в окровавленное сердце.

Двое влюбленных, заключенных в объятия.

И, наконец... мрачный жнец в темном плаще, верхом на лошади-скелете.

— Это символизирует твое будущее, — говорит она.

— Мое будущее — смерть?

Хелена издает слегка нервный смешок.

— Не всегда. Не обычно! Тройка Мечей означает расставание или разрыв важных отношений. Влюбленные олицетворяют выбор, а также романтику. И Смерть... это может означать гибель проекта, плана или отношений, не всегда физическую смерть! Коса жнеца перерезает нить, связывающую нас с прошлым, позволяя нам двигаться вперед, потому что нам больше нечего терять...

Я действительно не понимаю, как все это может помочь. Я в еще большем замешательстве, чем когда-либо, и в еще большей депрессии.

Эмма видит мое мрачное выражение лица и вытаскивает меня из-за стола.

— Давай! Пойдем потанцуем!

— Разве ты не хочешь, чтобы тебе прочитали карты?

— Хелена читала мои миллион раз.

Я позволяю Эмме тащить меня за собой. К тому времени, как мы разделили пакет кукурузы и целый час танцевали на городской площади, я начинаю чувствовать себя немного лучше.

🎶 Hush — The Marías

Селина присоединяется к нам, одетая как Урсула, в платье без бретелек с подолом в виде щупалец, которое демонстрирует впечатляющие рукава с татуировками, спускающимися по обеим ее рукам. Том пытается танцевать, но ему мешают костыли, и в итоге он сидит в сторонке, угрюмый, пока я не покупаю ему оранжево-черный снежный рожок.

— Извини за твою ногу, — я извиняюсь в сотый раз, испытывая чувство вины.

— Ах, все не так уж плохо... Всего две недели, — он пинает один из своих костылей, опрокидывая его. Я поднимаю его для него и прислоняю к груде тюков сена, которые он использует в качестве стула.

На другой стороне площади чумной доктор снова наблюдает за мной.

Вечеринка становится безумной, люди заполняют площадь так, что едва остается место для движения, не говоря уже о танцах. В воздухе витает густой запах тыквенного сидра. Возгласы и крики, доносящиеся из парка, стали дикими, как стая волков.

Кто-то сильно шлепает меня по заднице.

— Что за хрень! — я резко оборачиваюсь и вижу ухмыляющегося мне мистера Боунса.

Я подумываю о том, чтобы врезать по его жуткому лицу скелета, пока он не натягивает маску, и я понимаю, что это всего лишь Джуд.

— Я чуть не отделала тебя, идиот!

— Тогда ты бы не получила свой напиток, — он протягивает мне бутылку сидра с уже откупоренной крышкой.

— Где ты был?

— Влип в неприятности.

— Какого рода неприятности? — нервно спрашиваю я. — Потому что шериф уже был у меня в заднице этим утром...

Джуд не выказывает ни малейшего беспокойства, потягивая свой сидр.

— Зачем?

Я ввожу его в курс дела, оглядываясь на чумного доктора, который все еще стоит на краю площади, нацелив клюв прямо на меня. Я не могу отделаться от мысли, что это, возможно, Дейн.

Или Гидеон…

Когда он добрался до Гримстоуна? И где он сейчас? Мог ли Дейн действительно причинить ему вред?

Да, конечно, он мог. Вопрос в том... стал бы он?

Эмма права — слишком много совпадений, слишком много несчастных случаев…

Где-то глубоко в моем мозгу играет призрачное пианино…

— Я действительно начинаю сходить с ума, — шепчу я Джуду.

— Ах, Гидеон появился. Он, наверное, пьян в каком-нибудь баре, улюлюкает, потому что ты не примешь его обратно.

— Но что, если кто-то причинит ему боль?

— Кто? — спрашивает Джуд, и я вспоминаю, что даже не говорила ему, что встречаюсь с Дейном. Боже, я такая задница. Джуд не стал бы скрывать от меня что-то подобное.

Если окажется, что Дейн действительно опасен, то это значит, что я подвергла риску и Джуда тоже. И, возможно, Тома и Гидеона тоже... Во всем, что случилось, была бы моя вина.

Я допиваю свой сидр, мое беспокойство растет.

— Хочешь потанцевать? — Селина спрашивает Джуда.

— Может быть, позже, — он опускает маску и исчезает в толпе.

— Прости, — я приношу извинения Селине от его имени. — Он на самом деле не любит танцевать.

— Твой брат милый, — говорит Эмма. — Жаль, что он маленький засранец.

— Расскажи мне об этом, — я заставляю себя улыбнуться, хотя мне не нравится, что Эмма так говорит о Джуде. Может, он и говнюк, но он мой маленький говнюк — я и Джуд против всего мира.

У меня горит в груди, и я чувствую себя немного неуверенно на ногах — должно быть, я слишком быстро выпила тот сидр. Или те два напитка, что я выпила раньше.

— Я лучше присяду ненадолго, — говорю я Эмме.

— Конечно, — вместо этого она поворачивается и танцует ближе к Селине.

Я направляюсь в ту сторону, где сидел Том, но его тюки с сеном теперь заняты четырьмя девушками, одетыми как черепашки-ниндзя, с цветными повязками на голове, пластиковым оружием и зелеными мини-юбками. Тома и его костылей нигде не видно.

Я немного спотыкаюсь. Мистер Боунс в светящемся в темноте костюме хватает меня за руку, помогая устоять на ногах.

— Спасибо, Джуд, — бормочу я. — Я не очень хорошо себя чувствую...

Он помогает вытащить меня из удушливой толпы людей на более свежий воздух.

Мои ноги подкашиваются, и кажется, что ступни вросли в мокрый цемент. Каждый шаг отнимает у меня всю энергию и сосредоточенность, пока я почти ничего не вижу, кроме дорожки в нескольких дюймах перед собой.

Уличные фонари гаснут. Я иду по хрустящим листьям, по земле, которая больше не заасфальтирована.

— Эй... — мой голос звучит хрипло. — Где ты...

Второй мистер Боунс появляется у другого моего локтя, таща меня за собой с удивительной силой. Каждый больно сжимает мою руку, и каждый, как я понимаю с тошнотворным содроганием, чертовски крупнее Джуда.

— Кто... что вы…

Я пытаюсь упереться пятками в землю, высвободить руки, но они тащат меня с удвоенной скоростью, вглубь парка, где деревья растут близко друг к другу и совсем нет уличных фонарей.

Один из них швыряет меня под дуб. Мой затылок ударяется о основание ствола, и внезапно три мистера Боунса окружают меня, их раскрашенные маски-черепа сдвинуты набок, черные дыры их глаз уставились на меня сверху вниз.

— Смотрите, что мы нашли..., — говорит третий и самый крупный мистер Боунс, его голос ужасно знакомый. — Маленький нарушитель спокойствия...

Он наклоняется, тянется ко мне. Я бью обеими ногами так сильно, как только могу, ударяя его в центр его уродливой ухмыляющейся маски. Его нос издает тошнотворный треск, и из-под ладони, которой он прижимает лицо, брызжет кровь, когда он воет:

— Ах ты, маленькая сучка!

Один из его друзей сильно пинает меня в спину, а другой хватает меня за руки. Я кричу и бью изо всех сил, но им требуется около двух секунд, чтобы усмирить меня. Я не смогла бы отбиться от одного из этих парней, не говоря уже о всех троих.

— Ты пожалеешь об этом, грязная гребаная пизда, — рычит самый крупный.

Даже когда он захлебывается собственной кровью, я узнаю его голос, а это значит, что у меня тоже есть неплохое представление о том, кто его приятели.

Он хватает меня за колени, разводит их в стороны, разрывая мои алые леггинсы. Нужно, чтобы мужчина по-настоящему обрушил на тебя свою силу, чтобы понять, насколько он сильнее — даже если он тяжело дышит, потому что не в лучшей форме.

Его приятели так сильно дергают меня за руки, что кажется, они вот-вот выскочат из суставов.

Толстые, цепкие пальцы ощупывают мое тело, оставляя синяки везде, к чему он прикасается, в то время как его вес вдавливает меня в грязь. Он возится со своей пряжкой, этим отвратительным ковбойским ремнем, который я слишком хорошо узнаю…

Я не могу остановить его. Не могу даже замедлить его.

Все, что я могу сделать, это сказать:

— Я полагаю, вы пытались предупредить меня... не так ли, шериф?

Он замирает, срывая с меня нижнее белье.

— Как она… — бормочет один из его друзей.

— Заткнись, — рычит шериф Шейн. — Это не имеет значения, она отсюда не уйдет.

Его мясистая рука сжимается на моем горле.

Чертовски блестяще, Реми. Когда ты научишься держать рот на замке?

Я думаю, прямо сейчас…

Он сжимает меня так, что у меня слезятся глаза, а деревья кружатся, как карусель. Светящиеся в темноте маски мистера Боунса кружатся вокруг меня, ухмыляясь, гогоча... Только теперь их, кажется, четверо, один низко пригнулся и наблюдает из кустов…

Я не могу кричать, не могу визжать, не могу дышать... Карусель вращается все быстрее и быстрее…

— Возьми это, сука, — ворчит шериф, наконец вытаскивая свой член из штанов.

Он шлепается мне на бедро, влажный, как слизняк.

Затем происходит сразу несколько вещей.

Фигура в черном размахивает веткой, как бейсбольной клюшкой, и обрушивает ее на голову шерифа сбоку. Парень, держащий меня за правую руку, поворачивается, чтобы посмотреть, что, черт возьми, происходит, и я пользуюсь возможностью ударить его в челюсть. Я вроде как промахиваюсь с первым ударом, но второй попадает точно в цель, отправляя его кувыркаться назад.

Парень слева от меня наносит ответный удар сбоку по моему черепу. Перед моим взором вспыхивают звезды, и теперь я не уверена, сколько вокруг мистера Боунса, потому что у меня все двоится в глазах.

Хотя это был довольно хороший удар, это была очень плохая идея, потому что чумной доктор отбрасывает свою ветку в сторону и с ревом набрасывается на моего противника, опрокидывая его на спину и снова и снова ударяя его по лицу обоими кулаками.

Маска с клювом сползает, и я вижу часть лица Дейна, его выражение искажено яростью, когда он снова и снова бьет лежащего ничком мистера Боунса.

Ошеломленная, я переворачиваюсь, и меня рвет на корни дуба. У меня кружится голова, и я едва могу подняться на четвереньки.

Картинки скачут вокруг меня, как фосфоресцирующее пламя: Дейн колотит парня, который ударил меня, его кулаки в крови. Самый маленький мистер Боунс бросается вперед, чтобы напасть на шерифа, ударяет его пять или шесть раз в грудь, почти быстрее, чем я успеваю заметить, затем откатывается в сторону. Тот, кого я ударил ногой в челюсть, роется в кармане.

Меня снова тошнит. Проползаю еще несколько футов.

Один из мистеров Боунсов, шатаясь, поднимается, держа в руке что-то яркое и сверкающее.

— Дейн! — кричу я.

Дейн поворачивается и ловит нож, когда тот опускается, его лезвие впивается ему в предплечье. Он издает сдавленный вопль.

Я подобрала ветку Дейна, но она тяжелее бейсбольной биты. Когда я замахиваюсь ею на последнего мистера Боунса, я даже близко не подхожу — ветка рисует дугу в пустом воздухе, ее вес разворачивает меня, так что я падаю на задницу.

Парень смеется, а затем издает испуганный хрюкающий звук.

Он смотрит вниз. Его собственный нож вонзился ему в живот.

— Черт... — говорит он, падая на колени.

Руки поднимают меня, руки, которые совсем не похожи на те, что рвали и дергали меня раньше.

Эти руки теплые и осторожные... Они поднимают меня, пока я не оказываюсь в объятиях Дейна, прижавшись щекой к его груди. Я вдыхаю его запах, который пахнет всем безопасным, всем, что мне нужно прямо сейчас, чтобы унять беспомощную дрожь в ногах.

— Ты в порядке? — он полностью снимает маску, чтобы я могла увидеть беспокойство на его лице. Я уже слышала это, ясно как божий день, в его голосе.

— Ты спас меня, — я смотрю на него, потрясенная и немного благоговейная.

Никто никогда раньше не спасал меня.

Мне всегда приходилось спасать себя самой.

— Эти ублюдки, — с горечью говорит Дейн. — Неудивительно, что они никогда не ловили людей за этим занятием.

— Подожди! — кричу я, заставляя Дейна опустить меня на землю, хотя я бы предпочла остаться в его объятиях. — Нам нужно сфотографировать...

Я хватаю свой телефон и сдергиваю маску с парня, которого избивал Дейн, того, кто ударил меня. Как я и ожидал, это один из помощников шерифа — тот, кто шептался и смеялся надо мной в тот день в кафе. Его лицо похоже на гамбургер, но я все равно делаю снимок, когда он стонет.

Я тоже снимаю маску Шерифа Шейна, планируя сфотографировать его глупую рожу в отключке. Но пустые глаза, смотрящие на меня снизу вверх, гораздо больше, чем просто без сознания.

— Он мертв, — говорит Дейн без необходимости.

— Но как…

Я убираю руку с груди шерифа, моя ладонь пропитана ярко-красной кровью.

— Пошли... — Дейн тянет меня за руку. — Нам нужно убираться отсюда.

Глава 30

Дейн

Эми позволяет мне вывести ее из парка. На самом деле, я наполовину несу ее — она шатается на ногах от шока и страха или от того, что слишком много выпила.

— Как ты меня нашел? — бормочет она.

— Я наблюдал за тобой весь вечер. Я думал, что Джуд отвезет тебя домой, и к тому времени, когда я понял, что это был не он, я потерял тебя в парке. Потом я услышал, как шериф визжит, как маленькая девочка...

Реми издает слегка безумный смешок.

— Я ударила его ногой в нос... Давно хотела это сделать.

— Ну, он получил свое...

Я думаю о крови, пропитавшей перед его мантии. Шерифа ударили ножом несколько раз — гораздо больше, чем было необходимо.

— Я этого не делала, — сразу же говорит Реми. — Я думаю…Я думаю, это сделал один из его парней.

— Один из помощников шерифа?

— Я… да. Может быть. Я не знаю, все кружилось, я ударилась головой о дерево, а потом этот парень ударил меня...

— Я видел это, — это все, что я видел в драке, потому что, как только он ударил Реми, у меня потемнело в глазах, и я прыгнул на него и бил до тех пор, пока не почувствовал, что мои кулаки вот-вот сломаются.

Я никогда не испытывал ничего подобного той ярости, которая охватила меня, когда я увидел, что эти ублюдки навалились на нее, а шериф расстегивал штаны…

Я бы разорвал их всех троих.

Мгновенно, весело, без угрызений совести.

Что немного, блять, пугает, потому что я никогда раньше даже не дрался.

Но я был там, готовый причинять боль и даже убивать.

Кроме… Я не думаю, что я на самом деле кого-то убивал.

И Реми тоже говорит, что она этого не делала.

Она цепляется за мою руку.

— Как ты думаешь, копы — это те, кто вламывался в мой дом? Шериф выписал мне штраф за превышение скорости в первый же день, когда я приехала в город. Возможно, это он все время издевался надо мной...

— Возможно.

Я чувствую, что мне нужно кое в чем признаться, и сейчас самое время это сделать.

Я смотрю Реми в глаза и говорю ей правду:

— Я никогда не играл на твоем пианино. Я не заходил в твой дом, не сразу... Но я наблюдал за тобой через окна. Это был я, смотревший на тебя сверху вниз в ночь грозы.

Реми останавливается на краю парка, поворачивается и смотрит на меня.

— Ты не заходил в мой дом… ни разу?

Я с трудом сглатываю.

— У меня действительно есть ключ. Эрни дал мне его много лет назад. Но я никогда не пользовался им, чтобы войти внутрь, до недавнего времени. И потом, я всего лишь вломился внутрь однажды… чтобы установить камеру.

Реми выглядит чертовски разозленной, и я не могу ее винить.

— Ты установил камеру в моем доме?

— Да.

— Где это?

— Внутри напольных часов в прихожей.

Она прижимает кулаки к глазницам и качает головой, издавая звук, похожий на смех.

— Что?

— Я почти положила свою камеру в то же самое место.

— Ты тоже установила камеру? Ты что-нибудь видела? — я не могу сдержать своего нетерпения.

— Нет, — ее руки и плечи опускаются. — Я ничего не засняла. Что заставляет задуматься...

Но она не заканчивает это предложение.

Вместо этого ее взгляд устремляется на меня.

— А как насчет тебя? Ты видел... что-нибудь?

Я сглатываю, заставляя себя сказать правду, и только правду.

— Однажды я увидел, как ты сбегала вниз за стаканом воды... без одежды.

Глаза Реми расширяются на несколько градусов. Она медленно выдыхает через нос.

— И… Я ждал и смотрел, как ты снова поднимаешься наверх, — признаю я. — А потом подрочил.

Реми ровно дышит, ее лицо густо порозовело.

Я не могу точно оценить уровень ее ярости. Все, на что я могу надеяться, это на то, что она простит меня.

Наконец, со стальным спокойствием она говорит:

— Что дает тебе право устанавливать камеру в моем доме?

— Я не имею права. И мне нет оправдания. Все, что я могу сказать, это мне жаль.

Реми слегка покачивается на ногах. Она бледна как мел, и на лбу у нее неприятная царапина. Я бы хотел убить этого шерифа снова, и его приятелей тоже.

Тихо и невнятно она спрашивает:

— Зачем ты это сделал?

— Потому что я беспокоюсь о тебе.

Это простая истина. И я молюсь, чтобы она могла это увидеть, или почувствовать, или просто знать, что это правда.

— Я забочусь о тебе, Реми. Я думаю, кто-то пытается причинить тебе боль, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя.

Ее глаза-бабочки изучают мое лицо. Она хочет мне верить, но я недостаточно последователен. Я не заслужил ее доверия.

Она смотрит на меня с такой тоской, но ее глаза наполняются слезами.

— Как я могу верить всему, что ты говоришь, когда ты мне солгал?

Это чертовски ранит меня, но это правда…Я солгал ей.

— Ты права, — я развел руками, всем сердцем желая вернуть все то дерьмо, что я сделал с Реми с того момента, как встретил ее. — Я был мудаком, когда мы встретились. Я облажался с тобой и ввел тебя в заблуждение. Я не ожидал, что у меня возникнут чувства к тебе. Я чертовски уверен, что не ожидал, что у тебя возникнут чувства ко мне. Если бы я мог вернуться назад и сделать все с самого начала, ты бы увидела, насколько по-другому я бы относился к тебе. Но я не могу. Так что позволь мне еще раз сказать тебе, прости. Я никогда больше не буду тебе лгать. И я не прошу тебя верить мне — я докажу тебе это. Посмотри, как я отношусь к тебе сегодня и с каждым днем продвигаюсь вперед... Позволь мне доказать, что я могу любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Я не хотел использовать это слово в конце, но когда оно произносится, мне кажется, что это правильно…

Я люблю ее.

Я понял это, когда весь вечер ходил за ней по пятам, наблюдая за забавными выражениями ее лица, слыша этот громкий, кудахчущий смех, наблюдая за ее ужасными танцами… Я знал, что наблюдаю за своим самым дорогим, любимым человеком — единственным, кто принес мне счастье за последние годы… моей совершенно несовершенной Реми.

И я понял это наверняка, когда увидел ее лежащей на земле, окровавленную, в меньшинстве, но продолжающую сражаться. Это был первый раз в моей жизни, когда я почувствовал желание не просто сражаться, но и убивать. Потому что я знал, что сделаю все, чтобы спасти ее.

— Я люблю тебя, — говорю я Реми.

Ее рот открывается в шоке.

— Мне нравится твой энтузиазм в работе и твое упрямство. Мне нравится, как ты понимаешь меня и как усердно ты работаешь, чтобы понять себя. Мне нравится, что ты храбрая, и ты дерзкая, и ты хочешь правды...

Я беру ее за руку и переплетаю свои пальцы с ее.

— Иногда правда чертовски ранит, и это пугает…Я не хочу признаваться тебе в тех дерьмовых вещах, которые я совершал, в том, как я облажался... потому что я боюсь, что ты не сможешь полюбить меня в ответ, если узнаешь, кто я на самом деле. Но ты вообще не сможешь любить меня, если не попробуешь.

Реми моргает, и две слезинки стекают по обе стороны ее лица, пока не соединяются под подбородком.

— Спрашивай меня о чем угодно, Реми. Я скажу тебе правду.

Ее ресницы влажные и черные вокруг ясных голубых глаз цвета залитого солнцем моря. Море, в котором я мог бы плавать вечно.

Она шепчет:

— Что случилось с Томом?

— Я был ревнивым ослом, — сразу говорю я. — Я затеял с ним драку и я бы подрался с ним.

— Я говорю о потолке в танцевальном зале. Кто-то перепилил балки.

— Я этого не делал. Я никогда не был у тебя на чердаке.

Реми закусывает губу, выражение ее лица обеспокоенное.

— А как же Гидеон? — выпаливает она.

— Что с ним?

— Где он?

Я замолкаю, чувствуя, что мы ступили на зыбкую почву.

Реми замечает мою нерешительность, и выражение ее лица смягчается. Она отступает от меня на полшага.

— Ты видел его, не так ли?

— Я…

— Правду, Дейн. Ты обещал.

Я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов.

Я не буду лгать Реми. Больше нет.

— Да, — признаю я. — Я видел его.

— О боже мой... — шепчет она.

— Но я не причинял ему вреда! Черт, Реми, я даже показал ему, где ты живешь... И у меня было сильное искушение этого не делать. Я хотел сказать ему, чтобы он возвращался в Новый Орлеан и держался подальше от моей дороги, но я старался больше не быть таким куском дерьма.

Она мне не верит. Я вижу это по ее лицу, замешательство и страх…страх передо мной.

Я делаю шаг к ней, и она вздрагивает. Вместо этого я останавливаюсь и стою неподвижно.

— Я не причинил ему вреда, — повторяю я. — Я никому не причинил вреда, — я киваю головой в сторону шерифа и его поверженных помощников. — Кроме этих придурков там, сзади.

— Мне нужно задать тебе последний вопрос... — губы Реми дрожат.

Я не знаю, о чем она собирается спросить, но я полон решимости ответить честно, чего бы мне это ни стоило. Другого шанса на доверие между нами нет.

— Как умер твой сын?

Давление на мою грудь становится мгновенным и сокрушительным, а искушение солгать — это черный ветер, воющий в моих ушах. Я не хочу говорить эту правду — я даже не хочу вспоминать о ней.

Это правда, которой я боюсь больше всего, потому что чувство вины может убить меня. Это может разорвать меня на части.

Но держать это внутри убивает меня каждый день.

— Он утонул, — выдыхаю я. — В нашей ванне.

Реми выдыхает, и ее плечи опускаются. Все ее тело расслабляется, и вместо страха и гнева остается только печаль.

— Мне жаль, — говорит она.

Слезы текут по моим щекам, горячие и обжигающие.

— Не отдавай мне сочувствие… это была моя вина.

Слова причиняют такую боль, что я едва могу их произнести, но они правдивы, и я говорю серьезно — я заслуживаю этих страданий и многого другого.

Горькая чернота внутри меня — это ледяной шторм, который бушует повсюду, замораживая и разрезая мои внутренности — онемение, затем боль, затем еще большее онемение в бесконечном цикле.

Я готов погрузиться в это, готов раствориться в буре, как делал это много раз до этого... пока Реми не обнимает меня. Она обнимает меня и прижимает к себе, все ее тепло вливается в меня от ее рук, обвивающих мое тело, и ее головы на моей груди.

Сначала я просто стою там, все еще оцепенев и не веря своим глазам. Но чем дольше она держит меня, тем больше ее спокойствие и сила побеждают бушующую черноту внутри меня.

Наконец, мои руки тоже обхватывают ее, и тогда круговорот становится вдвое сильнее, ее тепло перетекает в меня, а мое — в нее, пока наши тела не расслабляются, и мы больше не цепляемся друг за друга, как выжившие, мы просто обнимаемся, глубоко дыша в одном ритме.

— Расскажи мне, что произошло на самом деле, — умоляет Реми.

И в самый первый раз я рассказываю все это.

🎶 Love Story — Sarah Cothran

— Я любил Лайлу, и она любила меня. Но мы были молоды и незрелы и постоянно совершали ошибки. Все это казалось таким напряженным и романтичным, когда мы водили за нос наших родителей, сбежали, когда ей было всего девятнадцать, а мне двадцать... но мы были детьми, гребаными глупыми детьми, принимавшими глупые детские решения. Мы всегда ссорились, но ссоры стали намного сильнее, когда мы стали жить в одном доме, постоянно находясь на орбите друг друга. Я ревновал, когда она уходила днем без меня; она ненавидела, что я продолжал работать по ночам, когда ни один из нас на самом деле не нуждался в деньгах. Она кричала и крушила вещи, а я становился холодным и критичным и запирался в своем кабинете или брал дополнительные смены, чтобы отсутствовать всю ночь напролет, а потом спать днем...

Я с трудом сглатываю, вспоминая этот цикл, как он повторялся снова и снова... Мы извинялись и мирились, а потом была неделя, а иногда и всего пара дней воссоединенного блаженства, пока что-то не запускало одного из нас, и в одно мгновение нас снова бросало в ураган, который никогда не утихал, но был прямо там, поджидая нас, уже бушуя сильнее, чем в прошлый раз.…

— Лайла всегда была... непостоянной. Ее необузданность и страсть — вот что привлекло меня в ней. Но как только мы стали жить вместе, я увидел ее уродливую сторону и начал понимать, как мало она контролировала эту часть себя. Однажды она разбила часы, принадлежавшие моему дедушке — самую сентиментальную вещь, которая у меня была… Это действительно причинило мне боль. Я не мог поверить, что она так поступила, зная, что это значило для меня. После этого она рыдала и просила у меня прощения, и я простил ее, как всегда прощал, но количество времени, которое другая Лайла контролировала, начало увеличиваться, и то, что она делала, становилось все хуже и хуже… Когда она была самой собой, она плакала и умоляла меня помочь ей, но та другая часть ее, которая находится внутри каждого из нас, этот иррациональный разум, был в огне. И, подобно пожару, это бушевало и распространялось, потому что она не могла это контролировать — она никогда не контролировала это. Потом она перестала принимать лекарства. И я понял, что все было даже близко не так плохо, как могло бы быть.

Я помню тот день, когда нашел ее пузырьки с таблетками в мусорном ведре. Она всегда прятала их от меня. Тогда я впервые прочитал этикетки и понял, что за коктейль она принимала все это время — стимуляторы, депрессанты, обезболивающие, успокоительные лекарства...

— Без лекарств она впала в глубокую депрессию — перестала разговаривать со своей мамой, сестрой, друзьями. Тогда именно она не выходила из дома. Она начала говорить о том, что жизнь — это круизный лайнер, и независимо от того, находитесь ли вы на палубе, у бассейна или внизу, в котельной, разгребаете уголь, в конце концов круиз вам надоедает, и вы хотите сойти с него.… Я не знал, что делать. Иногда она снова казалась счастливой, даже маниакальной — она убирала весь дом и готовила столько еды, что хватило бы на целую армию. Но затем, час спустя, она рыдала на полу, потому что стейк подгорел или суфле упало… Я пытался уговорить ее пойти на терапию. Я сказал, что мы могли бы пойти вместе. Лайла ненавидела психотерапевтов, потому что ее родители заставляли ее ходить к психоаналитику, который пересказывал им все, что она говорила. Между нами все стало так плохо, я сказал, что она должна что-то сделать, или я ухожу — и тогда она сказала мне, что беременна.

Я слышу тихий вздох Реми. Она все еще обнимает меня, и я благодарен, что мне не нужно смотреть ей в лицо. Так мне легче высказать все это, пока я могу.

— Я хотел быть счастливым... но я был чертовски напуган. С каждым днем она становилась все более неуравновешенной — делала то, чего раньше никогда не делала. Она хотела, чтобы все окна в доме были открыты постоянно, даже когда шел дождь, потому что, по ее словам, она не могла жить без свежего воздуха… Она покрасила детскую в розовый цвет еще до того, как мы узнали, мальчик это или девочка, потому что, по ее словам, она знала, что у нее будет дочь, она чувствовала это...

Я снова пытаюсь сглотнуть, но в горле слишком сухо, мой кадык только дергается.

— Это была наша последняя ссора. Я сказал ей, что нам следует подождать с ремонтом, и она так расстроилась, кричала наверху лестницы, хватаясь за живот…Я испугался, что она может упасть. Испугался, что она может так расстроиться, что это каким-то образом навредит ребенку… После этого я позволил ей делать все, что она хотела. Мы перестали ссориться, но связь между нами только ухудшилась. Она пыталась скрыть от меня некоторые из своих самых странных поступков, а я пытался скрыть это от всех остальных. Я думал, что все будет хорошо, как только родится ребенок...

Я давлюсь собственным горьким смехом.

— Какую ложь я говорил себе. Когда родился Джеймс, все стало в тысячу раз хуже. Мать и сестра Лайлы навестили ее — она говорила со скоростью миля в минуту, полная энергии, как будто только что не родила. Она никому больше не позволяла держать ребенка на руках и продолжала расхаживать по комнате с Джеймсом. Ее мама отвела меня в сторону, попыталась поговорить со мной на кухне — я сказал, что с Лайлой все в порядке, просто она взволнована. После того, как они ушли, она потребовала сказать, о чем мы говорили. Я пытался объяснить, не втягивая никого в неприятности, но она была в ярости и после этого никого не пускала к себе. Она сказала, что они пытались забрать у нее Джеймса...

— Она была расстроена тем, что он мальчик? — спрашивает Реми.

— Я не уверен... Она была тихой после УЗИ, и она так и не перекрасила детскую, она оставила ее розовой... но она казалась счастливой, и она начала покупать одежду для мальчика...

Мои внутренности как кирпичи. Время — холодный черный колодец в моем сознании и неважно, в каком направлении я пытался плыть, я только продолжал тонуть…

— Она была зациклена на Джеймсе, она почти не выпускала его из виду… Она кормила его, пеленала, купала и меняла ему одежду, иногда по нескольку раз в день, разные наряды на завтрак, обед и ужин… Но иногда она стояла над его кроваткой и смотрела на него, пока он спал, и ее лицо становилось пустым… Я бы спросил, о чем она думала? И однажды она сказала... она сказала, что иногда, когда я стою наверху лестницы, я боюсь, что он соскользнет с перил... как будто мои руки просто разжимаются... и я знал, я, черт возьми, знал, Реми, что что-то не так.

Круглые голубые глаза Реми смотрят на меня снизу вверх, полные печали и сочувствия.

Сочувствия, которого я не заслуживаю.

Я кладу руки ей на плечи, как будто собираюсь оттолкнуть ее, но, похоже, у меня не получается. Я такой чертовски слабый.

— Мой сын прожил тридцать два дня, и каждый из этих дней я боялся за него. Я перестал ходить на работу, я перестал куда-либо ходить…Я просыпался снова и снова в течение дня и ночи, каждый раз, когда Лайла вставала, чтобы покормить его, я тоже выползал из постели и ждал за углом, прислушиваясь, иногда заглядывая внутрь... а она всегда просто сидела там, укачивала его, нянчилась с ним, заботилась о нем, как самая лучшая из возможных мам. Но я знал, я, черт возьми, знал, что он не в безопасности...

Руки Реми крепче обхватывают меня за талию. Она слегка дрожит, но не отпускает.

Я закрываю глаза и заставляю себя закончить.

— Однажды днем она кормила его грудью, читая книгу. Я читал на другом диване. Следующее, что я услышал, был крик, и моя голова дернулась вверх…

— Лайла выбежала из ванной голая, с нее капала вода на пол, она говорила, что он утонул, он утонул в ванне...

Реми обнимает меня так крепко, как будто ее руки — единственное, что удерживает меня от водоворота в моей груди, который хочет разорвать меня на части — вины, сожаления и горького, черного гнева на самого себя…

— Он утонул, — повторяю я. Я заставляю себя произнести это вслух. — Мой сын утонул, и это была моя вина, потому что я заснул. И еще больше моя вина, потому что я не поднял его и не вынес из того дома в момент, когда увидел, что Лайла смотрит на него с пустотой в глазах.

— Ты думаешь, она причинила ему боль? — шепчет Реми.

— Я не знаю! — я вою, хватаясь за собственное лицо, мои ногти впиваются в щеки. — Я не знаю, и, черт возьми, никогда не узнаю. Она сказала, что тоже заснула; она сказала, что это был несчастный случай. Но когда она посмотрела на меня, все, что я увидел в ее глазах, было чувство вины. Я не мог знать, что произошло на самом деле... потому что я больше не доверял ей.

— Мне так жаль, Дейн...

— Не извиняйся! — кричу я. — Не надо мне сочувствовать! Это все моя вина, каждая ложь, которую я говорил себе, каждая жестокая вещь, которую я сказал ей… это моя вина, что она вообще так облажалась. Это моя вина, что она родила ребенка, чтобы попытаться наладить отношения между нами. И это моя вина, что я не защитил его — это была моя единственная работа, обеспечивать его безопасность, и я потерпел неудачу. Я, черт возьми, подвел его...

Реми молча качает головой, по ее щекам текут слезы. Я пытаюсь оттолкнуть ее сейчас, потому что не выношу ее сочувствия, я его не заслуживаю, но она цепляется за меня сильнее, чем кажется.

— И хуже всего я подвел Лайлу, — мой голос хриплый, слезы капают с моего подбородка на волосы Реми. — Потому что это действительно мог быть несчастный случай, чертовски ужасный несчастный случай... Но я винил ее. Когда она обратилась ко мне за утешением, все, что она нашла, было осуждение.

Я должен сказать Реми эту последнюю часть, хотя она скручивает меня, как нож в животе.

— Я подделал свидетельство о смерти — попросил старого друга помочь мне. Он написал, что Джеймс умер от менингита. Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что произошло на самом деле. Но когда я рассказал Лайле… это было все равно, что признать, что я думал, что она сделала это нарочно. В ее лице виделось чистое предательство. Она перестала говорить о Джеймсе. Она перестала говорить со мной о чем бы то ни было. Перестала есть. Перестала ходить на прогулки...

Лайла отстранилась от меня, и я отпустил ее. Вместо того чтобы обратиться друг к другу с нашей величайшей болью, мы закрылись, как моллюски, и изолировались в нашем пустом доме.

Я никогда не слышал такой тишины, как когда Джеймса не стало. Он пробыл там всего месяц, но мои уши уже были настроены на его тихое бульканье и крики. Пустота без него была подобна бесплодию космического пространства.

— В последний день Лайла пригласила меня прогуляться. Я согласился, потому что прошло так много времени с тех пор, как она просила меня о чем-либо. С тех пор, как мы даже разговаривали друг с другом. Пока мы шли вдоль реки, она то и дело останавливалась, чтобы подобрать камешки. Я подумал, что это хороший знак... Раньше она собирала цветы, ракушки и красивые камешки, чтобы наполнять банки и украшать наш дом. Когда мы вернулись в наш двор, она сказала: Я еще немного погуляю… Я отпустил ее и вернулся в дом. Час спустя я начал беспокоиться… Я пошел искать ее...

Я не могу закончить. Моя голова опущена. Все, что я могу видеть, — это Лайла, лежащая лицом вниз в реке, в ее темных волосах запутались сорняки и ветки, карманы полны камней…

— Это моя вина, — повторяю я. — Полностью моя вина. И именно поэтому мне все равно, что все думают, что я убил ее. Я действительно, черт возьми, убил ее. Я испортил наши отношения, а потом я снова облажался, когда она больше всего нуждалась во мне. И я не уберег Джеймса, а это значит, что я совсем не такой отец. Он заслуживал лучшего. Они оба заслуживали.

— Возможно, они заслуживали, — говорит Реми, поднимая голову и заглядывая мне в глаза. — Но и ты тоже, Дейн. Ты тоже заслуживаешь лучшего.

— Почему? — я плачу, мой голос срывается. — Как я могу заслужить что-то хорошее после того, что я сделала?

— Потому что ты человек, — ее глаза останавливаются на моих, ясные, как море. — И люди совершают ошибки. Каждый из нас. Разве не это ты мне говорил? Сколько волн в океане?

— Бесконечно, — бормочу я.

— И сколько ошибок мы совершим?

— Бесконечно.

— Мы не можем изменить прошлое, — говорит Реми спокойно и ясно. — Мы можем изменить только то, что делаем сейчас.

Ее руки все еще крепко обнимают меня. Она не отпускает.

Я сказал ей правду, и она не отпустила.

Она все еще здесь, со мной, обнимает меня, принимает меня, несмотря на все это.

И, может быть, я не заслуживаю этого утешения…

Но мне это чертовски нужно.

Мне это так нужно, что я почти не говорю ей о последнем, о том, что важнее всего на свете…

Но, как я уже говорил Реми, я стараюсь больше не быть таким куском дерьма.

— Я боялся, — говорю я ей. — Боялся признать, что мы с Лайлой причиняли друг другу боль. Боялся увидеть, насколько все плохо. Не мог действовать, пока не стало слишком поздно…Я сказал, что ты похожа на меня, Реми, но не будь такой, как я — ты поняла?

Я обнимаю ее за плечи, заглядываю ей в глаза. Смотрю на настоящую, существенную часть Реми, ту часть, которая тоже видит меня.

Она смотрит на меня в ответ, медленно кивая.

— Ты говоришь... не бойся правды.

— Какой бы уродливой она ни была.

Глава 31

Реми

Я ожидаю, что смерть шерифа потрясет Гримстоун — и это, безусловно, тема для сплетен среди горожан, куда бы я ни пошла. Но я недооценила, какой властью обладают владельцы отелей и насколько хорошо они умеют замалчивать все, что может отпугнуть туристов.

Скорость, с которой они назначают нового шерифа и отправляют его — поболтать со мной, просто потрясающая. Через два дня после Хэллоуина они совершенно ясно дали понять, что будут игнорировать сомнительные обстоятельства поножовщины шерифа Шейна и исчезновения моего бывшего парня до тех пор, пока я буду держать рот на замке о любых — неприятных взаимодействиях, которые у меня могли быть с местными правоохранительными органами.

Я не могу сказать, получаю ли я хорошую сделку или совсем облажалась.

— И в любом случае, все так запутано! — говорю я Дейну. — А что насчет Гидеона?

Он пожимает плечами.

— Я же говорил тебе, это место прогнило насквозь.

— Тогда почему ты остаешься здесь?

Дейн вздыхает.

— Потому что здесь я чувствую себя как дома, даже когда я этого не хочу. Я всегда жил здесь, я всегда был частью этого, прирос к этому до мозга костей. Я сказал себе, что остаюсь здесь в наказание, но на моих цепях нет замка. Я здесь, потому что я так решил.

Странным образом я понимаю.

Я думаю о том, чтобы остаться в Гримстоуне чаще, чем об отъезде.

Но, возможно, это только из-за Дейна.

Он растет здесь, и только здесь, как один из его фосфоресцирующих грибов, жуткий и редкий.

И, может быть, он ядовитый... но он освещает мою ночь.

— Какой плохой поступок ты бы простил? — спрашиваю я его.

— Я не знаю, — он смотрит на меня, проводя пальцами по моим волосам. — Довольно плохой.

— Я тоже. Наверное, довольно плохой. Переходящий черту.

— Какую черту? — спрашивает Дейн. — Кто ее проводит? Все, что я знаю, это то, что я чувствую.

Он обнимает меня и притягивает к себе. Мы лениво раскачиваемся в его гамаке, укрывшись одеялом, потому что ночи становятся холоднее.

Гамак Дейна раскачивается в редком месте без деревьев, чтобы он мог использовать его для наблюдения за звездами. Сегодня вечером звезд много, как песка на пляже.

Он помогал мне достраивать беседку. Я привезла ее доделать к нему домой, пока она не стала слишком большой, чтобы поместиться на заднем сиденье моего Бронко.

Даже когда я была больше всего разочарована Дейном и не надеялась снова с ним заговорить, я никогда не могла представить беседку где-либо, кроме как в его саду, задрапированную мягко светящимся лишайником.

Было немного сложно закончить без моего эскиза. Моя записная книжка пропала, и я нигде не могла ее найти, что меня действительно расстраивает — в ней были проекты всей мебели, которые я делала раньше, а также эскизы для дюжины различных проектов, к которым я еще даже не приступала.

Я бы действительно хотела перестать терять свое дерьмо. Приведи себя в порядок и оставайся такой.

Но это действительно была бы другая Реми — та, кого я едва узнала бы.

Я зеваю и спрашиваю Дейна:

— Как ты думаешь, кого-то может изменить прошлое?

Он задумывается.

Наконец, он говорит:

— Все ошибаются. И каждый может измениться. Но настоящие перемены болезненны, и для некоторых это может их просто убить.

— Убить их?

— Да, — серьезно говорит он. — Потому что ты должен убить ту часть себя, которая тебе не нравится. А для некоторых людей... это почти все они.

Он слегка прижимается губами к моим, улыбаясь.

— Почему… ты говоришь обо мне?

Я смеюсь.

— Нет. Я думаю о себе. Интересно, какие недостатки я действительно могла бы исправить.

— Все, что угодно, — сразу же отвечает Дейн.

— Ты действительно в это веришь?

— Да. Разум создает сам себя. И иногда должен разрушать себя снова.

Я целую его во все части лица: лоб, скулы, уголок рта, подбородок.

— Иногда ты говоришь так безумно. Но потом ты меня убеждаешь.

— Безумие — это не выключатель. Все безумные... когда ведут себя иррационально.

— И все иррациональны.

Он кивает, сжав губы.

— И что будет делать иррациональный разум?

— Я не знаю.

— Все, что угодно, — сразу говорит Дейн. — Иррациональный разум сделает все, что угодно, и оправдает это перед самим собой.

Это ужасная мысль. Но тяжесть в моей груди говорит мне, что это правда. Я делала то, чего никогда не думала, что сделаю. Часто.

С Дейном я чувствую себя дикой и непривязанной, но также мне кажется, что мне не нужно бояться худших сторон себя. Как будто я могла бы, по крайней мере, накинуть поводок на монстров — и, возможно, даже приручить их.

— Ты мне доверяешь? — говорит Дейн.

Ответ приходит легко, так легко, что я удивляюсь.

— Да. Ты был честен со мной, и я честна с тобой. Я думаю, ты хочешь для меня только хорошего, и ты показываешь мне это каждый день.

Дейн бросает на меня злой взгляд.

— Я думаю, что все это время был довольно мягок с тобой.

Я смеюсь.

— Я не могу сказать, что ненавидела все, что ты делал...

— И некоторые вещи стали моими любимыми... — он скользит пальцами вниз по моей рубашке и щиплет мой сосок, нежно дергая за кольцо.

Дейн мастер соединять ощущения в моем теле. То, как он играет с моими сосками и клитором, почти наверняка говорит о том, что, когда он касается одного, другое мгновенно пробуждается.

Я сжимаю бедра вокруг его ноги, мои шорты задираются, так что его джинсы трутся о мои половые губки.

Он заводит меня так быстро, что становится неловко. Я бы хотела сохранить немного достоинства, но так приятно погружаться в его ощущения и запах. Есть что-то настолько приятное в текстуре его кожи под моими руками, что я всегда лезу к нему под одежду, чтобы прикоснуться к его телу.

— Я хочу показать тебе это видео, — говорит Дейн. — С того момента, как я загипнотизировал тебя.

Я хочу продолжать целовать его в шею и, может быть, стянуть с себя шорты, так что мы не совсем на одной волне.

Я стараюсь не дуться, откидываясь на спинку гамака и говоря:

— Хорошо.

Мой пульс уже учащается. Я не знаю, почему я так сильно перепугалась в тот день, когда Дейн попытался показать мне видеозапись нашего сеанса гипноза, но я чертовски уверена, что тогда не хотела этого видеть, и прямо сейчас мое тело посылает то же самое сообщение.

— Может быть, мы могли бы посмотреть это позже...

— Расслабься, — Дейн обнимает меня, притягивая к своей теплой груди. — Я обещаю, тебе было весело.

Это интригует меня настолько, что я погружаюсь в невероятно успокаивающее тепло тела Дейна и позволяю гамаку раскачиваться.

Он показывает видео с нашей второй сессии. Кажется, это было так давно, хотя прошло всего несколько недель. Моя экранная версия выглядит напряженной и нервной, особенно когда Дейн приближается. Той Реми было не так комфортно с тем Дейном.

Но по мере того, как он проводит часть сеанса визуализации, я наблюдаю, как мои плечи расслабляются, голова опускается, а дыхание становится медленным и ровным.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Дейн своим низким, ровным голосом.

— Хорошо..., — говорит Реми на одном экране. — Комфортно.

Это похоже на меня, но также… это не похоже. Мой голос мягче, ниже и раскованнее. Как будто я зарабатываю серфингом на жизнь. Как будто я знаю, что делаю.

Я смотрю на эту новую версию себя на экране, которая сидит спокойно и неподвижно, которая не ерзает и не вздрагивает. Нет, та Реми слегка улыбается, закрыв глаза, не испытывая ни малейшего беспокойства о том, что может делать Дейн или как она может показаться ему.

— Как чувствует себя твое тело?

На экране Реми вытягивает руки над головой и расставляет пальцы ног, выгибаясь, как кошка.

— Вообще-то, чертовски фантастично. Я думаю, это из-за всех оргазмов, которые ты мне дарил…это вызывает химическую реакцию, которая длится часами...

Я прикрываю рот рукой, издавая смущенный писк. На экране Реми без колебаний раскрывает Дейну мои самые сокровенные секреты так небрежно, как будто мы обсуждаем погоду.

— Я никогда так часто не думала о сексе…Я действительно начинаю беспокоиться. Сколько раз я фантазировала о тебе в пижамных штанах — это граничит с фетишем.

На экране Дейн радостно смеется, а тот, что лежит рядом со мной, ухмыляется. Он ждал этой части.

— О, тебе это нравится... — я закрываю лицо.

— Тихо, — говорит Дейн. — Просто смотри.

— О чем ты фантазируешь? — спрашивает Дейн на экране.

— Заткнись! — я шиплю на себя. — Не говори ему!

Но Реми на экране не намерена замолкать — она здесь, чтобы уничтожить меня.

Она говорит:

— Я одержима твоими руками... Они самые красивые из всех, что я когда-либо видела. И ты можешь делать ими все эти умные, замысловатые вещи, но при этом они такие сильные.… когда они прикасаются ко мне, это похоже на волшебство. Это успокаивающее ощущение распространяется повсюду от твоих ладоней, по всему моему телу… И остальная часть твоей кожи тоже такая приятная на ощупь, на твоей спине, твоих руках… Я не могу перестать прикасаться к тебе, не могу перестать смотреть на тебя, не могу перестать думать о тебе...

Она замолкает и, по крайней мере, на полсекунды кажется смущенной. Но затем она продолжает:

— У тебя даже самые красивые ноги, и я никогда не думала, что скажу это мужчине... Они такие чистые и гладкие. Ты ходишь босиком по своему дому в пижамных штанах, низко сидящих на бедрах, из этого мягкого темного материала, который делает тебя похожим на ниндзя...

Ее голос становится еще мягче, и она облизывает губы:

— Ты такой устрашающий и способный… мне хочется просто... встать перед тобой на колени… Меня заводит, когда ты мной командуешь… Это как с каждым мужчиной, которого я когда-либо встречала, я хочу ударить его по носу, когда он говорит мне, что делать, но ради тебя я хочу отдать все, особенно то, что смущает меня больше всего... потому что мне чертовски приятно просто быть рядом с тобой...

Я молюсь, чтобы это было самое худшее. Я уже пунцовая от унижения, закрываю лицо руками, выглядывая сквозь щели между пальцами…

Рука Дейна скользит под пояс моих шорт и касается моих половых губ. Он мягко нажимает, раздвигая их ровно настолько, чтобы упереться средним пальцем в мой клитор. Его нажим совершенен. Его прикосновения воздействуют на кнопки моего тела и мозга, без усилий сообщая мне, что я очень, очень чертовски возбуждена.

Все, что Реми на экране говорит Дейну, правда. Именно таким я его себе представляю, как он заставляет меня думать и чувствовать… мой мозг ассоциирует его с мрамором и бархатом, самураями и часовщиками, со всем, что очаровывает и стимулирует…

Пальцы Дейна скользят внутри меня, и его ладонь слегка касается моего любимого места. Он раскачивает гамак ногой, синхронизируя движение с волнами удовольствия, исходящими из-под его руки…

На экране телефона я наблюдаю, как ползаю по полу. Двигаясь, я снимаю с себя топ, шорты и нижнее белье, оставляя за собой след, пока не добираюсь до ног Дейна, голая и стоящая на коленях.

Он уже босиком.

Я наблюдаю, как ложусь на спину и раздвигаю ноги.

На экране Дейн нежно наступает на мою киску подушечкой своей стопы.

Настоящий Дейн сильнее трет мой клитор, входя и выходя из меня пальцами.

Моя киска сжимается вокруг его пальцев, когда мои глаза прикованы к экрану, зациклившись на том, что я наблюдаю за собой.

На экране Реми стонет в тот момент, когда его гладкие, бледные пальцы касаются ее клитора. Все, что он делает, это делает шаг и нажимает, и она уже кончает, глаза закрыты, рот открыт, голова запрокинута назад.

В какой-то призрачной части моего мозга я точно помню текстуру подошвы его ноги, гладкую и чистую, как его рука, но твердую и мощную, и настолько глубоко унизительно, что я взорвалась, как мина, в тот момент, когда он наступил на меня.

Я делаю это снова прямо сейчас под рукой Дейна, мгновенно взрываясь от грязного, эротичного зрелища того, как я делаю, во что никогда бы не поверила, что способна.

Если бы Дейн описал мне это видео, я бы рассмеялась ему в лицо. Я бы сказал, что ни за что на свете…

Но вот оно, прямо перед моими глазами — доказательство, что я совсем себя не знаю.

На экране Реми выгибает спину, приподнимает бедра, пристраивая холмик своей киски к изгибу его стопы. Она изгибает бедра, трахая нижнюю часть его стопы, как абсолютный демон, рот открыт, когда она кончает, как адские хоры.…

Я кончаю прямо сейчас, просто наблюдая, просто от прикосновения руки Дейна, имитирующего то, что я наблюдаю на экране…

Я вспоминаю, каково это было, и сейчас я испытываю все это снова: смущение и возбуждение, озорство от того, что я делаю что-то настолько грязное и развратное, и странное, обратное возбуждение от того, что меня заводит сам экстремизм того, что я готова сделать…

Наблюдение за тем, что я делаю для Дейна, доказывает моему мозгу, как сильно он мне нравится. Мои дикие оргазмы у подошвы его ноги — это видео-доказательство того, насколько сильно он меня привлекает…

Дейн из реальной жизни трет мою киску рукой, его лицо раскраснелось и торжествует, глаза устремлены на экран.

Когда я прикасаюсь к его члену, я в шоке от этого. Твердый… он ощущается болезненным под моей ладонью, растянутым, горячим и неистово напряженным. Дейн издает глубокий стонущий звук и перекатывается так, что мы крепче прижимаемся друг к другу в гамаке.

Я сжимаю его член у основания, и он покачивает бедрами, трахаясь в мою руку. Мне приходится сильно сжать его, потому что текстура его члена железная под тугой, горящей кожей. Все его тело содрогается рядом с моим, волны удовольствия прокатываются по его ногам. Каждый раз, когда он толкается в мою руку, из его горла вырывается еще один глубокий стон, и еще одна длинная волна дрожи пробегает по его конечностям.

Дейн меняет угол наклона своей руки и проникает глубже в меня, потирая двумя пальцами мягкое, набухшее, ноющее местечко под моим клитором.

— Смотри... — шепчет он мне на ухо. — Это моя любимая часть...

— Садись на шпагат... — приказывает Дейн на экране.

На экране Реми раздвигает ноги в шпагате, или, по крайней мере, это лучшее, что она может сделать, потому что никто из нас не настолько гибок.

На экране Дейн дрочит своим членом над ее распростертым телом.

Мне нравится смотреть, как Дейн поглаживает свой собственный член — у него такая красивая форма и сильная рука. Наблюдая за тем, как чувственно двигаются его пальцы, каким толстым, прямым и твердым выглядит его член в его руке... это порно, которое я бы сняла для себя, просто Дейн трогает себя, чтобы я могла слушать чертовски сексуальные вздохи и стоны, которые он издает…

Я пытаюсь погладить его член таким же образом прямо сейчас, имитируя движение его руки на экране, проводя ладонью по головке его члена, позволяя кончикам пальцев слегка скользить вверх по стволу, а затем кружиться под головкой…

Пальцы Дейна погружаются в меня и выходят из меня в одном и том же темпе, поглаживая и разглаживая мое самое набухшее, ноющее местечко, пока моя киска не начинает пульсировать, как сердце, пока член Дейна не начинает пульсировать в моей руке, пока наши образы на экране и два наших тела в гамаке не синхронизируются, все это нами управляла скорость движения руки Дейна…

Дейн на экране извергается, струя белой спермы вырывается из его члена и попадает на мою раскрытую киску.

Дейн в гамаке издает глубокий, гортанный стон, его член направлен в мою пизду. Жар и тяжесть его члена обрушиваются вниз, как ведро лавы, вылитое прямо на мой клитор. Это внезапно, шокирующе и идеально рассчитано по времени, так что то, что я наблюдаю, и то, что я испытываю, накладываются друг на друга, взрывая мой гребаный мозг.

Моя киска такая набухшая и чувствительная, что я чувствую его оргазм на молекулярном уровне. Я купаюсь в нем, погружаюсь в него, взрываюсь им… Мой клитор сокращается и дергается, когда Дейн кругами растирает свою сперму, когда он собирает ее пальцами и проталкивает внутрь меня…

Это похоже на то, как будто он смазывает меня ею, как будто он дарит мне свой самый драгоценный подарок…

Моя киска дергается под его пальцами, сжимаясь, тискаясь, желая, чтобы каждая частичка проникла в меня так глубоко, как только возможно.…

Оргазм продолжается и продолжается.

Дейн трахает меня пальцами, пока я высасываю из его члена все до последней капли. Он тянет, пока я не прижимаюсь к его груди, дрожащая и безвольная, мои бедра обхватывают его руку. Реми, говорящая по телефону, плюхается обратно на ковер, ее рука обхватывает мокрую от спермы киску, ее обнаженное тело забрызгано белым.

Изображение Дейна на экране поднимает ее и заворачивает в одеяло, в то время как реальный Дейн убирает свой телефон обратно в карман.

— Видишь? — говорит он. — Это было не так уж плохо.

Я утыкаюсь лицом в его плечо, качая головой. Мой голос звучит приглушенно и визгливо, совсем не так, как у девушки на экране.

— Боже мой, что за чертовщина, Дейн!? Что это было, что-то вроде нашего второго свидания?

— Это только первая часть, — говорит Дейн. — Мы сделали гораздо больше, чем это.

— Что?

— Да... — усмехается он. — Вот почему я смеялся, когда ты вела себя так, будто никогда раньше не видела мой член.

— Потому что я этого не делала! — я поднимаю голову, чтобы закричать. — Я думала, что пляж был нашим первым разом!

— Ах, ты все вспомнишь, когда посмотришь видео, — говорит Дейн. — Возможно.

— Почему ты такой спокойный?

— Ну, — резонно говорит он. — Я помнил все это время. Для меня в этом нет ничего нового, я просто был удивлен, насколько хорошо это сработало. Ты тот еще субъект...

— И ты такой облажавшийся! — я хлопаю его по плечу. — Я не могу поверить, что ты заставил меня это сделать!

Он пожимает плечами, ухмыляясь.

— Тебе, казалось, это понравилось. Или, по крайней мере, твоей киске понравилось...

У меня кружится голова. Из всего, что я думала найти на этой кассете... это было не то.

— Я не понимаю...

— Что? — говорит Дейн, все еще раскачивая нас.

— Я думала, люди не будут делать ничего такого, чего они обычно не делают, когда они загипнотизированы...

— В том-то и дело. Ты действительно сделала это... Ты бы сделала. Ты просто не знала этого, — Дейн смотрит на меня так, словно ожидает, что я пойму.

И я боюсь, что я наконец начинаю понимать.

Глава 32

Реми

Мы с Дейном едем к Эмме завтракать, потому что я взяла с нее обещание вести себя хорошо, и даже Дейн не может отрицать, что ее блинчики феноменальны.

Эмма стала довольно снисходительной с тех пор, как я рассказала ей о том, что произошло в ночь Хэллоуина. Я думаю, она чувствует себя виноватой, потому что не замечала моего отсутствия около двух часов, и только потом потому, что у нее закончились деньги и она захотела одолжить талон на выпивку.

Забавно видеть, как они с Дейном смеются и обсуждают общих знакомых — я иногда забываю, что почти все здесь знают его дольше, чем я.

Ни один из них не поднимает тему Лайлы, и за это я благодарна. Я была бы очень рада, если бы Эмма и Дейн могли, по крайней мере, не ненавидеть друг друга, даже если между ними слишком много воды утекло, чтобы они могли по-настоящему подружиться.

Пока они болтают, я развлекаюсь, читая доску объявлений через плечо Эммы. Кто-то уже разместил форму заказа венков ручной работы, хотя до Рождества осталось еще два месяца. Также есть новый плакат о пропавшей кошке и еще один для маленькой дворняжки по имени Фитци. Всего их четыре — никто никогда не снимал плакаты с изображением серого перса или золотистого ретривера, так что, я думаю, их так и не нашли.

— На что ты смотришь? — спрашивает Дейн.

— Здесь пропадает много домашних животных...

Он бросает взгляд на доску.

— Вероятно, их сбила машина. Или съел койот.

— Да, — я киваю. — Только... кость, которую шериф нашел в нашей раковине, принадлежала золотистому ретриверу. По крайней мере, так он сказал в то время.

— Откуда он это узнал? — Эмма оживляется.

— На нем было немного меха.

Дейн хмурится.

— Или это он её туда положил.

Я пытаюсь вспомнить, выглядел ли шериф Шейн особенно самодовольным, когда я показала ему беспорядок на кухне.

— В то время мне показалось странным, что он почти не осматривал дом.

— Это пиздец... — Эмму, похоже, тошнит. — Ты думаешь, он убил собаку миссис Биман?

— Возможно. Меня больше волнует то, что случилось с Гидеоном.

Я позвонила маме Гидеона и его сестре — ни от кого из них не было вестей уже почти неделю. Это был неловкий телефонный разговор, Гидеон даже не сказал им, что мы расстались.

Совершенно очевидно, что шериф и два его помощника вместе были замешаны в каком-то темном дерьме — я не знаю, зачем им понадобилось вламываться в мой дом и трахаться со мной, но я также не понимаю, почему им нравилось таскать девушек в парки на групповуху в Хэллоуин.

Они могли нацелиться на Гидеона, потому что он был из другого города. Или потому, что они планировали повесить это на меня. Шериф довольно быстро оказался у меня дома, указывая пальцем…

— Может быть, один из помощников шерифа выложит все начистоту, — говорит Дейн. — Сдаст другого, чтобы получить более мягкое наказание или что-то в этом роде...

В данный момент они оба сидят в тюремной камере, так что это, безусловно, возможно. Шериф Шейн находится под стражей у двоюродной сестры Ронды Энни в морге.

Я рада, что с помощниками шерифа, которых Дейн избил до полусмерти и ударил ножом в живот, все в порядке, хотя только ради Дейна — насколько я понимаю, все трое этих ублюдков-насильников могут гореть в аду.

Я взяла вину на себя за то, что ударила шерифа ножом, хотя знаю, что этого не делала. У меня были более веские аргументы в пользу самообороны, и я не могла рисковать тем, что Дейн возьмет вину на себя, не с шестью ножевыми ранениями в грудь шерифа Шейна.

Но я бы, конечно, хотела знать, кто был этот четвертый человек — если он вообще существовал. Мои беспорядочные воспоминания — это упражнение в расстройстве. В ту ночь я была в полной заднице, и я не думаю, что это было просто из-за удара по голове. Я едва держалась на ногах после трех стаканчиков.

— Я лучше пойду, — говорю я Эмме и Дейну. — У меня сегодня куча работы.

— В отличие от твоего обычного спокойного графика, — смеется Эмма.

— Я отвезу тебя, — Дейн хватает свое пальто.

* * *

Дейн высаживает меня в Блэклифе, подъезжая поближе к сараю, потому что мой Бронко и мопед Джуда занимают лучшие парковочные места. Проходя через сад, я улавливаю странный запах. Возможно, это из-за того, что у нас накапливается куча мусора — на этой неделе я еще не сбегала на свалку.

Я захожу внутрь через заднюю дверь кухни и обнаруживаю, что Джуд ждет меня, перед ним на столе разложена почта. У меня появляется дурное предчувствие, как только я вижу его лицо.

— Что случилось?

— Что случилось… — губы Джуда такие бледные, что сливаются с остальной кожей. — Я только что получил письмо о приеме из университета Портленда. Что странно, потому что я не помню, чтобы подавал заявление в университет Портленда. Или куда-либо еще.

Блять.

— Ладно. Я вижу, что ты злишься...

— Нет, я не злюсь, Реми, я чертовски зол!

Джуд встает из-за стола, и я вспоминаю, что теперь он выше меня.

— Послушай, прости… — я поднимаю руки. — Тебе не обязательно поступать в Портлендский государственный университет. Я просто хотела, чтобы у тебя были варианты. Я подумала, что если ты увидишь, что тебя приняли...

— Почему ты так отчаянно хочешь избавиться от меня?

Челюсть Джуда так напряжена, что слова выходят натянутыми и отрывистыми. Его грудь поднимается и опускается короткими толчками. Его светлые волосы растрепаны больше, чем обычно, они свисают на лицо, как будто он дергал их, просматривая почту.

Я действительно расстроила его, и чувствую себя дерьмово из-за этого. Я хотела подбодрить его, а не усугублять ситуацию.

— Я не пытаюсь избавиться от тебя, Джуд. Я буду безумно скучать по тебе, когда ты…

— Тогда почему ты всегда настаиваешь на этом? — перебивает он, широко размахивая руками, так что одна из них ударяется о подвесной светильник над столом, заставляя его раскачиваться взад-вперед. — Ты постоянно поднимаешь эту тему, давишь на меня, ведешь себя так, будто у меня есть выбор, но, черт возьми, выбора нет!

Кухня кажется крошечной, вызывающей клаустрофобию и слишком жаркой. Но я не могу отступить, только не в этом.

— Потому что я хочу для тебя чего-то лучшего, Джуд! Я не хочу, чтобы ты в конечном итоге стал нищим неудачником… — я сглатываю. — Как я.

Я вздрагиваю при виде нашей грязной, обшарпанной кухни. Я еще ничего здесь не ремонтировала, кроме как разбила старую плитку. Пол пахнет плесенью из переполненной раковины. Наш холодильник почти пуст. Остальная почта на столе — неоплаченные счета.

— Это не то, чего я хочу для тебя, — говорю я Джуду. — Это ненадолго.

— Мы не останемся без гроша, как только продадим это место, — утверждает он, игнорируя кухню. — Тогда мы сможем переехать, куда захотим.

Я делаю несколько медленных вдохов, понижая голос до более спокойного уровня.

— Я надеюсь, что мы заработаем на этом, Джуд, но это не решит все наши проблемы навсегда. Тебе все равно нужно поступить в колледж и определиться с карьерой, а мне нужно найти следующее место для переезда. Может быть, где-нибудь поблизости, если все пройдет хорошо… Мне вроде как нравится Гримстоун, — я колеблюсь, но лучше выложить все сразу. Мне вообще не следовало скрывать это от него. — Плюс, э-э, я вроде как встречаюсь с нашим соседом...

— Что? — глаза Джуда сужаются.

— Дейн не убивал свою жену, — быстро говорю я. — Их отношения были довольно хреновыми, но вся история с убийством была преувеличена.

— О, ну, тогда все круто, — с отвращением говорит Джуд. — Я, блять, не могу тебе поверить, Реми.

— Он мне нравится, — я начинаю защищаться и знаю, что мое лицо покраснело. — Он не такой, как ты думаешь, и он тот, кто спас меня от тех парней в ночь Хэллоуина. Если бы Дейн не пришел…

— Он тот самый! — Джуд начинает что-то кричать, затем останавливает себя, возмущенно качая головой. — Значит, теперь он твой спаситель? — усмехается он. — Этот парень угрожает нам и вымогает деньги, ты думала, что он вломился в наш дом, он самый ненавистный человек в городе, но ты решила, что он идеальный парень. Чертовски типичная Реми — ты исполняешь все свои лучшие хиты.

Гнев и презрение на лице Джуда заставляют меня почувствовать себя на два дюйма выше.

Когда он говорит все это таким образом, это действительно звучит довольно глупо и безрассудно.

И он еще не закончил — Джуд тычет пальцем мне в лицо.

— Ты сошла с гребаных рельсов — ты была такой с тех пор, как мы сюда приехали. С тобой что-то не так, Реми, у тебя крыша поехала. Перестань пытаться исправить мою жизнь, когда твоя потерпела крушение.

Он запихивает письмо о принятии в остальную почту, отчего вся стопка слетает со стола и разлетается по полу. Затем он топает к задней двери.

Глава 33

Дейн

Теория Реми о шерифе имеет смысл. Он остановил ее, когда она приехала в город, нацелившись на нее практически с того момента, как она приехала сюда, и он не унимался, пока не заманил ее в парк в ночь Хэллоуина и почти преуспел в том, чтобы сделать ее жертвой мести Жнеца в этом году.

Я должен чувствовать облегчение, зная, что он лежит мертвый на столе в морге, и двое его приятелей тоже за решеткой.

Единственная проблема в том, что... ни Реми, ни я не помним, как нанесли ему удар ножом.

Конечно, она была пьяна, а я был в ярости от убийства. Я, конечно, хотел убить шерифа Шейна и любого другого, кто хоть пальцем тронул Реми. Возможно, я устроил блицкриг против него, или это сделала Реми, или кто-то из его приятелей, кто мог затаить обиду.

Но что-то не дает мне покоя, и около десяти часов вечера я ловлю себя на том, что подключаю камеру, которую спрятал внутри Блэклифа.

До сих пор от этого было мало толку, если не считать того, что мне нравится открывать приложение и поглядывать на Реми всякий раз, когда я по ней скучаю.

Я знаю, что это пиздец и неуместно. Вот почему я рад, что Реми тоже теперь знает об этом — мне действительно не нравится лгать ей. Но она не просила меня закрывать это. Потому что, странным образом, я думаю, ей нравится знать, что я наблюдаю за ней.

Ей нравится мое внимание. И она знает, что она в большей безопасности, когда я за ней присматриваю. Потому что я не позволю, чтобы с ней что-то случилось — нет, если я могу этому помочь.

Я единственный, кто может трахаться с Реми.

И я тот, кто защитит ее... от шерифа, от Гидеона и даже от нее самой, черт возьми.

Я начинаю думать, что это и есть настоящая опасность… в чем Реми не признается даже самой себе.

И, возможно, это настоящая причина, по которой я вообще установил эту камеру.

Чтобы доказать то, что я подозревал с самого начала…

Глава 34

Реми

Я готовлю нормальный ужин, надеясь, что Джуд вернется домой вовремя, чтобы присоединиться ко мне, но он игнорирует мои сообщения. В итоге я сажусь ужинать в одиночестве в официальной столовой, которая выглядит чертовски хорошо теперь, когда я заменила окна и полы, перекрасила стены и заново окрасила деревянную отделку.

Интересно, мог бы кто-нибудь отреставрировать старое пианино.

Наверное, это не стоит таких денег, но я не могла заставить себя вытащить эту штуку на улицу и разломать ее топором. Вот почему я вкатила его обратно в столовую, когда закончила заново отделывать полы, хотя древний «Гранд» весит столько же, сколько круизный лайнер, и, возможно, в нем водятся привидения.

Я касаюсь одной из клавиш. От одной единственной печальной, фальшивой ноты у меня по спине пробегают мурашки.

Если бы я разрубила пианино, мне не пришлось бы беспокоиться о том, что кто-то будет играть на нем по ночам.

Но я предпочла бы разгадать эту тайну, чем устранить ее.

Вот почему я установила камеру слежения на каминной полке, направив ее прямо на пианино.

Если это наш недавно умерший шериф вломился в мой дом, то эти клавиши будут молчать всю ночь напролет.

Но если нет... следующая сыгранная нота будет заснята на пленку.

После еды я трачу еще три часа на то, чтобы перестроить книжные полки в библиотеке. Я довольно хорошо разбираюсь в столярном деле, настолько, что подумываю о том, чтобы самой смастерить кухонные шкафы. Это сэкономило бы кучу денег, и я могла бы покрасить их в какой-нибудь модный цвет, хотя, возможно, мне стоит остановиться на чем-то более нейтральном…

Пока я обдумываю свои варианты, я слышу, как Джуд поднимается по лестнице.

— Эй! — я зову. — Я здесь!

Если он все еще злится на меня, он, вероятно, пройдет мимо в свою комнату.

Вместо этого он просовывает свою белокурую голову в дверной проем и осматривает полки.

— Выглядит неплохо.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя смехотворное облегчение. Ненавижу, когда мы с Джудом ссоримся — ничто не кажется правильным, пока не разрешится. — И послушай, я действительно сожалею о том, что отправила эти заявления. Я не должна была делать это за твоей спиной.

— Все в порядке, — коротко говорит Джуд. — Ты права, мне пора побыть одному.

— Да, — я киваю после секундного колебания.

Фигура Джуда заполняет дверной проем, загораживая свет позади него, так что он не совсем освещает его лицо. Я не могу сказать, зол ли он.

Я имею в виду, он, должно быть, немного раздражен, но он также должен знать, что это к лучшему, верно?

— Ты не будешь полностью предоставлен сам себе…Я по-прежнему буду помогать деньгами, и мы будем все время разговаривать по телефону, я буду навещать тебя в колледже, ты будешь приезжать домой на каникулы... где бы ни был дом... — я неловко смеюсь.

— Правильно.

Тон Джуда ровный, и все, что я действительно могу видеть, это его силуэт. У меня возникает желание спросить его, где он пропадал весь день, но это только разозлит его еще больше.

Вместо этого я говорю:

— Я оставила для тебя курицу в холодильнике.

— Спасибо.

— Что ж, спокойной ночи...

Джуд поворачивается и направляется в свою комнату, закрывая дверь. Я думаю, его не интересуют остатки курицы. Он, вероятно, уже поел.

Я работаю еще час, пока мои руки не наливаются свинцом, а веки не опускаются. Затем я принимаю долгий, благословенно теплый душ и, наконец, заваливаюсь в постель.

* * *

Завывает ветер. Корабль раскачивается — не успокаивающе, как обычно по ночам, а огромными, неровными движениями, которые чуть не сбрасывают меня с койки. Несмотря на это, мне требуется много времени, чтобы проснуться. Мне приходится заставить себя открыть глаза, несмотря на то, что веки кажутся приклеенными.

Я вскрикиваю, когда холодная рука касается моей руки.

Это Джуд, его глаза огромны на маленьком лице. Он спит на верхней койке, но сейчас его там нет, он скорчился на полу, одетый в пальто поверх пижамы.

— Реми… — шепчет он. — Что-то не так, в коридоре вода...

Джуд поворачивает голову и отрывисто кашляет в сгиб локтя. У него грязные руки, на пальто потеки жира.

— Где папа?

Он качает головой.

— Я не знаю.

Когда я открываю дверь в нашу крошечную комнатку, в коридоре плещется вода. Мы поднимаемся по крутым ступенькам к люку и выглядываем наружу, но на палубе никого нет, а корабль неправильно закреплен — штурвал поворачивается взад-вперед, когда лодка раскачивается. Сверкает молния, и дождь льет сбоку, разрывая паруса в клочья.

Нас практически швыряет обратно вниз по ступенькам; мне приходится подхватить Джуда, чтобы он не упал, мой плечевой сустав ноет.

Воды в коридоре стало больше, она доходит нам до щиколоток, и со стороны машинного отделения валит черный дым.

— Возьми спасательный жилет! — говорю я Джуду, роясь в шкафчиках. Но потом вижу, что он уже надел его под пальто. Вместо этого я натягиваю спасательный жилет на себя.

Мы бредем по коридору в комнату наших родителей. Дверь заперта. Я стучу, а затем бью по ней тыльной стороной кулака. Секунды тянутся без ответа, а по коридору стелется дым, заставляя Джуда кашлять сильнее, чем когда-либо.

— ПАПА! — кричу я, колотя в дверь. — МАМА! ПАПА! Проснитесь!

Наконец, после того, что кажется вечностью, наш папа с треском распахивает дверь. Половина рамы оторвана, кончики торчащих гвоздей торчат во все стороны.

— Реми? — бормочет он.

Его глаза выглядят сонными и ошеломленными. Он все еще держится за дверную ручку, покачиваясь при каждом крене корабля.

— Лодка тонет! — кричу я. — Двигатель горит, повсюду вода...

Он смотрит на меня так, словно не понимает, о чем я говорю. Его глаза тусклые, выражение лица растерянное.

— Что-то не так с твоей мамой, — наконец произносит он медленно и слегка невнятно. — Она не просыпается...

Корабль накренился, и бутылка вина катится по полу позади моего папы. Он пьян, они оба, должно быть, пьяны, вот почему он ведет себя так глупо и медленно…

— Мы должны убираться отсюда! — я кричу, пытаясь разбудить его, чтобы он снова стал самим собой, чтобы он начал действовать и спас нас.

Он переводит взгляд с Джуда на меня, медленно моргая, так чертовски мучительно медленно. Затем он переводит взгляд обратно на кровать, где я вижу руку моей матери, свисающую с края матраса, пальцы запутались в ее светлых волосах.

Корабль кренится в другую сторону, отбрасывая нас с Джудом к стене и впечатывая моего папу боком в дверь. На этот раз он остается, накренившись под сумасшедшим углом, и еще больше воды устремляется по коридору. Воздух наполняется черным дымом, заставляя нас хрипеть и задыхаться.

— ПАПА! — я кричу.

Он снова моргает, трясет головой, как будто хочет прочистить ее, но от этого только сильнее шатается на ногах.

— Отнеси-отнеси Джуда в спасательную шлюпку, — бормочет он.

— Но как насчет…

— Отнеси его в шлюпку, — он повисает на двери. — Я приведу твою маму.

Я не хочу оставлять его там, но вода прибывает, разливается по коридору, заливает комнату моих родителей. Угол наклона пола становится все круче. Коридор, ведущий к люку, теперь похож на пандус.

Джуд в ужасе цепляется за мою руку.

— Реми! — пищит он.

Я должна забрать его отсюда, но я не могу оставить наших родителей.

— Папа…

— УХОДИТЕ! — кричит наш отец, толкая нас.

Я хлюпаю обратно по коридору, наклоняясь вперед под увеличивающимся углом, таща Джуда за собой. Еще труднее открыть люк против ветра.

Я знаю, где находится спасательная шлюпка, я даже знаю, как ее спустить на воду, потому что мой папа обязательно показывает нам, когда мы отправляемся в подобное путешествие, просто на всякий случай. Он оптимист, человек, у которого стакан наполовину полон, но он все равно каждый раз напоминает нам о спасательных жилетах и шлюпке.

Я помогаю Джуду забраться в спасательную шлюпку, но не тяну за рычаг, чтобы опустить ее, хотя корабль накренился и это тоже поднимает лодку, поднимая нас высоко над водой. Волны достаточно бурные, чтобы перехлестывать через борт плота, намочив наши ноги.

Мысль о том, чтобы покачиваться в этой крошечной лодке на этих огромных волнах, приводит меня в ужас, но нос корабля опускается все ниже, и я не знаю, сможет ли папа выправить это положение…

Каждая секунда мучительна. Я наблюдаю за люком, ожидая, когда выйдут наши родители.

— Реми! — Джуд всхлипывает, когда корабль издает ужасный скрежещущий звук и нос погружается.

— Все в порядке, — говорю я ему. — Они приближаются... в любую секунду...

— Реми!

Я отрываю взгляд от люка и смотрю на его бледное, испуганное лицо.

— Он тонет! — кричит он. — Мы должны уходить!

Грохот клавиш пианино будит меня.

Я лежу на своей кровати, жесткая, как доска, с колотящимся сердцем.

Мой инстинкт подскакивает к кровати, как и раньше, но на этот раз я не собираюсь метаться в панике. Я собираюсь действовать обдуманно.

Я хватаю свой телефон и открываю приложение для своей камеры видеонаблюдения, нахожу уведомление о движении и прокручиваю назад, чтобы посмотреть.

В столовой темно, лишь слабый лунный свет проникает сквозь незакрытые ставнями окна и поблескивает на открытых клавишах пианино.

Тень движется в углу кадра, и что-то ударяет по камере, отбрасывая ее вбок, поворачивая лицом к стене. Затем клавиши пианино с грохотом ударяются, в то время как объектив не фиксирует ничего, кроме штукатурки.

Кто-то прокрался сбоку и передвинул камеру.

Как будто они знали, что она там была.

И этот человек прямо сейчас находится в моем доме.

Холодное покалывающее чувство начинается у меня на макушке и распространяется по всему позвоночнику....

Это чувство — решимость.

Я выскальзываю из-под одеяла и босиком пересекаю комнату.

🎶 Bitter and Sick — One Two

Я должна быть в ужасе, когда выхожу из своей спальни и иду по темному коридору. И я в ужасе, но не от физического страха. Это больше похоже на экзистенциальный страх — понимание того, что, какой бы я ни считала свою жизнь, она вот-вот изменится.

Так или иначе, сегодня вечером это закончится.

Я спускаюсь на второй этаж и стою перед дверью Джуда, прислушиваясь. Я не слышу храпа или даже тяжелого дыхания. Тихо поворачиваю ручку и заглядываю внутрь.

Я вижу его фигуру, длинную линию спины, согбенную под одеялами. Он всегда так спал, натянув одеяла до упора, высунув только кончик носа, чтобы не задохнуться.

Но, прислушиваясь, я по-прежнему слышу... ничего.

Поэтому я пересекаю комнату и откидываю одеяло.

Под ним я нахожу четыре подушки, искусно скомканные, чтобы создать точную форму Джуда, когда он спит на боку, накрыв голову одеялом.

Я смотрю на подушки. Затем, медленно, я натягиваю одеяло обратно и снова закрываю дверь с легчайшим щелчком.

Когда я добираюсь до основного уровня, мои пальцы ног оказываются в холодной воде. Поперек прихожей растекается пресное озеро, плоское и темное, глубиной в два дюйма. Я шлепаю по нему босыми ногами, направляясь на кухню.

Вода снова льется, переполняя раковину, заливая пол. Я закрываю кран, глядя на глубокую темную раковину.

Я не хочу опускать руку в этот слив.

Я боюсь этого с отвращением, от которого у меня скручивается желудок и все волоски на руках встают дыбом…

Но я делаю вдох и все равно опускаю руку в холодную воду, пробираясь сквозь слизь и навоз, чтобы найти то, что застряло внутри…

Я чувствую это, более тонкое, чем раньше, забитое грязью, листьями и камнями, и более мягкое по текстуре, почти гниющее…

Я вытаскиваю предмет и держу его высоко, пока вода стекает в канализацию.

Человеческий палец.

На этот раз ошибки быть не может, потому что пальцу всего несколько дней, он все еще покрыт разлагающейся плотью и почему-то ужасно знаком мне, даже если не проверять надпись на золотом кольце класса…

Это палец Гидеона.

Я бросаю его на стойку, прикрывая рот сгибом руки, чтобы сдержать подступающую к горлу желчь.

У задней двери стоит пара ботинок.

Мои ботинки. Заляпанные грязью.

Рядом с дверью прислонена лопата, покрытая коркой грязи.

Мой желудок снова переворачивается при виде этих ботинок.

У меня возникает еще более неприятное чувство, когда я пытаюсь представить, что закапывала эта лопата.

Есть два разума... две Реми…

Все эти странные звуки, которые никто, кроме меня, не слышал…

Все это происходило внутри дома, с запертыми дверями и окнами… клавиши пианино, разбитая посуда, затопленная кухня…

Я подумала, что, может быть, хожу во сне.…

Я чувствую, что схожу с ума уже почти год. Нет, гораздо дольше.…

Кошмары мучают меня с тех пор, как затонул SeaDreamer, утащивший моих родителей в глубины Атлантики.

Той ночью я проснулась сонная, сбитая с толку и дезориентированная, неспособная вспомнить, что происходило несколько часов назад…

Я больше не хочу лгать себе…

— Нет, нет, нет... — шепчу я, прикрывая рот руками.

Этого не может быть. Это невозможно.

Не так ли?

Я могла бы остановиться прямо сейчас. Позвонить в полицию. Даже Дейну позвонить.

Но я не собираюсь этого делать. День расплаты настал... и я, наконец, готова встретить его.

Оставив ботинки и лопату, я выхожу через заднюю дверь кухни.

Куски грязи стекают по ступенькам и пересекают сад. Пара следов волочения бороздят грязь, уводя в лес.

Я могла бы идти по грязи и следам волочения.

Такое ощущение, что их оставили там специально, как хлебные крошки…

У меня даже есть довольно хорошее представление о том, что я найду в конце.

Вместо этого я поворачиваюсь и смотрю через сад на покосившиеся очертания старого рабочего сарая моего дяди.

Я ни разу не заходила туда с тех пор, как мы приехали в Гримстоун.

По крайней мере... насколько я помню, нет.

Амбар вырисовывается в темноте, сорняки загораживают дорожку ко входу, этот странный, тревожащий запах просачивается из щелей между досками.

Деревянные двери скрипят на петлях, выпуская порыв зловонного воздуха, когда я вхожу в душное помещение. Паутина щекочет тыльную сторону моей ладони, когда я нащупываю выключатель света.

Вспыхивает свет, открывая беспорядочное пространство, забитое от пола до потолка хламом. Высокие кучи мусора прислоняются друг к другу: старые велосипеды и механизмы, стопки книг, журналов и газет, сломанные фонари, ржавые пилы, походные палатки, даже каноэ, балансирующее на носу.

Джуд совсем не прибрался здесь, ни капельки.

И если быть честной с самим собой…Я знала, что он не работал над этим.

Со стропил свисают ловушки — ловушки на спиральных пружинах, на которые вы наступаете и которые обхватывают вашу лодыжку, как зубы, ловушки для енотов, которые выглядят как ошейник и цепь, и маленькие клетки с защелкивающимися дверцами.

Ловушки являются источником запаха, или, во всяком случае, его частью — прилипшие кусочки окровавленной шерсти дают мне довольно хорошее представление о том, почему в Гримстоуне исчезает так много домашних животных.

И, возможно, что-то большее… Я с ужасом смотрю на медвежий капкан с темной коркой крови на зубах.

Дальняя стена оклеена рисунками — странными, вызывающими беспокойство каракулями с изображением глаз и ртов, крыльев мотылька и расчлененных конечностей. Страницы причудливой поэзии. И вперемешку мои проекты мебели, вырванные из блокнота и приколотые ко всему остальному, как безумный бред серьезно испорченного мозга.

— Реми? — раздается голос позади меня.

Мой брат заходит в сарай. На нем пижама, волосы взъерошены, как будто он только что проснулся.

— Кухню снова затопило... — он оглядывает мастерскую, моргая, словно в замешательстве. — Что все это значит?

— Ты мне скажи.

Джуд наклоняет голову, рассматривая рисунки на стене.

— Что ты имеешь в виду? — его голос странно ровный. — По-моему, это похоже на твой почерк.

Самое смешное, что это действительно похоже на мой почерк.

У меня паническая атака в замедленной съемке. Каждый удар моего сердца — это судорога, мышцы сжимаются так сильно, что кажется, они никогда не расслабятся.

Это не может быть правдой, это не может быть правдой, это не может быть правдой…

Но так ли это?

— Я этого не делала, — мой голос звучит хрипло и неуверенно. — Я не заманивала в ловушку никаких животных. Я не вешала эти рисунки на стену.

— Точно так же, как ты не затапливала кухню? — Джуд качает головой, выражение его лица выражает жалость.

— Я этого не делала, — повторяю я. — Во всем этом нет моей вины...

Не так ли? Кто еще может нести ответственность…

— Реми... — голос Джуд шелковистый и успокаивающий. Даже ободряющий. — Будь серьезной. Пришло время признаться. Во всем. Нет никакого призрака, играющего на пианино. Никто не вламывается в наш дом. Гидеон не пропал без вести...

— О чем ты говоришь?

— Ты знаешь, о чем я говорю.

— Нет. Я нет, — я упрямо скрещиваю руки на груди. От гнилостного, медного запаха висячих капканов у меня сводит живот. Я удивлена, что Джуд вообще может стоять там. Его всегда пугал вид крови.

Или, по крайней мере... у него всегда была бурная реакция.

Ты видишь то, что хочешь видеть…

— Где ты только что был? — спрашиваю я своего брата.

— Что ты имеешь в виду? — он моргает. — Я был в постели. Спал.

Но я уже знаю, что это неправда.

Иногда вам нужен всего лишь еще один кусочек головоломки, чтобы остальное приобрело смысл.

Для меня это было воспоминание о гвоздях в дверной раме Seadreamer…

Все эти маленькие серебристые гвозди, их зазубренные кончики торчали во все стороны, когда мой отец распахнул дверь своей спальни.…

Почему они были там?

Потому что его дверь была заколочена. Прибита по всей длине рамы, как гроб, чтобы забрать моих родителей в их водяную могилу.

Деталь за деталью встают на свои места:

Спасательный жилет под пальто Джуда.

Жир на его руках.

Головокружение, когда я едва могла поднять веки…

Остекленевший взгляд на лице моего отца…

— Ты накачал нас наркотиками, — шепчу я.

Джуд снова моргает, так быстро, что это едва заметный взмах его светлых ресниц.

Он всегда так говорил.

— Что ты имеешь в виду? — резко спрашивает он.

Я игнорирую его, разглядывая каракули на стене — бессвязные стихи, поддельный дневник записей… это похоже на мой почерк. Вроде почти.

За исключением того, что петли на буквах G и F не совсем правильные.

Точно так же, как когда Джуд подделывал мою подпись на записках, которые он писал, чтобы извиниться перед школой.

Я испускаю вздох, который исходит из самой глубины моей души.

— Ты, должно быть, думаешь, что я чертовски глупа.

Что-то в моем тоне подсказывает ему, что на этот раз все не так, как в предыдущие. Выражение невинного замешательства спадает с лица Джуда с пугающей быстротой, сменяясь еще более тревожащей пустотой.

Висячая лампочка отбрасывает глубокие тени вокруг его глаз, так что они напоминают не что иное, как дыры на его белом, как кость, лице.

— Ну... — говорит Джуд. — Тебе еще не следовало сюда заходить.

Даже его голос звучит по-другому — ниже, ровнее, в нем отсутствует какой-то смягчающий элемент.

У меня покалывает кожу на голове, и мне хочется сделать шаг назад, но я заставляю себя оставаться на месте, притворяться, что контролирую ситуацию.

— А куда, по-твоему, мне следовало пойти? — я стараюсь казаться сильной, уверенной. — В лес, чтобы найти то, что ты закопал?

— То, что ты закопала, — бормочет Джуд.

Моя открытая кожа становится липкой, как у рыбы.

В выражении лица моего брата нет ничего из того, что я бы назвала характерным для Джуда — ни насмешливого юмора, ни озорства, ни привязанности. Его лицо такое же напряженное, гладкое и невыразительное, как череп.

Я облизываю губы.

— Я ничего не закапывала.

Джуд едва заметно пожимает плечами.

— Это твои ботинки в грязи. И твои отпечатки пальцев на лопате.

— И мой бывший парень под грязью.

Губы Джуд изгибаются в самой уродливой из улыбок. Его руки засунуты в карманы пижамы, когда он загораживает единственную дверь, ведущую из сарая.

Холодно он говорит:

— Мне никогда не нравился Гидеон.

— Ты ему тоже никогда не нравился.

Это был один из самых больших конфликтов в наших отношениях — Гидеон, казалось, никогда не мог сказать ничего хорошего о Джуде, что в то время действительно беспокоило меня. Он всегда давил на меня, чтобы я заставила Джуда устроиться на работу, перестала давать ему пособие, накинулась на него из-за его школьных занятий и недвусмысленно сказала ему, что мы с Гидеоном переезжаем вместе, что ему придется переехать в общежитие колледжа или снять собственную квартиру…

Это были те разговоры, которые я должна была вести с Джудом, как только мы с Гидеоном обручимся. Но вместо этого, сразу после того, как Гидеон надел мне на палец это кольцо, я начала замечать запах духов от его пальто... а потом я нашла первую заколку для волос в его грузовике, на коврике на пассажирской стороне, как будто ее оставили там специально для меня.…

— Гидеон никогда не изменял мне, — говорю я вслух. — Заколки для волос, губная помада, духи…это был ты.

Джуд улыбается, и эта улыбка самая волнующая из всех, потому что в ней столько удовольствия.

— Баккара Руж… — говорит он. — Уверен, тебе было интересно.

Он подходит к верстаку и открывает ящик, вытаскивая маленький стеклянный флакон. Он распыляет духи в воздухе, мгновенно наполняя сарай ненавистным ароматом жасмина. Он смешивается со сладковатым запахом гниющей старой крови. Мой желудок скручивает, куриная грудка с ужина пытается придать себе другой вид.

Я вспоминаю, сколько раз я чувствовала запах этих духов на одежде Гидеона, в его машине, даже на его простынях…

— У тебя были его ключи? — я хриплю, мое горло сжимается от удушающей сладости.

— У меня были копии всех его ключей. Это было не самое сложное, — Джуд хмурится. — Самое сложное было то, сколько раз мне приходилось подбрасывать улики против него, прежде чем ты действительно порвала с ним. Чертовски жалко, Реми.

Верно. Казалось, я никогда не могла этого сделать, как бы ни мучил меня запах этих духов…

Пока я не нашла то, что в конце концов заставило меня бросить Гидеона навсегда — использованный презерватив на моей стороне кровати.

Я держала его в руке, приподнимая, чтобы проверить, действительно ли им... пользовались.

Теперь курицу действительно рвет, и она разбрызгивается по грязным половицам.

Я со стоном вытираю рот тыльной стороной ладони.

— Ты больной ублюдок — ты оставил презерватив в моих простынях.

— Да, — говорит Джуд, и что-то в том, как он смотрит на меня, вызывает у меня желание блевать снова.

Это похоже на выражение его лица, когда он увидел швы на моем бедре.

— Ты не боишься крови, — бормочу я, и еще один кусочек головоломки встает на место. Так называемое вегетарианство, то, как он пялился, если видел что-то жестокое по телевизору, а затем выходил из комнаты, чтобы пойти в ванную или в свою спальню… — Это тебя заводит.

Губы Джуда подергиваются.

— Я ничего не боюсь, — говорит он с леденящим душу спокойствием.

— Почему ты издевался надо мной, когда мы переехали в этот дом? Почему ты хотел, чтобы я думала, что в нем водятся привидения?

Джуд издает раздраженный звук.

— Сначала я просто злился на тебя за то, что ты заставила меня спать в машине. Но потом ты привела сюда эту рыжеволосую амебу, и я мог бы сказать, что это снова будет Гидеон... — он делает паузу, выражение его лица мрачнеет. — Я не знал, что ты трахалась с женоубийцей на стороне.

— Ты перепилил доски. Из-за тебя Том провалился сквозь потолок.

Он улыбается, довольный собой.

— Это было отчасти для тебя, а отчасти чтобы отомстить этой маленькой пизде Эмме — принесла свои гребаные черничные маффины, просто чтобы досадить мне.

— Ты пытался убить Тома из-за пары маффинов?

— Он не умер, — говорит Джуд, хотя совершенно очевидно, что ему было бы все равно, даже если бы это было так.

Он как будто стал другим человеком. Выражение его лица не похоже ни на одно выражение, которое я видела у него раньше — плоское, лишенное эмоций. Это действительно похоже на маску. Только у меня такое чувство, что масками являются другие выражения, которые он носит — вот как он на самом деле выглядит под ними.

Я не могу в это поверить.

И в то же время… Я наконец-то верю. Потому что я вижу то, что должна была видеть с самого начала.

Мой брат — мудак.

Нет, вычеркни это. Он откровенный психопат.

Давай хоть раз в моей чертовой жизни назовем вещи своими именами — возможно, это мой последний шанс быть честной с самой собой.

— Ты убил наших родителей.

Я не ожидаю, что он это признает, но странным образом мой брат, кажется, почти гордится тем, что рассказывает мне все это. Как будто он годами ждал, чтобы наконец похвастаться тем, какой он умный.

— Динь-динь-динь! — в его темных глазах сверкают искорки света. — Хотя, я думаю, можно сказать, что они смеялись последними.

— Я не думаю, что они поняли бы юмор.

— Почему бы и нет? Даже мне пришлось посмеяться над собой после того, как я пошел на все эти хлопоты только для того, чтобы узнать, что они разорены.

Это то, что он говорит, но Джуд не выглядит удивленным ни в малейшей степени — на самом деле, он кажется глубоко, горько рассерженным. Как будто это мои родители надули его, а он невинная жертва.

— Тебе было десять лет, — шепчу я.

— Да, и я хотел избавиться от них с шести лет. Особенно от этой сучки.

— Наша мать?

— Зацикленная на себе, стремящаяся подняться по социальной лестнице, — выплевывает Джуд. — Но она была всего лишь раздражением, а он был проблемой.

Мой желудок сжимается, когда тысячи забытых воспоминаний проносятся в моем мозгу. Временами мой отец смотрел на Джуда, а затем отводил взгляд, слегка хмурясь. Иногда он пытался поговорить с моей матерью, но она отмахивалась от него…

Ему скучно в школе, он капризничает…

Другие дети придираются к нему, проблема не в нем…

— Он знал, кто ты.

— Он подозревал, — Джуд пожимает плечами. — После пары небольших инцидентов в школе он постоянно приставал ко мне... Ему пришлось уйти.

Кошмар проносится у меня в голове, каждая деталь вспыхивает, как серебряный рыболовный крючок, который цепляется, потому что ничто из этого никогда не имело смысла…

Оба родителя спят, за штурвалом корабля никого нет, спасательный жилет уже надет под пальто Джуда, гвозди в дверной раме, сбивчивый, невнятный ответ нашего отца…

— Ты накачал их наркотиками, — повторяю я.

— Тебя тоже, — небрежно говорит Джуд. — Просто не так много. Четверть таблетки снотворного в твоем напитке и полбутылки в их, — он тихо хихикает. — Я сомневаюсь, что Марла вообще проснулась.

Марла... как будто он едва знал ее. Как будто она была просто кем-то, кого можно ненавидеть.

Я хотел бы, чтобы ты была моей матерью…

Мой желудок снова сводит от тошноты.

Я в состоянии медленно нарастающей истерии. Это похоже на то, что я нахожусь в доме смеха с сотней искаженных зеркал — которое из них настоящее Джуд? И которое настоящее я?

Оно не может быть моим настоящим братом, это существо, стоящее передо мной с черными провалами вместо глаз и жестокой ухмылкой.

— Как ты мог? — стону я. — Наши собственные родители, Джуд...

Он воспринимает вопрос скорее как логический, чем моральный.

— Шторм был неожиданностью. Но на тот момент я уже подсыпал им в вино наркотик, так что... — Джуд пожимает плечами. — Я бы не сказал, что это был лучший план, но для десятилетнего ребенка у меня неплохо получилось.

— Довольно хорошо, — поправляю я его. — Тебе, наверное, следовало поступить в колледж.

Это выводит его из себя, как я и предполагала. Его лицо краснеет, а нижняя губа выпячивается, как всегда, когда он дуется.

— Тебе бы это чертовски понравилось, не так ли? — кипит он. — Тебе не терпелось избавиться от меня. Я слышал, что вы с Гидеоном сговорились, пытались отправить меня в колледж, чтобы вы двое могли жить вместе. Он никогда не хотел, чтобы я был рядом.

— Ну, я думаю, он был более проницательным, чем я.

Губы Джуд изгибаются.

— Все более проницательны, чем ты.

Не рассказывай мне свои истории о своем брате…

Есть только один способ быть глупым…

Твой брат милый…жаль, что он маленький засранец…

Я помню каждый раз, когда защищала Джуда от учителей, парней, подруг…

Я действительно чертовски слепа.

По крайней мере, когда дело касалось его.

Я думала о несоответствиях, как о рыболовных крючках в моем мозгу, но на самом деле это был отравленный кинжал в корне моего дерева. И каждый день яд распространялся, пока все листья не почернели от обмана.

Отношения настолько прочны, насколько в них есть доверие.

Я любила Джуда. Но доверяла ли я ему когда-нибудь?

Я не могла доверять Гидеону, и меня было легко одурачить.

Но мы с Дейном строили доверие медленно и верно, поскольку учились быть честными друг с другом. Мы облажались, мы совершали ошибки, но он не причинил мне боли, а я не причинила ему. Мы заботились друг о друге.

Джуд сказал, что любит меня... но где доказательства? Что он вообще сделал, чтобы показать мне? Купил мне мороженое? Снял фильм?

Он солгал мне. Он не выполнил своих обязательств. Он не помог мне, когда я в нем нуждалась. Он позволил мне сделать всю работу.

Я не видела этого, потому что не хотела видеть — мой брат вообще никогда не любил меня.

Любовь — это действие.

Любовь — это доверие.

Это не слова... потому что слова могут быть ложью.

Мой брат не любит меня.

После всего, что я для него сделала, после всех тех случаев, когда я ставила его на первое место…

Он все еще не любит меня.

Правда чертовски ранит.

Я чувствую это сейчас, боль от этой правды накатывает на меня, как цунами — холодная, черная и сокрушительная.

Я позволяю ей обрушиваться на меня, снова, и снова, и снова, не борясь с ней, не тоня в ней... просто ожидая, пока она уляжется.

Потому что я, наконец, поняла…

Правда ранит, но не навредит тебе.

Именно ложь ранит и разрушает.

Рука Джуда слегка шевелится в кармане.

— Я рассчитывал, что ты еще немного побудешь в неведении, — говорит он. — По крайней мере, пока не закончатся ремонтные работы. Но ты сделала для меня достаточно, чтобы заработать немного денег, держу пари — видит бог, я не потрачу их впустую на колледж.

— Значит, я тебе больше не нужна.

— Думаю, нет, — говорит Джуд, достает из кармана пистолет и направляет его мне в лицо.

Глава 35

Дейн

Около часа ночи вода начинает растекаться по подъезду Блэклифа. Я наблюдаю на экране своего телефона, как босоногая фигура Реми торопливо спускается по лестнице, сворачивает в столовую, а затем появляется снова через несколько минут, шлепая по мелководному озеру в направлении кухни.

Я уже встаю и натягиваю туфли, когда вижу нечто, от чего у меня кровь стынет в жилах: вторая фигура, появляющаяся из темного входа в бальный зал.

По светлым волосам и пижаме я понимаю, что это Джуд, но по тому, как он следует за Реми, я понимаю, что это не значит, что она в безопасности. Ни капельки.

Я никогда не доверял этому подлому ублюдку.

Не с того момента, как я увидел, как он смотрел на Реми, когда она стояла к нему спиной. Как будто у него было два совершенно разных набора выражений — улыбки, когда она смотрела, и улыбки, когда ее не было.

Конечно, Реми не услышала бы ни слова против него.

Вот почему я никогда ничего не говорил, даже когда подозревал, кто именно был той — мышкой, бегающей по клавишам пианино.

Но теперь у меня появилось очень нехорошее предчувствие, что на карту может быть поставлено нечто большее, чем разозленная подружка или брат, устраивающий розыгрыши. Потому что в последний раз, когда я видел Гидеона, я указал ему в направлении Блэклифа.

И если он никогда не разговаривал с Реми…

Я предполагаю, это потому, что Джуд открыл дверь.

Я хватаю свое пальто и ключи от машины, а затем колеблюсь, бросая взгляд на черную докторскую сумку у двери.

Просовывая руку внутрь, я тоже беру свой скальпель.

* * *

В Блэклифе темно и тихо, в доме не горит свет. Я все равно вбегаю через кухонную дверь, зову Реми. Когда тяжелая тишина убеждает меня, что внутри никого нет, я выбегаю обратно на улицу, в сад, полный тыкв.

Ступени черного хода покрыты коркой грязи. Я иду по грязи к двум глубоким бороздкам, пересекающим сад и ведущим в лес…

Я думаю о яме, которую нашел в лесу, и мое сердце перестает биться, а в глазах темнеет.

Лучше бы эти бороздки были не от каблуков Реми.

Лучше бы их просто не было, потому что если этот ублюдок повредит хоть один волосок на ее голове…

Я уже бегу, ветки хлещут меня по лицу.

* * *

Если бы я не знал, куда идти, я бы никогда не нашел это место. Не в темноте, не без фонарика.

Но я знаю этот лес, как свой собственный задний двор. Это мой задний двор — и я точно помню, где я видел эту неглубокую могилу.

Я замедляю шаг, когда подхожу ближе, напрягая слух.... Мои колени слабеют от облегчения, когда я слышу голос Реми.

— Ты действительно собираешься это сделать, Джуд?

— Ты та, кто это сделала, — холодно отвечает Джуд. — Я помог нам начать все сначала, вдали от Гидеона, только мы вдвоем, так, как и должно быть... и как только мы приехали сюда, ты уже снова все испортила.

— Потому что я пыталась заставить тебя ходить в колледж?

— Потому что ты предательница! — кричит Джуд.

Теперь я достаточно близко, чтобы разглядеть его бледную фигуру в полумраке, его белокурые волосы и темные впадины глаз на узком лице. И больше всего — черное дуло пистолета, которое он направил в грудь Реми.

У Реми в руках лопата, и она заново роет могилу, ощущая тошнотворный запах гниения, исходящий, как я предполагаю, от ее бывшего парня.

Ее брат наблюдает за ее работой, причудливо воссоздавая тот момент, когда я впервые увидел их вместе. На самом деле, я бы поспорил, что это их самая характерная динамика.

— Это должны были быть ты и я! — кричит Джуд, его палец дергается на спусковом крючке. — Это то, что ты сказала, Джуд и Реми против всего мира, но как только появился Гидеон, или Эмма, или этот гребаный доктор...

Реми зачерпывает еще одну лопату земли, слезы текут по обеим сторонам ее лица и капают на грязь.

— Я всегда ставила тебя на первое место, — с горечью говорит она. — Даже когда не должна. Вот почему у Гидеона ничего не получилось, потому что он был на втором месте, и он это знал.

— Он должен быть вторым! — кричит Джуд. Когда его худые плечи трясутся, он выглядит одновременно по-детски и странно древним, глубокие морщины ярости прорезали его лицо. — Я тот, кого ты должна любить! Я тот, о ком ты должна заботиться!

Реми втыкает лопату в землю, крепко сжимая рукоять. Она смотрит на Джуда, ее голубые глаза яркие и горящие.

— Любовь должна быть обоюдной. Ты лгал мне, Джуд. Ты использовал меня. Ты манипулировал мной.

— Подними это! — направляет он на нее пистолет.

— Нет, — Реми качает головой. — Если ты собираешься застрелить меня, тебе придется застрелить меня здесь и сейчас, лицом к лицу. Я не буду облегчать тебе задачу.

— Ты уже это сделала, — говорит Джуд и большим пальцем взводит предохранитель.

Нет времени на раздумья или планирование. Я выскакиваю из темноты, вонзая скальпель прямо ему в руку. Пистолет отлетает в кусты. Мы с Джудом катаемся по земле, пинаясь, нанося удары кулаками, кусаясь, царапаясь. Это бой, в котором у меня есть все преимущество в росте и силе, но Джуд превратился в какое-то нечестивое животное, движимое отчаянием и яростью.

Я потерял скальпель, но мне удается обхватить руками его горло. Я душу его до тех пор, пока кровеносные сосуды не начинают лопаться в его глазах, игнорируя удары, которыми он осыпает мое лицо, и глубокие царапины на моих руках от его ногтей.

Наконец, он слабеет, его бледное лицо становится темно-фиолетовым, пока Реми не кричит:

— ПРЕКРАТИТЕ ЭТО! ВЫ ОБА, ПРЕКРАТИТЕ! — и я понимаю, что она подобрала пистолет и направила его на нас обоих.

Я ослабляю хватку на горле Джуда, но не отпускаю его, прижимая коленями к земле.

Его лицо грязное, на зубах кровь. Лопнувшие сосуды в глазах придают ему демонический вид.

Тем не менее, он смягчает голос и пытается умолять сестру.

— Еще не слишком поздно, Реми... — его тон высокий и льстивый. — Это все еще можем быть ты и я. Он нам не нужен. Мы можем свалить все на Дейна — Гидеона, шерифа — все уже знают, что он убийца. Мы будем героями. Или мы можем просто похоронить его прямо здесь, рядом с твоим бывшим, никто не будет смотреть.

Глаза Реми встречаются с моими, и я вижу, что ее наполнены слезами — слезами боли и мучения и даже любви, потому что любовь так просто не умирает. Не важно, что сделал Джуд или как он причинил ей боль, она все еще любит его и, вероятно, всегда будет любить.

— Чего ты ждешь? — кричит Джуд срывающимся голосом. — Ты едва его знаешь, я твой брат! Это я спас тебя от тех копов, а не он…

— Ты тот, кто в первую очередь накачал меня наркотиками, — говорит Реми. — Ты дал мне тот напиток с уже снятой крышкой…

— Только для того, чтобы ты заснула и вернулась домой! — воет Джуд. — Я присматривал за тобой, я защищал тебя! Я люблю тебя, Реми, я тот, кто любит тебя, а не он!

Голова Реми опускается.

Ее губы едва шевелятся, когда она шепчет:

— Тогда почему я всегда чувствую себя такой одинокой?

Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Печаль на ее лице могла бы наполнить океан ее слез.

— Мне жаль, — говорит она. — Прости, что я когда-то думала, что это ты...

Я пожимаю плечами.

— Все в порядке. Сколько ошибок мы совершаем?

Реми вздыхает.

— Бесконечно.

— Я прощаю тебя. Я всегда буду прощать тебя. Я люблю тебя, Реми. Я люблю тебя и доверяю тебе.

У вас не может быть одного без другого.

У нас с Реми есть и то, и другое.

— Ты дважды спас меня, — говорит она. — Трижды, если считать, что помог мне увидеть правду… Спасибо тебе за то, что помог мне стать лучше. Спасибо тебе за то, что помогаешь мне стать лучше. Я люблю тебя, Дейн.

Джуд визжит от ярости.

Реми все еще любит своего брата, но она ему больше не доверяет — вот почему, когда он бросается на меня, направляя скальпель вверх к моей шее, Реми готова.

Она стреляет ему в грудь.

Джуд падает навзничь, изо рта у него течет кровь. Его губы беззвучно шевелятся, когда он проклинает пустое небо.

Реми отбрасывает пистолет и подбегает к брату, приподнимает его голову, по его лицу текут слезы.

Но Джуд ушел, вне досягаемости извинений или сожалений.

Эпилог

Реми

Думаю, я наконец-то поняла, что чувствует Дейн.

Меня оправдали за убийство моего брата и Гидеона, но я не думаю, что большинство людей в городе верят в это.

Куда бы я ни пошла, они шепчутся и бормочут что-то за моей спиной.

Даже Ронда, кажется, теперь немного боится меня. Эмма говорит, что начала называть меня Черной вдовой.

Не могу сказать, что это меня не расстраивает, но у меня все еще есть мои настоящие друзья. Эмма находит меня еще более интересной теперь, когда она думает, что у меня есть темная сторона, и я начала обедать с Эми Арчер, у которой есть несколько собственных довольно безумных историй о своей матери-убийце.

Правда в том, что в Гримстоуне у каждого есть темная сторона…

Вопрос в том, насколько крепко ты держишь на поводке своего монстра?

Самое главное — у меня есть Дейн.

С того дня, как я потеряла родителей, я чувствовала себя одинокой.

Я думала, это потому, что я отвечала за Джуда, и некому было позаботиться обо мне.

Мы должны были заботиться друг о друге.

Любовь — это доверие и уважение.

Джуд никогда не уважал меня, и я, черт возьми, уверена, что не могла доверять ему.

Меня передергивает, когда я вспоминаю все те случаи, когда он насмехался надо мной в лицо:

Ты видишь в людях только хорошее…

Ты видишь только то, что хочешь видеть…

Раньше мне снился кошмар о том, как Джуда засасывает под воду. Что я должна была понять, так это то, что Джуда уже не было. Он утопил свою душу в тот день, когда убил наших родителей.

Я цеплялась за то, во что хотела верить, что видела внутри него. Моим самым большим страхом было потерять единственного человека, который у меня остался.

Моя привязанность к этому ложному образу моего брата — вот что делало меня такой одинокой. Я любила ложь, никогда не понимая, почему она казалась такой пустой.

Джуд вонзил клыки мне в шею и осушил меня досуха. Он брал, не отдавая. Он делал меня достаточно слабой, чтобы я всегда боялась.

Именно Дейн сказал мне, что я умная и сильная.

Дейн помог мне не бояться правды.

Он попросил меня переехать к нему, когда я продам Блэклиф.

Я сказала, что согласна, при условии, что он избавится от этого проклятого флакона духов.

Я не хочу вдыхать запах цветов до конца своих дней. Но я иду с ним, чтобы похоронить его в лесу.

Мы хороним его далеко от Полуночного поместья, в тихом месте под деревом болиголов.

Дейн поднимает пыльный флакон и вдыхает его аромат в последний раз.

— Прости меня, Лайла... — говорит он, опуская флакон в землю. — За каждый раз, когда я причинял тебе боль, и за все то, как я обманул твое доверие.

Он засыпает бутылку чистой мягкой землей.

Прямо рядом с ней я закапываю нашу с Джуд фотографию с прикроватной тумбочки.

Это была фотография из более счастливых времен, но когда я смотрю на нее сейчас, я вижу ее не совсем такой, как раньше. Я не могу забыть, как на самом деле выглядело лицо Джуда под маской. И я вижу это сейчас, просачивающееся сквозь маску. На фотографии мне улыбаются его зубы. Но не его глаза.

Я лгала себе о том, кем был мой брат.

Я лгала о наших отношениях.

И это причинило столько боли.

Я несу ответственность за то, что случилось с Томом и Гидеоном — несу ответственность сотней разных способов. Я совершила так много ошибок.

И я совершу еще миллион. Но разные ошибки вместо одних и тех же. Я никогда не буду идеальной, но я могу стать лучше, чем была.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я Дейна, когда все готово.

Он вздыхает.

— Я не могу добиться ее прощения. Но, по крайней мере, я могу знать, что изменился.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я его, потому что мне самой интересно. — Как мы узнаем, что изменились?

— Мы узнаем, если будем честны с самими собой, — Дейн подносит мою руку к губам и целует ее. — Во всем, что мы делаем правильно, и во всем, что мы делаем неправильно — никаких оправданий, причин или оправдываний нет. Потому что, когда нормально лгать тебе? Когда можно причинить тебе боль?

— Никогда, — шепчу я.

— Правильно. И я не буду.

Он до сих пор этого не сделал. И я тоже. Что довольно неплохо для Доктора Смерть и Черной вдовы.

* * *

Когда я посещаю Полуночное поместье, все это исчезает. Там мы с Дейном можем быть именно теми, кем хотим быть, то есть полностью одержимы друг другом.

Мы исследуем наши самые темные фантазии и самые странные побуждения. Я открываю себя под его пальцами, и он доверяет мне любить того, кто он есть по своей сути, во всей своей красоте и несовершенстве.

Ненастным ноябрьским вечером, когда Дейн на дежурстве, я навещаю его в его частной клинике.

Я надеялась, что он будет один из-за погоды. Конечно же, перед домом нет машин — только одинокий золотистый огонек, мерцающий в его окне.

Я стучу в его дверь, мои волосы развевает торнадо из мертвых сухих листьев, подол моего пальто развевается.

Дейн открывает дверь, выражение его лица надменное и холодное, пока он не видит меня. Затем на его лице появляется теплая, озорная улыбка.

— Чем я могу вам помочь сегодня вечером?

— Доктор, — говорю я, заходя внутрь и расстегивая пальто. — У меня ужасная боль... Я ною и пульсирую...

Я расстегиваю пальто и снимаю его с плеч, позволяя ему упасть на пол. Под ним на мне только черное белье на бретельках с открытыми чашечками, демонстрирующее мою обнаженную грудь, и кольца в сосках, которые сразу привлекают внимание моего любовника. Золотистые глаза Дейна блестят, а его острые зубы сверкают.

— Мне жаль это слышать. Дай мне взглянуть на тебя, и давай посмотрим, чем я могу помочь...

Он такой красивый в своем белом лабораторном халате, что мое сердце бешено колотится в груди. В его клинике достаточно тепло, чтобы заставить меня вспотеть, даже в моей скудной одежде. Небольшое помещение отделано темным деревом, с аккуратными полками с книгами, мензурками и инструментами. Дейн подводит меня к смотровому столу.

— Забирайся сюда... — он берет меня за руку.

Я сажусь на край стола, свесив босые ноги. Я уже сняла туфли на каблуках.

Игра — это накал страстей вокруг нас. Это холодный профессионализм в тоне Дейна, против искушения, мерцающего в его глазах, и улыбки, растягивающей его губы.

— Давай сначала послушаем твое сердце...

Он вставляет свой стетоскоп в уши и прижимает его диск к моей груди. Его теплая рука обхватывает мою спину, пока он слегка надавливает на мою грудь, не отрывая взгляда от моего лица.

Мое сердце бьется так, словно хочет поговорить с ним напрямую, словно оно запоет все мои секреты, всю мою любовь…

Он слышит, как оно колотится, и его взгляд смягчается. Он наклоняется вперед и целует меня в губы.

— Я так рад, что ты пришла навестить меня… — бормочет он. — Я ужасно скучал по тебе...

Затем он выпрямляется, и его янтарные глаза блуждают по моему телу со злым умыслом.

— Теперь давай посмотрим, что я могу для тебя сделать...

Он велит мне лечь спиной на стол, подложив под голову подушку. Затем натягивает пару латексных перчаток. Перчатки облегают его красивые руки и вызывают у меня глубокий трепет своим блестящим антисептическим видом. Из-за них руки Дейна выглядят более опасными и почти нечеловеческими.

— Лежи спокойно... — бормочет он своим глубоким, гипнотизирующим голосом.

Он ставит мои пятки на стол так, чтобы мои ноги были покрыты маслом, и срезает мои стринги ножницами.

Когда он снимает материал, его теплое дыхание касается моей обнаженной киски. У меня дрожат колени.

— Ты чувствительная девочка...

Дейн кладет свои руки в перчатках мне на колени и осторожно раздвигает их.

Я никогда не позволяла мужчине вот так рассматривать мою киску, при включенном свете, в нескольких дюймах от своего лица. Я должна верить, что Дейн прикоснется ко мне, не причинив боли, и, самое главное, я должна верить, что ему нравится то, что он видит.

Это самое трудное — поверить, что я красива для него. Что мне не нужно стыдиться или бояться.

Но когда я совершаю этот прыжок веры и вижу глубоко укоренившуюся похоть в его глазах, то, как его дыхание становится глубже, а язык облизывает губы... когда я никогда не чувствовала себя более сексуальной. Кровь приливает к моему телу, и моя киска становится такой чувствительной и ноющей, что я бы отдала душу за прикосновение его пальцев к моим половым губкам.

— У тебя самая красивая киска… — рычит Дейн, его взгляд устремлен между моих бедер. — Это как самый чистый, самый нежный маленький цветок, у которого закрыты все лепестки...

Он прижимает свои пальцы в перчатках к моим половым губкам.

— И я могу так нежно раздвинуть их и найти самый центр...

Он раздвигает мои губы легким, мягким нажимом, по чуть-чуть за раз, чтобы я могла почувствовать каждый миллиметр кожи, каждый нежный нерв. Он раскрывает меня, кусочек за кусочком, слой за слоем, пока я не начинаю пульсировать и задыхаться, а мой клитор полностью не обнажается.

— Вот оно… — его глаза горят. — Моя самая любимая часть...

Он берет свой указательный палец и слегка прижимает его к самой головке моего клитора. И надавливает вниз.

Как будто он нажимает на кнопку, которая заставляет меня опускаться к центру земли. Вся комната обрушивается на меня, и я падаю, падаю и падаю...…

Он водит пальцем маленькими кругами, надавливая, надавливая вниз. Я посещаю Аида и возвращаюсь снова, притянутая к себе взглядом блестящих золотистых глаз Дейна.

— Очень хорошая девочка, — говорит он, когда я кончаю.

Его пальцы, обтянутые латексом, одновременно клинические и эротичные. Они прилипают к моей коже, частично как инструмент, частично как человек.

Я вспоминаю, как он впервые прикоснулся ко мне, как впервые он стоял так близко. Пристальный взгляд его глаз, сила его рук…

Я помню, как безрассудно я размахивала этим молотком, и часть меня задается вопросом, не хотела ли я в глубине души лечь на стол врача.

Не лги... Ты получаешь именно то, что хочешь…

— Я хотела, чтобы ты прикасался ко мне вот так с того момента, как увидела твои руки.

Дейн улыбается, и становится видна его ямочка.

— Эти руки?

Он снимает латексные перчатки.

Теперь, когда он прижимает свои пальцы к моей киске, они теплые и бархатистые. Я задыхаюсь и дрожу, когда он раздвигает их, касается и поглаживает. Он слизывает мой вкус со своих пальцев и прикасается их влажными кончиками к моему клитору, поглаживая вверх и вниз.

— Скажи мне, что тебе нравится... — инструктирует он. — Скажи мне, что ощущается лучше всего...

— Немного мягче… — прошу я. Он смягчается наполовину. — Чуть сильнее... Теперь быстрее... теперь немного быстрее...

Дейн постепенно приспосабливается, пока скорость и давление не становятся импульсом, ощущение, которое закручивается спиралью и нарастает под его пальцами, как глиняная посуда, придающая форму, пока он не создает мой оргазм под своими руками, и я теряюсь в нем, кружась и не теряю сознание.

Он скользит пальцами внутрь меня.

— Сожми...

Я сжимаю так сильно, как только могу.

— Очень впечатляюще... — его глаза не отрываются от моих. — Теперь расслабься...

Я расслабляю мышцы. Дейн ждет, пока я не стану мягкой и расслабленной. Затем он начинает двигать пальцами, медленно и нежно вводя их в меня и выводя из меня, в то время как я изо всех сил стараюсь не сжиматься.

Попытка оставаться свободной и расслабленной делает меня необычайно чувствительной. Трение этого мягкого, медленного скольжения похоже на покачивание гамака — нежное, гипнотизирующее и непреодолимое. Оно нарастает и нарастает совершенно по-другому, пока я пытаюсь сохранять спокойствие, но кульминация требует конвульсий.

— Теперь сожми... — приказывает Дейн, не сводя глаз с моего лица.

Я крепко сжимаю его пальцы и взрываюсь. Это взрыв золота, который омывает меня, теплый огонь цвета его глаз.

Дейн расстегивает брюки, и его член высвобождается, толстый, твердый и бледный. Его головка слегка розовая, как и его губы.

Когда он прижимает его к моему отверстию, я стону.

— Умоляй об этом, — рычит он, удерживая мои глаза.

— Пожалуйста... — хнычу я. — Пожалуйста...

Он частично вводит его.

— О боже...

— Это всего лишь головка, — ухмыляется Дейн.

Он скользит внутрь еще немного.

Его толщина и тепло заставляют мою киску дергаться и сжиматься вокруг него.

Я издаю звук, которого никогда раньше не издавала... глубокий горловой стон.

— Почти...

Дейн скользит во всю длину.

Я как носок, в который засунута нога, растянутый по его форме. Мои глаза закатываются, и я не знаю, какие звуки издаю.

Дейн смачивает большой палец и прижимает его к моему клитору, в то время как его член растягивает меня до предела. Он медленно круговыми движениями вводит свой член в меня и выходит из меня дюйм за дюймом.

Иногда достаточно одного дюйма. Головка его члена упирается в мое самое глубокое, напряженное местечко. Его большой палец создает водоворот удовольствия.

Я смотрю ему в лицо и вижу всю открытость, интимность и чистую, необузданную похоть того, кому нечего скрывать. Он хочет меня. Он любит меня. И он собирается позаботиться обо мне. Но сначала... он заставит меня кончить.

Я сдаюсь... полностью. Я позволяю ему отвезти меня туда, куда он хочет. Я плаваю в темно-красном блаженстве.

Потому что я доверяю ему.

И я знаю, что он защитит меня.

* * *

Том Тернер встает с костылей и тут же разбивает свой грузовик. Я навещаю его в больнице во второй раз, где, к счастью, его лечат от всего лишь царапины на руке и шишки на голове.

— У тебя сотрясений больше, чем у квотербека, — строго сообщает ему Эмма.

Она выглядит сердитой, но принесла ему целую корзину своих лучших маффинов и круассанов. Том вцепляется в них обеими руками, отодвигая свой некачественный больничный завтрак в сторону.

— На этот раз я действительно не виноват, — бормочет он с набитым выпечкой ртом. — Посреди дороги стояла женщина. Мне пришлось свернуть...

— Что это была за женщина? — требует Эмма. — Что она делала, во что была одета?

Ее глаза загораются при виде этой новой тайны, в то время как Том рассказывает о каждой детали явления, которое он видел на шоссе 88.

— Однажды я видела привидение в отеле, — говорит Эми Арчер.

Она, казалось, очень хотела навестить Тома вместе с нами и принесла ему кувшин своего домашнего чайного гриба.

— Я вижу его во второй раз, — гордо сообщает ей Том.

— Что ж, в следующий раз не уклоняйся, — говорит Эмма. — Призраки уже мертвы.

Я бормочу:

— Я не верю в призраков.

В моем доме не было фантома-пианиста. Единственным мстительным духом был мой брат.

— Я все еще верю, — Дейн легко кладет свою руку на мою.

Даже Дейн принес Тому подарок, аккуратный маленький набор для бритья, чтобы избавиться от оранжевой щетины, оставшейся после его ночевки.

Том казался удивленным и благодарным, но я не знаю, будет ли он когда-нибудь чувствовать себя комфортно рядом с Дейном. Не помогает и то, что Дейн становится твердым как камень, если Том хотя бы слегка касается моей руки. Или Эммы тоже, если уж на то пошло.

Мой подарок — связка ключей.

— Я оставила мопед Джуда у входа, так что ты можешь хотя бы передвигаться, пока твой грузовик не починят.

— Не давай ему этого! — визжит Эмма. — Он даже не может вести свой грузовик по прямой.

— Я могу, — говорит Том. — До тех пор, пока здесь нет никаких призраков.

Оба кузена радуются, когда я говорю им, что планирую остаться в Гримстоуне.

— Это растет на тебе, — говорит Том, откидываясь на подушку и закидывая руки за голову.

— Как плесень, — сухо говорит Эмма.

— Мне здесь нравится, — я смотрю на Дейна и улыбаюсь. — Это... интересно.

— Лучше, чем быть скучным, — говорит Дейн, улыбаясь в ответ.

Когда Эми, Эмма и Дейн выходят из комнаты, чтобы дать Тому вздремнуть, я бегу обратно, чтобы сказать ему напоследок кое-что.

— Мне действительно жаль. За то, что обманула тебя, за то, что пошла на это свидание...

— Ах, все в порядке, — Том одаривает меня своей улыбкой, такой же солнечной, как у Эммы, его рыжие волосы в беспорядке. — Мы, негодяи, всегда поможем друг другу.

* * *

Когда я возвращаюсь в Блэклиф одна, дом больше не выглядит как развалюха. Ставни аккуратно установлены и свежевыкрашены. Я прибила совершенно новую черепицу и даже сделал вывеску.

Но внутри пусто.

Джуда нет. Не о ком заботиться. Ни о ком, кроме меня.

Я скучаю по нему.

Я любила своего брата, и это чертовски отстойно, что он ушел.

Это правда.

Он не ответил мне взаимностью. Он причинил мне боль, чтобы помочь себе.

Это тоже правда.

Почему мы признаем правду, даже если это чертовски больно? Потому что так она нас больше не убьет.

Признавать горькую правду больно. Но быть прощенным и любимым, несмотря на это, невероятно исцеляюще.

Конец

⁴ Сервитут — ограниченное право пользования чужой вещью в земельных отношениях.