© Гуреев М.А., текст, 2024

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2024

В начале двенадцатого на кухне, над дверью черного хода, зазвонил колокольчик.

Спавшая тут же за фанерной выгородкой Катерина Ивановна вскочила на кровати, но так и осталась сидеть неподвижно, напуганная, прислушиваясь к звукам, доносившимся с лестницы. Словно ожидала чего-то, но сама не знала чего.

Опустила ноги на деревянный пол.

Ощутила пронизывающий холод.

Звонок повторился – нервный, дребезжащий, будто его с противоположной стороны двери за медное кольцо рывками дергал человек истеричный, взбудораженный, по сторонам с опаской оглядывающийся.

Из глубины квартиры тут же донеслись шаги, и через мгновение на кухне вспыхнула электрическая лампочка.

Катерина Ивановна услышала торопливое: «Иду, иду». Подумала, что хозяин квартиры к тому моменту, видимо, уже задремал у себя в спальне, так и прилег, не раздеваясь, но поскольку ждал этого вызова, то встрепенулся немедленно, ошалело бросился в темноту коридора, зажмурился на мгновение от яркого желтого света, брызнувшего на него с потолка, почти наощупь обнаружил ключ, воткнутый в замочную скважину, и принялся его вертеть.

Ерзанье рычага и грохот засова показались Катерине Ивановне оглушительными, несоразмерными кухне и этой каморке, более походившей на глухой пенал, что была сконструирована специально для прислуги.

Закрыла ладонями уши.

Сквозь мгновенно наступившую шипящую тишину в зажатую руками голову постепенно, эхом стали пробиваться приглушенные, неразборчивые голоса. Порой они становились явными, осмысленными совершенно, а порой и совсем затихали. Можно было предположить, что хозяин квартиры и его гость то разговаривают на повышенных тонах, то бросают разговор полностью, то вновь возобновляют его в надежде до чего-то договориться. Казалось, что разговор перетекает с кухни в диванную комнату и обратно.

Плывет-плывет.

Так повторялось несколько раз, пока наконец не наступила тишина.

Катерина Ивановна испугалась, что оглохла, и убрала ладони от ушей.

Ладони ее вспотели – «нет, не оглохла, слава богу!» – тиканье часов, скрип половиц, шуршание шагов.

Наклонилась вперед, почти достигнув подбородком уровня окоченевших коленей.

Замерла в таком неестественном положении, занемогла, заметила, как под действием гудящего с лестницы черного хода сквозняка фанерная дверь ее выгородки приоткрылась.

В образовавшуюся щель она увидела сидящего посреди кухни на стуле высокого худого господина в английском дафлкоте верблюжьего цвета, кожаной триковой фуражке, глубоко надвинутой на лицо, галифе и до зеркального блеска начищенных хромовых сапогах. Правая нога полуночного гостя подрагивала, и блик от носка сапога то пульсировал на потолке, то пробегал по стенам, то исчезал в проеме приоткрытой фанерной двери и слепил Катерину Ивановну.

«Вот не оглохла, а ослепнуть так можно», – с этой мыслью она закрывала глаза руками, боясь, что будет обнаружена, и даже переставала дышать на какие-то мгновения. Но человек на стуле оставался неподвижен, кроме своей дрожащей конечности. Казалось, что он, крестообразно сложив руки на груди, спит, издавая во сне гортанные звуки, икая.

Так они и сидели друг напротив друга, разделенные оклеенной дешевыми обоями стеной, и проходила целая вечность. Однажды подобное чувство безвременья уже посещало Катерину Ивановну, когда она, оставшись в квартире одна, зачем-то сняла трубку стоявшего в приемной телефонного аппарата и стала слушать чье-то прерывистое дыхание, доносившееся с того конца провода. Стало страшно в ту минуту, потому что дыхание это исходило откуда-то из неведомой бездны и не было никакой возможности оторваться от него, будто бы слушала саму себя, дышала сама с собой, а время тянулось медленно или почти совсем остановилось. Забытье, впрочем, тогда внезапно прервал прозвучавший из электрической вечности голос: «А ну не балуй, положи трубку!»

Роняла ее в ужасе…

Так же произошло и сейчас, когда на кухню вбежал хозяин квартиры. Он уже был в шубе, накинутой поверх голубой атласной косоворотки, вышитой васильками и перепоясанной тонким кожаным ремешком с узором.

– Заждался!? – вскричал.

И все сразу пришло в движение – Катерина Ивановна распрямилась и чуть не упала с кровати на пол, господин в триковой фуражке вскочил со стула и со словами: «Автомобиль внизу», ‒– решительно двинулся на лестницу черного хода, а лампочка под потолком задрожала и погрузила кухню в горчичного оттенка световую муть.

«Поехали, поехали скорее», – это были последние слова, произнесенные человеком в шубе. После них дверь, над которой висел колокольчик, захлопнулась.

И это уже потом Катерина Ивановна дважды провернула ключ в замке, на сей раз скрежет засова не показался ей таким оглушительным, выключила свет на кухне, а проходя мимо окна, увидела, как со двора, пятясь задом, на Гороховую выезжает авто с брезентовым верхом. Гул включенного двигателя путешествовал по двору-колодцу, волнами накатывал на оконные стекла, и они начинали дребезжать, что усиливало ощущение промозглого декабрьского холода, в который уезжали хозяин квартиры и его гость.

«Наверное, в автомобиле у него тоже будет дрожать правая нога, – почему-то подумала Катерина Ивановна, – хотя в автомобиле все дрожит», – успокоила себя.

Правая нога закинута на левую ногу, буквально переплела ее и не дает возможности пошевелиться. Так вот, оказывается, почему господин в английском дафлкоте верблюжьего цвета был неподвижен и производил впечатление спящего человека!

Когда же наконец последний отсвет фар обозначил окна первого этажа, едва виднеющиеся из-под снега, колесоотбойные тумбы, арку второго корпуса и пропал, дворник по фамилии Коршунов, все это время почтительно наблюдавший за маневрами автомобиля, принялся закрывать ворота.

За рулем мотора, летевшего по Гороховой улице в сторону Красного моста, сидел не иначе как Навуходоносор, царь Вавилонский.

Сходству водителя с грозным правителем из халдейской династии придавала шоферская доха с меховым воротником, имевшим вид двурогой бороды, заплетенной в косицы, а также высокая с наушниками папаха, подвязанная под подбородком, и кожаным, надвинутым на самые глаза козырьком, в который были вделаны круглые защитные очки. По этой причине лица шофера было совсем не разглядеть, разве что усы его, нахально закрученные и натертые воском, давали о нем хоть какое-то представление, поблескивали, нависали над воображаемой халдейской бородой и шоферскими крагами, намертво вцепившимися в рулевое колесо автомобиля.

– Больно уж ты, братец, на Асмодея похож, – обращаясь к шоферу, нарушил молчание пассажир в шубе.

– Чем же, Григорий Ефимович, дозвольте полюбопытствовать? – равнодушно, не отвлекаясь от управления мотором, проговорил Навуходоносор. Через стекла его очков при этом проносились отблески газовых фонарей, что придавало всему его облику вид роковой.

Князь Феликс Феликсович Юсупов.

1914

– А тем, что вид имеешь нерусский, – шуба нетерпеливо заерзала на заднем сиденье. – Тем, что колесницей управляешь сатанинской и везешь ночью меня, раба Божьего, неведомо куда.

– Очень даже ведомо, Григорий Ефимович, к Феликсу Феликсовичу едем, – задвигались в ответ усы не без внутренней ухмылки.

– К тебе, стало быть, едем, маленький? – пассажир в шубе встрепенулся и довольно бесцеремонно навалился на плечо своего попутчика в триковой фуражке и хромовых сапогах, громко расхохотался. –

Ах вот оно что! А я-то уж грешным делом подумал, что замыслили вы меня в Неве притопить – ночка-то темная, кистенем по темечку – и в воду, на корм рыбам и прочим речным гадам.

– Что за чушь! – прозвучало резко, почти истерично, в тон взвывшему мотору. – И прошу вас, Григорий Ефимович, не называть меня «маленьким»!

– Так ты маленький и есть… да удаленький, – шуба вновь рассмеялась.

Меж тем, миновав Гороховую и выехав к Красному мосту, внезапно остановились.

Со стороны, если бы в эту пору кто-то оказался здесь, на набережной реки Мойки, можно было наблюдать, как из автомобиля буквально вывалился господин в английском полупальто и облокотился на перила ограждения.

Было видно, что ему сделалось дурно.

Порывисто сняв фуражку, он делал глубокие вдохи, гортанно выдыхал, словно его выворачивало изнутри, громко стонал, что-то выкрикивал в темноту, сгребал с гранитной тумбы снег и натирал им лицо, снова стонал. Его фуражка падала на лед, но он этого не замечал. Царапал окоченевшими пальцами лицо. На какое-то время ему становилось легче, но потом все начиналось снова.

Мост через реку Мойку с видом на 3-й полицейский участок Казанской части Петрограда.

Фотография Максима Гуреева. 2023

Двигатель стоявшего рядом автомобиля монотонно и глухо работал на холостых оборотах.

Асмодей хранил молчание, полностью превратившись в истукана, уподобившись соляному столпу, смотря строго перед собой. Хотя кто там под очками его разберет, куда он смотрел.

Григорий Ефимович мрачно наблюдал за происходящим из салона, укутавшись в шубу, закрывал и открывал глаза, снова закрывал их, чтобы не видеть страданий «маленького», но при этом не испытывал к нему никакой жалости, более того, находил в происходящем истинное понимание того, как на самом деле мучается душа Феликса Феликсовича, по себе знал, что всякое душевное недомогание мучительно и полезно одновременно. Только и оставалось, что полушепотом повторять слова Иоанна Златоуста: «Страдания – совершенство и средство ко спасению, страдания – совершенство и средство ко спасению».

Наконец Феликс, окончательно обессилев, затих, его шатало, руки его примерзали к чугунным перилам, но он не отнимал их, не чувствовал в них ни боли, ни жжения.

Так и стоял на промозглом ветру, который резкими порывами налетал с реки, мел поземку по льду, швырял снежные заряды в уличные фонари, что выстроились мерцающей шеренгой вдоль Мойки.

И Григорию Ефимовичу привиделось, будто бы это он в одной рубахе стоит на коленях у края черной проруби, а оттуда, из-под воды, на него смотрит Поддонный царь, которым еще в детстве его пугала матушка Анна Васильевна.

«Приди ко мне, Григорий», – говорил царь из проруби, а так как он был похож на шофера в высокой папахе с наушниками и кожаным, надвинутым на самые глаза козырьком, в который были вделаны круглые защитные стекла, то получалось, что это своему пассажиру говорил водитель автомобиля – Асмодей.

Видение сластолюбивого демона, впрочем, оказалось коротким, как вспышка.

Григорий Ефимович рывком открыл глаза и глубоко, всем ртом вдохнул пахнущий бензином и сыромятной кожей воздух, чуть не закричал от ощущения чудом себя спасшимся от смертельной опасности утопления в ледяной воде.

Вовремя зажал рот обеими руками.

Безумным взором огляделся по сторонам.

Увидел, как Феликс нетвердым шагом направляется к мотору, затем садится рядом и едва слышно говорит: «Поехали».

Двигатель взревел, а решетка ограды набережной при постепенном наборе хода начинала мельтешить, расплываясь как жидкая акварель, и понеслась назад, куда-то в сторону Невского.

До поворота на Вознесенский проспект ехали в молчании.

Брезентовый навес гудел над головой, насилу справляясь с порывами ветра.

Могло показаться, что едущие в авто не только не знают, куда и зачем они едут, но и вовсе не знакомы друг с другом, оказались в салоне по воле случая и, добравшись до места назначения, расстанутся навсегда, даже не простившись, даже не узнав, как друг друга зовут.

После произошедшего с ним Феликс дремал.

Ему снился странный сон, который в последнее время уже несколько раз посещал его, и он никак не мог от него отделаться.

Вот они вместе с Великой Княгиней Елизаветой Федоровной плывут на лодке по лесному озеру. Феликс, разумеется, на веслах. Берега озера выложены черными замшелыми валунами, на некоторых из которых сидят седобородые схимники в расшитых крестами куколях.

Феликс с недоумением смотрит на Елизавету Федоровну, а она с улыбкой говорит ему, что они находятся на Соловецком острове, где живут одни монахи, и сейчас их путь лежит к одному из них, известному старцу, который прозревает будущее.

Лодка легко скользит по водной глади лесного озера.

Миновав излучину с возведенным на ней восьмиконечным поклонным крестом, Феликс и Елизавета Федоровна вплывают в узкую, чуть шире корпуса лодки, протоку, ведущую в глубь острова.

Елизавета Федоровна наклоняется, срывает растущие по берегам цветы и составляет из них букеты. Феликс с удивлением замечает, как быстро их лодка превращается в благоухающий цветник, и думает, что он попал в рай. По крайней мере, именно таким он всегда представлял себе Эдем: ярким, праздничным, цветущим.

Вскоре они пристают к берегу. Затем какое-то время идут по петляющей между кривых, низкорослых деревьев тропинке и оказываются перед входом в убогую, сложенную из бревен и камней лачугу.

Улыбка сразу же сходит с лица Елизаветы Федоровны. Она делается серьезной, взгляд ее становится тусклым, сосредоточенным. Жестом она указывает, что пойдет в келью к старцу первой.

Феликс покоряется ее решению и делает несколько шагов назад.

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, – громко и твердо произносит великая княгиня.

– Аминь, – откуда-то из глубины полуподземной норы-землянки доносится едва различимый ответ.

Елизавета Федоровна толкает низкую, сколоченную из толстых, грубо струганых досок дверь и входит к старцу-прорицателю.

Феликс остается один.

Он оглядывается по сторонам и понимает, что вдруг оказался в каком-то совсем другом месте: в темном, сыром лесу, где ветер раскачивает сухостой, где корни деревьев переползают от ствола к стволу как полозы, и еще совсем недавний благоухающий рай, населенный поющими птицами, закончился и превратился в сущий ад, который и был тут целую вечность.

Заканчивается лето и превращается в осень, а потом на Соловецком острове выпадает снег, на озерах встает лед, и лодка намертво вмерзает в прибрежный ил. Все это время – лето, осень, зима – Елизавета Федоровна находится в келье, и когда она наконец спешно выходит из нее, то закрывает лицо платком, чтобы Феликс не видел ее слез.

Теперь наступает его черед идти к старцу.

И снова: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас».

И снова откуда-то из глубины полуподземной норы-землянки: «Аминь».

Феликс входит в низкое закопченное помещение, углы которого теряются в непроглядном мраке.

Под единственным, завешанным нечистой занавеской оконцем, более напоминающим иллюминатор, стоит кровать, на которой лежит человек.

Феликс Юсупов.

Около 1908–1909

Феликс Феликсович Юсупов с женой Ириной Александровной Романовой (после замужества – Юсуповой).

1930

Великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра императрицы, основательница и настоятельница Московской Марфо-Мариинской обители сестер милосердия.

1908

Феликс не может понять, где у него лицо, однако, привыкнув к темноте, видит, что человек лежит к нему спиной.

– Знаю тебя, раб Божий, – глухо и грозно произносит спина.

И в эту же минуту Феликс начинает чувствовать, как какая-то неведомая сила словно бы входит в него и сковывает все его тело. Он цепенеет от этого совершенно, понимая, что уже не принадлежит себе, мысли путаются в его голове, он хочет что-то сказать старцу, но не может, потому что язык не слушается его, распухает и застревает во рту. А забытье обволакивает все его существо, затуманивает сознание, ноги становятся ватными и бескровными.

– Ты хочешь убить меня, но не сможешь этого сделать, потому что я молюсь за тебя, и свет во тьме светит, и тьма не объяла его, – изрекает спина.

Перед тем как полностью лишиться чувств от услышанного и упасть на земляной пол кельи, Феликс понимает, что старец, лица которого он так и не увидел, есть Григорий Ефимович Распутин.

Падает, а спина возносится к низкому, как грозовое небо, потолку.

Этот сон повторяется снова и снова, и кажется, что Феликс все уже знает наперед, но он ничего не может изменить, и всякий раз, когда старец голосом соборного протоиерея возвещает: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его», – он теряет сознание, думая, что его уже нет в живых…

Так было и когда он стоял на пронизывающем ветру на набережной реки Мойки и прощался с жизнью.

При повороте на Вознесенский проспект автомобиль занесло на обледеневшей дороге, он загрохотал, и вибрация от ревущего мотора передалась в салон. Папаха Навуходоносора при этом зашаталась, наклонилась, но удержалась на шоферской голове, будучи подвязанной под подбородком.

– И перестали они строить башню Вавилонскую, и смешал Господь все языки, и рассеял их по земле, – нарушил молчание Распутин.

– Это вы о чем, Григорий Ефимович? – Феликс с удовольствием почувствовал, что недавний припадок совсем отпустил его, разве что короткие слабые судороги еще продолжали блуждать где-то в глубине его желудка, вызывая озноб и отрыжку.

– О тщете всего сущего, дорогой мой, о тщете всего сущего, – голосом монаха-прорицателя из недавнего видения Феликса проговорила шуба и загукала, затоковала, запричитала. – Господи помилуй, Господи помилуй…

* * *

От нечего делать или по привычке, тут и не разберешь, Степан Федосеевич, городовой 3-го участка Казанской части Петрограда, всматривался в темноту переулка, который угадывался проломом среди домов, словно бы раздвинутых для пропуска внутрь себя света и воздуха: света неяркого, ядовитого, желтоватого, режущего глаза, да воздуха спертого, с запахами реки и дохлой рыбы, выбирающегося по вентиляционным коробам из подвалов.

Когда же от неподвижности и напряжения закоченел Степан Федосеевич окончательно, то снял рукавицу, напялил ее на лицо и стал дышать в нее, чтобы хоть как-то согреться. А пар, клоками пошедший в разные стороны, тут же застил глаза. И было уже не разобрать Максимилиановского переулка, названного так по расположенной здесь Максимилиановской лечебнице, что тянулся от Преображенского проспекта до южных въездных ворот Юсуповского дворца. Все плыло в стылом мареве, впрочем, темнота уже не казалась такой непроглядной, теперь она голубела снегом, подсвеченным тусклыми газовыми фонарями.

Степан Федосеевич отнял рукавицу от лица, глаза его заслезились, и в эту минуту две светящиеся точки автомобильных фар проявились на самом дне переулка-колодца и начали приближаться к нему.

Максимилиановский переулок.

Фотография Максима Гуреева. 2023

Сначала беззвучно, как блуждающие огни далеких и неведомых звезд, которые отражаются в черной воде и словно бы светят откуда-то с самого дна, хотя находятся высоко в небе, но постепенно, по мере нарастания этого свечения, повлекли за собой звук работающего двигателя. И через несколько минут уже стало возможным разглядеть очертания автомобиля – ландо с брезентовым верхом, с намерзшими узорами потемневшего снега на хромированной решетке радиатора, а еще стригущие воздух, как ножницы, спицы колес, вздернутые крылья, лобовое стекло с отраженными в нем падающими домами и уличными фонарями.

Городовой отпрянул назад, вытянулся, присвистнул, потеревшись подбородком о шершавый башлык, намотанный вокруг шеи, в искательстве качнулся вперед и отдал честь проехавшим мимо него господам. Не разобрал никого, разумеется, но авто признал. Ходили слухи, что оно принадлежало депутату Государственной думы, а посему имело в городе особые привилегии и требовало к себе особого отношения.

Юсуповский дворец.

Около 1890

Потом, проводив взглядом красные габаритные огни мотора, Степан Федосеевич дождался, когда ворота закроются, бойко развернулся на каблуках, подошел к караульной будке и заглянул в нее. Тут на полу, свернувшись так, что и не разберешь, где у нее был хвост, а где морда, лежала собака. Выглядывала откуда-то из-под лап жалостливо, снизу вверх смотрела на человека, заслонившего собой узкий проход будки, думала, что это ее хозяин пришел и потому не выгонит на пронизывающий ветер.

– Опять ты здесь, а ну, пошла прочь! – Степан Федосеевич пнул собаку нос-ком сапога. – Ишь повадилась!

В ответ собака издала какой-то невнятный нутряной звук, отдаленно напомнивший рычание, но с места не сдвинулась, а еще больше укуталась в собственный хвост.

– Ах ты рычать! – Степан Федосеевич расстегнул кобуру, достал из нее револьвер и взвел курок. – Вот сейчас пристрелю тебя к чертовой матери, будешь тогда знать! – и стал целиться, прикрыв левый глаз ладонью.

Он хорошо помнил свой первый приезд в Петербург, когда на него, деревенского парня из Орловской губернии, на Лиговке напала стая бродячих собак. Тогда его спас какой-то дворник, который, впустив его во двор, захлопнул металлическую калитку как раз перед носом огромного тощего пса, который уж почти настиг свою жертву.

С тех пор, хотя и прошло много лет, Степан Федосеевич боялся собак и не любил их. Собаки это чувствовали, конечно, тревогу, то есть чувствовали и сразу начинали лаять и кидаться на него. Даже самые ласковые и добродушные вызывали у него раздражение и безотчетный страх. Не доверял он им, старался обходить стороной. А когда уже стал нести службу с табельным оружием, то с затаенной гордостью и злорадством воображал, как откроет огонь по своре бесноватых, бездомных псов, как они будут кидаться на него, а потом падать, скулить, захлебываясь собственной кровью, и подыхать у него под ногами.

– Эх, – Степан Федосеевич опустил револьвер. Опустил и левую ладонь, которой как заслонкой закрывал глаз.

Еще какое-то время собака продолжала смотреть на человека, стоявшего в дверях караульной будки, а потом опустила морду на лапы и закрыла глаза. Видимо, поняла, что убивать ее сейчас не будут, и поэтому тотчас же уснула.

Сняв пистолет с боевого взвода, Степан Федосеевич засунул его обратно в кобуру и принялся ходить по переулку взад и вперед, заложив руки за спину.

О чем он думал при этом? Может быть, о том, что если сейчас он не решился запросто пристрелить собаку, то человека убить и подавно бы никогда не смог. Или о том, что никогда не умел закрывать левый глаз отдельно от правого. Потому и приходилось пользоваться то фуражкой, то рукавицей, то ладонь приставлять к лицу, загораживать зрелище таким образом, делать его половинчатым, частичным, когда правый глаз видит не только мушку в прицельной прорези, но и нос, так нелепо, неказисто и бестолково выступающий на лице.

Степан Федосеевич вернулся к караульной будке, заглянул в нее и, наклонившись, сам не зная зачем, погладил собаку, которая при этом заурчала во сне, задвигала ушами, одно из которых было разорвано, видимо, в драке, но так и не проснулась.

* * *

Феликс велел проводить Григория Ефимовича в апартаменты, расположенные в цокольной части главного корпуса. Сам же обещался быть вскоре и поднялся к себе в бельэтаж, чтобы переодеться и приготовиться к вечеру. Однако, оставшись один и увидев отражение в зеркале, висевшем в большой гостиной над черной топкой камина, вдруг опять почувствовал дурноту.

С противоположной стороны стекла на него смотрел статный двадцатипятилетний юноша с усталым капризным лицом, густыми черными бровями, а синие круги под его глазами добавляли несуществующему отражению в зеркале ощущение особой жути, потому что это был старший брат Феликса Николай, убитый восемь лет назад на дуэли. В правой руке он держал пистолет системы «Браунинг». Феликс знал это точно, потому что отец, Феликс Феликсович-старший, предпочитал только эту марку оружия и учил своих сыновей стрелять именно из него.

Николай медленно поднимал пистолет и начинал целиться куда-то в сторону.

Раздавался выстрел.

Старший брат вздрагивал, ронял «Браунинг» и с удивлением обнаруживал у себя на груди только что образовавшееся пулевое отверстие, кровь из которого толчками выбрасывалась наружу, все более и более расползаясь по одежде.

Феликс хотел закричать в эту минуту, броситься к брату, но не мог пошевелиться, словно заклятие, наложенное на него старцем из Соловецкого сна, продолжало действовать до сих пор. Рот его беззвучно открывался и закрывался, тошнота стояла в самом горле, сознание мутилось безвозвратно, а глаза лишь свидетельствовали ужасную картину гибели Николая Феликсовича, который оседал на колени, отшатывался назад, будто вошедшая в него пуля еще продолжала движение свое внутри его тела, разрывая легкие и застревая в позвоночнике.

Брат усмехался, качал головой, с трудом поднимал правую ладонь к лицу и закрывал ей себе глаза.

Феликс в ужасе смотрел в зеркало, видел там себя и не узнавал себя: страшного, до смерти перепуганного, с безумным, как накануне эпилептического припадка, взглядом, с тонкими, извивающимися подобно змеям губами и с этими вспотевшими, прилипшими ко лбу волосами.

– Мерзость, мерзость какая, – бормотал безостановочно.

В ярости тер щеки, будто хотел их отогреть, будто продолжал стоять на ветру на набережной заледеневшей Мойки, чувствовал, как его бьет озноб, без сил падал на стоящую рядом с камином кушетку и замирал.

Феликс Феликсович Юсупов

Григорий Ефимович Распутин

С раздражением думал Феликс в ту минуту о том, что Елизавета Федоровна так и не открыла ему, что именно ей сказал предсказатель и почему она в слезах выбежала из его закопченной, пропахшей нечистотами конуры. Однако тут же и отвечал себе – ведь все это было в его сне, а стало быть, в его голове, в его видениях, о которых великая княгиня не имела ни малейшего представления, тем более что он сам не решался ей рассказывать о них.

Нашел в себе силы улыбнуться умиротворенно.

А еще нашел в себе силы встать.

Прошел в кабинет и достал из шкафа стальной лоток со всем необходимым для принятия опиума…

…Григорий Ефимович опустился в дубовое, обтянутое кожей массивное кресло рядом с камином, в котором пылали дрова. Столовая, куда его проводил дворецкий Феликса – Григорий Бужинский, как он сам представился гостю, напомнила ему трапезную в Верхотуринском Николаевском монастыре, куда он раньше часто ходил на богомолье: тот же сводчатый потолок, те же крохотные в уровень тротуара оконца, те же массивные, сложенные из большемерного кирпича стены.

На этом, пожалуй, сходство заканчивалось.

Убранство помещения, освещенного готическими светильниками с цветными стеклами, было вычурно богатым: ковры на полу и на стенах, китайские фарфоровые вазы и резные деревянные стулья, костяные кубки и эбеновый буфет с инкрустацией, множеством зеркалец, бронзовых, в виде обнаженных наяд, кронштейнов и потайных ящичков. На ломберном столике стояло распятие из горного хрусталя, в котором играли отблески огня, что пылал в камине. Выполненные в былинном стиле полки были заставлены позолоченными кубками и статуэтками из слоновой кости. В углу столовой, в декорированном бархатными портьерами алькове, располагался диван из карельской березы, рядом с которым на полу возлежала огромная, как снежный сугроб, шкура белого медведя.

– А известна ли вам, любезный Григорий Ефимович, история этого славного охотничьего трофея? – голос Феликса ворвался в помещение неожиданно, был он необычайно бодр, весел и даже игрив. Трудно было себе представить, что еще некоторое время назад этот голос мог принадлежать человеку, исторгавшему из себя нечленораздельные звуки и мысленно прощавшемуся с жизнью.

Распутин оглянулся, перед ним стоял «маленький», но это был совсем другой «маленький» – глаза его сверкали, он был аккуратно причесан, набриолинен, благоухал дорогим одеколоном, а светлый элегантный костюм подчеркивал остроту линий фигуры Феликса и порывистость его движений.

– Нет, неведома, – Григорий Ефимович отвел взгляд от стоявшего перед ним двойника князя Юсупова.

Столовая в личных покоях Феликса Юсупова-младшего в Юсуповском дворце на Мойке.

1917

– Ну тогда извольте послушать, – рассмеялся Феликс, – занимательнейшая, доложу я вам, история. Некоторое время назад в обществе Великой Княгини Елизаветы Федоровны я посетил Соловецкий монастырь на Белом море. Удивительное место! Можете себе представить эдакое самостоятельное маленькое государство, огражденное от мира громадной каменной стеной и бушующим морем. На острове, вообразите себе, есть свой флот и своя армия, своя электростанция и телеграф, а правителем этой маленькой страны является настоятель монастыря. Тогда им был, если не ошибаюсь, архимандрит Иоанникий. Кстати сказать, человек большого ума и оригинальнейших взглядов на жизнь.

На этих словах Феликс оказался рядом с сервантом, на котором стоял поднос с разнообразными ликерами, настойками и винами. Налив из первой попавшейся под руку бутылки, он как бы невзначай протянул бокал Григорию Ефимовичу и продолжил свой рассказ:

– На обратном пути в Архангельске, желая ободрить Елизавету Федоровну, которая весьма устала в той поездке, ведь она каждый день посещала утреннее и вечернее богослужения, перед самым поездом я, дорогой Григорий Ефимович, приобрел по сходной цене белого медведя! Живого белого медведя – этого царя снега и вечной мерзлоты!

Великая княгиня Елизавета Федоровна на перроне в Архангельске.

1913

Распутин залпом опрокинул бокал мадеры и крякнул.

– Хоть великая княгиня и назвала меня тогда «сумасшедшим», но было видно, что она пребывала в восторге от моей выходки. А зверя погрузили в отдельный вагон и привезли в Петербург. Он перед вами!

– Когда вернется «маленький»? – Григорий Ефимович рывком поднялся из кресла и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по столовой, недоверчиво косясь на двойника Феликса.

– Простите?

– Не знаю тебя! «Маленького» зови! – рявкнул Распутин, подошел к серванту, налил себе до краев еще один бокал и жадными, каркающими глотками опорожнил его. Мадера полилась по его бороде, закапала на голубой атлас косоворотки, расплываясь на нем ярко-алыми пятнами и словно бы оставляя после себя следы от револьверных пуль, что стрелами проткнули тело святого Себастьяна с картины Тициана Вечеллио.

– Помилуйте, Григорий Ефимович! – только и успело прозвучать в ответ, как тут же разнеслось громоподобное:

– Изыди, сатана! – и пустой бокал полетел на пол. – Чур, чур меня!

При этом восклицании Распутин медленно опустился на колени перед распятием, стоявшим на ломберном столике, закрыл глаза и замолился глухим, едва слышным голосом, почти шепотом запричитал, неразборчиво, пришептывая, пряча подбородок на груди:

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога…

…выходя из своего кабинета, Феликс снова оказался перед зеркалом, висевшим в большой гостиной. Снова стал всматриваться в свое отражение, но теперь почувствовал не дурноту вовсе и слабость, но ярость и силу. Улыбнулся сам себе и стал кривляться, корчить гримасы, крутить пальцем у виска, изображая душевнобольного. Затем достал из внутреннего кармана пиджака пистолет системы «Браунинг», снял его с предохранителя, взвел затвор и стал целиться в самого себя, что находился по ту сторону зеркального стекла. Сначала поместил в прорезь прицела собственный лоб, но потом переместился вниз и, уперевшись таким образом в конце концов в грудь, нажал на спусковой крючок, не долго думая.

Не испытал при этом ни боли, ни сожаления. Вообще ничего не почувствовал, одеревенел совершенно, как тогда, когда в Архангельском, рядом со старой каменной церковью на высоком берегу Москва-реки хоронили его старшего брата.

Феликс видел измученное бледное лицо отца с остекленевшими глазами.

Видел изможденную, почерневшую от горя мать, которую поддерживали под руки.

Видел самого себя со стороны и представлял, что это он вместо Николая лежит в гробу, а священники, прибывшие на отпевание из Петербурга, хлопочут вокруг него, даже и не подозревая, что на дуэли убили вовсе не его, что он жив на самом деле, просто оцепенел и неподвижен, уста его заперты, а потому он не может восстать из гроба и закричать: «Vivo! Живой!»

Подойдя к зеркалу ближе, Феликс произвел еще несколько воображаемых выстрелов в него, то есть в самого себя. Потом закрыл глаза, испытав эйфорию и покой, и стал с замиранием слушать, как осколки стекла забарабанили по паркету. Вообразил, что он в радостном остервенении разбрасывает их ногами, словно это куски льда на Мойке, среди которых неожиданно обнаруживалась триковая фуражка, которую обронил давеча, когда стоял у реки, облокотившись на перила ограждения.

Нет, конечно, не станет ее поднимать, побрезгует, пусть уж лучше ее найдет какой-нибудь нищий с Лиговки или Петроградки, напялит на себя и не будет знать, что раньше она принадлежала самому князю Юсупову, графу Сумарокову-Эльстону.

Феликс Феликсович-младший открыл глаза, поставил пистолет на предохранитель, убрал его во внутренний карман пиджака, еще раз взглянул на свое отражение в зеркале, подмигнул себе, вновь восхитившись, сколь все-таки он артистичен, сколь подвижна мимика его лица, и направился к гостям, которые его, кажется, уже заждались.

Феликс Юсупов.

1927

Григорий Распутин.

Мастерская Д.Р. Вассермана. 1917

Катерина Ивановна выключила свет на кухне, впотьмах пробралась к себе за выгородку, легла тут, укрылась с головой и вскоре провалилась за окоем, продолжая, впрочем, слышать эхо шагов на лестнице черного хода, гул ветра в воздуховоде, да лихорадочное дребезжание колокольчика над дверью.

Сон, таким образом, выглядел неглубоким, болезненным, перемежающимся изнуряющей и монотонной головной болью, да вспышками электрической лампы-дежурки под потолком. А еще этот сон был расчерчен глубокими тенями, идущими от окна по потолку, висящими на стене, впечатанными в огромный посудный шкаф-поставец, точно такой, какой стоял в деревенском доме дяди Катерины Ивановны, Димитрия Ивановича, в Тобольской губернии, в Кураковской волости, где она жила в детстве. Некогда яркий, а теперь блеклый виноградный узор на деревянных створках, рогатые шишки, диковинные звери с кривыми когтями и человеческими лицами на фронтоне, цветы на откидной доске, исполосованной ножом, – все это было хорошо знакомо, узнаваемо, но теперь во сне казалось таким кромешно далеким и чужим, затуманивалось, оплывало, покрывалось копотью и зарастало быльем, как это бывает, когда на глазах стоят слезы.

После того как Димитрий Иванович постригся в монашество с именем Даниил в честь великого пророка Даниила, умевшего толковать сны, и ушел странствовать по монастырям, Катя сначала перебралась в дом Распутиных, где помогала по хозяйству, а потом и вообще уехала в Петербург. Устроилась здесь работать посудомойкой в привокзальном заведении, затем прачкой при Убежище для женщин, выходящих из мест заключения, что на Обводном, и это уже потом Катерину Ивановну гувернанткой к себе в квартиру на Гороховой взял Григорий Ефимович. Он в то время был уже в силе и о своих земляках-родственниках не забывал, помогал им.

Дом № 64 на улице Гороховой.

Фотография Максима Гуреева. 2023

И вот теперь она лежала и мерзла, ворочалась с боку на бок, а одеяло сползало с ее головы, в конце концов оказывалось на полу.

Может быть, была бы и рада проснуться, чем так спать несуразно, да не могла, не отпускала ее болезненная полудрема, когда все слышишь, что творится в голове, откликаешься на каждый скрип и шорох, на каждое шуршание и треск, вздрагиваешь, запихиваешь ладони под голову, не зная, куда их деть, чувствуешь, как у тебя закатываются глаза и дрожат веки.

– Беда, Катенька, просыпайся! Буди дочерей моих и скажи им, что злодеи украли у меня шубу, надругались над ней демоны, наизнанку выворачивали, а потом утопили в Малой Невке у Петрова моста.

Конечно, сразу признала Катерина Ивановна выговор Григория Ефимовича, другое дело, что изумилась, почему так коряво и медленно, едва выговаривая слова, шепелявя, мог он вещать.

Посмотрела перед собой.

Катерина Ивановна смотрит перед собой и видит хозяина квартиры на Гороховой сидящим посреди кухни на стуле.

Вид он имеет растерзанный, страшный: лицо его разбито и изуродовано, зубы выбиты, правый глаз заплыл, изо рта вытекает пенистая жижа, волосы всклокочены и окровавлены, рубаха разорвана на груди, перебитые ноги запутаны веревкой, которая привязана к его шее, руки, лежащие на коленях, в порезах и ссадинах.

Катрина Ивановна начинает задыхаться и кричать от страха, не понимая, как такое возможно, кто те изуверы, которые так страшно мучили Григория Ефимовича, крутит головой, не веря в то, что видит, повторяет как заведенная: «Нет-нет-нет-нет».

Потом Катерина Ивановна пытается подползти к Распутину, чтобы помочь ему, но он отстраняет ее:

– Буди, раба Божия, дочерей, говорю! Шубу еще можно спасти, вытащить из воды и просушить на печи, заштопать кое-где, ноская она, а вот меня уже нет, потому что меня застрелили, – на этих словах Григорий Ефимович отскребает ото лба присохшие к нему волосы и открывает дыру, вокруг которой запеклась кровь. Указывает на нее пальцем и говорит: – Вот сюда вошла моя лютая смерть, моя погибель.

Потом он с трудом встает со стула и, еле переставляя искалеченные ноги, направляется к двери черного хода, тут он останавливается и дважды поворачивает ключ в замке. Скрежет засова кажется Катерине Ивановне оглушительным, она закрывает уши и судорожно пытается сообразить, каким образом Григорий Ефимович проник в квартиру, ведь она закрывала дверь изнутри.

– Христом Богом прошу тебя, Катенька, спаси мою шубейку, ведь мне без нее нынче так холодно.

Дверь за Распутиным захлопывается, и висящий над притолокой колокольчик беззвучно вздрагивает, едва заметно раскачивается еще какое-то время на образовавшемся сквозняке, а потом замирает.

В этой гробовой тишине Катерина Ивановна на четвереньках, не чувствуя под собой ледяного пола, направляется к дочерям Григория Ефимовича, чтобы разбудить их, как он просил, и рассказать им о беде, которая постигла их отца. Рыдания продолжают душить ее, и она не может поверить в то, чему только что стала свидетелем.

Далее происходит следующее – в темноте Катерина Ивановна ошибается дверью и попадает в приемную, где на комоде с мраморной столешницей стоит телефонный аппарат. Совершенно не понимая, что творит, подбирается к нему, снимает трубку и слушает чье-то прерывистое дыхание, что доносится с противоположного конца провода. Катерина Ивановна цепенеет от страха, впадает в забытье, обморок ли, который, впрочем, довольно быстро прерывает голос, кажущийся ей знакомым: «Извольте положить трубку!»

Вдова Григория Распутина Параскева Феодоровна (в центре) с сыном Дмитрием, его женой и домработницей (сзади)

Мария Григорьевна Распутина.

Фото на почтовой открытке, адресованной мистеру Брюстеру. 1935

Сновидение Катерины Ивановны заканчивается тем, что она кладет трубку на рычаг и тут же узнает этот голос – да, он принадлежит высокому худому господину в английском дафлкоте верблюжьего цвета, кожаной триковой фуражке, глубоко надвинутой на глаза, галифе и до зеркального блеска начищенных хромовых сапогах.

Это он приезжал за Григорием Ефимовичем и увез его на моторе, который долго, неуклюже разворачивался в заснеженном дворе на Гороховой.

«Автомобиль внизу», – снова и снова повторяются в голове его слова – сквозь недомогание и приступы тошноты, сквозь электрический треск и монотонное гудение мембраны, крутятся как на заезженной граммофонной пластинке.

* * *

Из граммофонного рупора звучит голос госпожи Плевицкой:

Вот вспыхнуло утро, румянятся воды,Над озером быстрая чайка летит,Ей много простора, ей много свободы,Луч солнца у чайки крыло серебрит.Но что это? Выстрел!.. Нет чайки прелестной —Она, трепеща, умерла в камышах.Шутя ее ранил охотник безвестный,Не глядя на жертву, он скрылся в горах…

– Ах что за чудный голос у Надежды Васильевны! Совершенно, господа, не могу слушать ее спокойно, столько в нем страсти и нежности, столько чувственности и русской силы, что хочется разрыдаться, уж простите меня за сентиментальность, хочется встать на колени посреди площади, и как это у Федора Михайловича, поклониться до земли и поцеловать с наслаждением и счастием эту грязную, истоптанную землю! Нами же, замечу вам, нами же истоптанную, оскверненную! – вещает коренастого сложения лысый господин в пенсне, которое во время своей речи он постоянно нервически поправляет, будто бы желает показать тем самым, что теперь, слушая романс «Чайка» в исполнении Надежды Васильевны Плевицкой, он с трудом справляется со своими эмоциями, заглядывая при этом куда-то за излетающие из граммофонного рупора звуки вдаль. При этом господин весьма картинно задирает подбородок, выпячивает нижнюю губу, водит бровями и подпевает едва слышно: «Нет чайки прелестной – она, трепеща, умерла в камышах».

Надежда Васильевна Плевицкая.

Фотография с программы концерта 10 февраля 1935 года в Благотворительном фонде имени Ильи М. Колараца

– Вот умеете вы, Владимир Митрофанович, сказать, задеть сердечные струны в своем роде, восхитить, ошарашить и умилить одновременно! – не умея сдержать своего порыва, восклицает человек, при других обстоятельствах имевший сходство с Навуходоносором, царем Вавилонским. Однако теперь, избавившись от своей шоферской дохи с меховым воротником, высокой папахи с наушниками и круглых защитных очков, он имеет вид вполне партикулярный и напоминает уездного лекаря из тех, что имеют взгляд теплый, но остановившийся, ничего не выражающий, по крайней мере, применительно к собеседнику или к ситуации, в которой они оказались, а на губах его постоянно блуждает блаженная полуулыбка, порой доходящая и до нервического тика.

– Помилуйте, любезный Станислав Сергеевич, – звучит ему в ответ, – помилуйте, ей-богу! Просто совершенно не привык скрывать своих чувств, кривить душой, с малолетства воспитан любезными моими родителями всегда говорить открыто, прямо, как и подобает русскому дворянину, не таясь, не лукавя. А искренность, как известно, притягательна и довольно скоро находит признание и поддержку.

– Да-да, Владимир Митрофанович, вы совершенно правы.

За разговором Станислава Сергеевича Лазоверта и Владимира Митрофановича Пуришкевича, что происходил в музыкальной гостиной дома Юсупова на Мойке, наблюдали со стороны, но не принимали в нем участие еще несколько персонажей.

Среди них выделялся статный господин в повседневном мундире штабс-ротмистра лейб-гвардии Конного Его Величества полка. Судя по тому, как он держался, собравшееся общество претило ему. Все эти велеречивые разговоры о госпоже Плевицкой, о русской чувственности и силе ему виделись неуместными и пустыми. Казалось, что его неестественно большие, меланхолические, зеленые глаза с темными под ними кругами, словно бы наведенными гримкарандашом, не принадлежали его худому и узкому лицу. Жили своей отдельной от него жизнью, выказывали переживание и даже муку от обязанности быть здесь и сейчас, от столь хорошо ему знакомого неумения своего проявить решительность, мужественность и даже категоричность, от невыносимой готовности смириться с бессмысленностью и глупостью. В такие минуты штабс-ротмистр закрывал глаза, представлял свою учтивую физиономию со стороны без них, без этих глаз навыкате, в которых и была вся его жизнь, вернее, ее смысл, и начинал ненавидеть себя.

Надежда Васильевна Плевицкая.

1914

Ноты с изображением Н.В. Плевицкой.

Издательство «Эвтерпа», серия «Универсальная библиотека нот», № 102, 103, Песни «Ухарь купецъ» и «На последнюю пятерку»

Нет, не то что бы он, будучи воспитанным приемными родителями и дожив до двадцати пяти лет, испытывал отвращение к своей внешности, находя ее слишком женственной, слишком инфантильной, просто слишком часто он был вынужден подчиняться чужой воле, неукоснительно следовать правилам и устоям, совершенно не понимая, кто он есть на самом деле, кому можно верить, а кому нет, кого любит он, кто действительно любит его, а кто лишь пользуется его именем – именем внука государя императора Александра II и двоюродного брата императора Николая II, именем сына великого князя Павла Александровича и великой княгини Александры Георгиевны, принцессы Греческой и Датской, правнучки императора Николая I – Дмитрия Павловича Романова.

Это были вопросы, на которые штаб-ротмистр лейб-гвардии Конного Его Величества полка не находил ответов, что повергало его в бешенство, которое он был обречен носить в себе, от которого страдал, с которым был вынужден смиряться.

Наконец песня в исполнении Надежды Васильевны закончилась, и рупор граммофона начал издавать ухающие звуки, словно внутри деревянной, инкрустированной перламутром коробки прибора поселился филин.

Крутила головой хищная птица, грозно двигала перьевыми ушами, щелкала клювом, раскачивалась из стороны в сторону, намертво вцепившись при этом когтями в жердь, шелестела крыльями, создавая иллюзию того, что сейчас улетит, но никуда не улетала, конечно. Сердилась вдобавок ко всему, потому что могла, например, исполнить голосом Юрия Спиридоновича Морфесси песенку «Потому я тебя так безумно люблю», но никто ее об этом не просил.

* * *

После того как Григорий Ефимович изгнал из столовой комнаты демона, явившегося ему в образе Феликса-маленького, то еще довольно долго он не мог прийти в себя от пережитого. Сердце бешено колотилось у него в груди, на лбу выступил холодный пот, во рту пересохло, и хотя он безостановочно пил то мадеру, то лимонад, то просто кипяченую воду из самовара, стоявшего на столе, жажда не оставляла его. Более того, с каждым вдохом горячего воздуха, исходившего от пылающих в камине поленьев, сухость все более и более сковывала его, изнуряла его, туманила рассудок, как это бывает во время летнего полуденного зноя.

И снова наступал тот летний день – 29 июня 1914 года – который Григорий Ефимович помнил, словно это было вчера, хотя и прошло уже два года, когда стояла невыносима жара, а духота буквально висела в воздухе, ее можно было трогать руками и от нее нигде не было спасения.

Худощавая женщина, завернутая в шерстяную цыганскую шаль с бахромой, мерещилась всюду – то из-за деревьев выглядывала, то появлялась в конце проулка, то стояла посреди пыльной, уходящей за горизонт дороги, то перебегала от лабаза к лабазу, то, наконец, оказывалась в воротах дома, к которому подходил Григорий Ефимович.

Она преследовала его.

Нервно куталась в шаль, словно у нее был жар и ее знобило.

Распутин замедлял шаги, чувствуя неладное, но остановиться уже не мог и продолжал приближаться к женщине.

– Кого ты ищешь, милая? – спрашивал громко, сооружал при этом над глазами из ладони козырек от слепящего солнца, щурился, чувствовал беду, совершенно не понимал, чего следует ожидать от приближающейся к нему фигуры.

Слышал в ответ истеричное:

– Да тебя и ищу, Григорий!

С этими словами женщина распахивала шаль, и в правой ее руке Григорий Ефимович замечал кинжал, который взмывал в воздух и, описав дугу, устремлял к нему свое жало.

Только и успевал, что вспомнить слова Иоанна Златоуста: «Где, смерть, твое жало? Где, ад, твоя победа? Воскрес Христос, и пали демоны!» – как в животе его вспыхивал огонь.

Женщина набрасывалась, ударяла Распутина кинжалом в живот, и только сейчас он замечал, что у нее нет носа, словно бы он провалился внутрь ее плоского азиатского лица, обрамленного темными, коротко стриженными волосами, заплетенными на затылке в кургузую косицу, походившую на пук туго скрученного мочала. Инстинктивно Григорий Ефимович отталкивал от себя это уродливое существо, не чувствуя боли, но теряя рассудок от ненависти и отвращения. Однако женщина, уже перепачканная кровью, вновь бросалась на свою жертву.

– Кто ты? Что тебе надо? – кричал Распутин.

– Меня зовут Евфимия, и я пришла заколоть тебя, как пророк Илия, по велению Божию, заколол лжепророков Вааловых, потому что ты есть лжепророк и дьявол.

Полосовала воздух перед собой в исступлении, но не могла достигнуть цели, голосила, путалась в своем цыганском платке, пока наконец не падала на землю и не роняла кинжал. Тут же Евфимию хватали сбежавшиеся на крики обитатели соседних домов, вязали ей руки, кто-то разбивал ее и без того обезображенное лицо подвернувшейся под руку оглоблей, а потом волокли Евфимию в полицейский участок, где она продолжала бесноваться и повторять, что все равно убьет Распутина, потому что в нем воплотился началозлобный демон, который пришел в мир, чтобы погубить всех православных христиан.

Григорий Распутин в тюменской больнице после покушения на его жизнь.

Июль–август 1914

– Отче, прости ей, ибо не ведает, что творит, – все глуше и глуше повторял Григорий Ефимович.

Ладонью, из которой только что он соорудил над глазами козырек от слепящего солнца, вытирал пот со лба, затем переводил взгляд на порезанную и залитую кровью рубаху, изнемогал от слабости и терял сознание.

На этом 29 июня 1914 года заканчивалось…

Распутин пододвинул стул к расположенному под самым потолком окну, встал на него, повернул медную ручку шпингалета, приоткрыл створку и начал жадно глотать клочья сырого холодного ветра, ненароком залетавшего в подземелье с Мойки.

Царское Село. Садовый фасад Александровского дворца

На какое-то время Григорию Ефимовичу стало легче. Испарина на его лбу застыла, а во рту вновь ожил липкий язык, который теперь можно было ощутить, тронув им скользкое небо, вывалив его наружу, и охладить.

Так и дышал вволю, затем спускался со стула, подходил к резному комоду, на котором стоял телефонный аппарат, снимал трубку и ласково говорил в нее:

– Где же ты, миленький, почему не идешь ко мне?

Бакелитовый наушник молчал, и только откуда-то сверху, из бельэтажа, доносилось женское пение.

Распутин прислушивался:

И девушка чудная чайкой прелестнойНад озером тихим спокойно жила,Но в душу вошел к ней чужой неизвестный,Ему она сердце и жизнь отдала…

Меццо-сопрано Плевицкой он узнал сразу.

Вспомнил, как несколько лет назад он впервые встретил певицу в Царском Селе, куда она была приглашена выступать перед государем. Был наслышан о ней раньше, но теперь, увидев ее вживую, сразу – по выражению лица, манерам, по тому, как шла, оглядываясь по сторонам, как беспомощно улыбалась и не знала куда деть руки, признал в ней ровню, простую деревенскую бабу из Курской губернии, которая, как и он, вдруг оказалась в высшем свете, о чем еще совсем недавно она и подумать не могла.

Потому и не стал подходить, чтобы ни ей, ни себе не напоминать о своем происхождении, о том, что было невозможно спрятать ни под какими дорогими платьями и украшениями, невозможно скрыть от своих, от тех, для кого бытование в столице империи было невообразимым и чудесным сном, каждую минуту которого нужно проживать, как последнюю. Ведь и Надежда Васильевна, и Григорий Ефимович хорошо знали, что есть и совсем другая жизнь: нищая, убогая, безнадежная, пропитая, возвращение в которую смерти подобно.

Певица почувствовала этот взгляд Распутина на себе и опустила глаза.

После выступления Плевицкой, государь соизволил подойти к ней и поблагодарить:

– Я слушал вас сегодня с большим удовольствием. Говорят, что вы нигде не учились петь, и не следует этого делать. Оставайтесь такою, какая вы есть, естественной, народной. Поверьте, я много слышал ученых соловьев, но они всякий раз пели для уха, для головы, если вы понимаете, о чем я. Самая простая песня в вашем исполнении становится значительной и проникает вот сюда, – Николай Александрович, наклонился к Надежде Васильевне и указал на свое сердце.

Григорий Ефимович увидел, как Плевицкая покраснела, затрепетала, губы ее задрожали, и она была готова расплакаться.

– Надеюсь, что не в последний раз слушаю вас. – государь отнял руку от своего сердца и прикоснулся к руке певицы. – Благодарю вас.

А потом Плевицкая смотрела вслед удаляющемуся царю и повторяла:

«Я счастлива, Ваше Величество, боже, как я счастлива».

Распутин отвернулся.

Острая, пронзительная жалость к самому себе буквально потрясла его. Сейчас, увидев открытое сердце царя, он понял, как сам глубоко несчастен, насколько его сердце закрыто и очерствело, а маска «старца» настолько прочно приросла к его лицу, что он сам уже и не отличит «царева друга» от раба Божия Григория, сибирского крестьянина из села Покровского Тюменского уезда Тобольской губернии, ямщицкого сына, от завсегдатая великосветских салонов Петербурга и влиятельной персоны при дворе.

Получается, что утаил свое сердце, чтобы оно не выдало настоящего Григория Ефимовича, и от этого стало невыносимо стыдно перед самим собой, обидно за предательство самого себя. А еще от осознания того, что, спрятав сердце от других, все равно не скрыть его от револьверных пуль или от стрел, которыми слуги Диоклетиана изрешетили тело святого римского легионера Себастьяна из Нарбона.

Пение Плевицкой наверху стихло.

Распутин положил трубку на аппарат и вернулся к камину, поленья в котором уже догорали. Пошевелил их кочергой, поднял угольные брызги, они взвились и обрушились на кованую решетку топки.

Постучал кочергой по кирпичной кладке и прислушался к ударам, что глухим лязгом отозвались в дымоходе. Постучал еще раз и показалось, что кто-то ходит наверху, за стеной ходит, по узкому коридору со сводчатым потолком, по винтовой лестнице, ведущей в бельэтаж.

Распутин оглянулся – в дверях стоял неизвестный ему господин среднего роста в темном приталенном костюме, облегавшем его мускулистую фигуру.

– Григорий Ефимович, следуйте за мной. Феликсу Феликсовичу нездоровится, и он просит вас подняться к нему в кабинет.

Это было сказано на одном дыхании, монотонно, как заученный безо особого понимания текст, как доклад, впрочем, не терпящий обсуждений.

Распутин смотрел и видел перед собой глаза незнакомца: ледяные, рыбьи, видел его гладко выбритый подбородок боксера, расчесанные на прямой пробор и прилизанные как у полового из дешевого трактира волосы.

Григорию Ефимовичу чудилось, что в этой голове был запрятан заводной симфонион «Циммерман», пахнущая канифолью музыкальная шкатулка, и он вроде бы даже слышал доносящееся оттуда потрескивание и пощелкивание пружин и шестеренок механизма, а знакомая музыкальная тема «Потому я тебя так безумно люблю» едва слышно звучала фоном к словам, только что произнесенным.

Тогда в Петрограде многие говорили об оживших куклах в мастерских кукольных дел мастеров на Невском и Литейном, которые, якобы убив своих создателей, отправлялись на поиски новой жертвы. Передвигались они по городу на крытых автомобилях по ночам, вызывая страх горожан ревом включенных моторов и слепящим светом фар.

И вот сейчас Григорий Ефимович видел перед собой такую ожившую куклу.

– Немец?

– В каком-то смысле, – с едва заметной усмешкой ответил незнакомец.

– Не знаю тебя.

– Феликс Феликсович ждет, он хотел бы познакомить вас со своими гостями.

– Что за гости? – не выпуская кочерги из рук, Распутин принялся расхаживать по столовой взад и вперед, искоса поглядывая на человека-куклу.

– Господа из Государственной думы, великий князь Дмитрий Павлович.

– Знаю, не любит он меня, – Григорий Ефимович резко остановился и рубанул кочергой по воздуху, – и мне не за что его любить.

– Прошу вас, пройдемте…

И тут вновь взмахнул кочергой, но на сей раз обрушил ее на голову полового из пропахшего пивом и кислой капустой трактира. От удара подбородок сразу же ушел в сторону, выдавив из себя массивную, словно сооруженную из белого алюминия нижнюю челюсть, а из образовавшейся в голове дыры в разные стороны полетели металлические детали «Циммермана». Кукла качнулась, инстинктивно расставив руки, захрипела и повалилась на ковер, уставившись своими неживыми глазами на морду белого медведя, который открыл пасть и зарычал.

Где-то между ними упало и орудие убийства – кочерга.

Это видение, как вспышка, осенившая сознание Распутина, возникло само собой, подсознательно, потому что он сам никогда бы не решился убить человека, раскроив ему череп. Хорошо помнил, как в детстве он однажды стал свидетелем пьяной деревенской драки, в которой убили человека, размозжив ему голову камнем, попавшимся под руку. Тогда кто-то закрыл маленькому Грише глаза ладонью, но все равно, сквозь пахнущие сапожным варом и табаком пальцы он видел, как мертвеца волокли по земле, на которой его изуродованная голова оставляла бурый пузырящийся след.

– Пожалуйста, проходите, – незнакомец сделал шаг в сторону и, вежливо пропуская, указал Григорию Ефимовичу на открытую дверь, за которой начиналась винтовая лестница в бельэтаж.

Так они и начали восхождение: Распутин впереди, его сопровождающий сзади.

Поднявшись до уровня первого этажа и оказавшись на площадке перед дверью черного хода, которая вела во внутренний двор, незнакомец остановился:

– Григорий Ефимович, а вот признайтесь, ведь хотели же меня сейчас той кочергой прикончить?

Распутин замер.

Вопрос этот был задан уже не ожившей куклой, а человеком, который хорошо знал, зачем привел «старца» на лестницу, и теперь остановился перед дверью черного хода.

– Хотел.

– А что же не прикончили? Духу не хватило? – в голосе прозвучала усмешка.

– Не убий – сказано, – проговорил Григорий Ефимович и обернулся.

Пиджак незнакомца был расстегнут, а в правой руке он держал револьвер.

– Не сотвори себе кумира – сказано, – дульный срез уперся в лоб Распутина, – amen.

И нажал на спусковой крючок.

Дверь черного хода во внутренний двор дворца Юсуповых.

Фотография Максима Гуреева. 2023

Затем открыл дверь, вытолкнул труп на улицу, на ступеньки крыльца, закрыл дверь и продолжил восхождение вверх по винтовой лестнице.

* * *

Степан Федосеевич замерз на промозглом ветру окончательно. Почти доходил до пересечения Максимилиановского переулка с Фонарным, наведывался в прилегающие дворы, возвращался обратно. Долго не решался заглянуть в караульную будку, а когда наконец сделал это, то с удивлением обнаружил, что она пуста. Вот ведь как, даже не заметил, когда собака убежала!

Тогда сам забрался внутрь, прислонился к деревянной, выкрашенной белой краской стене, перевел дыхание, почувствовал, что шинель, словно вставшая колом, вся вымерзла снаружи, а изнутри была как его нетопленная сиротская комната в бараке, в котором он жил недалеко от Сенной площади.

Не любил Степан Федосеевич Петроград.

Особенно страдал он от местных зим: злых, пронзительных, темных. Вот уж воистину, сколько не топи печь-буржуйку, все равно не согреешься, все равно не выгонишь сырость, будто бы навсегда въевшуюся в потолок и стены, криво обклеенные бумажными обоями в желтоватых разводах, вечно живущую в подполье, пахнущем тряпьем и болотом.

Поскольку сам он был родом из Орловской губернии, то более привык к климату сухому и мягкому, скучал по теплому и долгому лету, когда, даже попав под дождь, испытаешь радость как после купания в речке или лесном озере.

Часто болел тут.

Вот и сейчас чувствовал недомогание.

Рассказывали, что прошлой зимой городовой второго участка второй Адмиралтейской части Василий Иванович Казначеев замерз на своем посту в караульной будке как раз накануне Рождества. Застоялся на одном месте и окоченел. Выходит, что на морозе надо постоянно двигаться. А что делать, когда нет сил ходить взад и вперед, когда мутит и выворачивает суставы, когда слезятся глаза и душит кашель.

Степан Федосеевич почти так стоя и задремал, как вдруг со стороны Мойки до него донесся собачий лай. «Неужели мой жилец обнаружился и блажит? – пронеслось в голове. – Не иначе как свору встретил и теперь долго будет брехать».

А еще не любил Петроград из-за бездомных собак. Они напоминали ему нищих, обезумевших от голода и нужды станичников, которых следовало бы отстреливать, но распоряжения такого не поступало, и посему приходилось терпеть их окаянных, что прятались в темных переулках и дворах-колодцах, на пустыре за Новодевичьим монастырем и под железнодорожным мостом через Обводный канал. По ночам они истошно скулили, наводя страх на сторожей и редких прохожих, сверкали желтыми своими глазами, страдали бешенством, столовались на городских помойках, на задах мясных лавок и амбаров Сального буяна, что на Пряжке.

Лай сменился воем, а потом внезапно стих. Это, как показалось Степану Федосеевичу, произошло после двух коротких хлопков, похожих на выстрелы. Или, может быть, это были вовсе и не выстрелы никакие, а заряды ветра, пронизавшие скважины между домами и ударившие в заколоченные фанерой чердачные окна, или натужные залпы стартера заводимого во дворе дома Юсупова автомобиля, которые эхом разносились по переулку, толчками, неритмично, хрипло.

И это уже только на следующее утро городовой узнает, что собаку, ту самую, что он приютил в своей караульной будке, действительно застрелили, потому что она напугала гостей Феликса Феликсовича, стала на них бросаться, а потом закопали в сугробе рядом с воротами, выходящими на Мойку.

Удивился, конечно, Степан Федосеевич – такая ласковая и тихая, ни породы, ни имени, и вдруг стала бросаться на людей, странно, конечно, хотя, с другой стороны, кто знает, что там у них, у собак, на уме, тут и вообразить себе невозможно…

Но это будет утром следующего дня, а сейчас выбрался из своей будки и, в надежде согреться, почти бегом направился к воротам Юсуповского гаража. По мере приближения гул включенного двигателя становился более объемным и резким. Казалось, что здесь никто и не собирался ложиться спать: были слышны голоса, крики, скрип каучуковых колес на снегу, различим бешеный бег теней по стенам и стволам деревьев, а также яркие сполохи включенных фар. Когда же до ворот оставалось несколько шагов, то они с грохотом распахнулись, и в переулок выкатился автомобиль. Степан Федосеевич с трудом успел отскочить в сторону, и мимо него пронесся уже известный ему мотор с брезентовым верхом. В свете уличного фонаря городовой успел разглядеть сосредоточенное и бледное лицо Великого князя Дмитрия Павловича, сидевшего на месте водителя. Все это казалось каким-то миражем, видением, внезапно взорвавшим застывший, неподвижный ночной морок.

Раздвигая стылую темноту, автомобиль в вихре снежной поземки удалялся в сторону Вознесенского проспекта. На пересечении с Прачечным переулком он резко притормозил, крутанул вправо и, вычертив красными габаритными огнями параллельные линии, исчез за поворотом.

Великий князь Дмитрий Павлович и его Metallurgique 40\75 фаэтон-де-люкс от Van den Plas.

1913

Цесаревич Алексей Николаевич Романов.

Между 1910–1915

– Слушай меня, Алешенька, и ничего не бойся, – Григорий Ефимович опускался на колени перед лежащим на кровати цесаревичем и начинал быстро говорить: – Стану я, раб Божий, благословясь, пойду, перекрестясь, из избы во двери, из двора в ворота, в чистое поле в восток, в восточную сторону под красное солнце, под млад месяц, под частыя звезды, под утреннюю зорю, к Окияну-морю; у Окияна-моря, на крутом берегу лежит Латырь-камень, на Латыре-камне церковь соборная, в церкви соборной злат престол, на злате престоле сидит бабушка Соломония, Христа повивала, шепоты, ломоты унимала, болезни, порезы и посеки, от удару и от укладу и булату унимала и запирала. Как из Латыря-камня ни воды, такожде из раба Божия Алексия ни руды, ни болезни, из курицы ни молока, из петуха ни яйца, не из раба Божия Алексия ни руды; как Илья-пророк иссушил реки, источники, такожде бы у раба Божия Алексия твердо утвердились…. Руда, заключись в море; ключи на небесах, замки достану, эти ключи и замки святыми молитвами запру и укреплю посеки и удары, во веки веков, аминь. Дерно, дернись, рана, вместо жмись, не от кости руды, не от камени воды; стань, кровь, запекись гуще густого клею. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!

Императрица Александра Федоровна с дочерьми Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1908–1909

Затем, поднявшись с колен и наклонившись к матери больного ребенка, которая лежала тут же, рядом с ним, произнес полушепотом:

– А теперь, голубушка, повторяй за мной – стоит ступа железная, на той ступе железной стоит стул железной, на том стуле железном сидит баба железная, и прялица у ней железная и веретена у ней железные; прядет она кужель железной; и зубы, и глаза железные, и вся она в железе. И подле той ступы железной стоит ступа золотая, и на той ступе золотой стоит стул золотой, на стуле золотом сидит девица золотая; и зубы золотые, и вся в золоте, и прялица у ней золотая, и веретена у ней золотые; прядет кужель золотой. Ой еси ты, девица, дай ты мне иголку золотую зашить и запечатать всякие раны кровавые, шепотные и болезни, и всякую язву от всякого человека, и от мужика, и от женки, от отрока и от отроковицы, от чернеца и от черницы…

Императрица Александра Федоровна у постели Царевича Алексея.

Около 1916

– …от отрока и от отроковицы, от чернеца и от черницы, – эхом вторила женщина, боясь пошевелиться, страшась повернуть голову и посмотреть на сына.

– Спит он, матушка, спит.

Распутин распрямлялся и начинал прохаживаться по комнате, подбоченясь, словно собирался пуститься в пляс: поводил плечами, вперед ноги выкидывал в полуприсяде, подмигивал, поплевывал на ладони.

Да и пускался в пляс наконец, припевая протяжно:

А на море-океяне,А на острове БуянеСтоит светлица.В той светлицеЖивут три девицы.Одна ниточку готовит,Вторая иголочки подает,Третья кроваву рану шьет.Ты, конь, не рыж,Ты, кровь, не брыжь,Ты, конь, не карь,Ты, кровь, не кань!Ах!И сидит царица – душа девицаПод райскими дверями,И кровь унимает,И раны заживляет.Так у раба Божьего АлексияКровь не бежит,Рана не болит!

На этих словах мальчик начинал стонать во сне, ворочаться с боку на бок, но вскоре затихал, и на его лице появлялась улыбка.

Император Николай II c детьми в Царском Селе.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1912–1913

Императрица Александра Федоровна с детьми.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1908–1909

А Григорий Ефимович тут же и замирал в полном изнеможении. Еще какое-то время он исходил судорогами, а потом, обмякнув совершенно, как подкошенный валился на пол и затихал, свернувшись калачом, разве что бормоча себе под нос: «Как мертвый человек не слышит раны на себе, когда секут и режут его, так бы не слышал раб Божий Григорий раны на себе и железа на себе, как начнут резать его, ни из камня воды, ни из мертвого крови не будет вовек…»

И далее что-то неразборчивое, какие-то обрывки фраз и слов, букв и звуков, вздохов и хрипов доносились. Наверное, думал, что разговаривает сам с собой, а на самом деле он завывал.

Когда еще Григорий жил у себя в Покровском и ходил на богомолье с иеромонахом Даниилом по окрестным храмам и монастырям, то слышал от него, что многие священники, приняв на себя во время исповеди многие грехи и душевные болезни исповедников, могут страдать злыми корчами, потому как не всегда имеют силы совладать со злыми демонами, что, выйдя из пришедшего в храм, с великой яростью набрасываются на пастыря и готовы растерзать его, разорвать на части, надругаются, глумятся над ним, спасшим чужую душу, но погубившим свою, познавшую многое и оттого умножившую скорбь.

Вот и сейчас все тело Григория Ефимовича ломило невыносимо и представляло оно собой одну большую рану. Все происходило так, будто бы это у него, а не у мальчика Алеши, поднялась температура, и началось внутреннее кровоизлияние. Будто бы это его, а не цесаревича, охватили спазмы, и он начал бредить, метаться на полу, стонать от боли, не имея сил даже плакать, но лишь едва шевелить сухими губами, повторяя: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Будто бы это у него кровь из поврежденных сосудов хлынула в нижнюю часть брюшины, расперла изнутри ноги, живот, пах, и остановить ее стало уже невозможным.

Григорий Распутин (в центре) среди паломниц и односельчан в Покровском

Все это происходило с ним, с рабом Божиим Григорием, лицо которого было в тот момент осунувшимся, восковым, помертвевшим, и смотрел он в потолок остекленевшим взором, и желал он причаститься Святых Таин Христовых.

Но вдруг свершалось нечто необъяснимое: к нему наклонялся наследник цесаревич и шептал на ухо его, распутинским голосом: «Баба шла по дороге, собаку вела за собой; баба пала, собака пропала; кровь стань, больше не кань!»

Боль тут же и стихала.

Григорий Ефимович открыл глаза и огляделся. Сначала не понял, где он находится, но, увидев кровать со спящими на ней Алешей и его матерью Александрой Федоровной, все сразу осознал и вспомнил. Ему показалось, что прошло очень много времени с того момента, как он вошел в эту комнату, целый век миновал, что он давно обездвижен тут, и сердце его остановилось, но на самом деле миновало не более получаса, за которые многое свершилось, а кровь продолжала грохотать в его голове, и с трудом он мог открыть глаза, будто бы придавленные спудом.

Ю.А. Ден и М.Е. Головина (в центре).

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1912–1913

Хоть и не был рукоположен Распутин во священный сан, но многое из сказанного ему иеромонахом Даниилом понимал буквально, пропуская через себя мучения ближних как свои, собеседуя с демонами, потому как всякая болезнь есть наследование первородного греха, а страдания полезны для души и усмирения тела.

Поднялся с пола и пошел из комнаты. В дверях, однако остановился, поклонился спящим и проговорил:

– Бог воззрел на твои слезы, матушка. Не печалься, пусть и болит твое сердце, и слезы твои высохли. Твой сын будет жить… – помолчал и прибавил: – Покуда жив я.

Дверь тихо закрылась за Григорием Ефимовичем.

А царица глаза открыла.

«Твой сын будет жить, покуда жив я», – что должны были означать эти слова, услышанные ею в полусне? Или они были частью сумеречного видения и не существовали вообще?

* * *

Шубу Григорий Ефимович оставил прислуге в гардеробной комнате при входе во дворец. Бросил небрежно, мол, «распорядись, любезный», а ведь и помыслить не мог, что ее – шубу ручной выделки от Мертенса не увидит больше никогда.

Все будет происходить так: сначала ее на себя по просьбе Феликса примерит один из его гостей, гвардейский поручик, преображенец, Сергей Михайлович Сухотин, получивший тяжелую контузию на Северном фронте в составе шестой отдельной армии весной 1915 года под Либавой и по возвращении в Петроград прошедший лечение в Юсуповском лазарете на Литейном и в англо-русском госпитале, что находился в Сергиевском дворце у Аничкова моста.

Потом ее попытаются распороть и сжечь в печке санитарного вагона на Варшавском вокзале.

И наконец в изорванную, изрезанную шубу завернут труп мужчины 47 лет и будут запихивать ее в прорубь у Петрова моста, что на Малой Невке.

Шуба смерзнется, встанет колом, пропитается кровью, провоняет дохлой рыбой и водорослями и будет годна только на выброс. До конца, впрочем, под лед она не провалится, вздуется в самый последний момент, пойдет волнами, затрещит по швам, зацепившись за деревянные балки моста, и разворошится течением, а покойник уйдет к Поддоному царю, которым его еще в детстве пугала матушка Анна Васильевна Паршукова, когда он ее не слушался, блажил и плакал горько.

А она приговаривала с сокрушением:

– Плакал ты, сынок, долго, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чистому полю, не разносись твой вой по синему морю, будь ты страшен бесам и полубесам, ведьмам и царю Поддоному; а не покорятся тебе, утопи их в слезах на дне морском, да убегут они от твоего позорища; замкни их в ямы преисподние. Будь мое слово при тебе крепко и твердо во веки веков, аминь!

Стало быть, прав оказался Григорий Ефимович, явившийся во сне Катерине Ивановне, когда просил ее спасти его шубейку, вытащить из воды и просушить на печи, потому как но́ская она, да и жалко дорогую вещь просто так выкидывать.

Сергей Михайлович Сухотин

Итак, вывернул наизнанку шубу Сергей Михайлович Сухотин и не иначе как шутки ради напялил ее на себя, благо что с ее хозяином был он одной комплекции. А вывернул для того, чтобы обмануть духа Распутина, который в той шубе обитал, вне всякого сомнения, прятался в рукавах, хоронился в карманах, таился в бобровом воротнике. Впрочем, этот обман поручика длился недолго, до первых приступов сильнейшей мигрени, которой он страдал после контузии и от которой спасал только морфий.

Еще в лазарете на Литейном, где он провел месяц после возвращения с фронта, Сергея Михайловича стали преследовать частые и мучительные галлюцинации. Ему мерещились то погибшие под огнем неприятеля однополчане, то мать Мария Михайловна, которой уже давно не было в живых, то, наконец, ему виделись ожившие предметы: кровати, шкафы, посуда, одежда, которые разговаривали с ним. И поручик слышал их голоса.

– Прошу вас, любезнейший, не слушайте никого! Я вам иду чрезвычайно! Во мне вы похожи на Руаля Амундсена! – словно наяву, настойчиво и повелительно вещает вывернутая наизнанку шуба Григория Ефимовича, чьи безразмерные рукава сжимают Сухотина в своих цепких объятиях.

– Отступись, демон, многих обольстивший и соблазнивший, многих погубивший и истину поправший! – тут же перебивает ее дух Распутина. – Знай, что если алчешь чужого, то потеряешь свое!

Голоса крепнут, перебивают друг друга, а видения и образы становятся густыми, непроходимыми, отчего Сергей Михайлович начинает задыхаться в их толще.

Он чувствует, что сходит с ума.

Он пытается снять с себя злосчастную шубу, не имея больше сил слышать этот спор, происходящий внутри своей головы, от которого она раскалывается и нестерпимо болит. Но все его усилия тщетны, потому что теперь это она – шуба от Мертенса – выворачивает наизнанку его самого. Сергей Михайлович слабеет от этого противостояния, понимает, что он абсолютно беспомощен, сознание его плывет.

А это, скорее всего, начинается действие морфия, и поручик видит себя 12-летним мальчиком, который с отцом и мачехой присутствует на похоронах графа Льва Толстого в Ясной Поляне.

Все происходит буквально так: пасмурная промозглая погода, идет мелкий ноябрьский снег.

Сережа крепко держит отца за руку, потому что боится потеряться в огромной черной толпе, которая скорбно гомонит и без остатка заполняет овраг и прилегающий к нему перелесок, куда вскоре должны принести гроб с покойником.

После долгих блужданий среди незнакомых людей Сережа с отцом и мачехой наконец оказываются у самой могилы, в которую некоторые из собравшихся заглядывают со знанием дела, кивают головами, мол, «изрядно-изрядно выкопали».

Сережа поднимает глаза вверх и видит, что на деревьях, обступивших место будущего упокоения графа, сидят люди.

Мальчику становится страшно, а вдруг они упадут и убьются насмерть. Что будет тогда? Любопытство разбирает его.

Деревья раскачиваются, и люди, сидящие на них, раскачиваются вместе с ними.

«Поберегись!» – доносится окрик. Толпа расступается, и вносят желтый дубовый гроб, в котором лежит совершенно лысый старик. Кажется, что он спит, укрывшись собственной бородой, и потому гроб стараются сильно не трясти, чтобы его не разбудить.

Сережа думает, что ему совсем не страшно смотреть на Льва Николаевича, ведь лицо его кажется таким тихим и блаженным, таким умиротворенным и сказочным.

Далее следует печальный кортеж с венками, лентами и цветами.

Когда гроб закрывают крышкой и начинают опускать в могилу, над перелеском разносятся истерические женские вопли.

Видимо, кому-то стало дурно.

Толпа сочувственно вздыхает.

Сережа наблюдает за тем, как крестьяне с лопатами – худые, чумазые, угрюмые – суетливо принимаются за работу.

Они забрасывают гроб землей.

Они стараются не смотреть друг на друга.

Только перешептываются, отводя глаза.

Они поплевывают на ладони по-хозяйски.

А потом звучит команда: «На колени!»

И все опускаются на колени, затягивая «Вечную память».

Мальчик тоже падает на колени и подхватывает молитву.

Чувствует, как у него мгновенно промокли ноги, но он продолжает петь: «Помяни, Господи, во Царствии Твоем усопшаго раба Твоего Льва и сотвори ему вечную память».

Рядом на коленях стоит его мачеха, Татьяна Львовна, дочь Льва Николаевича Толстого.

Сквозь неровное, более напоминающее завывание, пение Сережа слышит, как она плачет, и ему становится жалко Татьяну Львовну.

Он прикасается к рукаву ее шубы и гладит его…

…нарядиться поручику Сухотину в шубу Распутина Феликс предложил неслучайно. Сделано это было для того, чтобы прислуга во дворце и дворники на улице подумали, что Григорий Ефимович собрался уезжать.

Сергей Михайлович облачился в шубу, поднял воротник, нахлобучил на глаза мерлушковый пирожок и проследовал в гараж, где его уже ждал автомобиль «под парами».

Ворота гаража во дворце Юсуповых.

Фотография Максима Гуреева. 2023

То есть получалось так, что обманутый дух Распутина, о котором знал поручик, потому что был им мучим, должен был покинуть дом Юсупова, а сам Григорий Ефимович, то есть его тело, должно было остаться. Решение поступить именно так пришло в голову Феликсу после того, как он был изгнан «старцем» и назван им сатаной.

Тогда, выйдя из столовой, кривляясь, строя гримасы и корча страшные морды, крутя пальцем у виска, изображал душевнобольного, а еще всматривался в свое отражение в зеркале и признавал со слезами на глазах, что Распутин имеет над ним власть, что руководит каждым его помыслом и жестом, знает наперед каждый его шаг и поступок, запирает его уста и запрещает ему говорить то, что он хочет изречь на самом деле, ввергает его в забытье, насылает на него недуги и порчу.

Несомненно, этой властью обладал дух Григория Ефимовича, потому что тело его было немощно и болезненно, как тело всякого деревенского мужика, привычного к тяжелому труду, к постоянному превозмоганию боли и пересиливанию самого себя, а оттого и недолговечное, измученное и смертельно усталое.

Феликс доставал из кармана «Браунинг», но не знал, что с ним делать, в кого целиться, не в Распутина же в конце концов, совершал какое-то неловкое движение, потому что руки его дрожали, и ронял пистолет на пол.

– Как мне поступить? – спрашивал он у своего отражения в зеркале. И совсем неожиданно получал ответ от старшего брата Николая, который, прикрывая левой рукой простреленную грудь, выходил из старой, отслоившейся от стекла амальгамы, наклонялся, поднимал упавшее оружие и, протягивая его брату, говорил:

– Обмани Григория, разлучи его дух с телом, он станет безволен и погибнет, лишившись своей опоры. А пистолет твой не заряжен. После того как мсье Мантейфель убил меня на дуэли, папа́ распорядился выбросить из дома все боевые патроны к нему, оставив лишь холостые. Разве ты не знал?

Конечно, Феликс знал об этом, потому и разыгрывал так смело всевозможные сцены со смертоубийством, понимал, что они ничем ему не грозят, лишь будоражат воображение, делая самообман реальностью, в которой нет места ни боли, ни сожалению, лишь азарту и горячности.

А ведь все это началось тогда, в Архангельском, рядом со старой каменной церковью на высоком берегу Москва-реки, когда на похоронах старшего брата Феликс впервые ощутил в себе полное и скорбное бесчувствие ко всему происходящему, абсолютное непонимание того, в чем заключается ценность жизни. Конечно, он знал, что, когда ее прерывают, всем становится безумно жалко, до слез, до истерик жалко собственных обманутых надежд. Понимал и то, что с ее остановкой нарушается привычный ход вещей и нужно все начинать сначала.

Но в чем ценность жизни?

В ее обыденности?

В бесконечности?

Однако если первое безотрадно и невыносимо скучно, то второе невозможно в принципе.

Смотрел тогда на измученное, бледное лицо отца с неподвижными, смотрящими в одну точку глазами, на безутешную мать, которую поддерживали под руки, и думал, скорее, не о ценности жизни, а о ее цене, которую каждый, как ему мыслилось, мог назначить самостоятельно.

Поднявшись в музыкальную гостиную, Феликс застал гостей, слушающих граммофонную пластинку с романсами в исполнении госпожи Плевицкой.

Особые восторги по поводу меццо-сопрано Надежды Васильевны высказывал Владимир Митрофанович Пуришкевич, на чьем автомобиле Распутин был доставлен во дворец на Мойке.

Владимир Митрофанович Пуришкевич

Совершенно не имея ни слуха, ни голоса, Владимир Митрофанович старался подпевать Плевицкой, мог закатывать глаза при этом или щуриться подслеповато, мог складывать руки на груди, будто бы находясь в молитвенном экстазе, отчасти актерствовал, отчасти юродствовал.

Юсупову эта картина представилась чудовищной по своей пошлости, особенно когда умиление Владимира Митрофановича разделил господин Лазоверт, водитель его авто, и два взрослых мужчины, взявшись за руки, принялись взахлеб рассуждать о широте русской души.

– А как же, господа, у Федора Михайловича сказано – широк, решительно широк русский человек, я бы сузил! – Феликс ворвался в разговор нарочито резко, всем своим видом показывая, что не потерпит возражений:

– Прошу простить меня, дорогой Феликс Феликсович, за мою излишнюю сентиментальность, за неумение скрывать свои чувства, – лицо Пуришкевича мгновенно посерьезнело, при этом весь он как бы подобрался, сделался покорным и даже робким, потупил глаза. – Каюсь, каюсь совершенно! Готов полностью согласиться с нашим русским гением. Более того, готов, по его словам, поклониться до земли и поцеловать с наслаждением и счастием эту грязную, истоптанную землю! Нами же и истоптанную, оскверненную!

Владимир Митрофанович вдруг задрожал, картинно пошатнулся и рухнул на колени, полностью войдя в образ героя одного известного романа Достоевского.

Зарыдал громко, по-бабьи.

Юсупов брезгливо отшатнулся.

Встретился взглядом с Дмитрием Павловичем, который наблюдал за происходящим с не меньшим отвращением.

Песня в исполнении Надежды Васильевны меж тем закончилась, и рупор граммофона начал издавать ухающие звуки.

Феликс сразу представил себе, что внутри деревянной, инкрустированной перламутром коробки прибора сидит золотой механический филин из родительской коллекции диковинных заводных симфонионов. Хищная птица умеет крутить головой, грозно двигает перьевыми ушами, щелкает клювом, раскачивается из стороны в сторону и сердито таращит сделанные из балтийского янтаря желтые глаза. Мысль о том, что это она, а не Плевицкая, только что исполнила романс «Чайка», веселит Юсупова.

Историю Дмитрия Павловича Феликс, разумеется, хорошо знал.

Великий князь Дмитрий Павлович и великая княгиня Мария Павловна.

1908

Дмитрий был вторым ребенком в семье великого князя Павла Александровича, шестого сына императора Александра II и греческой принцессы, великой княгини Александры Георгиевны, которая умерла через несколько дней после рождения сына.

Годовалая дочь Мария и новорожденный мальчик остались с отцом.

Великий князь Сергей Александрович и его супруга Елизавета Федоровна

Однако через 11 лет Павел Александрович женился во второй раз на разведенной Ольге Валериановне Пистолькорс, урожденной Карнович, а поскольку сей брак являлся морганатическим, молодожены были вынуждены покинуть Россию и перебрались в Италию.

На тот момент уже двенадцатилетняя Мария Павловна и одиннадцатилетний Дмитрий Павлович остались в Москве у своих приемных родителей – великого князя Сергея Александровича, их родного дяди, и его супруги Елизаветы Федоровны, у которых не было собственных детей. Однако нахождение в семье Сергея Александровича было непродолжительным, 4 февраля 1905 года он был убит в Московском Кремле Иваном Платоновичем Каляевым. Теракт должен был произойти на два дня раньше, но великого князя спасло то, что 2 февраля вместе с ним в карете была его супруга и малолетние племянники.

Иван Платонович Каляев.

1905

Об этом Дмитрий Павлович узнал много позже и ужаснулся. Значит, сам того не ведая, он – 14-летний мальчик – стоял на краю гибели и не почувствовал этого, настолько все было обыденно и даже рутинно. А его жизнь оказалась в руках некоего неизвестного ему молодого человека весьма приятной наружности и даже, по словам знавших его, хороших манер, студента Московского и Петербургского Императорских университетов, сына Платона Антоновича Каляева – старшего околоточного надзирателя варшавской полиции.

– Так вот она в чем ценность или цена жизни! – вполне бы мог воскликнуть Феликс Юсупов, услышав от Дмитрия Павловича рассказ о своем детстве, – не судьба, не случай и даже не Бог, а человек без имени, без свойств, без роду и племени решает, быть тебе или не быть – бросает бомбу, стреляет, отворачивается, когда ты находишься в смертельной опасности, становится твоим повелителем, твоим Навуходоносором или Чингисханом. То есть назначает твоей жизни цену!

Феликс смотрел на своего друга Дмитрия, старше которого он был на четыре года, и думал, что должен стать для него таким человеком без свойств, таким повелителем, который с беспощадной любовью будет спасать и опекать его.

Это произошло ночью в бильярдной комнате с видом на Невский проспект, который в ту пору заметала непроглядная метель.

Дмитрий Павлович решил свести счеты с жизнью, в которой разуверился, запутался окончательно, не понимая, кто он есть на самом деле, кому может верить, а кому нет, кого любит он, а кто действительно любит его, кто пользуется его именем в своих целях, а кто бескорыстно предан ему. Достал склянки с лекарствами и, не разбирая, стал поглощать их содержимое.

Тогда, когда ему было 14 лет, кто-то неведомый распорядился его судьбой. Теперь же, как думал Дмитрий Павлович, все в его руках.

Но он ошибся.

Феликс обнаружил своего молодого друга, когда тот уже был без сознания, но еще дышал. В истерике, в полусне, задыхаясь, не чувствуя себя, стал приводить его в чувство, как умел – бил по щекам, тормошил, кричал, просил не умирать, вновь бил по щекам, поливал из графина водой, пока Дмитрий не очнулся.

Очнулся.

Открыл глаза и увидел перед собой измученное, испуганное, обезображенное гримасой страдания лицо Феликса. Таким он его еще не видел никогда. На нем не было и следа от прежней гордой самонадеянности, знаменитой юсуповской надменности, весь лоск сошел с него, и под ним оказалась растерянность избалованного мальчика, младшего брата, старший брат которого оценил свою жизнь недорого, чем потряс всю свою семью, и теперь лежал перед всеми в гробу, что стоял на высоком крутом берегу Москва-реки, совершенно чужой, будто бы узнавший нечто такое, о чем никто из оставшихся жить Юсуповых не мог знать в принципе.

Золотой механический филин с желтыми янтарными глазами, сидевший внутри граммофона, запел «Потому я тебя так безумно люблю». Причем было совершенно непонятно, кто именно поставил эту пластинку. Будто бы это произошло по воле самого заводного симфониона.

Исполнение развеселило Феликса, и он улыбнулся. Вот уж действительно, стоило только заговорить о любви, как тут же его лицо становилось радостным, по-детски открытым и счастливым.

Он стал подпевать заводному устройству высоким тенором-альтино:

Потому я тебя так безумно люблю,Что безумно хочу и желаю.Не отдам никому, хоть себя загублю,Я тебя, как мечту, обожаю!Ах, меня не вини,Пожалей и взгляни,Отгони прочь тоску и сомненья,Поцелуй, приласкай,Счастье жгучее дай,Я хочу в твоих ласках забвенья!

– Сергей Михайлович, прошу примерить, – Феликс протянул рослому, сухощавого сложения поручику в форме Лейб-Гвардии Преображенского полка шубу Григория Ефимовича Распутина, участливо поданную гардеробщиком. – Не стесняйтесь, она вам будет в самый раз.

Поручик Сухотин, державшийся до этого момента в стороне, выступил вперед, не говоря ни единого слова, принял шубу из рук Юсупова, взглядом остановил бросившегося к нему на помощь гардеробщика и стал выворачивать ее наизнанку.

Дмитрий Павлович и Мария Павловна с великим князем Павлом Александровичем.

1914

Великий князь Павел Александрович и его вторая жена Ольга Валериановна Палей (Пистолькорс – в первом браке, Карнович – при рождении).

1910-е

Ольга Валериановна Палей.

1912

Великий князь Сергей Александрович и его супруга Елизавета Федоровна.

1893

– Помилуйте, голубчик, что вы делаете?

Нет, не стал утруждать себя ответом. Просто хорошо знал Сергей Михайлович, что дух ее владельца находится в ней, в рукавах, например, обитает, таится в карманах, прячется под бобровым воротником, и подобным образом он обманет его и не будет им мучим.

Наконец напялил шубу на себя, чем вызвал всеобщий смех одобрения: «Ну просто вылитый Григорий Ефимович, особенно если поднимете воротник, а на глаза надвинете мерлушковый пирожок, не отличишь!»

Пуришкевич даже принялся аплодировать:

– Эк вы, Феликс Феликсович, остроумно придумали! Браво!

Конечно, все знали, что после полученной в бою под Либавой контузии Сергей Михайлович страдал головными болями и галлюцинациями, оттого и был склонен к разного рода мистификациям и видениям. Становился при этом сосредоточенным, в чем-то даже целеустремленным, панически боясь упустить что-то важное, забыть не дай бог перед надвигающимся припадком, ведь был уверен в том, что тогда попал под обстрел именно потому, что отложил попечение, не разглядел опасности, не услышал далекий, но при этом неизбежно нарастающий вой летящего неведомо откуда снаряда, пренебрег им, за что и поплатился.

Вот и сейчас, путаясь в рукавах распутинской шубы, ощутил себя запертым в блиндаже, все закоулки и углы, тайники и пустоты которого следовало изучить самым тщательным образом. Поручик Сухотин начинал задыхаться в них, в этих закутах, чувствовал, близость безумия, потому что дух Григория Ефимовича завывал при этом все сильнее и сильнее, все истошнее и истошнее, изображая полет смертоносной болванки, выпущенной из германской дальнобойной гаубицы. И вот пока она летела, Сергей Михайлович, потеряв рассудок окончательно, только и успевал, что забраться под нары и закрыть голову руками.

А что происходило потом?

А потом происходило прямое попадание снаряда в блиндаж:

– оглушительный треск превращенных в щепки бревенчатых перекрытий;

– скрежет обложенного камнем бруствера;

– судорожное гудение вывернутой наизнанку земли;

– грохот пульса внутри головы;

– лопнувшая подкладка шубы;

– укол морфия.

Сухотин испускал дух, то есть выдыхал глубоко и ровно, чувствуя внутри себя блаженную полуулыбку Льва Николаевича, что мирно спал в своем желтом дубовом гробу.

И это уже потом поручика под руки вели к автомобилю, за рулем которого сидел Дмитрий Павлович, чье бледное лицо казалось предельно сосредоточенным и совершенно непроницаемым.

Сергея Михайловича, слабого, придурковато улыбающегося, усаживали на заднее сиденье, захлопывали дверцу, и мотор начинал двигаться по двору от гаража к воротам, которые выходили в Максимилиановский переулок.

* * *

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, – громко произнесла Елизавета Федоровна.

– Аминь, – донеслось в ответ из глубины полуподземной кельи.

Великая княгиня толкнула низкую, сколоченную из толстых, грубо струганых досок дверь и вошла в крохотную, словно бы приплюснутую массивным бревенчатым потолком комнату, обстановка которой была самой простой.

На узкой, сооруженной из составленных в ряд фанерных коробов кровати сидел схимник. Правой рукой старец подпирал склоненную голову, а левая его рука лежала на груди. Елизавете Федоровне он напомнил деревянную скульптуру «Христос в темнице», которую она однажды видела во время своей поездки в Дивеевский монастырь.

Схимник, как и положено деревянному изваянию, был совершенно неподвижен, а по его лицу струился тусклый матовый свет из крохотного окна, занавешенного белым полотенцем с вышитой на нем Голгофой.

В углу комнаты стояло подобие прикроватной тумбы, на которой были расставлены дешевые бумажные образки и оплывшие восковые свечи.

Потолок нависал над кубоватым пространством кельи.

Елизавета Федоровна инстинктивно склонила голову, сделала несколько шагов и тут же почувствовала острую боль в затылке и резь в глазах. Скорее всего, это произошло, потому что с яркого солнца она вошла в густые сумерки, где только переливающаяся в сполохах заоконного света Голгофа могла служить ориентиром, где тут верх а где низ, где земляной пол, а где страшное предгрозовое небо верха, лежащее на голове, между которыми и находился старец, похожий на Христа в темнице или на Спаса Полунощного.

Отняв правую руку от щеки, он указал великой княгине на стул, что стоял у входа и был едва различим на фоне серой оштукатуренной стены.

Великая княгиня Елизавета Федоровна.

1906

С напряженным недоверием Елизавета Федоровна опустилась на скрипучее, кривобокое сооружение, но почему-то сразу почувствовала облегчение. Может быть, потому что потолок резко ушел вверх, и теперь он не казался таким низким, таким давящим?

Может быть, и так.

С противоположной стороны на нее смотрел схимник.

Смотрит.

Что предстает перед его взором в данный момент?

Женщина с бледным и печальным лицом.

Прямой острый нос ее, измученный взгляд ассиметрично расположенных глаз, что выдает в ней натуру порывистую, истеричную, но привыкшую сдерживать свои чувства, утаивать их от окружающих.

Губы женщины плотно сжаты. Это усилие подчеркивает напряженный подбородок. Может даже показаться, что он дрожит от задушенных слез или от невысказанных слов.

Видно, что она ждет обещанного ей предсказания будущего, ждет истово.

Она почти уверила себя в том, что не страшится никакого пророчества.

Да, ожидание невыносимо томительно для нее, но она бессильна что-либо изменить в происходящем и потому изо всех сил пытается скрыть свое нетерпение.

Она, привыкшая не выглядеть слабой и страждущей, вынуждена признать, что сейчас выглядит именно так, что сидящий перед ней старец чувствует это, и от этого истерическое состояние все более и более охватывает ее. Она пытается бороться с ним, но абсолютно безуспешно. Ее начинает трясти.

Из последних сил она про себя молит Бога, чтобы схимник наконец начал говорить, чтобы уста его разверзлись, но он молчит.

Причем в его молчании нет ни мести, ни испытания, ни нравоучения.

Он просто молчит.

Он продолжает смотреть перед собой и видеть, как эту женщину подводят к жерлу заброшенной шахты «Межная» Нижне-Селимского рудника. Лиц окружающих ее людей он не видит, они размыты, а произносимые ими слова слишком медленно выплывают из подсознания, чтобы их разобрать, более того, они разрозненны и представляют собой какую-то абракадабру, на которой изъясняются нечистые духи, какое-то бормотание, даже лай. Разве что лицо этой женщины, глаза которой завязаны, явлено ярко, оно будто бы специально выхвачено то ли электрическим фонарем, висящим на столбе у самого жерла шахты, то ли керосиновой лампой в руках одного из тех, кто ее привел сюда. Свет мечется по лицу женщины, но сама она при этом остается неподвижной. Окаменевшей. Процессия останавливается у самого края вертикально уходящего в преисподнюю ствола, обложенного короткими, полусгнившими бревнами, и довольно долго стоит тут, пульсирует переливами черного и зеленого цветов, галдит, перекуривает, чертя красными огоньками загогулины и кривые линии, напоминающие штриховку.

Не имея возможности подойти ближе, старец видит издалека, что женщину, на голову которой надет апостольник песочного цвета, какие носили диаконисы во времена древней церкви, сначала крепко держат за руки, но потом разжимают ладони и толкают ее в жерло «Межной».

Апостольник вспархивает, на какое-то мгновение цепляется за доски крепи, торчащие в разные стороны как растопыренные, окоченевшие пальцы со сломанными ногтями, ведь шахта давно заброшена, и исчезает в непроглядной темноте ствола.

Затем все начинают расходиться, а забытая керосиновая лампа так и остается стоять на вытоптанной земляной площадке старого Нижне-Селимского рудника.

Нет, схимник ничего не может сказать этой женщине, которая сейчас сидит перед ним, у него нет слов, чтобы описать увиденное только что.

Она сидела перед ним, и ее трясло.

Еще какое-то время Елизавета Федоровна пыталась вытерпеть, чтобы не разрыдаться, кусала губы до крови, сжатые кулаки ее онемели, а побелевшие на сгибах костяшки превратились в соляные головы. Но после того, как она услышала глухое «ступай с Богом, раба Божья», она не сдержалась и в полном отчаянии выбежала из этой закопченной, пропахшей нечистотами конуры, которую ошибочно приняла за келью подвижника, который видит будущее. По крайней мере ей так рекомендовали этого старика, уже много лет жившего в землянке на Соловецком острове.

Прикрыв лицо платком, чтобы Феликс не видел ее слез, Елизавета Федоровна быстро прошла по петляющей между кривых низкорослых деревьев тропинке и вскоре оказалась у лодки, напоминавшей благоухающий цветник.

Замерла тут, потому что подумала, что за все только что перенесенные ею страдания она попала в рай. По крайне мере, именно таким она видела Эдем на полотнах Яна Брейгеля Старшего.

Великая княгиня Елизавета Федоровна.

Около 1909

Григорий Ефимович Распутин.

1913

На Пряжку, на зады амбаров бывшего Сального буяна, приходили в установленное время и терпеливо ждали, пока полусонный человек в брезентовом фартуке не вынесет два ведра с требухой и не опрокинет их в жестяной желоб, который пролегал вдоль кирпичной стены колбасной фабрики к реке.

Время тянулось мучительно медленно. Некоторые от нетерпения и голода начинали подвывать. Царапали когтями ледяную корку на бруствере, которым была обнесена деревянная рампа, куда как на сцену и выходил человек в фартуке.

Первыми, заслышав лязг стальной задвижки, вздрагивали собаки охотничьих пород, устремляли взгляд на двухстворчатую дверь, выкрашенную в синий цвет, напрягались, и их напряжение передавалось всем остальным. Нарастало, множилось, разбухало. Все, что свершалось после этого, происходило в каком-то диком полусне – ведра с грохотом бились о мятый желоб, выпуская из себя внутренности, и тут же все срывались со своих мест, бросались делить добычу, поднимая визг и лай, разумеется, завязывая драки и грызню.

Человек меж тем зевал, вытирал ладони о фартук, крестил рот и закуривал, лениво наблюдая за тем, как сбежавшиеся со всей округи бездомные собаки – матерые и молодые, породистые и дворняги, перемазавшись в крови, урвав куски потрохов или то, что от них осталось, как угорелые носились по двору, пытаясь спастись от преследования, сбивались в стаи, образовывали кучу-малу, которая с воем каталась по земле.

Довольно быстро, впрочем, находил это зрелище утомительным и однообразным, а посему, докурив, брал пустые ведра и, не оглядываясь, уходил. Знал, что через несколько дней, когда он опять выйдет сюда, чтобы выбросить требуху, эта сцена повторится снова.

После того как все заканчивалось, собаки разбредались по своим углам. Кто мчался на Обводный, кто пропадал во дворах на Лиговке, а кто убегал на Мойку.

Большая лохматая, добродушного вида псина, одно ухо которой было порвано, видимо, в драке, обитала в котельной при Максимилиановской лечебнице. Другое дело, что когда возвращалась поздно, то ворота тут уже были закрыты и приходилось ночевать на улице, где придется.

Так вышло и на этот раз, когда после Сального буяна долго бродила по городу, потому что еще знала места на Сенной и рядом с Николаевским вокзалом, где можно было столоваться без риска подвергнуться нападению со стороны сородичей или быть избитой пьяными прохожими или ямщиками.

Постояла какое-то время перед запертыми воротами на пронизывающем ветру, безуспешно пытаясь уловить знакомые, теплые запахи больничной столовой, и пошла в сторону полосатой караульной будки, которую приглядела еще в начале зимы и в которой уже ночевала несколько раз, пользуясь добротой ее хозяина – человека, как казалось собаке, похожего на эту самую полосатую будку, перечеркнутого, переполосованного портупеей, башлыком и ярким револьверным шнуром.

Войти внутрь сразу не решилась.

Села рядом на снег, зевнула и стала принюхиваться к местному духу, что хоть и был разорван на части и разогнан по околотку сквозняком, метавшимся как безумный между домами, все-таки оставался различим и потому покалывал ноздри то терпким дыханием табака, то запахами сыромятной кожи и ружейного масла, то вдруг накрывал тяжелым букетом отсыревшей шерстяной ткани. Дух слабо переливался под порывами ветра, но при этом оставался на месте, был неподвижен, из чего собака сделала вывод, что в будке никого нет.

Осмотрелась по сторонам, не поворачивая головы при этом, но лишь навострив уши, облизнулась, поднялась с земли, сделала несколько нерешительных осторожных шагов к деревянному сооружению и заглянула в него.

Нет, она не ошиблась, внутри было пусто. Не долго думая, тут же и заполнила собой пространство, свернулась на полу клубком, спрятав морду в лапы и хвост.

В наступившей темноте сразу стало тихо, и собака подумала, будто спит с открытыми глазами, потому как окружила ее ровно такая же темнота, какая наступала и в том случае, если она глаза закрывала, и ей снился при этом один и тот же сон про то, как она бежит по огромной пустой улице, в конце которой возвышается огромный шпиль, упирающийся в небо.

Собака бежит и видит, как по небу медленно плывут существа без лап, ушей и шерсти, но у них есть хвосты, которыми они виляют, чтобы двигаться вперед. Собака улыбается, ведь она не чувствует никакой опасности от этих существ, она уже видела их раньше лежащими на берегу большой воды, в которой они еще несколько мгновений назад плескались.

Над огромной пустой улицей звучат раскаты грома, и неспешно плывущие по небу существа превращаются в грозовые облака, из которых начинает идти дождь.

Собака высовывает язык и пьет воду, льющуюся на нее с неба. Делает это с удовольствием, ведь она и улыбается, и утоляет жажду одновременно.

Раскаты грома сотрясают воздух над самой ее головой, и собака прижимает уши. Но это не чувство страха, скорее изумления, что неизвестно откуда взявшийся звук подобрался к ней так близко, и она уже чувствует его своей спиной, будто бы кто-то сверху толкает ее ногой.

И снова раскат.

И снова толчок.

Собака выглянула из-под лап – сверху вниз на нее смотрел человек, напоминавший будку, в которой она сейчас лежала.

Человек начинал свирепо размахивать руками, открывал рот, издавая громкие звуки, пихал ее ногой, обутой в сапог. Он высился до неба, из которого на собаку продолжал лить дождь и по которому проплывали облака, похожие на существа без лап, ушей и шерсти. Человек-будка негодовал, но настоящей угрозы от него почему-то не исходило. Собаке даже казалось, что он боится ее больше, чем она его.

Нет, не показалось! Совсем не показалось! Она была в этом уверена, а потому только и вильнула хвостом в ответ, зевнула, в желудке у нее при этом заурчало, опустила морду на лапы и закрыла глаза.

С места она так и не сдвинулась.

На подъезде к Варшавскому вокзалу поручик Сухотин пришел в себя. Его обдало ледяным воздухом, и он инстинктивно завернулся в шубу. Поднятый воротник навис над ним подворотней, по которой он только что убегал от расхристанного, полураздетого бородатого мужика, что гнался за ним несколько кварталов с самой Мойки, видимо, учинил побег из Николаевской больницы для душевнобольных людей.

– Извольте ответить, ваше благородие, – кричал мужик, размахивая то ли кинжалом, то ли иерейским подсвечником, – какая вода святее, Крещенская или Богоявленская?!

Сергей Михайлович ускорял шаги, старался не оглядываться, переходил на бег, но преследователь не отставал, и казалось, что хриплый, скрипучий голос его все более и более приближался, вырастал за спиной.

Плакат к фильму «Святой черт».

Москва. 1917

– Не узнаете меня, ваше благородие? – не унимался мужик, чье горячее смрадное дыхание заполняло подворотню. – Григорий я, шубейку вы у меня подтибрили, и вот теперь, изволите видеть, мерзну вельми, а зимы-то нынче студеные.

– Ты меня, братец, с кем-то перепутал, – цедил сквозь губы Сухотин, – поди прочь.

– Никак не можно перепутать, ваше благородие, как же мне шубейку-то свою и не признать. Украли, ох украли, и Бог тому свидетель, а ведь сказано – не укради! – на этих словах мужик настигал свою жертву, хватал ее за воротник и валил на землю. Теперь Сергей Михайлович наверняка знал, что в правой руке безумца зажат кинжал, он видел его, и это был не подсвечник, не дикирий или трикирий никакой, а именно кинжал, который взмывал в воздух и, описав дугу, падал вниз, начиная кромсать шубу.

Первым в темноту проходного двора отлетал изуродованный воротник…

Сухотин опустил воротник шубы, и видение сразу исчезло.

Съехав с моста через Обводный, автомобиль устремился к железнодорожным путям, забитым санитарными эшелонами. Миновал привокзальные ворота, угольную биржу, подсвеченную газокалильными лампами вереницу пакгаузов в готическом стиле и остановился рядом с паровозным депо, внутри которого горел свет, отчего оно напоминало огромный затертый льдами дредноут, из недр которого доносился шум работающих механизмов.

Дмитрий Павлович предпочел остаться в машине, и к вагону головного отряда Красного креста, стоявшего на третьем пути, Сергей Михайлович и Станислав Лазоверт отправились пешком.

Шли в голубоватой полутьме узкого ущелья, образованного бесконечными железнодорожными составами.

Тут терпко пахло углем и креозотом.

Ветер меж тем стих совершенно, и пошел мелкий, искрящийся в свете далеких локомотивных огней снег.

Пришлось долго обходить только что пришедший с фронта эшелон, стоявший на втором пути, и когда наконец добрались до санитарного вагона, то гул станков, что работали в ремонтных мастерских депо, стих окончательно.

Перед приступкой тамбура в свете керосиновой лампы уныло топтался часовой.

При виде Сухотина и Лазоверта он настороженно вздрогнул и поправил висевшую на плече винтовку, однако, опознав Станислава Сергеевича, молодцевато вытянулся и отдал честь.

Поднялись в вагон.

Но это был совсем другой вагон, не тот, в котором Сережа Сухотин вместе с мачехой и ее отцом ехали в Москву зимой 1908 года.

Страница французской ежедневной газеты Excelsior со статьей об убийстве Распутина.

Париж. 1917

Страница французской ежедневной газеты Le Petit Parisien со статьей об убийстве Распутина.

Париж. 1917

Тогда был вагон третьего класса, переполненный крестьянами, батрачками в перелицованных кацавейках, замотанных платками поверх, да рабочими в замасленных бушлатах. Лев Николаевич сидел у окна и мрачно смотрел то ли на несущийся мимо него за стеклом пейзаж, то ли на отраженных в этом же стекле своих попутчиков, кто-то из которых спал, закрыв лицо шапкой или своими заскорузлыми, как корни деревьев, ладонями, кто-то, подперев голову руками, в отупении смотрел перед собой в одну точку, а кто-то негромко переговаривался с соседом.

Сергей Михайлович, кажется, на всю жизнь запомнил Толстого, сидевшего в этом вонючем, пропахшем махоркой, углем и потом вагоне, насквозь – от тамбура до тамбура – продуваемом жгучим сквозняком, с ужасом осознавал, что граф ничем не выделялся из этой разношерстной массы, был таким же бесприютным пассажиром, как эти мужики и бабы. Все они ехали по каким-то своим, только им ведомым делам в поисках пропитания или заработка, скрывались от кого-то или бежали от самих себя. А Лев Николаевич, напоминавший старую, смертельно уставшую, нахохлившуюся птицу, мимо которой эти люди проходили с полным безразличием, не обращая на нее никакого внимания, остро ощущал, что хоть он теперь и едет вместе с ними в одном вагоне, но они бесконечно далеки друг от друга, словно бы обитают на разных планетах. Находил всю полноту собственной жизни совершенно не способной вместить в себя того, говоря языком завсегдатаев салона Анны Павловны Шерер, mode de vie (образа жизни), который вел каждый из этих мужиков, никогда не задумываясь при этом над тем, как он живет и зачем. Это была своего рода отчаянная безбытность и одновременно совершенно искреннее, детское упование на то, что все совершается по воле Божией, а всякое своеволие греховно и дерзостно.

Сережа наблюдал за тем, как Татьяна Львовна пыталась послужить своему отцу, беспокоилась о его самочувствии и настроении, но всякий раз на вопросы дочери Лев Николаевич отвечал односложно и раздраженно, было видно, что ему претит чрезмерное внимание к собственной персоне. Казалось, что он стесняется своих случайных попутчиков, вернее, того, что они подумают о нем, поймут в конце концов, что он им не ровня, что просто ради забавы, или из жалости к ним, едет в этом убогом, прокуренном и грязном вагоне.

Когда же наконец приехали в Москву, и все стали выходить из поезда, то, проходя мимо скамейки, на которой сидел Толстой, начали кланяться ему и прощаться с ним, при толкались несуразно, ломали шапки, покашливали для солидности, пятились, наступая на пятки одних и носки других. Сереже в эту минуту стало до слез жалко отца мачехи, который во всем этом сумбуре сжался от стыда и одновременно от злобы на самого себя. Ведь не мог же он не понимать в конце концов, что этим все и должно было кончиться.

Когда же вагон опустел окончательно, Толстой тяжело встал со своего места и, заложив руки за спину, мрачно побрел к выходу, где его уже ожидали встречающие.

Он был как Иона во чреве кита, а еще его укачало и потому тошнило.

Санитарный вагон, входивший в состав головного железнодорожного отряда Красного Креста Владимира Митрофановича Пуришкевича, выглядел совсем по-другому.

Господа Сухотин и Лазоверт вошли в просторное купе, более напоминавшее кабинет, к которому примыкали спальня и туалетная комната.

Бронзовые электрические светильники выхватывали тут из полумрака диван, занимавший всю торцевую стену, декорированную полосатыми штофными обоями, письменный стол в междуоконном пространстве, ширму Шинуазри, что загораживала проход в спальню, и чугунную, в форме китайского самовара, печь, которая утробно гудела.

В купе было жарко натоплено.

Станислав Сергеевич помог поручику стащить с него шубу и при помощи складного ножа принялся отрывать от нее воротник. Это оказалось непростой задачей. Лазоверт громко сопел, ругался вполголоса, яростно вонзал лезвие в мастерски сработанные скорняком швы, и когда наконец дело было сделано, то распахнул топку и запихнул туда свою добычу. Белые хлопья густого вонючего дыма почти тотчас же полезли из печного поддува, и резкий запах паленой шерсти заполнил купе.

Сергей Михайлович подумал, что именно так бесформенно, беспросветно, прогоркло и выглядит дух шубы Распутина, которая теперь валялась у него под ногами, разметав рукава в разные стороны и вывернув полы, совершенно напоминая при этом обезглавленного человека.

Неловко орудуя кочергой, Лазоверт проталкивал воротник в самое горнило, торопился, зверел, видя, как печь захлебывается в дыму, выплевывая из себя наружу оранжевые сполохи-стрелы пламени, как бы метя ими в него, норовя обжечь или даже убить.

«Вот ведь как, не сдается дух Григория Ефимовича», – усмехнулся про себя Сухотин.

– Что же вы стоите, Сергей Михайлович! – голос Лазоверта показался раздраженным. – Режьте ей рукава! – и протянул Сухотину свой складной нож.

А тут шуба почему-то не сопротивлялась (выдохлась? изнемогла?), и потому швы расходились быстро, а те узлы, которые не брало лезвие, перегрызал зубами.

Печь-самовар вновь поперхнулась дымом, превратившись в огромное кадило, которое и не разглядеть в клубах ладана.

Лазоверт закашлялся, подошел к окну и открыл его. Холодный воздух вместе с отдаленными паровозными гудками и перекличкой путевых обходчиков сразу ворвался в купе, будто ждал снаружи. Шторы задвигались на сквозняке, затрепетали, и Сухотину показалось, что состав бесшумно тронулся с места, что медленно поплыл вдоль бесконечной шеренги только что прибывших с фронта санитарных эшелонов, из которых доносились то стоны, то истошные крики, то громкие голоса отдающих приказания офицеров. При этом стук колес, свистки локомотива были почему-то неразличимы, разве что пол покачивался под ногами, да позвякивали развешенные на стенах бронзовые светильники, и мигал свет…

Снег усилился.

Дмитрий Павлович сидел за рулем автомобиля и наблюдал за тем, как железнодорожные пути, эшелоны, крыши пакгаузов и мастерских постепенно укрывало тяжелой комкастой ватой, которую утром, чертыхаясь, будут разгребать дворники, проделывать в ней ходы, напоминающие траншеи на передовой линии обороны.

Всякий раз, оказываясь в подобной метели, он вспоминал ту ночь, проведенную в биллиардной комнате с видом на Невский, когда решил покончить с собой.

Тогда за окном тоже бушевал снегопад.

Решился на этот шаг, находясь в полном отчаянии, потому как ощутил свое одиночество столь остро, что заболело сердце и перехватило дыхание. Будущее свое в ту минуту разглядел каким-то тусклым, словно бы вынутым из детства, которое давно миновало, и его уже было никогда не вернуть. Будущее в прошлом – от попытки осмыслить этот парадокс становилось не по себе. Выходило, что будущее есть выдумка, фантазия, к повседневной жизни не имеющая никакого отношения, и тебе нет в нем места.

Теперь Дмитрий Павлович уже не мог вспомнить, где он тогда раздобыл лекарства – просто высыпал на ладонь из склянок их содержимое и глотал, не запивая, думал, что так все закончится быстрее. Однако вместо обморока наступала отрыжка, а за ней приходил панический ужас, что самоубийство может не состояться, и тогда всю оставшуюся жизнь придется презирать себя за свою слабость и глупость, ловить на себе косые взгляды, слышать комментарии типа «мог бы воспользоваться револьвером, тогда бы уж наверняка».

Совершал какие-то беспомощные движения по комнате и вдруг начинал видеть себя со стороны, как он падает на пол и бьется в конвульсиях, как цепляется за углы ковра и пытается ползти к двери. Но при всем этом наблюдал за собой безо всякой жалости, пребывал в полном равнодушии, как будто бы это был и не он вовсе. Потом наконец окончательно лишался сил, они словно излетали из его тела, и терял сознание, а когда открывал глаза, то видел перед собой испуганное, обезображенное гримасой страха лицо Феликса Юсупова, будто бы он смотрел на труп, который вдруг ожил.

«Vivo! Живой!» – хотелось кричать Дмитрию Павловичу, но его накрывала волна стыда, потому что все пошло прахом, и его попытка навсегда скрыть свою слабость обернулась прижизненной ее демонстрацией.

Князь Феликс Юсупов при параде.

Фотооткрытка. 1910-е

Великий князь Дмитрий Павлович.

1914

Феликс сидел рядом с ним на полу, раскачивался из стороны в сторону и, схватившись руками за голову, повторял как заведенный: «Зачем, зачем ты это сделал?»

Дмитрий впервые видел Юсупова таким, и ему становилось жалко его, не себя – несчастного, растерзанного, полуживого, а его – Феликса хотелось прижать к себе сильно, пожалеть, но у него не было на это сил.

А сейчас Дмитрий видел, как из снежной привокзальной мглы выходили две фигуры, у одной из которых не было рук и головы, и направлялись к автомобилю.

И это уже после того, как переехали Обводный и двинулись в сторону Гороховой, выяснилось, что сжечь удалось только воротник и рукава шубы Григория Ефимовича, а остальное не влезло в печь, и Сухотину пришлось вновь напялить ее на себя, отчего ему снова сделалось нехорошо, потому как, по его словам, озверевший дух шубы Распутина якобы накинулся на него с новыми силами и страшно надругался над ним.

Сначала Сергей Михайлович метался и стонал, но вскоре задремал на зад-нем сиденье и до дома № 64 по Гороховой улице доехали в полном молчании.

Остановились у ворот.

Поступить именно так попросил Феликс в том случае, если шубу не удастся уничтожить. Он долго объяснял, что подобным образом они создадут видимость, будто Распутин вернулся домой и пропал уже после того, как уехал автомобиль.

Дмитрий Павлович слушал его и ему казалось, что бедный Феликс начитался книг о Шерлоке Холмсе и Нате Пинкертоне и теперь бредит… несчастный.

…с трудом добудились поручика Сухотина.

…высадили его из машины.

…доехали до ближайшей подворотни и стали ждать.

…как Юсупов просил, так и сделали.

С трудом разбирая дорогу, Сергей Михайлович вошел во двор. Огляделся по сторонам, – свет в дворницкой не горел. Открыл дверь лестницы черного хода и вошел в предбанник, откуда ступени круто уходили вверх.

Прежде чем сесть на одну из них, его по-прежнему клонило в сон, он снял с себя шубу, точнее, то, что от нее осталось после неудачной попытки ее сожжения, и прислонил к перилам рядом с собой.

Морфий все еще продолжал действовать.

Закрыл глаза, как ему показалось всего лишь на мгновение, но когда открыл их, то шубы Григория Ефимовича рядом с собой не обнаружил. Не понимая, что происходит, вскочил, огляделся по сторонам и, к ужасу своему, увидел, как она, коряво перебирая полами, путаясь в них, повисая на перилах, взбирается по лестнице вверх.

Сонливость тут же слетела, и Сухотин бросился догонять ее, явственно слыша при этом хриплый смех духа шубы Распутина. Он смеялся, потому что угнаться за ним было совсем непросто.

Настигнуть беглеца удалось только на третьем этаже ровно перед дверью в квартиру Григория Ефимовича. Сергей Михайлович повалил шубу на кафельный пол лестничной площадки, скрутил ее и, придавив своим телом, стал душить там, где еще недавно был воротник. Она почти не сопротивлялась и после довольно короткой и вялой агонии испустила дух.

Нет, Сухотин никогда не бывал здесь раньше, но почему-то находил это место знакомым, он ощущал привычные запахи и узнавал шорохи, он видел перед собой дверь, выкрашенную масляной краской, и прикасался к медному кольцу звонка, торчавшему из стены. Не решался, впрочем, его дернуть, потому что знал наверняка, что изошедший дух скрылся именно за этой дверью, и она теперь для него запечатана семью печатями.

Всегда боялся этих печатей, о которых ему еще в детстве рассказывал Лев Николаевич.

Наклонившись к самому его лицу, говорил с хитринкой, будто сам не до конца верил в то, о чем говорил:

– Вот смотри – первая печать в виде всадника с луком на белом коне, вторая печать в виде всадника с мечом на рыжем коне, третья печать в виде всадника на вороном коне с весами, четвертая печать есть всадник на бледном коне, и имя ему «смерть», пятая печать – это души убиенных за слово Божие, шестая печать явлена в виде страшного землетрясения и седьмая печать есть великое безмолвие.

Вот и сейчас, стоя на лестничной площадке черного хода, Сергей Михайлович чувствовал прикосновение к щекам и подбородку сухой, пахнущей мылом "Брокара" бороды Толстого. Всегда недоумевал, откуда он все ведает про эти печати, во всех подробностях, как будто сам ставил их. И это уже потом, когда вырос, узнал, что были они поставлены очень давно, задолго до него, а Лев Николаевич просто прочитал о них, но мог рассуждать о прочитанных пророчествах столь откровенно, что казалось, будто он и есть тот самый Иоанн, которого было принято называть Богословом. Вот только верил он во все это?

Сухотин поднял с пола мертвую шубу, которая уже не представляла для него никакой опасности, накинул ее на себя и стал спускаться вниз.

Когда он дошел до первого этажа и был готов открыть дверь на улицу, как услышал сверху вихляющий, жалобный детский голосок: «Христом Богом прошу тебя, Сереженька, верни мою шубейку, ведь мне без нее нынче так холодно!»

Сергей Михайлович усмехнулся: «Откуда тут быть ребенку, почудилось-почудилось конечно», – распахнул дверь и, минуя дворницкую, побежал к машине, которая дожидалась его в ближайшей подворотне по направлению к Мойке.

* * *

Собаке не спалось.

Ей хотелось выть от неясной тоски.

В такие минуты она предпочитала не доверять себе, потому как начинала бояться саму себя, ведь тосковала она не от голода и боли в конечностях, а от неведомого, без остатка заполняющего ее ужаса, пришедшего неизвестно откуда.

Собака выходила из будки, пытаясь уловить хоть какие-нибудь запахи ночи, однако идущий снег полностью прибил их к земле, перемешал, и разобраться в этом месиве городских миазмов не было никакой возможности.

Какое-то время она стояла неподвижно, лишь поводя ушами, одно из которых было порвано. Конечно собака помнила ту драку на Сальном буяне, когда ей удалось выхватить изрядный кусок требухи, даже убежать с ним от преследователей, но недалеко. Ее настигла свора молодых собак, после чего она неделю отлеживалась в заброшенном сарае на задах колбасной фабрики. Думала, что издохнет тут, но, как ни странно, выжила. То ли потому, что ее подкармливал полусонный человек в брезентовом фартуке, почему-то пожалевший ее, то ли потому, что вожак стаи – одноглазый кобель-переросток, который был готов перегрызть ей горло. Вдруг отвернулся от нее и с лаем бросился бежать прочь, увлекая за собой всю свору.

Так и стояла теперь под снегом в растерянности, изнемогая от тревоги и предчувствий, которыми полнилось ее воображение. Не могла сделать и шага ровно до того момента, когда вдруг не осознала, что же именно произошло. Пришло понимание, которое осветило ночь и остановило снег, что завис в воздухе, так и не долетев до земли.

Прижав уши, собака бросилась в сторону Мойки по Прачечному переулку. Преодолевала проходные дворы и потайные, только ей ведомые лазы, почти с закрытыми глазами, потому что знала здесь каждый угол, каждый парадный подъезд и черный ход, каждую вентиляционную трубу и дырку в кирпичном брандмауэре.

Прачечный переулок.

Фотография Максима Гуреева. 2023

Неслась, задыхаясь, почуяв дух мертвеца, который признала безошибочно, потому как он был чужим в этой местности, которую она считала своей.

Уже сама и не помнила, как достигла того забора, как прорыла под ним лапами ход в снегу, как протиснулась в него и оказалась во дворе огромного дома, освещенного с набережной редкими мигающими фонарями. Остановилась тут, тяжело дыша, затопотала на месте, и снег тотчас же продолжил падать, повалил, будто бы за то время, пока висел в воздухе, где-то наверху он накопился и должен был теперь высыпаться сверх всякой меры.

Собака всмотрелась в эту подслеповатую мглу и увидела рядом с низкой, едва различимой в стене дома дверью лежащего на земле человека. Казалось, что его вытолкнули из этого дверного проема, и он упал, зацепившись ногами за ступеньки крыльца, нелепо вывернув руки, изогнувшись полозом, уткнулся головой в почерневший от крови снег.

Увидела мертвеца собака и начала лаять, задрав морду к небу, заходясь в вое и крике одновременно.

И вновь снег перестал падать, потому что тишина ночи опрокинулась, загрохотала, перестав быть безмолвной, понеслась вдоль набережной и домов отголосками гвалта, в котором кроме лая собаки теперь можно было различить и людские голоса, стук открывающихся и закрывающихся ворот, хруст быстрых шагов по снегу, удары кулаков в деревянный забор. Весь этот переворачивающийся ком звуков придавил собаку, и она от страха, что ее со всех сторон окружила оглушающая какофония, настигла и теперь норовит раздавить, заблажила еще громче и истеричнее, будто с ней приключился припадок, и в глазах потемнело. Только заходилась в лае, да вертела головой, словно вкручивала ее в этот ком, в это коловращение, атаковала его подобным образом, находя в нем опасность, дурела при этом окончательно, не чувствовала уже ни лап, ни хвоста, разве что вставшую на загривке шерсть ощущала воткнутой в затылок и холку.

Да живот сводило от напряжения.

Как сумасшедшая она носилась по двору то убегала вглубь, к самому забору, и тогда лай затихал, глох, то приближалась к стене дома, и лай ее нарастал, множился эхом. Но вдруг дверь в стене распахивалась, в темноту выходил человек, поднимал пистолет и начинал стрелять в собаку.

Попадал в нее со второго раза и приговаривал: «Баба пала – собака пропала».

Что за баба такая? А бог ее знает. Просто присказка…

На следующее утро выяснилось, что бездомная собака, коих, как известно, в Петрограде было бесчисленное множество, каким-то образом пробралась во двор дома Феликса Юсупова и, по словам дворецкого Григория Бужинского, напугала гостей князя, став бросаться на них и лаять. Решение застрелить ее было принято незамедлительно, потому как в своем поведении собака проявляла все черты бешенства. Затем труп ее закопали в сугробе рядом с воротами, выходящими на Мойку.

Тело Григория Распутина, убитого в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года

Для прибывшего на место происшествия городового Степана Федосеевича Власюка мертвая собака была специально извлечена из снега и предъявлена ему, а следы крови по всему двору подтверждали версию, что, уже будучи раненной, она продолжала кидаться на людей и представлять собой большую опасность.

В результате осмотра места происшествия, а также ознакомления с показаниями свидетелей городовой счел обстоятельства применения огнестрельного оружия законными.

Конечно, узнал Степан Федосеевич эту собаку, которую он приютил в своей караульной будке. И вот теперь, слушая рассказ господина Бужинского о том, как она ночью бросалась на гостей Феликса Феликсовича, недоумевал, как такая ласковая и тихая, ни породы, ни имени дворняга могла в бешенстве кидаться на людей, норовя их искусать. Странно, конечно, хотя, с другой стороны, кто знает, что там у них, у собак на уме, тут и вообразить себе невозможно.

Вот, например, когда он в первый раз приехал в Петербург, подвергся на Лиговском проспекте нападению бродячих собак. Насилу спасся от них тогда.

А произошло это так. Перешел Лиговку у Николаевского вокзала и двинулся в сторону Кузнечного переулка, где рядом с рынком, по слухам, находился ночлежный дом для неимущих и приезжих. Сначала и не заметил, как за ним увязалась хромая плешивая псина, которая так и норовила ухватить его то за пятку, то за носок сапога. Продолжалось это довольно долго, и в конце концов Степан Федосеевич не выдержал и приложил свою обидчицу тем же сапогом столь изрядно, что она отлетела в сторону и заскулила. Ровно в ту же минуту из подворотни на тротуар выскочила стая бездомных, озверевших от голода и безделья собак и с лаем бросилась на него.

Он побежал, а что ему еще оставалось делать, с каждым шагом чувствуя приближение огромного тощего пса, свирепо хрипевшего, клацавшего зубами, совершавшего огромные прыжки, вонючего и заросшего колтунами.

– Ходи, ходи! – вдруг заголосил неизвестно откуда взявшийся на пути Власюка татарин, что распахнул перед ним металлическую калитку во двор и принялся размахивать руками, видимо, пугая тем самым собак. – Ходи, ходи сюда!

Степан Федосеевич буквально ввалился в кованый, густо прокрашенный черной масляной краской створ, и калитка тут же захлопнулась за его спиной. Упал и еще долго лежал на асфальте, слушая рев и лай своих преследователей, который, будучи отрезанным от своей жертвы, разливался теперь ровно и монотонно, как гул работающих в паровозном депо механизмов, и уже не представлял собой никакой опасности. Был лишь отголоском того предполагаемого кошмара, который могло рисовать взбудораженное воображение.

– Вставай, пойдем чай пить! – татарин сидел на низкой деревянной скамейке перед входом в дворницкую и курил трубку. – У нас тут на прошлой неделе они на городового напали, так он по ним палить начал, одну пристрелил.

После посещения двора дома Юсупова Степан Федосеевич направился в 3-й участок Казанской части, к которому был приписан, где доложил о происшествии, аттестовав его как обычный бытовой эпизод без признаков уголовного преступления. Затем вернулся на свой пост в Максимилиановский переулок.

И это уже вечером, когда пришел к себе в барак на Сенную, сел, не раздеваясь, к столу и допил припасенный штофик, понял, что там, во дворе на Мойке, никаких гостей Феликса Феликсовича, конечно, не было, и собака, скорее всего, обнаружила нечто такое, что ее испугало до полусмерти, потому и подняла она шум, потому и была застрелена.

Указ Николая II священнику Слободо-Покровской церкви, Тюменского уезда, Феодору Кунгурову. Второе дело о «хлыстовстве» Распутина.

1912

Степан Федосеевич положил перед собой руки на стол, затем опустил на них голову, закрыл глаза и вдруг отчетливо осознал, что собака обнаружила труп Распутина, ведь слухи об исчезновении Григория Ефимовича уже поползли по городу. Конечно, его! Стал мотать головой от этой догадки, прогоняя от себя столь внезапно четкую, даже острую мысль, но она не уходила, а лишь обрастала подробностями. Голова при этом тяжелела с каждой минутой, и ее уже было невозможно оторвать от стола. Мерлушковая шапка при этом совсем съезжала на глаза, и делалось совсем темно.

Итак, Степан Федосеевич засыпает.

Ему снится сон, будто бы некий коренастого сложения лысый господин в пенсне, которое он постоянно нервически поправляет, трогает, снимает и вновь надевает, допрашивает его, причем делает это с изрядной долей нервозности и пристрастия.

– Вот ответь мне – ты православный человек?

– Так точно, – отвечает Власюк и зачем-то берет под козырек.

Листовка со статьей М.В. Родзянко «О Распутине. Кто открыл глаза народу».

Киев. 1917

– А русский ты человек?

– Так точно, русский.

– Любишь ли ты государя и родину?

– Люблю!

– А как любишь?

– Сильно люблю.

– Правильно, надо больше всего любить царя и родину! Понял?

– Так точно.

– А меня ты знаешь?

– Никак нет.

– Про Пуришкевича слышал когда-нибудь?

– Слышал.

– Вот я сам и есть Пуришкевич.

– Так точно.

– Да не «так точно», болван, а просто я и есть Пуришкевич. Понял?

– Да.

– А про Распутина слышал что-либо?

– Слышал.

– Что слышал?

– Разное слышал.

– Так вот знай, он погиб, и если ты вправду любишь царя и родину, то ты должен молчать и никому ничего не говорить об этом. Понял?

– Так точно.

– Повтори!

– Если я люблю царя и отечество, то должен молчать и никому ничего не говорить.

– Что не говорить, дубина!?

– Что Распутин погиб.

– Правильно.

Лысый господин в пенсне достает из шкафа полуштоф водки, наливает стопку до краев и ставит ее перед Степаном Федосеевичем:

– На, выпей.

– Благодарствуем, – отвечает Власюк, залпом опрокидывает стопку в рот и занюхивает рукавом шинели.

– Ну прощай, братец, – говорит человек, назвавшийся Пуришкевичем, и выходит из комнаты.

Степан Федосеевич остается один, водка гуляет по его организму, и он уже не может понять, был ли этот разговор сонным видением, или он произошел на самом деле.

Григорий Распутин в больнице после покушения. На фото надпись его рукой: «Что завтре? Ты наш руководитель боже сколько въ жизьни путей тернистыхъ»

Карикатура на Распутина и императорскую чету.

1916

Алеша всегда ненавидел принимать грязевые ванны.

Со временем эта ненависть у него переросла в хроническое раздражение при виде печального, словно бы кем-то обиженного господина с вислыми усами, который всем своим унылым обличием навевал тоску от предстоящей процедуры. Господина звали Матвеем Тимофеевичем Шевкоплясом, и был он смотрителем грязелечебного курорта Саки, что находился под Евпаторией.

Сначала в Ливадию, а потом и в Царское Село Матвей Тимофеевич привозил бочки с целебной, как он уверял, грязью, которую рабочие заливали в чугунную ванну, специально установленную в личных покоях императрицы.

Еще гуляя в парке, Алеша улавливал тошнотворный дух сероводорода, клубы которого разносились по всей округе. Начинал морщиться, томиться, даже и боясь подумать о том, что же происходит в самом дворце, если тут, на улице, болотный дух был совершенно невыносим. Но маменька хранила полную свою непреклонность, усматривая лечение сына подобным образом полезным и, следовательно, необходимым.

Мальчика раздевали, заворачивали в простыню и погружали в ванну, подложив предварительно под спину высокую подушку. Затем высвобождали ноги и руки Алеши и густо смазывали их черным пахучим сапропелем, что у Александры Федоровны и доктора Боткина, присутствовавших при процедуре, вызывало улыбку: «Чистый Алешенька наш – фараон, Навуходоносор Вавилонский», – звучало нечто подобное вполголоса, при этом взрослые удовлетворенно покачивали головами, сдержанно комментировали происходящее, наклонялись к юному пациенту, чтобы разглядеть его бледное, замученное лицо, окруженное пузырящимися клоками лечебной грязи.

Подушка постепенно уходила на дно болота, и Алеша чувствовал, что погружается вместе с ней. Однако с удивлением он ловил себя на том, что сейчас может утонуть в ванной в этой грязи, надышавшись болотным смрадом, порой приносящим галлюцинации и головокружение, но ему совсем не было страшно. Даже любопытно, что будет потом, после того как густые, теплые слои сапропеля сомкнутся над ним, и он не сможет больше дышать.

Императрица Александра Федоровна с сыном Алексеем.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1908–1909

Однако тут же мальчика приподнимали, поправляли уже полностью окаменевшую от грязи подушку, протирали ему лицо влажным полотенцем и оставляли его на лбу, чтобы у Алеши не разболелась голова.

Однажды за подобным мероприятием наследника цесаревича застал Григорий Ефимович, прибывший в Царское Село по настоятельной просьбе Александры Федоровны.

В процедурную он вошел почти беззвучно, поклонился царице, перекрестил Алешу и встал перед ним на колени. Положил ладони свои на край ванной, уперся в них лбом, как это принято делать, когда молишься у раки с мощами угодника Божия, и зашевелил губами.

Императрица услышала:

– Христос ступил на трость,

трость сломилась: кровь остановилась.

Цветы расцветают,

кровь остановляют.

Аминь…

При каждом новом повторении заговора голос Григория Ефимовича становился все громче и звонче, крепче и настойчивее, превращая молитву в команду, а просьбу в требование. Когда же наконец Распутин перешел на крик, то он вскочил с пола, наклонился к ванной, в которой лежал Алеша, стал вычерпывать из нее грязь и намазывать ее себе на лицо и волосы. Говорить ему становилось все труднее, он плевался, был вынужден глотать куски сапропеля, но продолжал обмазывать себя. Когда же наконец он зашелся в крике окончательно, и «Аминь» у него вышло просто как истеричное и протяжное «а-а-а-а-а-а-м», Григорий Ефимович резко замолчал, достал завернутого в перемазанную простыню мальчика и аккуратно переложил его на стоявшую тут же рядом кровать.

– Ничего не бойся, Алешенька, Христос с тобой, – проговорил Распутин тихо и ласково.

А потом он принялся счищать со своего лица и головы грязь и бросать ее ошметки на пол.

Рассмеялся при этом.

И Алеша тоже стал смеяться и бросать черные куски сапропеля на белоснежный кафельный пол процедурной.

Кто дальше?

Кто точней?

У кого смешней получится?

Александровский дворец, Царское село.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1912–1913

Великая княжна Мария Николаевна, великая княжна Ольга Николаевна, великая княгиня Ольга Александровна и великая княжна Анастасия Николаевна в Александровском дворце.

1913

Сначала неуверенно, а потом все смелей и решительней к ним присоединилась и Александра Федоровна. Вся перепачкалась, конечно, но видеть своего мальчика смеющимся и совершенно здоровым было для нее наивысшим счастьем, кроме которого ничего в мире не существовало. Да, она не могла знать, как долго продлится это веселье, что последует за ним, но именно сейчас наступало то торжественное безвременье, когда ни о чем не надо было думать и ни о чем печалиться, ничего не надо было бояться и можно было думать только о будущем, в котором любовь побеждает вражду, а жизнь – смерть.

Григорий Ефимович меж тем вдруг загукал, застрясся, глаза его закатились, и он, потеряв сознание, упал на пол, оттопырив подбородок при этом и скрючив пальцы на руках, будто бы он в кого-то вцепился мертвой хваткой.

А лечебная грязь медленно выползала из ванны, густела, напоминая полозов, подвешенных в коптильне, и затвердевала. Матвей Тимофеевич же стоял под дверью в процедурную и прислушивался к доносившимся из-за нее звукам – бормотанию, крикам, смеху – и не решался постучать, чтобы осведомиться, все ли в порядке и не угодного ли чего.

После этого случая грязелечение Алексея пошло лучше, хотя отвращения к процедуре он не утратил. Только и оставалось ему вспоминать, как они с маменькой и старцем Григорием безобразничали, разбрасывая по комнате целебный сапропель, который пузырился, но уже почему-то не издавал прежнего зловония. «Может быть, потому что Григорий Ефимович перекрестил его? – вопрошал мальчик сам себя. – Или потому что молился перед ним как перед мощами святого угодника Божия, о чем рассказывала мать?»

Нет, не знал, что тут и подумать, как ответить на эти вопросы.

С тех пор забирался в чугунную ванну с трепетом и наверняка знал, что даже если отеки в локтях и коленях не пройдут, и страдания продолжатся, то тогда наверняка он будет похож на изможденных аскетов-пустынников Древней Церкви, чья кожа имела черный цвет, потому что была полностью выжжена солнцем.

В ночь с 16 на 17 декабря 1916 года Алеша почти не спал.

Его нервозность передалась матери, и она приказала во всех помещениях дворца включить свет. Это, впрочем, не принесло успокоения, но, напротив, как ни странно, еще более добавило напряжения. Залитые электрическим светом пустые залы и кабинеты, коридоры и гостиные, парадные лестницы и безлюдные салоны, будуары и столовые выглядели устрашающе, производили гнетущее впечатление в своем немом требовании шумных гостей и смеха, музыки и громких голосов, но ничего этого не было, потому что за окном стояла глухая декабрьская ночь.

Весь день Алексей Николаевич был бодр и весел, но после обеда он вдруг помрачнел и почувствовал внутри себя какое-то изменение. Насторожился, потому что испытал недомогание, которого никогда не испытывал раньше. Нет, у него не болели суставы, как это бывало всякий раз, когда начиналось внутреннее кровотечение, у него была нормальная температура, его не тошнило, но странным образом вошедшая в него мучительная тревога, тягость и томление духа распространялись по всему его телу медленно и неотвратимо. Он не понимал, что с ним происходит. Подумал, что надо сообщить об этом матери, но, застав ее за чтением, передумал, не желая беспокоить, надеясь, что все пройдет само собой.

Однако ничего не проходило.

Напротив, волнообразно надвигалось на него, то бросая в жар, то вызывая озноб. Начинало болеть сердце, потом вдруг переставало болеть, а затем сжималось вновь, причиняя страдания, скорее не физические, но душевные. Все это напоминало острую форму волнения, даже паники, когда уже совершенно не принадлежишь себе, а полностью растворяешься в своих страхах и сомнениях. Боишься сделать шаг, потому что не ведаешь, что за ним последует – исцеление или смерть. Каменеешь на месте и вдруг начинаешь принимать странные, а порой и противоестественные позы, чтобы тем самым обмануть самого себя в собственной истерике – садишься на пол, поджимаешь ноги к животу, резко распрямляешься, крутишь руками, широко открываешь рот, встаешь на четвереньки, закрываешь рот, задерживаешь дыхание, бог весть что еще делаешь. Но, как ни странно, это успокаивает.

Алеша лег на кровать и стал смотреть в потолок, который почему-то сейчас напомнил ему разбеленное на солнце Ливадийское небо. Хорошо помнил, как семь лет назад они с отцом и троюродным братом Дмитрием Павловичем, который отдыхал на море вместе с ними, гуляли по пляжу. Он босиком бегал по песку, а отец о чем-то эмоционально беседовал со своим двоюродным племянником, который по большей части молчал, отвечал редко и, казалось, был раздосадован нотацией, которую ему приходилось выслушивать от царя. Потом они присели на скамейку у самой воды, и подоспевший фотограф запечатлел их на фоне моря и мыса Мартьян.

Попросил их замереть на секунду, чтобы, как он сказал, «сохранить это мгновение для истории».

Они замерли.

Алеша замер, положив руку на спинку скамейки, и сразу почувствовал в этой короткой паузе напряжение, исходившее от Дмитрия Павловича, сидевшего рядом с ним.

Когда же карточка была сделана, и фотограф удалился, прогулка продолжилась.

И уже вечером Алеша спросил отца, о чем они беседовали с Дмитрием и почему он был так строг с ним. Николай Александрович рассмеялся и, погладив сына по голове, ответил, что пока ему рано говорить об этом, но придет время, и он все узнает.

Алексей Николаевич Романов.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1909–1910

Николай II с сыном Алексеем на яхте Штандарт.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1909–1910

Последний император Всероссийский Николай II с семьей.

1913

Фотография Николая Романова, сделанная после его отречения в 1917 году в Царском Селе

Григорий Распутин с детьми царской семьи и их няней Марией Ивановной Вишняковой.

Царское село. 1908

Такой ответ Алеша слышал от родителей довольно часто, особенно когда разговор заходил о Григории Ефимовиче. Ему становилось грустно даже не от этих слов, похожих на обычную отговорку, а от того, что время, когда он все узнает, почему-то никак не наступало.

Рассуждал так: Григорий добрый, а все о нем говорят только дурное, мама и папа любят его, а остальные родственники нет, он считает его своим другом, а остальные почему-то боятся Григория Ефимовича и презирают его. Где тут правда, как во всем этом разобраться?

Иногда, когда играл у себя в комнате в солдатиков, расставлял их на позиции, отдавал им команды, то думал о том, что если на Григория Ефимовича нападут и причинят ему зло, то он прикажет своим солдатам поймать заговорщиков и расстрелять их или повесить. Как повесили его родители тех, кто убил Петра Аркадьевича Столыпина. Представлял себе эту сцену живо: барабанная дробь, вопли о пощаде, команда «заряжай» или «на эшафот». Потом, правда, начинал сомневаться в правильности своего решения, потому что был уверен в том, что старец наверняка не одобрит его. А задать ему вопрос, как следует поступить правильно, он не решался.

Премьер-министр Российской империи Петр Аркадьевич Столыпин

По небу над Ливадией медленно плыли куски белых ватных облаков, и потому свет на пляже был умеренный, мягкий, в тон сонному морю, которое казалось совершенно неподвижным, растворялось за горизонтом, исчезая навсегда.

«А что, если Григорий исчезнет навсегда, – Алеша даже привстал на локте от этой своей мысли, – то есть пропадет, перестанет приходить, и матушка больше никогда не сможет до него дозвониться или телеграфировать ему? Что тогда будет?»

Дверь в комнату приоткрылась.

– Уже поздно, пора спать, бэби.

В Ливадии.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1909–1915

Мальчик порывисто сел на кровати.

– Мама, а что будет, если Григорий Ефимович больше никогда не придет?

– Это невозможно, он всегда будет с нами.

– Даже когда мы будем старыми?

– Даже когда мы будем старыми, – улыбнулась Александра Федоровна.

– Даже когда мы умрем?

– Даже когда мы умрем. Ты хорошо себя чувствуешь?

Алеша кивнул головой в ответ, но сразу понял, что мать не поверила ему.

* * *

Человек с ледяными рыбьими глазами, гладко выбритым подбородком боксера и расчесанными на прямой пробор волосами, прилизанными как у полового из дешевого привокзального трактира, вошел в кабинет к Феликсу.

В дверях он закурил, затем неспешно проследовал к окну, открыл фрамугу и долго смотрел в ночную пустоту.

Юсупов терпеливо ждал, когда из заводного симфониона «Циммерман» зазвучит голос, принадлежащий этому господину, – ровный, монотонный и абсолютно нездешний.

– Mortem effugere nemo potest[1], дорогой друг, – наконец произнес человек, продолжая безотрывно рассматривать собственное, затуманенное папиросным дымом отражение в окне.

Дождался Феликс звучания заводного механизма, но не испытал при этом ни радости, ни удовлетворения, но раздражением и возбуждением, страхом и азартом наполнился одновременно, потому что содеянное было лишь началом череды событий, вереницы поступков и действий, которые теперь он должен был предпринять сам.

Проговорил в ответ «Циммерману» с усмешкой:

– Libenter homines id, quod volunt, credunt[2], не так ли?

– Именно так, – затушил папиросу в пепельнице человек-симфонион.

– Тебя проводят к моему автомобилю. – Феликс встал из-за стола, за которым сидел все это время, и проследовал вместе со своим гостем до двери.

Далее следует обмен рукопожатиями и короткими взглядами.

Все это происходит в абсолютном молчании.

На столе разложены фотографические карточки:

«Феликс с маман и братом»;

«Николай Юсупов с игрушечной лошадкой»;

«Отец на костюмированном балу в Зимнем дворце»;

«Феликс и Николай с отцом»;

«Семья Юсуповых с гостями на теннисном корте»;

«Феликс и Николай борются»;

«Вид усадьбы Юсуповых в Кореизе»;

«Маман читает Феликсу книгу»;

«Сосна у подножия Ай-Петри»;

«Феликс и Николай с родителями на ступенях нижней террасы перед южным фасадом большого дворца в Архангельском».

Последнюю фотографию рассматривает чуть дольше, чем все остальные, потому что именно с ней Юсупова-младшего связывает одно особенное воспоминание.

Николай, Феликс и Зинаида Николаевна Юсуповы

Юный Феликс с родителями – Зинаидой Николаевной и Феликсом Феликсовичем – в Архангельском.

Около 1897–1900

В то время, когда она была снята, юный Феликс страдал лунатизмом, о чем ему рассказал старший брат Николай, который проснулся как-то ночью и увидел, как его младший брат поднялся с кровати и стал ходить по комнате, но на следующее утро он ничего не помнил. Мальчики договорились держать это в тайне и родителям ничего не рассказывать.

Почти каждое утро Феликс спрашивал брата о том, как он вел себя ночью, но так как снохождение у него приключалось нечасто, то довольно быстро он уверился в том, что в его лунатизме нет никакой опасности, и даже перестал обижаться на Николая, который называл его сомнамбулой (от латинских слов somnus – «сон» и ambulo – «ходить»).

Однако все изменилось после случая, происшедшего в Архангельском.

Феликс хорошо запомнил тот день.

После обеда они вместе с родителями пошли гулять в парк.

На ступенях нижней террасы перед южным фасадом большого дворца их задержал фотограф, чтобы сделать несколько карточек для семейного архива.

Феликс, разумеется, тут же принялся безобразничать: залезать на балюстраду и прыгать с нее, обнимать каменных львов, вставать на мраморный парапет, изображая героев и богов античности. Маман, разумеется, сделала ему замечание, а отец с надменным безразличием наблюдал за происходящим.

После завершения съемки прогулка продолжилась.

Инцидент на лестнице был исчерпан абсолютно. Шли и беседовали о литературе, в частности, обсуждали только что вышедший из печати исторический роман Николая Эдуардовича Гейнце «Ермак Тимофеевич».

Зинаиде Николаевне сочинение не понравилось категорически, она нашла его слишком конъюнктурным, да и просто слабо написанным. Феликс Феликсович-старший, напротив, оценил роман господина Гейнце достаточно высоко, признав его большую воспитательную и патриотическую направленность. Так как ни Феликс, ни Николай «Ермака Тимофеевича», разумеется, не читали, а после подобного обсуждения и не предполагали этого делать, то шли рядом с родителями молча, даже робко, не смея вмешаться в разговор и занять чью-либо сторону, хотя, конечно, матушке мальчики доверяли больше, чем папа́.

На ужин к Юсуповым приехали гости, с которыми засиделись допоздна.

А потом случилось то, что случилось.

Феликс очнулся на балюстраде балкона своей комнаты, что находилась на втором этаже в правом крыле большого дворца.

Он замер над бездной в позе бога Меркурия, едва касаясь опоры носком левой ноги, готовый сделать шаг вперед правой.

Видимо, его разбудил крик птицы, протяжный, повторяющийся, который разорвал тишину ночи, прилетел откуда-то из глубины неподвижного, погруженного в сон парка.

Феликс испугался и закричал, едва удерживая равновесие, испытывая одновременно ужас и восторг от ощущения запредельной свободы, который ранее ему был неведом…

И вот теперь, когда со стороны внутреннего двора, выходящего на Мойку, вдруг раздался собачий лай, он очнулся вновь.

Сгреб фотографии в ящик стола и подошел к окну.

В открытую фрамугу влетали порывы пронизывающего речной сыростью ветра, а также довольно громкие, несущиеся навстречу, звуки собачьих воплей, почему-то напомнившие Феликсу протяжное, как тогда в усадебном парке, карканье какой-то неведомой птицы. В это трудно было поверить, что посреди ночи, надрываясь и заходясь, под окнами дворца объявилась неизвестно откуда взявшаяся бездомная собака, лохматое, разноухое существо, в темноте напоминавшее замотанного в драную шубу без рукавов и воротника духа мщения, именуемого Аластор.

Нет, поверить в это было невозможно, но это была правда!

Феликс уперся лбом в стекло и стал всматриваться в эту брешущую темноту, однако ничего кроме освещенной уличными фонарями набережной противоположного берега Мойки и расположенного на ней второго полицейского участка второй Адмиралтейской части Петрограда разобрать он не мог.

Напрягся, затомился, испытал знакомое с детства желание закричать, чтобы кто-то из прислуги прибежал на помощь, успокоил, вызвал маменьку, дабы она перед сном почитала ему любимого Стивенсона, но так и оцепенел в этом своем несбыточном желании.

Едва переставляя ноги, Феликс добрел до своего заветного шкафа, в котором хранились медикаменты, открыл его и достал стальной лоток. «Подарок прабабушки, элегантная вещица, привезенная из Парижа, напоминает портсигар и пудреницу одновременно», – помыслилось.

Следующие события той бесконечной ночи Юсупов помнил уже с трудом.

Скорее, это были разрозненные вспышки сознания, эпизоды, которые перемежались в прихотливой последовательности, вопреки всякой логике и здравому смыслу. Одни картины были необычайно ярки, даже ядовито ярки, другие, напротив, едва различимы и блеклы до такой степени, что было трудно понять, кто именно на них изображен и что именно на них происходит. А голоса-выкрики, отдельные звуки и даже выстрелы при этом сливались в единую канонаду, какофонию ли, носились внутри головы, не имея, впрочем, возможности вырваться из нее наружу, что рождало ощущение эха и вызывало головокружение.

Феликс находил себя укрытым под толщей воды, на дне глубокого водоема, что делало его движения замедленными, требовавшими неимоверных и мучительных усилий. Он смотрел вверх и ничего не видел, кроме перламутровой гущи, а течение мыслей при этом почти отсутствовало, лишь со временем донося до сознания отголоски помыслов и решений.

Эпизод первый

Господин Пуришкевич вопит в исступлении: «Я убил его! Я убил его!» – и размахивает своим пистолетом системы «Savage».

– Кого же вы это убили, уважаемый Владимир Митрофанович? – едва ворочая языком, вопрошает Юсупов.

– Так его, его и убил, Феликс Феликсович! – не унимается Пуришкевич и указывает на собачий труп, который валяется на снегу у него под ногами.

– Да это же, черт побери, дворовый пес! – не выдерживает Феликс. Изображение тут же вспыхивает у него в глазах, весь двор словно озаряется яркими электрическим светом, и он видит мертвого Григория Ефимовича с простреленной ему «Циммерманом» головой.

– Никак нет-с, Феликс Феликсович, никак нет-с, это и есть дух Григория – лжепророка и развратника! Со второго раза попал в него вот из этого пистолета, извольте посмотреть, – Владимир Митрофанович протягивает свой «Savage» Юсупову. – Сначала от волнения промахнулся, но потом специально укусил себя за кисть левой руки, чтобы сосредоточиться, прицелился и убил демона!

Князь Феликс Юсупов

Феликс принимает оружие, взводит затвор и делает несколько выстрелов в труп Распутина.

На сей раз он знает, что стреляет не холостыми.

Эпизод второй

Юсупов наклоняется к самому лицу Григория Ефимовича, чтобы удостовериться, что тот мертв, и видит его закрытые глаза, но шевелящиеся губы. Феликс явственно различает это движение, эти конвульсии челюстей, будто бы кто-то вложил Распутину в уста свиток, и он, как Голем, пережевывает его.

Сквозь хруст папируса и скрежет зубовный можно разобрать голос старца:

– Наконец я тебя дождался, маленький, почему ты так долго не приходил?

Феликс отшатывается от мертвеца, который продолжает вещать:

– Наверное, ты думал, что я сержусь на тебя, но ты ошибся, злобы на тебя не держу, ведь это же не ты меня убил, потому что я крепко молился за тебя Спасителю и всем святым Его и отвел грех от твоей заблудшей души.

Губы Григория Ефимовича перестают шевелиться, и музыкальная шкатулка, устроенная внутри Голема, замолкает.

И тогда, не помня себя от ярости, Юсупов набрасывается на бездыханное тело и начинает избивать его чем попало, что под руку попадет: лопатой для уборки снега, кочергой, доской, которой сторож подпирает ворота, дубинкой, что прихватил с собой, услышав во дворе выстрелы.

Яркий электрический свет гаснет постепенно, и в наступившем полумраке Владимир Митрофанович Пуришкевич продолжает пинать ногами убитую им бродячую собаку с разными ушами.

Эпизод третий

Феликс открывает глаза и видит себя лежащим на диване в своем кабинете. Он совершенно растерзан и уничтожен. Он не может вспомнить, что с ним произошло, и как он вновь оказался тут, ведь он уверен, что спустился вниз по винтовой металлической лестнице, которая ведет к двери черного хода.

Как из тумана, на него наплывает фигура Дмитрия Павловича, который сокрушенно повторяет: «Зачем, зачем ты это сделал?»

Лицо Дмитрия кажется Феликсу таким родным, таким близким, что хочется поцеловать его, обнять и крепко прижать к себе, но у него, полуживого, нет на нечто подобное никаких сил.

Видя этот порыв Юсупова, Дмитрий Павлович отходит в глубину комнаты и отдает какие-то распоряжения присутствующим тут же Сергею Михайловичу Сухотину и Станиславу Сергеевичу Лазоверту.

Эпизод четвертый

Феликс сидит на кухне квартиры Григория Ефимовича, что на Гороховой, 64.

Никогда раньше ему не приходилось бывать здесь и теперь он находит это место, заполненное световой горчичного оттенка мутью, отвратительным, каким-то убогим, заплеванным и дурно пахнущим.

Зайдя сюда, он даже побрезговал снять головной убор и перчатки, так и остается сидеть, будто он расположился на скамейке в парке.

Медленно и настороженно Феликс осматривается по сторонам из-под надвинутой на самые глаза триковой фуражки. В поле его зрения поочередно попадают грубой, видимо, деревенской работы кухонный стол, посудный шкаф-поставец, изукрашенный примитивным орнаментом в виде цветов, виноградных лоз, рогатых шишек, а также диковинных зверей с кривыми когтями и человеческими лицами, далее следует обложенная желтоватым кафелем печная плита и, наконец, сооруженная у противоположной от двери черного хода стены выгородка, вероятно, для прислуги. Фанерная дверь ее, оклеенная дешевыми обоями в подтеках, приоткрыта, и из образовавшейся щели кто-то наблюдает за ним.

Феликс чувствует это, понимает, что сейчас на кухне он не один.

Правая нога его подрагивает. Такое бывает с ним всегда, когда он испытывает крайнее напряжение, оттого что действие опиума уже полностью прошло, и его мучает жажда.

Сложив руки на груди, издавая гортанные звуки, икая, Юсупов выдавливает из себя:

– Извольте перестать подглядывать за мной и немедленно закройте дверь!

Плавно, как под действием сквозняка, дверь тут же и закрывается, но взгляд, проходящий сквозь стену выгородки, не пропадает, никуда не девается, отчего волнение нарастает, и Феликс наконец не выдерживает! Он резко встает со своего стула, подходит к выгородке и рывком распахивает дверь.

Взору Юсупова предстает следующая картина – узкое, пеналообразное пространство почти целиком заполнено кроватью, в изголовье которой пристроена тумба с расставленными на ней бумажными образками и оплывшими восковыми свечами. На кровати, отвернувшись к стене, лежит человек. К своему страху, Феликс сразу узнает это место – да, это келья Соловецкого старца. Это точно она! Он хочет немедленно выйти и захлопнуть за собой дверь, но какая-то неведомая сила словно бы входит в него и сковывает все его тело. Юсупов цепенеет от этого совершенно, понимая, что уже не принадлежит себе, мысли путаются в его голове, он хочет что-то произнести, но не может, потому что язык не слушается его, распухает и застревает во рту, а забытье обволакивает все его существо, затуманивает сознание, ноги его становятся ватными и бескровными.

– Давно жду тебя, раб Божий, а ты все не идешь и не идешь, – тихо произносит спина, затем переваливается с одного бока на другой, приподнимается на локте, и перед Феликсом предстает лицо лежащего на кровати человека – оно ужасно, оно страшно изуродовано, зубы выбиты, правый глаз заплыл, изо рта вытекает пенистая жижа, волосы всклокочены и окровавлены, а на лбу запеклась рана от пулевого отверстия.

– Вот сюда вошла моя лютая смерть, моя погибель, вот сюда, – с трудом шевеля губами, произносит человек и указывает на рану.

Феликс Феликсович умом понимает, что видит перед собой Григория Ефимовича Распутина, но глаза почему-то отказываются в это верить.

* * *

На прогулку по Екатерининскому парку 1 декабря 1916 года сестры отправились около трех часов по полудню. Были поданы двухместные открытые сани, что не предполагало быстрой езды.

И действительно, поехали шагом, точно пешком пошли. Разве что шипение подтаявшего снега под полозьями и монотонное поскрипывание рессор рождало ощущение именно езды, а не ходьбы, когда можно подолгу, совершенно не утруждая себя никакими физическими усилиями, сосредотачиваться исключительно на созерцании движущегося навстречу пейзажа.

День выдался пасмурным, и все: оттепельная хмарь, совершенно черные ветви деревьев, словно процарапанные угольным грифелем, низкое угрюмое небо навевали ощущение полного и безнадежного спокойствия, когда ничего иного, как просто молчать, уставившись в одну точку, делать не остается.

Елизавета Федоровна наблюдала за стаей ворон, которые сидели на карнизах засыпанной снегом беседки и напоминали собой нотные знаки, у каждого из которых был свой хвост, которым они шевелили.

Вороны, впрочем, шевелили не только хвостами, но и клювами, галдели.

Александра Федоровна смотрела в противоположную сторону, ее внимание привлекал расчищенный на пруду каток. Несколько фигур тут плавно скользили по льду, а один из конькобежцев толкал перед собой финские сани, на которых сидело закутанное в шерстяное покрывало и башлык существо.

Первой молчание нарушила Элла.

Не смотря на сестру, она принялась отвлеченно рассуждать о тяжелом положении, в котором оказалась семья. Она старалась быть убедительной, но в каждой ее фразе чувствовалась недосказанность, было видно, что она хотела сказать что-то совсем другое, а получалось слишком плоско, протокольно и напыщенно, будто бы разговаривали не родные сестры, а едва знакомые люди.

Великая княгиня Александра Федоровна.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1907–1909

Великая княгиня Елизавета Федоровна.

1910

Аликс реагировала на слова Эллы лишь редким покачиванием головы. Казалось, что все это она уже слышала раньше неоднократно, даже, вероятно, знала наизусть и вполне могла продолжить речь сестры самостоятельно.

Это и было то самое безнадежное спокойствие, которое могло нарушить упоминание лишь одного имени – Григория Распутина, и оно прозвучало.

Элла при этом заговорила быстро и резко. Она наконец обернулась к сестре, увидела у нее на глазах слезы, но продолжила, не стала жалеть, понимая, конечно, что делает Аликс больно, однако уже не могла остановиться.

Речь шла о том, что этот тобольский мужик, которому место не в столице империи, а в его сибирской деревне, оказывает слишком большое влияние на Аликс и Ники, и она, как старшая сестра, не может быть к этому равнодушна, не может молчать, видя, что происходит.

– Да, я бываю резка, но всегда откровенна, и мне кажется трусостью молчать о том, что знаешь, видишь и чувствуешь. Это не самонадеянность – это любовь к семье, боль за нее, которая переполняет меня, большими волнами захлестывает всех нас. Я в полном отчаянии предупреждаю: все сословия, от низших до высших, и даже те, кто сейчас на войне, дошли до последней черты, вспомни судьбу Людвика XVI! И еще – святотатственный обманщик встал между нами, и от этого у меня нестерпимо болит сердце.

– Мы знаем, что и прежде клеветали на святых, – отвечала Александра Федоровна, и выражение ее лица становилось непреклонным, а черты – острыми.

Она сквозь слезы, как сквозь залитое дождем стекло, смотрела вперед, уже ничего не видя при этом. Размытые очертания парка и кривых деревьев, трудноразличимые покосившиеся постройки и провалившиеся под снег скамейки можно уже было только додумывать, дорисовывать в воображении.

Холодный воздух обволакивал лицо Аликс, и соленая жижа примерзала к щекам.

Плакать Елизавета Федоровна перестала в 1905 году после гибели мужа. Просто утратила эту способность, перестав доверять слезам, в которых она видела не столько выражение страдания, сколько проявление жалости к самой себе.

А со временем плачущие люди стали вызывать у нее раздражение, и младшая сестра не составила в этом исключения.

Так уже повелось с детства, когда сначала от гемофилии умер брат Фритти, затем от дифтерии умерли сестра Мэй и мать Алиса Великобританская, великая герцогиня Гессенская ушла в вечность, а потом тяжело заболел отец Фридрих Вильгельм Людвиг Карл IV великий герцог Гессенский и Прирейнский и долго оставался на грани небытия и жизни. Смерть и болезни ходили где-то рядом с Эллой. Страх перед ними сначала буйный и всепроникающий, порой доводящий до исступления, со временем утих и стал чем-то обыденным, даже привычным.

То есть перестал быть страхом, ужасом перестал быть и превратился в предмет любопытного детского внимания, наивного желания заглянуть за ту грань, за ту черту, куда ушли брат с сестрой и мама, и посмотреть, что там.

Переживший гибель детей и супруги отец, участник франко-прусской войны в звании генерал-майора, и без того человек сурового нрава, стал для девочек – Елизаветы Александры Луизы Алисы и Алисы Виктории Елены Луизы Беатрисы воплощением мужской строгости и скорбной сдержанности. В его присутствии было абсолютно невозможно позволить себе никаких шалостей и капризов, никакой сентиментальности и чувственности, которые воспринимались не иначе как проявление слабости, только чопорная немногословность, доходящая до надменности, только безэмоциональность и умение всегда держать себя в руках.

Но если старшая Елизавета в силу возраста и склада характера уверовала в эту науку искренно и без обиняков, то младшей Алисе казарменная дисциплина и мужское воспитание давались очень непросто.

Спустя годы, в России, эта разница между сестрами – вдовой великого князя Сергея Александровича Елизаветой Федоровной и царицей, матерью смертельно больного гемофилией наследника цесаревича Александрой Федоровной – обрела особенно явный и во многом драматичный характер.

Да, тот ответ Аликс про «святых, на которых всегда клевещут» произвел на Эллу убийственное впечатление.

Слова своей сестры Елизавета Федоровна, настоятельница Марфо-Мариинской обители милосердия (не монастыря), имевшая общение с ведущими церковными интеллектуалами своего времени – архимандритом Сергием (Сребрянским), митрополитом Трифоном (Туркестановым), иеросхимонахом Алексием (Соловьевым), вполне могла счесть кощунственными, потому как сравнение Григория Ефимовича Распутина со святым подвижником благочестия было для нее не что иное как святотатство.

Слова сестры не шли из головы, будоражили воображение Эллы. Она, конечно, знала, что многие священники, приняв на себя во время исповеди многие грехи и душевные болезни исповедников, могут страдать злыми корчами, потому как не всегда имеют силы совладать со злыми демонами, что, выйдя из пришедшего в храм, с великой яростью набрасываются на пастыря и готовы растерзать его, разорвать на части, надругаются, глумятся над ним, спасшим чужую душу, но погубившим свою, познавшую многое и оттого умножившую скорбь. Все это она знала прекрасно. Также она знала, что Распутин не был рукоположен во священный сан, но не могла не видеть, как он, пропуская через себя мучения несчастного Алеши и собеседуя с демонами, совершает необъяснимое. Но чего в этом было больше, Божественного или дьявольского, она не понимала. Более же всего Эллу печалило то, что ее младшая сестра, сохраняя верность православию, исповедуясь и причащаясь, впадает при этом в сектантство и мракобесие, упорствует в своем роковом заблуждении.

Смотрела на Аликс одновременно с болью и раздражением и не понимала одного, почему же тогда она плачет, если уверовала в чудотворца из Тобольской деревни, который заговаривает кровь цесаревича, чем спасает его от смерти. Может быть, потому что обезумевшая от горя Александра Федоровна, ежечасно страдавшая от приступов кромешной паники, выдумала себе эту суетную веру в «нашего Друга», это суеверие, этот самообман, и уже не понимала, где явь, а где сон, где смертная тьма, а где повседневная жизнь.

Та прогулка сестер 1 декабря 1916 года по Екатерининскому парку продлилась не более часа.

После слов Аликс о том, что «и прежде клеветали на святых», беседа разладилась как-то сама собой. Стало ясно, что говорить больше не о чем.

Возвращались мимо катка, устроенного на Большом пруду.

Елизавета Федоровна обратила внимание на несколько фигур, что тут плавно продолжали скользить по льду, а один из конькобежцев все еще толкал перед собой финские сани. Тут же и вспомнила, разумеется, как несколько лет назад они вместе с Феликсом посещали каток в Юсуповском саду. Тогда Феликс Феликсович усадил ее в точно такие же финские санки и катал, развлекая рассказами о своей недавней поездке в Европу. Это было незадолго до начала войны.

Александра Федоровна смотрела в противоположную сторону по ходу движения саней. Когда они проезжали мимо беседки, она попросила остановить и обратила внимание сестры на то, как замысловато расселись на ней птицы, точно нотные знаки расположились, у каждого из которых был свой хвост, который при этом шевелился.

И сколь же было велико удивление старшей сестры, когда Аликс, вдруг взяв несколько нот своим хорошо поставленным контральто, пропела музыкальную фразу, которая ей привиделась начертанной на засыпанных снегом резных карнизах. Сумрачное, тревожное звучание напомнило первую часть пятой симфонии Петра Ильича Чайковского, когда музыкальный поток восходит к романтической кульминации, а затем решительно обрушивается вниз к своему драматическому финалу, не рождая, впрочем, ощущения безнадежности, но патетического экстаза.

Лицо Александры Федоровны при этом посветлело, непреклонность ушла. Закончив петь, она обернулась к Элле и как ни в чем не бывало продолжила оборвавшийся разговор, стала расспрашивать ее о Марфо-Мариинской обители, о жизни сестер, а также сообщила о своем желании посетить обитель милосердия и помолиться в Покровском храме, о котором много и с восхищением ей рассказывал Ники.

Вечером того же дня императрица вместе с дочерьми Ольгой и Татьяной проводила Елизавету Федоровну на железнодорожную станцию Императорский павильон, откуда последняя отбыла в Москву.

Потом Элла еще долго стояла у окна вагона, за которым в проблесках далеких огней уносилась ночь. Ничего не могла разглядеть в темноте, кроме своего отражения, невольно всматривалась в него и представляла себя младшей сестрой, на которую смотрит ее старшая сестра, то есть она. Вставала таким образом на место Аликс в надежде понять ее. Сквозь гудки паровоза и грохот колес на стыках повторяла одну и ту же просьбу «просто поверить ей». А смотревшая на нее из ночной тьмы Елизавета Федоровна лишь качала головой в ответ, и было не ясно, то ли она отказывает ей в понимании, то ли не ведает саму себя и не знает, как ей поступить.

Нет, не знали сестры, просто не могли знать, что эта встреча в Царском Селе 1 декабря 1916 года стала их последней встречей.

Они все более и более удалялись друг от друга.

Императрица Александра Федоровна и ее сестра великая княгиня Елизавета Федоровна.

1898

Григорий Ефимович Распутин.

1916

Ничего более омерзительного в своей жизни Дмитрию Павловичу рассматривать еще не приходилось – копошащихся людей, такими, какими их в виде похожих на насекомых существ изобразил Иероним Босх – пеших и конных, без туловища, но с головой и руками, без глаз, но с птичьим клювом, без одежды, но в шутовском колпаке. Дмитрий Павлович не мог себе и представить, что картины таинственного нидерландца, которые он впервые увидел в музее Прадо в Мадриде, могут ожить, причем не в воображении, а наяву, и не на рубеже XV–XVI веков, когда жил великий Иероним, а в начале ХХ века, а именно в 1916 году в Петрограде.

Вернувшись с Варшавского вокзала на Мойку, Дмитрий обнаружил Феликса в образе полуптицы-полукарлика с медным горшком на голове, что метался по двору на коньках и, размахивая кожаной дубинкой-слеппером, заполненной мелкими монетами, издавал нечленораздельные звуки.

Также был вынужден наблюдать с отвращением Владимира Митрофановича Пуришкевича, который, уподобившись пучеглазому нераскаявшемуся разбойнику, укутанному в красную мантию, держал на руках дохлую собаку и кукарекал.

А кругом бегала прислуга с керосиновыми фонарями и лопатами, гребла ими окровавленный снег, перетаскивала труп Распутина с места на место, вид имея при этом испуганный и безумный.

О том, что случилось, Дмитрию Павловичу доложил дворецкий Григорий Бужинский, который оказался единственным вменяемым свидетелем всего произошедшего. Обстоятельства виделись совершенно фантастическими и неправдоподобными, все происходило так, будто бы уже после того как Григорий Ефимович получил смертельный выстрел в голову, он якобы оставался жив и стал оказывать сопротивление совершенно обезумевшим, одуревшим, опьяневшим Юсупову и Пуришкевичу.

Бужинский в недоумении разводил руками, трясся от волнения, снова и снова повторяя свой невероятный рассказ, отчего повествование, как ни странно, обретало некие здравые очертания, эмоции при этом постепенно уходили, сумасшествие отступало, и припадок заканчивался.

Великий князь Дмитрий Павлович на своем авто Metallurgique 40\75 фаэтон-де-люкс.

1912

Феликс хорошо знал это момент, чувствовал его приближение и боялся, ведь после него он лишался чувств, теряя всякую над собою власть, проваливался в густой непроглядный туман, лишался дара речи и мог только стонать.

И вот сейчас из этой мглы, из этого сомнамбулического тумана выходил Дмитрий Павлович, который сокрушенно произносил: «Что ты наделал, Феликс!»

Его лицо казалось Юсупову таким чужим, таким холодным и злым, что он был готов расплакаться от отчаяния.

Казнил себя, проклинал себя, ненавидел себя!

Юсупов казнит себя, проклинает и ненавидит…

Видя этот порыв Феликса, Дмитрий Павлович спешно отходит в глубину комнаты и присутствующим здесь Сергею Михайловичу Сухотину и Станиславу Сергеевичу Лазоверту отдает приказ вывезти труп Распутина из дворца на Малую Невку, где его надлежит утопить. Причем сделать это следует немедленно, до рассвета.

В распоряжение он отдает свой фаэтон Metallurgique с крытым верхом, потому как этот мотор хорошо известен полиции, и это позволит избежать непредвиденного досмотра в Васильевской и Петроградской частях города.

Ноги трупа и запястья стягивают веревкой, а ее свободный конец обвивают вокруг шеи мертвеца.

Затем тело заворачивают в шубу и брезентовое полотнище, найденное в гараже, и укладывают его на полу автомобиля перед задним сиденьем. За рулем вновь оказывается Навуходоносор, царь Вавилонский, в высокой, с наушниками, папахе, подвязанной под подбородком, и кожаным, надвинутым на самые глаза козырьком.

Поручик Сухотин садится рядом.

На сей раз он совершенно спокоен и даже весел, потому что абсолютно точно знает, что шуба Григория Ефимовича мертва, ведь это он задушил ее на лестнице черного хода где-то около полутора часов назад.

* * *

Рождественским постом 1916 года духовник царской семьи протоиерей Александр Васильев, помимо чтения утренних и вечерних правил, Псалтири, глав из Евангелия и Деяния апостолов, также благословил читать жития христианских мучеников, чью память Православная Церковь чтит в декабре месяце.

Жизнеописание Святого Себастьяна фрейлина государыни императрицы Анна Александровна Вырубова читала, разумеется, и раньше.

Однако на сей раз, по просьбе Александры Федоровны, о страданиях и мученической смерти римского легионера времен императора Диоклетиана Анна Александровна читала царице и ее сыну вслух.

Тайно исповедовал христанство Sebastianus и получил благословение от семи ангелов и светозарного Юноши, не назвавшего своего имени, но лишь сказавшего: «Ты всегда будешь со Мною». А затем исцелил он знатную римлянку Зою от немоты, и смогла она рассказать, что видела Ангела Господня, державшего в руках Священное Писание.

Себастьян был схвачен, допрошен императором Диоклетианом и подвергнут поруганию, после чего его привязали к дереву и пронзили многими стрелами. Однако чудесным образом мученик не был убит. Его спасла и выходила некая милосердная вдова Ирина. Многие тогда стали просить Себастьяна покинуть Рим, чтобы не подвергать более себя опасности, но он отказался от бегства и вновь стал проповедовать христианство перед императором-язычником.

И тогда по приказу Диоклетиана был он забит камнями до смерти, а тело его сбросили в сточный канал Большая Клоака.

Святой явился во сне благочестивой христианке Лукине и велел извлечь его тело из нечистот и похоронить в катакомбах, что и было исполнено.

По завершении чтения наступила тишина, которую после длительной паузы нарушила Александра Федоровна:

– Так и наш Друг (Другом она называла Григория Ефимовича) исповедует веру Христову, исцеляет нашего мальчика, но многие на него клевещут, подвергают поруганию и желают его смерти, – а помолчав, прибавила: – Да убережет его Господь от участи святого мученика Себастиана.

– Вот, извольте послушать, Ваше Императорское Величество, первый кондак акафиста святому мученику Себастиану собственного сочинения, – проговорила дрожащим от волнения голосом Вырубова.

Она встала и склонила голову в ожидании одобрения.

– Прошу вас, любезная Анна Александровна, прошу вас, – улыбнулась царица и обняла Алешу.

– Избранный страстотерпче Христов и чудотворче предивный, пламенною верою своею колеблющихся в вере укреплял еси, во страдании твоем венец приемый от руки Вседержителя. Его престолу, песньми восхваляем тя любовию и молимтися, молитвами твоими от всяких бед и скорбей свобождай нас, тебе зовущих: Радуйся, мучениче и чудотворче Себастиане.

Алеша прижался к матери как можно крепче, съежился, полностью почувствовав себя в магическом клубке, состоящем из этих загадочных слов, которые переливались как вода в источнике и ее можно было пить. При этом видение истязаний святого Себастиана уже не казалось таким страшным, а образ мученика таким мрачным, едва просвечивающим сквозь густую непроглядную черноту, каким он был изображен на картине Тициана, что висела в Эрмитаже, и которой мальчик боялся с раннего детства.

И все же не понимал Алеша слов «радуйся, мучениче», то есть как можно радоваться, когда испытываешь боль или страдания, когда тебя побивают камнями или жгут огнем. Даже сам пробовал смеяться, когда поднималась высокая температура и отнимались ноги, но ничего из этой затеи не получалось, а улыбка превращалась в отвратительную гримасу, которую сам видеть не мог, но понимал это по тому, как кривились его губы, дрожал подбородок, а на полузакрытых от боли глазах выступали слезы.

Анна Александровна кивала царице в ответ:

– Да-да, по милости своей убережет Господь от мучений раба Божьего Григория, защитит его от врагов и недоброжелателей.

Алеша осознавал, что у его отца было много недоброжелателей.

Он слышал от матушки, что враги убили его прадеда и пытались убить его деда.

Цесаревич Алексей, Николай II и Дмитрий Павлович в Ливадии.

1909

Он знал, что праведный Иоанн Кронштадтский видел во сне его отца страшным и окровавленным, произносящим непонятные ему слова: «Могилы моей не ищите – ее трудно найти».

А еще он понимал, что когда сам станет русским самодержцем, то будет ежечасно подвергаться опасности, и потому сейчас, когда он еще ребенок, должен готовить себя к страданиям, учиться их мужественно терпеть и преодолевать. Этому его учил отец – император Николай Александрович.

Из головы цесаревича не шел тот разговор отца с Дмитрием Павловичем в Ливадии на берегу моря. Со временем Алексею казалось, что он начинает понимать, что тогда произошло.

Они разговаривали об опасности.

Но если его троюродный брат был напуган и раздавлен, а на лице его читались обида и беспомощность, то двоюродный дядя Дмитрия, напротив, был решителен и категоричен, а порой по лицу его даже скользила улыбка.

Он радовался опасности!

А Дмитрий Павлович боялся ее.

И вот сейчас, слушая жизнеописание святого Себастьяна, Алеша изо всех сил старался не пугаться его окровавленного тела, изуродованного стрелами и камнями, обезображенного нечистотами, не бояться его стонов и предсмертных хрипов, представлял себя лежащим в грязевой ванне и вспоминал Григория Ефимовича, который хохотал, но не над ним, а над страданиями, которые только приближают человека к Богу.

Великая княгиня Александра Федоровна с Анной Александровной Вырубовой.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1907–1909

Император Николай II и его жена императрица Александра Федоровна.

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1907–1909

Дети царской семьи (Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Алексей).

Фото из архива Анны Вырубовой. Около 1907–1909

Меж тем Анна Александровна читает из Первого послания Апостола Павла к коринфянам: «Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа? Жало же смерти – грех; а сила греха – закон. Благодарение Богу, даровавшему нам победу Господом нашим Иисусом Христом!»

Мысль о том, что «победа это и есть радость», кажется Алеше вполне доходчивой, правильной, но смущение все же не оставляет его, потому что еще до начала битвы надо безоглядно уверовать в эту победу, совершенно отринуть от себя всяческие сомнения, следовать за Спасителем, не смотря себе под ноги и не ведая, что впереди – бездонная пропасть, бурный поток или глухая стена.

Под утро 17 декабря Алексей наконец уснул, а когда проснулся, то во дворце все уже знали, что Григорий Ефимович пропал.

Да, такое с Распутиным случалось и раньше, он мог исчезнуть на несколько дней, а потом как ни в чем не бывало объявиться или у себя в Покровском, или в Петрограде на Гороховой в окружении своих поклонников, большинство из которых он знал в лицо и по имени.

Благословлял каждого.

Каждому кланялся:

боцману Владимиру Федоровичу Деревенко;

писателю Ипполиту Андреевичу Гофшиттеру;

купцу первой гильдии Абраму Моисеевичу Боберману;

министру юстиции Николаю Александровичу Добровольскому;

врачу Вере Игнатьевне Гедройц;

педагогу Льву Александровичу Балицкому;

банкиру Дмитрию Леоновичу Рубинштейну;

графине Надежде Германовне Стенбок-Фермор;

сенатору Григорию Вячеславовичу Глинке;

министру внутренних дел Александру Дмитриевичу Протопопову;

принцессе Роган-Шабо Августе-Марии-Жозефине;

педагогу Ксении Николаевне Боратынской;

крестьянке из Ярославской губернии Наталии Арсентьевне Синельниковой;

скульптору Янкелю-Науму Лейбовичу Аронсону;

лейб-медику Евгению Сергеевичу Боткину;

действительному статскому советнику Николаю Федоровичу Бурдукову-Студенскому;

князю Нестору Давидовичу Эристову;

председателю Совета министров Борису Владимировичу Штюрмеру;

фельдшеру Феодосии Степановне Войно;

графу Владимиру Сергеевичу Татищеву;

писательнице Надежде Александровне Тэффи;

крестьянину Петербургской губернии Василию Васильевичу Синельникову;

графу Сергею Юльевичу Витте и его супруге Матильде Ивановне;

фрейлине императрицы Наталье Алексеевне Ермоловой;

иеромонаху Аверкию;

князю Николаю Давыдовичу Жевахову;

купцу первой гильдии Борису Абрамовичу Гордону;

крестьянину Тамбовской губернии Александру Осиповичу Слепову;

скульптору Степану Дмитриевичу Эрьзя;

ювелиру Арону Симоновичу Симановичу;

князю Михаилу Михайловичу Андроникову;

министру земледелия Александру Николаевичу Наумову;

старообрядке Александре Ивановне Берггрюн;

председателю Совета министров Петру Аркадьевичу Столыпину;

графине Софье Сергеевне Игнатьевой;

старосте Федоровского Государева собора Дмитрию Николаевичу Ломану;

лекарю Петру Александровичу Бадмаеву;

актеру Александринского театра Николаю Николаевичу Ходотову;

купцу первой гильдии Абраму Львовичу Животовскому;

ксендзу Казимиру Донатовичу Скрынде;

князю Всеволоду Николаевичу Шаховскому;

фотографу Якову Владимировичу Штейнбергу;

студенту Михаилу Иосифовичу Богушевичу;

соседу по дому на Гороховой Василию Станиславовичу Сутормину;

художнице Анне Теодоре Фердинанде Александре Краруп…

Церемония поклонения затягивалась, и очередь выстраивалась до первого этажа, занимая несколько лестничных маршей.

У двери в квартиру Григория Ефимовича наряду с посетителями старца можно было заметить агентов охранного отделения – Григория Иванова, Василия Попова и Петра Свистунова, в обязанности которых входило сопровождать Распутина, а также надзирать за порядком во время аудиенций у Григория Ефимовича и «фильтровать» его гостей. Порой здесь можно было встретить и подполковника Корпуса жандармов Михаила Степановича Комиссарова – высокого статного господина с белесыми немигающими глазами, красным лысым черепом и рыжими усами.

Александр Дмитриевич Протопопов.

1917

Скульптор Наум Аронсон создает бюст Григория Распутина.

1915

Петр Аркадьевич Столыпин.

Около 1906–1911

Сергей Юльевич Витте.

1905

Борис Владимирович Штюрмер.

1910-е

Арон Симонович Симанович.

1927

Ходил он, присматривался, с кем-то раскланивался, от кого-то отворачивался, затем пропадал.

О нем говорили разное, вид его внушал опасение, а присутствие его добавляло обстановке нервного напряжения, словно бы что-то должно было произойти.

И порой происходило – было достаточно одного его взгляда или жеста, чтобы агенты выпроводили взашей подозрительного гостя или сомнительного посетителя. Довольно часто это сопровождалось скандалом, истерикой и воплями изгнанного, все же остальные посетители при этом жались к перилам, перешептывались, со страхом наблюдая за происходящим. Случалось, что на шум откликался и Григорий Ефимович, дверь его квартиры приоткрывалась, он выглядывал в образовавшуюся щель, выглядывал, осенял всех крестным знамением, потом прятался, загадочно улыбаясь, и дверь закрывалась за ним. Он исчезал, чтобы появиться снова.

Но к вечеру 17 декабря стало ясно, что на сей раз все будет по-другому.

О том, что произошло, императрица узнала из письма Феликса Юсупова, которое было адресовано государю, но переправлено Николаем Александровичем ей.

Александра Федоровна садится к столу, надевает очки и начинает чтение:

«Ваше Императорское Величество, спешу исполнить Ваше приказание и сообщить все то, что произошло у меня вчера вечером, дабы пролить свет на то ужасное обвинение, которое на меня возлагают. По случаю новоселья ночью 16-го декабря я устроил у себя ужин, на который пригласил своих друзей, несколько дам. Великий князь Дмитрий Павлович тоже был. Около 12 ко мне протелефонировал Григорий Ефимович, приглашая ехать с ним к цыганам.

Я отказался, говоря, что у меня самого вечер, и спросил, откуда он мне звонит. Он ответил: «Слишком много хочешь знать» и повесил трубку. Когда он говорил, то было слышно много голосов. Вот всё, что я слышал в этот вечер о Григории Ефимовиче. Вернувшись от телефона к своим гостям, я им рассказал мой разговор по телефону, чем вызвал у них неосторожные замечания. Вы же знаете, Ваше Величество, что имя Григория Ефимовича во многих кругах было весьма непопулярно. Около 3-х часов у меня начался разъезд, и, попрощавшись с Великим князем и двумя дамами, я с другими пошел в свой кабинет. Вдруг мне показалось, что где-то раздался выстрел. Я позвонил человека и приказал ему узнать, в чем дело. Он вернулся и сказал: «Слышен был выстрел, но неизвестно откуда». Тогда я сам пошел во двор и лично спросил дворников и городовых, кто стрелял. Дворники сказали, что пили чай в дворницкой, а городовой сказал, что слышал выстрел, но не знает, кто стрелял. Тогда я пошел домой, велел позвать городового, а сам протелефонировал Дмитрию Павловичу, спрося, не стрелял ли он. Он мне ответил след., что, выходя из дома, он выстрелил неск. раз в дворовую собаку и что с одной из дам сделался обморок. Тогда я ему сказал, что выстрелы произвели сенсацию, на что он мне ответил, что этого быть не может, т. к. никого кругом не было. Я позвал человека и пошел сам на двор, и увидел одну из наших дворовых собак убитой у забора. Тогда я приказал человеку зарыть ее в саду.

В 4 часа все разъехались, и я вернулся во дворец Вел. князя Александра Михайловича, где я живу. На другой день, т. е. сегодня утром, я узнал об исчезновении Григория Ефимовича, которое ставят в связи с моим вечером. Затем мне рассказали, что как будто видели меня у него ночью и что он со мной уехал. Это сущая ложь, т. к. весь вечер я и мои гости не покидали моего дома. Затем мне говорили, что он кому-то сказал, что поедет на днях познакомиться с Ириной. В этом есть доля правды, т. к., когда я его видел в последний раз, он меня просил познакомить его с Ириной и спрашивал, тут ли она. Я ему сказал, что жена в Крыму, но приезжает числа 15 или 16-го декабря. 14-го вечером я получил от Ирины телеграмму, в которой она пишет, что заболела, и просит меня приехать вместе с ее братьями, которые выезжают сегодня вечером. Я не нахожу слов, Ваше Величество, чтобы сказать Вам, как я потрясен всем случившимся и до какой степени мне кажутся дикими те обвинения, которые на меня возводятся. Остаюсь глубоко преданный Вашему Величеству, Феликс».

Александра Федоровна откладывает письмо, снимает очки, кладет их на стол и произносит вполголоса: «Феликс как всегда врет, причем делает это не как 29-летний мужчина, коварно и изощренно, а как глупый подросток – враль и кривляка, коим он был всегда, не понимает, что уличить его в этой бездарной лжи проще простого, ведь он ни на что не способен без своей матушки, а если он так поступает, значит, она разрешила ему так поступать».

Александра Федоровна снова берет письмо, просматривает его и бросает в сердцах.

Поднимает глаза и видит перед собой княгиню Зинаиду Николаевну Юсупову, с которой в последний раз она встречалась здесь же, в Царском Селе, в августе, пять месяцев назад.

Женщины молча смотрят друг на друга, и в конце концов Александра Федоровна не выдерживает ледяного, надменного, торжествующего взгляда Зинаиды Николаевны и отводит глаза, а Юсупова при этом изображает на своем лице насмешливое недоумение. Недоумение и торжество, впрочем, приходят в противоречие друг с другом, потому как кротость и высокомерие несовместны, из чего можно сделать вывод, что Зинаида Николаевна, имевшая при дворе прозвище «Сияние», лукавит, изображая смиренную слабость, преисполняется силой.

И Александра Федоровна видит это.

Вспоминает слова Иоанна Златоуста о том, что лукавый человек гораздо опаснее зверя, потому как зверь, лишенный разума, не может иметь зла против человека, а лукавый человек, разумом наделенный, пользуется им в своих целях, изобретая с его помощью злокозненные ловушки.

Феликс Юсупов со своей женой Ириной Александровной.

1913

Так и Сияние, излучая чистоту и свет, достоинство и благородство, таит в себе безжалостную тайну, не ведает прощения, знает нечто такое, что повергает императрицу в страх. Александра Федоровна чувствует себя при этом беспомощной, уязвимой перед лицом Юсуповой и потому впадает в гнев, скрывать который становится все сложней и сложней, видит в этом искушение, и как всякий гневливый человек, по мысли святого Ефрема Сирина, «утрачивает мир и здоровье, потому что и тело у него непрестанно истаивает, и душа скорбит, и плоть увядает, и лицо покрыто бледностью, и разум изнемогает, и помыслы льются рекой».

Та августовская встреча царицы и Зинаиды Николаевны в Царском Селе закончилась их полной и окончательной размолвкой. Они не сошлись в главном – в отношении к Григорию Ефимовичу. И теперь вспоминать тот разговор у Александры Федоровны не было ни сил, ни желания, но именно с тех пор лицо Сияния стало преследовать ее постоянно, как знак чего-то недосказанного, как укор и вечное напоминание о том, что их жизненные пути разошлись навсегда, что теперь они враги, и за этим кроется трагедия.

* * *

Въехали на Большой Петровский мост и сразу сбросили скорость.

Промерзшие деревянные конструкции загудели под колесами Metallurgique, а слоистый наст затрещал и задвигался навстречу автомобилю в дрожащем свете фар. В нос ударил резкий илистый запах, потому как стрежень Малой Невки не замерз, и вода обморочно перемещала тут куски льда и обрывки мертвых водорослей, поднимала течением со дна языки ила, выворачивая при этом из себя все оттенки черного.

До середины моста не доехали и остановились ближе к левому берегу, по самому краю ледяной кромки.

Сухотин вышел из автомобиля и, подойдя к поручням моста, перевесился через них, ровно под ним в воду уходили облепленные снегом бревенчатые балки опор. Низкий, заболоченный берег терялся в предрассветной промозглой мгле и казался далеким, недостижимым.

Сергей Михайлович подумал в эту минуту, что здесь и сейчас он по воле обстоятельств и стал тем Хароном, кто завершит земной путь человека, которого одна половина России боготворила и обожала, а другая ненавидела и проклинала. И в этом не будет ничего торжественного, полезного для истории и человечества, просто сейчас они вместе со Станиславом Сергеевичем Лазовертом выволокут из мотора труп Распутина и столкнут его по бревенчатым балкам в воду. Во время падения тело выкрутится из брезента, несколько раз ударится об обледеневшие опоры и вместе со своей изодранной шубой уйдет на дно. При этом Сергей Михайлович не испытает никаких чувств, ни сожаления о содеянном, ни радости, что дело наконец завершено, сердце его останется абсолютно неподвижным и пустым.

Единственное, что его насторожит, так это узнавание подобной омертвелости чувств. Все будет происходить, как уже было однажды в его жизни, будто бы с противоположного берега реки, откуда-то из-за чухонского редколесья прилетит снаряд, выпущенный из германской дальнобойной гаубицы, и попадет точно в мост, на котором поручик Сухотин сейчас стоит. И он тут же испустит дух, то есть выдохнет глубоко и ровно, чувствуя внутри себя разве что блаженную полуулыбку Льва Николаевича Толстого, с которой тот мирно почивал в своем желтом дубовом гробу.

– Сергей Михайлович, голубчик, ну где же вы? – раздался громкий голос Лазоверта. – Светает, надо бы поторопиться!

Сухотин оглянулся, Станислав Сергеевич вытаскивал из открытой дверцы автомобиля бесформенный брезентовый сверток, из которого что-то капало на снег – кровь капала на снег.

Бросился ему на помощь. Они вдвоем донесли труп Распутина до перил, весьма неловко перевалили его. Да так, что во время падения брезент зацепился за доски обшивки пролета, и тело, выкрутившись из него, с грохотом полетело вниз, несколько раз ударившись о торчавшие, как ребра, бревна опоры-городни моста.

Звук падающего в воду мертвеца каким-то немыслимым образом сравнялся в воображении Сергея Михайловича со звуком попадания снаряда в Петровский мост, совпал с ним: оглушительный треск превращенных в щепки бревенчатых перекрытий, скрежет взломанного льда, судорожное гудение вывернутой наизнанку речной поймы, оцепеневшей под снегом, грохот пульса внутри головы.

Сухотин тут же и схватился руками за эту свою несчастную голову, пытаясь, как тогда в блиндаже, укрыться подобным образом от неминуемой погибели. Закричал громко, завопил истошно, но сам себя не услышал, так как не отнял ладоней от ушей, и побежал по мосту к противоположному берегу.

Лазоверт бросился за ним.

Течение меж тем вспенилось, заглатывая вонючими илистыми языками шубейку, что довольно быстро смерзлась, вздулась и пошла волнами, затрещав по швам, разворошилась и исторгла из себя свое страшное содержимое, которое Поддонный царь со словами: «Приди ко мне, Григорий» тут же и ухватил за скрюченные, опутанные веревкой ноги.

Тело Григория Распутина

Догнать Сергея Михайловича Лазоверту удалось уже почти на правобережной аппарели моста. Во время погони его папаха окончательно съехала на глаза, козырек сбился в сторону. Он повалил Сухотина на снег, пытаясь привести его в чувство, но со стороны это выглядело, как драка двух нетрезвых, совершенно умоисступившихся людей, один из которых лупил по щекам другого, а второй пытался дотянуться до горла первого и задушить его. Они издавали нечленораздельные звуки, сопели, мычали, и все это происходило в свете включенных автомобильных фар.

Если бы Дмитрий Павлович имел возможность наблюдать эту картину, то все происходящее на Петровском мосту напомнило бы ему полотно Иеронима Босха «Стог сена», когда под колесами его фаэтона Metallurgique, как под колесами деревенской телеги, доверху груженной сеном, копошатся люди – дерутся, пытаются прирезать друг друга, танцуют, страшно орут, изображают из себя головоногих тварей, обнимаются, затыкают уши, кашляют до рвоты, молятся, плюются, лупят друг друга по щекам, валяются в грязи, изнемогают от бессилия.

Когда Сергей Михайлович окончательно обессилел, став совсем слабым и беспомощным, как тогда, когда он был обнаружен в развороченном взрывом блиндаже, Лазоверту удалось дотащить его до мотора и погрузить на заднее сиденье.

Затем автомобиль тронулся, покатившись назад к левому берегу реки.

Разворачиваться на мосту Станислав Сергеевич не решился, слишком угрожающим показалось ему гудение бревенчатых перекрытий.

Пятился Metallurgique со всей осторожностью, крадучись, словно боясь спугнуть Григория Ефимовича, тянувшего из полыньи свои скрюченные пальцы, вокруг которых течение изворачивалось змеевидной травой, кусками льда и обрывками одежды.

* * *

Теодора Федоровна Краруп проживала на Невском проспекте в доме номер 8, где на первом этаже располагалась «Лавка художников». Бедствовала, конечно, и потому снимала убогую комнатушку под самой крышей с видом во двор-колодец. Впрочем, радовалась тому, что видит небо, пусть и хмурое по большей части, но все же высокое, приносящее свет. Солнца в Петербурге Теодора Федоровна так и вообще боялась, потому как поверить в его существование посреди бесконечных туманов и дождей было решительно невозможно, это все равно что поверить в свое вымученное счастье, пришедшее неведомо откуда, ушедшее в никуда и оставившее после себя только воспоминания, которые со временем превращаются в миф, в мираж.

Да и совладать с ярким, остроконечным солнечным светом не всегда могла. Приходилось прятаться от него за мольберт, втиснутый между кроватью и подоконником, закрывать глаза на то, что комната-клеть теперь безжалостно озарена во всей своей нищете и бесприютности – эти ненавистные бежево-серые обои в подтеках, низкий потолок, да страшный гробообразный шкаф, на котором громоздятся коробки с красками.

Теодора Краруп

Сюда, в Петербург, из Копенгагена через Гельсингфорс выпускница Датской королевской академии Анна Теодора Фердинанда Александра Краруп, так ее звали на самом деле, перебралась 20 лет назад. Причиной того переезда стало неожиданное предложение, поступившее ей от вдовствующей императрицы Марии Федоровны – Марии Софии Фредерики Дагмары, датчанки по происхождению, написать портрет ее покойного супруга – государя Александра III.

Портрет был написан, он понравился, последовали новые заказы от членов императорской фамилии, и датская художница осталась в России.

Однако в десятых годах интерес к ее творчеству сошел на нет, конкурировать с Ильей Репиным и Валентином Серовым, Эрнстом Липгартом и Генрихом Манизером, Александром Маковским и Борисом Кустодиевым, чьи работы высоко ценились при дворе, Теодоре Федоровне оказалось не под силу.

Пришлось перебиваться редкими заказами.

В 1914 году она познакомилась с Григорием Ефимовичем Распутиным, оказавшись у него на Гороховой, 64 среди прочих его почитателей и поклонников.

А весной 1915 года старец в сопровождении своих духовных чад уже самолично прибыл к художнице позировать на Невский, 8.

Вошел тогда в каморку Теодоры Федоровны со смирением и робостью.

Поклонился хозяйке.

Огляделся по сторонам, приметив все убожество обстановки, но в то же время и помыслил, что ничего тут лишнего не существовало, что именно эта скудость и была ценна, потому как в ней таились сердечное богатство и мудрость.

Проговорил ласково:

– Воистину дивлюсь я на художников, какие они все бедные, ни крестов, ни медалей, а только свой материал. Материя – краска, а талант в духе их. Потому что талант от Господа – ко Господу идет. Придешь в студию, а тут все изукрашено одним живописанием, смотришь – одна кровать, матрац и ничего больше…

А поди ж ты, берет художник от любви к человеку хорошую свою кисть и начертывает саму мудрость.

Затем Григорий Ефимович сел на стул у окна, сложил руки на коленях и стал терпеливо позировать.

Сначала Теодора Федоровна переволновалась, конечно, и потому первый набросок у нее не получился, вернее, вышел какой-то похожий на известного русского литератора старик с растрепанной бородой, мясистым носом, узкими скулами и покатым, как бы вперед смотрящим лбом. Вышло это само собой, инстинктивно, потому как в ту пору художница подвизалась в Совете Петроградского вегетарианского общества, и у них в столовой на Невском, 110 висела копия портрета великого поборника вегетарианства Л.Н. Толстого кисти Ивана Николаевича Крамского.

«Я никого не ем!» – словно бы возглашал яснополянский граф и неотрывно смотрел на посетителей столовой, как они открывают рты, жуют пищу, переговариваются в полголоса. От его пронзительного, немигающего взгляда Теодоре Федоровне становилось не по себе, и она отворачивалась от картины, а приходя домой, делала несколько набросков великого писателя по памяти, однако всякий раз находила их неудачными, комкала и бросала на пол.

Вот и сейчас Теодора Краруп скомкала лист бумаги, бросила его в корзину, стоявшую рядом с кроватью, и принялась писать портрет Распутина заново.

Григорий Ефимович обратил внимание на ее замешательство:

– Много делаешь ненужных вещей, и они забудутся, потому что твой талант в другом, в живописании, – помолчал и добавил: – Напрасно ты старца попрала, в нем была великая сила и много страдания.

Работа над портретом продвигалась медленно и трудно.

Каждый раз подходя к мольберту, Теодора Краруп столбенела, испытывала некое подобие умопомешательства оттого, что ей казалось, что она не понимает и не чувствует того, что пишет. Как было изображать человека, который то проступал сквозь многие слои масляной краски осунувшийся, восковой, помертвевший, то исчезал в них и проваливался в густоту мазков как в воду, а потом вновь оказывался на поверхности, источая свет.

Получалось, что Распутина было невозможно изобразить, не получалось перенести на холст увиденное глазами, но лишь данное в ощущениях, нематериальное и мимоестественное.

Приходилось накрывать портрет куском ткани, дабы не видеть его, не встречаться с ним взглядом, как в вегетарианской столовой с Толстым, а тут дома, в мастерской не смотреть на этого улыбающегося человека в белой косоворотке, ведь именно таким Теодора изобразила Григория Ефимовича, чтобы хранить в памяти образ живой и непосредственный.

Записка Распутина в конверте. Текст записки: «Милой дорогой желаетъ работать насъ. Извиняюсь. Роспутинъ». Текст на конверте: «Завидучей в больницу Герзонею».

1915

Несколько дней, а то и недель Теодора Федоровна не могла подойти к холсту, боясь того, что, сбросив с него ткань, она увидит какого-то совсем другого, не известного ей человека, которого она и не писала вовсе.

Она часами сидела у окна, единственном месте в комнате, где можно было спрятаться от картины, и думать о фоне, то есть о том, что происходило за спиной у Григория Ефимовича. Например, представлялся горовосходный холм, откуда был виден весь Иерусалим. У подножья этого холма толпились люди, самые отчаянные из которых пытались на него взобраться – цеплялись за траву и кусты, лезли из последних сил, падали вниз, но не оставляли своих попыток.

Другие же, напротив, потешались над неумелыми верхолазами, пили, ели, дрались, танцевали, изображали из себя животных и рыб, стояли на головах, спали на земле, молились, играли на музыкальных инструментах, испражнялись, подглядывали друг за другом, смеялись, плакали.

Пасхальная ночь у Григория Распутина.

1917

Иерусалим. Храм Гроба Господня, вид спереди.

В 1911 году Григорий Распутин добровольно покинул столицу и совершил паломничество в Иерусалим

Некоторым, впрочем, удавалось забраться наверх, но вот как слезть обратно, они уже не знали. Так и оставались сидеть на вершине холма над Иерусалимом до скончания века.

Старательно прорисовывала в своем воображении всех этих копошащихся людей, но когда фон был дописан, и Теодора Федоровна увидела результат, то в ужасе тут же закрасила его. Теперь Григорий Ефимович вышагивал из бежево-серой стены, которая придвигалась к нему, а он от нее. Возникала иллюзия движения проекции на зрителя, и Теодора Краруп начинала пятиться от картины к входной двери, упиралась в нее спиной, слышала из парадного голоса. Это снимавшие по соседству комнату торговцы сбитнем тащили свое нехитрое оборудование, грохоча кружками, притороченными у них на поясе.

Портрет Распутина был закончен 13 декабря 1916 года.

Это событие было решено отметить чаепитием, на которое прибыл сам виновник торжества в сопровождении своих поклонников и двух агентов охранного отделения. Так как тесная комнатка-мастерская не могла вместить всех пришедших, то часть из них расположилась на лестничной площадке и дверь в тамбур оставили открытой.

Григорий Ефимович долго смотрел на свое изображение, прикасался к холсту руками, заглядывал себе в глаза и не мог их различить за тяжелыми, густыми мазками, которые хлопьями отваливались от уступами нависающих бровей. Хоть он и улыбался на портрете, но как никогда остро чувствовал, насколько он глубоко несчастен, насколько его сердце закрыто и очерствело, глаз его было не разглядеть вовсе не потому, что художник не смог их написать, а потому, что он утаивал свое сердце, стыдился самого себя, чем и предавал самого себя.

Тогда почему же он улыбался? Чему радовался? Тому, что сознавал – утаив свое сердце от других, все равно не скрыть его от револьверных пуль или от стрел, которыми слуги Диоклетиана изрешетили тело святого мученика Себастьяна, а потом утопили его в сточной канаве.

– Сказано святыми Евангелистами: нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы – медленно, словно в забытьи проговорил Распутин и обвел собравшихся невидящим, отсутствующим взглядом. – Скоро меня не станет, а живописание сие останется. Кто это – я или не я? Не ведаю…

Затем Григорий Ефимович повернулся к Теодоре и поклонился ей:

– Благодарю тебя, раба Божия, за любовь и тайноведение.

Григорий Ефимович Распутин

В Чесменскую военную императора Николая I богадельню, расположенную на седьмой версте по дороге в Царское Село, Александра Федоровна и Анна Александровна Вырубова прибыли во второй половине дня, когда уже начало смеркаться. У ворот богадельни императрицу и ее фрейлину встретил командир Отдельной батареи для воздушной артиллерийской обороны Императорской резиденции в Царском Селе гвардии полковник Владимир Никанорович Мальцев.

Имя этого офицера было хорошо известно при дворе, и царица ему доверяла – участник русско-японской войны, артиллерист-теоретик и практик, изобретатель и разработчик прицельного устройства для стрельбы по воздушным целям, поклонник Г.Е. Распутина. Последнее обстоятельство являлось определяющим в списке его заслуг.

Полковник Владимир Никанорович рядом с зенитным орудием Отдельной батареи для воздушной артиллерийской обороны Императорской резиденции в Царском Селе

Чесменская военная богадельня Николая I

Владимир Никанорович доложил, что тело Григория Ефимовича было привезено накануне ночью сестрой милосердия санитарного имени Ее Императорского Величества поезда, его домоправительницой Акулиной Никитичной Лаптинской. Она же присутствовала при вскрытии, произведенном в морге богадельни судмедэкспертом, профессором судебной медицины и токсикологии Дмитрием Петровичем Косоротовым.

В ходе патолого-анатомической процедуры Лаптинской стало дурно и ее пришлось удалить из прозекторской.

При этих словах Александра Федоровна закрыла лицо руками и отвернулась. Да, ей объяснили, почему вскрытие было необходимо, и она согласилась с объяснениями, но ничего не могла с собой поделать, как представила себе эту картину, и слезы сразу начали душить ее.

Подумала в эту минуту о том, что, вероятно, ей было бы лучше и легче заплакать, разрыдаться сейчас в голос, но слезы таились где-то внутри и не шли, этим они были похожи с сестрой, а вместо слез закипали ярость и отчаяние, гнев и беспомощный страх перед будущим.

Легче императрице стало только в домовой Христорождественской церкви, где перед иконостасом, похожим на вызолоченную резную шкатулку на высокой мраморной солее, в деревянном гробу лежал Григорий Ефимович.

Почему-то здесь стало возможным дышать, не захлебываясь от рыданий, не давясь сухими, как сода, слезами, а еще убрать ладони от лица и, не боясь, смотреть поверх мертвого раба Божьего Григория на образы Евангелистов, что были изображены на Святых вратах иконостаса в виде ангела, льва, тельца и орла.

После панихиды, отслуженной местным протоиреем Александром Иоанновичем Веселовским, Александра Федоровна и Анна Александровна отбыли в Царское Село. А Владимир Никанорович, проводив высоких гостей, вернулся в храм, чтобы отдать распоряжения касательно дальнейших действий по подготовке тела Распутина к транспортировке в Императорскую резиденцию.

К себе в комнату, расположенную в юго-западном крыле Чесменского замка, Мальцев вернулся только под утро.

Шел по пустым галереям и бесконечным коридорам богадельни, вдоль шеренги дверей, за каждой из которых содержались старые и увечные воины-инвалиды, которые, по словам государя Николая Павловича, после отставки от службы уже были не в силах снискать пропитание своими трудами и были полностью лишены способов к содержанию.

Абалакский Знаменский мужской монастырь.

Расположен в селе Абалак, на правом берегу Иртыша, в 20 км. от Тобольска

И вот теперь эти люди спали.

Многие из них, весьма преклонного возраста, были участниками Крымской войны, которую в своих «Севастопольских рассказах» рассказах описал Лев Николаевич Толстой, горячим почитателем которого был Владимир Никанорович.

Приходил в свою комнату, открывал «Рассказы» и читал с любого места: «Теперь, ежели нервы ваши крепки, пройдите в дверь налево: в той комнате делают перевязки и операции. Вы увидите там докторов с окровавленными по локти руками и бледными угрюмыми физиономиями, занятых около койки, на которой, с открытыми глазами и говоря, как в бреду, бессмысленные, иногда простые и трогательные слова, лежит раненый под влиянием хлороформа. Доктора заняты отвратительным, но благодетельным делом ампутаций. Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и проклятиями раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении – в крови, в страданиях, в смерти».

Тело Григория Распутина, убитого в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года

Секретное дело Тобольской духовной консистории о крестьянине Григории Распутине.

1906

Село Покровское.

1912

Закрывал книгу и думал о том, что этим людям, у которых не осталось никого – ни родных, ни близких, ни друзей, – каждую ночь снилось именно то, что описал Толстой. Знал это наверняка, потому что сам, пройдя Мукден и каким-то чудом оставшийся в живых, испытывал нечто подобное, страдал от галлюцинаций и приступов безотчетного страха, а при виде обитателей богадельни – седых стариков, похожих на библейских пророков, понимал, что перед ним на самом деле стоят мертвецы, убитые на Малаховом кургане, Четвертой батарее и на Черной речке, и отдают ему честь как командиру Отдельной батареи и гвардии полковнику.

На следующий день тело Распутина было набальзамировано, деревянный гроб вложили в цинковый саркофаг и на специально прибывшем автомобиле отправили в Царское Село.

По Петрограду поползли слухи, что Распутина увезли хоронить в Тобольск, на его родину.

* * *

Катерина Ивановна идет по коридору квартиры на Гороховой, останавливается перед дверью кабинета хозяина и стучит в нее.

– Заходи, голубушка, заходи, – раздается голос Григория Ефимовича.

Катерина Ивановна входит в комнату и ставит на самоварный столик кипящего «эгоиста».

Григорий Ефимович сидит на диване и рассматривает фотоальбом.

Вот он с детьми в Покровском.

Вот сфотографирован вместе с князем Путятиным и полковником Ломаном.

Вот он с царицей и ее детьми.

Вот он с Анной Александровной Вырубовой в Гурзуфе.

Вот он вместе со старцем Макарием и епископом Феофаном в Верхотурском монастыре.

Вот, наконец, фотография, сделанная в квартире на Гороховой в 1914 году, где он в окружении своих почитателей и духовных чад.

Григорий Ефимович водит пальцем по лицам персонажей, полушепотом произносит их имена, улыбается, однако дойдя до изображения молодой женщины в белой блузке, которая сидит на полу у самых его ног, почти под столом, на котором разложены угощения, улыбка сразу сходит с его лица.

Левой рукой женщина, как и Распутин, прикрывает грудь, правая же ее рука полностью повторяет жест Григория Ефимовича и лежит на колене. Она неотрывно смотрит в объектив фотоаппарата, взгляд ее при этом абсолютно спокоен и сосредоточен, что подчеркивают крепко сжатые губы и зубы за ними, в которые скорее всего упирается язык.

– Знаешь ли эту рабу Божию? – спрашивает Распутин Катерину Ивановну, указывая пальцем на белую блузку на фотографии.

– Да как же не знать-то, Григорий Ефимович, это же Акулина Лаптинская, вы ее еще давеча хотели за воровство выгнать.

– Точно, хотел, – Распутин закрывает фотоальбом и кладет его на диван рядом с собой. – А ведомо ли тебе, откуда она взялась в нашем доме?

– Нет, неведомо, – c этими словами Катерина Ивановна наливает из самовара-«эгоиста» чай и подает чашку Григорию Ефимовичу.

Григорий Распутин с полковником лейб-гвардии Павловского полка Д.Н. Ломаном (слева) и генерал-майором М.С. Путяниным (справа)

Григорий Ефимович Распутин в селе Покровском со своими детьми Марией, Варварой и Дмитрием

Смотрит, как он начинает прихлебывать, шевелить бородой, выглядывать сычом из-под бровей, опускать усы в парное варево. Нависает при этом над чашкой так, что ее уже и не разглядеть. О существовании этой чашки можно судить лишь по высоко задранному локтю правой руки Распутина и каркающим глоткам.

На лбу выступает пот, и Григорий Ефимович вытирает его полотенцем, которое ему подает Катерина Ивановна, затем просит добавить ему немного кипятка.

Рассказ Распутина о Лаптинской звучит откуда-то из глубины этой полупустой курящейся чашки, из ее чрева.

Зачревовещал.

…несколько лет назад волею случая странник попал в убогий монастырек, что располагался в районе Охты, на окраине города. После Божественной литургии сестры, приметив подвижника, который исповедовался и причастился, а также ревностно участвовал в Богослужении, пригласили его разделить с ними трапезу. Он с благодарностью согласился. Благоговейная обстановка за столом, впрочем, была довольно скоро нарушена страшными криками, которые стали доноситься из сестринского корпуса, что примыкал к трапезной палате. Помыслилось, что такие иступленные вопли могут звучать только в аду. Постепенно их сменило хрипение и громкие стоны. Пораженный услышанным, странник спросил сестер, что это значит, хоть ответ он знал и сам – так мог голосить только человек, одержимый бесом – мог лаять, каркать, орать благим матом, выть. Настоятельница монастыря ответила, что это крики молодой, страдающей падучей послушницы, которую привезли в монастырь некоторое время назад, потому что врачи отказались ее лечить, найдя ее недуг неисцелимым.

Григорий Распутин с императрицей Александрой Федоровной, детьми царской семьи и гувернанткой.

Царское село. 1908

Старец Макарий, епископ Феофан и Григорий Ефимович Распутин.

Монастырское фотоателье. 1909

Распутин и его поклонники. В верхнем ряду  (слева направо): А.А. Пистолькорс (в профиль), А.Э. Пистолькорс, Л.А. Молчанов, Н.Д. Жевахов, Э.Х. Гиль, неизвестный, Н.Д. Яхимович, О.В. Ломан, Н.Д. Ломан, А.И. Решетникова. Во втором ряду: С.Л. Волынская, А.А. Вырубова, А. Г. Гущина, Ю.А. Ден, Е.Я. Распутин. В последнем ряду: З. Тимофеева, М.Е. Головина, М.С. Гиль, Г.Е. Распутин, О. Клейст, А.Н. Лаптинская (на полу).

1914

Прервав трапезу, странник попросил немедленно отвести его к больной.

То, что он увидел в небольшой келье с зарешеченным окном, потрясло его.

На куче смрадного тряпья лежала совершенно растерзанная молодая женщина, имевшая вид умалишенной, – волосы ее было всклокочены и перемазаны какой-то дрянью, одежда изорвана в клочья, а сквозь дыры в ней виднелось исцарапанное до крови тело. Увидев странника, бесноватая вновь стала истошно вопить, изрыгая ругательства и богохульства, выть и гавкать густым мужским басом. Не имея сил встать на ноги, она каталась при этом по полу, извивалась змеей, загораживалась от чего-то невидимого и ужасающего, а потом вдруг смолкла, глаза ее закатились, изо рта пошла пена, и, казалось, что она потеряла сознание.

Узнав у настоятельницы имя одержимой, странник подошел к женщине и громко произнес:

– Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, встань, Акилина!

Бесноватая повернула свое изуродованное, окровавленное, покрытое синяками и подтеками лицо, открыла абсолютно мутные, пустые глаза свои и начала скалиться. Было видно, что она ждет следующего припадка, чтобы наброситься на странника.

Далее, по словам сестер и матушки настоятельницы, произошло следующее: полностью отрешившись от происходящего, подвижник встал на колени перед Акилиной и начал молиться. Сначала голос его был слаб и едва различим, но постепенно он креп, звучнел и наконец загрохотал, словно вострубил третий ангел из Откровения Иоанна Богослова. Больная задвигалась, все еще пребывая в сумеречном состоянии, но все-таки, шатаясь, поднялась со своего зловонного ложа, стыдливо прикрывая грудь левой рукой, а колени правой, выражение лица ее при этом изменилось и стало абсолютно человеческим, полным раскаяния и тоски. Странник при этом со слезами на глазах умолял Спасителя простить тяжкие грехи бесноватой, говорил о них уверенно и скорбно, словно бы перед мысленным его взором проходили все мытарства болящей рабы Божией Акилины, которую терзал началозлобный демон, считая ее своей вечной добычей.

Наконец подвижник встал с колен, подошел к женщине и перекрестил ее. Все, присутствовавшие при этом, увидели, что послушница, еще несколько минут назад бившаяся в падучей, исцелилась полностью, и это было чудом. Однако сам странник при этом имел вид утомленный, был бледен, руки его дрожали, лицо осунулось, а глаза ввалились. Сестры проводили чудотворца в настоятельский корпус, усадили на диван, вызвались принести чаю, но, когда вернулись, обнаружили его спящим.

…Григорию Ефимовичу снится сон, будто бы он, отвернувшись к стене, лежит на узкой, сооруженной из фанерных коробов лежанке. Помещение, в котором он находится, ему напоминает келью в Верхотурском монастыре, куда его поселили, когда он туда приехал в первый раз.

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, – слышит он доносящийся из-за двери женский голос.

Отвечает:

– Аминь.

Дверь со скрипом открывается, и в келью входит паломница. Григорий Ефимович не видит ее, но знает, что это крестьянка из Могилевской губернии Акулина Никитична Лаптинская, которая страдает падучей и теперь пришла к нему за исцелением. Лицо она имеет плоское, круглое, землистого цвета, распухшее от слез как хлебный мякиш, оно как будто бы выварено в соде, и Акулина Никитична его постоянно чешет до кровоподтеков, до ссадин.

Не оборачиваясь к вошедшей, Распутин затягивает канон мученице Акилине Финикийской:

– Исткала еси ризу света благодатию, славная, кровию твоею, Акилино мученице, священно обагривши. Уязвилася еси любовию божественною яве, всечестная, темже твердо язвы же и болезни лютыя претерпела еси…

Паломница при этом пытается сначала подпевать Григорию Ефимовичу, но постепенно сбивается на неразборчивое бормотание, начинает издавать бессвязные звуки, кричать, лаять и наконец заходится в припадке.

– Изыди, сатана! – властно и твердо возглашает Распутин, продолжая неотрывно смотреть на стену перед собой, будто нечистый дух таится где-то за ней. Затем он слышит, как Акулина Никитична со стоном падает на пол и затихает…

Когда же странник проснулся, то на удивление он почти ничего не помнил из того, что произошло с ним и бесноватой Акулиной Никитичной Лаптинской. Сестры и матушка настоятельница с волнением рассказывали ему о том чуде, которое он совершил на их глазах, а он только улыбался в ответ и молча пил принесенный ему чай.

Старец Макарий у своей кельи.

Фотография С.М. Прокудина-Горского. 1910

Вид на Верхотурский монастырь.

Фотография С.М. Прокудина-Горского. 1910

После Всенощной подвижник покинул монастырь, но через некоторое время он вновь появился в стенах обители с расспросами о послушнице Акилине. Настоятельница сообщила, что женщина хоть и исцелилась совершенно, но теперь просит ее отпустить из монастыря, потому как не видит в будущем монашестве своего истинного пути и предназначения. Настоятельница призналась, что пребывает в смущении, потому как силой удерживать в обители Акулину Никитичну не может, но и отпускать в мир, обрекая ее на новые искушения и непотребства, чинимые началозлобным демоном, только что изгнанным и поруганным, считает недопустимым. А посему просит у странника-чудотворца совета, как ей поступить.

Зная, сколь люди, подвергшиеся отчитке, бывают слабы и уязвимы для всякого рода лукавых примышлений, подвижник предложил матушке настоятельнице взять на себя попечение о рабе Божией Акилине, потому как чувствует за нее многую ответственность, и забрать к себе помогать его дочерям по хозяйству.

Настоятельница согласилась и тотчас же велела снарядить Акулину Лаптинскую в путь…

Григорий Ефимович завершает свой рассказ и отставляет пустую чашку в сторону:

– А в том, что ворует раба Божия, не ее вина, но моя, каюсь, мало молюсь за нее. Выгнать ее, значит, признать поражение перед дьяволом и отдать ее душу ему на лютое и нескончаемое поругание.

Затем Григорий Ефимович встает, благодарит Катерину Ивановну за чай и, забрав альбом с фотографиями, выходит из кабинета.

Дверь за ним закрывается.

* * *

Автомобиль Benz Tonneau, принадлежавший князю Феликсу Феликсовичу Юсупову, графу Сумарокову-Эльстону, пересек Адмиралтейский проспект и, миновав Сенатскую площадь, выехал к Неве. Здесь повернул направо, двинулся в сторону Дворцовой набережной, чертя красными габаритными огнями дрожащие полосы, что стелились параллельно замерзшей реке и черной чугунной решетке ограды, за которой в лед безмолвно уходили гранитные глыбы волноломов.

Пассажир, сидевший на заднем сиденье, дремал.

На вид ему не было тридцати, крепкого телосложения, рост выше среднего. По его гладко выбритому подбородку бежали отблески света, которые на едущий в абсолютной зимней пустоте автомобиль отбрасывали уличные фонари. Поблескивали в заиндевевших стеклах огни, отражались в хромированных деталях экстерьера авто, в лакированном руле.

Пассажир был без головного убора, то ли оставил его где-то, то ли не пользовался им вообще, даже зимой. Его расчесанные на прямой пробор и прилизанные как у полового из дешевого заведения волосы, которые он периодически приглаживал, смерзлись совсем, имели матово-льдистый оттенок, однако пассажира это нисколько не смущало, напротив, при каждом прикосновении к своим волосам он странным образом улыбался, а его рыбьи неподвижные глаза расширялись, и в них можно было усмотреть некое подобие удовольствия, удовлетворения.

Поскрипывали, конечно, потрескивали, пощелкивали волосы китовым усом вроде пружин и шестеренок механизма – пахнущей канифолью музыкальной шкатулки, например, которая была запрятана внутрь заводного симфониона «Циммерман».

Когда свернули с набережной на Марсово поле и подъехали к Инженерному замку, пассажир попросил шофера остановиться.

Вышел из автомобиля, жестом показал водителю, что тот свободен, и, проводив взглядом отъезжающий мотор, медленно пошел в сторону мрачного средневекового зиккурата, в котором согласно преданию был убит один из русских самодержцев.

Местность эта рождала ощущение мертвящей пустоты и заброшенности. Пройдя всего несколько шагов, человек без головного убора остановился, прислушался к тишине, нарушаемой разве что шелестом ветра, да скрежетом ветвей, царапающих жестяные карнизы циклопического сооружения.

Над южными воротами замка раскачивалась одинокая электрическая лампа-дежурка, и при долгом взгляде на нее могло показаться, что земля под ногами ходит ходуном, да и само здание беззвучно колышется как вагон литерного поезда, находящегося в размеренном своем движении.

Не помнил где, читал, как тут убивали Павла I, того самого русского самодержца, как его выволакивали из кровати, как топтали сапогами, били, чем под руку попадется, как кололи его шпагами и штыками, а он ползал по полу, хрипел, плевался кровью и звал охрану. Нет, никто не пришел тогда ему на помощь.

Представил себе человек с рыбьими глазами, какой должен был тогда стоять шум, какая ругань неслась по анфиладам и лестницам замка, как крушили мебель и зеркала, как грохотало орудийными залпами чудовищное эхо под сводчатым потолком.

Оглянулся – никаких следов, никаких живых звуков.

Пустота.

Человек усмехнулся, а ведь его тоже как бы нет – ни имени, ни свойств, ни лица у него нет, только завеса секретности над всем над этим. Впрочем, он всегда чувствовал вкус этой тайны, этого неведения самого себя, когда тебя будто бы и нет, но ты везде при этом присутствуешь, располагаешь информацией, доступной только избранным, знаешь то, о чем не знает никто, находишь в этом свою силу, когда ты один и в то же время не один – раздваиваешься в своем роде.

Вспомнил, как еще час назад курил в кабинете у Феликса, стоя у окна, и смотрел в ночную пустоту. Специально вглядывался мимо собственного отражения, чтобы даже для самого себя быть неведомым, неузнанным. Нарочно пускал изо рта густые клубы дыма, в которых его лицо становилось неразличимым, терялось, лишенное характерных черт и запоминающихся примет. Вот разве что тяжелый подбородок как у боксера или игрока в регби, да немигающие глаза, смотрящие откуда-то из глубины, из-под толщи мутной, пахнущей водорослями воды запоминались.

С Распутиным он встречался несколько раз мельком, ему специально показывали его, но всякий раз уходил от проволокой царапающего взгляда старца, потому-то Григорий Ефимович и не признал его во время их последней встречи.

Нет, не испытывал к этому тобольскому мужику никаких чувств, ни ненависти, это было бы слишком сильным переживанием, ни тем более симпатии, он просто должен был сделать то, что умел делать хорошо.

На ум пришли слова столь любимого в России литератора Лермонтова, кстати, имевшего шотландские корни, об одном из своих героев, который вечно играл роль топора в руках судьбы, что вечно, как орудие казни, упадал на головы обреченных жертв, часто без злобы и всегда без сожаления. Вот уж воистину о нем сказано – без чувств, без обиды, без эмоций и без сомнений…

Освальд Теодор Райнер

– Стой, кто идет! – вдруг раздалось из-под арки ворот южного входа. В свете лампы появилась фигура часового в шинели старого образца, валенках и гренадерке.

В руках он держал фузею с притороченным к ней штыком.

Полуночный прохожий остановился, будто наткнулся на стену, выросшую тут перед ним посреди декабрьской выморочной ночи, взявшуюся неизвестно откуда, пусть даже и в его воображении.

– Кто таков?

– Освальд Теодор Райнер, адвокат, переводчик.

– Немец?

– В каком-то смысле, – усмехнулся человек.

– Я – ефрейтор Иван Тимофеевич Лямин уполномочен тебя арестовать.

– За что же?

– За то, что ты немец! – часовой вскинул фузею и взвел курок. – При попытке к бегству буду стрелять.

– Помилуй, братец, я же тебе не сделал ничего плохого.

– Мне, может быть, и не сделал, а там, кто тебя, немца, знает, вдруг ты нашего государя задумал убить – руки вверх!

– Что ты такое, Иван Тимофеевич, несешь! Какого еще государя?

– У нас один государь – император Всероссийский Павел Петрович! Поднимай руки вверх, кому говорю!

Григорий Распутин.

1916

Тут-то и понял всё прохожий, осознал и сразу почувствовал приятное, столь хорошо знакомое ему возбуждение при полнейшей внешней сдержанности и бесстрастности. Стал медленно поднимать руки, отстегивая по ходу пуговицы на пальто.

– Поднимай-поднимай, сейчас отведу тебя куда следует, там и выясним, кто ты есть на самом деле.

– Я же сказал тебе – Освальд Теодор Райнер, адвокат, переводчик.

А затем все начинает происходить как в синематографе, когда изображение замедляется, мигает желтоватыми вспышками, рвет время, что традиционно течет куда быстрее, избегая лакун и пустот, а движения, каждая отдельно взятая фаза которых позволяет увидеть множество незаметных прежде деталей, становятся плавными, размеренными.

Мера следует за мерой и восполняет ее.

Мера установлена раз и навсегда, является константой, партикулой и не может быть изменена, нарушена.

– Measure for Measure, – медленно, почти по складам произносит господин Райнер, извлекая из внутреннего кармана пальто револьвер системы «Webley», подносит его ко лбу ефрейтора Лямина и нажимает на спусковой крючек. – Аmen.

Хлопо́к выстрела вспархивает куда-то вверх, всплывает с воображаемого дна сквозь толщу времени, воды, обстоятельств, вещественных доказательств в виде синеватого пузыря и лопается.

Не успев понять, что с ним произошло, Иван Тимофеевич вытянулся в струну, словно собрался отдать честь адвокату и переводчику, резко задрал подбородок, так что гренадерка съехала ему на глаза, скрыв отверстие от вошедшей в голову пули, и завалился на спину, а его теперь уже бесполезная фузея со взведенным курком упала рядом с ним на снег в вихляющий свет лампы-дежурки.

Стрелок осмотрелся, и вновь насквозь продуваемая гиблым дыханием застывшей Фонтанки пустота, и вновь никаких следов, и никаких живых звуков.

А ведь ничего-то он этому часовому Лямину про себя толком и не рассказал, ни того, что родом был он из графства Стаффордшир, ни того, что в одном из пансионов Гельсингфорса преподавал английский язык и здесь же, в Финляндии, самостоятельно выучил русский язык и говорил на нем безо всякого акцента, ни того, что с 1907 по 1910 год учился в Оксфорде, где познакомился с Феликсом Юсуповым-младшим, ни того, наконец, что в 1914 году был принят на военную службу как офицер британской разведки, а через год прибыл в Петроград для выполнения одного «деликатного поручения». Все это он мог вполне добровольно поведать Ивану Тимофеевичу, если бы события не развивались столь стремительно. Хотя, конечно, понимал, что в любом случае их встреча закончилась бы так, как она закончилась, и эта конфиденциальная информация никуда бы не ушла, просто почему-то ему захотелось рассказать о себе хоть кому-нибудь, пусть вот этому ефрейтору-призраку из свиты давно убитого в собственном замке императора Всероссийского.

Страницы из уголовного дела об убийстве Распутина.

1917

И что же теперь?

А теперь Иван Тимофеевич Лямин тоже убит. Смерть его, однако, как мыслится, куда более милосердна, потому как мгновенна – выстрел в лоб, чем страшная гибель растерзанного заговорщиками Павла Петровича.

О том, что произошло после его отъезда из Юсуповского дворца, Райнеру на следующий день поведал Феликс. Освальд Теодор слушал его рассказ и не понимал, зачем тот устроил всю эту кровавую катавасию. Не возражал, не спорил, разумеется, со своим русским другом, но, когда они расстались, и он шел по заснеженному Петрограду, нечувствие происходящего в этом городе и в этой стране сгустилось вокруг него до такой степени концентрации, стало настолько тяжелым и неподъемным, что он уже с трудом мог возводить глаза горе́ и смотреть в лица проходящим мимо него людям, и вовсе не потому что он их боялся, а потому что не знал до полного своего изумления и совершенной растерянности, чего от них ждать. Причем непонимание это было, скорее, образом полной собственной отчужденности от всех этих людей, которые окружали его в теперешней жизни. Да, он владел русским языком, научился механически повторять за этими людьми их слова и жесты, примеривая всякий раз на себя новые и новые личины, но ему все-таки требовалась система, логика, которых здесь не было. Вернее, они наличествовали, конечно, но были недоступны его пониманию, потому что образ их мыслей, устройство их головы казалось Освальду Теодору непостижимым секретом. Даже не секретом, нет, но другой планетой, на которой ему изначально не было места. А еще его пугало, что дела особой важности тут поручали как профессионалам, так и полным дилетантам, и все договоренности могли пойти прахом, а проделанная кропотливая и тяжелая работа обесценивалась, теряла всякий смысл, но вопреки здравому смыслу все-таки выполнялась.

То, что произошло на следующие сутки – обнаружение тела Распутина в полынье – и стало этим крахом, этим апофеозом русской экзистенциальной бессмысленности, ведь этого не должно было произойти в принципе, и всплывшие, в прямом смысле слова, дикие подробности надругательства над мертвым телом создали новую проблему – придумать версию произошедшего.

А поскольку версию придумывали те, кто не смог выполнить свою работу четко и слаженно, то и вышла она кривой, путаной и беспомощной.

– Просто не смогли его утопить! – чуть не кричал Райнер. – Просто не смогли утопить!

Нет, это не укладывалось в голове…

Освальд Теодор подошел к мертвому часовому.

Убрал револьвер системы «Webley» во внутренний карман пальто.

Наклонился, поднял фузею и произвел из нее выстрел в воздух. Затем вложил ее в еще не успевшие окоченеть руки ефрейтора Лямина, сдвинул гренадерку с его лба и приставил ствол к ране.

Выходит, что свел счеты с жизнью Иван Тимофеевич. А почему, зачем – кто же теперь разберется.

Никто.

Никто – он же Освальд Райнер, он же адвокат и переводчик, он же офицер британской разведки, он же симфонион «Циммерман», он же «немец», он же человек без свойств, он же друг и однокашник Феликса Юсупова – взял, да и побежал, не оглядываясь, в сторону цирка Чинизелли, затем вдоль Мойки, через Симеоновский мост, мимо Шереметьевского сада, пока не остановился перед святящимся огнями Сергиевским дворцом у Аничкова моста, где располагался англо-русский военный госпиталь великого князя Дмитрия Павловича.

Перевел дыхание.

Еще раз последовательно прокрутил в голове все эпизоды нынешней ночи, еще раз вспомнил подробности произошедшего в Юсуповском дворце – по часам, по минутам вспомнил и шагнул к стеклянной двери парадного подъезда, которую перед ним уже открывал исполинского сложения швейцар в медвежьей шапке и тужурке, обшитой золотыми, перевитыми как корни деревьев шнурами.

…всю зиму и начало весны 1885 года Григорий проболел и только к Пасхе сумел встать с постели и выйти из дому. Едва передвигая ноги, он добрел до околицы.

Перед ним до самого неба стоял огромный медленный лес, который теперь воспрял ото сна и дышал едва уловимой свежестью первого цветения, выпускал из себя щебет птиц, да прохладу выдувал, которую можно было пить небольшими глотками, умывать ей лицо.

Видел лес перед собой со своей вышины тщедушного, бледного, едва живого подростка, который держался за изгородь, потому что его шатало, который все никак не мог надышаться, потому как память затхлых запахов отсыревшей за зиму избы накрепко въелась в его ноздри и волосы.

Стоял с закрытыми глазами и открытым ртом Григорий, не боясь захлебнуться.

А потом лес увидел, как этот человек вдруг оттолкнулся от изгороди и, нелепо размахивая тощими руками, приволакивая ноги, побежал в него, пересек границу, отмеченную облепленными прошлогодней травой корнями, и пропал в прозрачных пока, изумрудного оттенка лесных внутренностях.

Григорий Распутин, епископ Гермоген и монах Илиодор.

1909

Несся, так что ветки хлестали его по лицу, бормотал себе под нос при этом услышанное во время болезни от священника, пришедшего его исповедовать и причастить, так плох он был: «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, оно там, оно – Царствие Божие внутри нас и есть». Слова эти все более и более входили в него, разливались по всему его телу радостью, которая наполняла его неведомыми ему раньше силами.

Останавливался, а потом вновь продолжал бежать, крича теперь уже в совершенном исступлении: «Если Царство Божие, а стало быть, и сам Бог, находится внутри каждого существа, то и звери не лишены его? И если Царство Божие есть рай, то этот рай – внутри нас пребывает? Почему же тогда говорят о рае так, словно тот где-то на небе? Он внутри нас!»

На этих словах Григорий в изнеможении упал на землю, на покрытый ростками первоцвета бугор и обнял его.

Так долго лежал, не шевелясь, чувствуя внутри себя тепло, которое отдавал сухой, пахнущей травным настоем земле. И тепло это не прекращалось, не иссякало, не уходило безвозвратно, но пульсировало, светилось, и Григорий видел этот свет, обитавший внутри него.

…а еще внутри бугра.

Внутри деревьев.

Внутри едва начинающего зеленеть кустарника.

Внутри извилистой протоки, только что освободившейся от шершавых языков почерневшей на солнце наледи.

Внутри прохладной тени.

Внутри ручьев.

Внутри оврагов.

Лес потерял Григория, а Григорий потерялся в лесу.

Почувствовал что-то неладное, когда уже стемнело. Ведь знал же здесь каждый перелесок, каждый бор и бурелом, но сейчас все находил здесь чужим, неведомым ранее, как будто бы, когда поднялся с земли, то родился внутри себя заново. И вот теперь шел наугад, не испытывая, впрочем, ни тревоги, ни острого беспокойства, будто бы вверил себя в чьи-то надежные руки, уповал на них полностью, радуясь, что отныне он не один.

Нечто подобное уже было в его жизни, когда упование оказывалось сильнее животного страха, а любовь и смирение пересиливали ужас кромешного небытия, которое рисовало больное воображение.

Однажды кузнец Севостьянов разбил ему голову черенком лопаты. Тогда Григорий упал, обливаясь кровью, а Севостьянов испугался, что убил его, и потащил к фельдшеру, умоляя со слезами: «Только не умирай, Гриша, голубчик, только не умирай!» И стало Распутину в ту минуту так жалко этого кузнеца, что никакой страх за свою жизнь, которая могла сейчас оборваться в любую минуту, не способен был превозмочь это умаление, дошедшее до крайности, до полного понимания своей ничтожности и слабости перед лицом искреннего покаяния человека, совершившего злодейство. Но тогда не понял, что дало ему силы стать другим и не озлобиться, не пожелать этому Севостьянову сурового наказания и простить его искренно. И вот теперь, когда заблудился в лесу, осознал, что пребывает в раю, потому что рай – это и есть он сам, а грех, злоба, страсти ли мимоестествененны, то есть мимо Божественного естества человеческого устремлены, и потому места им в раю нет.

Лес расступается перед человеком, деревья и ветви раздвигаются перед ним, и он вновь оказывается на околице села, где уже все гомонят, жгут факелы, чтобы идти искать Григория. Знают, конечно, местные, что медленный лес порой забирает людей. Это случается нечасто, но по весне происходит почему-то. То ли потому, что, устав от зимней хмари и темноты, убегают люди в лес, чтобы надышаться весенним духом, забываются, пьянеют и уже не могут найти дорогу обратно. То ли потому, что озверевший от дикости одиночества за зиму лес насыщается живым духом, голосами и запахами человека, специально водит людей кругами, незнакомыми тропами, чтобы оставить их где-то в своих непроходимых кущах и не отпустить от себя до самой их смерти, а потом и хоронит у себя в дебрях, о которых не знает никто.

Даже охотники-следопыты, и те не знают.

После того случая все в Покровском стали замечать, что с Григорием начали происходить странные вещи. Он, например, мог разговаривать с животными и птицами, а они, на удивление, слушали его и отвечали ему. Мог смотреть на человека внешне здорового и прозревать, каким он недугом страдает и как этот недуг излечить. К нему стали прислушиваться, его стали бояться. В это же время Григорий вместе с иеромонахом Даниилом, принявшим постриг в честь великого пророка, умевшего толковать сны, стал совершать паломничества по монастырям, а когда возвращался с богомолья, то рассказывал чудные вещи:

– во время чтения на трапезе жития преподобного Симеона Верхотурского с паломником по имени Александр случился приступ падучей, и тогда духовник монастыря отче Мелхиседек на глазах у всех изгнал нечистого демона из несчастного, которого в беспамятстве унесли в братский корпус, но на следующий день он был совершенно здоров;

– в келье, куда поселили Григория, до него жил некий старец Варлаам, который незадолго до того скончался, в келье не было никакой мебели, только узкая, сооруженная из фанерных коробов лежанка, спать на ней было неудобно, острые деревянные ребра впивались в спину и бока, и молодой паломник по неопытности своей начал роптать, но явившийся ему во сне седой старец, похожий на Серафима, но назвавшийся при этом Варлаамом, сказал ему: «Терпи, брате, муки здешние, дабы избежать мук тамошних»;

– Успенским постом в Верхотурский монастырь привезли отрока, страдавшего от неизвестной болезни, был он немощен от рождения, плохо говорил, а передвигаться мог только при помощи матери или старших сестер своих, взгляд имел тусклый, недетский, будто бы принадлежавший больному озлобленному старику, и никогда не улыбался, на мальчика случайно обратил внимание местный юродивый Петя-кащей, который неожиданно стал кидаться в подростка камнями, поднялся крик, одни бросились спасать ребенка, а другие стали совестить юродивого, который при этом не унимался и продолжал швырять камни, некоторые из которых достигли своей цели, и отрок вдруг стал смеяться, хотя ссадины его набухли, потемнели и начали сочиться, впоследствии выяснилось, что у несчастного была «дурная кровь», и ее надо было выпустить, чтобы ему стало легче.

А потом Григорий Ефимович уехал в Петербург.

«Мои мысли и размышления» Григория Рапустина.

Издания 1914 и 1915 года

Портрет Матвея Тимофеевича Шевкопляса.

Неизвестный художник. 1916

* * *

Информация о том, что тело Распутина увезли в Покровское и там предали земле, в результате не подтвердилась. Из слухов, ходивших по Петрограду, выяснилось, что было принято высочайшее решение похоронить Григория Ефимовича в Царском Селе на территории Серафимовского убежища-лазарета, основанного Анной Вырубовой, и строительство которого силами служащих Отдельной батареи воздушной артиллерийской обороны Императорской резиденции велось под командованием полковника Владимира Никаноровича Мальцева. Здесь же, на территории убежища, еще в ноябре 1916-го началось возведение храма во имя святого Серафима Саровского, закладку которого в присутствии царской семьи и Григория Ефимовича Распутина освятил епископ Мелхиседек (Паевский).

К декабрю шестнадцатого года был построен цокольный этаж храма.

Эта местность – Кузьминское шоссе и Александровский парк – традиционно считалась режимным объектом, а после начала войны охрана гигантского периметра только усилилась.

По слухам, место строительства храма часто посещала Александра Федоровна в сопровождении дочерей и Анны Вырубовой, это дало повод говорить о том, что цинковый гроб с телом Распутина, следы которого потерялись после его вывоза из Чесменской богадельни, находится именно тут.

Впрочем, все это до поры было лишь плодом досужих вымыслов.

Все открылось лишь в феврале 1917 года…

Служащий Отдельной Царскосельской батареи противовоздушной обороны капитан Климов имел особое искательство к розыску места захоронения Распутина.

С той надобностью еще в декабре 1916 года он совершал самостоятельные походы в сторону Кузьминского шоссе и Александровской плотины.

По пояс в снегу он пробирался по направлению укатанной санями и автомобилями дороги, которая вела в сторону Серафимовского убежища-лазарета, но всякий раз натыкался на жандармский кордон и бывал остановлен. Узнав о нездоровом интересе своего подчиненного к могиле Григория Ефимовича, полковник Мальцев перевел его из Царского Села в другое подразделение, но после Февральской революции, когда Мальцева арестовали, Климов вернулся на прежнее место службы и уже в должности командующего Отдельной батареей продолжил свои поиски.

В январе 1908 года праведный Иоанн Кронштадтский возвещает:

– Могилы моей не ищите…

В январе 1916 года капитан Климов докладывает:

– С группой революционно настроенных солдат мы выдвинулись к месту возведения церкви Серафима Саровского в глубь Александровского парка.

Стройка здесь уже давно не велась, сооружения и строительные леса были засыпаны снегом, а некогда широкая дорога не чищена. Пришлось торить узкую тропинку, которая петляла между деревьями. Путь занял довольно много времени, и когда мы прибыли к укрытому досками фундаменту церкви, то уже начало смеркаться. Это была мрачная и дремучая местность, бывать в которой мне раньше не приходилось. Солдаты принялись расчищать фундамент лопатами, которые я им приказал взять с собой. Дело шло довольно быстро, но поскольку и темнело довольно быстро, то пришлось зажечь припасенные керосиновые лампы. Тени наши метались по черным стволам деревьев, и все это напоминало какую-то дьявольскую пляску посреди ночного зимнего леса. Убрав снег, мы принялись скидывать доски, которыми было прикрыто каменное основание.

В первую очередь открылась алтарная часть, в полу которой на себя обратил внимание наглухо забитый деревянный люк квадратной формы. Пришлось изрядно повозиться, чтобы его распечатать. Внутри оказался склеп, и только после того как в него опустили лампу, мы поняли, что нашли могилу Распутина. Нетерпение и возбуждение овладело нами. Уже безо всяких церемоний солдаты принялись ломать деревянную раму люка, чтобы забраться в склеп. В неверном свете керосиновых ламп мы разглядели огромный цинковый гроб, стоявший на постаменте. В крышке гроба был проделан специальный иллюминатор, в который можно было наблюдать лицо покойника, обернутое кисеей. В отверстие на его лбу был вставлен ватный тампон, глаза закрыты, а усы и борода тщательно промыты и натерты лампадным маслом. Это было дикое зрелище, но нас ничто не останавливало. Наконец один из солдат с торжествующим криком добрался до гроба и, запустив руку в иллюминатор, достал образ Божией Матери «Знамение», который, как выяснилось впоследствии, царица привезла из паломнической поездки в Великий Новгород. В то богомолье по новгородским монастырям и храмам она ездила с дочерьми и фрейлиной Вырубовой. На обороте иконы стояли подписи всех участников того паломничества, которое было совершено по благословению Распутина. Извлекать гроб мы решили на следующий день, а пока прикрыли вход в склеп досками и присыпали их снегом.

До казарм мы дошли уже в кромешной темноте, продолжая обсуждать по дороге нашу страшную находку.

Далее капитан Климов сообщает, что утром следующего дня гроб Распутина был вынут из склепа и на грузовике доставлен в Царскосельскую ратушу, где его выставили для проведения экспертизы. Хотя здание ратуши и было взято вооруженными солдатами под охрану, и к нему даже подогнали броневик, это не мешало собравшимся многочисленным зевакам отрывать от гроба части цинковой обшивки на память, ведь многие их считали чудотворными.

Капитан Климов заканчивает свой доклад.

– Матвей Тимофеевич Шевкопляс заканчивает свою деятельность в Царском Селе. Он поставлен в известность, что отныне все грязелечебные процедуры во дворце отменены и ему следует немедленно отбыть в Саки. Он пытается возражать, говоря, что наследнику стало значительно лучше и прерывать лечение никак нельзя. Однако ему сообщают, что это не просьба, а приказ, и в случае его неподчинения он будет арестован. Матвей Тимофеевич покидает Царское Село вместе с бригадой рабочих и бочками неизрасходованного целебного сапропеля.

– Поручик Сухотин срочно выезжает из Петрограда на фронт, но скоро по болезни он эвакуирован в тыл и зачислен в резерв чинов главного управления Генерального штаба. В городе, впрочем, он не задерживается и довольно скоро появляется в Ясной Поляне, где в 1921 году получит должность коменданта. Здесь Сергей Михайлович идет на могилу Толстого, долго стоит перед ней, вспоминая промозглый ноябрьский день 1910 года, огромную черную толпу, сидящих на деревьях людей и громогласную команду: «На колени!» Вспоминает, как он словно подкошенный падает на колени и затягивает «Вечную память», а рядом на коленях стоит его мачеха, Татьяна Львовна, дочь Льва Николаевича, и плачет. Сейчас в его голове проносится мысль о том, что он ничего не знает про гроб Распутина, но зато хорошо помнит желтый гроб Толстого. От этой мысли ему становится невыносимо горько и противно, начинает себя ненавидеть, как он вообще может сравнивать такие вещи, но никак не может избавиться от этого тягостного и давящего размышления. Это мучительное состояние ему хорошо знакомо, ведь так всегда бывает перед началом приступа…

Статья в одной из российских газет после смерти Григория Распутина

Григорий Распутин на обложке журнала «Искры».

1912

– Катерина Ивановна заканчивает давать показания следователю по делу об убийстве Г.Е. Распутина. С ее слов выясняется, что в начале двенадцатого в квартиру № 20, принадлежащую Григорию Ефимовичу и расположенную по адресу улица Гороховая, 64, приехал Феликс Феликсович Юсупов-младший, и они вместе убыли в неизвестном направлении. Больше Распутина ни его дочери, ни его племянница, проживающие в этой квартире, ни она – Катерина Ивановна Потеркина, 29 лет от роду, вероисповедания православного, крестьянка Тобольской губернии и уезда, Кураковской волости, не видели. На вопрос, заданный ей дворнику по фамилии Коршунов, не видел ли он Григория Ефимовича после его отъезда с Феликсом Юсуповым, он ответил Катерине Ивановне, что не видел, потому что всю ночь спал, потому как ворота открывать более ему не приходилось. Из чего можно сделать вывод, что домой Распутин с последующим отбытием не возвращался. Данные показания Е.И. Потеркиной при наличии свидетелей – дочерей Г.Е. Распутина – Матрены и Варвары, а также его племянницы Анны опровергают письменные уверения Ф.Ф. Юсупова, данные им государю императору Николаю II. Также, по словам Катерины Ивановны, 17 декабря около 8 часов утра к ним в квартиру явилась охранная полиция и стала задавать вопрос: «Где сейчас находится Григорий Ефимович?» Ответ на этот вопрос никто из находившихся в тот момент дома дать не смог.

Григорий Ефимович Распутин.

1915

1921 году в Москву из Великобритании приехала делегация торговых представителей. Гостей, разумеется, сопровождал переводчик, но один из английских коммерсантов владел русским языком в совершенстве, разве что говорил он небыстро и монотонно, как будто бы его речь была записана на фонограф или на граммофонную пластинку, и всякий раз он выбирал, какую запись ему следует поставить и воспроизвести. На вид англичанину было чуть больше тридцати. Он был плотного телосложения, а его идеально выбритый подбородок вполне мог принадлежать боксеру или игроку в регби.

Он представлялся как Освальд Теодор Райнер, говорил, что русский язык изучал в Хельсинки, а тогда еще Гельсингфорсе, где преподавал английский и работал переводчиком, бывал в Петрограде и Владивостоке по коммерческим делам и уверял, что полюбил Россию за ее загадочность, непредсказуемость и широту.

Из русских писателей ему особенно нравился Лермонтов, он даже знал несколько его стихотворений наизусть. Шутил, что проникся именно к Михаилу Юрьевичу, потому что у него шотландские корни. Смеялся при этом, но глаза его оставались неизменно ледяными и неподвижными, не выражавшие никаких чувств, никаких эмоций. Такие глаза называют рыбьими – белесые, навыкате, немигающие, без ресниц, устремленные куда-то мимо собеседника, словно бы там, за его спиной находится кто-то другой, невидимый, вернее, видимый только смотрящему на него, сверлящему его взглядом.

Итак, Освальд Теодор и бородатый человек сорока с лишним лет в голубой атласной косоворотке, вышитой васильками и перепоясанной тонким кожаным ремешком с узором, неотрывно смотрят друг на друга.

– Mortem effugere nemo potest[3], – говорит наконец Григорий Ефимович и кланяется Райнеру.

– Amen, – звучит в ответ.

Смерти никто не избежит (лат.).

Люди охотно верят тому, чему желают верить (лат.).

Смерти никто не избежит (лат.).