богатствами мира, а значит, и самим миром". СЫР УОЛТЕР РАЛЕЙХ, C. l600

С РАННИХ 1600-х до ПОСЛЕДНИХ 1800-х годов МОНОПОЛЬНЫЕ торговые компании были неофициальными агентами европейской колониальной экспансии. Они захватили контроль над обширными территориями и многими народами, получив разнообразные правительственные и военные функции в результате своего коммерческого успеха. Для европейских стран предоставление монопольных прав на торговлю этим компаниям было удобным способом финансирования астрономических расходов на колониальную экспансию. Этот прилив частного капитала дал толчок тому, что стало известно как Эпоха героической торговли. По мере роста каждая из этих привилегированных компаний сначала брала на себя гражданскую власть над всеми европейцами, работающими у нее за границей, а затем расширяла эту власть, подчиняя себе местные народы. Для достижения своих политических целей торговые компании содержали собственные полицейские силы, а иногда и постоянные армии, и либо контролировали местные правительства, либо становились единственным правительством на своих территориях. Эти территории управлялись как бизнес-интересы, в которых люди рассматривались либо как работники, либо как клиенты, либо как конкуренты. Начав как торговцы, лидеры этих компаний, "купеческие короли", в итоге получили диктаторскую политическую власть над миллионами людей. В этой книге рассказывается о шести таких купеческих королях и их влиянии.

Ян Питерсзон Коэн был безжалостным основателем Индийской компании - торгового предприятия, которое в течение десятилетий конфликтовало почти со всеми морскими странами. Во время его "правления" компания стала залогом богатства золотого века Нидерландов, поставляя в Европу экзотические пряности. "Не отчаивайтесь", - провозгласил он в письме к своим подчиненным в 1618 году. "Пощадите своих врагов, Бог с нами". Иногда враги становились его врагами, когда не хотели торговать с его агентами или товарами его соперников, англичан или португальцев, нападать на войска его компании. Он не терпел ни врагов, ни вызовов своей власти.

Одноногий Питер Стюйвесант был самодержцем в колонии Голландской Вест-Индской компании на протяжении десятилетий он противостоял всем попыткам растущего числа неработающих граждан расширяющейся колонии создать ответственное правительство. В конечном итоге Стёйвесант поставил интересы выше интересов своей страны, что привело к потере всей территории Новой Индии иностранной державой. Когда во время третьей англо-британской войны корабли бросили якорь у Манхэттена, предложив Новому Нидерланду гражданское правительство в случае капитуляции, все ополченцы сложили оружие, не стреляя

Несмотря на отсутствие формального образования, Клайв был военным гением, который изменил состояние компании, одержав ряд поразительных военных побед с использованием войск компании над французской Ост-Индской компанией и различными местными правителями в Индии в период заката империи Великих Моголов. Он создал основу богатства и политической власти Английской Ост-Индской компании - после деятельности Клайва компания стала одновременно монопольным торговым предприятием и гражданским и налоговым органом, управляющим тридцатью миллионами человек. Позднее Клайв получил титул барона и стал одним из самых богатых людей Великобритании. Когда в 1772 году его допрашивали в парламенте о возможной коррупции и источниках его богатства, он возмущенно провозгласил: "Я удивляюсь собственной умеренности".

Агрессивный и эффективный, Аксандр Андреевич Баранов был странствующим русским купцом и торговцем, который сначала отправился на восток в Сибирь, а затем на Аляску. В 1799 году он возглавил Российско-Американскую компанию, полуофициальную монопольную колониальную торговую компанию, зафрахтованную царем Павлом 1. Баранов продвигал российское предпринимательство и колонизацию дальше на юг вдоль побережья Аляски, воюя как с первыми народами, так и с конкурирующими российскими предприятиями от имени своей компании. В 1804 году, стреляя с русского военного корабля, он несколько дней обстреливал деревню тлинкитов, вынудив их признать власть Российско-Американской компании. Он умер после двадцати семи лет укрепления территориальных претензий своей страны на границе и добычи огромного количества меха морской выдры для акционеров и директоров компании в Санкт-Петербурге.

Джордж Бтмпсон, надменный и нетерпеливый, был финансовым и структурным гением, который привел Компанию Гудзонова залива к ее величайшему финансовому успеху и территориальному господству в начале XIX века. "Маленький император", как его называли, был фактически диктатором значительной части Северной Америки. Отвечая за ежегодную доставку сотен тысяч бобровых шкур в Лондон, он разъезжал по своим огромным владениям, сидя на заднем сиденье гигантского каноэ, откуда призывал своих измученных вояжеров грести сильнее, чтобы он мог ставить рекорды скорости и присваивать себе все заслуги Вскоре после его смерти в 1986 году большая часть владений Симпсона вышла из-под власти Компании Гудзонова залива и стала частью нового государства Канада.

Сесил Джон Родс, родившийся в Великобритании южноафриканский магнат, политик, бизнесмен и расистский пропагандист колониализма, был основателем алмазной компании В 1889 году он добился поддержки британского правительства Британской южноафриканской компании для управления территорией, которую он создал и "разрешил" назвать. Компания была монопольным торговым предприятием, получившим право создавать свою собственную частную армию, регулировать и управлять, теоретически уважая африканцев. В действительности же она использовала свою власть для обогащения за счет насильственных захватов земель вплоть до 1923 года, когда был расторгнут устав компании. Родс и Британская компания сказочно разбогатели, эксплуатируя южные минеральные ресурсы под предлогом управления. Будь такая возможность, Родс пошел бы еще дальше. Все эти звезды, - сетовал он, - эти огромные миры, которые остаются недосягаемыми. Если бы я мог, я бы аннексировал другие планеты". Хотел ли он присоединить их к своей стране или к своей компании, неизвестно. Эти будущие короли-торговцы, начавшие свою жизнь с неприметных и маловероятных истоков, столкнулись с похожими дилеммами после того, как заняли высокие посты в своих компаниях. Они были наделены огромными полномочиями как своими компаниями, так и своими странами, однако между продвижением деловых интересов компаний и деятельностью в качестве гражданских властей существовал явный конфликт интересов. Купеческие короли были монополистами, а не капиталистами. Их предприятия, занимавшие серую зону между политической и торговой властью, сочетавшие безжалостную тактику деспотов с юридической структурой акционерных корпораций, ориентированных на получение прибыли, вызывали отвращение у мыслителей свободного рынка, таких как Адам Смит. Быть одновременно монопольным торговцем и гражданским правительством было непросто, и соблазн подмять одну из этих ролей под другую очевиден. Принимая далеко идущие решения в соответствии со своей противоречивой совестью, купеческие короли оказывали глубокое влияние. Компании, как правило, не отличаются широким политическим контролем, но, пытаясь сбалансировать интересы своих компаний с интересами своих стран, купеческие короли меняли историю так же сильно, как и самые знаменитые военные генералы, политические лидеры и технологические новаторы.

Семь смертных грехов: Гордыня, Жадность, Мотовство, Похоть, Гнев и Обжорство. Гнев и Обжорство. Каждый из нас в какой-то момент своей жизни сталкивается с одним или несколькими из них. Но для большинства людей эти грехи уравновешиваются семью добродетелями: смирением, милосердием, усердием, целомудрием, добротой, терпением и воздержанием. Среди королей-купцов в Эпоху героической торговли семь смертных грехов могут показаться слишком представленными - абсолютная, неподотчетная власть, которой они обладали, усиливала их самые неблаговидные черты, - но в большинстве из них было и добро. Сложные и интригующие персонажи, они не были ни героями, ни ангелами. Как и в случае с военными и политическими лидерами, их черты характера усиливались властью и успехом, что заставляло их казаться больше, чем свет. Оказавшись в уникальной исторической обстановке обществ, стоящих на пороге великих потрясений, они воспользовались предоставленными им возможностями и оказали на мир влияние, не уступающее влиянию самых известных монархов, деспотов и генералов. Превратив коммерческие торговые организации в политические и прочно укрепив свои позиции в обоих мирах, эти люди действительно боролись за свои рынки.

Глава 1

"Ваши почести должны знать по опыту, что торговля в Азии должна вестись и поддерживаться под защитой и с помощью оружия вашей чести, и что оружие должно оплачиваться прибылью от торговли; так что мы не можем вести торговлю без войны, а войну без торговли". ЯН ПИТЕРСЗОН КОЭН. C. 1614

Первый среди равных

ЯН ПИТЕРСЗОН КОЭН И ГОЛЛАНДСКАЯ ОСТ-ИНДСКАЯ КОМПАНИЯ

Весной 1609 года, после почти годового плавания из Амстердама, три десятка тяжеловооруженных кораблей направились к отдаленным островам Банд-а в Ост-Индии. Влажный воздух был наполнен пьянящим сладким ароматом цветущих мускатных деревьев. Командовал эскадрой, одной из самых крупных корпоративных флотилий, отправившихся из Нидерландов в "спайсерию", адмирал Питер Верхувен (Питер Верхоеф), ветеран не торговли и исследований, а морских сражений. Теперь он был нанят Голландской Ост-Индской компанией, VOC (Vereenigde Oost-Indische Compagnie), с целью обеспечить своих работодателей экзотической гвоздикой и мускатным орехом с Молуккских островов, как тогда называли "Острова пряностей" в Индонезии. Адмирал командовал более чем тысячей бойцов, включая контингент японских наемников, и его приказы от "Heeren XVll" (Лордов Семнадцати), его могущественных корпоративных директоров в Нидерландах, были прямыми и четкими: "Мы обращаем ваше особое внимание на острова, на которых растут гвоздика и мускатный орех, и поручаем вам стремиться завоевать их для компании либо по договору, либо силой". Силу Верхоф хорошо понимал: двумя годами ранее он отличился в битве за Гибралтар, когда голландские корабли практически уничтожили могучий флот злейшего врага Голландии, императорской Испании.

Когда Верхоеф со своим флотом приблизился к главной гавани Грейт-Банда, адмирал с удивлением и досадой заметил в укрытом порту английский корабль. Вот уже несколько лет голландская Ост-Индская компания находилась в состоянии острого конфликта с торговцами и купцами английской Ост-Индской компании. Обе компании, борясь за контроль над прибыльной торговлей пряностями в Индонезии, стремились вытеснить португальцев и занять доминирующее положение в торговле. Капитан Уильям Килинг со своим кораблем "Гектор" уже месяц крейсировал у островов Банда, единственного в мире источника мускатного ореха и булавы, пытаясь заполучить груз пряностей. Он установил теплые отношения с голландскими торговцами, работающими на отдаленных и крошечных островах, наслаждался ужинами на берегу и экскурсиями на плантации. Однако все дружелюбие рассеялось с прибытием флота Верхофа. Одним из первых действий Верхоефа, направленных на то, чтобы помешать бизнесу Килинга, было заплатить банданским старостам, оранг-кайя, чтобы они прекратили торговлю с англичанами. Килинг жаловался, что Верхоф обошелся с ним и его людьми "самым нелюбезным образом, с позором обыскав его лодку и не позволив ему вести дальнейшую торговлю, не собрав с него долги, а приказав ему убираться". Что еще более зловеще, английский моряк, служивший в голландском флоте, дезертировал и сообщил своим соотечественникам, что Верхоф планирует тайное нападение на них в течение нескольких недель.

Килинг размышлял о своем затруднительном положении. "Шестьдесят два человека против тысячи или даже больше не смогут многого добиться", - уныло писал он. Снявшись с якоря, он отвел "Гектор" к одному из более отдаленных островов, Аи, и начал закупать и загружать свой корабль мускатным орехом вдали от вмешательства голландцев. Самый большой остров крошечного архипелага назывался Лонтор, или Большая Банда, где несколько тысяч банданцев ухаживали за самыми большими и ценными мускатными плантациями. Острова Нейра и Гунунг-Апи располагались в пределах выстрела от Большого Банда. Ай находился на небольшом расстоянии к западу, а самый маленький из островов, Рун, - еще дальше. На Большом Банда Верхоеф не терял времени даром, запугивая островитян и навязывая им монополию голландской компании, которая лишала всех английских, португальских, малайских и китайских торговцев права приобретать груз мускатного ореха.

19 апреля Верхоеф приказал 250 хорошо вооруженным ротным войскам сойти с кораблей и расположиться на берегу. Затем он созвал оранг-кайя, чтобы они выслушали его речь и прошение. Когда они собрались под сенью большого дерева, он раздал им подарки и торжественно развернул пергамент. Затем он зачитал свое обращение, сначала на португальском, а затем на малайском языке. Верхоф заявил, что островитяне нарушили свое обещание "торговать только с ними, которые торгуют здесь уже шесть лет". Верхоф указал на узкий водный путь, отделявший Лонтор от Нейры, и сообщил, что "для защиты себя и всей страны от португальцев" его люди скоро начнут строить на Нейре форт и постоянную факторию. Оранг-кайя были встревожены не меньше, чем решительный Верхоф.

Причиной неприятностей стал инцидент, произошедший несколькими годами ранее. 23 мая 1602 года голландский капитан Вольферт Харменсзон уговорил нескольких вождей Нейры подписать договор на голландском языке, на котором они не умели читать, о предоставлении голландской Ост-Индской компании монополии на торговлю мускатным орехом.

Некоторые, но не все оранг-кайя подписали соглашение, боясь обидеть купцов и навлечь на себя жестокую расправу в случае отказа. Но поскольку не было никакой реальной выгоды в том, чтобы оставить все свои пряности для голландцев, они не стали соблюдать соглашение - если, конечно, они вообще когда-либо думали о том, чтобы сделать это. Теперь же оказалось, что голландцы серьезно отнеслись к этому документу и намерены распространить его на всю торговлю мускатным орехом на всех островах Банда, а не только на регион, контролируемый подписантами.

Банданцы жили в ряде взаимосвязанных прибрежных деревень на островах, но, в отличие от других жителей Молуккских островов, у них не было общего короля или вождя. Верхоф не понимал, как устроено свободное управление островами, и не знал, с кем иметь дело; он просто хотел закрепить законность своего завоевания. Несколько сотен оранг-кайя Великого Банда были ошеломлены и озадачены требованиями Верхофа, и их ответ был уклончивым и осторожным - Нейра была отдельным островом со своим собственным оранг-кайя. Они медлили, требуя больше времени на обдумывание вопроса: дело в том, что они практически не контролировали действия Верхофа на водном пути. Но перспектива появления постоянного каменного форта на расстоянии пушечного выстрела от их собственной гавани не сулила ничего хорошего.

Банданцам напомнили о пророчестве, сделанном несколькими годами ранее мусульманским святым, в котором говорилось о белых чужеземцах издалека, которые однажды завоюют их острова. Английские торговцы в шутку связывали это пророчество с голландцами. Однако островитяне не хотели иметь дело с голландцами. Они предпочитали китайских, арабских и яванских торговцев, которые часто заходили в порт и привозили товары, ценимые банданцами, такие как батик, ситец, рис, пальма саго, фарфор и лекарства. Они разделяли с этими народами культуру, а иногда и религию. Голландские торговцы, напротив, не впечатляли своими зачастую бесполезными товарами, такими как шерстяные и бархатные ткани, своей странной религией, нерегулярными визитами, незнанием местных обычаев и негибкими ценами. Особенно раздражало требование Верхоефа, чтобы островитяне перестали продавать мускатный орех и булаву кому-либо, кроме голландских торговцев. Еще большее беспокойство у банданцев вызвало извержение вулкана на соседнем Гунунг-Апи. Зловещий вулкан выбросил облако гари и пепла на Нейру как раз в тот момент, когда прибыл флот Верхофа.

По мере того как дни и недели проходили в застое переговоров, Верхоеф становился все более взволнованным и беспокойным. У него были и другие дела, в частности, аналогичная миссия по обеспечению монополии Голландской Ост-Индской компании на гвоздику на островах Тидоре и Тернате, расположенных дальше к северу. 25 апреля 1609 года он приказал около 750 своим солдатам сойти на берег Нейры и принялся за работу по расчистке фундамента заброшенного португальского форта. Жители близлежащих деревень бежали на холмы или другие острова, и вскоре голландские войска и рабочие заняли их жилища.

Не имея достаточных военных сил, чтобы вытеснить голландцев, и в то время как стены форта зловеще поднимались, жители острова 22 мая потребовали встречи с Верхоефом, чтобы обсудить детали требуемой им монополии. Для встречи было выбрано отдаленное место на востоке острова, и Верхоеф отправился туда с группой соотечественников, включая самых доверенных капитанов, старших купцов и контингент хорошо вооруженных солдат.

Он также притащил с собой, согласно предвзятому английскому рассказу, целую вереницу английских пленников, скованных одной цепью, чтобы продемонстрировать свое превосходство над этим народом-новичком.

Однако поляна была пустынна. Никто не ждал Верхофа в назначенном месте встречи, под огромным деревом на берегу. Скорее из любопытства, чем из страха, он приказал своему переводчику Адриаану Ильзевиру обшарить окрестные леса, где Ильзевир наткнулся на группу оранг-кайя, подозрительно притаившихся в кустарнике. Они сообщили ему, что испугались при виде стольких вооруженных голландцев. Не мог бы Верхоеф оставить своих солдат, оружие и пушки под деревом, взяв с собой только старших участников переговоров, чтобы они могли спокойно поговорить, без солдат, следящих за ходом переговоров?

Уверенный в своем превосходстве, Верхоф согласился. Он и десятки его подчиненных без оружия отправились в заросли, "и, войдя среди них, он обнаружил, что лес пополнился вооруженными чернокожими, банданцами и оранг-кайя, которые мгновенно окружили их и без долгих переговоров между ними... были вероломно и злодейски убиты". Они кричали: "К оружию!" и "Адмирал, нас предали!", но безрезультатно. Безоружные, они были быстро убиты, и ни один не спасся. Все произошло так быстро и неожиданно, что вооруженные гвардейцы, бросившиеся защищать своего командира и товарищей, прибыли на место и обнаружили, что все они убиты. Верхоф был обезглавлен, а его голова была насажена на палку с шипами. В течение следующих нескольких недель началось всеобщее восстание банданцев против голландцев, которые почти не покидали свои корабли и форт. Работы по возведению полуразрушенной крепости, форта Нассау, продолжались ускоренными темпами.

Новый командующий войсками голландской компании Саймон Хоен начал "осуществлять и практиковать все возможные виды мести", нападая на жителей островов, сжигая деревни, поджигая и уничтожая лодки и грабя все, что имело ценность. После того как 26 июля часть его войск потерпела поражение от банданцев, Хоэн отступил и приказал устроить морскую блокаду островов, чтобы остановить импорт продовольствия, необходимого для выживания людей, и прекратить торговлю. Вскоре многие оранг-кайя были готовы подчиниться требованиям компании и сели за стол переговоров с голландскими захватчиками. 13 августа они нехотя согласились на монополию голландцев на торговлю мускатным орехом; теперь все прибывающие корабли должны были являться в форт Нассау для осмотра и получения пропуска. Кроме того, никто не мог селиться на островах без разрешения командира компании. Весь остров Нейра должен был стать владением Голландской Ост-Индской компании, "чтобы храниться у нас вечно" - первое территориальное приобретение компании.

Затем Хоэн с основной частью своего флота отплыл на север, чтобы вести дела с Тернатом и Тидором. Но даже после этого первого завоевания банданцы не стеснялись обходить голландскую монополию, тайно поставляя мускатный орех английским купцам, которые основали фабрики на отдаленных островах Ай и Рун. Обеспечить торговую монополию было просто в теории, но трудно в реальности, даже на отдаленных и крошечных островах Банда. В XVII и начале XVIII века Нидерланды были, пожалуй, самой богатой и самой передовой в научном отношении европейской страной. Этот период, известный как Золотой век Нидерландов, привел к расцвету искусства и науки, что отражало безграничный оптимизм и изобилие того времени.

Зажиточные мещане и купцы стали покровителями искусств, в том числе скульптуры, поэзии и драмы, а также публичных дебатов.

Они заказывали архитекторам проекты красивых домов. Картины и скульптуры украшали внутренние стены этих впечатляющих домов. Рембрандт ван Рейн, Иоганн Вермеер, Якоб ван Рюисдаль и многие другие произвели революцию в живописи, вдохнув новую жизнь в пейзажи, портреты и натюрморты, а также изобразив современную жизнь и общество в процветающих городах, которые были самыми космополитичными в Европе. В области науки в список всемирно известных светил вошли философ Рене Декарт, знаменитый юрист и теоретик международного права Гуго Гроций, математик, астроном и изобретатель маятниковых часов Христиан Гюйгенс, а также Антон ван Леу-Венгук, изобретатель микроскопа и основатель микробиологии. В атмосфере толерантности и интеллектуального любопытства процветало книгоиздание; идеи, касающиеся религии, философии и науки, которые в других странах считались слишком противоречивыми, в Нидерландах стали печататься, а книги тайно переправлялись за границу.

Голландская республика, недавно освободившаяся от испанского господства и наслаждавшаяся своей свободой, имела прекрасное положение, чтобы доминировать

Европейская торговля стала артерией, ведущей во внутренние районы страны. Тысячи кораблей заполонили его многочисленные гавани. Великий город Амстердам был центром международной торговли экзотическими предметами роскоши из Америки, Индии и "Островов пряностей". Амстердамская фондовая биржа, основанная в 1602 году, была первой в мире, созданной голландской Ост-Индской компанией (voc) для торговли собственными акциями и облигациями. Она стала первой в истории торговой компанией с постоянным акционерным капиталом. Это акционерное общество привлекло огромные средства для первоначальной капитализации от более чем 1800 инвесторов, большинство из которых были купцами и другими богатыми представителями среднего класса. Спекуляции на колеблющейся стоимости этих акций зависели от успеха или неудачи кораблей компании в доставке пряностей в Европу с Дальнего Востока.

Первая великая глобальная корпорация, Вок, к концу XVII века была самой могущественной и богатой компанией в мире. Ее личный флот насчитывал около 150 торговых судов и 40 гигантских военных кораблей. На пике своего могущества в компании работало около 50 000 человек по всему миру - моряки, ремесленники, стивидоры, рабочие, клерки и строители. Компания занималась множеством видов коммерческой деятельности: строительством, переработкой сахара, производством тканей, вялением табака, ткачеством, изготовлением стекла, винокурением, пивоварением и другими отраслями, связанными с ее глобальными коммерческими предприятиями. В штате компании также числилась частная армия численностью 10 000 человек.

Вок - одна из основ процветания Нидерландов, а его могучий флот - ключевая сила, побудившая молодую республику обратиться к мировой торговле, - обладал фактической монополией на мировые поставки пряностей. Она добилась этого в кровавой борьбе на заре эпохи героической торговли. По иронии судьбы, богатство компании было основано на системе и ценностях, навязанных в Индонезии, которые шли вразрез с либеральной и толерантной культурой многих ее акционеров. Более того, ее глобальное господство в качестве государственной монополии и вклад в художественный и культурный расцвет Голландской республики были основаны на безжалостной стратегии человека, чей характер полностью противоречил характеру его нации.

В составе экспедиции Питера Верхоефа плыл младший торговец Ян Питерсзон Коэн, ставший свидетелем того, что он назвал "гнусным банданским вероломством 1609 года". Он считал, что восстание банданцев и их сопротивление воку были спонсированы коварными английскими агентами и подкреплены недоверчивым характером банданцев. Коэна ждало историческое величие и, как утверждают некоторые, бесславие. Более десяти лет спустя, став генерал-губернатором предприятия Вока в Ост-Индии, Коэн позаботится о том, чтобы такое неуважение к его компании не осталось безнаказанным.

Пряности Восточной Индии происходят из самых разных источников. Мускатный орех и булава растут на одном дереве - блестящем вечнозеленом дереве, достигающем в высоту почти двадцати метров. Плоды желтые, похожие на персики, при полном созревании лопаются, обнажая небольшой коричневый орех, заключенный в красную мембрану. Мякоть ореха - это мускатный орех, а красная мембрана, высушенная на солнце до коричневого цвета, - булава. Гвоздика - это нераскрывшиеся цветки гвоздичных деревьев, покрывающих склоны холмов своими красноватыми листьями-новообразованиями. Розовые бутоны собирают вручную и сушат на солнце. Взрослое дерево дает до пятнадцати килограммов сушеных бутонов в год.

Перец происходит от темнолистной вьющейся лозы, ягоды которой растут гроздьями по пятьдесят штук. Собранные недозрелыми и зелеными, ягоды чернеют на солнце. Белый перец получают из полностью созревших красных ягод. Ароматную внутреннюю кору деревьев корицы и кассии срезают с веток и сушат на солнце, пока она не свернется. Из луковичного корня узкого многолетника с листьями, похожими на траву, получают имбирь, который на Востоке исторически едят свежим, а для поставки на западные рынки сушат и измельчают. Ярко-желтую куркуму также получают из корневища растения из семейства имбирных, а другие экзотические специи имеют прозаическое происхождение из растений, которые исторически росли в Индонезии.

Эти хорошо известные специи использовались в качестве основных ингредиентов лекарств, духов и пищевых ароматизаторов, как вспомогательное средство для пищеварения и как консервант для мяса. Их ароматические свойства были настолько сильны, что ничтожные количества маскировали неприятные запахи и оживляли однообразную кухню. Их запах маскировал зловоние многолюдных городов и вонь слегка подгнившего соленого мяса. Эти специи были настолько ценными, что использовались как валюта, и люди убивали за них. Один мешочек некоторых специй можно было обменять на небольшое стадо крупного рогатого скота или овец или предложить в качестве сказочного свадебного приданого. Пряности преподносили в дар королям, требовали в качестве дани от генералов-завоевателей и милостиво принимали от пап как должное. Римский император Тиберий жаловался на истощение ресурсов империи, вызванное оплатой "экзотических азиатских товаров". В 408 году король вторгшихся в Рим готов Аларих потребовал три тысячи фунтов перца в качестве платы за то, что он не будет грабить Рим. Считалось, что мускатный орех и имбирь даже отпугивают чуму. На протяжении веков золото и серебро шли на восток, а сушеные и порошкообразные растения - на запад.

В Европе XVII века в фешенебельных и зажиточных домах имелись богато украшенные терки для специй и емкости для их хранения, а также небольшие серебряные тарелки, специально предназначенные для подачи пряников и засахаренных фруктов со специями. Джентльмены и леди носили помандеры, наполненные специями и парфюмерными смесями, чтобы уберечься от инфекционных заболеваний и замаскировать запах тела. В апельсин или яблоко можно было воткнуть десятки гвоздик и оставить их благоухать в комнате с развешенной одеждой. Гвоздика была особенно популярна в качестве освежителя дыхания; в древнем ханьском Китае правило императорского двора гласило, что просители и придворные должны жевать гвоздику, чтобы подсластить дыхание перед разговором с императором.

Аптекари и врачи прописывали меланж специй для борьбы с различными мелкими и серьезными недугами. Считалось, что мускатный орех подавляет кашель и улучшает память; перец лечит простуду, улучшает зрение и уменьшает боли в печени; гвоздика является средством от ушной боли; тамаринд эффективен против чумы. Наконец, но не в последнюю очередь, ходили слухи, что многие специи, включая мускатный орех, булаву и имбирь, являются афродизиаками. Неудивительно, что спрос на эти специи давно превысил предложение, а цены на них часто делали их недоступными для всех, кроме богатых людей, за исключением особых случаев. "Искусство использования различных специй было распространено среди цивилизованных народов, - пишет историк Дж. Иннес Миллер в книге "Торговля специями в Римской империи", - в их домах, храмах, общественных церемониях, приправах к пище и вину".

Особым атрибутом была их целебная сила. Благодаря тому, что они были высушены и имели небольшой объем, их было легко транспортировать, а их редкость была формой королевского сокровища".

На протяжении веков большинство людей, использующих гвоздику, корицу, перец, мускатный орех и имбирь, и даже большинство тех, кто ими торговал, не имели ни малейшего представления о том, откуда эти специи берутся и как они растут. Большая часть того, что покупатели и пользователи "знали" об этих ароматных и вяжущих семенах, ягодах, корнях и корешках, была мифом и фантазией. Знаменитый римский натурфилософ Плиний Старший описал авантюрные методы, с помощью которых, как считалось, пряности доставлялись из далеких стран, которые он сам никогда не посещал: "Они везут пряности через огромные моря на плотах, у которых нет ни рулей, чтобы управлять ими, ни весел, чтобы толкать... ни парусов, ни других приспособлений для навигации, а только дух человека и человеческая храбрость... Эти ветры гонят их по прямому курсу, от залива к заливу. Корица - вот главная цель их путешествия, и говорят, что этим торговым морякам требуется почти пять лет, прежде чем они вернутся, и что многие из них погибают".

Марко Поло лживо хвастался, что видел гвоздичные деревья, растущие на островах в Китайском море, и описывал их в своих "Путешествиях" как маленькие деревца "с листьями, похожими на лавровые". Арабские посредники, получавшие огромные прибыли от своей желанной роли, препятствовали выяснению источников, рассказывая леденящие кровь истории о том, что "пряники", район происхождения пряностей, охраняют свирепые звери, что на морях вечно бушуют штормы и что по всему пути следования скрываются страшные пираты, которые набрасываются на ничего не подозревающие корабли, грабят их и обращают в рабство экипажи. Гигантские птицы, известные как роки, обитали в скалистых аэриях, как гласит одна из распространенных легенд, и строили свои гнезда из веток корицы. Только смельчаки отваживались взобраться на отвесные скалы и добыть вожделенную кору, рискуя погибнуть от острых клювов роков. По другой версии, путь к спайсерам был населен гигантскими крокодилами. Эти чудовища питали неумеренную страсть к человеческой плоти. Или же путь был кишит огромными болотными змеями, которые пожирали неосторожных путников. Рассказы о многих других причудливых чудовищах также отпугивали любопытных и, конечно, оправдывали непомерные цены на специи на рынке.

Хотя торговые пути, ведущие на восток и запад от пряностей, не охранялись мифическими чудовищами, путь был долгим и трудным. Самые желанные пряности родом из двух самых отдаленных островных скоплений Дальнего Востока. Индонезийский архипелаг, простирающийся к юго-востоку от материковой Азии, - самый большой архипелаг в мире, состоящий из тринадцати тысяч островов, разбросанных, как звезды на ночном небе, на площади около пяти тысяч квадратных километров. На архипелаге, граничащем с экватором, царит жаркий и влажный климат, а его почва плодородна благодаря частой вулканической активности. Острова Ява и Суматра, расположенные на западе архипелага, производили перец (из всех пряностей наиболее востребованный), имбирь, корицу и смолистую камфору и имели все шансы доминировать в торговле пряностями благодаря контролю над Малаккским и Сундским проливами. Вторым пряным регионом архипелага были знаменитые Молуккские острова. Только пять из этих небольших островов имели почву и климатические условия, необходимые для выращивания гвоздики. Все они были сгруппированы к западу от гигантского острова Хальмахера, и на двух островах, Тернате и Тидоре, доминировали султанаты.

В сотнях километров к югу, в одиноких просторах моря Банда, находились крошечные острова Банда - единственное место обитания неуловимого мускатного дерева.

Торговля пряностями возникла еще до начала истории этого региона, на две тысячи лет раньше прибытия первых европейских кораблей. Яванские, малайские и китайские корабли были частыми посетителями ранних отдаленных рынков, где местные специи обменивались на рис, хлопок, шелк, монеты, фарфор или бусы в древней и запутанной торговой сети. Спрос вдохновил купцов на создание сложных торговых маршрутов, которые пролегали через эти крошечные острова по морю и по суше. Пряности попадали в крупные торговые центры Суматры и Явы, переходили из рук в руки, а затем попадали в Индию, где их передавали индусским купцам, которые перепродавали их арабским купцам, которые, в свою очередь, везли их на запад через Индийский океан в Египет и на Ближний Восток, а затем на север, к побережью Средиземного моря. Там Александрия стала первой великой торговой империей для этой прибыльной торговли; спустя столетия коммерческая власть в регионе перешла к Константинополю. И, конечно, каждый раз, когда товары переходили из рук в руки, цены на них росли, поскольку сменяющие друг друга купцы получали свою прибыль, а сменяющие друг друга правительства - свои налоги и тарифы. К тому времени, когда пряности достигли Европы, то, что можно было купить за корзину риса или несколько кусков ткани на островах Банда, могло стоить небольшое состояние в серебре.

На протяжении сотен лет в Средние века в торговле пряностями на Западе доминировал город-государство Венеция. Венецианские купцы оттеснили всех остальных с рынков Александрии, а затем и Константинополя, где арабские торговцы выставляли на продажу свои экзотические товары, скрывая при этом, что знают об их происхождении. Однако в 1453 году в результате разрушительной осады Константинополь пал перед турками-османами и был разграблен армией захватчиков, положив конец оставшейся Византийской империи. С падением Константинополя торговля пряностями полностью перешла в руки османов, которые вскоре подняли налоги и увеличили тарифы, практически перекрыв поставки пряностей в "неверную" Европу.

Однако в конце XV века португальцы открыли морской путь на Восток, продвигаясь на юг вдоль побережья Африки и вокруг мыса Доброй Надежды, завоевав множество восточноафриканских городов и основав в 1510 году колонию Гоа на западном побережье Индии. Несколько лет спустя португальские авантюристы захватили города в Индонезии, где построили укрепленные поселения, чтобы доминировать и контролировать местную торговлю пряностями. Вскоре Португалия стала одним из богатейших государств Европы, обладая сложной торговой сетью, которая простиралась по всему миру. Но в самом успехе Португалии было заложено зерно ее падения: население страны составляло всего два миллиона человек, а восточная торговля пряностями с ее постоянными войнами, кораблекрушениями и смертями от болезней сильно усугубляла малочисленность мужского населения Португалии. Чтобы поддерживать предприятие, Португалия нанимала иностранных моряков, которые вскоре поделились знаниями об этом удивительном богатстве. Другие тоже захотели получить свою долю в торговле пряностями.

В 1519 году, в ходе одного из величайших путешествий всех времен, испанская экспедиция под руководством недовольного португальского дворянина Фердинанда Магеллана обогнула земной шар, обогнув Южную Америку, пересекла Тихий океан и основала испанское присутствие на Островах пряностей. Несмотря на свои ссоры, испанцы и португальцы получали огромные прибыли, монополизировав торговлю пряностями в Европе на несколько десятилетий. В середине XVI века династическая политика в Европе привела к тому, что Карл v, правитель Священной Римской империи, унаследовал трон Испании, а также герцогство Бургундия и провинции на севере, примерно в районе современных Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. В 1549 году эти провинции стали независимым государством под властью императора. Когда в 1555 году он отрекся от престола, чтобы посвятить свою жизнь церкви, он разделил эту огромную и громоздкую империю между своим братом Фердинандом и сыном Филиппом. В то время как Фердинанд сохранил контроль над старой Священной Римской империей, Филипп стал королем Испании и недавно созданных Испанских Нидерландов. Мощные чартистские города этого региона были жизненно важны для процветания испанской короны. В 1580 году Филипп аннексировал Португалию, объединив конкурирующие государства под властью одной монархии и одной монополии на торговлю специями.

Протестантская реформация прервала это уютное соглашение. В 1567 году король Филипп послал в Нидерланды безжалостного герцога Алву и армию испанских солдат, чтобы подавить восстание и собрать новую серию налогов с городов Низины. 16 февраля 1568 года инквизиция объявила, что все три миллиона жителей Нидерландов, за редким исключением, являются еретиками и поэтому приговорены к смерти. Теперь Филипп приказал Алве привести приговор инквизиции в исполнение. Города Низины, измученные финансовым бременем, жестокой расправой Алвы и казнью тысяч горожан веревкой, огнем и мечом, подняли восстание.

Объявив испанцев "жестокими, кровожадными, чужеземными угнетателями", они объединились вокруг лидера Вильгельма iii Оранского. Поскольку власть Испании была наиболее сильна в южных Нидерландах, большинство ведущих купцов и капиталов во время конфликта бежали на север, как экономические и религиозные беженцы от испанского и католического правления.

Главным бенефициаром этого перемещения богатства и знаний стал город Амстердам. В течение десятилетий в конце XVI века испанские и повстанческие армии вели безрезультатные столкновения, фактически закрыв порт Антверпена, а вместе с ним и португальский торговый доступ в Северную Европу. Амстердамские купцы начали плавать в Лиссабон за пряностями до 1595 года, когда король Филипп закрыл Лиссабон, а значит, и европейский центр пряностей, для купцов из Нидерландов. Это закрытие послужило стимулом для купцов одного из крупнейших торговых центров Северной Европы начать собственные путешествия на Восток.

В 1592 году голландский мореплаватель по имени Ян Хуйген ван Линсхотен вернулся из одиннадцатилетнего путешествия по Ост-Индии на службе у португальских купцов. "Мое сердце, - размышлял он, - день и ночь жаждет путешествий в далекие страны". В 1596 году он закончил и опубликовал свой путеводитель Itinerario - подробное описание народов и товаров Индии и Индонезии. Itinerario представлял собой карту маршрутов по богатой португальской торговой сети, туземным королевствам, их обычаям и интересам, товарам, которые они хотели получить, и товарам, которыми они торговали, - своего рода коммерческий путеводитель Lonely Planet для купцов, впервые приехавших в этот регион. В нем ван Линсхотен впервые описал первоначальные местонахождения гвоздики, мускатного ореха, булавы, корицы и других пряностей, дополнив свой рассказ причудливыми наблюдениями за их повседневным использованием. "Индийские женщины, - записал он, - используют много гвоздики, чтобы иметь сладкое дыхание, которое теперь начинают использовать жены португальцев, живущих в этих местах". Что касается мускатного ореха и булавы, он рассказал, что "их плоды похожи на большие круглые персики, внутренняя часть которых - мускатный орех... Плоды яблок много раз сохраняются в сахаре, будучи целыми, и в таком виде их развозят по всей Индии, и они очень почитаемы". Странствующий голландец описал огромную пользу всех специй, если кто-то еще сомневался в том, что это удивительные вещества.

Историк Бернард Влекке пишет в своей книге "Нусантара: A History of Indonesia, что "Линшотен также утверждал, и, вероятно, многие другие приводили ту же информацию, что португальская империя на Востоке обветшала, прогнила и шатается, что это структура, которая рухнет, если ей нанести даже умеренный удар, или, чтобы изменить метафору, это была слива, созревшая для сбора".

Для голландских купцов, у которых были свободные капиталы и которые вели войну с Испанией за свою независимость, это была хорошая новость. Они распознали хорошую возможность: Португальское могущество ослабевало.

Поэтому голландские купцы стали организовывать местные экспедиции, чтобы самим добывать спайсерию. В отличие от португальских предприятий, которые направлялись и спонсировались короной, это были независимые предприятия, финансируемые частными инвесторами. Девять из них в 1594 году задумали создать "Компанию дальних стран" вопреки португальской монополии и папскому указу, который лежал в основе Тордесильясского договора, разделившего мир на две сферы суверенитета, одна из которых принадлежала Испании, а другая - Португалии. Первое плавание четырех кораблей возглавил Корнелис де Хоутман, купец, некоторое время живший в Португалии и состоявший в родстве с одним из ключевых инвесторов.

Де Хоутман оказался непредсказуемым и опасным руководителем: один из его кораблей затонул, 145 моряков из 249 погибли, и де Хоутман оскорблял местных торговцев, где бы он ни высаживался. Поскольку у него не было карт и он вез с собой скудный выбор торговых товаров, включая тяжелые шерстяные ткани и одеяла, восторженный прием, который ему оказали, объяснялся скорее тем, что малайские торговцы были довольны конкуренцией, которую он предложил португальцам и испанцам, заслужившим репутацию жестоких и откровенно враждебных по отношению к местным религиям. Офицеры де Хоутмана заставили его вернуться в Голландию, даже не попытавшись достичь Молуккских островов, но ему удалось доставить небольшой груз пряностей, и экспедиция была признана в Амстердаме успешной.

Инвесторы быстро поняли, насколько велика перспектива получить полный груз пряностей. Опираясь на множество практических советов по навигации и местным обычаям, которые были подробно изложены в недавно опубликованном "Маршруте" Линсхотена, а также на опыт выжившей команды де Хоутмана, они создали новую компанию. Новым командиром стал Якоб Корнелисзон ван Нек, а семь кораблей экспедиции были вооружены - они не ожидали, что португальцы примут их радушно. Ван Нек, уравновешенный и дипломатичный торговец, завязывал дружеские отношения везде, где останавливались его корабли на Островах пряностей. Он вернулся с полным грузом специй, особенно перца, который принес ошеломляющую прибыль в 400 процентов на вложенный капитал, и гонка началась. К 1598 году пять отдельных торговых компаний отправили двадцать два корабля к пряным островам. Где бы они ни плавали в Индийском архипелаге, они объявляли себя врагами португальцев и, как следствие, были тепло встречены островитянами. За несколько лет мореплаватели и купцы многочисленных голландских торговых компаний исследовали почти все побережье и посетили все порты региона. Только в 1601 году шестьдесят пять голландских кораблей отправились на Острова пряностей.

Голландские купцы настолько преуспели, нахлынув на португальских торговцев, что начали конкурировать друг с другом, снижая цены на пряности в Европе и повышая их в Ост-Индии. Обеспокоенные инвесторы нашли простое, но эффективное решение: они создадут единую компанию, чтобы ограничить конкуренцию между собой и объединить усилия против португальцев и испанцев. Купцы Амстердама обратились в Генеральные штаты - орган управления, представлявший все провинции Объединенных Нидерландов, - с просьбой предоставить монополию только им и исключить купцов из других голландских городов и провинций. В течение многих лет Генеральные штаты призывали купцов из разных провинций прекратить жестокую конкуренцию и объединиться для борьбы с врагами. Однако их предупреждения встречали жесткое сопротивление: каждый регион боялся потерять свою независимость. И все же, после долгих переговоров, 20 марта 1602 года под эгидой, руководством и принуждением Генеральных штатов была образована Голландская Ост-Индская компания - Вок. Компания должна была получить двадцатиоднолетнюю монополию на всю торговлю с Ост-Индией. Купцы-джентльмены периодически собирались в своих офисах в Амстердаме. Восемь человек были представителями городских властей Амстердама, четверо - из Мидделбурга, и по одному - из городов Энкхёйзен, Хоорн, Делфт и Роттердам. Последний директор избирался по очереди из других городов, кроме Амстердама, так что сам Амстердам, крупнейший коммерческий центр Нидерландов, никогда не мог обладать большинством голосов и правом принятия решений. Теоретически акционером мог стать любой житель Нидерландов, но вскоре всем предприятием управляло небольшое число влиятельных купцов, а капитал вкладывался не в каждое плавание, а на десятилетний период. Этому предприятию, первой в мире "акционерной компании", предстояло стать крупнейшим в мире единым коммерческим предприятием семнадцатого века. Спустя всего несколько дней после первичного размещения акций и до того, как первые акционеры успели заплатить за свои доли, эти акции уже торговались на Амстердамской фондовой бирже с 17-процентной премией.

Совет семнадцати", возглавляющий новую компанию.

Более того, новая монополия получила полномочия на восточную торговлю, которая обычно не входила в компетенцию купцов.

Это была бы частная коммерческая корпорация, действующая без прямого контроля со стороны правительства Соединенных Нидерландов, но при этом имеющая право принимать решения от имени этого правительства. Вок мог заключать договоры, объявлять войну или мир от имени Генеральных штатов, строить форты и вооружать их пушками, нанимать войска, основывать колонии, отправлять правосудие и принимать законы, даже выпускать собственную валюту - на его монетах был отчеканен не символ нации или главы государства, а эмблема компании. По сути, вокал действовал как государство в государстве. В последующие годы она проложила свой путь по Африке вслед за португальцами и вступила в борьбу с ними за контроль над торговлей пряностями, быстро вытеснив своего извечного врага. Историк Филипп Д. Кертин язвительно заметил: "Вок начал с того, что его военная сила была важнее, чем его торговые товары. Это была не столько капиталистическая торговая фирма, сколько пиратский синдикат, нацеленный на португальскую власть в Азии, в котором доминировали государственные интересы, но который финансировали инвесторы, а не налогоплательщики".

Первая флотилия воков отплыла из Амстердама 18 декабря 1603 года с приказом не только торговать, но и нападать на португальские корабли и форты везде, где это возможно. Неустанное наступление voc на португальцев проходило относительно гладко и быстро, компания с одинаковой энергией вела и торговлю, и войну. В первые годы своего существования грузы на кораблях воков, отправленных Советом семнадцати, были утяжелены как пушками и боеприпасами, так и торговыми товарами и серебряными слитками. Когда корабли вока вступали в бой с португальскими галеонами, голландцы почти всегда побеждали. В 1605 году воки захватили португальский форт на острове Амбон, что стало их первым территориальным приобретением, и быстро продолжили завоевания. В течение нескольких лет голландская компания распространилась по всему Востоку от Аравии до Японии, создав огромную сеть торговых складов, фортов и фабрик, многие из которых были захвачены у португальцев, отступавших после такого жестокого натиска. Но вскоре Вок столкнулся с конкуренцией со стороны более близкого источника - бывшего союзника в борьбе с императорской Испанией: Англии.

Хотя английские купцы создали свою Ост-Индскую компанию с королевского согласия в декабре 1600 года, то есть на два года раньше, чем был создан Вок, они преследовали спайсери в более статном темпе и с меньшим капиталом. У них было меньше кораблей, людей и скудное финансирование, но выбора не было, и в их отсутствие голландские торговцы вока заполонили весь регион, громыхая пушками. Их цель - уничтожить не только португальцев, но и перенаправить местные торговые сети в лоно своей монополии. Они не были заинтересованы в том, чтобы терпеть других конкурентов, таких как англичане. Эдмунд Скотт, английский купец в Бантане, писал в феврале 1604 года, что "с каким бы ветром ни дули, они доставляли пряности то с востока, то с запада; так что можно было подумать, что они хотят увезти перец, растущий на деревьях". Английские торговцы испытывали трудности с получением пряностей, поскольку голландская компания собирала их первой, поэтому англичане стали следить за кораблями голландской компании и строить фабрики рядом с вокс-постами. Рассматривая английских купцов как интервентов и нарушителей своей монополии, голландцы с самого начала относились к ним враждебно. Вскоре, даже когда в Европе воцарился мир, служащие компаний двух стран стреляли друг в друга. Задолго до того, как закончился первый срок двадцатиоднолетней монополии Вока, его корабли вступили в морские сражения со всеми крупными морскими державами мира.

После нескольких неудач - огромных расходов на военную кампанию, когда не удалось полностью вытеснить ни испанцев, ни португальцев, и растущего присутствия английских торговцев - Совет семнадцати осознал необходимость более скоординированной деятельности в регионе, чтобы его торговцы могли обеспечить себе монополию и огромные прибыли, которые могли бы быть получены. Он реорганизовал управляющий совет в Бантаме, который теперь назывался Советом Индий, в центральный орган управления делами компании в Ост-Индии и учредил новую должность - генерал-губернатора, который должен был беспрекословно контролировать всю деятельность компании в Ост-Индии. Питер Бот, торговец с многолетним опытом работы на Востоке, стал первым человеком, выбранным на эту высокую должность. Он прибыл в Бантам в декабре 1610 года с группой колонистов, включая ремесленников, клерков, торговцев, мастеров и тридцать шесть женщин. Бот также взял с собой Яна Питерсзона Коэна, совершавшего уже второе путешествие в Ост-Индию в качестве старшего торговца и помощника Бота. Наблюдая за ужасным конфликтом, обрушившимся на торговый мир Индий, Коэн предвидел открывающиеся большие возможности - возможности как для мести, так и для наживы.

ЧЕЛОВЕК СТАРТОВАЛ С ПОРТРЕТА С ЖЕСТКИМ, самодовольным негодованием. Гладкий и ухоженный, Ян Питерсзон Коэн был человеком безупречной ухоженности: от уложенных волос до аккуратно подстриженной бороды Вандайк, от закрученных усов до дорогой одежды. Его дублет с вышивкой украшен узором пейсли и детальной отделкой по швам. Его шейный платок накрахмален и надушен, он стоит прямо и жестко, почти царственно, а его левая рука сжимает рукоять меча. На его худом и голодном лице выделяются крупный крючковатый нос и глаза, не выдающие ни капли юмора или живости. Его глаза - самая характерная черта: в них нет ни намека на теплоту, прощение, человечность или сочувствие. Они твердые и блестящие, как маленькие камешки. В целом картина производит впечатление лишенного юмора высокомерия. Коэн был суровым человеком, жившим в суровую эпоху, а события его жизни и его всепоглощающая конкурентоспособность сговорились подавить его более сочувственные черты.

Однажды, когда он обнаружил свою двенадцатилетнюю приемную дочь Саартье Спекс, оставленную на его попечение, когда ее отец ненадолго вернулся в Нидерланды, в объятиях пятнадцатилетнего солдата в своем доме, Коэн проявил свойственную ему потрясающую бесчеловечность: солдату публично отрубили голову, а Саартье публично выпороли. Это было отсрочкой от первого желания Коэна, который хотел, чтобы Саартье положили в ванну и утопили. Историк Холден Фурбер в своей книге "Соперничество торговых империй на Востоке, 1600-1800" отмечает, что "по целеустремленности, по амбициям к личному богатству, по бездушному пренебрежению к человеческим страданиям Коэн очень напоминает многих строителей империй в Африке в конце XIX века".

Те, кто был с ним связан, научились бояться мрачных высказываний Коэна. Его не любили даже собственные люди. Не терпя ничего, кроме работы и победы над врагами, Коэн считал отсутствие этих важнейших качеств у других недостатком. Он презирал местные народы, считая их бесчестными, коррумпированными и не заслуживающими доверия, но его отталкивали и собственные соотечественники, презирая их любовь к алкогольным напиткам и не слишком строгую мораль некоторых женщин-колонисток. Коэн был амбициозен и не стеснялся порочить мягкосердечные мнения и поступки других, если это приносило ему большую выгоду. Казалось, что с каждым он вступает в смертельную схватку, из которой только один выйдет победителем.

Все претенденты должны быть подавлены, а все контракты должны выполняться до мелочей - если потребуется, то с применением силы. Коэн, безусловно, верил, что применение силы - единственный путь к процветанию вока. Бухгалтер по образованию, он оказался виртуозным тактиком и безжалостным силачом.

Коэн родился 8 января 1587 года в деревне Твиск, недалеко от Хоорна, небольшого мореходного поселка на реке Зюйд-Зее, и получил хорошее образование. Когда ему было тринадцать лет, родители отправили его в Рим, где устроили на работу к голландскому купцу Йосту де Вишеру (или Юстусу Пескаторе), возможно, дальнему родственнику, который жил и занимался там торговлей. Здесь он изучил бухгалтерский учет и общую бухгалтерию, а также немного итальянского, испанского, португальского, французского и латыни. В 1607 году он отправился в плавание с Четвертым флотом Вока в качестве младшего купца. Флот под командованием Верхоефа получил приказ использовать силу и принуждение для обеспечения монополии на гвоздику и мускатный орех на Островах пряностей, в частности на Молуккских островах. Коэн стал свидетелем провала этих амбициозных целей, убийства Верхоефа и того, что он считал виной англичан в оказании помощи банданцам в их нападении на голландцев. После того как в 1609 году Верхоеф пережил катастрофическую экспедицию, его мнение ожесточилось, а недоверие и ненависть укрепились. Он никогда не забывал об этих событиях, и они во многом повлияли на его дальнейшее поведение.

После этого неудачного плавания Коэн вернулся домой в Нидерланды в 1610 году. Своими откровенными манерами и проницательным анализом операций компании он завоевал доверие начальства. В 1612 году он получил повышение до старшего купца, возглавив два корабля, и отправился в плавание в свите нового генерал-губернатора Питера Бота. После грандиозного тура по владениям компании на Островах пряностей Бот был впечатлен рвением, преданностью и четким пониманием деятельности Коэна. Боут назначил его главным бухгалтером и директором по коммерции в компании Bantam. Здесь двадцативосьмилетний Коэн подготовил свой знаменитый трактат - "Рассуждение о положении дел в Индии", отчет о делах компании, который выделил его для дальнейшего продвижения по службе и который он представил Совету семнадцати в 1614 году. В том же году Совет семнадцати повысил его в должности до генерального директора - второго по значимости ранга в спицерии.

Коэн четко и убедительно проанализировал проблемы, стоявшие перед вокалом, и пришел к логичному, хотя и жестокому выводу: торговля пряностями была жизненно необходима для экономического процветания Нидерландов. Прибыль от нее не только шла на пользу компании и Объединенным Нидерландам, но и наносила ущерб процветанию их врага - Испании, а значит, ослабляла военный потенциал Испании для господства в Низких странах. Коэн утверждал, что Вок имел законное право находиться на Островах пряностей: большую часть своей территории он приобрел путем завоевания, защищаясь от португальской и испанской агрессии.

Кроме того, монопольные права вока основывались не на древних папских прокламациях, а на официальных юридических договорах с различными индонезийскими государствами, в частности в Тернате, на островах Банда и на Амбоне. В этих регионах специи росли в таком изобилии, что недостатка в поставках не было. Поэтому конкуренция со стороны англичан была недопустима, так как это привело бы к снижению цен в Европе и сделало бы бизнес нерентабельным.

Чтобы сделать предприятие жизнеспособным, необходимо было ограничить поставки специй. Коэн выступал за расширение деятельности компании по всему региону, а также настаивал на том, чтобы монополия Вока на гвоздику, булаву и мускатный орех (это единственные специи, которые можно монополизировать из-за их изолированного региона происхождения) безжалостно соблюдалась, чтобы искусственно ограничить поставки и поддерживать высокие цены. Мощный флот корпорации должен быть собран, чтобы завершить наступление на оставшиеся португальские и испанские владения, атаковав их на Филиппинах в Маниле и в Китае в Макао. Наконец, голландских колонистов, а также рабскую рабочую силу следует переправить в отдаленные торговые форпосты компании. Когда voc укоренится и ее конкуренты будут устранены, у местных правителей не останется иного выбора, кроме как соблюдать свои договоры и иметь дело только с voc на условиях этой компании. Только тогда, утверждал Коэн, voc станет стабильной и надежной компанией, приносящей огромные и постоянные прибыли.

Это было абсурдно амбициозное видение, заманчиво широкое по охвату. Совет семнадцати купился на эту пьянящую затею, не обращая внимания на неприглядное, хотя и не оговоренное насилие, необходимое для ее реализации. Теперь они мечтали доминировать не только в торговле между Европой и Азией, но и в азиатском судоходстве между островами. Именно здесь можно было получить наибольшую прибыль, "поскольку эти страны Азии превосходят европейские по численности населения, потреблению товаров и промышленности". Коэн утверждал, что единственный путь к прибыли и стабильности лежит через покорение врагов компании, ограничение производства пряностей и монополию на их продажу не только в Европе, но и во всем мире. Захватывающий замысел Коэна предусматривал контроль и господство над торговлей миллионов людей с древними традициями и экономикой, намного превосходящей нидерландскую или даже европейскую. "При этой системе, - пишет Бернард Влекке в книге "Нусантара: A History of Indonesia, "шелк из Персии, ткани из Индии, корица с Цейлона, фарфор из Китая и медь из Японии обменивались на пряности с Молуккских островов и сандаловое дерево с Тимора, и все это под контролем чиновников Компании". Вок был бы похож на паука, плетущего гигантскую паутину, нити которой тянулись бы к берегам далеких земель, еще никем не посещенных, и контролировал бы всю коммерческую деятельность в огромном, густонаселенном регионе. Прибыль, разумеется, будет возвращаться к инвесторам в крошечные Нидерланды, расположенные на другом конце света.

Однако предстояло еще многое сделать, прежде чем эпохальные предложения Коэна будут реализованы. Тем временем Коэн стремился рационализировать и профессионализировать деятельность компании со своей базы в Бантаме и с острова Амбон, крупного административного центра. В это время он также вел свою личную войну против всех, кто осмеливался оспаривать монополию вока, насколько это было возможно, учитывая, что он все еще занимал подчиненное положение. Коэн был в ярости от того, что прибыль ускользает из его рук, но он еще не мог обеспечить выполнение всех контрактов Вока. Генерал-губернаторы, под началом которых он служил в эти годы, - Герард Рейнст и Питер Бот до декабря 1615 года, а затем Лоренс Реал - были, по мнению Коэна, слишком снисходительны и мягки в своем сотрудничестве с англичанами и в своем уважении к правам и традициям местных правителей и жителей.

В частности, Коэн презирал торговцев английской Ост-Индской компании и делал все возможное, чтобы сорвать их попытки заполучить пряности. Так, в 1613 году, когда экспедиция Английской Ост-Индской компании во главе с Джоном Журданом прибыла на Амбон для торговли гвоздикой, Журдан был потрясен ответом Коэна на его предложение купить свои запасы у голландцев по цене чуть выше себестоимости, вместо того чтобы покупать гвоздику у местных жителей: Коэн категорически отказал ему и приказал покинуть остров, поскольку воки уже заключили контракты на всю гвоздику, "растущую на этой земле". Коэн в письме сообщил Журдену, что "не будет иметь дела с местными жителями ни за какие гвоздики". Затем он разослал в местные деревни уведомления о том, что нападет на них и сожжет их жилища, если они будут торговать с англичанами. Когда Журден, не сумев убедить местных жителей, отправился на личную встречу с Коэном, моложавый голландец вышел навстречу английскому капитану. Неудивительно, что эти два высокомерных человека сразу же невзлюбили друг друга. Они оскорбляли друг друга "в холерической манере" - Журден высмеивал скудную бороду младшего Коэна и, согласно английскому рассказу, "делал все, чтобы сорвать его начинания, ибо это было бы все равно.

с нами, если бы ему это удалось". Однако, признав свое поражение, Журден отплыл без груза гвоздики. Коэн понимал, что лишить английскую компанию доходов было так же важно, как и получить их для вока.

Коэна особенно интересовала монополия на мускатный орех на островах Банда - задача, которую он считал возможной из-за удаленного расположения и крошечных размеров островов, а также потому, что они были единственным в мире источником ценной пряности. Но у английской компании были свои планы и на Банда: два отдаленных острова, Ай и Рун, не подписали с воком договора о монополии и свободно торговали с английскими купцами. В 1615 году генерал-губернатор Герард Рейнст во главе более чем тысячного отряда компании отправился на Ай, но был отбит банданцами, получившими оружие и обучение от войск английской компании. Это привело к большому поражению вока, который был изгнан с острова. Рейнст умер через несколько месяцев, так и не оправившись от унижения. Коэн отправил письма в Совет семнадцати, негодуя, что англичане "хотят пожинать то, что мы посеяли, и хвастаются, что могут это делать, потому что их король имеет власть над нацией Нидерландов". Он также сообщил, что "вы можете быть уверены, что если вы не отправите большой капитал при первой же возможности... вся торговля в Индиях сойдет на нет". В следующем году Вок отправил еще один, еще более крупный флот, чтобы захватить остров. Коэн направил письмо войскам английской компании, которые помогали островитянам защищаться, утверждая, что "если произойдет какая-либо резня людей... они не будут виноваты". Покорившись, английская компания бросила остров и его жителей в жестокие, удушающие объятия Коэна и вока.

После завоевания Аи у воков остался только один остров, производящий мускатный орех, - Рун, свободный от контроля компании. Этот остров стал центром гнева Коэна. Несмотря на то что Нидерланды и Англия находились в мире в Европе, их два

Ост-Индские компании вели войну в Азии, и Коэн начал строить планы окончательного завоевания. Он написал снисходительную записку своему начальству в Амстердаме: "Если бы днем и ночью в ваш дом врывались гордые воры, которые не стыдятся ни грабежа, ни других преступлений, как бы вы защитили от них свою собственность, не прибегая к "жестокому обращению"? Именно так поступают против вас англичане на Молуккских островах. Поэтому мы с удивлением получаем инструкции не причинять им телесных повреждений. Если англичане имеют такую привилегию перед всеми другими народами, то, наверное, хорошо быть англичанином".

В Совете семнадцати нашлись те, кто с пониманием отнесся к замыслу Коэна и не принял во внимание цену, которую придется заплатить; в конце концов, эту цену должны были заплатить другие. До тех пор пока Коэн не изложил свой грандиозный план, директора Вока довольствовались тем, что зарабатывали деньги обычным способом: коммерцией и торговлей.

Предложение Коэна, аргументированное логически и страстно, изменило парадигму взгляда на удаленную деятельность компании - деятельность, которая была далека от пристального внимания граждан и правительства Нидерландов. Кто мог заставить компанию подчиниться обычаям и законам, ограничивающим поведение в Европе? Строгая кальвинистская мораль и консервативный темперамент Коэна побуждали его проявлять больший интерес к делам других людей, чем положено деловому человеку в здоровых условиях.

Коэн хотел управлять людьми и в качестве бонуса разбогатеть. Силой воли, целеустремленностью, узостью мышления, праведностью убеждений и убедительностью жадности он смог заставить бизнес вока соответствовать его ненависти и потребности в мести.

В октябре 1617 года Коэн получил возможность реализовать некоторые из своих планов. Хотя Совет семнадцати неохотно принял его кровавое видение, его отчеты и действия намекали на необычный талант и силу воли, на решительность. Когда временный генерал-губернатор Лоренс Риэль, щеголь, сменивший на этом посту Жерара Рейнста, подал в отставку в знак протеста против низкой зарплаты, Коэн стал естественным выбором нового главы восточных операций, особенно для тех, кто выступал за более агрессивную политику, направленную на обеспечение и стабилизацию прибыльности вока. Коэн принял командование 30 апреля 1618 года, когда ему был всего тридцать один год. Его первые приказы из Амстердама требовали действий: "Необходимо предпринять что-то масштабное против врагов; жителей Банды нужно убить или изгнать с земли, а если потребуется, то превратить страну в пустыню, выкорчевав деревья и кустарники". Спустя четыре года после того, как он задумал расширить торговлю вока и закрепить за собой монополию на пряности, Коэн смог воплотить свой план в жизнь. Наконец-то он получил свободу действий, чтобы потакать своему давнему убеждению, что насильственная сила необходима для получения прибыли. "Ваши почести должны знать по опыту, - писал он Совету семнадцати, - что торговля в Азии должна вестись и поддерживаться под защитой и с помощью оружия, принадлежащего вашим почестям, и что оружие должно оплачиваться прибылью от торговли; так что мы не можем вести торговлю без войны, а войну без торговли".

Когда Совет Семидесяти назначил Коэна новым генерал-губернатором своих операций в Ост-Индии, вокал все еще стоял на зыбком фундаменте. После более чем десятилетней войны и многочисленных соглашений, подтверждающих их монопольные торговые права, многие голландские торговцы зашли слишком далеко от своих хозяев. Они отказывались признавать культурные и религиозные традиции своих хозяев и раздражали других своей грубостью и постоянными ссорами, в том числе с другими иностранцами, такими как англичане и китайцы. Были нападения на купцов и корабли воков. Другие народы, в Амбоне и на островах Банда, продолжали нарушать подписанные соглашения о монополии и тайно торговали с английскими, китайскими и малайскими купцами. Когда в 1618 году испанские и португальские пленники сбежали с корабля воков и искали защиты в форте английской компании в Бантаме, это вызвало открытый разрыв хрупкого мира между голландской и английской компаниями, и они начали стычки друг с другом на улицах.

Коэн с гордостью рассказывал о хаосе, который он посеял: "В один день они угрожают, что приплывут в Банду и отомстят, а в другой говорят, что нападут на наши корабли в море. Дома они рассчитывают поквитаться с нами путем репрессий в Ла-Манше и собираются разбить нам головы. Ежедневно они придумывают новые угрозы, что ясно показывает, что они совсем запутались". Притворство мирного бизнеса было отменено.

Коэн всегда ненавидел Бантам за его приторный, затхлый воздух, поэтому, когда султан Бантама приказал ему прекратить воевать с англичанами, Коэн распорядился перенести свой штаб из Бантама на восемьдесят километров к востоку вдоль того же побережья в маленький городок Джакарту, где его радушно принял принц. Однако Коэн пробыл в Джакарте недолго, когда по его приказу небольшая английская фабрика в городе была сожжена и разрушена. Неожиданно прибыл флот английской Ост-Индской компании во главе с сэром Томасом Дейлом. Он приказал одиннадцати своим кораблям блокировать семь кораблей Коэна в порту и потребовал от Коэна капитуляции. Несмотря на то, что его численность была меньше, Коэн отказался.

После нескольких дней заминки 2 января 1619 года началась морская война между кораблями двух компаний. Они выстроились в боевой порядок перед Джакартой и пронеслись мимо друг друга в "жестокой кровавой схватке". Все судоходство в индонезийском порту остановилось, когда загрохотали тысячи пушек, едкий дым заволок воздух, а сотни людей были разорваны осколками дерева, искалечены летящими гранатами и застрелены снайперами в такелаже. Когда флоты разошлись на ночь, стало очевидно, что флот английской компании одерживает верх над кораблями воков. В ту ночь Коэн созвал своих капитанов на военный совет, чтобы обсудить их слабую позицию, обусловленную побитыми кораблями, многочисленными ранеными и истощенными запасами боеприпасов. Когда на следующее утро прибыли еще три корабля английской компании, Коэн, скрипя зубами от унижения, приказал людям на заводе в Джакарте защищать склад до смерти, а затем дал сигнал своим кораблям повернуть и бежать перед превосходящими силами ненавистного врага. Такого он еще никогда не делал.

Когда его потрепанный флот поднял паруса и направился к Молуккам, где он планировал перегруппироваться и собрать более сильный флот из кораблей, стоявших в его многочисленных торговых точках по всему региону, Коэн, хмурясь от досады, удалился в свою каюту. Костлявой рукой, сжимающей перо, он набросал письмо Совету семнадцати, в котором порицал их за то, что они не предоставили ему достаточно людей, кораблей и оружия. Нетрудно разглядеть высокомерие, скрывающееся за его едким посланием: "А теперь посмотрите, что произошло... Клянусь, что никакие враги не принесут нашему делу большего вреда, чем невежество и глупость, существующие среди вас, господа!" - писал он своим начальникам.

Но затем для Коэна все изменилось с плохого на хорошее. Сэр Томас Дейл, беспечный, нецеленаправленный и неспособный объединить независимых капитанов своего флота, позволил Коэну сбежать, а затем провалил штурм форта. Дейл приказал своим кораблям не преследовать остатки разбитого флота Коэна. Вместо этого он направился к побережью Индии, где через несколько месяцев умер от болезни. Некогда могущественный флот английской Ост-Индской компании рассыпался, отчасти из-за неудобной структуры управления английской компанией. Флот Дейла не был по-настоящему подчинен ему: он полагался на убеждение, поскольку каждый капитан отвечал за прибыль или убытки своей экспедиции, не имея всеобъемлющей или скоординированной корпоративной директивы и не имея долгосрочного финансирования.

Успешно отбив атаки англичан, 2 марта гарнизон воков решил назвать свою маленькую крепость Батавией, "как называлась Голландия в древности". В мае Коэн с триумфом вернулся в Джакарту, одержав победу над неудобной, децентрализованной структурой управления английской компании. Он направил в крепость тысячу свежих солдат и 28 мая приказал им атаковать. Местный князь, ошеломленный неожиданным вероломством, не смог отбиться от войск Коэна. Коэн захватил трехтысячный город, сжег большинство его зданий и захватил землю для вока. Затем он разработал планы нового поселения по традиционной голландской модели, с которой был хорошо знаком.

Коэн сохранил название Батавия для нового поселения, представляющего собой прочную каменную крепость, окруженную угловыми улицами, каналами и мостами.

"Все короли этих земель прекрасно знают, что означает основание нашей колонии в Джакарте и что из этого может последовать, так же как и самый умный и дальновидный политик в Европе", - хвастался он. Затем он предпринял атаку на корабли английской компании, которые теперь были разделены на небольшие группы, и разгромил их, захватив семь для собственного использования, тем самым положив конец противостоянию английской компании с вокалом в Индонезии. "Несомненно, эта победа и бегство англичан произведут фурор во всей Индии", - признал он. "Это повысит честь и репутацию голландской нации. Теперь каждый захочет быть нашим другом".

Находясь на пороге достижения своей великой цели, кульминации почти десятилетних мечтаний, Коэн получил худшее известие в своей карьере. 17 июля 1619 года он вскрыл письмо от Совета семнадцати: он должен прекратить нападение на корабли английской компании. Письмо было перемирием, подписанным представителями обеих компаний в рамках соглашения между правительствами двух стран о "прощении и забвении" прошлых военных действий. Каждая из компаний возвращала захваченные корабли и пленных и "отныне жила и общалась как надежные друзья". Обе компании согласились совместно работать над изгнанием португальцев и испанцев с Молуккских островов и содержать свои форты и фабрики. Но монополия больше не должна была принадлежать ни одной из компаний; она должна была быть разделена: одна треть - английской компании и две трети - голландской, каждая из которых поставляла свою часть кораблей и людей и получала свою часть пряностей для продажи по своему усмотрению.

Хотя партнерство было разумным, оно привело Коэна в ярость. Он то ли не знал, то ли не заботился о том, какие последствия для Европы будут иметь военные действия между двумя компаниями в Ост-Индии, которые едва не приведут к дорогостоящей войне, поглощающей всю прибыль от торговли пряностями, а потом еще и часть. Он знал только, что цены на пряности в Европе резко упадут, а стоимость их покупки в Индонезии вырастет, если возникнет конкуренция. Он отправил в Совет семнадцати стремительное письмо, в котором сквозил сарказм: "Англичане в долгу перед вами, - усмехался он, - потому что после того, как они сами себя вытеснили из Индий, ваши светлости вернули их обратно... Непонятно, почему англичане должны получать треть гвоздики, мускатного ореха и булавы, ведь они не могут претендовать ни на одну песчинку на Молуккских островах, в Амбойне или Банде".

Коэн не собирался соблюдать договор. В любом случае Вок был слишком могущественным, чтобы его можно было заставить прислушиваться к диктату голландского правительства. Находясь вдали от Европы, где на получение ответа уходило до года, Коэн знал, что у него есть определенная свобода в интерпретации приказов. Он занялся организацией совместного "флота обороны", который должен был собраться в новой шумной столице Батавии, где он теперь нехотя разрешал работать английским агентам. Узнав о нехватке капитала, людей и кораблей у английской компании, он предложил ряд грандиозных планов по вытеснению испанцев и

Португальцы атаковали их оставшиеся базы. Неудивительно, что вскоре английская компания оказалась не в состоянии выполнить свои обязательства по оплате трети расходов. На одном из заседаний совместного совета, состоявшемся 1 января 1621 года, Коэн предложил свой давно откладывавшийся план вторжения на острова Банда и мести за неудачную миссию 1609 года. Он изложил свои планы по созданию мощных сил вторжения и призвал своих английских союзников выделить треть людей и кораблей, чего они сделать не могли, поскольку большинство их кораблей, как знал Коэн, уже находились в море, отправив их всех на совместные задания. Он объявил, что будет действовать без них, под собственной властью.

В феврале 1621 года Коэн прибыл в форт Нассау на острове Большой Банда с флотом из тринадцати кораблей, десятков более мелких судов и почти двух тысяч солдат, включая небольшой контингент японских наемников, обученных на палачей, а также яванских гребцов и рабочих. Гарнизон самого форта Нассау составлял около 250 человек, что делало частную армию Коэна самой большой военной силой, когда-либо собранной на островах Банда. Несмотря на очевидную совместную деятельность компаний, Коэн не без оснований подозревал, что многие недовольные англичане скрываются на гористых островах, помогая банданцам подготовиться к предстоящему вторжению, обучая их обращению с оружием и строительству укреплений. Один английский торговец по просьбе старейшин деревни передал Коэну письмо, в котором призывал его не допустить насилия. Коэн, по слухам, обругал посланника, вытолкал его за дверь своего кабинета и объявил, что "кого бы он ни нашел, он примет их за своих полных врагов, и им будет не лучше, чем жителям".

Без лишней шумихи Коэн начал атаку, приказав небольшому кораблю обогнуть остров, чтобы вызвать огонь на себя и определить расположение орудийных позиций. Он получил эту информацию, убив двух человек и ранив десять.

Через несколько дней, после того как он отчитал своих людей за безразличный моральный дух и призвал их к мужеству (и предложил денежное вознаграждение за победу), войска воков начали штурм. Это было нелегко, поскольку Великая Банда состояла из густых лесов и труднодоступных гор и стала центром сопротивления банданцев гегемонии вока, притягивая к себе бойцов с других островов. После двух дней ожесточенных боев вдоль скал и хребтов Коэн подкупил нескольких отступников мешками с тридцатью золотыми монетами каждый, чтобы они предали своих товарищей и подорвали оборону острова. После этого войска его роты быстро захватили большую часть оборонительных сооружений и поселений острова. Понеся потери всего в шесть убитых и двадцать семь раненых, Коэн захватил весь остров, понеся огромные потери среди защитников.

Небольшая группа оранг-кайя спустилась с гор и вышла на поляну, чтобы попросить о встрече с Коэном, который ждал их сдачи на борту своего корабля. Они низко поклонились и предложили ему золотую цепь и медный котелок в знак своей искренности. Победив, Коэн не был великодушен: он потребовал, чтобы они сдали все свое оружие, помогли разрушить все оставшиеся оборонительные форты и отдали ему всех своих сыновей, которых должны были держать в качестве заложников на борту его кораблей. Его экономические условия были не менее суровыми: они должны были уступить суверенитет над всеми островами, отдавать десятую часть всего производимого ими ежегодно мускатного ореха генерал-губернатору (то есть себе), а остальные 90 % продавать воку по заранее оговоренным низким ценам. Взамен Коэн обещал защищать их от врагов - предположительно, имея в виду не себя, а португальцев. Коэн также пообещал, что их не поработят, не заставят работать или служить в армии за пределами островов Банда.

Поскольку оранг-кайя видели, как оскверняют их мечети, как сжигают и захватывают их дома для размещения войск, как терроризируют их народ, вероятность того, что они поверят обещаниям Коэна о гуманном обращении, была невелика. По его собственному признанию, Коэн не ожидал, что банданцы будут соблюдать эти условия, хотя формально они согласились на них. Оранг-кайя обязали его, оставаясь скрытыми в горах и не доставляя ни дополнительных заложников, ни оружия. "Это ленивый народ, - писал он, - от которого можно ожидать мало хорошего". И действительно, через несколько недель и в нескольких случаях вооруженные группы банданцев устраивали засады и убивали патрули вока. Коэн ждал именно такого случая, чтобы получить предлог для их полного разгрома. Джайлс Милтон в своей книге "Мускатный орех Натаниэля" отмечает, что требование Коэна к банданцам уступить свой суверенитет было "важным, поскольку любое будущее восстание рассматривалось бы не как акт войны, а как акт измены, а измена в Голландии каралась смертью".

Теперь Коэн привел из трюма своего корабля сорок пять оранг-кайя, которых он схватил ранее, когда они изначально пришли к нему на переговоры. Он приказал подвергнуть их пыткам. Судебный процесс Коэна состоял из дыбы и раскаленных утюгов, и вскоре оранг-кайя либо умерли, либо признались в тайном плане нападения на вока. Эта измена, по мнению Коэна, должна была караться смертью. Японские наемники Коэна загнали перепуганных старейшин, связанных тугими веревками, в бамбуковый загон. Лейтенант Николас ван Ваерт, чьи люди не смогли противостоять приказу и некоторые из которых были убиты, отказавшись подчиниться, выразил общее негодование по поводу методов Коэна: "Шесть японских солдат также получили приказ войти внутрь, и своими острыми мечами они обезглавили и четвертовали восемь главных оранг-кайя, а затем обезглавили и четвертовали тридцать шесть остальных. Смотреть на эту казнь было ужасно. Оранг-кайя умерли молча, не проронив ни звука, только один из них, говоря на голландском языке, сказал: "Господа, неужели вы не пощадите?".

Но ничего не помогло". Ван Ваэрт продолжил: "Все, что произошло, было настолько ужасным, что мы остались ошеломлены. Головы и четверти казненных были прикреплены к бамбукам и выставлены на всеобщее обозрение. Так все и произошло: Бог знает, кто прав. Все мы, как исповедующие христианство, были в ужасе от того, как это дело было доведено до конца, и не испытывали никакого удовольствия от подобных действий". Другой офицер писал, что "все происходит настолько преступно и убийственно, что кровь бедных людей взывает к небесам об отмщении".

Однако Коэн еще не закончил. Его план вынашивался с 1609 года: он хотел обезлюдить острова и заменить их жителей на импортированных рабов и подневольных людей под контролем вока. Он приступил к этнической чистке островов Банда. В течение следующих нескольких месяцев войска вока сжигали и разрушали жилища, собирали целые деревни и загоняли пленников на корабли, чтобы перевезти их в Батавию и продать в рабство. Тысячи мужчин, женщин и детей умерли от болезней и голода во время плавания. Из общей численности населения, составлявшей, возможно, 13-15 тысяч человек, на островах Банда осталась лишь тысяча первоначальных жителей. Несколько сотен других были позже возвращены в качестве рабов для работы на плантациях.

Коэн также нарушил соглашение между Воком и английской Ост-Индской компанией, захватив всех англичан на островах, подвергнув некоторых из них пыткам, заковав в кандалы, поместив в трюмы кораблей в качестве пленников, конфисковав их товары и разрушив их фабрики и жилища. Для Коэна это была тотальная война - победитель получает все, и он ожидал от англичан не меньшего. Затем он начал поставлять рабов и колонистов для работы на плантациях. За свои действия Коэн заслужил мягкий упрек от Совета семнадцати, но получил премию в три тысячи гульденов за то, что обеспечил монополию вока на мускатный орех и булаву в Банде - весь мировой запас.

Его основной бизнес был завершен, а жажда мести утолена: банданцы наказаны за неповиновение, английская компания фактически разгромлена, монополия на вокальные услуги устояла, а его план по замене местного населения импортированным рабским трудом успешно реализуется, - Коэн решил отдохнуть, вернуться в Нидерланды и насладиться накопленным богатством. В 1623 году он отплыл в Батавию и Амстердам, решив сделать последнее дело перед тем, как покинуть Индию.

Он направил свой корабль в форт Виктория на Амбоне, где постарался предупредить Германа ван Спельта, губернатора вокального поста, чтобы тот опасался подозрительной активности англичан.

Коэн был уверен, что за его действия на островах Банда последует возмездие. Амбон, стратегически важный остров на нескольких основных торговых путях, был крупным производителем гвоздики.

Затем Коэн отплыл в Батавию, чтобы привести в порядок свои дела и организовать заселение обезлюдевших островов Банда. Его план для Банды заключался в том, чтобы уничтожить все мускатные деревья на самых дальних островах, а затем разделить оставшиеся плантации на шестьдесят восемь перкенов площадью 1,2 гектара, которые компания сдавала в аренду голландским плантаторам, получавшим 1/122 от продажной цены мускатного ореха в Амстердаме. Этого, очевидно, было достаточно, особенно учитывая низкую заработную плату и рабский труд, чтобы получить огромную прибыль не только для компании, но и для перкенов, которые в последующие десятилетия строили роскошные особняки, чтобы подчеркнуть свое богатство и статус землевладельцев.

В то время как Коэн с триумфом отплывал на родину, его прощальные слова, сказанные ван Сполту на Амбоне, привели к тому, что события пошли по ужасающему, хотя для Коэна и не неожиданному пути.

Семена, которые он посеял, должны были принести болезненные плоды. В форте Виктория служили двести солдат роты, которые управляли десятками огромных пушек, установленных на высоких каменных башнях. Он был отделен от города глубоким рвом и с одной стороны омывался морем. В гавани стояли на якоре вооруженные корабли воков - чтобы оспорить мощь крепости воков в Амбоне, потребовалась бы огромная сила. Тем не менее с крепостных стен своего мощного замка ван Спольт окинул остров подозрительным взглядом и набрел на небольшую фабрику Английской Ост-Индской компании - полуразрушенное строение с дюжиной человек, отражавшее состояние компании. Сеть шпионов и платных осведомителей Ван Сполта вскоре обнаружила ожидаемую подозрительную активность: часовой заметил японского наемника, нанятого английскими купцами, скрытно передвигающегося по крепостным стенам вока. На следующий день слухи о том, что этот человек - шпион, пробудили опасения ван Сполта, и он приказал привести незадачливого человека на допрос. После разумного применения пыток мужчина согласился, что у него и его тридцати с лишним соотечественников был план захвата крепости. Всех остальных японцев в округе быстро собрали и пытали до тех пор, пока они не сломались - после чего они также "раскрыли" соучастие главного английского фактора, Габриэля Тауэрсона. То, что Тоуэрсон регулярно обедал с ван Сполтом и его людьми и имел постоянный доступ в крепость, похоже, не развеяло подозрений ван Сполта.

Ван Спельт пригласил своих бывших сотрапезников встретиться с ним в его замке. Когда они вошли безоружными, их схватили воины-оруженосцы. Одних заковали в кандалы и бросили в подземелья, других заперли под водой на борту голландского корабля. Вскоре после этого начались крики. В атмосфере страха и запугивания многие из голландских торговцев, казалось, потеряли человечность. Во время допросов об их роли в предполагаемом тайном нападении английских купцов постигла участь японских наемников, которые были вынуждены их предать: их жгли, кололи, растягивали на дыбе и частично топили. Нескольким из них, прикованным к каменной стене, отстрелили конечности порохом. В опубликованном после этого памфлете под названием "Правдивая история несправедливых, жестоких и варварских действий против англичан в Амбойне", написанном страдающим от угрызений совести служащим вока, рассказывалось, как служащих английской компании заставили признаться в абсурдном плане планирования нападения на сильно укрепленный пост вока и приказали перед смертью подписать документы, подтверждающие их злодейство. Десять англичан, девять японцев и один уроженец Португалии были обезглавлены 9 марта 1623 года.

Тауэрсон, предполагаемый главарь банды, был разрублен на четвертинки, а затем обезглавлен. Его голову повесили на шест и выставили на всеобщее обозрение. В книге "Нусантара: A History of Indonesia Бернард Влекке пишет, что "в течение двухсот пятидесяти лет "резня" Амбойны сохраняла свою пропагандистскую ценность в Европе. В Индонезии это был лишь один из многих кровавых эпизодов в истории безжалостной коммерческой конкуренции". Английской компании, которая теперь фактически выбыла из индонезийской гонки за пряностями, так и не удалось закрепиться в Индостане, и неудивительно, что резня положила конец совместному соглашению между двумя компаниями. Коэн выиграл. Он все время утверждал, что предприятие будет прибыльным только в том случае, если удастся контролировать цены, и после 1623 года он поставил вока на путь достижения этой цели.

Вернувшись в Нидерланды, Коэн устроился в комфортной жизни джентльмена. Он возглавил палату вока в Хоорне и поселился в роскошном доме, подобающем человеку его достатка. Он приобрел подходящую жену, дочь одного из ведущих директоров вока, и заказал портреты для себя и своей жены у известного художника. Голландский историк Юрриен ван Гоор назвал их "свидетельством амбиций, гордости и чувства собственного достоинства Коэна... Его мантия и поза почти царственны". Но когда новости о его методах ведения бизнеса дошли до Европы, многие его соотечественники были потрясены действиями Коэна и опасались ужасной репутации, которую вокал создавал всей голландской нации. Планы Коэна в отношении Индий также вызывали сомнения: если коренных индонезийцев заменить голландскими колонистами, работающими под эгидой voc, обладающими монополией на всю торговлю и использующими рабский труд для выращивания продуктов питания, как будут жить местные жители? Ведь "Вок" был торговой компанией, не так ли? "Пустое море, пустые страны и мертвые люди не приносят никакой прибыли", - утверждал один из директоров. Но сиюминутная прибыль казалась огромной, и никто всерьез не оспаривал монополию "Вока"; в конце концов, ее деятельность за границей не регулировалась законами Объединенных Нидерландов. За пределами Европы единственные внешние законы, которым они подчинялись, исходили от противников с более мощным оружием. Поэтому после долгих дебатов внутри вока Коэн добивался назначения генерал-губернатором на второй срок в 1624 году. Однако его отъезд в Батавию был отложен из-за дипломатических последствий резни в Амбоне. К 1627 году все уладилось настолько, что он вместе с женой, ее братом и сестрой инкогнито сел на корабль в Амстердаме, чтобы отправиться в свое последнее плавание к спайсерам.

Коэн прибыл в Батавию только в сентябре 1627 года. Оказавшись там, он не терял времени, продолжая укреплять монополию на вокал. Однако местные жители не собирались так просто отказываться от своих средств к существованию, древних традиций и свобод. В декабре, через несколько месяцев после прибытия Коэна, султан Агунг, правивший Матарамом, расширяющейся центрально-яванской империей, которая потенциально угрожала штаб-квартире вока в Батавии, устроил две смертельные осады штаб-квартиры Коэна. Коэн в очередной раз доказал, что он мастер тактики. После неудачной многомесячной атаки армия Агунга распустилась, и в наказание за поражение униженный султан приказал казнить 750 человек на виду у крепостных стен Вока. До конца 1628 года султан Агунг вернулся с еще большим войском, насчитывавшим десятки тысяч человек. Вся военная мощь его империи, она была уверена, что разобьет частную армию Вока и завоюет Батавию. Но за месяцы осады Коэн снова оказался хитрым и опасным противником. Почувствовав слабину в, казалось бы, подавляющих военных силах, направленных против него, Коэн сблизился и разработал план нападения.

На море Вок был самой мощной силой в регионе, и Коэн использовал свое военно-морское превосходство, чтобы уничтожить все зерновые баржи Агунга, которые медленно тащились вдоль побережья. К тому времени, когда остатки флота снабжения Агунга прибыли в Батавию, тысячи его солдат оказались на грани голодной смерти. Окрыленные ранней победой Коэна, защитники вокального форта держались до тех пор, пока флот Агунга не скрылся, оставив за собой шлейф трупов.

Преобладание вока было признано во всем регионе. К несчастью для Коэна, осада Батавии сопровождалась рядом болезней, которые были обычны для толп людей, запертых в замкнутом пространстве на длительное время. Главными из этих недугов были дизентерия и холера, и сам Коэн умер в своем замке от одной из этих болезней 20 сентября 1629 года. Ему было сорок два года. Некоторые утверждали, что его смерть ускорил страх перед встречей со своим преемником Жаком Спексом, дочь которого, Саартье, Коэн приказал публично выпороть несколькими годами ранее.

После смерти Коэна Батавия и голландцы стали хозяевами индонезийской торговли и самой мощной военной силой в регионе. Настоящий король-купец, Коэн заложил фундамент империи Голландской компании - без него и его кровавого видения Вок так и остался бы торговой компанией, довольствуясь тем, что позволяет симбиотической ежедневной коммерческой деятельности других процветать наряду с собственной. После его смерти Вок продолжал следовать выбранному Коэном пути, укрепляя власть, продолжая завоевания и отбирая у местных народов столько автономии, сколько позволяла военная мощь. В 1641 году компания окончательно завоевала португальскую Малакку после шестилетней морской блокады пролива. Город и султанат

Бантам капитулировал в 1684 году, и султан согласился изгнать всех иностранцев, не являющихся голландцами или воками. Вок продолжил свою корпоративную войну с английской Ост-Индской компанией, которая в основном была сосредоточена на западном побережье Индии. Однако война между этими двумя компаниями внесла значительный вклад в три англо-голландские войны XVII века, которые велись в основном в европейских водах, хотя и перекинулись на Северную Америку и затронули корпоративные владения голландской Вест-Индской компании. В силу своих размеров Вок доминировал в торговле в Европе, контролируя к середине века половину европейской внешней торговли.

Чтобы контролировать производство и поддерживать высокие цены, военные выкорчевывали мускатные и гвоздичные деревья, которые росли за пределами одобренных вокалом плантаций. Жителям островов Тидор и Тернат было запрещено выращивать гвоздику, которая ранее была их единственным источником дохода, а посадка гвоздичного дерева стала преступлением, караемым смертью. Вок обезлюдил целые острова и переселил людей в места, где их можно было контролировать на плантациях. По понятным причинам местные жители поднимали восстания, но эти вспышки легко подавлялись. Получая огромные прибыли, вокаторы приводили к обнищанию целые общества. Решая, где и в каком количестве выращивать пряности, переселяя народы, перекраивая целые общества и древние культурные традиции, чтобы обеспечить максимальную прибыль для далеких акционеров, voc из просто компании превратилась в квазиколониальную структуру, которая вторгалась в жизнь индонезийцев и определяла все аспекты их жизни - их коммерческие схемы, отношения, религиозные практики, питание, одежду и свободы.

К концу XVII века вока была самой крупной, богатой и могущественной транснациональной компанией в мире. Она торговала от Красного моря до Японии и отправила в Азию более миллиона европейцев, не случайно способствуя широкому обмену идеями и культурой. В ней напрямую работали десятки тысяч человек в то время, когда население Нидерландов составляло всего два миллиона. Ее военно-морской флот превосходил многие государства, а численность частной армии приближалась к десяти тысячам человек. Ее акционеры и инвесторы процветали. Однако не обошлось и без проблем. В большинстве лет компания выплачивала дивиденды, но при этом обслуживала растущую долговую нагрузку. Будучи правительством большей части Голландской Ост-Индии, ответственным только перед Семнадцатью в Голландии, компания разжирела, стала коррумпированной и неэффективной.

Последующее столетие истории вока включало в себя множество приключений - как достижений, так и неудач, - которые были связаны с глобальными политическими событиями. Но в конечном итоге сохранение монополии обходилось дороже, чем стоили пряности, особенно когда в середине восемнадцатого века стоимость мускатного ореха и гвоздики снизилась в связи с изменением вкусов потребителей. Политика Вока, направленная на ограничение местной торговли, в том числе торговли необходимыми продуктами питания, привела к контрабанде и пиратству. Для подавления этих нарушений требовались войска, корабли, постоянный контроль и бдительность. Борьба за монополию никогда не могла быть выиграна: Вок никогда не был свободен от конфликтов, а содержание флота, крепостей и гарнизонов отнимало у него прибыль, как и значительная коррупция чиновников в Азии.

Несмотря на то, что на протяжении более полутора веков компания объявляла большие дивиденды и обладала огромным количеством ценных акций, в 1799 году, во время Наполеоновских войн, она обанкротилась, задолжав двенадцать миллионов гульденов.

Несмотря на выплату огромных дивидендов, компания стабильно теряла деньги на протяжении более века - количество лет, когда она получала прибыль, сокращалось, а убытки росли по мере того, как проходили десятилетия. Огромный поток доходов позволял компании постепенно наращивать долг, привлекая капитал путем выпуска облигаций. Историк Уиллард Ханна в своей книге "Индонезийская банда" пишет: "Ретроактивная бухгалтерия проследила все проблемы вплоть до дней величайшей славы вока... Так что, возможно, чрезвычайно богатый и могущественный Вок всегда был убыточным предприятием". Большинство историков, однако, указывают на жизнеспособность компании в XVIII веке и ее неспособность адаптироваться к меняющимся запросам потребителей в Европе и финансовым последствиям Четвертой англо-голландской войны 1782-1784 годов. "После войны, - пишет Юрриен ван Гоор, - директора Вока в Республике тратили тщетные усилия, пытаясь возродить компанию в ее прежнем состоянии, вместо того чтобы искать новые пути деятельности, в результате чего, подобно кораблю без руля, Вок налетел на финансовые скалы". Четвертая англо-голландская война стала последним ударом, обнажив ошеломляющие долги, которые компания поддерживала более века. Долг был взят на себя правительством и налогоплательщиками Нидерландов, когда эта страна взяла бывшую империю Вока в качестве колониального холдинга. Новая колония, известная как Голландская Ост-Индия, оставалась под властью Нидерландов до 1949 года. Более 150 лет компания voc была эффективным правительством на большей части территории Индонезии, управляя не в интересах местных жителей и не для поддержания местных традиций и культуры, а просто для обогащения акционеров и директоров, которые жили за десятки тысяч километров и, по всей вероятности, никогда в жизни не покидали Европу.

В основе успеха и конечного провала компании, всего цикла ее жизни, лежала логичная, но несколько искаженная мечта ее величайшего короля-торговца. Коэн стремился свести всю коммерческую деятельность в Ост-Индии к нескольким сделкам, над которыми он мог бы осуществлять полный контроль - сократить коллективные решения тысяч людей и подчинить их своей воле, упорядочив их для получения максимальной прибыли. Он был блестящим стратегом и логистом, но то ли из-за гиперконкуренции, то ли из-за болезни ума он был склонен воспринимать мир как игровую доску, на которой нужно передвигать фигуры, играть и жертвовать, не считаясь с ценностью человеческой жизни. Для

Для Коэна победа была всем, а жизнь других людей - даже его соотечественников - была лишь внешним фактором, с которым нужно было быстро и эффективно справиться. Хочется верить или надеяться, что в его характере было нечто большее, чем то, что сохранилось в исторических записях. Возможно, если бы он прожил дольше, это стало бы очевидным, или, возможно, он смягчился бы с возрастом. Но хотя он долгое время считался национальным героем Нидерландов, поставившим вокал на прочную основу - он обеспечил позолоченный век Нидерландов не только главным источником богатства, но и мировой идентичностью, - его жестокость и насилие, корпоративная культура вокала, которую он создал, затмевают его репутацию сейчас.

Видение Коэна о вокале позволило добиться больших успехов от компании и от его маленького народа, но, как наркоман под кайфом, они в конце концов сгорели от истощения. Несмотря на монопольный статус компании, расходы на контроль и управление спицериями в конечном итоге перевесили выгоды. А вместе с компанией угасла и короткая вспышка голландского золотого века. Многие поколения наслаждались прибылью вока, пока окончательная бухгалтерская отчетность не выявила упадок внутреннего устройства компании. Гниение началось с момента ее создания, вместе с грандиозным планом Коэна использовать частную армию для завоевания и господства над самыми ценными товарами в мире в XVII веке. В итоге королевство первого в мире великого торгового короля рухнуло на собственном порочном фундаменте.

Глава 2

"Мы черпаем свою власть от Бога и Вест-Индской компании, а не из удовольствия нескольких невежественных подданных".

ПИТЕР СТАЙВЕСАНТ, ОК. 1647 Г.

Разделение лояльности

ПИТЕР СТАЙВЕСАНТ И ГОЛЛАНДСКАЯ ВЕСТ-ИНДСКАЯ КОМПАНИЯ

22 марта 1664 года английский король Карл II, недавно вернувшийся на английский престол после десятилетия парламентского правления в изгнании после Гражданской войны, принял эпохальное решение. Своему честолюбивому брату Джеймсу, герцогу Йоркскому и Олбани, он даровал контроль над обширными землями на востоке Северной Америки: "весь штат Мэн между реками Круа и Кеннебек и от побережья до реки Святого Лаврентия, все острова между мысом Код и Нарроуз, а также все земли от западной границы Коннектикута до восточного берега залива Делавэр". В хартии, включавшей право на управление под властью английской короны, особо упоминалась "река, называемая Хадсонс-Ривер", и именно эта река, текущая на север, и выросший у ее слияния ценный портовый город - единственное значительное поселение к югу от Бостона и к северу от Карибского моря - были центральной точкой интереса.

В обмен на этот великодушный дар Джеймс должен был покорно перечислять королю ежегодное пособие в размере сорока шкурок первоклассного бобра. Совершенно обычная братская щедрость, если не считать того, что земля, которую король милостиво дарил брату, состояла, по сути, из квазиколониальных владений голландской Вест-Индской компании, всей голландской колонии Новые Нидерланды, включая, надо полагать, и все коренные народы. Но этот королевский подарок не был легкомысленным или прихотливым решением; это была тщательно просчитанная политика, организованная на самом высоком уровне английского правительства и предпринятая с полным пониманием того, что для того, чтобы вырвать контроль над Новыми Нидерландами у голландской Вест-Индской компании, потребуется сила.

Если бы английским войскам удалось осадить и захватить голландскую квазиколонию, управляемую Вест-Индской компанией, это дало бы Англии контроль над всем восточным побережьем Северной Америки и связало бы колонии Новой Англии на севере с британскими поселениями в Чесапике. Новый Амстердам, расположенный на острове Манхэттен, был не только центром голландской коммерческой деятельности в западной части Атлантики, но и стал центром торговли для большей части английских колоний. Будучи важнейшим портом в восточной части Северной Америки, Новые Нидерланды, в частности голландское поселение Новый Амстердам, стали пешкой в эпической коммерческой борьбе между Голландией и Англией. Джеймс и некоторые его приближенные создали несколько других компаний, призванных бросить вызов голландцам в коммерческом плане, например, Королевскую африканскую компанию, целью которой было уничтожить контролируемую голландцами западноафриканскую работорговлю и взять на себя перевозку рабов в плантационные колонии Карибского бассейна. В 1663 году эта компания, возглавляемая герцогом, захватила все голландские работорговые посты в Западной Африке. Вытесненные с Островов пряностей и из Ост-Индии, англичане не были готовы к тому, что в Атлантике, ближе к дому, над ними будут доминировать, и в результате их экспансионистские амбиции окажутся под угрозой. Новый Амстердам и все Новые Нидерланды должны были быть взяты, и, судя по сообщениям, голландская компания, которой было доверено управление городом, практически не позаботилась о его обороне.

Джеймс действовал быстро. В 1665 году четыре фрегата под командованием полковника Ричарда Николлса покинули Англию с секретной миссией по нападению на Новые Нидерланды. Для вторжения было подготовлено почти две тысячи солдат. Разделившись во время плавания через Атлантику, небольшая эскадра перегруппировалась и 26 августа бросила якорь в бухте Грейвсенд. Она выгрузила пехоту: 450 солдат отправились захватывать паром в Брейкелене (нынешний Бруклин), а остальные двинулись вдоль побережья, чтобы заручиться поддержкой многочисленных английских поселенцев и городов голландской колонии. В Новом Амстердаме проживало около 1500 человек, а во всей колонии, в городах и на фермах по всей территории, примыкающей к реке Гудзон, - около 10 000. Однако, несмотря на мольбы горожан и губернатора, Вест-Индская компания отклоняла все просьбы о дополнительной амуниции и солдатах, не желая брать на себя такие расходы. В письме губернатору колонии Питеру Стёйвесанту совет директоров оптимистично заявил, что ему не стоит беспокоиться об английском вторжении, поскольку "мы надеемся, что, поскольку англичане на севере в основном удалились из старой Англии по вышеуказанным причинам [религиозная свобода], впредь они не будут доставлять нам столько хлопот, а предпочтут жить свободно под нашей властью в мире со своей совестью, чем рисковать избавиться от нашей власти и снова попасть под правительство, от которого они раньше бежали". Директора надеялись, что политика религиозной терпимости компании воодушевит ее граждан на борьбу с любым вторжением.

Четыре английских фрегата вошли в гавань Нового Амстердама и высадили сотни солдат. Хотя форт Амстердам был плохо укомплектован для обороны от столь мощного войска, Стайвесант заранее получил предупреждение о вторжении флота и укрепил оборону форта, организовав караулы, выкопав оборонительные рвы и отремонтировав обветшавшие стены. Он отправил письмо капитану небольшого английского флота. Он поинтересовался причиной появления кораблей и выразил надежду, что, поскольку их страны находятся в состоянии мира, командующий не "склонен развлекать нас какими-либо предрассудками".

Курьер доставил ответ полковника Николлса Стайвесанту в его офис в форте Амстердам 4 сентября: "Именем его величества, - гласила записка, - я требую, чтобы город Скитуэйт на острове, известном под названием Манхато, со всеми принадлежащими к нему фортами, был предоставлен его величеству в повиновение и защиту в мои руки". Ни он, ни король не хотели кровопролития или насилия, спокойно говорилось в записке, но если условия не будут выполнены Вест-Индской компанией, Стюйвесант навлечет на себя "несчастья войны".

Придворная вежливость была в порядке вещей. Вручив письмо, Стайвесант фыркнул и отказался отвечать, поскольку оно не было должным образом подписано. Он отослал письмо обратно, и Николлс, не теряя времени, написал новую записку на имя "достопочтенного губернатора Манхато", в которой повторил свои требования и умолял Стайвесанта не медлить: "Ваш скорый ответ необходим, чтобы предотвратить будущие неудобства, и очень обяжет". Николлс подписал его "Ваш привязанный покорный слуга".

Стюйвесант обдумал положение компании: У Николлса было около тысячи воинов, готовых к нападению, в то время как компания оставила в Новом Амстердаме всего пятьсот человек; у Николлса было еще около тысячи солдат, разбросанных по всему Лонг-Айленду, а также десятки пушек на его кораблях. В руках Стайвесанта был форт с горсткой пушек и глубокое знание окрестных земель. Он мог продержаться некоторое время, но в конце концов проиграл бы, если бы не подоспело подкрепление. Однако сдаться без боя было бесчестно, возможно, даже трусливо для такого человека, как Стайвесант, и, скорее всего, положило бы конец его карьере в компании. Он громко заявил, что "скорее сведёт себя в могилу", чем сдастся без боя. И все же он замялся, предположив Николлсу, что ожидает распоряжений от своих директоров в Амстердаме.

Затем Стайвесант встретился с английским представителем в популярной местной таверне и, спокойно прочитав представленные ему условия капитуляции, разорвал бумагу в клочья. Это возмутило собравшуюся толпу зрителей, которые потребовали, чтобы Стайвесант передал им английское предложение. Но это было бы слишком недостойно для человека, который годами вел борьбу с этими самыми людьми за управление поселениями и колонией. Он отказался показать щедрые условия капитуляции ни своим подчиненным, ни ведущим гражданам поселения, зная, что они будут выступать за капитуляцию, если он это сделает - многие из предложенных условий были теми самыми, которых жители Новых Нидерландов добивались годами: свобода вероисповедания, право собственности, законы о наследовании, продолжение торговли с Голландией, "каждому человеку в его имении, жизнь и свобода".

Стюйвесант медленно собрал разорванные куски письма и предложил их толпе. Многие руки схватили кусочки и склеили их обратно. Многие глаза вглядывались в поврежденный почерк, а некоторые читали слова вслух.

Стюйвесант отошел на своей культевой ноге, взобрался на крепостные стены и уставился через воду на корабли, которые ждали с наведенными на поселение пушками. Ветер ерошил его длинные волосы и подумывал о том, чтобы приказать одной из своих пушек выстрелить. По давно принятым правилам войны, если крепость сдается при предъявлении официального требования, мирных жителей пощадят, и город тоже; но если будет сделан хотя бы один выстрел в знак агрессии, поселение будет открыто для грабежа и разрушения. Один выстрел из пушки Стайвесанта, и людям пришлось бы защищаться - он мог развязать великий поток насилия, который непременно привел бы к разрушению города и гибели многих людей. Только священнослужитель с внушительным именем Domine Megapolensis присоединился к нему и артиллеристу на крепостных стенах. Они разговаривали. Время шло. Наконец, придя к соглашению, Стайвесант спустился с крепостной стены. На следующее утро, 5 сентября 1664 года, девяносто три ведущих гражданина Нового Амстердама вручили Стёйвесанту петицию, подписанную его собственным сыном, с требованием сдаться, чтобы предотвратить неизбежные "страдания, горе, пожар, бесчестье женщин, убийство детей в колыбели, одним словом, абсолютное разорение и гибель около пятнадцати сотен невинных душ". Стюйвесант понимал, что потерял их преданность.

Условия капитуляции, которые предложил Николлс, были рассчитаны на то, чтобы свести на нет любую оппозицию иностранной власти. Это было то, чего горожане лишились под управлением Вест-Индской компании и боялись, что никогда не получат. Ненавистные иностранцы - враги Голландии в ходе нескольких последних войн - предлагали жителям Нового Амстердама если не лучшую жизнь, то, по крайней мере, большую свободу. Почему жители главной североамериканской колонии Голландии предпочли завоевание чужой страной, с которой они десятилетиями находились в состоянии войны, борьбе за свою собственную страну - вопрос интригующий. Ответ на него требует некоторого знакомства с наследием Питера Стёйвесанта и голландской Вест-Индской компании.

ГЕНРИ ХУДСОН ПОМНИТСЯ СЕЙЧАС, КОГДА ОН ЕЩЕ ПОМНИТСЯ, как трагическая смерть от рук мятежной команды в 1610 году в бухте, носящей его имя. На знаменитом портрете этого события, написанном несколько столетий спустя, изображен потерянный моряк - бородатый, одетый в лохмотья, с печальными, проникновенными глазами, угрюмо смотрящий с сиденья маленькой, переполненной лодки. На заднем плане возвышаются грозные снежные горы и зловеще нависают огромные айсберги. Пожилой моряк сжимает руку своего сына-подростка Джона, который умоляюще смотрит на отца. Во всех направлениях видны огромные просторы негостеприимной, замерзшей пустыни. Хадсона вместе с горсткой верных ему людей, а также со всеми больными и умирающими членами его злополучной экспедиции бросили в ледяные воды и оставили погибать, когда он, упорно и с безумным оптимизмом, объявил о своем намерении продолжить поиски водного пути на запад из залива к Молуккским островам, благоухающим гвоздикой и мускатным орехом, весной. И все это несмотря на ужасную зиму, проведенную в жалком, изъеденном цингой лагере на близлежащем замерзшем острове. Мятеж стал меланхоличным и драматическим событием, которое на десятилетия положило конец попыткам англичан найти неуловимый северный путь к спайсерам.

Многие люди потеряли большие деньги из-за неудачи Генри Хадсона. Хадсон не был заказан или нанят английским правительством, а скорее горсткой купцов под эгидой Виргинской компании, Маскотской компании и английской Ост-Индской компании. Это было частное предприятие, которое не окупилось, как и три других плавания Хадсона в поисках неуловимого водного пути. Пока большинство голландских и английских купцов-авантюристов пытались проложить маршруты к Молуккским островам вокруг мыса Доброй Надежды, сражаясь с испанцами, португальцами и малайцами за долю в торговле пряностями, другие искали альтернативный северный путь. Он был потенциально короче, менее заселен агентами вражеских государств и населен северными людьми, которые с большей вероятностью были заинтересованы в одном из главных экспортных товаров Англии - шерсти.

Карты начала семнадцатого века демонстрируют фрагментарное представление о географии мира, доступное мореплавателям. Огромные пустые просторы заполняли эти карты, пугающая терра инкогнита, скрывающая неизвестные возможности для торговли или грабежа. Единственный жизнеспособный торговый путь к шелкам, пряностям и драгоценным камням таинственных восточных земель был ненадежным и долгим, огибал земной шар и проходил через неизведанные воды, кишащие кораблями враждебных испанских и португальских конкурентов. Один из маршрутов с наибольшим потенциалом пролегал через холодные воды северной Канады; другой шел вдоль северного побережья Европы на восток. Какой бы путь ни лежал, открытие судоходного морского маршрута считалось лишь вопросом времени и упорства. Английские купцы, лишенные возможности торговать пряностями после основания в 1600 году Английской Ост-Индской компании, искали новые рынки сбыта. В 1607 году группа ведущих купцов из Лондона решила взять дело в свои руки. Они организовали и продвигали путешествие, чтобы открыть новый сказочный путь на Восток.

Хадсон, в то время опытный и квалифицированный мореплаватель в возрасте около сорока лет, женатый и имеющий троих детей, отправился в плавание через вершину мира северо-восточным проходом на крошечном семидесятифутовом судне с командой из двенадцати человек. Он вернулся после ужасных испытаний, столкнувшись с бесконечными льдами, и единственным утешением этого путешествия стало обнаружение большого количества китов. На следующий год, в 1608 году, он во второй раз отправился в северо-восточный проход, но снова был остановлен льдами. Когда он последовал своей заветной идее отправиться на северо-запад, пересекая Атлантику, его команда взбунтовалась и заставила его вернуться в Лондон. Уверенный в том, что следующей весной он отправится в третье плавание, Хадсон был ошеломлен и деморализован, когда директора компании "Масковия" отказали ему. Выйдя из их офиса, он едва успел обдумать свои дальнейшие действия, как к нему обратился знаменитый Эмануэль ван Метерен, иностранец, представлявший в равной степени и свою страну, и ее величайшую корпорацию.

Ван Метерен, урбанистический и высокообразованный голландский консул в Лондоне, представил Хадсону заманчивую перспективу, которая позволила бы мореплавателю осуществить свою мечту об исследованиях. Он заманил Хадсона в Амстердам по просьбе ведущих голландских купцов, которые разделяли его видение северо-западного прохода через Северную Америку на Восток. Этих купцов вдохновило начало двенадцатилетнего перемирия с Испанией - передышка в борьбе Голландской республики за независимость от измученной и почти обанкротившейся Испанской империи.

Главный торговый соперник Англии предложил Гудзону хорошие условия.

Не довольствуясь существующими торговыми путями в Ост-Индию, которые были длинными и чреватыми опасностями, Совет семнадцати вокалов хотел убедиться, что потенциально более легкий и короткий маршрут, проходящий через регионы, где нет укрепленных крепостей, не будет открыт еще одним конкурентом - англичанами. Хадсон убедил Семнадцать в жизнеспособности своего северного маршрута, заявив, что, когда он плыл на север за Полярным кругом, климат стал теплее и он видел покрытые травой земли, на которых водились дикие бродячие животные. Утверждения Хадсона, которые как тогда, так и сейчас казались противоречащими здравому смыслу, тем не менее были поддержаны голландским географом и популяризатором Петрусом Планциусом, который заявил, что "вблизи полюса солнце светит пять месяцев непрерывно; и хотя его лучи слабы, но из-за долгого времени они имеют достаточную силу, чтобы согреть землю, сделать ее умеренной, приспособить для проживания людей и произвести траву для питания животных". Итак, в 1609 году, за год до своей роковой и драматической смерти и в тот же год, когда Коэн впервые отплыл в Индонезию, Хадсон был нанят Голландской Ост-Индской компанией, чтобы совершить плавание в совершенно маловероятное место для поиска прохода к спайсерам.

Хадсон отправился из Амстердама в начале апреля на корабле "Халве

Маен (Полумесяц) получил приказ повторить предыдущее плавание на север и восток. Его команда из двадцати человек состояла наполовину из голландцев и наполовину из англичан, причем ни те, ни другие не говорили на языке друг друга. Неудивительно, что вскоре Хадсон столкнулся с теми же непроходимыми льдами, которые мешали его предыдущим плаваниям. Игнорируя условия контракта, в котором его предупреждали "не думать об открытии других путей или проходов, кроме пути на север и северо-восток выше Новой Земблы", он развернул корабль и помчался на юг и запад через Атлантику, чтобы проследить за слухами, которые он услышал от своего друга капитана Джона Смита из Джеймстауна в колонии Виргиния, который сообщил ему, что по сообщениям нескольких туземцев, на западе есть большая река или водный путь, который ведет на север. К началу июля "Полумесяц" увидел побережье Ньюфаундленда или Кейп-Бретона и отправился на юг мимо мыса Код, направляясь к Чесапикскому заливу, а затем повернул на север и медленно проследовал вдоль береговой линии в поисках тайного отверстия, которое гарантировало Гудзону историческое бессмертие и, что более важно, богатство. В конце концов, в сентябре 1609 года "Полумесяц" бросил якорь в "очень хорошей гавани, в четырех или пяти саженях, в двух кабельтовых от берега", в устье широкой реки, которая вскоре будет носить имя Хадсона.

Судно "Халф Мун" бросило якорь у места, которое сейчас известно как Кони-Айленд, и береговая команда отправилась на небольшой лодке на берег, чтобы исследовать его. Они были поражены размерами "очень хороших дубов... такой высоты и толщины, какие редко можно встретить" и столкнулись с любопытными и дружелюбными людьми, которые предлагали табак и меха, а в обмен хотели получить ножи и цветные бусы. Хадсон и его люди восхищались пышной растительностью, особенно плодами, свисающими с деревьев и кустов, и полевыми цветами с их "очень сладким запахом". Они провели несколько дней, прежде чем "Полумесяц" двинулся вверх по течению, чтобы найти путь к Молуккам, проходя мимо "той стороны реки, которая называется Маннахата". В течение следующих нескольких дней Хадсон и его команда пытались общаться с местными жителями, которые собирались на берегу или гребли на своих каноэ рядом с кораблем. Не раз Хадсон угощал туземцев спиртным, чтобы заставить их открыть местоположение западного моря. Он был поражен обилием пищи и прочностью жилищ в многочисленных деревнях, а также восхищен "огромным количеством маиса, или индийской кукурузы, и бобов прошлогоднего урожая, которые лежали возле дома для просушки, достаточным, чтобы загрузить три корабля, помимо того, что росло на полях". Затем команда поплыла вверх по реке через землю, которая, по их мнению, была "самой прекрасной для возделывания, на которую я когда-либо в своей жизни ступал, и она также изобилует деревьями всех видов".

Примерно через 250 километров, приблизившись к нынешнему городу Олбани, река сузилась и стала слишком мелкой, чтобы "Полумесяц" мог пройти по ней. Хадсон неохотно развернул корабль и поплыл вниз по течению к океану, размышляя о том, как превратить свое неудачное предприятие в нечто положительное, о чем он мог бы рассказать своим работодателям.

Достигнув устья реки, Хадсон предложил продолжить исследования, но получил "жестокие" угрозы от своей команды. Изменив свои планы, он направился "проливом через океан" и осенью зашел в порт - не в Амстердаме, а в Дартмуте, Англия. Он отправил письмо своим работодателям, Голландской Ост-Индской компании, в котором описал свое путешествие и попросил выделить дополнительные средства для нового плавания в следующем году. Неудивительно, что директора компании это не развеселило. Они потребовали, чтобы Хадсон немедленно вернул "Полумесяц" в Амстердам. Но когда он неохотно готовил корабль к отплытию, его арестовало английское правительство за "плавание во вред своей стране" и приказало не покидать Англию. Ходили слухи, что он сделал великое открытие для голландцев, и англичане не хотели терять эту информацию.

Хадсону было приказано предстать перед королем в Лондоне, а у дверей его дома была выставлена стража. Голландский консул ван Метерен, пылая от гнева, отправил в Амстердам донесение, в котором осуждал действия английского правительства. "Англичане непостоянны, опрометчивы, тщеславны, легкомысленны и лживы, очень подозрительны, особенно к иностранцам, которых они презирают", - утверждал он. "Они полны придворных и аффектированных манер и слов, которые они принимают за благородство и мудрость".

И хотя вскоре вокалы отвергли открытия Хадсона как не представляющие ценности, менее чем через год отдельные голландские купцы, не связанные с компанией, были заинтригованы возможностью торговли мехами. Они "снова послали корабль туда, то есть ко второй открытой реке, которая называлась Манхэттес".

Ван Метерен опубликовал свою оценку плавания Гудзона, объявив открытие голландским. Он описал "прекрасную реку, какую только можно найти, широкую и глубокую, с хорошими якорными стоянками по обеим сторонам" и сказал, что землю населяет "дружелюбный и вежливый народ", который стремится к взаимовыгодной торговле. То, чем они могли торговать, привлекало интерес амстердамских купцов, искавших новые возможности. Всех купцов, которые были отстранены от монопольной торговли воков, которые предпочитали больший контроль над своими инвестициями и которых больше не интриговал несостоявшийся водный путь в Ост-Индию, который в любом случае оказался бы под контролем воков, привлекали заявления ван Метерена о "множестве шкур и шкурок, куниц, лисиц и многих других товаров". Морской путь в Катай или Индию - это все хорошо для мечтателей, но обещание немедленной и гарантированной прибыли от промышленности, которая была гораздо ближе и безопаснее, было не хуже золота. Между Новой Францией на севере и английской Виргинией на юге лежала огромная территория, не занятая ни одной европейской державой.

Благодаря этим достопримечательностям в годы после плавания Гудзона независимые голландские мореплаватели и купцы плавали по рекам, исследовали внутренние районы страны, прощупывали побережье, устанавливали отношения с народами побережья и внутренних районов и построили ряд примитивных хижин и торговых факторий вплоть до современного Олбани. Через несколько лет после плавания Гудзона туземцы стали торговать "мягким золотом" - бобровыми мехами - в независимых голландских торговых пунктах вдоль трех рек вблизи Манхэттена: Гудзона, Коннектикута и Делавэра. Поскольку в густых лесах не было дорог, реки стали главными артериями для путешествий и торговли, а земля, заложенная голландцами на южной оконечности острова Манхэттен, должна была стать эпицентром торговли, закрепив территориальные претензии Нидерландов и дав начало одному из величайших торговых городов мира. Вначале торговцы обменивали промышленные безделушки на бобровые шкурки. Мех был очень ценен в Европе для подкладки пальто, воротников, плащей и муфт. Бобровый мех был особенно полезен, потому что под внешней длинной блестящей шубой находился более плотный слой мягких, плотно растущих коротких волосков, из которых в результате токсичного и опасного промышленного процесса можно было сделать войлок - вещество, из которого, в свою очередь, можно было изготовить прочные, теплые и модные шляпы. Торговцы также сочли хвастливые заявления Хадсона о сельскохозяйственном потенциале этих земель правдивыми, и уже через несколько лет на южной оконечности острова были построены ветхие хижины, а земля расчищена для земледелия.

Когда в 1617 году английский капитан и исследователь Томас Дермер отправился к устью реки Гудзон в поисках легендарного северо-западного прохода к спайсерам, он был потрясен, обнаружив "несколько кораблей из Амстердама и Хорна, которые ежегодно вели там большую и богатую торговлю". Еще больше он был поражен, обнаружив "некоторых голландцев, которые поселились в месте, которое мы называем Гудзонс-Ривер, и торговали с туземцами". Это стало началом долгой связи голландцев с новой землей.

ДЕВЯТИЛЕТНИЙ МИР между Испанией и Объединенными Нидерландами с 1609 по 1621 год послужил стимулом для коммерческой деятельности частных купцов в Америке. Во время мира дальновидные члены Генеральных штатов обсуждали, как нанести ущерб Испании, когда возобновятся военные действия. Они планировали финансировать войну за независимость, привлекая частный капитал, используя сеть торговых сетей и множество квалифицированных мореплавателей и штурманов, которые были созданы и воспитаны благодаря торговле. "Захваченное средство было грандиозным по замыслу, - пишет историк Томас Дж. Кондон в книге New York Beginnings: The Commercial Origins of New Netherland", "и включала в себя Вест-Индскую компанию, которая, благодаря субсидиям, стала бы партнером государства в войне против Испании". Охватывая огромные пространства Нового Света, компания должна была стремиться заглушить жизненные силы Испании в ее корнях. Для этого усилия компании должны были быть направлены в два русла: война и торговля - в таком порядке и без тонкой грани между ними". 3 июня 1621 года Генеральные штаты выдали первоначальный двадцатичетырехлетний устав голландской Вест-Индской компании, созданной по образцу своего процветающего и знаменитого восточного коллеги, который в то время находился под эгидой драконовских и кровавых замыслов Яна Питерсзона Коэна. Руководящий совет компании назывался "Девятнадцать", или "Лорды Девятнадцати", и состоял из влиятельных купцов, финансистов и политиков, которые возглавляли и представляли пять палат или центров подписки, предоставивших капитал для запуска предприятия. Частная торговля в Новых Нидерландах будет запрещена после 1623 года, когда начнется монополия компании.

Голландская Вест-Индская компания была создана с двумя основными целями: пиратство и продуктивное (то есть прибыльное) заселение своих североамериканских территорий, которые также должны были послужить базой для дальнейших пиратских набегов на испанские суда.

Компания должна была приносить прибыль своим инвесторам и спекулянтам как за счет торговли в Вест-Индии и Северной Америке, так и за счет нападений и захвата испанских кораблей в этих регионах.

"Инкорпорированная Вест-Индская компания", - заявил Генеральный штаб, - "не должна с самого начала вступать в спор с подданными соседних королей и принцев, а скорее соблюдать добрую переписку и дружбу по отношению к ним". Тем не менее, одним из первых начинаний компании стало военное нападение на испанские сахарные плантации в Баие в 1623-24 годах, в котором участвовали двадцать три корабля и более трехсот человек. В 1625 году компания атаковала и разграбила Сан-Хуан, Пуэрто-Рико, а в 1628 году адмирал Пит Хейн выступил вперед с мощной эскадрой и устроил засаду на шестнадцать кораблей испанского серебряного флота с грузом стоимостью более одиннадцати миллионов гульденов, что позволило компании выплатить в том году 50-процентные дивиденды. В течение следующего десятилетия компания финансировала операции более 700 кораблей и 67 000 человек, которые с триумфом вернулись с более чем 500 призами вражеского флота, стоившими на аукционе более 40 миллионов гульденов. Очевидно, что первые инвесторы были сполна вознаграждены этим новым коммерческим предприятием.

Компания также открыла торговые посты в Западной Африке, на Антильских и других островах Карибского бассейна, в Суринаме и Гайане в Южной Америке, а также завоевала португальские колонии в Бразилии. На протяжении 1620-х годов компания также стремилась укрепить свои позиции в центрально-восточной части Северной Америки - регионе, который обещал быть не только прибыльным для торговли пушниной, но и служить перевалочным пунктом или базой для кораблей Вест-Индской компании, направлявшихся к местам грабежа в Карибском бассейне. Первые двадцать четыре семьи колонистов компании отплыли из Нидерландов вместе с капитаном Корнелисом Мэем на борту корабля Nieu Nederlandt в 1624 году. Они рассеялись по самым отдаленным районам обширной, малонаселенной земли, которую в основном населяли коренные американцы различных племен, в основном ленапе и махиканцы. Эти выносливые и исключительно храбрые люди построили в дикой местности "несколько хижин из коры", торговые крепости или фактории вдоль крупных рек. На следующий год прибыло еще больше поселенцев/рабочих, и вскоре они стали отправлять в Амстердам меха на сумму 27 000 гульденов в год. Некоторые начали заниматься сельским хозяйством на Манхэттене, "удобном месте, изобилующем травой". Скот бродил по полям, а ветряные мельницы, лесопилки и грубые деревянные бараки завершали поселение Новый Амстердам. "Если бы у нас были коровы, свиньи и прочий скот, пригодный для еды (чего мы ежедневно ожидаем на первых кораблях), - писал один восторженный колонист, - мы бы не захотели возвращаться в Голландию, ибо все, что мы желаем в раю Голландии, мы можем найти здесь".

Директора компании не разделяли энтузиазма поселенца по поводу этой земли. Новое поселение должно было стать торговым форпостом, а не плацдармом голландской колониальной экспансии. Временные приказы, регулирующие действия работников, твердо ставили интересы компании на первое место: поселения будут управляться как торговые пункты, которыми будет управлять губернатор, назначаемый директорами; решения будут приниматься из головного офиса, а не с мест. Поселенцы/служащие должны были "подчиняться и беспрекословно выполнять приказы Компании, которые были или еще будут отданы, а также все распоряжения, полученные от Компании по вопросам управления и правосудия". Они должны были удовлетворять потребности компании, живя там, где им было предписано жить; сажать урожай в соответствии с указаниями компании; предоставлять рабочую силу для строительства укреплений и других важных зданий, таких как дом губернатора, по мере необходимости; и нести военную службу, когда это требовалось. Через шесть лет этим авантюрным первопроходцам могли дать землю, чтобы они могли распоряжаться ею по своему усмотрению, если только они подчинялись указаниям компании. Это была не совсем идиллическая плантация на краю рая, о которой многие мечтали: рабочие в первичном поселении на южной оконечности острова Манхэттен, названном Нью

Амстердам, в качестве одной из своих первых задач получили указание построить простейший земляной и палисадный форт в форме звезды. Они дали ему тематически подходящее, хотя и не вдохновляющее название Форт Амстердам.

Жители этого своеобразного компанейского городка на краю североамериканской пустыни были людьми суровыми. Их кормили "жесткой черствой пищей, к которой люди привыкли на корабле", и укрывали в ветхих лачугах, где они "скорее ютились, чем жили". Пьянство, драки, воровство, нападения, убийства и изнасилования были частыми преступлениями среди преимущественно мужского населения. Каждое четвертое заведение в Новом Амстердаме было питейным заведением или пивной и табачной лавкой. Учитывая, что население состояло в основном из кабальных слуг, работников и рабов, принадлежавших компании, хаотичное и аморальное поведение горожан имело только один источник: компания, которая, несмотря на явное отвращение к поселению и его жителям, получала огромную прибыль от своей монополии на продажу им пива и спиртных напитков - прибыль, уступавшую только прибыли от продажи мехов. В поселении царили убожество, грязь и беспорядок.

При нескольких некомпетентных и коррумпированных губернаторах, а также в результате тонкого давления со стороны компании, направленного на ограничение развития, колония медленно процветала. Директора компании в Нидерландах опасались, что заселение может оказаться вредным для бизнеса, поскольку поселенцы будут нуждаться в таких услугах, как школьные учителя, церковные служители, правовая система и военная оборона - все это стоит денег. Земледелие и конфликты с аборигенами из-за земли могут нарушить поток ценных мехов.

Компания предпочитала, чтобы население было немногочисленным и работало непосредственно на нее. Несколько независимых людей могли вести небольшое хозяйство или заниматься личной торговлей, но при условии, что они продавали свои меха или продукцию компании и покупали все товары в фирменном магазине. Один из первых губернаторов, Питер Минуит, который прославился тем, что якобы купил весь Манхэттен за шестьдесят гульденов торговых товаров, был отозван в Амстердам, потому что он недостаточно эффективно сдерживал растущую частную торговлю мехами. В этой торговле участвовали почти все поселенцы, чтобы увеличить свои скудные заработки, несмотря на все усилия компании положить этому конец.

К концу 1630 года население Нового Амстердама составляло всего четыреста человек. Он был запущен и обветшал, укрепления пришли в негодность, а пять ферм компании "пустовали и пришли в упадок; на указанных буверах не было ни одного живого животного, принадлежащего компании". Город уже затмил более молодую общину Бостона в Новой Англии; он не смог процветать из-за пренебрежения и скупости компании, и многие боялись, что все предприятие будет потеряно для англичан, чьи североамериканские колонии Виргиния и Новая Англия были жизненно важны и расширялись. (Из-за Гражданской войны в Англии пуритане бежали в Америку, чтобы основать свое идеальное общество, и за несколько лет английское население значительно увеличилось). С неохотой компания ослабила ограничения на количество новых поселенцев, сохраняя при этом жесткий контроль над их гражданскими свободами и вольностями. Вновь прибывшие, хотя и являлись якобы свободными гражданами, должны были признать суверенитет голландской Вест-Индской компании, выплачивая ежегодные сборы или налоги.

Уже через два десятилетия Новый Амстердам напоминал процветающий голландский город с двускатными крышами, ветряными мельницами, каменной церковью, несколькими большими каменными домами, расширенным фортом, резиденцией губернатора и школой. Но поскольку их главной целью было получение прибыли для своих работодателей, губернаторы Новых Нидерландов не очень охотно откликнулись на желание поселенцев создать гражданское общество. Они жестко распоряжались поселенцами, перемещая и продвигая их по прихоти, и облагали их такими налогами, что один из первых поселенцев жаловался, что "при короле с нами не могли бы обращаться хуже". Многие жили в атмосфере недовольства, и в результате община и соседние поселения не процветали. Историки Джордж Дж. Ланкевич и Говард Б. Фурер в книге "Краткая история Нью-Йорка" отмечают, что "хотя физически город был "на манер Голландии", в плане амбиций и прибыли он был совсем не голландским". Иными словами, инициатива и энергия были в дефиците. Этот недостаток энергии может показаться удивительным, если учесть, что город и колония управлялись акционерным обществом с единственной целью - получать прибыль; но так ли уж странно, что люди, чья личная свобода и возможность продвижения вверх были ограничены, могут не допрыгнуть до назначенных им задач?

Один жестокий губернатор в начале 1640-х годов, амстердамский купец по имени Виллем Кифт, сумел развязать войну с коренными жителями нижней части долины Гудзона, потребовав от них дань. Его непродуманная схема получения доходов привела к ужасной резне туземцев, гибели десятков колонистов и разрушению или оставлению форпостов компании за пределами Нового Амстердама, который в то время был наводнен беженцами. Совет из восьми ведущих граждан колонии направил в Амстердам Девятнадцати доклад, в котором говорилось о катастрофическом положении, в которое поставили предприятие необдуманные действия Кифта: многие "скрываются, с женами и маленькими детьми, которые еще выжили, в нищете вместе, в форте и вокруг него в Манхаттах, где мы не находимся в безопасности ни часа".

В 1643 году Кифт нанял группу английских "индейских бойцов" во главе с Джоном Андерхиллом, чтобы они напали на все окрестные туземные деревни.

Они замучили и убили 1600 туземцев и привели десятки пленников в форт Амстердам, где Кифт, по преданию, "от души смеялся, потирая правую руку и громко хохоча", пока солдаты зверствовали и убивали их. Один из пленников умер самой ужасной смертью, когда похитители "повалили его на землю, засунули ему в рот отрезанные части тела, пока он был еще жив, после чего положили его на мельничный камень и отбили ему голову". Неудивительно, что жестокость и жадность Кифта "за короткое время едва не свели эту страну к нулю". Действия купца-воина Кифта шли вразрез с желаниями подавляющего большинства жителей Новых Нидерландов. Однако именно эти люди больше всего пострадали от агрессии Кифта, когда наступила неизбежная расправа. Подобные войны, в ходе которых уничтожалось имущество компании и истреблялись ее предполагаемые клиенты и поставщики, были вредными для бизнеса.

Когда недовольные колонисты сообщили Амстердаму о его действиях, Кифт был быстро отозван. Ведущие колонисты также рассылали резкие письма с требованием предоставить им более широкое право голоса в делах колонии и корпоративного форпоста. Более того, они обратились к Генеральному штату с просьбой создать гражданскую структуру управления, подобную той, что существовала в городах Нидерландов, то есть ответственное правительство, независимое от компании.

На смену Кифту должна была прийти задача вернуть поселение Новые Нидерланды и город Новый Амстердам к прибыльности. Новый губернатор столкнулся с двумя несовместимыми видениями: для акционеров компания была коммерческим предприятием, приносящим прибыль; для жителей Новых Нидерландов поселение было их домом, и они хотели, чтобы кто-то организовал и регулировал их общество. Новый Амстердам всегда управлялся как город компании, с ограничениями на то, что люди могли делать, как они могли зарабатывать на жизнь, где они могли жить, какие товары они могли покупать, импортировать или экспортировать, какие услуги они могли нанимать и так далее. Налоги были высоки, а услуги скудны. Компания опасалась неконтролируемых действий своих сотрудников. Ослабление правил, каким бы предпочтительным оно ни было для колонистов, не отвечало ближайшим интересам компании. Человек, которого Девятнадцать послали заменить Кифта на посту губернатора главного города компании, сам, что неудивительно, был главным человеком компании.

ПИТЕР СТУЙ ВЕЗАНТ был серьезным, умным человеком с прищуренными глазами и властной манерой поведения. На его чисто выбритом мясистом лице доминировали выступающий нос и большой подбородок. На его знаменитом портрете он смотрит вызывающе, его лысеющая голова покрыта плотной темной шапочкой, длинные локоны вьющихся волос свисают до плеч, а бугристое лицо оттеняется накрахмаленным белым воротничком, плотно обхватывающим шею. Его одежда определяла его характер и отношение к жизни: жесткий, непреклонный, самодовольный и суровый. Гордившийся своим университетским образованием - редкое явление в те времена - он был поклонником культуры и образования и предпочитал латинскую форму своего имени, Petrus, вместо простого Pieter. С одним из своих друзей Стайвесант вел объемистую переписку исключительно в стихах. Он был не из тех, кто отступает перед суровыми жизненными препятствиями или реалиями; он никогда не позволял неудачам встать на пути к достижению своих целей, даже если эти неудачи были столь ужасны, как отстреленная испанским пушечным ядром правая нога в возрасте тридцати двух лет. В дальнейшем его имя будет определяться деревянным штырем с серебряной полосой, который заменит ему ногу, потерянную во время службы в компании, которой он преданно служил большую часть своей взрослой жизни.

Стюйвесант родился около 1612 года в крошечном городке на равнинных фермерских землях Фрисландии, на севере Нидерландов. Хотя его отец был суровым кальвинистским священником, юный Стёйвесант отступил от строгой морали своего воспитания во время учебы в университете Франекера. Соблазнение дочери хозяина дома (или другой подобный скандал) вынудило Стёйвесанта покинуть университет до того, как он получил степень по философии. Неустрашимый и обладающий неуемной энергией, он немедленно бросился на поиски подходящего места для реализации своего таланта и амбиций. В то время в гавани Амстердама толпились высокие корабли, их мачты и паруса тянулись в небо, ежедневно отправляясь и прибывая из далеких стран по всему миру. Молодой человек выбрал Вест-Индскую компанию, поступив на службу в качестве низкого клерка. Впервые в жизни он поднялся на борт корабля и отправился в Карибское море. Офицеры, впечатленные рвением, энергией и преданностью долгу Стюйвесанта, быстро повысили его в должности, когда он стал перемещаться по владениям компании. Он специализировался на логистике, связи и перевозках между Бразилией, Карибским бассейном и Новым Амстердамом. Сочетая природные лидерские качества с отсутствием почтения к авторитетам, Стюйвесант как приобретал последователей, так и наживал врагов. К счастью для него, его главный враг, Ян Клаэсзон ван Кампен, старший военный и политический офицер компании в Карибском бассейне, умер в 1642 году. Стайвесант, которому было всего тридцать лет, занял место ван Кампена в качестве губернатора Арубы, Бонайре и Кюрасао (американской штаб-квартиры Голландской Вест-Индской компании).

В апреле 164 года 4 Стайвесант во главе флота из двенадцати линкоров с более чем тысячей солдат отправился через карибские воды к удерживаемому испанцами острову Сент-Мартин, входящему в цепь Антильских островов недалеко от Пуэрто-Рико. Остров был вырван из-под контроля Вест-Индской компании несколькими годами ранее в ходе продолжающейся борьбы между распадающейся Испанской империей и зарождающейся Голландской республикой, в которой также участвовали англичане, французы и португальцы. В последние десятилетия эта карибская борьба затмевала даже сражения между теми же державами в Индонезии. Великие флоты выходили из Европы, перебрасывая армии дисциплинированных войск к американским берегам. В 1630 году голландский флот из 67 кораблей с 1170 пушками и 7000 человек прибыл к Пернамбуку (ныне Ресифи, Бразилия) и быстро завоевал его. В последующие годы Вест-Индская компания захватила множество других португальских крепостей и распространила свой контроль на северо-восточное побережье Бразилии. В еще одном крупном сражении, осаде Баии, участвовал португальский флот из 86 кораблей и более 12 000 солдат. В середине семнадцатого века в стране царил хаос, поскольку борьба за господство продолжалась на протяжении всего семнадцатого века. Торговля и путешествия осуществлялись по милости непокорных каперов, пиратов и национальных флотов. Ставки были высоки: контроль над плантационной экономикой Бразилии и Карибского бассейна в сочетании с контролем над работорговлей из Западной Африки был мощным коктейлем для получения прибыли при условии, что можно было игнорировать или оправдывать ужасные человеческие страдания.

Условия для обычных моряков были до смешного суровыми: больные, недоедающие несчастные тысячами умирали в тропической жаре и гаванях, кишащих малярией. Стюйвесант видел все это и использовал свою железную волю, чтобы навести порядок в этом хаосе. Он придумал, как вытеснить своих противников, одновременно извлекая прибыль из земель, принадлежащих компании, используя огромное количество рабов, привезенных из Западной Африки в Бразилию. Благодаря бесплатной рабочей силе рабов компания торговала сахаром, солью, лошадьми, табаком и красильным деревом, а также грабила испанские галеоны с сокровищами.

Во время нападения на Сент-Мартин 4 апреля 164 года Стюйвесанту не повезло. Шпионы сообщили ему, что испанские силы на острове немногочисленны и плохо подготовлены. Высадив свои ротные войска и укрепив их укрепления на пляже под испанской крепостью, он потребовал от испанцев немедленной капитуляции. Те не собирались сдаваться; более того, они недавно получили подкрепление и снабжение и ответили энергичными пушечными залпами. Тем не менее Стайвесант приказал своим людям идти на приступ, зарывая пушки для длительной осады. Когда порывистый командир взобрался на земляные валы своей обороны, чтобы призвать своих людей к еще большей славе в борьбе с ненавистными испанцами, пушечное ядро из форта пронеслось по затуманенному порохом воздуху в его сторону и вонзилось в правую ногу ниже колена, раздробив ее. Рухнув на землю в агонии, Стайвесант тем не менее приказал продолжать осаду. Но это было безнадежно. Его люди были отброшены назад, а изуродованное тело было доставлено на корабль, где хирург осмотрел страшную рану. Все выглядело не очень хорошо. Ногу придется оставить.

Хирургические методы XVII века не давали ни комфорта, ни уверенности в успехе. Не имея возможности воспользоваться целевой анестезией и вооружившись не прошедшими дезинфекцию пилами и ножами, хирурги при ампутации конечностей полагались на скорость и большую долю везения. Смерть была столь же вероятным исходом, как и успех, особенно в Вест-Индии, где удушающая влажность и палящий зной создавали благоприятную среду для инфекции. Стюйвесант выкарабкался - и не только благодаря своей железной воле, но и благодаря мастерству хирурга. После процедуры его лихорадило, но он все же написал своему начальству в Вест-Индской компании: "Достопочтенные, мудрые, предусмотрительные и самые благоразумные лорды", - начал он, а затем сообщил им, что "не преуспел так хорошо, как надеялся, и не малым препятствием стала потеря правой ноги, которую мне оторвало грубым шаром". Это "небольшое препятствие", как он выразился, не позволяло ему сосредоточиться на административных задачах, хотя он изо всех сил старался не обращать внимания на адскую боль и тошнотворный гной из сырой культи, которая была обмотана пятнистыми и влажными бинтами. Рана не заживала должным образом, и врачи Стюйвесанта посоветовали ему вернуться в более умеренный климат, пока не началась инфекция. С неохотой он согласился, оставив свой пост руководителя операций в Карибском бассейне. Он пробыл на этом посту меньше года и опасался за свою карьеру; уехав в августе, он прибыл в Амстердам в декабре 164 4 года, после ужасного путешествия, проведенного в лихорадке и боли.

В Голландии, в доме его сестры и деверя, его рана начала заживать. В доме также жила сестра его шурина, Джудит Байярд, тридцатисемилетняя дочь кальвинистского священника, которая взяла на себя роль сиделки на время его выздоровления. К этому возрасту она считалась старой девой и, вероятно, потеряла всякую надежду на замужество, но Стайвесант влюбился в нее. В конце концов, она говорила на нескольких языках, прекрасно пела, обладала тонким музыкальным вкусом и модным вкусом в одежде. Пара поженилась меньше чем через год, в августе 1645 года, и приготовилась к совместной жизни в Новом Свете. На этот раз, однако, Стёйвесанту предстояло принять новый вызов на севере: он должен был стать генеральным директором Новых Нидерландов, где, как надеялась голландская Вест-Индская компания, ему удастся подавить беспокойное стремление к независимому управлению и разобраться с беспорядком, оставленным Виллемом Кифтом. Компания была впечатлена преданностью Стайвесанта долгу и его героической жертвой ноги ради них; но он также был человеком, не склонным подвергать сомнению естественный порядок вещей, и они знали, где лежала его лояльность. Девятнадцатилетние считали, что более сильный генеральный директор положит конец постоянно растущему числу писем несогласия, поступающих в Генеральные штаты, поскольку колонисты - многие из них были их собственными служащими - требовали политических прав. Компания планировала не сдаваться, а бороться за свою монополию.

Со своей стороны, Стайвесант, очевидно, научился воспринимать потерю ноги как призыв к исполнению своего предназначения: несомненно, он был избавлен от вероятной смерти, потому что у Господа была для него более важная цель.

В августе 1647 года с палубы своего корабля Стайвесант и Юдит увидели место, которое они будут называть домом до конца своих дней. Издалека Новый Амстердам казался причудливым городком с ветряными мельницами, двускатными крышами и разросшимися фермами.

Но за красивой картиной растущего города скрывалась гниль, которая грозила развалить его на части. Это была разруха, которая могла бы заставить человека с меньшей моральной уверенностью содрогнуться. Но Стайвесант... был Стайвесантом. Его долг и задача - навести здесь порядок.

Последствия "разрушительных для земли и уничтожающих людей войн" Кифта были видны повсюду. Сотни солдат и неимущих колонистов, служащих компании, бесцельно слонялись по городу. Их ветхие жилища захламляли грязные улицы и загромождали внутренний двор полуразрушенного форта Амстердам. Стюйвесант писал, что форт "напоминал скорее кротовую горку, чем крепость, без ворот, стены и бастионы истоптаны ногами людей и скота", который свободно бродил и пасся по территории комплекса и поселения. Не было ни одного причала, а питейные заведения росли как грибы после дождя. Люди, как и их поселение, "стали очень дикими и распущенными в своих нравах".

Хотя он планировал полностью реорганизовать и реформировать колонию за три года, а затем перейти к следующему заданию, Стайвесанту, которого в Новом Амстердаме вскоре стали называть "генералом", предстояло править здесь в течение следующих семнадцати лет. Он провел множество преобразований, превратив ветхий форпост в процветающее поселение. Он принял законы, запрещающие продажу спиртного по воскресеньям, ввел штрафы за драку на ножах и строгие наказания за другие проступки и преступления. Его наказания обычно включали в себя тюремное заключение, каторжные работы и диету из хлеба и воды. Наказание для двух матросов, оказавшихся на берегу после того, как они не вернулись на корабль вовремя, заключалось в том, что их "три месяца подряд приковывали к тачке или ручной тележке и подвергали самому тяжелому труду, строго на хлебе и воде".

Стайвесант издавал указы и постановления, чтобы очистить грязный район и создать официальные улицы, устранив извилистые, неровные переулки и серпантинные козьи тропы путем перемещения домов и изменения границ собственности. Он установил ограничения скорости для повозок и вымостил основные магистрали булыжником.

Затем он обратил внимание на неуправляемых и "вездесущих свиней", крупный рогатый скот, коз и лошадей, которые свободно разгуливали по району, питаясь мусором, разбросанным по улицам. Вскоре жителей стали штрафовать за выброс "мусора, грязи, пепла, устричных раковин, мертвых животных или чего-либо подобного" на недавно очищенные и выровненные улицы. Мясники больше не могли выбрасывать отбросы от туш через входные двери, навоз животных должен был убирать владелец животного, которое его произвело, а уборные должны были чиститься и содержаться в порядке, чтобы помои больше не переливались через край, потому что они "не только создают сильное зловоние и, следовательно, большие неудобства для прохожих, но и делают улицы грязными и непригодными для использования".

"Генерал" объявил вне закона деревянные дымоходы и соломенные крыши, учредил должность пожарных надзирателей, обязал размещать кожаные пожарные ведра на стратегических углах улиц и потребовал использовать "настоящие амстердамские эллинги, меры и гири во всех коммерческих обменах". Он создал денежную систему, которая включала стандартную стоимость раковин вампума и запрещала не принимать их в качестве законного платежного средства. Затем Стайвесант установил официальные рыночные дни по вторникам и субботам, организовал тюрьму и полицейский патруль и создал официальные мусорные свалки. Еще не закончив работу, он приказал построить большой док для разгрузки и погрузки грузов с кораблей. Но он также сопротивлялся учреждению помощи бедным, отказывался финансировать сиротские приюты и больницы и не разрешал открывать государственные школы, несмотря на огромный спрос.

Однако Стайвесант щедро использовал государственные средства на содержание и расширение форта и церкви, а также распорядился провести через город большой ров или настильный канал. Несмотря на то что в городе было много недовольных изменением старого уклада, Стюйвесант, несомненно, сделал город лучше.

Именно его патерналистский авторитарный стиль раздражал людей больше всего: он принимал решения и вводил налоги, порой непопулярные, без консультаций и предупреждений. Для многих он был не более чем главой компании, человеком, который в первую очередь заботился о ее нуждах, что в определенной степени было правдой: Стайвесант был лоялен и неуклонно защищал интересы своего работодателя, но не только его. Многие из его улучшений в поселении и колонии стоили денег, которые в противном случае могли бы быть отправлены обратно в штаб-квартиру компании в качестве прибыли. Однако, пожалуй, больше всего колонистов раздражало то, что он поддерживал и обеспечивал монополию компании на всю торговую деятельность колонистов, включая их отношения с коренными жителями. Многие жаловались, что колония не может процветать с такими оковами на человеческую инициативу.

Когда было предложено заставить подчиняться предписаниям генерального директора и его совета только служащих компании, Стюйвесант пришел в ярость. "Мы черпаем свою власть от Бога и Вест-Индской компании, а не из удовольствия нескольких невежественных подданных", - холодно сообщил он им. Другой комментатор язвительно заметил, что любой, кто открыто выступает против Стайвесанта, "имеет против него столько же, сколько солнце и луна". Генеральный директор был склонен к яростным вспышкам гнева и угрожающим истерикам, когда кто-то бросал ему вызов, и некоторые колонисты считали его слегка сумасшедшим или невменяемым, настолько сильны были его страсти и желание держать власть в своих руках. Увлеченный своей религией, он приложил немало усилий, чтобы ограничить свободу вероисповедания в колонии компании и заставить жителей соблюдать догматы голландской реформатской церкви. Его политика была направлена на преследование евреев, лютеран, баптистов и квакеров, пока директора компании в Амстердаме, запоздало отреагировав на общественное мнение, не потребовали от него принять другие взгляды в соответствии с толерантной практикой, принятой в то время в Голландской Республике.

В течение многих лет Стайвесант ловко проводил узкую линию в отношении очевидного конфликта интересов между его компанией, страной и колонистами. Он наслаждался своим положением, уважением, которое оно вызывало, деньгами, которые оно приносило, и образом жизни, который оно позволяло вести. В течение семнадцати лет он твердой рукой управлял этим балансирующим актом, одной рукой подталкивая колонию вперед, а другой - сдерживая ее. Только такой человек, как Стюйвесант, непоколебимый и хитрый в управлении людьми, мог так долго управлять колонией, состоящей из тысяч людей, с их непостижимыми и сложными мечтами, амбициями и планами, и сдерживать их, используя структуру управления акционерного общества. Однако с годами все большее число колонистов переставало напрямую работать на компанию, и эти люди возмущались ее властью над их жизнью.

Однако усилия Стёйвесанта по обеспечению свободы и прав жителей Нового Амстердама были примечательны тем, что демонстрировали отсутствие энтузиазма - его препятствия, сопротивление и постоянные конфликты со своими "подданными". Он предпочитал проверенную временем модель военной диктатуры, сдобренную корпоративной эффективностью, которая творила чудеса в африканской работорговле и других операциях компании на юге.

Проблемы начались с первой речи, которую он произнес после того, как сошел на берег вместе со своей свитой, включая нескольких советников и три корабля с солдатами. Облаченный в нагрудный знак, с мечом, пристегнутым к бедру, с пнем, вызывающе торчащим в сторону, Стайвесант обратился к собравшимся горожанам, сообщив им о своих планах относительно поселения, поселения компании. Он будет обращаться с ними "как отец со своими детьми, ради выгоды Привилегированной Вест-Индской компании, бюргеров и страны" - предположительно в таком порядке; и предположительно они научатся видеть мудрость его путей.

ААДРИЕН ВАН ДЕР ДОНКК впервые приехал в Новую Голландию в 1641 году в возрасте около двадцати двух лет, будучи недавно окончившим университет юристом. Он получил диплом в Лейденском университете, интеллектуальном центре, находившемся в самом сердце философских и юридических дебатов, связанных с попытками Голландской республики сбросить испанское иго. Это был золотой век Нидерландов, и светская жизнь и процветание республики были призваны ослабить жесткие узы консервативного общества и допустить новые идеи и способы ведения дел. Шустрый болтун и превосходный саморекламщик, ван дер Донк пробил себе дорогу к респектабельной должности своеобразного странствующего шерифа и прокурора Килиана ван Ренс-селера, покровителя огромного полунезависимого поместья Ренсселаервик, расположенного вверх по реке Гудзон близ нынешнего Олбани. Добродушный идеалист воображал, что станет вершителем правосудия в дальних и малонаселенных районах владений ван Ренсселаера, блюстителем закона для народа.

Однако у его работодателя были другие планы. Ван дер Донк путешествовал по поместью, полученному Девятнадцатью по специальной лицензии, наслаждаясь его красотой и природным великолепием. Он часто брал дела в свои руки, не советуясь с работодателем, который оставался в Европе. Он выбрал для себя новую ферму, отказавшись от порученной ему, отказался взимать арендную плату с арендаторов, которых считал слишком бедными, и не потрудился пресечь продажу бобровых шкур на черном рынке, которая приносила столь необходимый доход обедневшим фермерам-арендаторам поместья. Ван Ренсселаер в письмах наставлял ван дер Донка, указывая, что его обязанностью было "добиваться моей выгоды и защищать меня от потерь", а не отстаивать интересы поселенцев. "С самого начала вы действовали не как офицер, а как директор", - жаловался ван Ренсселаер. Но он был далеко - более того, он никогда не посещал свое поместье в Новых Нидерландах и не собирался этого делать, - и ван дер Донк продолжал действовать по своему усмотрению. Но когда трехлетний срок его полномочий закончился, ван Ренсселаер не стал его продлевать. Ван дер Донк собрал вещи и переехал на юг, в Новый Амстердам, чтобы искать свое состояние в истинном сердце голландской колонии.

Ван дер Донк полюбил свой новый дом. Он приобрел большой участок земли к северу от Манхэттена, на материке, женился на молодой англичанке по имени Мэри и начал нанимать людей, чтобы те обрабатывали землю для него. Он продолжал изучать местных аборигенов, флору и фауну и в конце концов опубликовал свои знания и мнения в книге "Описание Новых Нидерландов". Но самое главное - он заработал репутацию смутьяна.

Он нанимался представлять интересы людей в судебных делах против голландской Вест-Индской компании. Он был высокомерен, откровенен и настойчив. С одной стороны, он заискивал перед губернатором Виллемом Кифтом, нанимая его в качестве юриста для помощи в управлении колонией, а с другой - играл все более заметную роль в составлении все более настойчивых писем протеста Генеральным штатам в Гааге, отстаивая права отдельных людей "согласно обычаям Голландии". Он боролся за создание постоянного совета советников и вскоре выступил за отстранение Кифта от должности.

В это время, пока Кифт бездумно уничтожал годы упорного труда колонистов Нового Амстердама и десятилетия достаточно стабильных отношений с коренными народами, ван дер Донк наткнулся на то, что стало делом всей его жизни: необходимость ответственного политического представительства для народа. "Как это было, - пишет Рассел Шорто в своей истории Новых Нидерландов "Остров в центре мира", - судебной системы не существовало; точнее, она была кифтовой. Не было свода прецедентного права; он разрешал споры по своему усмотрению. Не было и апелляции. Кифт и другие директора колонии не получили мандата на контроль за созданием политической и правовой системы; вместо этого компания отправила их с единственным инструментом: военной диктатурой". Хотя такое управление под диктатом компании имело свои достоинства для дальних торговых форпостов, расположенных на краю странных и опасных чужих земель, Новый Амстердам уже вышел за рамки этого узкого корпоративного стиля и, по словам Шорто, "быстро превращался в полноценное общество". Он просил создать структуру управления, свободную от железной хватки голландской Вест-Индской компании. Большой уступкой Кифта в пользу инклюзивного управления стало назначение двух членов управляющего совета, который представлял бы интересы народа: одного члена он лично выбрал из числа граждан, второго - сам. Один из членов нового совета получил два голоса, а другой - только один. Нетрудно догадаться, кого Кифт назначил на должность с двумя голосами. А поскольку решения принимались большинством голосов, совет советников Кифта был не более чем шуткой, оскорблением для людей, которых он и компания считали не более чем крепостными. Средневековая политическая структура колонии больше не могла сдерживать растущий дух общества.

Как и многие другие переселенцы, стремившиеся обрести свой дом в Америке, ван дер Донк был раздосадован плохим состоянием поселения. Оно явно не реализовывало свой потенциал на многих уровнях. Идеалист нашел выход своей страсти к новой земле и вере в свободу народов определять свое будущее - идеалы, привитые ему в годы учебы в университете Лейдена. Будучи гражданами Нидерландов, разве поселенцы не имели здесь тех же юридических прав, что и в самой Голландии? Ни один монопольный торговый форпост не занимался подобными вопросами, поскольку в большинстве из них работали служащие, отбывавшие срок до возвращения домой. В Новом Амстердаме большинство жителей действительно хотели остаться и сделать новую землю своим домом, и недовольные массы купцов, торговцев и фермеров нашли свой голос в лице ван дер Донка. Но компания имела мощное представительство в правительстве и не собиралась позволить так легко оспорить свою монополию. Проблема будет решена, рассуждали Девятнадцать, не за счет большей автономии, а за счет более твердой руки.

В течение нескольких дней и недель после того, как в августе 1647 года Стайвесант сошел с корабля, он сразу же приступил к капитальному ремонту поселения компании. Он превратил Новый Амстердам - региональную штаб-квартиру компании, как он считал, - в ценный актив. Он также занялся решением проблемы изменников, которые составляли документы, призывающие к большему самоуправлению в колонии. На протяжении большей части правления Стайвесанта молодой юрист Ван дер Донк был занозой в его боку. Ван дер Донк и Стайвесант, между которыми было всего восемь лет разницы в возрасте, не начинали как враги; более того, ван дер Донк поначалу сблизился со своим суровым новым начальником.

Община была небольшой, и все жили в шаговой доступности друг от друга, поэтому хорошие отношения были необходимы для ведения повседневных дел. Ван дер Донк прекрасно владел английским языком, его жена была родом из Англии, и помогал Стёйвесанту в его делах с приграничными английскими колониями, что было очень важно, поскольку к 1640-м годам Новый Амстердам стал центральным пунктом североамериканского судоходства и даже выполнял роль ретранслятора для английских колоний на юге и севере.

К 1648 году ван дер Донк и его соратники убедили Стюйвесанта принять некоторые ограничения его абсолютной власти и добились от Стюйвесанта создания совета из девяти советников, которые должны были направлять решения директора, касающиеся общего блага колонии. Ван дер Донк раскрыл свои истинные пристрастия и давнее участие в политике реформ только после того, как Стюйвесант утвердил его в совете. Он стал президентом совета и посвятил себя политической борьбе за дело, объезжая отдаленные фермы и деревни, встречаясь с купцами в тавернах и прогуливаясь по гавани, чтобы обсудить дела с капитанами кораблей. Заручаясь поддержкой и изучая желания горожан, ван дер Донк одновременно составлял список претензий в трактате, отстаивая гражданские права жителей Нового Амстердама. Эти чувства глубоко укоренились в голландской традиции ответственного муниципального управления, свободного от произвольных налогов, коррупции, политического и меркантильного фаворитизма. Однако такой гордый человек, как Стайвесант, затруднял сотрудничество; его конечная ответственность лежала на компании. Ситуация создавала очевидные конфликты по поводу того, какому общему благу следует служить.

Ван дер Донк хотел, чтобы голландское правительство взяло на себя управление поселением, фактически положив конец правлению компании. В это время в Голландской республике существовали две противоположные движущие силы. Одну из них представлял Стёйвесант: короли-торговцы, работорговцы и воины, люди, которые могли быть жестокими экспансионистами, верными своей компании и стране и часто путавшими эти две верности в своем стремлении к доминированию в мировой торговле и в коммерческой и военной войне против ненавистных англичан, испанцев и португальцев. Ван дер Донк представлял другую силу: вдумчивых философов и юристов, вдохновленных эпохой Возрождения, которые отстаивали естественное право и права людей на самоопределение. Его позиция естественным образом расходилась с конечной задачей Стайвесанта: управлять Новыми Нидерландами ради финансовой выгоды далеких акционеров. Права граждан занимали в лучшем случае второй уровень.

С годами трения между двумя мужчинами усиливались. Стюйвесант даже считал поведение ван дер Донка изменническим; он не мог понять, почему ван дер Донк упорно пишет петиции и проводит публичные собрания после того, как получил видное место в правлении. Он понимал мир с точки зрения власти и поэтому считал, что ван дер Донк хочет сместить его и присвоить власть себе.

Ван дер Донк был в равной степени обескуражен неуступчивостью и растущей враждебностью Стюйвесанта. "Эти люди всегда были его добрыми и близкими друзьями, - утверждал ван дер Донк, - и незадолго до этого он считал их самыми почтенными, способными, умными и благочестивыми людьми в стране, но как только они не следовали желаниям генерала, они становились такими-то и такими-то, некоторые из них были негодяями, лжецами, бунтовщиками, ростовщиками и транжирами, словом, такими-то и такими-то, и повеса был почти слишком хорош для них".

Стайвесант арестовал ван дер Донка и исключил его из совета, оставив в тюрьме на время обсуждения вопроса о "мятежных и оскорбительных" действиях совета. Он обвинил ван дер Донка в государственной измене - преступлении, за которое полагается смертная казнь. Ставки были подняты, и никто не собирался отступать. Однако Стайвесант отпустил ван дер Донка, когда понял, что против него выступает слишком много видных людей в общине. Если бы Стайвесант открыто нарушил голландские законы, его могли бы осудить как тирана. Но как только ван дер Донк был освобожден, он вернулся к работе, выступая за права граждан.

Гражданские права были в духе эпохи: в 1648 году во всей Европе был объявлен мир, положивший конец Тридцатилетней войне, и Испания официально признала независимость Нидерландов. Необходимость в том, чтобы Вест-Индская компания была лицензированным синдикатом для пиратства, значительно уменьшилась - фактически, оно стало незаконным, - а наличие военного губернатора в стиле корпорации над одной из величайших колоний республики стало восприниматься как анахронизм. В конце концов, компания была создана в первую очередь для привлечения частного капитала к нападению на испанское судоходство в Карибском бассейне.

26 июля 1649 года ван дер Донк и члены совета подписали "Петицию о содружестве Новых Нидерландов" и нанесли последние штрихи на "Ремонстрацию" - восьмидесятитрехстраничную официальную жалобу, основанную на правовых принципах, которые легли в основу Голландской республики. Последний документ стал главным достижением ван дер Донка, кульминацией многолетней работы. Он и еще два члена совета переплыли Атлантику и представили свое дело голландскому правительству в Гааге. Ван дер Донк красноречиво говорил в своем "Обращении к высоким и могущественным лордам Генеральных штатов Объединенных Нидерландов от жителей Новых Нидерландов". Он утверждал, что поселение было подавлено, задушено и сдержано некомпетентностью и коррупцией Вест-Индской компании и что народ должен быть подчинен национальному правительству, чтобы облегчить "очень бедное и самое низкое" состояние, в котором он сейчас находится. По его словам, Стайвесант был "стервятником, разрушающим процветание Новых Нидерландов", и его ненавидели "все постоянные жители, купцы, мещане и крестьяне, плантаторы, рабочие, а также служащие". Колония не достигла своего потенциала и не достигнет его, если ее жители не получат экономической свободы, местного самоуправления и более низких налогов. Английские колонии, отмечал он, "прекрасно понимали, что наша страна лучше их", но с компанией во главе, подавляющей рост и развитие, "она потеряет даже название Новых Нидерландов, и ни один голландец не сможет там ничего сказать". В "Ремонстранте" жаловались на нехватку школ, церквей, сиротских приютов и других государственных служб, которые компания не собиралась предоставлять. Компания, утверждалось в петиции, должна быть лишена всех полномочий, потому что "эта страна никогда не будет процветать под управлением достопочтенной компании".

Под влиянием "Возражения" Генеральные штаты приняли меры в 1650 году, издав временный приказ Вест-Индской компании о создании более либеральной формы правления в соответствии с голландскими традициями и о поощрении иммиграции, которую компания ограничивала. Тем временем ван дер Донк приложил немало усилий, чтобы вызвать положительный интерес к колонии: "Раньше о Новых Нидерландах не говорили, а теперь небо и земля, кажется, взбудоражены ими, и каждый старается быть первым в выборе лучших участков земли". Два года спустя, в 1652 году, Генеральные штаты приказали компании, несмотря на ее аргументы и связи с влиятельными лицами, создать функционирующее и ответственное муниципальное правительство. Стайвесанту было приказано вернуться в Голландию, чтобы ответить за свои действия. Ван дер Донк должен был лично передать письмо генерального штата Стюйвесанту, когда тот вернется после долгих лет разлуки с домом и семьей, а его место в совете девяти должно было быть восстановлено.

Это было памятное и эпохальное решение, которое могло бы изменить историю Северной Америки и всего мира, если бы не превратности войны. Не успел ван дер Донк переплыть Атлантику, как голландский и английский флоты столкнулись в Ла-Манше. Это стало началом Первой англо-голландской войны, которая велась в основном за мировую торговлю. Голландская Вест-Индская компания, одержав верх, убедила Генеральные штаты отменить свое предыдущее распоряжение. Голландия опасалась английского вторжения, и свобода, о которой так долго мечтали в Новых Нидерландах, вновь оказалась недоступной. "Активность Ван дер Донка, - пишет Рассел Шорто, - которую всего за несколько недель до этого превозносили как полный расцвет голландского юридического прогрессизма, применяемого в тестовом случае к заморской провинции страны, внезапно стала выглядеть очень опасной". Устав компании не был отменен, а Стайвесант не был отозван. С началом войны первоначальное предназначение компании, как агента для борьбы с иностранными врагами, вновь стало значимым. Но Генеральные штаты, по крайней мере, поддержали требование о создании компанией действующего муниципального совета.

Мстительные после победы Девятнадцать воспользовались ситуацией. Они не позволили ван дер Донку вернуться в

В конце концов, колония была подтверждена как их монопольный заповедник, а он был смутьяном, который едва не лишил их хартии и власти. Только после долгих переговоров в конце 1653 года ему был выдан паспорт для возвращения домой и к семье, и только после того, как он отказался от права играть роль в правительстве и согласился навсегда отказаться от адвокатской практики в североамериканской колонии. Компания разрешила бы ему жить в своем корпоративном холдинге при условии, что он будет кастрирован. Его дело казалось навсегда проигранным; ван дер Донк описывал себя как "полностью разочарованного и подавленного".

После пересечения Атлантики он продолжал выступать за гражданские права, но уже за кулисами. Стайвесанту пришлось принять меры для проведения некоторых реформ, таких как сбор стандартных лицензионных платежей за ведение бизнеса, заполнение официальных государственных должностей, таких как должность шерифа, и строительство официальной ратуши. Учитывая войну в Европе и потенциальную возможность нападения на Новый Амстердам, Стайвесант также приказал начать работы по возведению большой крепостной стены, которая протянулась на семьсот метров вокруг старого форта и в итоге дала начало Уолл-стрит. Несмотря на эти инициативы, горожане считали, что компания слишком туго затягивает шнурки, когда речь идет не только о муниципальной, но и о военной инфраструктуре. Оборона поселения была слабой, и Стайвесант это прекрасно знал, но даже его частые требования к директорам компании о выделении дополнительных войск, кораблей и оборудования оставались без внимания. Все это стоило денег, и их нельзя было утверждать без крайней необходимости. Колонисты знали, что их недостаточно защищают, и часто жаловались на ситуацию, но Стайвесант, хотя и сочувствовал им, оказался в центре событий. К счастью для Новых Нидерландов, война так и не докатилась до Северной Америки; мирный договор с Англией был подписан в 1654 году.

Однако конфликт между колонистами и компанией продолжался. Стайвесант не предоставил ограниченному муниципальному правительству никаких налоговых полномочий, поэтому оно зависело от компании в финансировании своих гражданских инициатив. Компания и муниципальные власти совместно управляли колонией, но это партнерство не было счастливым. Эдвин Г. Берроуз и Майк Уоллес пишут в книге "Готэм: A History of New York City to 1898", что два несовместимых совета, один из которых представлял население, а другой - компанию, "постоянно препирались из-за старшинства и маневрировали ради мелких преимуществ, не имея четкого разделения обязанностей между собой". Компания опасалась любых изменений в своем выгодном положении и хотела, чтобы колония оставалась фабричным центром, корпоративным холдингом, а не превращалась в независимую колонию. В конце концов, она основала колонию десятилетиями ранее и не видела необходимости в независимой институциональной структуре. Однако, когда в Голландской Республике наступал мир, коммерческое правительство становилось анахронизмом, а требования постоянного населения, не являющегося работниками, становились все более настойчивыми.

"Рассматривать борьбу между Вест-Индской компанией и лидерами содружества в терминах соревнования между силами тирании и силами демократии, - пишет Томас Дж.

Кондон в своей книге "Начало Нью-Йорка" пишет: "или между хваткой коммерческой компании и борющейся группой свободных людей, не отражает масштабов исторической проблемы".

Но хотя компания не была совсем уж злонамеренной, ее главным недостатком было то, что она не вызывала у колонистов никакого чувства лояльности. Многие из поселенцев даже не говорили по-голландски: одни родились в Северной Америке, другие бежали от угнетающего общества Новой Англии с ее мрачными теократическими законами и мировоззрением. Другие были выходцами из Германии, Франции или других стран Европы. Говорят, что в первых поселениях на Манхэттене говорили на восемнадцати разных языках. Одним из результатов этого многонационального собрания стало то, что лояльность людей была изменчивой и ее трудно было как сдержать, так и направить, поскольку их тянуло в разные стороны.

Передав гражданскую ответственность за своих граждан монопольной корпорации, Генеральные штаты Соединенных провинций Нидерландов поплатились за это утратой лояльности. Колонисты не были преданы компании, тем более что ее штаб-квартира находилась за огромным океаном, так же, как они были преданы своей общине. Они чувствовали себя преданными своей нацией, которая продолжала навязывать им нежелательную, возможно, даже ненавистную корпорацию, и у них пропало желание бороться с врагом своей нации. Поэтому, когда полковник Ричард Николлс и английские фрегаты угрожали Новому Амстердаму в 1664 году, колонисты не были заинтересованы в сопротивлении. Они не хотели рисковать своей жизнью, жизнью своих семей, рисковать своими фермами или бизнесом, защищая монополию, которая мешала им, и, возможно, погибать или терять свое имущество, защищая интересы Вест-Индской компании и ее властного губернатора Стайвесанта. Это было особенно актуально, когда англичане, казалось, обещали им многое из того, за что они безуспешно боролись с голландской компанией на протяжении многих лет.

8 сентября 1664 года Стайвесант и его небольшой гарнизон, понуждаемые волей народа, вышли из форта Амстердам с "бьющими барабанами и развевающимися знаменами" и официально сдались Николлсу и английским войскам. Войска голландской компании сели на корабли и вскоре отправились в Европу, оставив Англию в качестве неоспоримой политической силы в бывшей голландской колонии. Николлс, новый политический хозяин, объезжал свои новые владения, довольный своим достижением - он захватил всю колонию без единого выстрела, предоставив Англии юрисдикцию не только над бывшими Новыми Нидерландами, но и над всем восточным побережьем Северной Америки. Он незамедлительно объявил, что отныне форт Амстердам будет называться фортом Джеймс, форт Оранж, расположенный в глубине реки Гудзон, - фортом Олбани, а город Новый Амстердам, да и вся Новая Голландия, отныне будет называться Новыми Нидерландами.

Йорк. Узнав об этом, король Англии Карл II написал своей сестре во Францию: "Вы, наверное, слышали о том, что мы взяли Новый Амстердам. Это очень важное место... Мы овладели им, и теперь оно называется Нью-Йорк". В то время население всей колонии составляло около девяти тысяч человек, из которых несколько тысяч жили в Новом Амстердаме на острове Манхэттен.

Менее чем через год, в феврале 1665 года, Карл II объявил войну Объединенным провинциям, используя в качестве повода резню в Амбоне, продолжавшуюся несколько десятилетий. Это стало началом Второй англо-голландской войны. Великие флоты двух стран приготовились к очередному раунду сражений, а Стайвесант получил от Девятнадцати пунктуальный приказ немедленно возвращаться в Европу. Должно быть, он знал, что на него хотят свалить вину за бесславную сдачу Новых Нидерландов англичанам, и принял оборонительные меры. Садясь на корабль в Амстердаме, бывший генеральный директор вооружился документами, подтверждающими его личность как "честного владельца и патриота провинции, а также сторонника реформированной религии". Лидеры общины Общности Новых Нидерландов, его партнеры по юридическим поединкам на протяжении последнего десятилетия, решили оставить прошлое в прошлом и объединились, чтобы совместно защищать свою капитуляцию перед англичанами.

Капитуляция, утверждали они, была их единственным выходом: "Достопочтенный Петрус Стайвесант, тогдашний генеральный директор Новых Нидерландов, сразу же после прибытия и пребывания английских фрегатов использовал все возможные средства, чтобы побудить и вдохновить бургеров города Новый Амстердам и жителей поселений, особенно на Лонг-Айленде, на любое возможное сопротивление; конечно, защищать город и форт Новый Амстердам, пока он способен к обороне, но что ни те, ни другие не могут быть убеждены сделать это, поскольку это невозможно, с любой надеждой на хороший результат."

Тем не менее, когда Стайвесант сошел с корабля в Амстердаме, Вест-Индская компания публично обвинила его в трусости и некомпетентности, а также возложила на него вину за потерю колонии англичанами. Эти обвинения он решительно опроверг в Генеральном штате. Компания, которой он служил всю свою взрослую жизнь, ополчилась на него, заявив, что он "позволил духовным лицам, женщинам и трусам оседлать себя, чтобы отдать англичанам то, что он мог защитить с репутацией, ради спасения своих частных владений". Как и в случае с ван дер Донком, компания отказала Стайвесанту в праве вернуться в свои корпоративные владения по ту сторону Атлантики, оставив его в изгнании от жены и детей и от места, которое он стал считать своим домом. Оценил ли он иронию своего затруднительного положения, неизвестно. Когда он наконец отвоевал у Генеральных штатов право на возвращение, Стайвесант удалился на свою ферму на острове Манхэттен и отошел от общественной жизни, чтобы тихо и респектабельно процветать вместе с Джудит и их детьми. За семнадцать лет, в течение которых он управлял огромной территорией Северной Америки в интересах своих корпоративных хозяев, он понял, что его интересы больше не связаны ни с Вест-Индской компанией, ни с Голландией. Он прожил еще четыре года в Нью-Йорке, пока не умер в 1672 году в возрасте шестидесяти лет.

По Брединскому договору, завершившему англо-голландскую войну в 1674 году, Генеральные штаты отказались от права отвоевать у Англии Новые Нидерланды в пользу возвращения Суринама (Голландской Гвианы), который недавно захватили английские войска; в то время рабы и сахарные плантации представляли для компании большую ценность. В результате сделки Голландская республика также получила мускатный остров Рун, который воки недавно отвоевали у англичан и хотели оставить себе. То, что должно было стать самым известным городом в мире, было продано за крошечный и бесплодный мускатный остров в Индонезии и несколько

Южноамериканские сахарные плантации, зависящие от рабов. Почти столетие спустя, в 1764 году, первоначальная голландская Вест-Индская компания рухнула под тяжестью долгов. После рефинансирования и реорганизации она продержалась до 1791 года, когда голландское правительство забрало ее акции и власть над оставшимися территориальными владениями в Карибском бассейне и Южной Америке. Хотя Питер Стайвесант был надменным, упрямым и защищал свою власть, он не был жестоким человеком. Судя по всему, он заботился о жителях Новых Нидерландов и с пониманием относился к их нуждам, но считал, что они нуждаются в твердой руке и им нельзя доверять ответственность и власть. Он сделал Новый Амстердам чистым, упорядоченным и законным местом, но ограничил торговлю и иммиграцию, так что его население росло медленнее, чем в окружающих английских колониях.

Чрезмерно зарегулированные, жители города так и не смогли полностью раскрыть свой потенциал. Несмотря на то, что в основе его деятельности лежали интересы общества, Стайвесант оставался директором корпорации, в конечном итоге подчиняясь своим хозяевам и акционерам. Должно быть, ему было непросто балансировать между обязательствами перед компанией, законными владельцами всей колонии, и людьми, которых он все больше считал своими соотечественниками.

Он так и не смог полностью принять на себя ни одно из обязательств. В первые годы колония нуждалась в человеке с сильным характером, чтобы привести ее в порядок, но Стайвесант был слишком горд, вспыльчив и упрям, чтобы понять, когда ему пора уйти в отставку. Ему мешали его природные консервативные инстинкты и преданность своему работодателю - компании, которая, казалось, была особенно слепа к последствиям своей политики в глобальном экономическом смысле. На протяжении многих лет Вест-Индская компания ограничивала свободу колонистов и никогда не выделяла достаточно средств на их военную оборону.

Эти ссоры между горожанами и компанией переросли в горькую обиду.

Странно, но перед тем как сдать Новые Нидерланды англичанам, Стюйвесант в статьях о передаче настоял на включении пункта о том, что граждане "должны сохранять и пользоваться свободой совести в религии" и другими свободами под новым английским правлением. В результате Нью-Йорк под властью англичан напоминал Голландскую республику по своей культурной и религиозной терпимости и совсем не походил на окружающие английские колонии. Торговый король Новых Нидерландов превратил Новый Амстердам в шумный космополитический порт, идеально подходящий для будущего роста; в то же время он высасывал из него жизнь, задушив его. Подобно пламени, лишенному кислорода, Новый Амстердам под властью компании превратился в тлеющие угли, пока, оживленный свежим бризом, не стал Нью-Йорком.

Ян Питерсзон Коэн, купец и воин, презирал англичан и вел беспощадную борьбу за монополию на торговлю пряностями для голландской Ост-Индской компании.

На этой гравюре начала XVII века изображено зловещее извержение вулкана Гунунг-Апи на островах Банда, совпавшее с прибытием флота Голландской Ост-Индской компании.

Знаменитый порт Батавия, ныне называемый Джакартой, был основан Яном Питерсзоном Коэном в 1619 году, потому что ему претил затхлый воздух Бантама, где находилась штаб-квартира Голландской Ост-Индской компании.

На этой гравюре XVII века изображены хаотичные и шумные рынки специй на Молуккских островах.

Питер Стюйвесант, суровый и патерналистский генеральный директор Голландской Вест-Индской компании, управлял всеми Новыми Нидерландами из своего форта в Новом Амстердаме с 1647 года до капитуляции перед англичанами в 1664 году.

Одна из самых ранних гравюр с изображением зарождающегося поселения голландской Вест-Индской компании Новый Амстердам на острове Манхэттен, первоначально включенная в книгу Адриана ван дер Донка "Описание Новых Нидерландов".

На этой цветной гравюре Йоханнеса Вингбонса 1664 года изображен Новый Амстердам в момент захвата его английскими войсками в сентябре. Англичане переименовали город в Нью-Йорк.

На этой карте Новых Нидерландов и английских Виргиний от мыса Код до мыса Канрик, составленной Питером Гусом в 1667 году, показан регион, на который претендовала голландская Вест-Индская компания, а также английские колонии на севере и юге.

Роберт Клайв, блестящий военный гений, который прошел путь от клерка до руководителя английской Ост-Индской компании и добился огромных территориальных успехов в предсмертные дни империи Великих Моголов в середине восемнадцатого века, изображен на этой классической картине сэра Натаниэля Дэнса.

На этой гравюре середины XVIII века под названием "Перспективный вид форта Сент-Джордж на Коромандельском побережье", принадлежащей Ост-Индской компании, изображен один из важнейших торговых и военных форпостов компании в Индии.

На этой знаменитой и несколько вычурной картине XVIII века под названием "Роберт Клайв и Мир Джафар после битвы при Пласси, 1757 год", написанной Фрэнсисом Хейманом, Клайв изображен милостиво ведущим переговоры о будущем Бенгалии и ее тридцати миллионов жителей. Это было первое крупное территориальное завоевание английской Ост-Индской компании.

Глава 3

"Подумайте, в какое положение поставила меня победа в Плассее. Великий принц зависел от моего благоволения; богатый город находился в моей власти; его богатейшие банкиры торговались друг с другом за мои улыбки; я проходил через хранилища, которые были открыты только для меня, заваленные по обе стороны золотом и драгоценностями. Господин председатель, в этот момент я поражаюсь собственной умеренности".

РОБЕРТ КЛАЙВ, ОК. 1772 Г.

Воюющие компании

СЭР РОБЕРТ КЛАЙВ И АНГЛИЙСКАЯ ВОСТОЧНО-ИНДИЙСКАЯ КОМПАНИЯ

ПОСЛЕ МАССОВОГО УБИЙСТВА В АМБОНЕ В 1623 ГОДУ ДВИЖЕНИЕ английской Ост-Индской компании пошло на спад. Паникующие английские купцы по всей Ост-Индии теперь опасались за свою жизнь: что помешает голландской Ост-Индской компании, воку, спровоцировать новые зверства или массовые убийства англичан? Хотя ненавистный Ян Питерсзон Коэн отбыл в Европу, кто знал, что на уме у нового генерал-губернатора Питера де Карпентьера? В течение нескольких лет практически все сотрудники английской компании покинули регион, за исключением костяка базы в Бантаме. Этот исход в сочетании с общим экономическим спадом привел к тому, что объем перевозок на восточные рынки и обратно упал более чем на 60 процентов. К концу 1630-х годов компания, погрязшая в долгах, начала распродавать свои активы, корабли и здания. Лишь скромная торговля с Индией поддерживала ее в эти скудные годы.

За несколько лет до этого, в начале 1600-х годов, Уильям Хокинс возглавил дипломатическую миссию к императору Великих Моголов Джахангиру, везя с собой письмо от английского короля Якова i с просьбой о праве основать торговый форпост в Сурате на северо-западном побережье Индии. Торговля компании в Индии началась медленно и неуверенно, но на протяжении всего XVII века торговля с Индией не давала покоя кораблям, отправлявшимся из Лондона на Восток и возвращавшимся с экзотическими грузами. Начало английской гражданской войны в 1642 году и последующее десятилетие беспорядков сделали морские путешествия все более опасными и губительными для торговли. Затем, в 1649 году, Оливер Кромвель приказал обезглавить короля Карла I и провозгласил содружество, а королевская хартия компании прекратила свое действие. Вскоре конкурирующие торговцы начали снаряжать корабли для плавания в Индию. Кромвель призвал компанию продолжать кораблестроение и заморскую торговлю, но без монополии упадок состояния компании был неизбежен. Компания испытывала трудности, пока Кромвель энергично вел судебные тяжбы с Воком за ущерб, нанесенный английскому судоходству в результате резни в Амбоне. Однако ему удалось добиться компенсации в 85 000 фунтов для компании и 4 000 фунтов для семей замученных и убитых английских купцов.

В середине января 1657 года сэр Уильям Кокейн, управляющий компанией, созвал собрание оставшихся инвесторов, чтобы обратить внимание на неустойчивое финансовое положение компании. Доходы сокращались, и в ближайшее время не было никаких перспектив для их улучшения. Расходы сокращались, но безрезультатно, а долги компании росли. Кокейн предложил ликвидировать оставшиеся активы и закрыть все предприятие: "Решено назначить продажу острова, таможни, домов и прав в Индиях". В предыдущие годы большая часть ценных активов уже была распродана, чтобы поддержать слабеющий бизнес. Великие флоты, которые когда-то украшали Темзу, доставляя в Европу пьянящие специи, парфюмерию и текстиль со всего мира, больше не будут плавать к этим далеким берегам. Однако прежде чем дело было завершено, Оливер Кромвель и его Государственный совет, пораженные скорой кончиной одного из главных коммерческих предприятий страны, разработали новый устав компании, который был принят 19 октября.

Но компания уже не будет прежней.

Несмотря на то, что монополия компании вновь была введена в действие, и она вновь была освобождена от действия закона, запрещающего вывоз из Англии серебра, основной валюты восточной торговли, ее финансовая структура должна была стать более похожей на структуру вока: хотя она и была акционерным предприятием, ее капитал стал постоянным, а не временным. Ранее компания была скорее похожа на подставную организацию, которая пыталась координировать ряд независимых предприятий, а не на компанию, какой мы ее знаем сегодня, с общим направлением или стратегией. Каждая экспедиция финансировалась независимо и получала или теряла прибыль независимо друг от друга. Бухгалтерский учет был сложным, привлечение нового капитала для каждого корабля было утомительным, а конкуренция между собственными кораблями компании не позволяла выработать единую стратегию борьбы с вокалом. Для того чтобы закрепиться в восточной торговле, необходимо было создать структуру, подобную голландской компании, включая способность использовать весь имеющийся капитал для достижения общих целей, таких как создание мощных укреплений, сотрудничество между кораблями, строительство совместных заводов и эффективных сил обороны. Чтобы преуспеть, новой английской Ост-Индской компании требовалась как организованная стратегия логистики, поддержки и обороны, так и деньги для ее финансирования. Новая корпоративная структура обещала решить эти проблемы, и в течение нескольких месяцев лондонские инвесторы собрали более 750 000 фунтов стерлингов нового капитала. Впервые за несколько десятилетий будущее компании выглядело радужным.

Когда в следующем году Кромвель умер, хартия снова оказалась в подвешенном состоянии. Но после восстановления монархии два года спустя новый король, Карл II, издал новую королевскую хартию для компании, наделив ее чрезвычайными полномочиями, которыми она никогда не обладала прежде: она могла вести войну, отправлять правосудие, вступать в дипломатические отношения с иностранными князьями, приобретать территории, создавать армии и командовать ими, захватывать и грабить суда, нарушающие ее монополию. Подобно вокалу, английская Ост-Индская компания приобрела многие полномочия государства. Однако ее мандат заключался в том, чтобы использовать эти новые полномочия на благо акционеров, а не государства. Несмотря на то, что размеры английской компании составляли лишь малую часть от размеров вока, она была фактически государством в государстве - по крайней мере, она могла действовать таким образом за пределами Европы.

Компания благоразумно решила не начинать новую частную коммерческую войну против воков на Островах пряностей и вместо этого сосредоточилась на Индии, где уже добилась скромных успехов. Пряности больше не были главной целью предприятия - доступ к дешевым пряностям прямо из источника контролировался Воком, в то время как Индия предлагала новые и ценные товары, такие как шелк, краситель индиго, хлопковые ткани и селитра, жизненно важный ингредиент для пороха, который был в постоянном дефиците в Европе и определял состояние компании на протяжении более века. Сурат официально стал новой штаб-квартирой компании, и немногие оставшиеся в Бантаме сотрудники были переведены в Сурат. Не то чтобы конфликт между Англией и Голландской республикой прекратился - всего несколько лет спустя, в 1664 году, Ричард Николлс приказал Питеру Стайвесанту и голландской Вест-Индской компании передать город и порт Новый Амстердам английским войскам.

В течение оставшейся части XVII века торговля и прибыль английской компании были скромными, но стабильными, и они росли по мере ее пребывания в Индии. К началу XVIII века компания основала три отдельных "президентства" на индийском субконтиненте: в Сурате на северо-западном побережье, в Мадрасе на центральном восточном побережье и в Калькутте на северо-востоке. Вок имел сильное присутствие в Индии, но субконтинент был огромен, и голландская компания не имела возможности монополизировать торговлю или даже вести войну против своих конкурентов. Хотя две компании вели интриги и ссорились из-за доступа к селитре, это не было прямой войной, как в случае со специями.

Селитра - кристаллы, образующиеся в земле под действием бактерий на экскрементах и моче животных при помощи тепла, - особенно активно формировалась в засоренных сточными водами почвах сельскохозяйственного центра Бенгалии, вокруг Калькутты, где необычайная жара и продолжительный сухой сезон давали огромное количество селитры высочайшего качества. "Восточная Индия", по словам одного купца XVII века, "славится этим [селитрой] не меньше, чем своими пряностями". К концу XVII века Индия стала основным источником поставок почти для всей Европы, а к XVIII веку многие европейские компании имели агентов, склады и социальные или коммерческие связи с различными производителями селитры в Индии. Из-за своего тяжелого веса селитра использовалась в качестве балласта перед отплытием кораблей, а сверху на нее наваливали другие ценные грузы.

Индийская селитра в значительной степени подпитывала большинство европейских войн с середины семнадцатого по восемнадцатый век. В книге "Соперничество империй в торговле на Востоке, 1600-1800 гг." Холден Фурбер пишет, что во второй половине XVII века и в XVIII веке "продажи английской Ост-Индской компании, с их постоянно растущими поступлениями от бенгальской селитры, отражали все более воинственную Европу". Историк Джагадиш Нараян Саркар в журнале Indian Historical Quarterly отмечает, что "селитра была настолько востребована в Англии, что власти Компании постоянно заказывали ее ежегодную поставку". Несмотря на резкие колебания цен на селитру (в зависимости от состояния войны), английские и голландские компании получали огромные прибыли от своей торговой деятельности и выплачивали огромные дивиденды своим акционерам и налоги соответствующим правительствам.

В начале XVIII века конкуренция обострилась. Помимо голландских и английских Ост-Индских компаний, за индийскую селитру боролись французские, датские, шведские и австрийские компании. Хотя они никогда не могли исключить других, как это было в Индонезии, большую часть этого времени голландцы доминировали в отрасли. У них были самые большие склады, самые опытные люди и самая эффективная система транспортировки на баржах (селитра была слишком тяжелой для сухопутной перевозки). Английские факторы, или агенты компаний, описывали свое положение в первые дни с оттенком зависти: "Голландцы управляют делами лучше", - писал один из них, а другой утверждал, что "голландцы наглые и боятся нарушить все контракты".

Вскоре, однако, во Франции начала работу еще одна конкурирующая компания, занимавшаяся торговлей Индией. Компания La Compagnie des Indes Orientales, зарегистрированная в 1664 году, заняла видное место в Южной Индии. К началу 1700-х годов французская компания закрепилась в Чандернагоре в Западной Бенгалии и Пондишери на Коромандельском побережье, недалеко от форпоста английской компании в Мадрасе. Французская, английская и голландская компании начали противостоять друг другу по мере ослабления центральной власти империи Великих Моголов. Их интриги с индийскими князьями привели их на грань открытой войны. Однако крушение империи Великих Моголов открыло широкие возможности для европейских торговцев.

МОЛОДОЙ РОБЕРТ КЛАЙВ НЕ БЫЛ ХОРОШИМ УЧЕНИКОМ, и его родители с отчаянием смотрели на его будущее. Семья Клайвов, принадлежавшая к длинному роду скромных землевладельцев в Шропшире, владела огромным старинным поместьем, нуждавшимся в ремонте, а отец Роберта занимался адвокатской практикой, чтобы увеличить доход от поместья. Семья возлагала большие надежды на Роберта, своего старшего ребенка. Он родился в 1725 году, у него было пять младших сестер и один младший брат.

Но их старший брат оказался несговорчивым проказником и был исключен из нескольких известных школ. Прирожденный лидер, дерзкий и наглый, он придумывал схемы, чтобы развлечься, и его тянуло к моральной серой зоне общества. Однажды он организовал группу подростков в гангстерскую схему защиты, чтобы вымогать деньги у владельцев магазинов.

Проницательный, самодовольный и язвительный, Клайв обладал талантом чувствовать слабости в других и уверенностью в себе, чтобы действовать в соответствии со своей интуицией, даже когда шансы были против него или наказание за неудачу было крайне суровым. Он также обладал сильным чувством долга и преданности своим товарищам: например, когда директора Ост-Индской компании вручили ему за храбрость ценный церемониальный меч, он отказался принять подарок, если его командир не будет удостоен такой же чести. Чрезвычайно щедрый и свободный в обращении с деньгами, он был человеком, на которого, казалось, не распространялись обычные правила общества. Он следовал своей совести, а с последствиями разбирался позже. Трудно было представить, что этот импульсивный и беззаботный юноша, не задумывающийся о последствиях своих поступков и склонный к сомнительным авантюрам, однажды установит военное и политическое господство английской Ост-Индской компании над значительной частью Индийского субконтинента и заложит основы Британского раджа. Официальные портреты Клайва показывают его в более поздние годы, облаченным в церемониальные регалии сказочно богатого лорда, обремененного ответственностью за поддержание социального положения. В этих портретах нет и намека на ту искру непредсказуемой энергии, которая вдохновляла его на подвиги в юности и завоевала империю для его нанимателей.

В возрасте семнадцати лет Клайв был зачислен родителями в английскую Ост-Индскую компанию, чтобы служить клерком за границей. Было хорошо известно, что таким образом можно сколотить состояние, причем не за счет службы клерком, а за счет множества более теневых или полуофициальных возможностей, которые лежали за пределами узко определенной роли клерка. Выживание было дикой картой. Кораблекрушение, болезнь, несчастье были вполне реальными угрозами, и хотя шансы сойти в могилу раньше времени были меньше, чем в первые дни существования компании, они все равно оставались значительными. Клайв покинул Англию в составе небольшой флотилии кораблей компании с военно-морским эскортом, чтобы проплыть мимо берегов Франции и Испании, и стал свидетелем того, как один из кораблей его сестринского конвоя разбился на скалах у островов Зеленого Мыса. Из прибоя удалось вытащить лишь небольшой отряд выживших. Вскоре после этого его собственный корабль сел на мель у берегов Бразилии. Повреждения были серьезными, но никто не погиб, а корабль пришлось ремонтировать от киля до мачт во время девятимесячной задержки. С возрастом Клайв стал более собранным и не стал тратить это время на пустые развлечения. Он посвятил себя изучению португальского языка и к моменту прибытия в Мадрас 1 июня 174 4 года, почти через полтора года после отъезда из дома, владел им довольно свободно.

К моменту прибытия Клайва английская Ост-Индская компания процветала настолько, что превзошла португальскую и вскоре должна была затмить и голландскую Ост-Индскую компанию. Политическая ситуация в Индии была напряженной, отчасти из-за напряженности в Европе. Во второй половине семнадцатого и в начале восемнадцатого веков в Европе происходила непрерывная череда конфликтов, в которые были вовлечены Швеция, Дания, Франция, Нидерланды, Испания, Португалия, Священная Римская империя, Россия, Польша и Османская империя, бесконечно сменявшие друг друга союзы. Не проходило и нескольких лет, чтобы где-нибудь на континенте не велась война. Голландская республика и Франция находились в состоянии войны с 1672 по 1713 год, и французская торговля пострадала. Но после недавнего мира между Голландией и Францией торговая деятельность расширилась, как и торговая ревность, вражда и конкуренция.

В 1705 году, процарствовав почти полвека, император Великих Моголов Аурангзеб умер в возрасте восьмидесяти восьми лет. Династия Моголов происходила от монголов, захватчиков, которые пришли в Индию из Центральной Азии в шестнадцатом веке. На протяжении всего этого столетия армии Моголов совершали походы и завоевания, постепенно распространяя свою власть на большую часть территории современной Индии, Пакистана и Афганистана. Когда Аурангзеб умер, его империя начала распадаться, поскольку местные правители, страдавшие от его жестокого правления, воспользовались возможностью заявить о своей независимости. Центральная власть ослабевала, и имперское правительство все чаще оказывалось не в состоянии поддерживать мир. Путешествия и торговля все больше зависели от прихотей местных лордов и бандитов, а коррупция разрасталась по мере распада иерархии. "В отсутствие сильного правительства, - пишет Стивен Р. Баун в книге "Самое проклятое изобретение" (A Most Damnable Invention):

Dynamite, Nitrates and the Making of the Modern World", "компании начали вооружаться и содержать небольшие профессиональные постоянные армии, которые они нанимали для местных правителей, чтобы урегулировать региональную борьбу за власть".

После нескольких лет все более ожесточенной борьбы французская компания, которую в то время возглавлял Жозеф Франсуа Дюплеи, попыталась установить контроль над Индией, опираясь на разрушенный фундамент империи Великих Моголов. Историк Генри Додуэлл пишет в книге "Дюплеи и Клайв: Начало империи", "в Европе они [компании] были всего лишь частными корпорациями, в Индии же они были политическими образованиями... Реальный вопрос заключался в том, вступать или не вступать в борьбу, которая определила бы владение Индией, но никто этого не понимал". Сцена была подготовлена к эпическим переменам: от хаоса разваливающейся центральной власти к превосходящим военным технологиям войск компании. Проблемы были всегда. Чтобы обеспечить регулярные поставки селитры, шелка и хлопка, агенты компании стали разбираться в политике региона: как платить или избегать налогов, кого подкупать и к кому обращаться с жалобами. После десятилетий делового присутствия торговцы обзавелись глубокими политическими и социальными связями как в правительстве, так и в ведущих купеческих семьях. Европейские компании были втянуты в местную политику, чтобы защитить торговлю и придать некоторую стабильность своей деятельности. Они также получали определенный доход, сдавая свои корпоративные войска в аренду местным правителям для поддержания мира, что неизбежно втягивало их в борьбу с местными князьями, а также друг с другом.

Торговля и международная политика были слишком связаны друг с другом, чтобы долго оставаться в стороне. Французская компания, в частности, была почти филиалом государства. Она была основана государством, финансировалась государством, и ее дивиденды гарантировались государством. Король и его высокопоставленные министры свободно вмешивались в дела компании и не стеснялись использовать ее для достижения своих внешнеполитических целей. Французская компания была гораздо менее торговой монополией, чем голландская или английская, которые все равно существовали в основном для того, чтобы делать деньги для акционеров, как бы своеобразно и безжалостно они ни шли к этой цели. Одним из обязательств английской компании по сохранению монополии была ежегодная поставка английской короне пятисот тонн селитры по выгодным ценам, иначе ей грозили сокрушительные экспортные пошлины на серебряные слитки - валюту восточной торговли. Таким образом, она покупала свою монополию ежегодным даром дешевой селитры английскому государству. Но английская Ост-Индская компания довольствовалась тем, что спокойно извлекала выгоду из своего завидного монопольного положения и избегала дальнейшего вмешательства в международную политику. Она не находилась под прямым контролем правительства и не испытывала никакого давления в плане оказания помощи в иностранных войнах - вплоть до 1740-х годов, когда директора компании попросили правительство об одолжении: не согласится ли оно послать военные корабли, чтобы очистить индийское побережье от французских судов?

Именно в этот мир, как раз когда события начали накаляться, пришел юный Клайв, даже не представлявший себе своей эпохальной роли в грядущей борьбе. Несмотря на то что Клайв был трудолюбивым парнем, уже в первые годы он разочаровался в своей роли клерка, сидящего за столом. В одном из писем домой он писал: "В последнее время мир кажется очень развращенным, и интерес полностью превалирует над заслугами, особенно на этой службе... Я считал бы себя очень недостойным какой-либо милости, если бы строил свой фундамент только на силе прежнего. Я не сомневаюсь, что вы используете все возможные средства для моего продвижения". Призывая родителей работать над его продвижением, Клайв в итоге сам выбрал гораздо более активную роль в обеспечении своего будущего. Невысокий, болезненный молодой человек, периодически страдавший от депрессии и припадков, он, тем не менее, легко приспособился к своей новой роли человека действия.

Непринужденное нейтралитет между французской и английской компаниями в Южной Индии резко закончился с началом войны за австрийское наследство в 174 году 4 . Английское правительство с готовностью удовлетворило просьбу английской компании о военной помощи со стороны Королевского флота; в конце концов, французская компания была фактически филиалом государства и поэтому должна была быть атакована наравне со всеми остальными объектами. Корабли Королевского флота прибыли в Индию в 1745 году, атаковали и захватили несколько кораблей Французской компании. Вскоре после этого прибыл французский национальный флот, и после серии атак в духе "око за око" (главные торговые центры английской и французской компаний почти столкнулись плечами - Пондишери находился всего в 130 километрах от Мадраса) командующий английским флотом приказал своим кораблям отправиться на север, в Бенгалию, на доработку. В результате форпост компании в Мадрасе остался без защиты. На самом деле у поселения никогда не было настоящих оборонительных сооружений, поскольку расходы на их строительство должны были покрываться за счет прибыли компании, а потому ими пренебрегли. Дюплеи, французский генерал-губернатор в Пондишери, был рад, когда 7 сентября 1746 года французский флот проплыл вдоль побережья на север и начал атаковать Мадрас. Хитрый человек лет пятидесяти, он потерял большую часть своего личного состояния во время предыдущей атаки Королевского флота и жаждал отомстить.

Застава английской Ост-Индской компании в Мадрасе была не только плохо защищена, но и плохо укомплектована. В городе было расквартировано всего около трехсот человек. Это составляло менее четверти численности французских войск, и большинство из них не имело военного образования или опыта. Местный правитель, или наваб, запретил Дюплею нападать на англичан, но у него не было сил, готовых выполнить его приказ. Через два дня форт капитулировал; очевидно, магазины со спиртным были взорваны, и люди, выпив спиртного, отказались сражаться, за что их вряд ли можно винить, ведь им плохо платили и их было намного меньше. Однако в суматохе переговоров о капитуляции молодой клерк Роберт Клайв, "по привычке дубаш [местный переводчик] и в черном", совершил дерзкий побег вместе с несколькими другими англичанами. Они прошли пешком около 150 километров на юг, к последнему форпосту английской компании на побережье, форту Сент-Дэвид. Когда французы атаковали форт Сент-Дэвид, их ждал сюрприз: им противостояло около десяти тысяч солдат - войска наваба. Тем не менее, гораздо меньшие силы французской компании разгромили их, и форт был спасен только благодаря своевременному прибытию флота Королевского флота, возвращавшегося из Бенгалии.

До окончания войны в 1748 году было еще несколько незначительных стычек. Мадрас был возвращен английской компании в рамках мирного урегулирования, но вкус острых ощущений, вызванных кратковременным конфликтом, изменил карьеру Клайва - он больше не мог поддаваться нудной, скучной и предсказуемой рутине клерка. Он попросил сменить место службы.

"Мистер Роберт Клайв, писатель на службе, - докладывал его губернатор в форте Сент-Дэвид, - обладает воинским нравом и участвовал в качестве добровольца в наших последних столкновениях, и по его ходатайству мы присвоили ему звание прапорщика". Клайв, всегда сам себя подбадривавший, заискивал перед начальством, писал директорам компании в Лондон, хвастаясь своей "великой храбростью и отвагой" и прося о повышении. Он получил должность стюарда - потенциально прибыльную должность, которая давала ему комиссионные от продажи всей провизии и продуктов питания для служащих компании в регионе и предоставляла некоторые возможности для частной торговли. Это была хорошая должность для такого молодого и неопытного человека.

С наступлением мира на индийское побережье вновь опустилась унылая жизнь купеческой торговли. Но военные действия навсегда разрушили тот непрочный мир, который был до этого.

Интриги усилились, и конкурирующие компании с подозрением присматривались друг к другу, выискивая последнюю угрозу. Короткий конфликт открыл Клайву нечто чрезвычайно ценное, что не было оценено по достоинству, и что он позже использует с разрушительным эффектом: оружие и подготовка солдат французской и английской компаний значительно превосходили местные силы. Клайв начал видеть компании в новом свете - не просто как безобидных торговцев, а как грозную военную силу. Несмотря на численное превосходство, местные армии были не лучше неуправляемых толп, вооруженных примитивным оружием низкого качества. "В те дни мы были очень невежественны в военном искусстве", - вспоминал Клайв. "Некоторые из инженеров были мастерами теории без практики, и те, похоже, были недостаточно решительны. Были и такие, кто не понимал ни того, ни другого, но обладал достаточным мужеством, чтобы продолжить дело, если бы знал, как его осуществить. Не было ни одного офицера, который бы знал, правильно или неправильно действуют инженеры, пока не наступил слишком поздний сезон и мы не потеряли слишком много людей, чтобы начинать подход снова". Но практика делает свое дело, и Клайв понял, что их собственные войска могут вступить в бой с гораздо большим числом местных солдат и рассчитывать на победу; что, не ставя перед собой такой цели, французская и английская компании стали мощными региональными военными силами, способными осуществлять изменения далеко за пределами торговли. Войска служили интересам компаний, но также стали одним из самых ценных товаров, которые они могли продавать местным правителям, особенно правителям, чьи интересы совпадали с долгосрочными деловыми интересами компаний.

После заключения мира 1748 года большинство сотрудников английской компании, если не считать Клайва, надеялись на продолжение беспрепятственной и прибыльной торговли, которая, в конце концов, и была причиной их пребывания в Индии. Однако у Дюплея и французской компании были другие идеи. Хотя официально между двумя странами был заключен мир, в Индии две их компании должны были воевать. В то время как империя Великих Моголов распадалась, местные князья все больше утверждали свою власть, и к 1740 году многие из них фактически стали независимыми государствами или королевствами. Одним из самых могущественных князей был Асаф Джах, правитель Декана - региона, где расположены Мадрас и Пондишери. Когда Асаф Джа умер в 1748 году, Дюплеи увидел возможность расширить свою власть и влияние. Он начал сговариваться с претендентами на трон и в конце концов сумел поставить у власти своих кандидатов: Салабат Джанг - на трон Декана, а его местный подчиненный и заместитель Чанда Сахиб - в Карнатике, на Коромандельском побережье.

Представители английской компании в Индии оказались в затруднительном положении: их директора в Лондоне требовали торговли и прибыли, а не дорогостоящих военных авантюр, связанных с династическими распрями индийских принцев. Однако действия Дюплея показали, что следование курсу невмешательства и мирной торговли может привести к тому, что французы поставят во главе страны сочувствующих правителей, которые не только будут благосклонны к французской компании, но и смогут побудить ее к полному изгнанию английской компании, в результате чего французская компания станет монополистом. Англичане могут быть вытеснены из Индии французами, как столетием ранее голландцы вытеснили их с Островов пряностей.

Единственным выходом для них была поддержка соперничающего правителя, и вскоре они сговорились посадить на трон Декана своего собственного марионеточного правителя: Мухаммеда Али, младшего сына свергнутого правителя Карнатика. Во время борьбы Клайв возобновил военную службу в звании капитана. Когда объединенные армии Мухаммеда Али и английской компании были осаждены в крепости Тричинополи Чанда Сахибом и его французскими союзниками, был выдвинут план снять осаду, начав атаку на Аркот, столицу Карнатика, которая осталась без обороны, и тем самым вынудить Чанда Сахиба выступить на ее защиту. Клайв умолял дать ему команду - рискованная авантюра, которая оставила бы базы компании в Мадрасе и Форт-Сент-Дэвиде открытыми для нападения и, возможно, открыла бы путь к французскому господству на побережье, если бы план провалился.

Клайв и его скудный отряд из двухсот английских ротных войск и трехсот наемников двинулись в глубь страны через знойные джунгли и засохший кустарник, пересекая реки и пробираясь в горы. Они преодолели трудные сто километров за шесть дней форсированного марша по коварной местности под палящим августовским зноем, а затем еще несколько дней под пронизывающими муссонными ливнями, которые превратили пересохшую пыль в трясину грязи. Шпионы сообщили Клайву, что форт в Аркоте, городе с населением около 100 000 человек, будет защищать тысячная армия, поэтому Клайв был удивлен, обнаружив, что он пуст. Его отряд изможденных и грязных иррегуляров пробирался по грязным узким улочкам, мимо любопытных глаз прохожих и добирался до каменного форта в центре поселения. Гарнизон форта бежал ночью под "совместным влиянием суеверия и трусости", поддавшись слухам, преувеличивающим размеры идущего против них войска. Будучи прирожденным лидером, Клайв немедленно приказал снять французский флаг и развернул тот, который он привез с собой для этого случая: не флаг своей роты или Англии, как можно было ожидать, а вымпел Мухаммеда Али. Город и форт, объявил он, отныне принадлежат законному правителю Карнатика. Он запретил своим людям грабить, брать взятки или принимать "подарки" от жителей в качестве платы за защиту: ему не нужны были другие враги. Даже благоразумный нейтралитет был бы благом, и его вежливое уважение обеспечивало ему хотя бы это.

Теперь Клайв приступил к работе по восстановлению и ремонту обветшалых оборонительных сооружений форта, укрепляя себя против неизбежной контратаки. В течение следующих пятидесяти дней он и его отряд выдерживали тотальную осаду, прежде чем к ним подошли подкрепления. Но во время осады он не бездействовал. Под покровом темноты он совершал молниеносные вылазки во вражеские лагеря, отбивал многочисленные атаки на ворота, подвергался непрекращающемуся снайперскому и артиллерийскому обстрелу, терпел недостаток пищи и несвежей воды. Двое из тех, кто стоял рядом с Клайвом, были убиты взрывом, и только удача уберегла его от подобной участи. Наконец более десяти тысяч солдат под командованием сына Чанда Сахиба Разы окружили форт и разошлись по извилистым, узким улочкам города. Клайв получал медовые взятки и жестокие угрозы, чтобы оставить крепость: большие богатства, свободный проход для его людей; ужасные страдания и мучения, если он откажется. И все же он держался, возможно, подозревая, что условия не будут выполнены, или надеясь на подкрепление из Мадраса или от союзников английской компании. Скорее всего, он держался из чистого упрямства и жесткого чувства чести: он сказал, что возьмет и удержит форт, и так оно и будет, будь прокляты последствия.

В Мадрасе совету доложили, что "Клайв считает себя способным защитить брешь, если враг ее проделает; единственное, чего он опасается, - это падение его людей от усталости; он считает, что не менее 1000 негров и 200 европейцев могут попытаться его спасти, поскольку положение врага прочное и его численность растет с каждым днем". 14 ноября 1748 года, в благоприятный день, начался штурм: это был священный для мусульман день Ашура, траур по мученической смерти внуков пророка Мухаммеда. Многие из солдат атакующей армии были мусульманами, которые верили, что смерть в бою отправит их прямиком в рай. Как только первые лучи солнца забрезжили над горизонтом, к воротам разрушенной крепости устремился целый рой людей, несущих сотни огромных лестниц. В авангарде этой толпы шли десятки бронированных боевых слонов, их огромные головы были закрыты металлическими пластинами для удара.

Успех атакующих казался несомненным, пока Клайв не приказал привести в действие взрывчатку, а его снайперы не продолжили стрелять из винтовок по незадачливым животным. Ревя в агонии и разочаровании, слоны колесами бросились в гущу атакующей пехоты, сшибая и отбрасывая людей в безумном стремлении спастись. Не обращая внимания на летящие пули, атакующие бросились к воротам и перебросили через ров плот с людьми. Клайв направил одну из больших пушек вниз и выстрелил в толпу, заставив людей запаниковать и опрокинуть плот, утопив большинство нападавших. Французский командир и его войска, по-видимому, остались в стороне, наблюдая за бойней и разрушениями, но не оказали никакой помощи. Раза отменил атаку и скрылся в соседнем форте, чтобы обдумать свое поражение. Через несколько часов из Мадраса прибыло подкрепление английской компании в сопровождении нескольких тысяч маратхской кавалерии под командованием Морари Рао, одного из номинальных союзников Мухаммада Али.

Но отдыхать было нельзя. С армией, насчитывающей около тысячи человек и дополненной шестью сотнями маратхских всадников, Клайв перешел в наступление. Он захватил несколько близлежащих фортов, а затем разгромил почти пятитысячную армию Разы, шедшую с подкреплением из французской роты. Ключом к победе стало дезертирство сотен сепаев из армии Разы. В течение следующих нескольких месяцев Клайв продолжал вести свою небольшую армию к ряду побед по всему региону, используя приемы, которые принесут ему еще большую славу в последующие годы и обеспечат его компании огромные богатства и десятки миллионов подданных. Быстрое перемещение по земле и внезапные прямые атаки без колебаний, дополненные подкупом для подрыва слабо лояльных контингентов местных армий, позволили Клайву практически уничтожить власть Французской компании в регионе и обеспечить преемственность Мухаммеда Али на карнатическом троне.

Тем временем в Мадрасе подчиненные Клайва управляли его делами и сколотили ему небольшое состояние. Молодой богатый герой снял комфортабельный дом и с головой погрузился в светскую жизнь небольшого поселения. Среди них было знакомство с юной сестрой одного из его друзей, Маргарет Маскелайн, недавно приехавшей из Англии. Маргарет было семнадцать, а Роберту уже двадцать восемь. Они поженились за несколько недель до отъезда в Англию в феврале 1753 года. Культурная, красивая и обаятельная, она, похоже, не была партнером своего мужа в его махинациях и дерзких подвигах. Один из биографов Клайва сообщал, что "Клайв всегда был ласков с Маргарет и, по-видимому, верен ей, хотя нет никаких свидетельств того, что он когда-либо советовался с ней о своих планах или что она оказывала какое-либо влияние на его действия". Они оставались вместе до конца его жизни.

Клайв оставил после себя компанию, которая была грозной военной силой в Южной Индии. Даже на этом этапе своей карьеры, во время долгого плавания домой, он уже работал над созданием своей героической легенды. Когда он не был занят ухаживаниями за своей новой невестой, он глубоко беседовал с Робертом Ормом, своим товарищем и впоследствии агиографом, обсуждая детали своих многочисленных сражений, триумфов, героизма, азартных игр, близких встреч и спасения от смерти. Орм готовил историю подвигов английской Ост-Индской компании в Индии. Клайв был среднего роста, не особенно красив, с маленькими глазами, курносым носом и квадратным лицом, и ему потребовалось бы немного усилий, чтобы вылепить из него героя. Он инстинктивно понимал, что для достижения вершины своих диких амбиций ему потребуется нечто большее, чем просто подвиги.

Поступки - это хорошо, даже необходимо, но для достижения цели ему понадобится легенда и, что не менее важно в Англии XVIII века, - состояние.

Когда в Европе наступил мир, рассказы о героических действиях Клайва в интересах английской компании в Индии вскоре получили широкое распространение. Клайв стал знаменит. По словам одного из индийских губернаторов, он заслужил репутацию "известного непобедимого". Премьер-министр Уильям Питт Старший называл его "генералом, рожденным небесами". Но, несмотря на удачу и национальное признание, болезни преследовали Клайва. Скудная пища, застойная вода, бессонные ночи, пулевое ранение, жизнь под открытым небом в палящую жару и проливные дожди во время форсированных маршей, не говоря уже о стрессе, связанном с битвами и командованием, - все это, безусловно, не могло не сказаться на человеке, и Клайв не стал исключением. Его мучили усталость, лихорадка и боли в животе, вероятно, малярия и дизентерия, а возможно, и другие недуги. Среди соотечественников он приобрел репутацию угрюмого человека, страдающего от приступов мрачной депрессии, во время которых он размышлял о самоубийстве и которые чередовались с периодами ярости и неугомонной энергии. В то же время историки обнаружили записи, свидетельствующие о том, что он был спокойным и ответственным. Некоторые предполагают, что Клайв был маниакально-депрессивным или биполярным. Эти болезни и депрессии сопровождали его до конца жизни, повторяясь после периодов сильного напряжения, стресса и бешеной активности. Он начал употреблять опиум, чтобы облегчить боль в периоды депрессии.

Клайв и Маргарет купили большое поместье в Англии и зажили спокойной жизнью, пока он восстанавливал силы после пребывания в Индии. В марте 1754 года Маргарет родила их первого ребенка, Эдварда, и Клайв заключил соглашение с компанией о возвращении в Индию, как только поправится. В это же время по непонятным причинам он решил попытаться получить место в парламенте. По обычаям той эпохи он потратил почти пять тысяч фунтов на взятки, но проиграл конкурс (а также около восьмой части своего немалого состояния) по формальным причинам. Затем он подписал контракт с компанией на должность заместителя губернатора в форте Сент-Дэвид на пять лет с оговоркой, что он станет губернатором Мадраса, когда действующий губернатор умрет или уйдет в отставку. В апреле 1755 года Клайв и Маргарет сели на корабль, чтобы отправиться в долгое путешествие обратно в Индию. Однако прежде чем он добрался до места назначения в восточной Индии, его корабль остановился в Бомбее на западном побережье. Клайв снова отправился в бой, помогая захватить форт, удерживаемый пиратами. Он также сразу же погрузился в политику, интриги и борьбу за власть, которая все больше распространялась по Индии.

Клайв и его свита прибыли в форт Сент-Дэвид и узнали потенциально катастрофические новости: французская компания продолжала свои политические махинации, чтобы заискивать перед местными правителями во внутренних районах страны (соглашение между двумя компаниями предусматривало, что они будут воздерживаться от политического участия на Коромандельском побережье - регионе предыдущих побед Клайва). Мало того, старый наваб Бенгалии умер, и его внук, Сурадж-уд-Доулах, унаследовал должность и незамедлительно напал на английскую компанию в городе Касимбазар. Высокомерные английские фактории оскорбили Сурадж-уд-Доулаха и оспорили его власть, возможно, даже поддержали претендента на трон или, по крайней мере, предоставили ему убежище в своем форте в Калькутте. Они также начали работать над укреплением своего форта, как бы предвидя действия.

Жестокий и неуверенный в себе, молодой наваб не мог принять этот вызов своей власти, не рискуя потерять уважение. До него доходили слухи о войне из Европы, и в его войсках обучалось много солдат французской роты. В июне 1756 года, когда английские торговцы отказались прекратить укрепление Калькутты и выдать предателя, наваб во главе большой армии, обученной французами, атаковал и захватил форт английской компании в Калькутте. Калькутта была одним из самых ценных поселений компании, процветающим торговым центром, славившимся своим хлопком и селитрой. Вступив в город, Сурадж-уд-Доула, по-видимому, заметил, что "англичане, должно быть, глупцы, раз вынудили его изгнать их из такого прекрасного города". Как и Карнатик, Бенгалия была провинцией империи Великих Моголов, и новый наваб, сохраняя фасад верности, на самом деле отстаивал свою независимость, готовясь к тому времени, когда в Дели не будет императора Моголов.

В то же время по Мадрасу ходили слухи, что из Франции в поселение французской компании в Пондичерри отправился мощный французский национальный флот из девятнадцати линейных кораблей, на борту которых находились тысячи солдат. Конечная цель флота была неизвестна. Если слухи были правдивы, то какая могла быть причина, кроме как нападение на английскую компанию? Англичанам в форте Сент-Дэвид не давал покоя и другой фантастический слух, который оказался одним из самых живучих мифов Британской Индии: "Черный

Дыра в Калькутте. Захватив форт английской компании, Сурадж-уд-Доула приказал сбросить 146 англичан в яму шириной всего пять с половиной метров и длиной четыре метра, где воздух поступал только через крошечные зарешеченные отверстия. В пышущей жаром яме десятки людей погибли, раздавленные своими товарищами. Историки пришли к выводу, что, вероятно, погибла лишь половина этого числа и что наваб, скорее всего, не несет за это прямой ответственности. Правда это или нет, но история о "Черной дыре" Калькутты получила широкую известность как пример вероломства, варварства и жестокости навабов и индийского правления в целом, а также послужила впоследствии оправданием для британцев как "цивилизаторов".

Клайв практически умолял спасти Калькутту. Разгуливая по форту Сент-Дэвид, взбешенный и встревоженный, он написал письмо совету директоров в Лондоне, в котором утверждал, что "потеря Калькутты сопряжена с величайшими убытками для компании и самыми варварскими и жестокими обстоятельствами для бедных жителей". Он возглавил карательный отряд, и это назначение вызвало недовольство некоторых, поскольку его считали всего лишь солдатом "компании", а не профессиональным офицером национальных вооруженных сил - совет компании в Мадрасе выбрал его вместо полковника Джона Олдеркрона, который командовал национальными войсками, находившимися в городе. Олдеркрон, обидчивый и гордый человек, препирался и сеял зависть между профессиональными солдатами и матросами и служащими компании. Очевидно, что Клайв и Олдеркрон не могли работать вместе, и ссоры едва не привели к потерям в последующие годы. Наживать врагов в собственных рядах было тем, в чем Клайв, похоже, был особенно хорош. Он мог быть хвастливым и высокомерным и часто перехватывал внимание у других. Он не обращал внимания на дипломатию по отношению к своим соотечественникам, занимавшим высокие посты, и это преследовало его много лет спустя.

В письме директорам в Лондоне Клайв уверенно предсказывал свою победу и утверждал, что не будет удовлетворен

"только с повторным захватом Калькутты, и что владения Компании в этих краях будут приведены в лучшее и более прочное состояние, чем когда-либо". Он утверждал, что "вернет Калькутту и потери, права и привилегии Компании". В Мадрасе он получил инструкции, которые, должно быть, доставили ему большое облегчение своей расплывчатостью и свободой личного усмотрения:

"Применяйте такие меры, которые, по вашему мнению, будут наиболее благоприятны для блага Компании", - было сказано ему. Клайв отплыл в декабре 1756 года на пяти кораблях Королевского флота, хорошо вооруженных линейных кораблях под командованием адмирала Чарльза Уотсона, трех военных кораблях Компании и еще нескольких небольших судах, перевозивших около двухсот солдат, включая пехоту, артиллеристов и почти тысячу местных отрядов сепаев и работников общего лагеря. "Эта экспедиция, если она будет успешной, может позволить мне совершить великие дела", - писал Клайв своему отцу. "Это, безусловно, самое грандиозное из моих начинаний. Я отправляюсь с большими силами и огромным авторитетом".

Прежде чем начать атаку, Клайв перегруппировал свои силы и отправил высокомерное, но официальное письмо навабу, в котором говорилось, что "мы уже десять лет постоянно сражаемся, и Богу Всемогущему угодно, чтобы я добился успеха". Затем он перешел в наступление, взял несколько небольших крепостей и понес тяжелые потери, после чего вместе со своими людьми двинулся на Калькутту и триумфально вошел в город 2 января 1757 года. Месяц спустя он защищал его от могущественной армии наваба, которая пыталась вновь захватить город. Сообщалось, что армия наваба состояла из двухсот всадников и тридцати тысяч пехотинцев. Даже если учесть вероятное преувеличение, это была сила, которая превосходила отряд Клайва в несколько тысяч человек. Тем не менее Клайв приказал своим людям атаковать 5 февраля и разгромил великую, но растерянную армию, отправив лошадей и слонов в паническое бегство в их собственные ряды, которые в ужасе ломались и разбегались.

Впоследствии Клайв писал отцу: "Наш успех был очень велик... мы убили 1300 человек и 5-6 сотен лошадей с 4 слонами. Этот удар заставил наваба бежать и заключить мир, очень почетный и выгодный для дел Компании". Но город Калькутта лежал в руинах, был полностью осквернен - здания сожжены, деревья вырублены. Стоимость ущерба оценивалась более чем в два миллиона фунтов стерлингов.

Мир был недолгим. Великая армия Сурадж-уд-Доулаха не была разбита, а лишь рассеяна. Получив от своих французских союзников известие о войне в Европе - войне, начавшейся в мае 1756 года, - наваб укрепил свой союз и приготовился продолжить борьбу с Клайвом. Клайв тем временем тоже получил известие о начале так называемой Семилетней войны в Европе. Таким образом, борьба за Калькутту была уже не просто корпоративной битвой, а продолжением более масштабного европейского конфликта. Соответственно, Клайв счел себя вправе, а возможно, и обязанным направить свою армию вверх по реке и под прикрытием нескольких боевых кораблей Королевского флота, которые заставили замолчать французские артиллерийские орудия в Чандернагоре, атаковать укрепленный французский торговый форпост в марте.

Клайв снова взял под свое командование часть королевских войск, поскольку его корпоративная армия была слишком мала - это стало началом смешения частных и государственных интересов, которое впоследствии стало характерно для Ост-Индской компании. Он прозорливо распознал возможность конфликта интересов в будущем: "Для службы было бы лучше, - писал он, - если бы они никогда не приезжали, и у меня было бы столько же Компанийцев в их комнате". Конечно, это были солдаты его нации, но они не были солдатами его роты. Приходилось полагаться на них, более того, даже наличие их в Индии мутило воду в командовании. Он никогда не сможет полностью контролировать их, и они никогда не будут уважать его так, как уважали бы обычных офицеров. На самом деле их присутствие открывало великую дверь компромисса и вводило в мир Клайва высшую власть, которая уменьшала его собственную власть из-за безмерности и неподатливости древних иерархий и источников социальной власти, которые она вводила.

Несмотря на отсутствие немедленной личной или корпоративной прибыли, которая могла бы покрыть или компенсировать значительные расходы на нападение Клайва на французские аванпосты, это нападение, безусловно, стало серьезным ударом по основному конкуренту компании в Индии. Это признал и сам Клайв, заявив со свойственным ему отсутствием скромности, что он нанес "невыразимый удар по Французской компании повсюду". Когда новость дошла до Лондона, акции английской компании взлетели на 12 процентов. Английская Ост-Индская компания стояла на пороге своей самой большой победы и самой большой прибыли. А Клайв, отправивший многочисленные письма лондонским директорам, в которых рассказывал о своем героизме, подвигах и непреходящем долге и преданности компании, снова был выдвинут в качестве инструмента завоевания.

Битва при Плассее стала поворотным пунктом в мировой истории. На первый взгляд, это было простое дело, хотя известные подробности туманны и их трудно отделить от мифов, возникших после него. Через три месяца после поражения французов при Чандернагоре наваб Сурадж-уд-Доула собрал свою разрозненную армию, пополнил ее сильным французским контингентом и двинулся к Калькутте.

По словам агиографа Клайва Роберта Орме, Клайв был "удивлен их многочисленным, великолепным и воинственным видом".

Это можно считать преуменьшением, поскольку то, что он увидел перед собой, было чем-то вроде кошмара. Всего армия насчитывала около пятидесяти тысяч человек и включала до восемнадцати тысяч кавалерии, тяжелую артиллерию и контингент бронированных боевых слонов, задрапированных алой тканью. Эти силы величественно расположились на равнине, покрытой джунглями и мангровыми зарослями, известной как Пласси, примерно в двенадцати километрах к северу от Калькутты. Сотни штандартов развевались на ветру, а барабаны громко били, когда толпы людей выстраивались в дивизии. Эти войска, находившиеся под французской опекой, оказались более дисциплинированными, чем все индийские орды, с которыми Клайву доводилось сталкиваться. Его войска состояли из чуть более тысячи европейских солдат и пехоты, насчитывавшей около 2 200 сепаев и несколько небольших пушек. У него совсем не было кавалерии. Поражение казалось предрешенным. Однако Клайв прекрасно понимал как сильные и слабые стороны своих войск, так и слабости противостоящих полчищ. Он играл на то, что огромные силы, расставленные по равнине, окажутся недисциплинированными и, возможно, даже нелояльными; что им будут плохо платить, плохо снабжать, плохо командовать и плохо организовывать. С другой стороны, его преимущество заключалось в том, что его армия была достаточно мала, чтобы он мог лично командовать ею, используя все преимущества своей репутации уверенного победителя и уверенности своих солдат в том, что если они побегут, то все погибнут.

Тем не менее, шансы в этот день, казалось, были не в пользу Клайва. Он колебался, созвал военный совет, чтобы обсудить возможные варианты, размышляя, "будет ли в нашей нынешней ситуации, без помощи и своими силами, благоразумно напасть на наваба, или же нам следует подождать, пока к нам не присоединится какая-нибудь страна?". Вероятно, он ждал результатов своих интриг с высокопоставленными лидерами в армии наваба. По одной из известных версий, Клайв получил письмо от одного из доверенных лиц наваба по имени Мир Джафар, а затем, прочитав его, в раздумье прогуливался в тени гигантских деревьев, прежде чем принять решение. 21 июня пошел сильный дождь, и когда на следующий день взошло солнце, Клайв начал действовать - действовать дерзко, решительно, безрассудно. Возможно, он боялся не оправдать свою репутацию или не соответствовать той судьбе, которую он себе наметил. Как бы то ни было, он напал.

Неожиданный ход ошеломил наваба, и его войска просто наблюдали за тем, как войска Клайва продвигаются вперед и закрепляются в мангровых зарослях. 23 июня войска вступили в бой, но ничего особенного не произошло, кроме того, что маленькие пушки Клайва взорвали и убили сотни пехотинцев - до того момента, которого Клайв ждал: дезертирства значительной части армии наваба, возглавляемой вероломным Мир Джафаром. Клайв обещал ему большие почести в случае успеха английской компании. Пока наваб наступал, Джафар отступал. Пушки Клайва обстреливали французские войска, которые медленно продвигались вперед. Затем, как и предсказывал Клайв, слоны отказались идти под пулеметным огнем. Они запаниковали, французы отошли от боя, а кавалерия выстояла, когда ее командир был застрелен, что подорвало их боевой дух. Во второй половине дня поле боя залил ливень, сверкали молнии и гремел гром - событие, которое Клайв предвидел; он приказал своим людям укрыть боеприпасы и оружие.

Пушки наваба и его французская артиллерия были насквозь пропитаны.

Полагая, что и Клайв тоже, пехота пошла вперед. Их продвижение замедлилось, а затем остановилось под градом пуль. Внезапно Клайв приказал броситься в штыковую атаку. Пехота развернулась и побежала, бросая все на своем пути, оставляя лагерь, убитых и раненых, припасы, оружие, снаряжение и провизию. Это превратилось в полный разгром.

На забавной и неточной картине битвы изображен героический Клайв в авангарде своей армии, верхом на скачущем коне, смело призывающий своих людей к победе на поле боя, заваленном остатками унизительного бегства наваба. Со стороны наваба погибло всего несколько сотен человек, а со стороны компании - всего несколько. Это была не военная победа, а победа случая, предательства и дипломатии. Клайв, однако, заявил о ней как о превосходной военной победе и провозгласил себя великим полководцем. Подобное бахвальство начинало раздражать людей - претендовать на все большую долю славы для себя, почти не признавая вклада других и не признавая важной роли судьбы или удачи.

Военные трофеи для Клайва и компании были огромны. Согласно заранее достигнутой договоренности, Клайв посадил на трон вероломного Мир Джафара. Войдя в роскошные покои в одном из главных дворцов наваба, Клайв увидел, что заговорщики сгрудились вокруг Мир-Джафара; никто из них не сел на трон, пока Клайв любезно не указал Мир-Джафару, что теперь ему пора занять свое место. Затем Клайв протянул новому навабу горсть золотых монет в знак уважения и покорности.

Мир Джафар пожаловал Клайву джагир, или земельный надел, со всеми его доходами, на все земли вокруг Калькутты. Джагир приносил 27 000 фунтов в год - средства, собранные с местного населения и выплачиваемые Клайву в виде арендной платы от компании. Помимо ежегодного джагира, Клайв также владел примерно 300 000 фунтов награбленной добычи, или "подарков" за свои услуги. Другие выплаты Мир Джафара за обеспечение своего положения были столь же ошеломляющими: 160 000 фунтов лично Клайву, еще около 500 000 фунтов для распределения между армией и флотом компании, дополнительные подарки на десятки тысяч фунтов каждому многим другим чиновникам компании и постоянная ежегодная плата в размере 100 000 фунтов компании для покрытия военных расходов. В ноябре 1758 года директора компании в Лондоне назначили Клайва губернатором Бенгалии. Теперь он был еще и землевладельцем, своего рода феодалом, управляющим самым прибыльным торговым центром компании. Подобное соглашение не было чем-то необычным. Другие люди, конечно, делали состояния на подобных соглашениях, но Клайв не имел себе равных и впоследствии столкнулся с проблемами. Какое право он имел накапливать такое богатство, выполняя свои обязанности служащего компании, особенно когда в некоторых сражениях принимали участие британские национальные войска?

На этом борьба Клайва не закончилась. В течение следующих нескольких лет он метался по стране, подавляя восстания и закрепляя завоевания компании. В этой непрекращающейся войне между французами, англичанами и даже голландцами их компании уже не использовали свои скудные силы для пополнения армий местных правителей, а вступили в борьбу полностью самостоятельно. Английская компания не могла активно работать над изменением местной политики и оставалась лишь торговым предприятием. "Либо все должны воздерживаться от вмешательства в индийскую политику, - пишет Майкл Эдвардес в книге "Клайв: The Heaven-Born General", - невозможное событие после Плесси, - либо один должен помешать другому стать "деревенской державой". . . Для британцев укрепление своего положения в качестве "державы" и низведение голландцев и французов до простого торгового статуса шли рука об руку".

Благодаря многочисленным военным и политическим победам Клайва, компания должна была стать одной из сильнейших держав в Индии.

Историк Джеймс П. Лоуфорд в книге "Клайв: Proconsul of India", отмечает, что Клайв теперь был "солдатом-государственником, который рассматривал битву не как самоцель, а лишь как один из аспектов политики достижения политической цели". Компания создала Бенгалию как свой основной опорный пункт и семя, из которого Британская Индия должна была неуклонно расти. Завоевав Бенгалию, компания контролировала доступ к бенгальской селитре, крупнейшему источнику самого важного военного ингредиента в мире, и при ней, а затем и при британском правительстве, селитра была полностью отрезана от враждебных стран во время войны. Первыми это почувствовали французы. Внезапная и неожиданная потеря Францией индийской селитры в 1758 году и ее вынужденная зависимость от низкокачественного отечественного пороха были названы историками ключевыми факторами, побудившими французов заключить мир в 1763 году, положив конец Семилетней войне. Отныне французской компании разрешалось торговать на некоторых заводах, но никогда больше не разрешалось принимать войска.

Но не все было благополучно. Как отметил Филип Лоусон в книге "Ост-Индская компания: A History, "торговый мандат, который определял существование Компании с семнадцатого века, распался. Там, где раньше господствовала торговля, теперь появилась территориальная и политическая власть в Индии со всеми вытекающими отсюда трудностями для Компании". Этим чувствам вторил современный наблюдатель Джон Николлс в своих "Воспоминаниях и размышлениях", опубликованных в 1822 году: "Эта империя была приобретена Компанией купцов; и они сохранили характер исключительного торговца, после того как приняли на себя полномочия суверена... Суверен и торговец - понятия несовместимые". Компания начала сталкиваться с обязанностями, к которым она была плохо подготовлена как торговая корпорация. Победы Клайва дали ей начало империи, которой нужно было управлять, но как управлять? Даже Клайв, похоже, осознавал огромность новых обязанностей компании, а возможно, и растущий конфликт интересов. В письме Уильяму Питту в 1759 году Клайв заметил: "Но столь большой суверенитет может оказаться слишком дорогим объектом для меркантильной компании; и есть опасения, что они не смогут сами, без помощи нации, поддерживать столь широкое господство". Началась коррупция, поскольку офицеры, командиры и торговцы компании, обладая почти абсолютной властью, превратились в алчных грабителей. Богатство миллионов индейцев медленно утекало, чтобы незаметно наполнить карманы жадных и алчных чиновников и служащих компании.

Приобретение Британией зарождающейся империи в Бенгалии оказалось гораздо более дорогостоящим и сложным, чем можно было себе представить. Действительно, первоначальное торжество и взлет цен на акции, последовавшие за известием о победе Клайва при Плассее, вскоре были омрачены последующими событиями, поскольку, вернувшись в Англию в 1760 году, Клайв оставил в Индии нестабильную и неустойчивую политическую ситуацию. Продолжающаяся борьба между различными национальными компаниями в Индии отражала национальную борьбу в Европе. Эта борьба, разыгрывавшаяся на фоне упадка и развала империи Великих Моголов, возможно, делала неизбежным тот факт, что какая бы компания ни победила, ей придется продолжать расширяться и уничтожать всех своих конкурентов или рисковать быть уничтоженной самой в случае неудачи. Английская Ост-Индская компания потеряла контроль над своей судьбой.

После четырех изнурительных лет войн с французами и голландцами и попыток установить стабильность в хаосе, грозившем охватить часть Индии, Клайв решил вернуться в Англию, чтобы отдохнуть. Ему было уже тридцать пять лет.

Его годовой джагир был больше, чем весь первоначальный капитал английской Ост-Индской компании, когда она была основана в 1600 году.

По иронии судьбы, поскольку его личное состояние было столь велико, Клайв не рискнул перевозить его в Лондон самостоятельно; он также не решился воспользоваться услугами своей собственной компании. Вместо этого он прибегнул к услугам огромной голландской Ост-Индской компании "Вок", которая выступала в роли своеобразного обменного банка, депонируя суммы в Индии и получая за них кредит в Англии. Теперь он был одним из самых состоятельных людей в Англии, стране, где огромное богатство было сосредоточено в руках немногих привилегированных аристократов. Свое возвращение в 1760 году Клайв отметил демонстрацией своих богатств. Он купил множество больших домов и роскошных поместий для своей семьи, разбрасывая деньги по земле, как будто его богатство было безграничным, что для него, в сущности, так и было. Он был приглашен на королевскую аудиенцию и встретился с королем Георгом iii; ему было даровано пэрство в Ирландии, после чего он стал известен как барон Клайв из Пласси; он был избран в Палату общин (чтобы иметь возможность влиять на политические события в Индии). Некоторые из его друзей тоже были избраны - деньги не волновали одного из самых богатых людей в стране. Он также получил почетную степень в Оксфорде. Однако барон Клайв ссорился с влиятельными людьми в парламенте, вызывая их вражду, зависть и даже ненависть. Создавая зрелища своей пышной и показной демонстрацией богатства, он стал карикатурно называться чванливым "набобом" - уничижительное название индийского правителя, которое прилагалось к любому торговцу с огромным состоянием и претензиями на аристократизм.

Клайв начал долгий и опасный спор с председателем правления Английской Ост-Индской компании Лоуренсом Суливаном и другими членами совета директоров компании. Суливан возмутился тем, что Клайв предложил Питту направлять доходы от Бенгалии правительству, а не компании. Он угрожал помешать Клайву получать доходы от его земельных владений - джагиров - в окрестностях Калькутты. Хотя наваб передал джагир лично Клайву, компания не проголосовала за официальное утверждение его прав на него. Несмотря на свое астрономическое богатство, Клайв нуждался в ежегодной выплате джагира в размере 27 000 фунтов стерлингов, чтобы поддерживать свой экстравагантный образ жизни. "Моя будущая власть, мое величие, - писал он, - все зависит от получения денег джагира". Деньги и уважение, вызванное их обильной демонстрацией в Британии XVIII века, были важным ингредиентом в формировании образа Клайва. В 1763 году Клайв собрал все свои ресурсы, чтобы сместить Суливана, но председатель выиграл перевыборы и сразу же попытался заблокировать получение Клайвом джагирских денег. Последовала судебная тяжба, и Клайв попытался использовать свое влияние в правительстве, чтобы заставить компанию заплатить ему. В то же время он писал письма императору Великих Моголов Шах-Аламу ii, бумажному правителю Индии, чтобы получить подтверждение своего долга.

Пока Клайв тратил время на эти досадные дрязги, проблемы компании в Индии становились все серьезнее. Совет компании в Калькутте заменил Мир Джафара, которого Клайв посадил на трон, новым навабом "надлежащим и публичным образом, чтобы он и страна видели, что он получает свое управление от Компании", и начал вымогать у территории все большие суммы в обмен на свою роль кингмейкера. Но даже самая богатая провинция Индии имела предел своему богатству. В конце концов император Великих Моголов и другие местные князья подняли армии против компании, пытаясь уничтожить английскую компанию.

Стоимость войн росла, отнимая все большую долю прибыли. И не все сражения были в пользу войск компании.

Ситуация вновь стала непростой: конечно, французы потерпели поражение, но могут ли местные, возможно, более законные правители сместить компанию с ее золотой высоты? Акции компании резко упали. Британское правительство опасалось за упущенные налоговые поступления и снижение международного престижа. Возможно, герой Пласси сможет переломить ситуацию?

Клайв и его сторонники, конечно, так и думали, но только при условии, что Суливан будет смещен, а джагир Клайва подтвержден на десять лет. Пайщики пошли навстречу, поставили Клайва во главе трех тысяч дополнительных войск и предоставили ему дополнительные полномочия в Бенгалии: он должен был делить власть только с советом из четырех человек, а выбор четырех советников оставался на его усмотрение. Скучая и ссорясь в Англии, Клайв жаждал триумфального возвращения в Индию: там интриги, войны и высокие ставки делали жизненные авантюры гораздо интереснее, чем общение с пастообразными бюрократами и политиками в туманной Англии, где его борьба казалась раздражающей и бессмысленной. В Индии он снова станет человеком действия, вершителем судеб в месте, где происходят великие события, преображающие мир, а не просто еще одним препирающимся членом политического класса Англии.

Клайв отплыл в Калькутту в 1765 году, прибыв туда, чтобы услышать шокирующую новость о том, что майор Гектор Манро одержал фантастическую для компании победу: он разбил объединенные силы мятежного наваба, соседнего принца в Оудхе и титулованного императора Шаха Алама ii. Армии Мунро продолжали наступать. Клайв чувствовал, что компания зашла слишком далеко для торгового предприятия и что ее операции в Бенгалии были беспорядочными. По его мнению, это была слишком большая авантюра, слишком рискованно и опасно продолжать поход на Дели, как испанские конкистадоры. Хаос угрожал Северной Индии. Клайв отдал приказ остановить продвижение армии компании на Дели и отозвал войска. Он вернул земли правителю Оудха. "Идти дальше, - писал он в Лондон, - это, на мой взгляд, настолько экстравагантно амбициозная и абсурдная схема, что ни один губернатор и совет в здравом уме не смогут ее принять, если только вся система интересов Компании не будет сначала полностью переделана". Похоже, он начал предвидеть проблемы, которые вскоре возникнут в результате военных авантюр Компании в Индии. Людей, способных взять на себя управление таким огромным количеством людей, во много раз превышающим население Англии, просто не существовало. Завоевания, понимал Клайв, должны осуществляться при сговоре и покорности местных правителей, даже если эти правители больше не будут иметь реальной власти, кроме компании, которая посадила их на трон и имела возможность отстранить их от власти, если их поведение и действия не будут устраивать. Компания могла быть всемогущей, но необходимо было поддерживать видимость легитимности.

12 августа 1765 года Клайв встретился с императором Шахом Аламом II и провел поспешную церемонию в непринужденной обстановке за обеденным столом в передвижной командной палатке Клайва. Император, черкнув пером, вручил компании "фирман от короля Шаха Аалума, предоставляющий компании владения Бенгалии, Бехара и Ориссы, 1765 год". С этой официальной властью над почти тридцатью миллионами людей компания стала имперской державой - началом британского правления в Индии. "Мы понимаем, что с момента приобретения деванов власть, ранее принадлежавшая субаху этих провинций, полностью, фактически, перешла к Ост-Индской компании. У него не осталось ничего, кроме имени и тени власти", - писал Клайв своим директорам в Лондоне. "Однако это имя", - отметил он, - "эта тень, которую мы, похоже, должны почитать". Он нехарактерно вел себя как государственный деятель, а не как грабитель-варвар или конкистадор - в конце концов, он нажил огромное состояние, делая то, что теперь пытался помешать другим делать после него.

Частная жадность, безграничные амбиции и изменчивая мораль привели компанию к успеху в завоевании Бенгалии, но эти качества уже не годились для управления этой территорией.

Клайв был умным и проницательным человеком, не лишенным чести и чувства долга; он знал, что корпоративная культура подорвет и разрушит позолоченное положение компании, если ее не изменить. От немедленных перемен зависела ее долгосрочная прибыль. Это будет нелегко: бросить вызов укоренившимся устоям, разрушить мечты о власти и богатстве среди группы людей, для которых эти вещи были главной причиной их пребывания в Индии - шанс перепрыгнуть социальные и материальные границы и вернуться в Англию намного выше своего прежнего положения, возможность, недоступная ни при каких других условиях. Вероятно, Клайв вызовет негодование и сопротивление как лицемер.

Тем не менее он занялся улучшением гражданской администрации: он запретил офицерам компании принимать "подарки" - взятки или другие формы взяточничества - несмотря на то, что сам получил в дар джагир, который еще долгие годы пополнял его состояние; он повысил зарплаты; он попытался ограничить монополию компании, чтобы не зажать и не задушить местную экономику; Он ввел пенсионный фонд для армии компании и пополнил его значительным собственным пожертвованием; он реорганизовал и упорядочил армию, искоренив коррупцию там, где это было возможно, и создав три отдельные бригады, каждая из которых обладала достаточной силой, чтобы противостоять любой другой армии, собранной индийским принцем.

Непокорных офицеров, оспаривавших реформы Клайва, арестовывали, сажали на корабли и возвращали в Англию. Клайв увольнял несогласных с ним людей и отбирал у них разрешения на беспошлинную торговлю. Он не был деликатен в том, как он проводил свои быстрые и драматические изменения, и, казалось, его не волновало, как его воспринимают - теперь это было частью его долга, и он должен был довести его до конца. Один из членов его собственного совета был настолько поражен его диктатом, что написал: "Клайв - действительно наш король. Его слово - закон, и он смеется над противоречиями". Но работа утомила Клайва и подорвала его здоровье. Подавленный и больной, он отбыл на родину в феврале 1767 года, проведя в Индии всего двадцать два месяца и оставив много недоделанной работы. Коррупция была лишь слегка приглушена, а возможно, и вовсе вытеснена из поля зрения.

Всегда свободный от самоуверенности, КЛИВ писал своему другу и агиографу Роберту Орму в 1767 году, за год до того, как он в последний раз покинул Индию, что "Фортуна, похоже, намерена сопровождать меня до последнего; Все цели, все желания близки к полному исполнению, и я достиг вершины всего, к чему стремился, утверждая, что Компания, несмотря на всю зависть, злобу, раздоры и обиды, признает, что стала самой богатой компанией в мире благодаря битве при Плассее." Но вскоре ему пришлось пожалеть о своем прежнем оптимизме.

Клайв совершил великие дела, и он знал это. Тем не менее он хотел, чтобы об этом знали и другие, и все еще работал над созданием мифа о своем величии и судьбе, о человеке, защищенном провидением, не подозревая, что его вот-вот разрушат недоброжелатели, завидующие его стремительному взлету. Клайв был озабочен тем, чтобы управлять своим имиджем - возможно, для того, чтобы оправдать свое невероятное богатство. Конечно, он понимал, что сказки, которые плел Орм, не совсем правдивы, но он хотел от жизни многого, и участие в небольшом искажении правды казалось ему безобидным. Однако при этом Клайв никогда не беспокоился о том, что попирает чаяния других: он мог подняться, как комета, - метеоритная, яркая и быстрая, преодолевающая жесткие границы, разделяющие и упорядочивающие британское общество, - но он исключал такую же траекторию для других.

Он разозлил людей, которых превзошел, и тех, чье состояние было подорвано его попытками ограничить коррупцию. Он злил людей, потому что был высокомерен и откровенен. Многие хотели бы увидеть его падение.

Когда Клайв прибыл в Лондон, он был нездоров. Описывая себя как "больного и слабого", он, вероятно, страдал от сочетания болезней, приобретенных в Индии, которые, вероятно, включали малярию, желчные камни и неизвестную "нервную жалобу", а также периодические приступы депрессии. Он занимался самолечением с помощью опиума. Раздражительный и вспыльчивый, он не сразу освоился в своей прежней жизни барона Клайва. Он отдалил от себя некоторых из своих давних товарищей, после чего отправился в Европу на девять месяцев путешествий и восстановления сил и вернулся в Лондон в конце 1768 года. По прибытии он снова оказался втянут в политику компании и страны. Вокруг него кружились его личные, политические и деловые враги. Люди, которых он обидел, оскорбил, помешал и бросил вызов, ждали своего часа.

В Индии стало очевидно, что компания не способна управлять своими огромными новыми территориями. Постепенно вживаясь в роль правительства, она не могла избавиться от своего изначального менталитета захватчика, ориентированного на собственные интересы. Компания получила доступ к невероятным сокровищам в виде налогов, но у нее появились и обязанности - эти доходы нельзя было, как хотели некоторые, выкачивать из Бенгалии в виде прибыли. Управление страной, как запоздало поняла компания, не является выгодным предприятием для акционеров. Налоги в Бенгалии выросли на 20 процентов, что легло непосильным бременем на местное население. Большая часть собранных средств расхищалась коррумпированными чиновниками компании и местными властями; они ни в коем случае не направлялись на благо бенгальцев. Это была просто система отъема денег у многих людей для обогащения горстки высокопоставленных чиновников компании. Как пишет Холден Фурбер в книге "Соперничающие империи торговли на Востоке, 1600-1800", "столкнувшись с последствиями Плэсси, британские правящие классы убедились, что деятельность компании должна приносить пользу "общественности", а также самой компании и ее слугам". Под "общественностью" эти джентльмены XVIII века подразумевали "нацию" в том смысле, в котором они понимали этот термин; они думали не о распределении прибыли компании среди бедняков, а о сокращении государственного долга". Если Индия будет разграблена, британское государство должно получить большую часть доходов. Разве королевские войска и офицеры королевского флота не участвовали в сражениях, выигранных Клайвом и другими людьми для компании? Почему компания должна получать все выгоды, когда на это были потрачены государственные средства? То, что эти привилегированные набобы должны возвращаться богаче всех и при этом бросать вызов сложившейся иерархии, становилось серьезным раздражителем.

Несмотря на обещания Клайва о роскоши и богатстве Ост-Индской компании и возвращении все большего числа чванливых набобов, судьба компании оказалась не столь радужной. Управление империей в условиях политического хаоса и оппортунизма, которыми отличалась постмогольская Индия, оказалось не всегда выгодным для компании. Большая часть прибыли, казалось, обходила ее стороной и доставалась набобам. Военные столкновения с различными индийскими князьями приносили огромные прибыли и угрожали земельным владениям компании, а слухи о политическом вмешательстве Франции снова стали расти, что привело к стремительному падению цены на ее акции. Опустошительный голод в Бенгалии, усугубленный некомпетентностью правителей и разграбленными ресурсами государства, привел к голодной смерти миллионов людей. Погибло около трети населения, что нанесло серьезный ущерб экономике страны на многие годы и привело к новым убыткам компании. В Британии эти проблемы не без оснований возложили на плечи набобов, которых высмеивали в прессе, в частности Клайва, которого изображали хамоватым, бескультурным и беспринципным.

В 1772 году в ходе политически мотивированного парламентского расследования деятельности компании и лично Клайва выяснилось множество гнусных подробностей их действий в Индии. Вскрылись эпизоды взяточничества, коррупции, хитрости и других обманных действий. Доказательства против Клайва были предоставлены и усилены его многочисленными критиками. Джеймс П. Лоуфорд пишет в книге "Клайв: Проконсул Индии", что "некогда абсолютный правитель огромных провинций, вершитель судеб миллионов, должен был подчиниться перекрестным допросам практически неизвестного председателя и человека, движимого лишь злобой; он должен был слушать, пока все, чего он добился, подвергалось сомнению и принижалось". Иногда показания самого Клайва вызывали недоумение, как, например, когда он описывал огромные горы сокровищ, разложенные перед ним для выбора после битвы при Плассее: драгоценности, золотые и серебряные слитки, монеты, бесценные предметы искусства и антиквариат. В речи в свою защиту он призвал собравшихся парламентариев "рассмотреть ситуацию, в которую меня поставила победа при Плассее. Великий принц зависел от моего благоволения; богатый город находился в моей власти; его богатейшие банкиры торговались друг с другом за мои улыбки; я проходил через хранилища, которые были открыты только для меня одного, заваленные по обе стороны золотом и драгоценностями. Господин председатель, в этот момент я удивляюсь собственной умеренности". Можно только представить себе реакцию парламентариев на это дерзкое заявление.

Но Клайв был проницательным и умным человеком, интриганом, убедителем и прекрасным оратором. Он спокойно отвечал своим критикам, защищая свои действия в Индии, заявляя, что обижен и оскорблен тем, что с ним обращаются "скорее как с похитителем овец, чем как с членом этой палаты". Своего старого врага Лоуренса Суливана он отметил особым вниманием, описав его и других директоров лондонских компаний как скопище прожорливых свиней, "пожирающих черепаху и всевозможные яства в сезон и не в сезон, и запивающих себя целыми бочками кларета, шампанского и бургундского". Несмотря на театральность и мастерскую защиту от обвинений в коррупции, жадности и нечестности, Клайв не смог парировать предложение недоброжелателя и союзника Суливана, генерал-майора Джона Бургойна, "что все приобретения, сделанные под влиянием военной силы или по договору с иностранными принцами, по праву принадлежат государству". Бургойн утверждал, что реституция является единственно правильным решением. Он продолжал утверждать, что Клайв "незаконно приобрел сумму в 234 000 фунтов стерлингов к бесчестию и ущербу государства". Его аргументы сводились к тому, что "невозможно, чтобы какой-либо гражданский или военный служащий в отношениях с иностранным принцем или государством мог законно торговаться или приобретать собственность для себя". Сегодня эти рассуждения кажутся совершенно логичными, но в то время принятие "подарков" в восточной торговле было слишком распространенным явлением. Клайв заметил, что "подарки в Индии появились вместе с Компанией. Как только мы начали возводить укрепления, вожди Компании стали получать подарки... Не было ни одного командующего эскадрой Его Величества, ни одного командующего сухопутными войсками Его Величества, ни одного губернатора, ни одного вождя, который бы не получал подарков".

Тем не менее, Клайв предчувствовал позор и финансовое разорение. В своей заключительной речи в Палате общин он использовал сдержанный, умиротворяющий подход к своей защите. Он пообещал свою невиновность и заявил, что несправедливо "наказывать человека за то, в чем он не мог знать, что может быть виновен". Он говорил о чести и о том, что его воля не будет сломлена: "У меня есть только одна вещь, это скромная просьба к Палате. Я обращаюсь с ней не для себя, а для них. Просьба такова: когда они примут решение о моей чести, не забывайте о своей собственной". В нервном напряжении он удалился в один из своих многочисленных особняков в ожидании вердикта, который мог разрушить все, чего он достиг, вердикта, который мог не только забрать все его богатство, но и уничтожить его наследие - легенду о великом Клайве, непобедимом Клайве, Клайве, который действительно заслуживал своего положения и статуса.

После одного нервного дня ожидания его оправдали и даже слегка похвалили: "Что лорд Клайв в то же время оказал большие и достойные услуги этой стране". Но для него самого годичная борьба была деморализующей. На известном портрете этого стареющего короля-торговца, сделанном в 1773 году сэром Натаниэлем Дэнсом, изображен слегка исхудавший человек, отягощенный тяжелыми одеяниями. Его глаза опущены, а рот прям; щеки обвисли, а во взгляде нет блеска, что создает общее впечатление хмурой жабы. Клайв отошел от общественной жизни в мае 1773 года, а через несколько месяцев в одиночку отправился во Францию, вернувшись в Лондон только в конце июня.

Он оставался в депрессии и испытывал физическую боль, а в ноябре 1774 года, через полтора года после публичных испытаний, он ударил себя перочинным ножом в горло в своем лондонском поместье, не оставив ни записки, ни объяснений. Ему было сорок девять лет, его пережили жена и четверо детей.

Один из многочисленных биографов Клайва, Майкл Эдвардес, заметил, что ""хищность" Клайва осуждали морализаторы викторианской эпохи, современные "радикальные" историки и индийские националисты. Привилегии и доходы, которые требовал и получал он и другие, были не более чем привилегиями власти, которые индийские правители и их сторонники принимали как должное". Клайв искренне верил, что заслужил свое огромное состояние, что он не сделал ничего плохого, разграбив чужую землю - ведь большая часть его состояния, как и всех набобов той эпохи, была получена не в результате успешной и честной торговли, а скорее благодаря коррупции и взяточничеству. Вряд ли можно винить его за циничное отношение к другим титулованным и богатым английским семьям, которые, несомненно, получили свой статус и богатство в результате столь же неблаговидных поступков в недалеком или далеком прошлом. Вероятно, после битвы при Плассее Клайв все же ограничил свои грабежи; он мог бы взять даже больше, чем взял, если бы некому было его остановить. Он также мог оставить все сокровища себе, не делиться ими со своими офицерами и не делать взносы в пенсионный фонд солдат роты. Клайва никогда не обвиняли в личной жестокости или насилии, а лишь в грандиозности и накоплении огромных богатств за счет разваливающихся империй, которые давали возможность реализовать его огромные амбиции. 1772 года парламентское расследование деятельности Английской Ост-Индской компании положило начало медленному расшатыванию власти компании. Несмотря на активное сопротивление ее акционеров и сторонников в парламенте, Акт лорда Норта от 1773 года, принятый в результате обнародования грязного белья компании во время расследования, изменил как порядок деятельности компании, так и способ управления Бенгалией. Этот акт официально ввел британское правительство в дела Индии. Английская Ост-Индская компания перестала быть полностью независимой организацией. Ее полномочия были сильно ограничены: она больше не могла объявлять войну, принимать решения, влияющие как на национальные, так и на международные дела. В контролируемой ею части Индии теперь были генерал-губернатор, совет и верховный суд.

Десятилетие спустя, в 1784 году, Питт своим биллем об Индии ввел дальнейший контроль над поведением компании, предоставив парламенту право голоса во всех решениях, касающихся политических, военных и торговых дел Индии, через совет по контролю. К концу XVIII века монополия компании стала восприниматься как анахронизм новой породой свободных торговцев времен бурно развивающейся промышленной революции, которые рассматривали Индию как пункт назначения для доставки промышленных товаров, а не как источник импортного шелка, селитры и специй. Тем не менее компания продолжала расширяться, обеспечивая свое военное господство в Сингапуре, Малайе, Бирме и Гонконге. Хотя все большая часть субконтинента переходила под контроль Великобритании, завоевания совершала не армия компании, а армия короля, особенно под командованием Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона, который подчинил себе огромные территории Индии и поставил под контроль компании еще миллионы людей.

Однако этот контроль все больше ослабевал: в 1813 году Контрольный совет взял на себя полномочия по выполнению коммерческих функций компании и ликвидировал ее монополию. Двадцать лет спустя все особые права компании на торговлю с Китаем были также ограничены, а ее роль свелась к управлению индийскими территориями, подготовке и размещению могущественного штата государственных служащих. По мере того как ее влияние ослабевало, власть и контроль британского правительства усиливались, пока более чем двухвековое предприятие не стало существовать лишь как квазиправительственное агентство, подобно тому как голландская Ост-Индская компания в конце концов превратилась в филиал правительства Нидерландов в Индонезии.

1 ноября 1858 года, после того как британские войска подавили восстание в Индии, королева Виктория приняла титул правительницы, а затем и императрицы Индии. К тому времени Лондонская компания купцов, торговавших в Ост-Индии, уже давно отказалась от своего коммерческого происхождения, хотя все еще сохраняла титульную торговую власть над пятой частью населения Земли. Только 1 января 1874 года компания была официально распущена в соответствии с Законом о выкупе акций Ост-Индии, положив конец своей долгой, драматичной и немного романтичной истории.

Было бы слишком упрощенно утверждать, что невероятный успех компании в середине восемнадцатого века напрямую вытекает из военных побед Роберта Клайва. Но его огромные способности и блестящая интрига, безусловно, позволили нанести поражение Французской компании и привели к ранним территориальным захватам, которые стали плацдармом для ее последующей экспансии. Клайв оставил после себя не империю, а скорее ее каркас, скелет, который в последующие десятилетия достраивали другие. Он оказался в нужном месте, чтобы использовать динамичные сдвиги в выравнивании мировых коммерческих и политических моделей. До прибытия Клайва в Индию английская Ост-Индская компания была умеренно успешным торговым предприятием, которое только начинало беспокоиться из-за манипуляций французской компании местной политической борьбой между индийскими князьями. После его смерти компания стала обладателем могущественной империи на другом конце света, завоевателем богатейшей провинции одного из самых густонаселенных и богатых королевств мира и на пути к превращению в одну из величайших корпораций в истории.

Роберт Клайв, с интуитивной гениальностью воспринявший хрупкую политическую ситуацию в постмогольской Индии, был одним из великих торговых королей мира. У него хватило уверенности в себе, чтобы не уклоняться от очень больших вызовов и возможностей, которые были поставлены перед ним. Его ум не только предвидел возможности и шансы среди политического хаоса и устрашающих трудностей, но и его высокомерие - чувство личного превосходства, наглость - вероятно, стало той чертой, которая позволила ему изменить мир, к лучшему или к худшему.

Глава 4

"Поскольку моя жизнь постоянно находится в опасности не только от враждебности диких племен, но и от людей, часто не желающих подчиняться дисциплине, поскольку мои силы истощены, а здоровье расшатано в результате тягот, которые мне пришлось перенести, я чувствую, что этот естественный срок, час моей смерти, для меня более неопределенный, чем для большинства людей, и поэтому я составляю свое завещание".

АЛЕКСАНДР АНДРЕЕВИЧ БАРАНОВ, ОК. 1809 Г.

Владыка Аляски

АЛЕКСАНДР БАРАНОВ И РОССИЙСКО-АМЕРИКАНСКАЯ КОМПАНИЯ

На формальном портрете, нарисованном во время его выхода в отставку в 1818 году, Александр Андреевич Баранов, "владыка Аляски", как его иногда называли, - лысеющий, подтянутый мужчина.

Он одет в официальный черный фрак, дополненный кремового цвета шелковым шейным платком, над которым на видном месте висит медаль за отличие. В правой руке он сжимает перо, которое расположено над частично исписанным пергаментом, как будто портретист внезапно потревожил Баранова во время заполнения счетов или официальной переписки. Его взгляд прямой и непоколебимый, подбородок и губы твердые, как будто челюсть сжата, осанка расслабленная и уверенная.

В целом портрет производит впечатление человека с умеренными достоинствами, который просит рассказать ему правду, возможно, уже знает ее и просто хочет, чтобы она была личной. Он кажется добрым отцом, заслуживающим доверия, терпеливым и понимающим. Его губы слегка подрагивают, как будто он внутренне размышляет над частной шуткой или с легким весельем смиряется с положением дел в мире. Он правил Русской Аляской двадцать восемь лет; теперь, в семьдесят два года, когда срок его правления подошел к концу, он не знал, что с собой делать.

За время службы во владениях Российско-Американской компании, на восточной границе Российской империи, Баранов заслужил репутацию человека решительного, граничащего с безжалостностью, с беспристрастной суровостью в наказаниях, даже заслужив глубокое уважение и преданность многих своих подчиненных. Он подавал пример и выполнял данные им обещания, жертвуя личные деньги, когда того требовали обстоятельства, и оплачивая обучение в России детей, которых считал одаренными. Свою первую жену и детей он оставил в России за несколько лет до отъезда в Русскую Америку, но всегда обеспечивал их материально - даже сына и дочь, которых он усыновил как подкидышей. Он был усердным работником и не укрывался от опасностей, с которыми сталкивались его люди. Продвижение по службе и награды, которые он давал, основывались на заслугах и достижениях, независимо от происхождения или расовой принадлежности получателя. Иногда он использовал средства Российско-американской компании для выплаты компенсаций сиротам и вдовам или туземцам, погибшим во время плавания, как лорд, великодушно вознаграждающий за службу даже в случае смерти - действия, которые, казалось бы, противоречили его решению заставить людей служить. Во время его правления компания продвигалась на юг вдоль северо-западного побережья Америки, так что ее присутствие доходило до того места, где сейчас проходит граница между американским штатом Аляска и канадской провинцией Британская Колумбия. Хотя он тактично пресекал продвижение на север британских и американских мореплавателей и торговцев пушниной, ему не удалось установить русский контроль над рекой Колумбия. Он даже руководил основанием поселения русской компании в Калифорнии, но не смог основать аналогичный форпост на Гавайях, которые он рассматривал как форпост Российской империи.

Но добрые и умные глаза Баранова и его спокойное выражение лица скрывали его темные черты. Он не гнушался жестокости в достижении своих целей, безжалостно использовал людей и подвергал их опасности, когда считал нужным. Упрямый и решительный, он часто угрожал своим работодателям увольнением, когда его требования не выполнялись. Одни восхищались и любили его, другие боялись и ненавидели. Он пережил две попытки убийства, предпринятые его людьми с разницей в десять лет.

Его обращение с аборигенами острова Кодьяк граничило с бесчеловечностью и, безусловно, было незаконным в соответствии с российским законодательством. Он также вел войну со своими конкурентами в течение многих лет, пока его компания не получила официальную государственную монополию.

Американская колония России была создана Барановым как корпоративный холдинг на расстоянии вытянутой руки от российского правительства и, благодаря его безграничной энергии и воображению, превратилась в огромную территорию, примерно равную современной Аляске. Он начал с агрессивной войны с туземными племенами.

В 1804 году он шесть дней обстреливал деревню тлинкитов с борта русского военного корабля, вынуждая жителей признать власть Российско-Американской компании. Он выселил тысячи коренных жителей из их домов и перестроил их деятельность в соответствии с потребностями и интересами компании. В процессе он превратил их в крепостных на их собственной земле, добывая огромное количество мехов и других природных богатств для своего совета директоров и знатных акционеров в Санкт-Петербурге. Но когда он был вынужден покинуть пост главы Российско-Американской компании на Аляске, над его уходом нависла тень. Ему грозили политически мотивированные обвинения, расследование и возможный суд в Петербурге. Это была долгая и полная приключений жизнь старшего сына скромного лавочника, родившегося в глухой, отсталой деревне на границе с Финляндией.

Владыка Аляски родился в крошечной деревушке Каргополь в 1747 году (примерно в то время, когда молодой английский торговец Роберт Клайв впервые попросил о переводе в военное отделение английской Ост-Индской компании в форте Сент-Дэвид). Он родился в малонаселенном регионе, где лес прорывался бесчисленными маленькими озерами и прудами, а дороги представляли собой грязные колеи. Его отец занимал самую низкую ступеньку в торговой иерархии, настолько низкую, что ему было отказано в членстве в местной гильдии купцов; по статусу он был едва ли выше крестьян. Хотя в округе не было школы, Баранов каким-то образом научился немного читать и писать, а также вести счеты. Любознательный и предприимчивый мальчик, в пятнадцать лет он отправился на юг, в Москву, деловой центр страны, чтобы своими глазами увидеть чудеса света, о которых ходили слухи. Для него было шоком, - писал Гектор Шевиньи в своей красочной и немного причудливой биографии 1942 года "Властелин Аляски", - осознать, что в мире может быть столько людей, столько домов, построенных не из бревен, такие огромные рынки, столько церквей с разноцветными куполами, столько огромных колоколов, наполняющих воздух в любое время суток".

В Москве энергичный парень устроился на работу к немецкому купцу и провел следующие десять лет, обучаясь всему, что мог, - торговле, счетоводству, языкам и, самое главное, чтению и письму. Он с жадностью занимался литературой и наукой. Он также познакомился с жесткой сословной структурой русского общества, в котором дворяне и купцы были разделены, и его собственный низкий статус никогда не мог быть полностью преодолен. Он дослужился до чина клерка, после чего вернулся на родину, где с новым капиталом попытался утвердиться в качестве купца более высокого статуса. Но возвращение оказалось ошибкой. Хотя он женился и у него родилась дочь, в Каргополе он был не более счастлив, чем в детстве. Через несколько лет, в 1780 году, в возрасте тридцати трех лет, он уехал в Сибирь со своим младшим братом Петром, преисполненный мечтами сколотить свое состояние. Он никогда больше не видел ни жены, ни дочери, хотя всегда щедро их обеспечивал.

В Сибири Баранов и его брат работали странствующими торговцами и сборщиками налогов в Иркутске, процветающем городе с населением около шести тысяч человек, и копили деньги, пока он, Пиотер и еще два партнера не открыли стекольный завод, используя местное сырье. Это была идея Баранова, почерпнутая им из прочитанного в Москве. Стекло, которое тогда было дорогим импортом в отдаленный регион, сразу же принесло успех, и Баранов получил официальную грамоту из Санкт-Петербурга за то, что способствовал развитию промышленности в Сибири. Но даже после восьми лет работы в Иркутске его не пригласили вступить в гильдию местных купцов из-за его низкого сословия. Разочарованный этой дискриминацией (которая, вероятно, была причиной того, что он всегда относился к своим работникам в соответствии с их способностями, а не классом), его беспокойный дух снова пробудился. Его также раздражало обязательство принимать решения совместно с партнерами - он хотел быть боссом, даже если это означало меньше денег и больше риска. Поэтому он снова бежал, к дальней границе, прихватив с собой младшего брата, в малонаселенный регион к северу от Охотского моря. Он планировал основать торговые заставы по добыче пушнины среди чукчей, боязливого и жестокого народа.

Известный купец Григорий Иванович Шелихов, в то время только что вернувшийся с основания русской колонии на острове Кодьяк на Аляске, пытался уговорить Баранова присоединиться к его предприятию в качестве управляющего. Баранов отказался, не желая подчинять свою независимость чужим замыслам.

Его экспедиция началась многообещающе. После открытия Аляски несколькими десятилетиями ранее и спешного расхищения ее бархатной добычи - меха морской выдры и песца - чукотские владения были в основном покинуты русскими торговцами. В результате количество пушнины увеличилось после многих лет чрезмерной охоты. Нагрузив огромный плот торговыми товарами, братья Барановы отправились на север по реке Лене, более чем за две тысячи километров до Якутска, где купили северных оленей в качестве тягловой силы и продолжили путь на север. После двух лет торговли, к 1790 году, они собрали небольшое состояние в соболиных мехах и направлялись на юг, когда большой отряд чукчей устроил засаду и украл большую часть их груза. Оставив брата на Охотском море защищать то, что осталось от их товаров и мехов, Баранов на лошади помчался на юг вдоль побережья, чтобы сообщить о краже старому знакомому, Иоганну Коху, который был региональным военным комендантом в поселке Охотск, единственном в то время тихоокеанском морском порту России.

И тут вмешалась судьба. Столкнувшись с банкротством и не имея средств для получения нового капитала, чтобы начать все сначала, Баранов столкнулся с реальной перспективой того, что его акции стекольной компании в Иркутске будут конфискованы для выплаты кредиторам, что оставит его семью без средств к существованию. Он размышлял над своими дальнейшими действиями, когда получил неожиданное предложение. Шелихов находился в городе, наблюдая за спуском своего корабля на Аляску. Он снова сделал торговцу предложение возглавить процветающую колонию на острове Кодьяк и, более того, все деловые интересы Шелихова на новой земле. Шелихову нужен был человек амбициозный и надежный, харизматичный и заинтересованный в расширении предприятия; тот, кто мог бы взять на себя управление все более нестабильной ситуацией и справиться с вторжениями иностранных (в основном британских) торговцев и возможностью появления каперов. Они договорились о срочном назначении, но сорокатрехлетний Баранов знал, что оно растянется на годы. Корабль уходил через несколько недель, и Баранову нужно было быстро принимать решение. Учитывая его финансовое положение, выбора у него действительно не было. С неохотой он согласился.

Вряд ли он мог ошибиться с условиями: он будет называться главным управляющим - важный титул, и ему будет принадлежать 210 акций компании "Шелихов-Голиков"; он будет иметь абсолютную власть над операциями Шелихова на Аляске, с условием, что

"Если бы местные обстоятельства не позволяли следовать правительственным постановлениям или если бы интересы компании и отечества были обставлены иначе, я не лишен возможности принять меры, которые сочту нужными". Ему также были даны полномочия быть представителем российского правительства на Аляске, судить преступления, разрешать споры и вести точный учет всех разведок и установки медных территориальных знаков. Он должен был основывать новые колонии-сателлиты, совершенствовать и расширять их по своему усмотрению. Денег должно было хватить, чтобы расплатиться с долгами и обеспечить средства к существованию его русской семьи.

Баранов взошел на корабль "Три святителя" вместе с примерно пятьюдесятью другими новобранцами колониально-коммерческого предприятия и осенью 1790 года отплыл на восток, к Аляске. Это оказалось ужасающим опытом, близким к смерти, самым опасным и диким приключением в его жизни.

Русские торговцы и частные исследователи бороздили просторы Тихого океана к далеким берегам Северной Америки уже около пятидесяти лет, со времен эпического путешествия Витуса Беринга, известного как Вторая Камчатская экспедиция. Эта экспедиция была вдохновлена прогрессивными реформами Петра I и продолжена его вдовой, императрицей Анной Ивановной.

Вторая Камчатская экспедиция была одной из самых амбициозных научных и исследовательских экспедиций, которые когда-либо предпринимались. Основанная на трезвом предложении Беринга продолжить безрезультатное первое плавание в поисках Америки десятилетием ранее, вторая экспедиция была призвана продемонстрировать Европе величие и изысканность России. К тому времени, когда Беринг в 1731 году увидел свои последние инструкции, они раздулись до таких грандиозных размеров, что он едва ли их узнал.

Ему предстояло возглавить практически армию исследователей: несколько тысяч ученых, секретарей, студентов, переводчиков, художников, геодезистов, морских офицеров, мореплавателей, солдат и квалифицированных рабочих, которых нужно было доставить на восточное побережье России через восемь тысяч километров бездорожных лесов, болот и тундры вместе с инструментами, железом, холстом, продовольствием, книгами и научными приборами.

Прибыв на Камчатку, Беринг должен был построить два корабля и отправиться на восток, в Америку, чтобы нанести на карту тихоокеанское побережье Северной Америки вплоть до Калифорнии, а также составить карту побережья Камчатки и Северного Ледовитого океана и установить астрономические позиции по всей Сибири. Одновременно он должен был построить еще три корабля и обследовать Курильские острова, Японию и другие районы восточной Азии. Это были самые разумные и практичные указания. Кроме того, он должен был заселить Охотск русскими жителями, ввести на тихоокеанском побережье скотоводство, основать на далеком форпосте начальную и морскую школы, построить верфь для глубоководных судов, а также создать железные рудники и заводы для выплавки руды. Неудивительно, что, несмотря на геркулесовы усилия Беринга, эти задачи не были решены в течение нескольких поколений.

5 июня 1741 года два корабля Беринга вышли из импровизированных верфей Петропавловска в серые, неспокойные воды и подняли паруса. Пока "Святой Павел" продвигался на восток сквозь туман, Беринг провел большую часть времени, лежа под палубой с болезнью, лишающей сил. Поэтому офицеры начали управлять кораблем, не советуясь с ним и не сообщая ему о своих решениях. Почти месяц это было тоскливое и неопределенное плавание; до 16 июля путешественники не видели ничего, кроме неба и моря. Тогда они впервые увидели Америку: могучий, покрытый снегом шпиль, окутанный туманом. Он возвышался над огромной грядой гор поменьше, прижатых к побережью, насколько хватало глаз, а сквозь туман проступали бесконечные зеленые леса. Это был день Святого Ильи, и пик назвали соответствующим образом. Горы, натуралист

Георг Стеллер заметил, что "они были настолько высоки, что мы могли видеть их совершенно отчетливо в море на расстоянии шестнадцати голландских миль. . . Я не могу припомнить, чтобы я видел более высокие горы где-либо в Сибири и на Камчатке".

Все офицеры и моряки ликовали и поздравляли друг друга с открытием новой земли. Но Беринг, временно вызванный из своей каюты по случаю этого события, не выказал никакого восторга, когда прогуливался по палубе. Оглядев окрестности и услышав слабый рокот далеких волнорезов, бьющихся о берег, он пожал плечами, вернулся в дом и позже хмуро, но пророчески заметил: "Мы думаем, что теперь уже все совершили, и многие ходят сильно надутые, но они не задумываются, где мы достигли земли, как далеко мы от дома и что еще может случиться; кто знает, может быть, возникнут пассаты, которые могут помешать нам вернуться? Мы не знаем этой страны, и у нас нет припасов для зимовки".

Опасения Беринга оказались пророческими. Исследовав несколько островов, столкнувшись с различными туземными народами и осознав огромные размеры новых земель на востоке, корабль Беринга потерпел крушение на одном из островов у российского побережья. Во время плавания на корабле свирепствовала цинга, от которой погибли многие члены экипажа, а также сам Беринг. Остров, где они провели жалкую зиму, влача жалкое существование, теперь известен как остров Беринга, в честь обреченного капитана. В течение долгих темных месяцев той зимы потерпевшие кораблекрушение мореплаватели наблюдали за некоторыми уникальными существами, которые были эндемиками острова Беринга, Алеутских островов или прибрежных районов Аляски, включая огромных, ныне исчезнувших северных ламантинов, морских львов и тюленей, которые "покрывали весь берег до такой степени, что невозможно было пройти без опасности для жизни и конечностей".

Самым густонаселенным существом, которое они наблюдали, и самым важным в истории Русско-Американской компании была морская выдра - дружелюбное, общительное животное, которое жило недалеко от берега по всему побережью. "В целом в жизни это красивое и приятное животное, - писал Стеллер, - хитрое и забавное в своих повадках... Когда они бегут, блеск их шерсти превосходит самый черный бархат. Они предпочитают лежать вместе семьями, самец со своей подругой, полувзрослые и совсем маленькие птенцы - все вместе. Самец ласкает самку, поглаживая ее, используя передние лапы как руки, и располагается над ней; она, однако, часто отталкивает его от себя ради забавы и притворного умиления и играет со своим потомством, как самая ласковая мать. Их любовь к птенцам настолько сильна, что они подвергают себя самой явной смертельной опасности. Когда у них отнимают птенцов, они горько плачут, как маленькие дети, и так сильно горюют, что, как я неоднократно убеждался, через десять-четырнадцать дней они становятся худыми, как скелет, больными и слабыми и не отходят от берега".

Морские выдры были игривыми существами, вызывавшими у мореплавателей умиление, пока кто-то не понял, что их шкуры чрезвычайно ценны. Их мех стоил в Китае целое состояние, и в течение всего лета люди охотились на тысячи этих животных и сдирали с них шкуры. Закаленные годами суровой жизни на Камчатке и ужасными страданиями прошлой зимы, охотники увидели в выдрах билет в легкую жизнь и стали "бесчинствовать среди животных без дисциплины и порядка", забивая их дубинками, топя и закалывая, пока большие стада почти не исчезли с восточной стороны острова Беринга. Весной они соорудили из подручных досок самодельную лодку, нагрузили ее горами шкур выдр и поплыли на запад, обратно на азиатский материк. Зимой Беринг вместе с десятками своих неудачливых мореплавателей погиб от цинги. Однако оставшиеся в живых моряки привезли с собой рассказ о своем невероятном путешествии и об удаче, которая ожидает тех, кто отважится на такое путешествие.

Охотники за пушниной, расширившие сферу влияния императорской России через Тихий океан и ставшие в итоге ядром Российско-Американской компании, не теряли времени на освоение ценных ресурсов новой земли. Когда первые мореплаватели вернулись из злополучного плавания Беринга, их рассказы о богатстве морских выдр на Алеутах и Аляске произвели немедленный эффект. На следующий год вернулся корабль охотников с грузом из шестнадцати сотен морских выдр, двух тысяч тюленей и двух тысяч голубых песцов. Вскоре тысячи охотников ежегодно пересекали Берингово море в поисках бархатной добычи. Финансируемые купцами даже из Москвы, торговцы разбогатели в одночасье, что побудило еще большее число желающих поучаствовать в бонанзе. За четырнадцать лет сокровища острова Беринга - морские выдры, морские львы, тюлени и лисицы - исчезли. Охотники двинулись дальше на восток, где время от времени вступали в кровопролитные сражения с прибрежными аборигенами, после чего заставляли их работать в качестве охотников.

Вскоре вылазки охотников превратились в жестокую резню в стиле Дикого Запада, когда они переходили с острова на остров, нападая на местных жителей, захватывая их в плен и устраивая массовые охоты на морских выдр.

Одна экспедиция в 1768 году вернулась с сорока тысячами тюленьих шкурок и двумя тысячами шкурок морской выдры, пятнадцатью тысячами фунтов моржовой слоновой кости и огромным количеством китовой кости. Экспедиции стали отправляться дальше вдоль побережья, так что плавания продолжались до двух лет, а экипажи, состоявшие из русских и коренных сибиряков, основывали полустационарные базы или поселения. На азиатском материке поселение Охотск стало оживленным депо американской торговли, принимая моряков и их семьи, а также полугодовой приток купцов, которые привозили из Иркутска вьючные поезда, груженные припасами.

Совершив обмен, они под охраной охранников отправились с американскими мехами на запад, в самое сердце Азии. Китайские купцы отправляли караваны из Кяхты на монголо-российской границе, что в 2 100 километрах от Китая через Монголию и пустыню Гоби.

После нескольких десятилетий захватов и грабежей различные торговые компании объединились в несколько конгломератов, опиравшихся на московский капитал. Компания Шелихова-Голикова была самым значительным конгломератом, который стремился к доминированию в торговле пушниной и контролю над всей Аляской. В 1767 году, когда Григорию Шелихову было около двадцати лет, он познакомился с Иваном Ларионовичем Голиковым, опальным финансистом, который был на несколько лет старше и отбывал срок ссылки в Иркутске. Шелихов успел поработать во всех сферах пушной торговли - от сбыта на Кяхте до добычи в Охотске, когда сошелся с Голиковым. С помощью финансовых знаний Голикова они создали мощное предприятие большого масштаба. Жена Шелихова, Наталья, высокая и обаятельная, также была проницательна в делах и стремилась к успеху. Узнав о третьем путешествии капитана Джеймса Кука вдоль тихоокеанского побережья Северной Америки, русские предприниматели вдохновились идеей расширить свое предприятие на Аляске и основать там постоянную колонию. После двух лет планирования, в 1783 году Шелихов и его жена отправились на остров Кодьяк в паломничество на трех кораблях с двумя сотнями человек, десятками голов скота, семенами капусты и картофеля, а также инструментами. У них были грандиозные планы, можно сказать, иллюзии, и они взяли с собой кузнеца, плотников, штурманов и фермеров. Шелихов представлял себе города, процветающие на побережье, где музыка и искусство сочетались с торговлей и сельским хозяйством, где прекрасные дома и церкви выстраивались вдоль мощеных улиц и площадей.

Хотя применение насилия к коренным жителям Аляски было незаконным для русских торговцев - это было преступление против государства, якобы караемое смертью, - Шелихов с самого начала планировал поступить именно так, чтобы создать плацдарм для своей колонии, рассчитывая, что огромное расстояние от России поможет ему сохранить тайну. Он выбрал остров Кодьяк, несмотря на историю насилия с коренными жителями, из-за которой большинство русских кораблей избегали его. Его корабли высадились летом 1784 года в районе, который сейчас называется бухтой Трех Святителей (названной в честь одного из кораблей Шелихова), и быстро начали штурм туземной крепости. В течение следующих нескольких месяцев Шелихов и его поселенцы атаковали и убивали множество туземцев, брали заложников, строили крепости и остроги по всему острову, а также использовали межплеменную вражду, чтобы получить дополнительную рабочую силу для завоевания региона.

Шелихов сопровождал свои жестокие нападения умиротворяющими подарками и неожиданной справедливостью. Захваченные в плен островитяне были удивлены тем, что к ним относились с уважением и достоинством, женщин не эксплуатировали, а поощряли к браку с колонистами, а многим предлагали жить рядом с русским поселением. Как только компания закрепилась на острове, Шелихов попытался завести друзей. Он построил небольшую школу для обучения местных детей русскому языку и другим базовым навыкам, таким как плотницкое дело, которые могли бы пригодиться им в новой колонии компании. Когда в 1786 году они с Натальей отплыли, колония уже вовсю развивалась.

В течение следующих нескольких лет Шелихов, его жена и Голиков разрабатывали схемы и лоббировали интересы правительственных чиновников в Иркутске и Санкт-Петербурге.

Петербург предоставил им монополию и государственное финансирование их предприятия. Они преувеличивали свои достижения, а также взывали к патриотизму. По их мнению, одна мощная и единая компания сможет лучше защитить свою территорию от посягательств британских, американских и испанских торговцев. Однако слухи о жестоких методах Шелихова на острове Кодьяк начали просачиваться на запад, в Россию, несомненно, распространяемые и усиливаемые агентами других мощных торговых предприятий, работавших на Аляске. Шелихов был хвастуном и преувеличивал, утверждая, что он обратил в православную веру всех жителей Алеутских островов и присоединил к империи более пятидесяти тысяч подданных, а также делал другие возмутительные заявления, которые были настолько очевидно ложными, что скорее мешали, чем помогали его делу.

Хотя в Европе еще царила эпоха великих монополий, российская императрица Екатерина Великая не была заинтересована в получении новых земель на дальних окраинах своих и без того обширных и малонаселенных владений. "Одно дело торговать, - утверждала она, - совсем другое - владеть". Она отклонила просьбы Шелихова, и он отступил на восток, в Иркутск. В компании Шелихова-Голикова не все было гладко: хотя колония работала исправно и меха возвращались через Тихий океан на склады, торговля с Китаем была закрыта - из-за дипломатического спора, который длился уже несколько лет. На складах скапливались аляскинские меха, и в результате большинство конкурентов компании сократили расходы и временно отказались от торговли. Им было легче это сделать, поскольку у них не было колонии, которую нужно было содержать. Деньги Шелихова заканчивались, его менеджеры на Аляске не проявляли достаточной инициативы, поэтому колония не расширялась, а стагнировала.

Шелихов уже сменил одного управляющего, и теперь второй, грек по имени Евстрат Деларов, тоже оказался разочарованием. Ранее Шелихов пытался нанять на эту должность Баранова; историки предполагают, что Баранов мог быть одним из инвесторов шелиховского предприятия. Размышляя, что делать со своим неэффективным управляющим на Кодьяке, Шелихов, вероятно, был в восторге, когда Баранов прибыл в Охотск, вмиг лишившись средств к существованию и открыв для себя возможности, которые он отвергал всего несколько лет назад. Как мы видели, он не терял времени, предлагая Баранову должность.

Бар Анов никогда не был в море и мало что знал о том, чего можно ожидать от долгого океанского путешествия. Если бы он и представлял себе это с некоторым трепетом, то, по крайней мере, был бы морально готов. В августе 1790 года он взошел на борт корабля, идущего на Аляску, с большими надеждами и мечтами, но вскоре столкнулся с целым рядом необычных трудностей. В трюме небольшого судна теснились коровы и овцы, которые в ужасе и смятении разбредались, испражнялись, мычали и блеяли. Товары были набиты до отказа: ящики с инструментами и рабочими материалами, ткань, гвозди, топливо, тюки табака, кирпичи чая, огромные мешки сахара, соли и муки - обыденные, но необходимые продукты, которые могли храниться годами.

Перегруженное старое судно кренилось и барахталось в волнах, его стареющие бревна стонали и протестовали под нагрузкой, а вода просачивалась внутрь с такой силой, что пассажиров круглосуточно откачивали. Они с трудом поднимались со своих обгоревших коек, настолько их укачивало на корабле.

Корабельные бочки с водой были заполнены неправильно, и драгоценная жидкость стекала в трюм. Капитан приказал урезать порции воды, в то время как корабль штормило в диком океане. Вскоре страшная цинга истощила жизненные силы десятков людей: у них выпали зубы, дыхание стало прогорклым, а силы покинули конечности. Когда сквозь туман и мглу дозорный наконец разглядел остров Уналаска, было уже почти поздно. Бросив там якорь, люди бросились на берег за пресной водой, но ночью шторм сдвинул якорь, и "Три святителя" потащило к берегу, где его уже рассохшиеся бревна заскрежетали о скалы, разошлись и впустили воду. Корабль вздохнул, оседая на дно. Когда шторм усилился, пассажиры и команда бросились выгружать драгоценный груз - от этого зависели их жизни. Они переправляли припасы на берег на плотах и маленьких лодках, пока "Три святителя" разбирали на части и выбрасывали доски на гравийный пляж. Пятьдесят два человека безрадостно устроились на зиму на бесплодном, продуваемом всеми ветрами острове, заселившись в несколько землянок, оставленных туземцами.

Но как только он оказался на суше, Баранов наполнился энергией и воодушевлением. В свои сорок четыре года он был самым старшим в группе; многие считали его слишком старым для такой суровой жизни. Но он исследовал всю зиму, постоянно ходил в походы и наблюдал за новой землей, изучал язык алеутов, практиковался в управлении небольшой лодкой и охоте на морских выдр. И его группа пережила зиму. Весной все, кроме пяти человек, погрузились в три лодки из шкур морских львов и сквозь холод и дождь преодолели 1100 километров до острова Кодьяк; остальные пятеро остались охранять остатки груза. Баранов не любил морские путешествия. Измученный путешествием, он слег с лихорадкой и оставался слабым и больным более месяца после того, как лодки прибыли на остров Кодьяк в июне 1791 года. Когда он пришел в себя, то был ошеломлен увиденным: густые леса, заснеженные горы, устремленные в небо прямо из воды; это была величественная, пустынная, суровая и внушающая благоговейный страх картина.

Весной следующего года домовитые мужики уплыли на одном из двух оставшихся кораблей, и у Баранова осталось 110 человек, большинство из которых, как отметил Баранов, были лишены честолюбия и предприимчивости. Конечно, они не были буянами, поскольку Шелихов выбрал их за покорность, но им требовалось руководство и порядок. Вскоре Баранов ввел в поселении квазивоенную структуру, включающую в себя строгое подчинение приказам, периодический осмотр бункеров и торжественные собрания, на которых мужчины стояли в строю и наблюдали за подъемом и спуском российского флага. Азартные игры были запрещены, а употребление алкоголя ограничивалось слабыми жидкостями, приготовленными из перебродивших ягод (хотя Баранов держал секретную вилку для личного пользования). Проституция была запрещена, а отношения между русскими мужчинами и туземными женщинами регулировались строгими правилами, фактически требующими моногамного брака, частично финансируемого компанией Шелихова. Баранов следил за соблюдением туземного обычая, согласно которому дети принадлежали своим матерям, - обычая, который прекрасно сочетался с его собственными интересами и интересами его компании в том, чтобы мужчины оставались в Русской Америке. Мужчины, привязавшиеся к своим партнершам и детям, часто оставались здесь гораздо дольше, чем того требовал законный пятилетний контракт, и многие из них оседали на постоянное место жительства.

Баранов улучшил положение своего поселения среди местных аборигенов, алутииков. Он выучил их язык и обычаи, следовал им, объехал весь остров Кодьяк, чтобы познакомиться с людьми и договориться с ними, а следующей весной привлек сотни людей к охоте на морских выдр. Тех, кто сопротивлялся его призывам работать, он заставил предоставить от каждого поселения "несколько человек обоего пола" - что, конечно, было незаконно, но он верил, что новости об этой практике останутся в тайне.

Он имел право нанимать местных рабочих только "при условии, что каждый из них будет получать справедливое вознаграждение за свой труд". Хотя формально у него не было законных полномочий наказывать ни русских, ни жителей Аляски, он часто использовал плеть для поддержания дисциплины на отдаленном форпосте. Для него аборигены были работниками, клиентами, конкурентами и, в некоторых случаях, людьми "второго сорта", подобно русским крепостным. Но Баранов был не только угрюм и полон плети. Он также любил музыку, танцы и пение, и в похожих на бараки общинных ночлежках часто собирались энергичные участники праздников, в том числе и сам Баранов, который охотно принимал участие в торжествах.

Баранов перенес все поселение в более защищенное и удобное место, приложив немало усилий, чтобы новый город был "красив и приятен для жительства". Он также начал строить новые крепости или форпосты на материке, где жили различные туземные группы, и убеждал их поддерживать хорошие отношения, уговаривая товарами и обещаниями торговли. Он даже взял себе в жены Анну, дочь одного из видных вождей. Для себя и Анны он построил удобный двухэтажный дом, и вскоре у них родился сын. Баранов встречался с английскими торговцами, в том числе со знаменитым английским мореплавателем Джорджем Ванкувером, который в то время составлял для британского правительства монументальную карту всего региона от Калифорнии до Аляски.

Но проблемы были всегда. Алеуты и алютиики Кодьякского региона, которые, по сути, находились под его командованием, иногда встречались с военными партиями работорговцев- тлинкитов, пришедших с более далекого юга. Люди из колонии Баранова постоянно конфликтовали с другими русскими торговцами в малозначительной, но жестокой борьбе. Баранов убеждал многих туземцев не торговать с его конкурентами, а иногда побуждал их нападать на торговые заставы соперников. В течение 1790-х годов он добился многого, не имея практически никакой поддержки, обеспечивая всех продовольствием и умиротворяя враждующие группировки. Но он постоянно опасался мятежей рабочих и нападений высокомерных русских морских офицеров, нанятых Шелиховым. Однажды его зарезал пьяный недовольный в одной из рабочих казарм, когда он отчитывал работников за кражу спиртного и табака и за отказ работать. Его авторитет подрывали священники, которые тайно отправляли в Россию письма с осуждением его руководства, утверждая, что он безнравственен и поощряет пьянство и другие занятия, например пение. Достигнув предела своей терпимости, он пригрозил отставкой, когда Шелихов осмелился критиковать его: "С тех пор как я перешел к вам на службу, я боюсь, что потерял то, что мне дороже всего - мое доброе имя. Вам лучше найти себе преемника. Я старею, и чувства мои притупляются... Моя энергия подводит меня. Однако в следующий раз я отправлю меха вместе с ними, если только вы не измените свое отношение ко мне и не пришлете мне людей, способных работать, а не паразитов, нанятых только для того, чтобы приумножить фигуру". Но не успел он уехать, как попал в события, которые задержат его в Русской Америке до конца жизни.

Пока Баранов трудился на Аляске в 1790-х годах, медленно создавая упорядоченное, эффективное и прибыльное предприятие вдоль почти неизведанного побережья, его титулярный начальник, Шелихов, работал над тем, чтобы поставить бизнес на самую прочную основу, которую только можно было представить в России: монополию. В 1792 году торговля с Китаем была вновь открыта для русских купцов через изолированный форпост Кяхта, и Шелихов смог воспользоваться этим преимуществом. За хорошую цену он быстро распродал огромные запасы американских мехов, которые он собирал, и начал выплачивать долги компании.

Все было хорошо: он сохранил свою колонию, а Баранов оказался тем, на кого он рассчитывал: трезвым, амбициозным, предприимчивым, стремящимся к экспансии и осознающим, что он не просто управляет торговым предприятием, но и представляет русскую культуру. Вот только бы устранить назойливую конкуренцию, чтобы русские могли выступить единым фронтом против опасных и потенциально жестоких туземцев и зазевавшихся британских и американских торговцев.

Шелихов продолжал работать над тем, чтобы заручиться государственной поддержкой своего предприятия или, по крайней мере, добиться ограничения на участие в конкурсе других компаний - слишком большое количество судов, идущих на Аляску, привело бы к снижению цен на товары в Китае.

По счастливой случайности у него появился новый сторонник при дворе Екатерины Великой - дальний родственник, двадцатилетний Платон Зубов, недавний любовник Екатерины. Беззастенчиво потворствуя Зубову, Екатерина разрешила ему продавать услуги для собственного обогащения. Благодаря этому Шелихов получил частичную монополию на свою деятельность в Русской Америке: ни одному конкуренту не разрешалось основывать форпост или поселение, а тем более вести торговлю в радиусе 500 верст (около 530 км) от их с Голиковым владений. Шелихов и его жена

Наталья некоторое время праздновала, но была опечалена прибытием еще одной "хорошей" новости от Зубова. Зубов неустанно лоббировал еще несколько прошлых просьб Шелихова: десять миссионеров, поставку сибирских ссыльных, чтобы облегчить нехватку рабочей силы, и право или привилегию на покупку русских крепостных в качестве сельскохозяйственных рабочих. В прошлом Шелихов хвастался тем, что ему нужны миссионеры для удовлетворения духовных потребностей колонистов и распространения христианской веры среди местных жителей. Он лгал, что уже построил церковь для их размещения и обещал оплачивать их содержание. Конечно, он рассчитывал на финансовую помощь правительства, но таковой не последовало, так что дары крепостных и священников были скорее смешанным благословением, и остается только гадать, действительно ли так было задумано.

Но Шелихов и его жена взялись за дело. Им предстояло отправить более 150 новых людей через Тихий океан на Аляску, и они принялись за работу по приобретению кораблей, организации финансирования и организации притока поселенцев и работников. В условиях ограниченной правительственной монополии колонисты и миссионеры должны были полагаться на Шелихова в вопросах связи с Россией, которую он полностью контролировал. А для разбора любых жалоб в Русской Америке у него имелся смекалистый Баранов. Когда в мае 1794 года делегация рабочих и миссионеров прибыла в Иркутск, Шелихов и Наталья встретили их с улыбками и теплым приемом, особенно для правительственного чиновника, присланного из Петербурга, чтобы следить за благополучием священников и крепостных и убедиться, что Шелихов выполняет свои обещания.

Николай Петрович Резанов был молодым и красивым дворянином из знатной русской семьи, потерявшей большую часть своего родового богатства. Высокообразованный и изысканный, Резанов служил в армии, затем изучал право и поступил на службу в Бюро прошений. Он принял приглашение остановиться в качестве почетного гостя у Шелиховых в их большом доме, где его познакомили с их привлекательной, энергичной и склонной к авантюрам дочерью Анной. Они так понравились друг другу, что Анна присоединилась к путешественникам, которых было около четырехсот человек, и они отправились на баржах и лошадях за тысячи миль на восток, в Охотск, в путешествие, которое длилось несколько месяцев. Пока они медленно перебирались через горы, Шелихов рассказывал Резанову о ценных землях Русской Америки, об их ценности для России, о необходимости помешать англичанам захватить все это и о великих достижениях его колонии - все это, естественно, делалось для блага империи.

Грубые, грязные и хаотичные поселения, которые Баранов создавал в далеких водах, были не более чем примитивными фабриками по добыче пушнины, населенными угрюмыми рабочими и потенциально жестокими подневольными туземцами. В представлении Шелихова, однако, это были причудливые европейские деревни, жаждущие священников, учителей и более тесных связей с Россией.

После того как корабли вышли из Охотска, доставив Баранову нежелательный и совершенно неожиданный человеческий груз, Шелихов, Резанов и их небольшая партия проделали обратный путь в Иркутск.

В ожидании зимних снегов, которые облегчат путешествие на восток, Резанов и Анна полюбили друг друга и поженились в январе 1796 года. Они отправились в новую совместную жизнь в Св.

Петербург. В качестве значительного приданого Анны Шелихов и Наталья оформили на нее значительную часть акций компании "Шелихов-Голиков" - ловкий ход, который позволил Резанову не забыть о своем интересе к Русской Америке, когда он вернулся в столицу. Через полгода Шелихов умер от сердечного приступа в возрасте сорока восьми лет.

На острове Кодьяк Баранов был в ярости от того, что на него взвалили ответственность за жрецов, и потребовал освободить его от должности по истечении пятилетнего контракта, чтобы он мог вернуться в Россию. Наталья сначала медлила, потом умоляла его остаться, а затем еще несколько лет откладывала отправку его замены, ссылаясь на хаос, который вызвала смерть Шелихова. Она взяла на себя управление предприятием и оказалась втянута в судебные тяжбы с иркутскими купцами. В итоге обвинения дошли до Петербурга, где у нее, к счастью, был союзник в лице зятя Резанова. Иркутские купцы, торговавшие с Русской Америкой, сопротивлялись всем попыткам Натальи объединить их ресурсы для достижения общей цели, несмотря на дополнительное давление со стороны российского правительства, которое требовало создания Объединенной американской компании. Они хотели своей независимости и, как следствие, ненавидели Наталью. Резанов, занявший влиятельное положение в качестве авторитетного советника при новом царе Павле, убедил его в необходимости создания колониальной корпорации по образцу тех, что были созданы другими европейскими державами: голландской Ост-Индской компанией, английской Ост-Индской компанией и компанией Гудзонова залива. Это была испытанная и проверенная модель успеха. Эта монополия должна была послужить "смягчению нравов дикарей путем их постоянного контакта с русскими... . и русским взглядом на вещи", - советовал Резанов. В Русской Америке, несмотря на почти полувековую неофициальную оккупацию, до сих пор не было правительства. Резанов предложил назвать эту организацию Русско-Американской компанией.

8 июля 1799 года царь Павел I принял решение в пользу Резанова и новой Российско-Американской компании. У всех конкурирующих компаний был один год, чтобы либо поглотиться, либо свернуть свою деятельность. Царь также изменил давний запрет на участие дворян в коммерческой деятельности, разрешив им вкладывать деньги в новую монополию, но не управлять ею. Наталья и ее дети были облагодетельствованы за их роль в распространении русской культуры в дикой Америке. Резанов был назначен генерал-прокурором Сената и стал единственным официальным представителем правительства в правлении Российско-Американской компании.

Представители аристократии и высшие государственные чиновники, а также купцы и торговцы стремились вложить деньги в новую компанию. В 1800 году головной офис компании был перенесен из Иркутска в Санкт-Петербург, чтобы быть ближе к правительству и влиятельным инвесторам. Это был удачный год для инвестиций: за первый год стоимость акций компании выросла почти на 300 процентов.

Баранову принадлежало значительное количество акций, и, услышав новость, он, должно быть, удовлетворенно усмехнулся, что ему повезло, что на его отставке не настаивали. Теперь ему не хотелось покидать свой новый дом, ведь здесь жили двое его детей, Антипатр и Ирина, и жена, с которой он сжился. Получив монополию, он больше не будет отвлекаться на борьбу с назойливыми конкурентами и сможет посвятить себя исключительно расширению торговой сети Российско-Американской компании, распространению русской культуры и укреплению политического господства России. Его возвели в должность управляющего, или губернатора, во главе Русско-Американской компании, которая обладала монопольной юрисдикцией, политической и торговой, над всей Русской Америкой.

Полномочия Русско-Американской компании были схожи с полномочиями других известных торговых монополий той эпохи и включали право содержать вооруженные силы, заключать договоры и соглашения с другими близлежащими державами и, конечно же, вести коммерческую деятельность в качестве монополии. Компания должна была владеть всей собственностью в пределах своей юрисдикции, за исключением сугубо личной собственности своих служащих, и контролировать всю остальную деятельность. Ее владения должны были быть огромными - от Арктики до 55-й параллели на юг, от Сибири на восток до тихоокеанского побережья Америки и далее вглубь страны на пока неопределенное расстояние.

Первоначальный устав компании был рассчитан на двадцать лет. Она должна была стать правительством внутри правительства, а Баранов - бесспорным хозяином того, что по сути являлось королевством средних размеров. Хотя тысячи туземцев посмеялись бы над тем, что Баранов стал их владыкой, у компании уже было девять форпостов, кроме Кодьяка, где к этому времени насчитывалось около сорока деревянных зданий, включая церковь.

Русское могущество в Америке усилилось после образования Русско-Американской компании, потому что различные местные народы больше не могли разыгрывать между собой конкурирующие российские коммерческие предприятия. "После 1799 года, - пишет историк Лидия Блэк в книге "Русские на Аляске, 1732-1867", - не осталось места для маневров, и политическая независимость во внешних делах была утрачена для всех народов, находившихся под непосредственным контролем Компании". Баланс сил изменился, и компания продолжала расширять свои операции на юг, на богатую морскими оленями территорию воинственных тлинкитов. Когда Баранов впервые посетил Ситка-Саунд в 1797 году, он счел его идеальным местом для базы компании. Большая, защищенная бухта располагалась среди запутанных, покрытых лесом фьордов, усеянных бесчисленными островами. Климат здесь был дождливым, а растительность - пышной, что стало возможным благодаря мягким океанским течениям. Гигантские заросли болиголова, ели и кедра покрывали могучие горы; почва была богата для сельского хозяйства, а воды - хороши для рыбалки. А самое главное - здесь водилось множество морских выдр, которых все труднее было встретить дальше на севере. Но это была, конечно, не пустая пустыня: это была родина тлинкитов. На пляжах стояли гигантские кедровые дома, расположенные за рядами тотемных столбов. Гектор Шевиньи пишет: "Их цивилизация была определенной, их искусство развито до степени формализма; они практиковали демократическое правление, но поддерживали аристократию... Подобно пиратским викингам, они выходили в море на длинных, отлично сработанных каноэ, вмещавших тридцать воинов, вооруженных шлемами, нагрудными пластинами и щитами. Они проплывали сотни миль от своих баз, до Пьюджетс-Саунд и реки Колумбия, до Алеутских островов и даже вдоль Берингова побережья, в поисках добычи и рабов для работы в своих деревнях или для человеческих жертвоприношений". Вторжение на эту территорию, безусловно, привело бы к неприятностям и было невозможным, когда русские предприятия конкурировали друг с другом.

Баранов опасался, что если ему не удастся продвинуть свои операции дальше на юг, то англичане придут сюда, захватят территорию и будут доминировать в торговле; по данным его разведки, в этот регион ежегодно заходили несколько иностранных судов для торговли ценными шкурками. "Можно с уверенностью предположить, - писал он, - что за последние десять лет англичане и американцы отправляли в этот регион по десять кораблей ежегодно, и мы можем также предположить, что каждый из них увозил в среднем... две тысячи шкурок...". По нынешней кантонской цене в сорок пять рублей за штуку это составляет четыреста пятьдесят тысяч рублей. . . И такие поставки в Кантон очень угнетающе действуют на наш собственный рынок... Если мы хотим предотвратить разорение нашего собственного дела англичанами и американцами, то такой шаг должен быть сделан. Прежде всего, необходимо, чтобы мы переехали поближе к ним, чтобы наблюдать за их действиями".

Британские и американские торговцы также торговали оружием, и набеги тлинкитов на север стали гораздо опаснее. Наполеоновская война в Европе ослабляла британцев и испанцев, поэтому для Российско-Американской компании настало время выйти на юг и установить контроль. Баранов положил глаз на Ситка-Саунд, где компания могла бы основать новую базу и поселение.

Зимой 1799 года Баранов погрузился в сложнейшую работу по планированию продвижения, а в мае 1800 года его корабли и сотни людей отправились в самую амбициозную попытку компании выйти на новый рынок. В общей сложности Баранов командовал более чем 1100 людьми на небольших судах (около 100

русские, 700 алеутов и 300 туземцев из других племенных групп). Штормы потопили несколько небольших судов, а ночной набег тлинкитов убил около тридцати человек еще до того, как они достигли Ситки. Когда Баранов встретился со Скаютлелтом, главным вождем Ситка-Саунд, он получил разрешение построить ротный форт на лучшем пляже. Но сделка не встретила единодушного одобрения жителей Ситки. Пожилой вождь подвергся критике со стороны других членов своего клана за то, что осмелился позволить русским захватчикам поселиться в Саунде. Пока рабочие Баранова превращали гигантские деревья в стены форта, туземные военные отряды патрулировали окрестности. Через несколько месяцев форт был завершен. Его основание было около двадцати метров в длину и пятнадцати в ширину, стены толщиной в полметра, увенчанные вторым этажом, отходящим от первого, и со сторожевыми башнями по двум углам. В поселении имелись кузница, поварня, казармы и поля, расчищенные для земледелия и разведения домашних животных. Баранов назвал его Архангельским.

Измотанный от нагрузок и прохладной погоды, пятидесятидвухлетний Баранов собрался возвращаться на север, в Кодьяк, оставив около тридцати русских и, возможно, четыреста алеутов для охраны форта, пока он не вернется с подкреплением. Во время плавания около двухсот его охотников-алеутов погибли от употребления в пищу испорченных моллюсков. По возвращении в Кодьяк он столкнулся с мятежом, к которому его подтолкнули священники и некоторые чванливые морские офицеры, которым способствовал тот факт, что они уже два года не получали припасов из Охотска. Баранов усмирил мятежников как раз в тот момент, когда пришло долгожданное известие о его назначении главным управляющим Российско-Американской компании. Осознав, что теперь он довольно богат благодаря росту стоимости своих акций, он пожертвовал значительные суммы на финансирование школы. Он также получил признание за все свои труды на благо компании и нации: медаль от нового царя Александра "за верную службу в тяготах и нуждах и за неослабную преданность".

Однако вскоре его триумф был омрачен трагическими известиями. Поздним летом он узнал, что его поселение и форт в Ситке подверглись нападению тлинкитских воинов, вооруженных американским оружием, и были "сведены в пепел, а люди уничтожены". Из сотен колонистов, которых он оставил там всего несколько месяцев назад, в живых осталось всего сорок два человека. Тлингиты тогда разграбили более четырех тысяч шкурок морской выдры из кладовых. Летом 1800 года воины тлинкитов напали и на другие аванпосты Русско-Американской компании на побережье, убив около шестисот человек.

Убытки компании были огромны, как и потери жизней, в том числе и тех, кого Баранов знал много лет.

А еще компания потеряла доступ к лучшим оставшимся местам обитания морской выдры.

Баранов, конечно, был охвачен крайностями новостей. Едва узнав об этой сокрушительной для компании неудаче, он услышал, что Петербург повысил его в чине до коллежского советника, что эквивалентно полковнику в армии или капитану на флоте. По желанию он мог требовать, чтобы к нему обращались "ваше превосходительство". Для человека скромного происхождения и образования это было поразительное возвышение, которое значительно облегчало его работу по управлению Русской Америкой. Своему совету директоров он писал: "Я дворянин, но Ситка разрушена.

Я не могу жить под этим бременем, поэтому я отправляюсь либо вернуть владения моего великого благодетеля, либо умереть в попытке".

Поклявшись отомстить тлинкитам, Баранов пообещал вернуть Ситку и удержать ее с той же навязчивой решимостью, которая заставила его создать прибыльное деловое предприятие из сборища недовольных, не получавших поддержки от головного офиса на далеком континенте и страдавших от внутренних споров и борьбы за власть. Он сговорился с британским морским капитаном Джозефом О'Кейном о приобретении оружия и боеприпасов и неустанно работал, чтобы получить деньги, необходимые для зарплаты и оборудования, отправив сотни алеутов на юг, в Калифорнию, вместе с О'Кейном в рамках причудливой схемы разделения прибыли, которая наверняка не прошла бы проверку советом директоров в Петербурге. Пушнина добывалась с помощью персонала Российско-американской компании; большой корабль О'Кейна перевозил ее через Тихий океан, а затем О'Кейн продавал ее в Кантоне под американским флагом (России было запрещено торговать там). Затем О'Кейн предоставит Баранову всю прибыль Русско-Американской компании в виде оружия, боеприпасов и другого снаряжения, необходимого для завоевания родины тлинкитов. К сентябрю 1804 года Баранов собрал свои силы для вторжения и отправился на юг на большом флоте, состоявшем из двух шлюпов, двух шхун и трехсот лодок поменьше. По счастливой случайности в этом районе оказался 450-тонный русский фрегат "Нева" под командованием капитан-лейтенанта Урея Лисянского, который согласился помочь Баранову в его нападении.

Когда внушительная сила вошла в Ситка-Саунд, Баранов отправил гонца с требованием, чтобы тлинкиты сдались и покинули эти места: он поклялся, что построит свой следующий форт и поселение на том самом берегу, где сейчас стоит деревня тлинкитов. Но тлинкиты не сдавались. Произошло кровопролитное сражение, когда войска Баранова атаковали деревню тлинкитов, но русские были отбиты. Баранов получил ранение в руку, после чего призвал могучую Неву обстрелять город тлинкитов из своих пушек. Они обстреливали деревню несколько дней, пока тлинкиты не сдались и не бежали. Позже, осенью того же года, во время официальных мирных переговоров с тлинкитами Баранов получил право на новое место для поселения Российско-Американской компании, именно там, где он поклялся его разместить. Тлингиты останутся независимым от компании народом, сохранят свои законы и обычаи, но их планируется все больше вовлекать в экономическую орбиту деятельности компании.

Браки стали более распространенными, а русская православная церковь - более влиятельной. На новой базе компании, которую Баранов назвал Ново-Архангельской и учредил в качестве главного офиса, он построил верфь и объявил, что она будет открыта как международный порт. Долгие годы Новоархангельск был единственным свободным портом в Тихоокеанской Америке для строительства, ремонта и переоборудования судов. Город, который стал называться Ситка, служил столицей Русской Америки до 1867 года.

Здесь проживало тысяча и более человек, а в бухте в любой момент могли стоять на якоре десятки кораблей. Баранов построил для колонии большую библиотеку и здание правительства, а центр города оформил деревянными дощатыми тротуарами.

Окружающие земли стали фермерскими угодьями, а также местом размещения легкой промышленности для обслуживания порта.

Но чем дальше Баранов расширял свое торговое предприятие на юг и восток, тем дальше он был от Охотска, и тем больше становилось проблем с логистикой. Все его припасы должны были доставляться на кораблях на огромное расстояние от азиатского материка, следуя за Алеутскими островами на тысячи километров вокруг залива Аляска в опасных и неопределенных условиях плавания. Все тысячи пушных шкурок Баранова должны были быть доставлены обратно по тому же коварному маршруту в Охотск, а затем перевезены по суше в сердце Азии для торговли с китайскими купцами в Кяхте - единственном месте, где китайское правительство разрешало ввоз русских товаров в Китай. Эта схема была до смешного неэффективной и дорогостоящей, сводя на нет прибыль компании и доставляя Баранову бесконечные хлопоты. Американские торговцы могли платить туземным охотникам за меха гораздо больше и при этом оставаться в выигрыше, поскольку находились ближе к родному рынку.

Но Баранов был хитрым человеком, и его нелегко было сбить с пути. Он решил заключать сделки с американскими капитанами, которым разрешалось торговать напрямую с Кантоном, снабжать южную часть своей торговой империи товарами, а также отправлять меха компании напрямую в Кантон и тайно обходить китайское эмбарго. В результате к началу XIX века торговая сеть Бостон-Ситка-Кантон-Бостон с остановками на Гавайях была хорошо налажена. Баранов присоединял Русскую Америку к развивающейся в то время паутине тихоокеанской торговли. Он хотел создать базу компании на Гавайях, а также устремить свои взоры дальше на юг, в испанскую Калифорнию. Это, конечно, был хороший бизнес, но бизнес был лишь половиной руководящего принципа великих торговых монополий. Соответствовала ли схема Баранова политике российского правительства?

Вскоре после взятия Ситка-Саунд и основания Нового Архангела Баранов узнал, что ему следует ожидать официального визита императорского камергера Николая Резанова, зятя первоначального покровителя Баранова, Шелихова, и его начальника. Ни один из чиновников компании, превосходивших Баранова по должности, никогда прежде не совершал перехода в его царство. Сейчас Резанов находился в Японии и вскоре должен был пересечь Тихий океан, чтобы осмотреть владения компании, над которыми он долгие годы держал титул в Петербурге и никогда их не видел.

Во время визита Резанов был раздражен и вспыльчив, его одолевало горе. Его любимая жена, Анна, умерла при родах в предыдущем году, и он был не в своем обычном ясном уме. Дипломатическое турне на Аляску от имени российского правительства, а также от имени Российско-Американской компании было его попыткой отвлечься от депрессии, которая поглотила его в Санкт-Петербурге. В его свиту входили два корабля под российскими флагами, которыми, разумеется, командовали офицеры военно-морского флота, но оснащены и снабжены грузами они были российской

Американская компания. Официальная поездка Резанова продемонстрировала неоднозначное сочетание полномочий и ответственности между корпоративными и государственными интересами. Резанов и государство проявляли все больший интерес к Русской Америке после того, как Баранов увеличил масштабы и размеры этого предприятия.

Пройдя вдоль Алеутской цепи и останавливаясь по пути в крупных форпостах компании, Резанов летом 1805 года прибыл в Ситку. Резанов ожидал увидеть Русскую Америку исключительно по преувеличенным рассказам своего покойного тестя Шелихова, и он был плохо подготовлен к ее первобытному состоянию. С великой церемонией он сошел с кораблей и прошел по новому городу Ситка, сопровождаемый миниатюрным, страдающим артритом Барановым, преждевременно состарившимся в возрасте пятидесяти восьми лет в результате своих странствий на границе и борьбы за то, чтобы поставить компанию на прочную финансовую и политическую основу.

Город показался Резанову грязным, тесным и шумным. Повсюду была грязь, строительство продолжалось, и в Ситке не было ни одной роскоши, к которой привык Резанов. Однако он признал, что город идеально подходил для обороны от тлинкитов и для управления русскими всем побережьем. На холме города возвышался массивный деревянный бастион с двадцатью орудиями, а остальная часть поселения, включая хижины, нары, кузницу и коровники для небольшого стада свиней, коров и коз, была обнесена грубым острогом. Морща нос от досады, Баранов проводил Резанова в его личную хижину и усадил на зиму, в течение которой он будет сводить с ума Баранова и остальных.

По отношению к Баранову он был крут, обвиняя его в излишнем пьянстве и снисходительности, и использовал свой авторитет, чтобы расторгнуть выгодные соглашения, которые Баранов заключал с американскими торговцами.

Резанов также ссорился со своими русскими морскими офицерами и с большим отвращением рассказывал о том, что он видел в русских

Америка. Он вмешивался в дела, в которых ничего не смыслил, оскорблял людей и грубо навязывал им свою власть. В его официальной переписке с Санкт-Петербургом содержались предложения по улучшению колонии компании: запретить браки между русскими и туземцами, наделить Баранова полномочиями губернского губернатора для наказания людей, приструнить духовенство и увеличить заселение региона русскими, перевозя туда нежелательных пьяниц, крепостных и банкротов, а также "преступников и людей дурной нравственности" из России. В Русской Америке они станут дешевой рабочей силой и, как предполагается, исправят свои заблуждения. "Ужас, который произведет этот закон, - утверждал Резанов, намекая на свое впечатление от владений компании, - удержит людей от бесчестия и будет способствовать доверию к торговле". Резанов также выступал за использование баз в Русской Америке для вторжения в Японию, а также за нападение и уничтожение всех американских торговцев на побережье. К счастью, все его рекомендации были проигнорированы как правительством, так и советом директоров компании.

После трех недель пребывания в Ситке Резанов предоставил многострадальному Баранову список дел, которые необходимо реорганизовать, чтобы устранить то, что Резанов считал анархией и плохим управлением. Баранов руководил предприятием тринадцать лет без особой организационной поддержки, только что закончил небольшую войну и основал новое поселение, которое все еще строилось. Тлингитские воины по-прежнему угрожали поселению и нападали на другие форпосты компании вдоль побережья. Тем не менее Резанов заявил, что Баранов должен приступить к быстрому развитию самоокупаемой промышленности и сельского хозяйства - деятельности, которая, как знал Баранов из многолетнего опыта, совершенно не подходит ни для финансов компании, ни для условий на Аляске. Он, должно быть, подумал, что Резанов либо заблуждается, либо сошел с ума, когда незваный гость предложил привезти японских поселенцев и снабжать аванпосты компании из Японии, чтобы не иметь дела с американцами. Тем не менее Резанов был в ужасе, когда Баранов подал прошение об отставке: "Скажу вам, господа, - писал Резанов совету директоров, очевидно, изменив свою точку зрения, - он действительно необыкновенный человек и самый оригинальный персонаж. Его имя прославлено на всем протяжении Тихого океана... и все же, несмотря на похвалы иностранных государств, здесь ему приходится испить горькую чашу разочарования". Директора должны в полном составе подойти к Престолу и попросить для него новых почестей. Нужно что-то сделать, чтобы оградить его от дальнейших оскорблений". Резанов имел в виду тот факт, что Баранов до сих пор не имел прямой власти наказывать морских офицеров и штурманов, управлявших всеми кораблями в его владениях, многие из которых сознательно пренебрегали его полномочиями.

Однако Резанов, похоже, никогда не задумывался о том, что одним из самых больших оскорблений было его собственное вмешательство. Он также отметил, что "если бы Баранов отказался от Нового Архангела как от потерянного после его разрушения и не вернулся сюда, то стоимость акций компании не была бы такой, как сейчас". В конце концов он уехал, но не прежде, чем заявил о своей заслуге в реализации планов Баранова по расширению на юг, в испанскую Калифорнию. Все еще непостоянный и озадаченный, Резанов приказал совершить несколько непродуманных рейдов к японскому побережью, прежде чем высадиться в Охотске. Во время долгого путешествия в Европу он умер от лихорадки, сидя на лошади, оставив после себя множество нелепых распоряжений, которые все были проигнорированы.

Подав заявление об отставке, Баранов быстро вернулся к управлению компанией, оформив торговые соглашения с королем Гавайев Камехамехой, отправив охотников на юг испанской Калифорнии на поиски морских выдр и возобновив привлечение американских торговцев для ведения дел компании. Тем не менее он ждал, что директора примут его отставку и пришлют замену. Тем временем его жена в России умерла, и он женился на Анне, своей многолетней любовнице и матери двух его детей на Аляске. Он подал прошение о признании их законными в России, чтобы он мог переехать туда вместе с ними и пользоваться уважением, которого требовали его богатство и положение. К его большому удовольствию, правительство объявило его детей дворянами, потому что он назвал Анну "дочерью князя Кенайского" - происхождение родной жены от вождя, подвластного властям Аляски, обеспечило ему вступление в российское дворянство! И вот к 1808 году Баранов получил ответ от совета директоров компании: не уходите в отставку, умоляли они. Они не могли определиться с преемником. Наполеон все еще вел войну в Европе, все было в смятении. Война отвлекала другие державы от освоения тихоокеанской Америки. Расширяйтесь на юг, - убеждали они Баранова, - пока есть возможность.

Так что, сияя от похвал своих директоров, с которыми он никогда не встречался, и окрыленный чувством своей незаменимости, Баранов с новыми силами принялся за дело расширения. К этому времени Ситка была процветающим международным портом, принимавшим более пятидесяти судов в год. Многие торговцы приплывали прямо туда, чтобы купить меха у компании и избежать опасностей, связанных с общением с тлинкитами. В городе выделялся кремль - внушительное двухэтажное деревянное здание из грубой древесины, в котором жил Баранов и находился административный центр компании. Вокруг него была парадная площадка, на которой гордо развевался флаг компании, а также большой пиршественный зал, библиотека, пианино и произведения европейского искусства. В народе здание называли "Замок Баранова".

Баранов обожал музыку и пение и любил устраивать большие праздники. Он торжественно встречал всех гостей своей столицы, салютуя всем прибывающим судам. О его любви к гулянкам один английский капитан жаловался: "Все они пьют поразительно много, Баранов не исключение... Это не малый налог на здоровье человека, пытающегося вести с ними дела". После долгих лет лишений и борьбы Баранов наконец-то стал торговым королем своих владений: его слово было законом на тысячах километров побережья, его указаниям мгновенно подчинялись. Его имя славилось во всем торговом мире Тихоокеанской Америки, его любили многие из его людей, особенно те, кто был с ним на протяжении многих лет и разделял с ним борьбу, а теперь и успех. Другие, однако, считали его тираном и желали ему смерти.

Поначалу Баранов считал эти слухи нелепыми: кто мог захотеть убить его и его детей? Но кто-то предупредил его осенью 1809 года, и растущее количество доказательств заставило его более агрессивно бороться с недовольными в гарнизоне Ситки. Его верные люди совершили налет на тайное собрание девяти заговорщиков и извлекли документы из горящей дровяной печи. Они были еще читаемы, а их содержание пробирало Баранова до костей. Вдохновленные революционными движениями в Европе, заговорщики планировали убить Баранова и его семью, захватить корабль в гавани, похитить женщин колонии и отправиться в плавание, чтобы основать рай на острове Пасхи в южной части Тихого океана. Они искали новообращенных, когда их заговор был раскрыт.

Теперь Баранов был потрясен. Он поспешил перевезти свою семью в безопасное место на остров Кодьяк и написал яростное письмо директорам компании, требуя немедленно прислать ему замену и угрожая уйти, если они не предпримут достаточно быстрых действий.

Хотя за последние девятнадцать лет он много раз грозился уйти в отставку, в этот раз он действительно это сделал. Он также быстро написал свое завещание: "Так как жизнь моя находится в постоянной опасности не только от враждебности диких племен, но и от людей, часто не желающих подчиняться дисциплине, так как силы мои истощены и здоровье расшатано тяготами, которые мне пришлось перенести, то я чувствую, что естественный срок, час моей смерти, для меня более неопределенен, чем для большинства людей, и поэтому я делаю свое завещание". Учитывая риск, на который он пошел, и опасности, которые он преодолел, было необычно, что Баранова вдруг охватил страх. Возможно, это было неизбежное ощущение физического упадка, естественное для человека старше шестидесяти лет, прожившего тяжелую жизнь. Возможно, он опасался за свою способность защитить детей на Аляске, которые еще не выросли. Но если не считать этого сорванного тайного заговора, Баранов чувствовал себя более уверенно и могущественно, чем когда-либо за всю свою жизнь.

В течение многих лет никто не приходил на смену, и Баранов продолжал править из своего замка на холме. Первый человек, присланный из Петербурга, умер в Сибири после долгих месяцев тяжелого путешествия. Прошло еще много месяцев, прежде чем весть об этом дошла до Петербурга и компания смогла найти вторую замену. Вторая замена, как сообщили Баранову, была уже в пути и должна была прибыть в начале 1813 года. В течение всего этого времени Баранов не проявлял активности в расширении компании, считая, что это должно подождать его преемника. Ему было уже шестьдесят пять лет, зрение подводило, и секретарю приходилось зачитывать ему важные документы. Его артрит был калечащим и болезненным, облегчаемым только все большим количеством рома. Однако Баранов позволил одному из своих амбициозных и энергичных офицеров, Ивану Кус-кову, возглавить экспедицию из двадцати шести русских и около сотни алеутов на юг, в Калифорнию, где Кусков в июне 1812 года основал Кре-пост Росс, или Форт Росс, чуть севернее Сан-Франциско. Вскоре на форпосте стали выращивать фрукты и овощи, а также разводить домашних животных для Российско-Американской компании.

В начале 1813 года, ожидая прибытия второго сменщика, Баранов с изумлением узнал, что тот тоже погиб в пути, потерпев кораблекрушение недалеко от Ситки. Баранов стал задумчивым. Он стал набожным. Возможно, ему было суждено навсегда остаться в Русской Америке. В конце концов, почти до смешного невероятный ряд событий сговорился держать его здесь большую часть его взрослой жизни, несмотря на все его попытки уехать. Действительно, это должно быть провидение. Снова полный энергии, он поселил семью в своем замке, приказал построить в Ситке церковь и пригласить священника, нанял немецкую гувернантку для своей дочери Ирины. Американский репетитор готовил его нетерпеливого сына Антипатра, которому уже исполнилось шестнадцать, к поступлению в военно-морскую академию в Санкт-Петербурге. Вновь обретя бодрость и энтузиазм, Баранов приносил компании самые большие доходы. Настоящий интриган, он постоянно выискивал возможности и использовал их, даже если для этого часто приходилось иметь дело с американскими морскими капитанами, чтобы обойти китайские ограничения на русскую торговлю.

Однако после окончания наполеоновской войны в Европе произошли события, которые ускорили конец правления Баранова как торгового короля Тихоокеанской Америки. Когда в 1799 году была официально основана Российско-Американская компания, ей, как и другим известным монополиям, была выдана лицензия на двадцать лет, продление которой считалось простой формальностью. Однако после войны офицеры российского флота стали искать причины, оправдывающие их дальнейшую работу в мирное время. Естественно, они обратили свой взор на Русскую Америку, где многие из них служили и где, по их мнению, управление простой купеческой компанией было недостойным, поскольку оно принадлежало знатным офицерам, а не простым торговцам.

Несмотря на повышение Баранова в чине, эти офицеры по-прежнему считали его своим подчиненным. В течение многих лет они нанимались капитанами и штурманами на суда компании и терпели унижение, когда им приходилось выполнять приказы Баранова. Теперь, когда срок действия лицензии компании подходил к концу, они усилили свою агитацию за "реформу".

В течение многих лет "Русско-американская компания" получала огромные прибыли и выплачивала акционерам огромные дивиденды. Ее главный офис представлял собой великолепный, даже роскошный, бывший особняк в Санкт-Петербурге, в котором работали десятки высокооплачиваемых бухгалтеров, агентов, секретарей, переводчиков и клерков, а также такие руководители, как Михаил Булдаков, человек с большими связями, женившийся на старшей дочери Григория Шелихова и занимавший пост председателя правления с момента основания компании. Ни один из директоров компании и ее урбанистических руководителей никогда не был в Русской Америке, и ни один из огромных денежных потоков, которые Баранов постоянно направлял из Тихоокеанской Америки в Санкт-Петербург, никогда не возвращался в колонию, которой компания полуофициально управляла от имени правительства. В колонии не было настоящих школ, кроме тех примитивных, которые финансировал Баранов. Не было и официальной правовой системы, кроме слова Баранова. Не было ни врачей, ни больниц. На вопрос о том, почему за двадцать лет правления директора ни разу не прислали врача, Баранов однажды признался: "Не знаю, утруждают ли они себя даже мыслью об этом. Мы лечим себя сами, как можем, а если человек ранен настолько, что ему нужна операция, он должен умереть".

Директорам было трудно привести аргументы в пользу того, почему компании следует позволить продолжать разграбление этой ценной русской колонии. За рамками аргументации остался вопрос о том, почему высокомерные, чванливые морские офицеры больше подходят для управления этим, по сути, коммерческим предприятием. Флот, через своего представителя, капитана Василия Головнина, без каких-либо доказательств обвинил Баранова в халатности и коррупции. Однажды Баранов открыл огонь из пушек Ситки по русскому кораблю под командованием морского офицера, который восстал против его власти и попытался бежать. Совсем недавно Баранов провалил переговоры о создании базы на Гавайях. Так что, возможно, он терял хватку и ему пора было уходить. С другой стороны, директора, в частности Булдаков, признавали за Барановым, казалось бы, магические способности генерировать прибыль. Они с самого начала боролись за то, чтобы Баранов остался у власти, несмотря на противодействие церкви и флота.

В итоге между двумя противоборствующими сторонами был достигнут компромисс: флот согласился на то, чтобы компания сохранила свой устав, но колонию возглавил старший морской офицер и его помощники, которые, естественно, получили акции компании и высокие оклады. Баранов должен был уйти. Из-за ненависти флота к Баранову и убежденности в его коррумпированности совет директоров компании даже не назначил своему представителю, которому уже исполнилось семьдесят лет, пенсию или официальную грамоту. Более того, один из его злейших врагов, капитан-лейтенант Леонтий Гагемейстер, был послан с секретным приказом расследовать деятельность Баранова и сместить его.

Баранов должен был разбогатеть за годы работы на фронте. Его акции приносили дивиденды, а зарплата была значительной. Но он хранил глубокую тайну: большую часть своих денег он тратил. Баранов оплачивал образование детей своих сотрудников, отправляя их в Россию; покупал и ввозил скот в качестве подарков алеутам; всегда посылал деньги своей первой жене и детям в Россию; отложил трастовый фонд для своей второй жены в Кодьяке; раздавал свои собственные акции преданным менеджерам, которых хотел удержать в колонии, когда компания платила им лишь мизерную зарплату. Он глубоко заботился о колонии и людях, с которыми работал и жил долгие годы. Оказавшись в ситуации конфликта интересов между долгом перед компанией и тем, что он считал долгом перед своей страной и своими товарищами-колонистами, он послушно отправлял всю прибыль колонии обратно в Санкт-Петербург и снабжал ее из собственных доходов. В результате у него осталось мало денег - едва хватало на жизнь без пенсии.

По прибытии в колонию Хагемайстер был груб и воинственен, потребовав от Баранова в течение двенадцати часов передать ему бухгалтерские книги компании. Это было тяжело для Баранова, он был унижен и опечален. Когда он погрузился в запой, размышляя о своем будущем и опасаясь, что не сможет обеспечить своих детей на Аляске, у него появилась надежда на то, что грозило стать резким и бесславным завершением его карьеры. На борту одного из русских военных фрегатов, зашедших в порт Ситки на четыре месяца раньше Хагемайстера, находился старший лейтенант Семен Яновский. Красивый молодой человек, начитанный и вдумчивый, Яновский был поражен красотой и энергичностью Ирины Барановой. Она прекрасно играла на фортепиано, обладала живым чувством юмора и жаждой жизни. Он ухаживал за ней несколько месяцев, пока озадаченный Баранов одобрительно наблюдал за происходящим. В конце концов Яновский попросил ее руки, и Баранов согласился - это была хорошая пара.

Старший офицер молодого человека, Хагемайстер, согласился, несмотря на свою неприязнь к Баранову, поскольку этот брак решил бы одну из самых больших проблем Хагемайстера. Привычка, выработанная в течение жизни, исчезает медленно, и большинство жителей Ситки по-прежнему подчинялись Баранову, как будто он все еще был главным, как будто у флота не было полномочий заменить его. Из-за многолетних плохих отношений с морскими офицерами примерно треть служащих, как местных, так и русских, угрожали покинуть компанию, если командование перейдет к флоту. Поэтому Хагемайстер придумал схему, которая позволила бы плавно перейти от правления компании к правлению флота: он назначил Яновского, теперь уже зятя Баранова, на должность губернатора, заменив им старика. Таким образом, ненависть колонистов к флоту будет сглажена их уважением к дочери Баранова, что обеспечит некоторую преемственность при переходе к управлению флотом. После свадьбы счастливая пара отправилась в турне по колонии, а Баранов остался в Ситке хандрить. Он не знал, что ему делать: навестить брата в Иркутске, уехать на Гавайи, остаться в Ситке, вернуться на остров Кодьяк? За последние годы его рассудок начал сдавать, и теперь это ухудшение стало более заметным. Его память ухудшалась вместе со зрением.

Бухгалтер Хагемайстера, изучив отчетность компании, не обнаружил никаких признаков коррупции или хищений. Более того, он обнаружил, что Баранов был мастером по извлечению прибыли: чистая прибыль от поставок товаров из России составляла 90 %, и все было учтено. Но Хагемайстер все равно хотел, чтобы Баранов покинул Русскую Америку, чтобы он больше никогда не мог влиять на события в колонии. С истощенным личным состоянием Баранов не мог позволить себе жить в России. Он планировал отправиться на Гавайи, но флот был обеспокоен тем, что присутствие столь известного и уважаемого человека, но живущего на ограниченные средства, вызовет подозрения. Другой из приехавших морских офицеров, откровенный капитан Василий Головнин, предложил Баранову работу в небольшой компании в Санкт-Петербурге и согласился спонсировать его сына в военно-морской академии. Более того, он готов был немедленно принять Антипатра на борт своего военного корабля. Поскольку оба его ребенка внезапно и неожиданно оказались под присмотром, а жена, которую он не видел несколько лет, жила на острове Кодьяк и была материально обеспечена, Баранов согласился. Однако ему не хотелось возвращаться на родину, которую он не видел более трех десятилетий, и он попросил совершить последнее плавание на север, на остров Кодьяк, где он провел так много времени в первые годы своей жизни в Русской Америке. Хагемайстер заявил, что времени нет, и он должен готовиться к отъезду без промедления.

Через месяц, после долгих слезных прощаний, Баранов сел на корабль, чтобы отправиться в кругосветное путешествие в Санкт-Петербург. Кирилл Хлебников, государственный бухгалтер, который проверил книги Баранова и нашел их в полном порядке, и который стал первым биографом Баранова, услышав рассказы старика во время работы над счетами, описал эту сцену: "Старые, седые люди, его товарищи по славным путешествиям и подвигам, рыдали как дети при расставании с любимым вождем. Многие в его окружении выросли во время его пребывания на посту, другие родились, когда он был боссом. Одним он стал крестным отцом, а почти все молодые прошли под его началом обучение. Даже тлинкиты, которые трепетали перед ним, но уважали его смелый и решительный дух, уходили от него с двойственными чувствами, в которых смешивались страх и радость". Теперь он был старым и усталым человеком семидесяти двух лет, и годы тяжелой жизни настигли его. На корабле он изнемогал. В Батавии он подхватил лихорадку и умер вскоре после того, как 12 апреля 1819 года его корабль снова вышел в море. Его тело было сброшено в Индийский океан.

Корпоративное правление на Аляске закончилось с Александром Барановым, как и началось с ним, хотя Российско-Американская компания оставалась там монопольным коммерческим предприятием, а русские поселения Аляски продолжали ходить под флагом компании наряду с государственным флагом Российской империи. Лидия Блэк в своей книге "Русские на Аляске: 1732-1867" пишет: "В дальнейшем, вплоть до конца существования Русской Америки в 1867 году, колонией управлял высокопоставленный офицер военно-морского флота, подотчетный прежде всего правительству и занимавшийся в основном государственными делами".

В XIX веке состояние Российско-Американской компании пошло на убыль. Неизбежное снижение качества шкурок морской выдры из-за чрезмерной охоты, неспособность диверсифицировать производство и отсутствие интереса со стороны далекого Санкт-Петербурга, безусловно, были основными причинами. Однако компания уже не была торговым предприятием, а скорее филиалом правительства, и Русская Америка атрофировалась, оттесненная на второй план интересом России к более близким событиям в Европе. Под властью флота колонии не хватало свободы и инициативы, чтобы приспособиться к меняющимся временам. Другой человек, подобный Баранову, мог бы предотвратить упадок, видя возможности там, где другие видели только конец; но их не было, особенно в рядах военно-морского флота. 18 октября 1867 года вся Русская Америка была куплена Соединенными Штатами за 7,2 миллиона долларов, и компания прекратила свое существование.

Глава 5

"Я считаю совершенно излишним делать отступ для "Соусов и маринадов" на общественный счет... Я никогда не использую рыбный соус в деревне, и никогда не видел, чтобы кто-то использовал его или маринованные огурцы. Судя по количеству горчицы, указанной в отчете, можно предположить, что она теперь выдается в качестве предмета торговли с индейцами!"

СЭР ДЖОРДЖ СИМПСОН, ОК. 1843 Г.

Империя бобра

СЭР ДЖОРДЖ СИМПСОН И КОМПАНИЯ "ГУДЗОНСКАЯ БУХТА

Он разъезжал по дремучим лесам северной части Северной Америки в огромном каноэ, сидя в его центре под черной бобровой шапкой, увещевая своих долготерпеливых вояжеров грести сильнее, чтобы установить рекорд скорости. Стремясь произвести впечатление своим прибытием, он заставлял волынщика в хайлендских регалиях начинать бренчать всякий раз, когда приближался к форту Компании Гудзонова залива. Будучи уважаемым представителем элиты в Монреале и Лондоне, "Маленький император" заслужил легендарную репутацию скупого, граничащего с жестокостью человека по отношению к своим работникам и клиентам. За несколько десятилетий он родил не менее десяти, а возможно, и семьдесят детей от множества женщин в своих обширных пушных владениях, которые охватывали значительную часть северной и западной частей Северной Америки, а в период своего расцвета занимали почти двенадцатую часть всей суши мира. Надменный, нетерпеливый и самодовольный, он был управленческим гением, который привел компанию Гудзонова залива к наибольшему финансовому успеху и расширению в середине девятнадцатого века. Лысеющий, пухлый и невысокий человек с железной волей и немодным восхищением Наполеоном Бонапартом, он был так же ненавидим своими сотрудниками и клиентами, как и любим своими акционерами и инвесторами.

История сэра Джорджа Симпсона и его империи бобров неразрывно связана с основанием государства Канада. Если его не признают национальным героем - он был слишком сложным, слишком эгоистичным и, по современным меркам, слишком неприглядным для этого, - то его, по крайней мере, знают как одну из основополагающих исторических фигур, чьи действия заложили основу, на которой была построена современная нация. История начинается за несколько веков до рождения Симпсона и уходит корнями как в Северную Америку, так и в Европу, как в обитателей модных гостиных Лондона эпохи Реставрации, так и в дикую природу Северной Америки и театральные выходки двух франко-канадских торговцев пушниной из Квебека. Осенью 1665 года два одетых в шкуры курьера де Буа плыли вверх по Темзе через опустошенный чумой Лондон. Окружающая местность являла собой странный контраст с дикими лесами, реками и озерами, к которым они привыкли. На берегах виднелись сгоревшие здания, пустынные улицы, разграбленные дома и скопления оборванных беженцев. Чума унесла жизни почти восьмидесяти тысяч из примерно полумиллиона жителей города. В воздухе витал смрад смерти, а повозки, груженные трупами, катились по усыпанным мусором дорогам, чтобы сбросить груз в зловонные чумные ямы. Прижимая к лицу смоченные духами носовые платки, потрясенные дровосеки продолжили путь вверх по реке, мимо Лондона в город Оксфорд, куда, спасаясь от моровой язвы, бежал английский двор. Их пригласили на аудиенцию к королю, Карлу II, тому самому вспыльчивому королю, который недавно объявил войну Нидерландам, чтобы начать Вторую англо-голландскую войну, а годом ранее разрешил своему брату Джеймсу, герцогу Йоркскому, захватить колонию Новые Нидерланды у голландской Вест-Индской компании. Но эти франко-канадские торговцы пушниной хотели обсудить с королем не войну, а бизнес, а Карл II проявлял большой интерес к меркантильным делам.

Эти два человека, Медард Шуар, сьер де Грозейлье (позже известный в Англии как "мистер Крыжовник") и Пьер-Эсприт Радиссон, были давними жителями Новой Франции и давними торговцами с коренными народами. Они много путешествовали по Северной Америке, встречая различные племена - гуронов, сиу и кри - в верховьях рек Миссисипи и Миссури и в лесах на севере. Историк Дуглас Маккей в книге "Достопочтенная компания" пишет, что "в истории торговли не найти более дерзкой пары предприимчивых промоутеров... Болтливые, правдоподобные, амбициозные, подкрепленные неоспоримой физической храбростью, они были полностью экипированными охотниками за удачей". Весной 1659 года два родных брата - Грозелье, солидный ветеран, на двадцать два года старше бесстрашного двадцатилетнего Рэдиссона - отважились на дальнюю дорогу и выторговали самые блестящие и крупные бобровые шкурки, которые им когда-либо доводилось видеть. За время двухлетней экспедиции во внутренние районы страны они наслушались рассказов о кри, живших на далеком северо-западе, и о великих реках, текущих на север к замерзшему внутреннему морю.

Когда они приплыли на своих каноэ обратно к реке Святого Лаврентия и Квебеку с огромной горой мехов, их прославили как героев. Вскоре они отправились во вторую экспедицию, но когда они вернулись, губернатор колонии Новая Франция конфисковал значительную часть их мехов, сославшись на то, что они торговали без лицензии. Затем он запретил им снова отправляться на запад, опасаясь, что их подвиги могут сместить центр торговли пушниной с побережья Святого Лаврентия и ослабить переживающую трудности колонию. Губернатор хотел содействовать развитию сельского хозяйства и поселений, а также отбить у мужчин колонии охоту бежать в глубинку в поисках мехов. Не поддавшись на уговоры, энергичный и авантюрный дуэт отправился на поиски подходящих союзников и остановился на Новой Англии, поскольку она была ближе всего. Но после нескольких лет энергичных уговоров, закончившихся неудачной экспедицией, они решили пересечь Атлантику и представить свои аргументы английскому королю.

Их план должен был заинтересовать короля: использовать английские корабли для захода в Гудзонов залив и эксплуатации огромных запасов бобров, окружающих залив, и таким образом обойти Новую Францию. Интриги Грозелье и Рэдиссона вдохновили английских придворных. Ловкий Рэдиссон прославился своей хвастливой речью о том, что он овладел дикими землями Канады: "Мы были цезарями, и никто не мог нам возразить", - завлекал джентльменов английского двора рассказами о своем путешествии по великой реке, текущей "на северо-запад в Южные моря", и планом строительства ряда крепостей вдоль залива. Английская Ост-Индская компания наконец-то получила хорошую прибыль от своей монополии. Разве Гудзонов залив не был впервые исследован английским мореплавателем? И разве не было хорошо известно, что Гудзонов залив находится на пути в Катай? Обращения Рэдиссона к своим слушателям в конце концов возымели желаемый эффект. Он и мистер Гусберри привлекли своих инвесторов.

Первое королевское плавание состоялось несколько лет спустя, в 1668 году. Грозелье плыл на борту "Нонсуха", а Рэдиссон - на борту "Орленка", два корабля пересекли Гудзонов пролив, где штормы отправили "Нонсух" обратно в Англию. Небольшой пятидесятитонный "Орленок" отправился на юг, в залив Джеймса, и провел зиму, налаживая отношения с несколькими сотнями местных кри. Они обменяли различные металлические изделия, которые были редкими и полезными орудиями труда для жителей берегов Гудзонова залива, на бобровые шкурки - самый распространенный и богатый предмет торговли местных жителей, после чего вернулись в Лондон на следующий день.

Октябрь. Рэдиссон не нашел прохода к Южным морям, но он доказал, что торговля пушниной из Гудзонова залива будет прибыльной, как он сам, так и Грозелье. Действительно, перспективы казались настолько радужными, что 2 мая 1670 года король согласился предоставить своему кузену, принцу Руперту Рейнскому, и семнадцати придворным авантюристам хартию, дающую им "единственную торговлю и коммерцию Гудзонова залива" в качестве "истинных лордов и собственников" с правами на всю прилегающую территорию, включая рыбные промыслы и полезные ископаемые.

Хотя в то время никто этого не знал, регион, включающий бассейн Гудзонова залива, составляет почти четыре миллиона квадратных километров, более 40 процентов территории Канады, включая всю северную часть Онтарио и Квебека, всю Манитобу, южную часть Саскачевана и южную Альберту, а также значительную часть американских штатов Северная Дакота и Миннесота. Руперт стал первым губернатором "Английской компании искателей приключений, торгующих в Гудзоновом заливе". Новая компания обладала полномочиями, аналогичными тем, которыми были наделены другие крупные монополии той эпохи - монополия была необходима, считал Руперт, чтобы преуспеть в таком рискованном предприятии с долгим сроком окупаемости инвестиций. Руперт и его приближенные вложили капитал в финансирование предприятия, но у них были обязательства, выходящие за рамки требования получения прибыли: они должны были продолжать поиски пути в Катай и основывать поселения, "посредством которых, возможно, возникнет очень большая выгода для нас и нашего королевства". Несомненно, король имел в виду развитие стратегической английской торговли, чтобы противостоять экспансии Новой Франции.

Вскоре флотилии кораблей ежегодно пересекали Атлантику из Англии, груженные ножами, пилами, чайниками, посудой, зеркалами, мушкетами, кастрюлями, топорами, швейными иглами, огнестрельным оружием, порохом, шерстяными тканями, бисером, табаком и бренди. Когда Гудзонов залив замерзал, они зимовали в заранее выбранных местах на берегу залива, чтобы торговать норкой, лисой, горностаем, выдрой, росомахой, рысью и, конечно же, бобровыми шкурками - главным предметом их торговли. Туземные трапперы добывали меха во внутренних районах и доставляли их в бухту, где английские торговцы ждали их прибытия. Компания построила примитивные крепости с палисадами в устьях ключевых рек, впадающих в залив, чтобы поддерживать постоянный контакт с местным населением. Таким образом, надеялись они, с каждым годом можно будет убедить все большее число трапперов совершить трудное путешествие, чтобы торговать в фортах.

Как и предсказывали Грозелье и Рэдиссон, бобры водились в большом изобилии. Их блестящие шкурки отличались превосходным качеством, и бобровый мех пользовался особым спросом во всей Европе. На многочисленных гравюрах XVII и XVIII веков изображены причудливые сцены, в которых эти любопытные и близорукие грызуны демонстрируют свои выдающиеся и огромные оранжевые зубы. Иногда они изображены царственными и сфинксоподобными, с открытыми ртами и огромными плоскими хвостами, распущенными за спиной, или даже идущими прямо, неся бревна на плечах в могучих совместных строительных работах, как пушистые антропоморфные муравьи, бодро идущие по своим делам. На этих гравюрах люди с ружьями стоят на берегах прудов и стреляют в бобров, которые грызут деревья, чтобы свалить их и построить свои плотины и дома. Иногда эти жилища выглядят как многоэтажные многоквартирные курганы с десятками домов в центре пруда. В письменных свидетельствах того времени бобры жили в гигантских общинных домах-деревнях, разговаривая друг с другом и совместно занимаясь охотой и строительством. Торговец пушниной и исследователь Сэмюэл Хирн, хорошо знакомый с более прозаической жизнью этих мохнатых грызунов с плоским хвостом, забавлялся таким приписыванием благородных черт. В своей классической книге "Путешествие к Северному океану" он писал: "Я не могу удержаться от улыбки, когда читаю рассказы разных авторов, пишущих об экономике этих животных... Мало что остается добавить, кроме словаря их языка, свода их законов и набросков их религии". То, что такие нежные и безобидные существа должны вызывать такую похвалу, кажется необычным. Но внимание им уделялось не из-за их утонченной и городской культуры, а из-за их ценности: их шкурки тогда ценились если не на вес золота, то уж точно на большую сумму.

Меха всегда ценились за тепло, но именно их использование в производстве войлока вызвало спрос в Европе.

Войлок использовался в основном для изготовления шляп - постоянно меняющихся модных аксессуаров, которые были незаменимы как для джентльменов, так и для дам. Каждая профессия или призвание могли похвастаться своим собственным стилем шляп: от характерной флотской шляпы с петухом до высокой, властной регентской или топ-шляпы и до нелепо выглядящего "парижского бо". Люди носили шляпы, чтобы обозначить свое социальное положение, и на шляпах были ценники, отражающие это положение. Некоторые джентльменские шляпы были настолько ценными, что даже обеспеченные люди берегли их и покорно передавали по наследству, полагая, что мода не изменилась. Хотя бобр практически вымер в промышленных масштабах в большинстве стран Европы, в XVII веке в регионе, на который распространялась хартия Компании Гудзонова залива, обитало не менее десяти миллионов бобров.

Этот регион, что удивительно, содержал почти половину мировых запасов пресной воды. Он был болотистым, с бесчисленными озерами и прудами, покрыт осиновыми и березовыми лесами, которые служили отличным кормом для бобров. Это было одно из самых лучших мест обитания бобров в мире.

2

КОГДА ТРЕХМАСТЕРНЫЙ КОРАБЛЬ ПОПАЛ В ПРИЛИВ В устье реки Хейс в районе Йорк-Фабрик, это вызвало шквал бешеной активности со стороны запыхавшихся зрителей. Судно Компании Гудзонова залива было нагружено припасами и новобранцами, которые направлялись на дальние форпосты компании, расположенные на пустынных, галечных берегах северного залива, где они занимались своим ремеслом. Небольшая флотилия, в состав которой он входил, была ежегодным конвоем, обслуживающим форты и возвращающимся с тюками блестящих бобровых шкурок. Шкурки этих грызунов из дикой Северной Америки стали одним из самых ценных товаров в трансатлантической торговле.

На протяжении большей части XVIII века компания спокойно продолжала существовать, укрепляя свои позиции в Гудзоновом заливе и постепенно повышая доходность. Во время Войны за испанское наследство и Войны за независимость Америки на компанию было совершено несколько нападений со стороны французских рейдеров из Канады. Форты переходили из рук в руки, торговля прерывалась на годы, но в основном компания получала стабильные, хотя и не впечатляющие доходы. По меркам того времени "Компания Гудзонова залива" была небольшим предприятием, ничтожным даже по сравнению с английской Ост-Индской компанией, которой еще несколько десятилетий не хватило до своего славного взлета при Роберте Клайве. Компания занялась мелкой торговлей по консервативной схеме, не прилагая никаких усилий к расширению поставок мехов. Она мирно и незаметно процветала, дивиденды текли рекой, и царила стабильность.

Компания выбрала консервативный подход, потому что смогла воспользоваться древними торговыми и туристическими сетями туземцев вдоль водных путей, которые уходили вглубь континента. Кри, жившие ближе всего к фортам и заводам компании вдоль залива, а со временем ассинибойны и чипевайны, стали посредниками в торговле, действуя по собственной, ревностно охраняемой монополии на торговлю с европейцами и передавая товары по завышенным ценам коренным народам, живущим дальше. Они сопротивлялись проникновению европейских торговцев на свои земли. Но почти столетие контактов между этими очень разными культурами привело к передаче технологий в обе стороны: европейские металлические изделия не только привели людей каменного века в железный век, в котором ножи, топоры, котелки и ружья были наиболее очевидными полезными предметами, но и, в свою очередь, дали этим торговцам средства для путешествия вглубь страны, одежду, снегоступы, берестяные каноэ и сани, а также знания о том, как выжить в дикой природе. В конце концов даже компании с ее застывшими коммерческими операциями пришлось отправить своих сотрудников в деревню на поиски новых мехов. Ранее обильные запасы вблизи фортов были исчерпаны.

В середине восемнадцатого века компания отправила нескольких исследователей во внутренние районы, чтобы узнать, что находится за пределами залива. Генри Келси плавал на каноэ и ходил вглубь материка на юг и запад; Джеймс Найт плыл на север, вдоль побережья, в поисках золота и северо-западного прохода; Энтони Хендей прошел тысячи километров на запад, до Скалистых гор; а Сэмюэл Хирн, ведомый своим "живым и приятным"

Проводник кри Матонабби отправился на север и запад в поисках меди и неуловимого северного водного пути в Катай. В общей сложности компания Гудзонова залива в это время спонсировала около шестидесяти экспедиций вглубь материка, чтобы стимулировать рост торговли - спрос на шкурки в Европе возрос, и компания небезосновательно опасалась, что конкурирующие торговцы из Монреаля задушат ее торговлю, встречая индейских ловцов меха внутри страны, на маршрутах их каноэ, прежде чем они достигнут фортов компании Гудзонова залива.

Торговцы из Монреаля, coureurs de bois, на протяжении всего XVIII века продвигались на запад и север в поисках новых рынков и "Великого западного моря". Один неукротимый странник, Пьер Готье де Варенн, сьер де Ла Верендье, забрел так далеко на запад, что дошел до Черных холмов Южной Дакоты и берегов озера Виннипег. К концу XVIII века монреальские торговцы основали свои собственные торговые форпосты в верховьях рек, ведущих к

Гудзонов залив в попытке захватить торговлю, которой в любом случае мешали кри, жившие неподалеку от фортов Компании Гудзонова залива, а также агрессивно убеждавшие других местных трапперов завершить торговлю с ними и не плыть на каноэ оставшееся расстояние до фортов компании. Компания надеялась, что разгром Квебека британскими войсками в 1759 году раз и навсегда избавит ее от назойливых конкурентов, но все оказалось наоборот. Через несколько лет озера и реки внутренних районов страны, предоставленные компании в соответствии с ее монопольной хартией, были забиты каноэ, отправленными из Монреаля. Монреальские торговцы теперь финансировались и объединялись в агрессивные партнерства.

Острая конкуренция привела к тому, что в 1773 году Компания Гудзонова залива неохотно основала свой первый постоянный торговый форпост внутри страны, Камберленд-Хаус. Шесть лет спустя торговцы из Монреаля были официально организованы в Северо-Западную компанию, которая в течение нескольких лет оставалась небольшим свободным объединением монреальских купцов, прощупывавших внутренние районы с целью нарушить монополию Компании Гудзонова залива. В 1783 году они объединились в постоянное предприятие с главным офисом, возглавляемое Бенджамином и Джозефом Фробишерами, Саймоном Мактавишем и другими хорошо финансируемыми инвесторами. Вскоре они стали доминировать в торговле пушниной, открывая новые регионы с фортами и аванпостами в глубине страны. Быстро принимая решения и передавая полномочия партнерам на местах, они оперативно реагировали на изменения и использовали открывающиеся возможности так, как не могла сделать укоренившаяся бюрократическая компания Гудзонова залива с ее жесткой командной структурой и низкооплачиваемыми служащими, не способными принимать значимые решения. Если сотрудников "Компании Гудзонова залива" можно было сравнить с пассивными управляющими филиалами, действующими в интересах далеких акционеров, то партнеры новой Северо-Западной компании представляли собой свободное объединение индивидуалистов, которые делили между собой прибыль. Они были скорее динамичными и предприимчивыми, чем аристократичными и привязанными к традициям. Соперничество, которое быстро развилось между двумя предприятиями и которое проистекало из первоначальных сражений между английской компанией и французскими торговцами вдоль залива до 1713 года, было борьбой между двумя различными бизнес-моделями - одной имперской, другой колониальной. Такие разные корпоративные философии не могли легко сочетаться и были, по сути, непримиримы.

Вскоре партнеры Северо-Западной компании повели торговлю вглубь неизведанных территорий, отсекая туземных посредников и доставляя все большее количество мехов на восток, в Монреаль. Когда одетые в пряжки вояжеры Северо-Западной компании спустили на воду реки Святого Лаврентия близ Монреаля свои огромные "канот дю мэтр", чтобы отправиться к западным торговым рубежам, им предстоял долгий и неумолимый путь. Нагруженные до четырех тонн металлических безделушек и инструментов, чайников и мушкетов, тюков одеял и тканей, с мешочками черного пороха, табака и чая, упакованными в бочонки с виски, массивные берестяные каноэ, вмещавшие более двенадцати гребцов и пассажиров, неслись на запад по реке Оттава, через залив Джорджия и озеро Гурон к Гранд-Портажу на западном конце озера Верхнее. Там они перегружали грузы в более мелкие канотье дю норд и поднимались по порожистым рекам от Лесного озера. Они двигались по обширным прериям на запад до Скалистых гор, чтобы снабжать все большее число торговых постов в стране Атабаска. И каждую осень они оставались там, готовые замерзнуть на долгую зиму.

Когда следующей весной торговцы везли свои огромные тюки со шкурами на восток, они шли тем же тяжелым и ненадежным путем, который мог занять много месяцев.

Хотя они получали огромные прибыли и перехватили большую часть пушной торговли у сонных факторий Компании Гудзонова залива, вести прибыльный и стабильный бизнес норвежцам становилось все труднее, поскольку каждый новый регион становился "бобровым". Поэтому меховые бригады отправлялись все дальше на запад, и к началу XIX века протяженность нестабильного и неэффективного маршрута составила почти пять тысяч километров. И по мере того как торговля пушниной распространялась на запад, стоимость ее транспортировки росла с каждой милей пути.

Однако обе компании, занимавшиеся торговлей пушниной, сталкивались с трудностями. Северо-Западной компании приходилось отправлять свои каноэ гораздо дальше, чем Компании Гудзонова залива, которая могла направлять свои корабли в самое сердце континента. Кроме того, компания Гудзонова залива страдала от нехватки рабочей силы - у нее было всего несколько сотен сотрудников. Северо-Западная компания опиралась на шестидесятитысячное население Квебека - людей, которые находились у себя на родине, а не полагалась на иностранцев, которые садились на корабль, отправлявшийся к далеким берегам замерзшего залива, чтобы несколько лет трудиться в каторжных условиях за низкую зарплату, а затем вернуться домой и отправиться на поиски лучшей доли. У каждого предприятия были свои конкурентные преимущества и недостатки.

Конкуренция между двумя компаниями стала настолько острой, что они часто строили свои форты и заставы в пределах видимости друг от друга, надеясь привлечь местных торговцев пушниной своим уникальным вариантом стандартного набора металлических товаров: Компания Гудзонова залива предлагала хорошие шерстяные одеяла и медные горшки; Северо-Западная компания предлагала высококачественный французский бренди и сшитые на заказ пальто. Конкуренция, несомненно, радовала местных ловцов пушнины, которые умели жестко торговаться за свои меха, посещая оба пункта, чтобы получить лучшую сделку. Но для компаний этот коммерческий конфликт был войной на истощение, которая постепенно истощала их обоих.

В какой-то момент в ходе бесконечной борьбы за господство коммерческая война превратилась в настоящую войну. Компании захватывали друг у друга пленных, а затем варварски обращались со своими заложниками. Они устраивали засады и стреляли друг в друга на маршрутах каноэ. Они нападали на форты друг друга и грабили торговые товары и ежегодные поставки пушнины. Они в огромных количествах пичкали местных жителей дешевым крепким алкоголем "Ротгут", который оказывал деморализующее и разрушительное воздействие на культуру коренных жителей. Воюющие компании никогда не нападали на своих клиентов; они лишь подталкивали их к насилию и хитрости по отношению друг к другу и к другой компании. Не имея общей полиции, которая могла бы обеспечить гражданское поведение или навязать цивилизованность, не имея ни одного племени или народа, достаточно сильного, чтобы обеспечить соблюдение всеобщих обычаев или законов, компании, по крайней мере на местах, превратились в банды беспринципных хулиганов, которые бродили по северу Северной Америки без каких-либо ограничений на их поведение. Вскоре безжалостность торговцев стала угрожать самому бизнесу по торговле мехами, который оправдывал их существование.

После нескольких лет жестокой конкуренции, которая привела обе компании на грань банкротства, конфликт разгорелся в 1816 году в долине реки Ред-Ривер, на территории современной канадской провинции Манитоба. Это был конфликт, в котором молодой Джордж Симпсон проявил себя как харизматичный и сильный лидер.

Джордж Симпсон родился в 1792 году в небольшом шотландском городке Дингуолл. Его воспитывала семья отца, в частности тетя Мэри. После того как его тетя вышла замуж и родила сына в 1807 году, Джордж отправился в самостоятельное плавание. Сев на корабль, он отправился с шотландского севера в Лондон, чтобы стать учеником в сахарной брокерской фирме своего дяди.

Трудолюбивый, проницательный и харизматичный, Симпсон быстро завоевал доверие своих работодателей и особенно понравился старшему партнеру, Эндрю Уэддерберну. Симпсон был невысоким, но энергичным щеголем в изысканной одежде, который часто посещал кофейни, осваивая работу клерка в заморской торговле. По какой-то причине он также увлекся Наполеоном Бонапартом, который к тому времени захватил власть во Франции и находился в состоянии войны с Великобританией.

Участие Симпсона в торговле сахаром, включавшее несколько поездок в Вест-Индию, познакомило его с работорговлей, ее предрассудками и жестокостью. Такое использование и жестокое обращение с людьми, основанное на предположении о врожденном превосходстве собственной культуры и цвета кожи, несомненно, повлияло на отношение Симпсона к представителям первых наций на Земле Руперта много лет спустя. Последний биограф Симпсона, Джеймс Раффан, в своей книге "Император Севера" отмечает, что "Симпсон взял с собой в торговлю пушниной и на всю оставшуюся жизнь тревожные представления об относительной силе и власти, которыми наделяется цвет кожи". Канадский популярный историк Питер К. Ньюман знаменито заметил, несколько менее дипломатично, что Симпсон был "бастардом по рождению и по убеждению".

Когда сестра Уэддерберна вышла замуж за причудливого джентльмена по имени Томас Дуглас, пятого графа Селкирка, для Симпсона открылась возможность попробовать себя в совершенно новой карьере. Чрезвычайно богатый и склонный к филантропии, лорд Селкирк проявил личный интерес к перемещенным горным крестьянам и разработал план по поиску для них дома на канадских территориях. В то время акции Hudson's Bay Company находились в упадке из-за снижения спроса на меха во время наполеоновских войн и продолжающейся, разрушающей торговлю компании, борьбы с Северо-Западной компанией. Селкирк и Уэддерберн начали скупать акции Hudson's Bay Company и в итоге приобрели достаточно акций, чтобы получить контрольный пакет. В результате Уэддерберн занял место в совете управляющих в Лондоне, а в мае 1811 года компания передала Селкирку 300 000 квадратных километров первоклассной земли в развилках рек Ред и Ассинибойн, к югу от озера Виннипег, для его сельскохозяйственной утопии. Эти земли принадлежали компании в соответствии с ее первоначальным уставом. Предполагаемое место поселения не случайно находилось прямо на главном транспортном маршруте Северо-Западной компании, соединявшем Монреаль с первоклассными пушными территориями на северо-западе.

Около ста поселенцев Селкирка прибыли в дикие канадские прерии в 1812 году. Их встретили враждебно торговцы пушниной из Северо-Западной компании и их союзники метисы, охотившиеся на бизонов, которые выгнали их из концессии на поселение, сожгли их посевы и разбросали их скот. Сел-Кирк отправился на запад из Монреаля с сотней наемников, чтобы помочь защитить поселение и своих крофтеров. Он издал указ, ограничивающий экспорт с его территории пеммикана - основного источника пищи для куреров де буа, состоящего из сушеного мяса бизона, ягод и жира. Этот указ, если бы он был выполнен, мог бы разрушить деятельность Северо-Западной компании и поставить под угрозу средства к существованию охотников-метисов.

В ответ на это метисы избрали шотландца-кри по имени Катберт Грант своим военным лидером и стали готовиться к войне, продолжая торговать с Северо-Западной компанией. 19 июня 1816 года у Семи дубов, на территории нынешнего Виннипега, столкнулись две враждебные группы. В ходе завязавшейся драки губернатор колонии Селкирк и девятнадцать поселенцев были застрелены метисами. Возмущенный, Селкирк немедленно направил своих частных наемников в форт Северо-Западной компании в Форт-Уильяме на озере Верхнее и арестовал большинство торговых партнеров, а по всей стране пушнины чиновники каждой из конкурирующих компаний начали нападать и арестовывать друг друга по сфабрикованным обвинениям. В тот момент, когда столкновения и репрессии переросли в хаос, губернаторы компании Гудзонова залива приняли неординарное решение, подсказанное Уэддерберном: они наймут нового запасного губернатора из числа сторонних лиц, и этим человеком станет Джордж Симпсон. Симпсон получил пятидневный срок, чтобы покончить со своей спокойной лондонской жизнью. В письме коллеге он сообщил, что занят "важными делами, связанными с делами лорда Селкирка, компании Hudson's Bay & North West Compys". Он будет исполнять обязанности главного губернатора Земли Руперта, готовый принять командование, если нынешний губернатор будет арестован или убит агентами Северо-Западной компании.

Симпсон отплыл в Нью-Йорк, по суше добрался до Монреаля, а затем отправился в глубь страны, по иронии судьбы следуя традиционным маршрутом Северо-Западной компании, а не Компании Гудзонова залива. Он отправился на каноэ на запад вверх по реке Святого Лаврентия и через Великие озера в Форт-Уильям, где доставил письмо лорда Батерста, британского государственного секретаря по делам войны и колоний, в котором обе компании призывались немедленно прекратить все военные действия или столкнуться с вмешательством британского правительства. Симпсон продолжил путь к землям Селкирка, а затем проследовал через сердце пушной территории к форту Уэддерберн на озере Ата-баска. Здесь, на холодных, продуваемых всеми ветрами берегах озера, он провел свою первую североамериканскую зиму - то, к чему он не мог быть готов ни по суровости, ни по продолжительности, но что, тем не менее, показалось ему прекрасным. Для человека, который всю свою жизнь провел в Британии, Симпсон неожиданно хорошо приспособился к условиям дикой природы. Примитивные условия, суровая погода и изоляция от привычной жизни, казалось, ничуть его не беспокоили. Свободный от ограничений вежливого общества, он мог потакать своему инстинкту навязывать свою власть окружающему миру, перестраивать его в соответствии со своими желаниями и амбициями. Он был в своей стихии.

Симпсон оказался выносливым и упрямым путешественником и сразу же решил узнать как можно больше о земле, которой ему предстояло управлять. Он набил себе голову знаниями о географии, климате, территории, обычаях различных племен и их политике. Его не беспокоили ни путешествия на каноэ, которых он никогда раньше не совершал, ни ночевки в кишащих комарами низинах или во время проливных дождей, и в одном из писем другу он утверждал, что его плащ "вполне сойдет за кровать". Он был проницательным наблюдателем, быстро оценивающим ситуацию на месте. "N.W. Co. должны быть уничтожены не призовыми боями, - заметил он, - а настойчивой промышленностью, экономией в ведении дел и твердым отстаиванием наших прав не кулаком, а более смертоносным оружием". Дисциплина и упорный труд, а не насилие, принесут прибыль. Суровый, упрямый менеджер с железной волей, Симпсон обычно одерживал верх в спорах и был удивительно искусен в наведении некоего подобия порядка в хаосе, охватившем торговое предприятие за десятилетия коммерческой войны.

Тем временем финансовое положение обеих компаний было плачевным, особенно Северо-Западной компании. Нависла угроза банкротства. Компания Гудзонова залива была гораздо лучше финансирована и могла позволить себе отказаться от дивидендов. Кроме того, она пользовалась поддержкой политической и финансовой элиты Лондона, в то время как Северо-Западная компания не имела доступа к долгосрочному капиталу, а ее партнеры зависели от больших ежегодных дивидендов; она была менее подготовлена к длительной коммерческой войне. Под давлением британского правительства она согласилась на слияние со своим заклятым соперником. По крайней мере, на бумаге компания Гудзонова залива объединилась с Северо-Западной компанией весной 1821 года, когда Симпсон все еще находился на промысле. Монополия нового предприятия на Землю Руперта была не только подтверждена, но и расширена на запад до Тихого океана, поскольку британское правительство хотело иметь финансово надежную британскую компанию для противодействия американскому экспансионизму. Эта новая организация сохранила название "Компания Гудзонова залива", но при этом представляла собой сложное переплетение стилей и структур, унаследованных от обоих материнских предприятий. Жесткий централизованный контроль и финансовая поддержка Компании Гудзонова залива, в которой все люди были служащими, были сохранены, как и яркие, ориентированные на прибыль партнерства Северо-Западной компании. Как и ожидалось, акции новой монополии взлетели в цене, когда стало известно о слиянии.

Несмотря на то что Симпсон был новичком в Северной Америке, он казался наиболее способным руководить одной из частей нового предприятия, и не в последнюю очередь потому, что его непричастность к насилию и репрессиям предыдущих десятилетий делала его приемлемым выбором для обеих сторон. Несомненно, его влиятельный покровитель в совете управляющих, Уэддерберн, помог Симпсону. Ему предложили возглавить один из двух новых департаментов, или региональных губернаторств, на которые будет разделена новая компания. Из двух департаментов южный был более спокойным и бобристым. Он находился на зрелой стадии развития, в то время как северный департамент обладал наибольшим потенциалом для расширения и увеличения прибыли. Поэтому Симпсон был назначен руководителем потенциально прибыльного северного отдела, где он мог принести прибыль бизнесу.

ЛЕТОМ 1821 года все старшие должностные лица двух компаний отправились на своих каноэ по внутренним рекам, чтобы собраться в Йоркском заводе - собрании из нескольких десятков деревянных и каменных зданий, которые составляли главный склад старой компании Гудзонова залива на берегу залива. Это была первая встреча нового руководства после слияния, или, по крайней мере, первая встреча, которая не сопровождалась оружием и угрозами. Новый губернатор северного департамента пригласил их на встречу, и они не смогли отказаться. По мере приближения к форту они заметили группы кри и ирокезов, разбивших лагерь вокруг небольшого укрепленного поселения, к которым вскоре должны были присоединиться сотни метисов и вояжеров. Собрание было похоже на фестиваль или праздник, и чудесным образом напряжение испарилось, начались игры и рассказы. В большом зале Симпсон возглавил пиршество с дикой уткой, арктическим голубем и олениной, а беседу подкрепляли переполненные бокалы с хересом и портвейном. Старые вражды были отброшены, возникли новые союзы и сформировалась новая идентичность. Харизматичный, когда это было нужно, язвительный, когда это ему шло, почти всегда корыстный, Симпсон уговаривал, сглаживал и формировал новое корпоративное братство из враждующих кланов. Затем он принялся за работу, чтобы сделать ее прибыльной.

К моменту слияния двух компаний у них было множество пересекающихся фортов и слишком много сотрудников. Всего насчитывалось девяносто семь фортов и аванпостов Северо-Западной компании и семьдесят шесть, принадлежавших Компании Гудзонова залива. Многие из этих конкурирующих фортов находились на расстоянии града друг от друга и, следовательно, были нерентабельны. Симпсон с рвением взялся за работу. Он закрывал лишние посты, перераспределяя служащих или освобождая их от службы, если считал их ленивыми или несговорчивыми, и при необходимости вывозил их за пределы своих владений. Престарелые тоже были под его прицелом: "Я считаю крайне вредным для общих интересов присутствие в наших советах старых изможденных людей, они робки, ленивы и беспомощны и не принесут никакой пользы в трудных, опасных или чрезвычайных ситуациях". Изношенные индейские торговцы - самые бесполезные, беспомощные люди, которых я когда-либо знал, и чем скорее Компания избавится от них после того, как их дни активности и труда закончатся, тем лучше". За первые несколько лет своего правления он избавился более чем от тысячи "изможденных" торговцев.

Известный своими молниеносными решениями, Симпсон инстинктивно знал, кого оставить, кого повысить, а кого обойти или понизить в должности, и делал это быстро и бестактно. Джеймс Раффан пишет, что Симпсон понимал, "что существуют масштабные схемы вывоза пушнины и ввоза товаров, на которых основывалась торговля ХБК с местными трапперами, но что на каждом из постов существуют и более мелкие схемы, а также уникальные обстоятельства и идиосинкразическая политика, включающая историю и настроения местных аборигенов, происхождение и темперамент офицеров и людей, ведущих дела ХБК, и специфические географические и климатологические проблемы, которые необходимо было понять".

Симпсон был озабочен такими мелочами, как изменение рациона мужчин с мясного на рыбный и исключение всех предметов роскоши как из их рациона, так и из их жизни. Он увеличил стандартный размер транспортных каноэ, одновременно уменьшив количество людей, которым поручалось управлять ими. Ему было все равно, любят его или ненавидят. В первые годы своей работы Симпсон вникал во все аспекты деятельности компании, ища способы сократить расходы. По его мнению, в компании было много переплаченных и недогруженных работой сотрудников, и это наблюдение не сильно изменилось с годами. Большинство мер по экономии, которые он вводил для сокращения расходов, ложились в первую очередь на младших или менее квалифицированных работников низшего звена. Тем, кто не был компульсивным трудоголиком, и тем, кто ставил под сомнение его авторитет, зарплата сокращалась на четверть.

Симпсон отличался навязчивой и раздражающей склонностью к микроконтролю во всем: от количества чая, которое может выпить начальник, до правильного поведения подчиненных, от проведения обязательных религиозных служб до того, какую посуду следует использовать на обедах (оловянные тарелки) и как накрывать столы (без скатерти и бокалов для вина). Его озабоченность мелочами домашнего уклада своих подчиненных говорит о нездоровой потребности в контроле. Он принимал эту философию близко к сердцу, о чем свидетельствует его общий меморандум от марта 1843 года под заголовком "Соусы": "Я считаю совершенно излишним делать отступ на соусы и соленья за государственный счет... Я никогда не использую рыбный соус в деревне и никогда не видел, чтобы кто-то использовал его, равно как и соленья".

Судя по количеству горчицы, о котором идет речь, можно предположить, что сейчас она продается индейцам в качестве предмета торговли!" Симпсон считал, что первый шаг к зарабатыванию денег - это не тратить их на легкомысленные экстравагантности.

По отношению к коренным жителям он мог быть беспринципным, называя их "расой дикарей" и подливая им спиртное, чтобы получить желаемое. "Немного рома действует на индейцев как талисман", - написал он однажды. "Они не могут устоять перед соблазном, и если правильно распорядиться приманкой, с них можно содрать любую шкуру". После слияния он стремился "примирить их с новым порядком вещей... Я убежден, что ими нужно управлять с помощью железного прута, чтобы привести и удержать их в надлежащем состоянии подчинения, и самый верный способ добиться этого - дать им почувствовать свою зависимость от нас". Позже он запретил продажу спиртного в большинстве регионов, но не потому, что это было невыгодно, а потому, что, по его мнению, это делало туземцев ленивыми и непродуктивными.

При Симпсоне торговые пункты были размещены на важных и хорошо используемых маршрутах и стали более значительными и постоянными. Вместе с этой новой постоянной инфраструктурой Симпсон создал не менее значительный каталог человеческих ресурсов компании. Он вел подробный письменный учет своих, как правило, резких оценок офицеров в своей знаменитой "Книге характеров". Эти оценки он начал давать в первый год своего пребывания в Земле Руперта, еще до объединения двух компаний. Он даже высказал свое мнение об обреченной на провал сухопутной экспедиции сэра Джона Франклина в 1819 году: "[Франклин] не обладает физическими силами, необходимыми для умеренного плавания по этой стране", - писал он. "Он должен принимать пищу три раза в день, без чая не обойтись, и при самом большом напряжении сил он не может пройти восемь миль за один день, так что если эти джентльмены потерпели неудачу, из этого не следует, что трудности непреодолимы".

В "Книге характеров" были тайно записаны данные о более чем 150 высокопоставленных людях, находившихся под командованием Симпсона. Он не записывал имен, а использовал систему цифр, ключ к которой был только у него. Он описал франко-шотландского доктора Джона Маклафлина, одного из своих самых влиятельных лейтенантов, как "такую фигуру, которую я не хотел бы встретить темной ночью в одном из задних переулков в окрестностях Лондона... Он был одет в одежду, которая когда-то была модной, но теперь покрылась тысячей пятен разных цветов, его борода сделала бы честь подбородку медведя гризли, а лицо и руки явно свидетельствовали о том, что он не терял времени на свой туалет. Он был нагружен оружием, а его собственные геркулесовские размеры составляли ансамбль, который мог бы дать представление о разбойниках былых времен... [Он был неуправляем [с] буйным нравом и неспокойным характером".

Джон Рованд, легендарный губернатор форта Эдмонтон, был "огненного нрава и смел, как лев. Отличный торговец, обладающий особым талантом привлекать к себе самых свирепых индейцев, пока он управляет ими с помощью железного жезла". Другой торговец был отмечен как "хвастливый, невежественный низкий человек... позор для торговли пушниной", а еще один был "одним из худших и самых опасных людей, с которыми я когда-либо был знаком. Только мое присутствие помогает ему оставаться трезвым, но если предоставить его самому себе, он непременно станет убежденным пьяницей". В то время как один был "не совсем в здравом уме", другой был "легкомысленным, поверхностным, пустяковым созданием, которое чаще лжет, чем говорит правду". Можно предположить, что оценки Симпсона были недалеки от истины и показывают, какой хаотичной, неспокойной и непостоянной была команда, которой ему приходилось управлять. Одни были просто бандитами, другие - блестящими торговцами и дипломатами с сомнительной лояльностью; это была непростая группа сильных характеров, и требовался человек с темпераментом, харизмой и видением Симпсона, чтобы навести порядок в этой пестрой группе. Более чем что-либо другое, что компания могла контролировать, эти торговцы были хребтом пушной монополии, хребтом, на котором она могла либо барахтаться, либо летать. Возможно, если бы Симпсон обратился к беспристрастной самооценке, он был бы более милосерден к своим офицерам. Скорее всего, он считал себя выше правил, которыми руководствовались другие люди; он был человеком, который устанавливал свои собственные стандарты поведения, и его судили по другим критериям.

В первые несколько лет работы на границе, в самом сердце зарождающейся пушной империи, Симпсон начал легендарные путешествия, которыми он прославился, пересекая огромную территорию компании на каноэ, в то время как его вояжеры трудились, чтобы увеличить темп и угодить своему новому хозяину. Путешествия по восемнадцать часов в день в любую погоду не были редкостью. Во время его знаменитого путешествия к Тихому океану в 1824 году каноэ Симпсона были спущены на воду в Гранд-Портаже, на берегу озера Верхнее. Свита вояжеров неистово гребла по прериям, пробиралась через Скалистые горы, спускалась по пенящимся потокам каньонов, взбиралась по крутым склонам, волоча за собой каноэ и припасы, шла по извилистым тропам мулов через горные перевалы и переправлялась через кишащие гремучими змеями, покрытые кустами шалфея холмы на пути к побережью. Симпсон и его команда пересекли континент всего за восемьдесят четыре дня, что на двадцать дней меньше предыдущего рекорда.

Вдыхая свежий тихоокеанский воздух и видя перед собой белоснежные просторы, Симпсон понял, что наконец-то прибыл к западной границе своей обширной торговой империи - империи, которая простиралась от Красной реки до устья Колумбии, от бесплодных пляжей Гудзонова залива до северной границы испанской Калифорнии. Сайт

Компания Гудзонова залива была крупнейшим коммерческим предприятием в Северной Америке и единственным неместным правительством на территории современной западной Канады и американских штатов Монтана, Айдахо, Вашингтон и Орегон. Форт Ванкувер с голубой водой, стремительно несущейся мимо, и знакомым конусом горы Рейнир вдали был построен на северном берегу реки Колумбия по указу Симпсона в преддверии возможной международной границы по реке, как предлагала Великобритания в 1818 году. Симпсон, возможно, более остро воспринимавший мировые события, высказался за перенос центрального склада компании "к северу от этого места, примерно на два-три градуса, в устье реки Фрейзер". По его мнению, более северная река была логичным выбором для главного западного депо, поскольку по ней, бесспорно, впервые проплыл британский исследователь, и она располагалась к северу от 49-й параллели - границы, которую требовали американцы в 1818 году. Если бы американские политические претензии возобладали, как он предполагал, то Фрейзер все равно оказался бы на британской территории. После этой грандиозной экспедиции Симпсон вместе со своим региональным приспешником Маклафлином разрабатывал стратегию, как сохранить Колумбийский округ, как он называл регион к западу от Скалистых гор, свободным от американских трапперов, которые только начали проникать в горы по мере продвижения на запад. Затем он помчался на восток к территории Ред-Ривер и отправился на север в Йорк-Фабрик, где сел на корабль до Лондона, чтобы доложить о своих успехах.

Симпсон ощутил пьянящий поток силы. Он чувствовал, что эта страна переживает переходный период и стоит на пороге больших перемен, где успех легко доступен тому, кто достаточно смел, чтобы им воспользоваться. В Лондоне он мог бы прозябать и трудиться, чтобы добиться умеренного успеха, но никогда не достичь величия, особенно учитывая его незаконнорожденность и скромное происхождение; но в Земле Руперта он мог бы перепрыгнуть все нижние и средние ступени социальной лестницы и утвердиться на самом верху. Конечно, в этой жизни в глуши были свои недостатки - здесь не было общества, подходящего для человека его ранга, не было развлечений и увеселений, которые можно найти в Лондоне, и он был бы далек от пульса империи и, возможно, навсегда удален от нее, если бы ему пришлось вернуться, - но компенсирующие факторы свободы, власти и превосходства были достаточно соблазнительны, чтобы заставить его отказаться от Лондона и поставить свою карьеру на карту пушной империи в диких землях. Он вернулся бы в Монреаль, в меховые форты внутренних районов и к жизни фактически диктатора. Директора компании в Лондоне были очень довольны его работой в Северной Америке, и они повысили его в должности, чтобы он возглавил и северный, и южный отделы. После 1826 года Симпсон стал неоспоримым хозяином огромной коммерческой и все более политической империи, обладая несметной властью над людьми, которые там жили. Его способность управлять мелочами их жизни была беспрецедентной, и он наслаждался властью над другими. Впоследствии он получил неофициальный титул "Маленького императора", главы единственного универсального магазина на полконтинента.

Территория компании была огромной - почти восемь миллионов квадратных километров, что эквивалентно большей части Европы и примерно одной двенадцатой части земной поверхности. К середине XIX века компания стала настолько могущественной, что стала определять жизнь десятков тысяч туземцев, а также жизнь своих служащих. Симпсон относился к коренным народам так же, как и ко всем остальным в его владениях: не как к независимым хозяевам своей судьбы, а как к неким винтикам в колесах механизма, приносящего прибыль. Во время правления Симпсона первые народы все больше попадали под контроль компании, их жизнь формировалась и строилась так, чтобы повысить эффективность торговли компании. Это было началом конца их автономии.

Посты компании находились даже на Гавайях; ее склады в Лондоне были расчетным центром для большей части пушнины, которой торговали в Европе. Но губернатор, заместитель губернатора и семь директоров, или комитетчиков, которые следили за деятельностью компании из своей штаб-квартиры в Лондоне, никогда не пересекали Атлантику, чтобы побывать в Йоркской фактории, и уж тем более не осмеливались заглянуть вглубь необъятных территорий компании. Как и другие руководители великих компаний в эпоху героической торговли, эти люди не имели непосредственного представления о том, что происходит в их владениях. По сути, они были заочными помещиками, никогда не видевшими земель, которыми управляли и с которых получали прибыль, оставляя безжалостных и харизматичных людей вроде Симпсона править железной рукой. Пока прибыль оставалась стабильной, их оставляли в покое, и чем больше была прибыль, тем больше их мнимое начальство отворачивалось от них и тем более могущественным было их владычество. Симпсон поддерживал высокий уровень прибыли, что обеспечивало его власть без контроля со стороны совета директоров в Лондоне. Недовольный служащий Джон Маклин писал в "Записках о двадцатипятилетней службе на территории Гудзонова залива", что "ни в одной колонии, подвластной британской короне, нет столь деспотичной власти, как в настоящее время в меркантильной колонии Земля Руперта; власти, сочетающей деспотизм военного правления со строгим надзором и скупой скупостью скупой торговли. От Лабрадора до Нутка-Саунд бесконтрольная, никем не контролируемая воля одного человека устанавливает закон для всей земли... Облеченный столь неограниченной властью, не стоит удивляться тому, что человек, поднявшийся из скромного положения, в конце концов забыл, кем он был, и стал играть в тирана".

Симпсон понимал, что для повышения прибыли он может либо увеличить доходы, либо сократить расходы, либо и то, и другое. Он прекрасно понимал, что золотая эра пушной торговли закончилась еще до того, как он ее открыл. Районы, близкие к местам возведения фортов, уже давно были "выбиты" - самые крупные и легкодоступные животные уже были пойманы местными охотниками. Регион, где компания получала наибольшую прибыль, на протяжении десятилетий неуклонно продвигался на запад и в конце концов совсем иссяк. Поэтому с середины 1820-х годов Симпсон положил глаз на самый большой из оставшихся на континенте незатопленных бобровых заповедников - малоосвоенную территорию к западу от Скалистых гор.

В 1826 году Симпсон основал штаб-квартиру в Лашине, недалеко от Монреаля, где прочно обосновался на вершине монреальского общества и в англо-шотландском деловом сообществе. Он использовал свой дом, когда бывал там, для пышных ужинов и вечеринок для политической и деловой элиты. Он, конечно, не боялся смешивать бизнес и удовольствия и, вероятно, не видел различий между ними, поскольку эти светские вылазки были для него не только развлечением, но и обеспечением и укреплением позиций компании. Здесь он мог лоббировать против решений, которые могли негативно повлиять на торговлю пушниной, таких как повышение налогов и стремление колониального правительства все активнее вмешиваться в жизнь первых наций.

Но хотя штаб-квартира Симпсона находилась в Монреале, самого Симпсона там редко можно было встретить. Его большой страстью были почти непрерывные сухопутные приключения, турне по дальним регионам его владений. Он постоянно находился в пути, демонстрировал свое присутствие, издавал указы и держал под жестким контролем форпосты по всему континенту. В 1828 году он сел в свое гигантское туристическое каноэ и отправился в очередное из своих знаменитых эпических кросс-континентальных путешествий, преодолев более 11 000 километров от Йоркского завода до форта Ванкувер через форт Чипевиан на озере Атабаска, через Скалистые горы, вниз по реке Фрейзер до побережья, на юг в Пьюджет-Саунд и затем по суше до реки Колумбия. Он издал сотни указов, наказывал снисходительных торговцев, заставал врасплох главных факторов и в целом впитывал в себя преклонение и раболепие, которых требовал; одним из самых верных способов задобрить Симпсона и добиться повышения по службе было проявление смирения и почтения - почти раболепие в сочетании с невероятно долгими часами работы. Весной он вернулся на восток, встретился со своими советами и к осени 1829 года добрался до Лахайна. После этого путешествия Симпсон пересек Атлантику и отправился в Лондон, якобы для того, чтобы восстановить силы после утомительных поездок по северо-западу: "Усилия, которые раньше были для меня лишь упражнениями, - писал стареющий император, - теперь утомляют меня, более того, прогулка в снегоступах через горы и сухопутное путешествие из Саскатчавейна изрядно меня измотали".

Следующей весной он не восстанавливал силы, а искал невесту. Он остановился на своей кузине, Фрэнсис Симпсон. Дочь дяди, благодаря которому Джордж начал свою жизнь в Лондоне, Фрэнсис в свои восемнадцать лет была моложе его более чем в два раза. В поисках жены он бросил одну из своих североамериканских любовниц, которая в то время была беременна одним из его многочисленных неофициальных отпрысков. У Симпсона уже было много детей, в том числе двое в Шотландии и пять или более в Земле Руперта. Он размножался так часто, что некоторые канадские писатели называли его "отцом торговли пушниной". Многие из его любовниц были дочерьми его главных факторов и их туземных жен в фортах по всей его территории. Он избавлялся от любовниц, когда ему надоедала связь; однажды он велел подчиненному избавиться от "ненужного и дорогого придатка". Историк пушной торговли Ирен Спри считает бабство Симпсона совсем не юмористическим, замечая: "Его отношение к женщинам как к секс-объекту в значительной степени способствовало разрушению брака à la façon du pays, который был по-человечески достойным типом отношений. Он создал полный беспорядок в том, что было вполне приемлемым типом общества". Брачные отношения между коренными народами и белыми торговцами пушниной были одной из социальных структур, которая десятилетиями сглаживала отношения между людьми в торговле; Симпсон воспользовался этим "сглаживанием", отказываясь брать на себя ответственность за свои связи.

Он считал, что его туземки и любовницы смешанных рас не заслуживают внимания в качестве брачных партнеров. Чтобы укрепить свое положение в обществе, ему нужна была белая английская жена, которую приняли бы в салонах Лондона и Монреаля, а не выносливая туземка с меховой границы. После женитьбы на Фрэнсис Симпсон стал препятствовать бракам между своими офицерами и местными женщинами, предпочитая, чтобы они вступали в сексуальные связи без обязательств. Он и его жена отказывались принимать в своем доме туземных жен своих офицеров в качестве гостей.

Когда Фрэнсис впервые пересекла с ним Атлантику в 1830 году, он взял ее с собой в грандиозное путешествие по пушным районам на огромном каноэ.

Она никогда прежде не покидала Англию и не была готова ни к канадской глуши, ни к той властной и царственной роли, которую взял на себя ее муж, объезжая свои владения. Никогда не отличавшаяся крепким телосложением, она не преуспела в этой новой обстановке.

Несмотря на то, что в 1830 году Симпсон заказал в Ред-Ривер основательный каменный форт, расходы на который он пытался отложить и скрыть от своего совета в Лондоне, через три года она вернулась в Англию, якобы для восстановления здоровья, и вернулась в Северную Америку только в 1838 году. Симпсон незамедлительно перевел свою штаб-квартиру в Лашин из Ред-Ривер и продолжил беспокойные скитания по своим территориям. Тем временем политические события, не зависящие от Симпсона, сговорились отрезать большой кусок его с таким трудом завоеванных владений.

Во время правления Симпсона Колумбийский округ на тихоокеанском побережье, хотя теоретически и был совместно оккупирован Соединенными Штатами и Великобританией с момента заключения Конвенции 1818 года, на практике оставался исключительной прерогативой Компании Гудзонова залива. Конкуренции между торговцами к западу от Скалистых гор просто не существовало. Стратегия, которую Симпсон и Маклафлин разработали для сохранения Старого Орегона, заключалась в простой, на первый взгляд, задаче поддержания территории в идеальном состоянии для охоты на бобров: не допускать туда американских трапперов и ограничивать развитие сельского хозяйства, отправляя всех вояжеров компании на восток после окончания их контрактов, а не позволяя им селиться в стране, несмотря на многообещающий сельскохозяйственный потенциал территории вокруг форта Ванкувер на реке Колумбия. Симпсон понимал, что заселение и сельское хозяйство прямо противоречат коммерческой цели компании, которая заключалась в добыче пушнины в малонаселенной дикой местности с использованием преимущественно местных рабочих, метисов и французских курьеров, а единственной инфраструктурой была разветвленная сеть примитивных торговых постов.

В 1820-1830-х годах перед Маклафлином стояла непростая задача - следить за тем, чтобы американские трапперы и поселенцы оставались к востоку от реки Снейк. Оставшись в одиночку управлять Колумбийским округом, он стал легендарным человеком как среди коренных жителей, так и среди европейцев. Для туземцев он стал "Белоголовым орлом", а для пятисот служащих компании и поселенцев, которые со временем перебрались в его владения, - "королем Орегона". Он превратил Форт-Ванкувер в небольшую общину со школой, библиотекой, кузницей, мукомольным и лесопильным заводами, а также процветающей фермой площадью двенадцать квадратных километров.

Почти двадцать лет Маклафлин правил, как старинный барон-разбойник, - проницательный, хитрый, патерналистский и порой безжалостный. Он вершил суд в тенистых недрах огромного деревянного зала за частоколом форта Ванкувер и отправлял правосудие по всему региону в соответствии с велениями собственной совести - попеременно то с мстительным гневом, то с удивительной снисходительностью, в зависимости от настроения. Правосудие Маклафлина могло быть быстрым. Однажды он впал в убийственную ярость и публично отлупил Герберта Бивера, заезжего британского миссионера, который предположил, что его родная жена Маргарита, прожившая с ним двадцать пять лет, была "женщиной с отвратительным характером".

Испуганному и окровавленному Бобру удалось спасти свою жизнь только благодаря вмешательству посторонних. Правосудие Маклафлина в равной степени распространялось и на туземцев, которые, по его мнению, нарушали его жесткий кодекс. Хотя обычным наказанием была порка с привязыванием к медной пушке, однажды Маклафлин приказал вооруженным отрядам роты сравнять с землей два лагеря племени клаллам на побережье, убив двадцать три туземца в отместку за смерть пяти своих торговцев. Он был известен не снисходительностью, а беспристрастной суровостью - необычным чувством справедливости, которое снискало ему уважение многих племен, проживавших в его торговых владениях, если не местных жителей.

Маклафлин открыл ворота форта Ванкувер для всех путешественников и странников, как местных, так и белых, лишь бы они не подрывали его власть и не угрожали торговле пушниной. О ночных пирах офицеров и приезжих сановников ходили легенды, а во время торжественных церемоний белокожего деспота сопровождали волынщики, выкрикивавшие старинные песни родины его отца в Шотландии, пока он произносил пышные речи о политике, религии и торговле пушниной.

В течение двух десятилетий правления Маклафлин балансировал между интересами компании и собственными склонностями к щедрости, пышной жизни и благочестию, а также сочувствием к медленно прибывающим поселенцам. Он также пытался противостоять аскетичному Симпсону, чьи визиты раз в несколько лет сопровождались ссорами и яростными разногласиями по поводу политики компании, особенно в отношении того, что делать с уходящими на пенсию вояжерами. Симпсон старался, чтобы как можно больше его сотрудников не оставались в регионе после окончания срока службы в компании, отправляя их обратно в Монреаль.

Пойдя еще дальше, он ликвидировал прибрежные торговые форты, построенные Маклафлином, отдав предпочтение флоту бродячих кораблей. По его мнению, в краткосрочных интересах компании было сохранить территорию как можно дольше дикой - и в этой ситуации, если подумать, он, как неофициальный представитель своей страны, меркантильной ветви своего правительства, вступал в конфликт интересов между интересами своей нации и интересами своей компании.

Маклафлин и Симпсон составляли фактическое правительство огромной территории, отправляя правосудие не в соответствии с правовым кодексом Британии или различных туземных обществ, а в соответствии с деловыми интересами компании. С одной стороны, Симпсон был главой единственного легального коммерческого предприятия в стране; с другой стороны, он был единственным источником гражданской власти, делегированной британским правительством, и Маклафлин подчинялся ему напрямую. Вместе им было поручено поддерживать закон и порядок над всеми людьми европейского происхождения на территории, на которую распространялась монопольная хартия компании. Симпсон также работал над тем, чтобы не допустить поселенцев в другие части владений компании. Питер К. Ньюман в своей популярной истории компании "Цезари дикой природы" пишет, что "за исключением движения в поселение на Красной реке и из него, во время долгого правления Симпсона мало кому из посторонних было позволено посещать его волшебное королевство. Те, кто получал разрешение, в основном были художниками, стремящимися прославить деяния губернатора, представителями британской аристократии, участвующими в охоте на бизонов, ботаниками и другими учеными, посланными от имени Королевского общества, или землеустроителями, подтверждающими полный объем впечатляющих владений HBC".

Однако Симпсон и Маклафлин не могли контролировать американских поселенцев, которые начали прибывать на территорию в 1830-х годах, чтобы обосноваться вдоль реки Колумбия и в долине Уилламетт. Наплыв переселенцев резко усилился после Паники 1837 года, когда цены на сельскохозяйственную продукцию и стоимость земли на востоке США резко упали, оставив многих фермеров и земельных спекулянтов без жилья. Растущее число американских поселенцев, прибывающих в Форт-Ванкувер, многие из которых были настроены подозрительно и испытывали англофобию после многих лет дисгармонии между Великобританией и США, стало подрывать неоспоримый авторитет Компании Гудзонова залива. Маклафлин оказался перед дилеммой: поселенцы предвещали конец его правления в Старом Орегоне и конец торговли пушниной (к началу 1840-х годов на землях к югу от Колумбии доходы от пушнины снижались), но изгонять их с земли он не собирался, даже если бы это было в интересах компании. Политика мирного невмешательства также не устраивала стареющего Маклафлина, который начал воспринимать поселения в Уилламетте как зарождение нового общества, частью которого он был, а не как вредителей, разрушающих торговлю пушниной.

К 1840-м годам в Форт-Ванкувер прибывало более тысячи поселенцев в год. Часто они были нищими, на грани голода и плохо подготовленными к зиме. Для Маклафлина это была большая дилемма: в политику компании не входило предоставление кредитов, особенно поселенцам, которые подрывали ее средства к существованию, но в то же время он чувствовал растущую симпатию к надеющимся, оборванным группам поселенцев. Разрешив свой внутренний конфликт, он оказал щедрую помощь всем прибывающим первопроходцам и удержал туземцев и поселенцев от нападений друг на друга. Несмотря на политику компании, к 1845 году Маклафлин выдал более тридцати тысяч долларов в кредит в магазине компании, тем самым в немалой степени обеспечив выживание многих поселенцев и их зарождающихся общин и вызвав гнев Симпсона, который все более мрачно смотрел на поддержку Маклафлином иностранных поселенцев, предвещавших конец монополии компании в Старом Орегоне.

Компания Гудзонова залива ничего не могла сделать, чтобы помешать прибывающим поселенцам: с политической точки зрения весь регион находился под совместным владением Великобритании и США и был открыт для коммерческого развития обеих стран.

Несомненно, Старый Орегон будет разделен, но где он будет разделен - вопрос, не имеющий простого ответа. Маклафлин все еще надеялся провести границу по реке Колумбия, в то время как Симпсон, более проницательный наблюдатель за тенденциями на континенте, положил глаз на реку Фрейзер, расположенную к северу от 49-й параллели. Симпсон нанес свой последний визит в форт Ванкувер в 1841 году, планируя перенести центральный склад компании из форта Ванкувер на новое место дальше на север. Кстати, в рамках этого тура Симпсон также посетил штаб-квартиру Русско-американской компании в Ситке (Аляска) и не был впечатлен: "Из всех грязных и убогих мест, которые я когда-либо видел, Ситка - самое убогое и самое грязное".

Симпсон и Маклафлин скрыли взаимную неприязнь и согласились отправить Джеймса Дугласа, массивного шотландского мулата загадочного происхождения и правую руку Маклафлина на протяжении почти пятнадцати лет, в экспедицию на север острова Ванкувер "с целью выбора удобного места для создания крупного поселения, обладающего всеми необходимыми условиями для земледелия, разведения скота, а также хорошей гаванью и обилием древесины". Дуглас отправился в 1843 году и основал форт Камосун, который вскоре был переименован в форт Виктория, на южной оконечности "этого бесплодного побережья, ограниченного скалами". Из окон новой штаб-квартиры открывался вид на пролив Хуан-де-Фука (на случай будущих пограничных споров), и она располагалась в глубокой безопасной гавани, окруженной сельскохозяйственными и пастбищными угодьями для снабжения нового форпоста.

Политический кризис в Старом Орегоне больше нельзя было игнорировать. Смерть в 1841 году одного из первых американских поселенцев обострила потребность в политической власти. Он умер без завещания, оставив после себя усадьбу и стадо из шестисот голов скота в долине Уилламетт, и для распределения его имущества требовался свод законов. Когда Маклафлин сообщил Симпсону и другим официальным лицам в Лондоне о своей неспособности управлять тысячами американских граждан, он не получил ни конструктивного ответа, ни инструкций. Однако он знал, что частная компания не может долго оставаться единственной официальной властью в регионе. Вскоре непокорные первопроходцы, большинство из которых были американскими гражданами, потребуют более подотчетного правительства. Маклафлин понимал, что без военной помощи Лондона или компании удержать Старый Орегон будет практически невозможно.

В 1843 году поселенцы вдоль реки Уилламетт объединились, чтобы сформировать временное правительство (основанное на юридическом кодексе штата Айова), которое признало бы их земельные претензии и стабилизировало бы их общины. Вскоре временное правительство уже принимало законы, взимало налоги и громогласно заявляло о своей принадлежности к Соединенным Штатам. Поначалу канадские поселенцы, большинство из которых были отставными торговцами пушниной и бывшими служащими компании, держались отстраненно, но с прибытием еще 1400 американских пионеров в 184 4 году, а затем 3000 в 1845 году, их захлестнула людская волна. В 1845 году поселенцы избрали Джорджа Абернети губернатором нового временного штата и отправили делегатов в Вашингтон с просьбой о вступлении в Американский союз. Маклафлин, оставшись один, 15 августа 1845 года согласился "поддержать органические законы временного правительства Орегона" и сотрудничать с новым образованием, чтобы, как он объяснил Лондону, "предотвратить беспорядки и поддерживать мир, пока решение вопроса о границах не оставит эту обязанность за родительскими штатами".

Соглашение о совместной оккупации между Великобританией и Соединенными Штатами никогда не было удовлетворительно или полностью урегулировано. В 1826 году британцы предложили удерживать весь Старый Орегон, но предоставить американцам порт в Пьюджет-Саунд, а американцы в ответ предложили свободное британское судоходство по реке Колумбия, но границу по 49-й параллели. В 1828 году соглашение о совместной оккупации было продлено на неопределенный срок, но к середине 1840-х годов вопрос был почти решен - американские граждане были основными жителями региона (если не считать коренных жителей, которые в XIX веке всегда игнорировались), и они заявили о своих желаниях. Вес исторических прецедентов, свидетельствующих в пользу притязаний Британии, уменьшился из-за большого притока американских граждан, прибывших на территорию по Орегонской тропе. Отчасти из-за политики компании Симпсона число британских поселенцев на этой территории никогда не превышало нескольких сотен, и уже в 1843 году их число значительно сократилось.

Американский политический интерес к Орегону достиг пика в 184 4 году после избрания президентом Джеймса Нокса Полка, ярого сторонника экспансии, который использовал лозунги демократической кампании "Пятьдесят четыре сорок или борьба" и "Аннексия Техаса и повторная оккупация Орегона" - фразы, которые сулили неприятности для компании и для британского суверенитета на территории Орегон. Британские дипломаты были в замешательстве - предложение казалось абсурдным, но неужели Полк действительно требовал отдать Соединенным Штатам все тихоокеанское побережье? В декабре 1845 года Полк убедил Конгресс расторгнуть соглашение о совместной оккупации и заговорил о войне, в то время как корабль британского флота патрулировал пролив Хуан-де-Фука.

Британские чиновники знали, что война за Орегон не ограничится далеким Тихим океаном, а, скорее всего, будет вестись как вторжение в Канаду, и решили, что спорная территория - частично истощенный пушной заповедник, уже занятый непокорными американскими гражданами, - не стоит риска. С другой стороны, Полк и его советники, столкнувшись с надвигающейся войной с Мексикой из-за Техаса, не хотели еще больше раздражать Британию. Международная граница пересекала Северную Америку по 49-й параллели до побережья, за исключением острова Ванкувер, который, как и предполагал Симпсон, должен был остаться британским. Последней уступкой, которую потребовали британцы (чтобы сохранить национальную гордость и умиротворить компанию), было признание американским правительством всей собственности компании и сохранение реки Колумбия открытой для судов компании до тех пор, пока они занимаются торговлей пушниной.

Однако интерес СИМПСОНА к межнациональной политике не ограничивался интересом к Старому Орегону. Он также был активным сторонником независимости Гавайев. Он выделил значительные средства компании на продвижение этой идеи и активно выступал против признания островов британским протекторатом, поскольку считал, что лучшие интересы компании, которая вела значительный бизнес с островами, лежат на стороне независимого гавайского королевства, а не филиала Британской империи. По иронии судьбы, несмотря на многолетнюю политику Симпсона по отказу от заселения, которая способствовала потере Соединенными Штатами территории Орегон, а также на его финансирование и выступление за признание независимого Гавайского королевства вопреки интересам собственной нации, в 1846 году он был посвящен в рыцари королевой Викторией за поддержку и поощрение компанией исследований в Арктике.

Получив почести в Британии, стареющий король-купец отправился в грандиозное, почти двухлетнее приключение вокруг света.

Он пересек Северную Америку, заехал в Сибирь и отправился на запад по суше обратно в Лондон. Затем он поручил писателю-призраку подготовить свой живой рассказ об этой экскурсии. Вернувшись в Лашин после своего кругосветного путешествия, он освоился в роли патриарха и столпа высшего класса Монреаля. Симпсон избегал любых упоминаний о своем скромном происхождении: теперь он был человеком властным, респектабельным и влиятельным. К тому же он был немолод. Теперь, когда ему было за шестьдесят, у него было гораздо меньше сил на легендарные туры по своим пушным владениям. "Поездки во внутренние районы и обязанности, которые я выполнял там в течение тридцати лет, - писал он, - становятся все более утомительными, и если не возникнут обстоятельства, делающие мое присутствие желательным, я, по всей вероятности, не пересеку эту высоту". Его жена умерла в 1853 году, а его собственное ухудшающееся здоровье ограничивало его физическую активность. Один из его старых коллег по работе писал, что "наш старый вождь, сэр Джордж... томясь под недугами возраста, пережил свои лучшие дни. Его легкое каноэ с множеством мужчин, да и женщин тоже! не может больше доставлять ему удовольствие". После потери Старого Орегона Симпсон больше не был бесспорным хозяином грозных владений компании. Монополия компании и власть Симпсона стали ослабевать и в других отношениях.

Идея монополии ушла в прошлое. Во владениях Симпсона появлялись свободные торговцы, как и вокруг форта Ванкувер до того, как он стал американской территорией. В 1849 году свободный торговец из колонии Ред-Ривер, Пьер-Гийом Сайер, был схвачен компанией и обвинен в преступлении. Но вместо тюремного заключения или изгнания он был просто освобожден мировым судьей. Такой мягкий ответ фактически положил конец монополии компании, санкционированной правительством. Община метисов больше не собиралась терпеть авторитарный диктат Симпсона или компании. По мере того как в XIX веке возникали разрозненные общины и поселения, развивалась и другая коммерческая деятельность, не связанная с угасающей торговлей пушниной. Люди, основавшие эти поселения, не были готовы смириться с тем, что магазин компании Гудзонова залива должен быть их единственным источником товаров и провизии. Поступали жалобы на грубую тактику компании, которая включала в себя обыски и порчу имущества, угрозы и общее преследование. В одном из отчетов описывается, как "клерки компании с вооруженной полицией входили в дома поселенцев в поисках мехов и конфисковывали все, что находили". У одного бедного поселенца после конфискации его вещей дом сгорел дотла, после чего его доставили заключенным на Йоркскую фабрику... Во время наших ежегодных торговых поездок в Миннесоту нас, как преступников, преследовали вооруженные констебли, которые обыскивали наше имущество, даже вскрывая наши сундуки; все найденные меха были конфискованы". Земля больше не была неизведанной дикой местностью, и компания больше не могла оставаться ее единственным правительством. Действительно, компания превратилась в досадный анахронизм.

В 1849 году компания потеряла часть своей власти на острове Ванкувер после создания коронной колонии Ванкувер-Айленд и назначения губернатора для новой колонии.

Однако когда два года спустя он ушел в отставку, его место занял Джеймс Дуглас, глава Тихоокеанского округа компании, и некоторое время Дуглас выступал в роли губернатора колонии и главы компании, ведя переговоры о заключении карательных договоров с тридцатью тысячами коренных жителей региона. В 1858 году, после золотой лихорадки и наплыва американских старателей из Калифорнии, контроль компании над своей территорией на материковом побережье Тихого океана был прекращен с созданием коронной колонии Британская Колумбия. Части империи распадались.

Симпсон написал письмо Лондонскому комитету в 1856 году, прозорливо указав на их "критическое положение: власти ошеломлены численностью расы полукровок, так что в любой момент непопулярная мера, вызванная случайным столкновением, может привести к всеобщему восстанию против Компании и разрушению ее заведений. Тем временем, благодаря такту и терпению, нам удается сохранять мир и получать большие доходы - такое положение вещей может продолжаться один, два или более лет, хотя в любой момент может быть внезапно прервано". Если отбросить расистскую снисходительность, записка свидетельствует о том, что интеллект Симпсона оставался острым, несмотря на то что его тело уже отказывало, и что он не утратил своего легендарного понимания того, как обстоят дела на земле. Когда компания была основана, она обладала абсолютной властью над своими сотрудниками. Позже она стала настолько могущественной, что могла навязывать свою власть все большему числу своих клиентов, Первых наций. Но когда на территории компании, несмотря на все усилия Симпсона, стали появляться поселения англоговорящих людей европейского происхождения, в том числе "полукровок" или метисов, над которыми он насмехался (хотя большинство его детей были метисами), диктаторским монопольным полномочиям компании пришлось положить конец. Усовершенствованные способы передвижения и связи означали, что компания больше не могла контролировать отчеты о деятельности внутри своих владений.

Поползли слухи о том, что компания не покладая рук защищает свои прибыли для заочных лордов, которые владели и контролировали ее. Симпсон мог затянуть процесс, но неизбежный конец был налицо. В редакционной статье Джорджа Брауна в газете "Торонто Глоб" говорилось: "Не может быть и речи о том, что пагубное и деморализующее господство этой компании над регионом площадью в четыре миллиона квадратных миль скоро закончится и что судьбы этой огромной страны соединятся с нашей собственной. Непростительно, чтобы цивилизация была отторгнута от половины континента, в лучшем случае на сомнительном праве собственности, в интересах двухсот тридцати двух акционеров". Эти настроения поддержали и другие, как в Канаде, так и, что более важно, в Лондоне.

В 1850-х годах Симпсон по-прежнему отправлялся на ежегодную инспекцию фортов компании, но его личные деловые интересы сместились в сторону деятельности в Монреале, а не на Ред-Ривер или в районе Атабаски. Продолжая лоббировать интересы чиновников от имени компании, он расширил свое участие в других деловых предприятиях, в частности в железных дорогах, горнодобывающих концернах и пароходных операциях. Для достижения своих целей он не гнушался манипулировать высокопоставленными политическими и финансовыми фигурами. Однажды он, как известно, предложил "10 000 золотых причин" одному из видных чиновников, чтобы получить правительственные контракты для одной из своих пароходных линий.

Лицензия Компании Гудзонова залива была продлена в 1859 году, что совпало с ростом антипатии общества к ее деятельности. В 1857 году Симпсона вызвали для дачи показаний в специальный комитет Палаты общин Великобритании, расследовавший деятельность древней монополии. Тогда шестидесятипятилетний сэр Джордж Симпсон стратегически кашлял, делал паузы и задерживался при многократных допросах. Ему все еще удавалось заявлять, что Земля Руперта непригодна для заселения, несмотря на успех нескольких сельскохозяйственных общин, таких как колония на Ред-Ривер и процветающие фермы компании на Тихоокеанском побережье, несмотря даже на его собственные противоположные мнения в его книге 1843 года, в которой он восхвалял большой сельскохозяйственный потенциал тех самых земель, которые он теперь описывал как пригодные только для ловли бобров.

Неудивительно, что мнение Симпсона, которое раньше практически не оспаривалось, теперь считалось не заслуживающим доверия, а то и вовсе ложным. Комиссия рекомендовала присоединить всю Землю Руперта к провинции Канада, а компании и ее нескольким сотням богатых британских акционеров лишиться всех своих привилегий и полномочий.

В 1870 году вся оставшаяся территория Компании Гудзонова залива стала частью нового государства - Доминиона Канада. Деспотические времена компании закончились, теперь ей предстояло жить или умереть как обычному бизнесу, пусть и с огромными земельными владениями на западе Канады и с укоренившимися линиями снабжения и складами, охватывающими полконтинента. Трагично, но неудивительно, что с сотнями тысяч коренных жителей не посоветовались в ходе этой грандиозной бизнес-сделки между британской компанией и ее колониальным правительством. Но Симпсон не дожил до этого. Он умер в Лахайне в 1860 году, до того как его компания лишилась всех своих особых полномочий.

Даже потерю монополии можно обратить в прибыль. Почтенная компания занялась продажей своих земель прибывающим поселенцам, которые с наступлением века устремлялись на запад. Когда они уже не могли защищать свою монополию, стоимость которой в любом случае снизилась, компания снабжала поселенцев товарами из фирменного магазина, боролась за эксклюзивные права на перевозки по ключевым водным путям и в целом процветала. Несколько фортов компании, занимавшихся торговлей пушниной, впоследствии стали столицами провинций в Канаде: Форт Гарри стал Виннипегом, Манитоба; Форт Эдмонтон - Эдмонтоном, Альберта; а Форт Виктория - Викторией, Британская Колумбия.

Симпсон, "Маленький император", наметил курс одного из самых необычных деловых предприятий в истории - империи бобров. Приведя ее к стремительному успеху, он, возможно, способствовал большой территориальной потере своей нации в Старом Орегоне, проводя политику краткосрочной выгоды для своего работодателя, но его экспансивное, ориентированное на прибыль видение в конечном итоге заложило основу для британского политического господства на севере Северной Америки. Как и многие его современники, но, возможно, даже в большей степени, Симпсон был сексистом, расистом, властным хвастуном, который манипулировал политиками и деловыми партнерами, чтобы получить то, что он хотел: больше власти и денег для себя и компании Гудзонова залива. Узкая направленность его жизненных интересов, использование и оскорбление других людей, его роль в подавлении культуры и автономии коренных народов не оставляют поводов для восхищения нашим современным восприятием. Из своего огромного состояния, оцениваемого более чем в 100 000 фунтов, он не оставил ничего ни одному из своих многочисленных детей, матери которых были коренными жителями, и поручил душеприказчику лишить своих "официальных" дочерей значительных стипендий, если они решат выйти замуж за неподходящего жениха.

Если не принимать во внимание личные недостатки, Симпсон, несомненно, был одним из самых успешных мировых торговых королей всех времен. Он напрямую изменил ход истории Северной Америки благодаря своей коммерческой хватке, железной решимости и высокомерной самоуверенности в сочетании с кажущейся непостижимой преданностью делу зарабатывания все больших денег для своей компании, даже в ущерб всем остальным аспектам своей жизни. За год до смерти он написал своим титулованным боссам в Лондонском комитете письмо, ставшее достойной эпитафией его жизни, предупредив их о предстоящей отставке после сорока лет службы: "За этот очень долгий период я ни разу не отлучался от работы ни на неделю, и никогда не позволял семейным узам и личным удобствам вступать в конкуренцию с требованиями, которые, по моему мнению, предъявляла ко мне Компания".

В конце жизни его опередили почти все, кто был частью его жизни, - от жены до товарищей по бизнесу и многочисленных врагов. Но сэр Джордж Симпсон не был одним из тех людей, которые переживают свою эпоху, уменьшаясь в страхе и смятении по мере того, как мир меняется вокруг них. Симпсон был настолько доминирующей и могущественной силой на протяжении четырех десятилетий, неоспоримым автократом, управлявшим половиной континента, что его эпоха закончилась только с его уходом из жизни и ослаблением бразд правления, которые он прочно ухватил для себя четыре десятилетия назад.

Набросок Александра Баранова начала XIX века, сделанный в Ситке в конце его жизни, - единственный известный портрет знаменитого русского царя-купца.

На этой гравюре XIX века изображен замок Баранова на вершине холма в Новоархангельске, или Ситке, - резиденции Баранова и главном порту Русской Америки.

Властный сэр Джордж Симпсон, или "Маленький император", как его иногда называли, изображен со сжатым кулаком и решительным взглядом на этом знаменитом портрете XIX века.

Сэр Джордж Симпсон (Sir George Simpson), восседая на середине своего каноэ, в шляпе, сэр Джордж Симпсон прибыл в свои пушные крепости, расположенные в дикой местности, под звуки волынки своего личного волынщика Колина Фрейзера, как изображено в этом календаре компании Гудзонова залива на 1923 год.

Отряд трудолюбивых антропоморфных бобров объединяет свои усилия в этой причудливой сцене XVII века из книги Германа Молля "Описанный мир".

Герб компании Гудзонова залива. На протяжении почти двух столетий компания владела титулом, полученным от английского короля Карла II, как "истинные лорды и владельцы" миллионов километров Северной Америки.

Сесил Джон Родс был основателем алмазного конгломерата De Beers и монопольной Британской южноафриканской компании, которая использовала частную армию для вторжения в центрально-восточную Африку. Он разрешил назвать новую территорию, захваченную войсками его компании, Родезией в свою честь.

Похожие на муравьев на гигантском холме, шахтеры трудятся среди пыли и жары на этой фотографии алмазного рудника Кимберли на юге Африки, сделанной в начале 1870-х годов.

Африканский король Лобенгула окружен мольбами и прислужниками в своем внутреннем комплексе в Губулавайо, на этой гравюре 1880-х годов.

На этом рисунке из журнала Punch за 1892 год Сесил Родс, стилизованный и героически выглядящий, стоит над Африкой, как колосс, смело держащий телеграфный провод, протянутый от Капской провинции на юге до Каира на севере.

Глава 6

"Великобритания - очень маленький остров. Положение Великобритании зависит от ее торговли, и если мы не откроем зависимые страны мира, которые в настоящее время преданы варварству, мы закроем для себя всю мировую торговлю. Необходимо донести до вас, что ваша торговля - это мир, а ваша жизнь - это мир, а не Англия. Вот почему вы должны заниматься этими вопросами расширения и удержания мира".

СЕСИЛ ДЖОН РОДС, ОК. 1895 Г.

Бриллианты и обман

СЕСИЛ ДЖОН РОДС И БРИТАНСКАЯ ЮЖНОАФРИКАНСКАЯ КОМПАНИЯ

Открытая шахта по добыче алмазов, которую увидел молодой Сесил Джон Родс в 1871 году, для одних была чудом современного промышленного ноу-хау, для других - ужасным пятном, прорехой в ландшафте. Шахта представляла собой неровную дыру площадью 35 000 квадратных метров и глубиной 70 метров, выдолбленную в земле в Южной Африке. Светло-коричневая почва у поверхности переходила в темно-синюю у дна, где работать было труднее. Суровая голубая земля стала судьбой молодого человека. Тысячи чернокожих африканцев рубили землю кирками и лопатами, вытаскивая потенциально ценную землю на поверхность на телегах, запряженных лошадьми. Когда в конце дня солнце садилось и жара немного спадала, рабочие выходили из ямы, "как мухи на стену, только капризничая, как мухи никогда не капризничают, и крича, как они приходят", по словам современного путешественника Энтони Троллопа. В начале 1870-х годов в карьере были заложены сотни независимых приисков, каждый из которых принадлежал одиноким, в основном белым, старателям, нанимавшим горстку чернокожих африканцев для извлечения алмазов из почвы. К концу 1871 года более пятидесяти тысяч владельцев участков и рабочих заполонили карьеры и близлежащие населенные пункты. Возможно, на первый взгляд места работ и не выглядели впечатляюще, но состояния здесь делались в кратчайшие сроки. Родс в сопровождении двух рабочих-зулусов и телеги с волами, полной инструментов и припасов, отправился в импровизированный город из холщовых палаток, усеявших горизонт, сквозь толпы грубых и грязных искателей удачи, чтобы найти своего брата. Он собирался застолбить место и заняться поиском алмазов.

Родс впервые приехал на юг Африки в возрасте шестнадцати лет, присоединившись к своему старшему брату Герберту, который стал фермером, выращивающим хлопок в Капской колонии. Хотя отец склонял Родса к карьере священнослужителя, он предпочел карьеру барристера, против чего выступали оба его родителя. Отложить образование и присоединиться к брату было семейным компромиссом, временно сохранившим мир. В то время никто не мог знать, что он проведет остаток жизни на юге Африки, лишь изредка возвращаясь в Великобританию, и что он окажет огромное влияние на будущее юга Африки и умрет там после выдающейся, хотя и запятнанной карьеры.

Он не был рожден или воспитан так, чтобы ожидать подобных вещей. Родившись в Бишопс-Стортфорде, Хартфордшир, 5 июля 1853 года, Родс был пятым сыном в большой семье. Его родители были набожны; отец был викарием Англиканской церкви, а юный Сесил, которого интересовали история и классика, занимал видное место в общине, преподавал в воскресной школе и на библейских уроках. Поскольку Сесил был болезненным, страдающим астмой мальчиком, родители надеялись, что поездка в Африку с ее жарким и сухим климатом окажется полезной для его слабого организма.

В то время юг Африки представлял собой пеструю смесь национальностей и политических юрисдикций, в которой доминировали, но не находились под жестким контролем британцы. Хотя португальские мореплаватели изначально проложили морской путь вокруг мыса Доброй Надежды в конце пятнадцатого века, в начале семнадцатого века именно английские мореплаватели Английской Ост-Индской компании и голландские мореплаватели Голландской Ост-Индской компании стали частыми посетителями Столовой бухты на пути к спайсерам и обратно.

В 1650 году голландская монопольная компания отправила Яна ван Рибека основать на мысе форт и небольшое поселение для пополнения запасов кораблей. Ему также было поручено найти и подружиться с местными жителями - народом хойхой, нанять их в качестве охотников и покупать у них скот, чтобы община из примерно восьмидесяти поселенцев была в основном самодостаточной. Поначалу в поселении выращивали дополнительные овощи и фрукты, которые служили провизией для страдающих цингой моряков компании, проплывавших мимо по пути в Ост-Индию и обратно.

Однако в конце концов колонисты устали от монопольных полномочий голландской компании и двинулись дальше вглубь страны, вытесняя со своей территории коренных скотоводов. Чтобы сохранить свою юрисдикцию над мигрирующими колонистами, компания постоянно расширяла свои границы, что, в свою очередь, оттесняло поселенцев еще дальше вглубь острова. В 1714 году компания запретила дальнейшую миграцию в колонию, пытаясь удержать независимых колонистов от выхода из-под ее контроля.

Многие кой-коин отступили со своими стадами далеко вглубь малонаселенного региона, а те, кто остался, погибли от эпидемии оспы. Смерть стольких пастухов, от которых зависело пропитание, заставила компанию принять решение об импорте западноафриканских рабов в качестве рабочей силы.

В 1815 году, в результате Наполеоновской войны с Францией, Великобритания получила контроль над Капской колонией. На тот момент в колонии проживало около шестнадцати тысяч европейцев, в основном буров (потомков голландцев), и примерно столько же импортированных западноафриканских рабов, а также несколько тысяч представителей народностей кой-коин и сан. В дополнение к ресурсам колонии Британия унаследовала ее социальные проблемы, в частности, тлеющий конфликт между бурами и скотоводами банту на востоке, который усугублялся с течением века, когда зулусские налетчики оттесняли банту все дальше на юг, что усиливало конкуренцию за скудные земли и превращалось в сложную и непрерывную борьбу между враждующими народами. Непрекращающийся конфликт привел к тому, что британская Капская колония расширила свои границы в попытке установить мир и стабильность в регионе. Продолжающаяся миграция бурских скотоводов вылилась в Великий поход 1837 года, в ходе которого тысячи людей бежали с британской территории и ее законов и правил. В частности, они стремились избежать законов, запрещающих обращение в рабство импортированных западноафриканцев и местных кой-коин. Торговля рабами на британской территории была объявлена вне закона в 1807 году, а рабовладение - примерно двадцать пять лет спустя. Без этой дешевой рабочей силы буры столкнулись с нехваткой рабочей силы и проблемами с дисциплиной среди своих рабочих. Великий поход привел к дальнейшему насилию, поскольку буры вступали в столкновения с различными народами, на земли которых они вступали. После долгих конфликтов и кровопролития между англичанами, бурами, зулусами и банту образовались три независимые республики - Капская колония, Оранжевое свободное государство и Трансвааль, а также могущественное королевство зулусов с населением около 250 000 человек, которым управлял Шака.

В 1852-53 годах Великобритания признала независимость бурских республик: Оранжевого Свободного Государства с населением около двенадцати тысяч человек и Трансвааля с населением около пятнадцати тысяч человек. Британия также пошла на ограниченное самоуправление гораздо более крупной англоязычной Капской колонии, и между враждующими народами установился очень непрочный и хрупкий мир. К 1860-м годам, еще до открытия ценных полезных ископаемых, экономика республик была пастбищной, а в западной части Капской провинции и Натале начали строить небольшие железные дороги. Все путешествия во внутренние районы страны и обратно по-прежнему осуществлялись пешком, на телегах или лошадях.

Экономическая продукция региона включала шерсть, вино, зерно, крупный рогатый скот и овец.

Политическая ситуация и хрупкий мир усложнились после того, как в 1867 году были обнаружены алмазы. Внезапно возник повышенный интерес Бельгии к Конго, а Германии - к Юго-Западной Африке и Восточной Африке. Тогда, как и сейчас, алмазы имели огромную потенциальную ценность, и спешка в их поисках значительно обострила ссоры из-за земли и нечетко очерченных границ колоний. Главные открытия произошли в регионах, которые явно не входили в юрисдикцию ни Капской колонии, ни двух бурских республик, и, что неудивительно, на них быстро стали претендовать все три правительства. (Первоначальные охотники за алмазами провозгласили еще одну местную республику, которая вскоре была присоединена к Капской колонии). Начиналась империалистическая "гонка за Африку" - нестабильный и переменчивый период, идеально подходящий для оппортунистов и время процветания хитрых, пронырливых и беспринципных предпринимателей. Удача, головокружительный успех и пьянящее кредо империализма разжигали пыл и давали оправдание действиям, которые в другие времена могли бы привести к сомнениям.

В 1870 году, когда компания HUDSON'S BAY COMPANY уступила свою территорию новому государству Канада, Сесил Родс провел семьдесят два дня на борту скрипучего и стареющего парусника, плывя из Англии на юг, мимо экватора и в Капскую колонию. Высадившись в Дурбане, молодой человек обнаружил, что его ненадежный старший брат Герберт уехал в глубь страны с группой искателей алмазов. Оставшись один, Родс отправился на ферму брата в долине Умкомаас и начал осваивать земледелие до возвращения Герберта. Он построил небольшую хижину и подготовил поля к вспашке, используя поденщиков-зулусов. Когда Герберт вернулся, они с Сесилом проработали вместе несколько месяцев, но следующей весной Герберт снова уехал, оставив Сесила заниматься осенним сбором урожая в 1871 году.

Проницательный наблюдатель за тенденциями, Сесил, которому было всего семнадцать лет, понял, что хлопковый бум подходит к концу, и решил присоединиться к Герберту на его алмазном месторождении в Колесберг-Копье - регионе, который позже был назван Кимберли в честь британского государственного секретаря по делам колоний. Он отправился в 650-километровый поход в октябре с большими надеждами, которые вскоре развеялись. Его пони умер во время путешествия, и Сесил преодолел все изнурительное расстояние пешком, проходя от рассвета до заката около двадцати километров в день под непосильным грузом припасов. В ноябре он прибыл в убогую обитель нового шахтерского поселка, который в то время был на пути к тому, чтобы стать вторым по величине поселением на юге Африки. Для юноши, привыкшего к удобствам среднего класса в Англии, это, должно быть, был потрясающий опыт.

Тысячи недавно прибывших жили в палящей жаре без водопровода и канализации. Один из путешественников описывал "пыль, настолько густую, что страдалец боится убрать ее, чтобы не усугубить зло, и мух, настолько многочисленных, что едва ли кто-то осмелится истребить их обычным способом, чтобы их мертвые тела не вызывали шума". Горячие ветры вздымали пыль в огромные тучи, которые покрывали все вокруг, "так что казалось, что твердая поверхность земли поднялась в воздух... В Кимберли и его окрестностях не было ничего красивого". Жители, более половины которых составляли чернокожие африканцы, трудились в ужасных условиях и ютились в сараях из гофрированного железа или грязных парусиновых палатках, которые теснились в импровизированных рядах. Рабочие питались прогорклым мясом и маслом, а также завядшими овощами. "Это похоже на огромное количество муравейников, покрытых черными муравьями, настолько густыми, насколько это возможно, - писал Родс в письме матери, - последние представлены людьми; если учесть, что на копье [небольшой холм] около 600 участков, и каждый участок обычно разделен на четыре, и на каждом работают около шести черных и белых, то получается, что на участке земли размером 180 ярдов на 220 каждый день работают около десяти тысяч человек".

Старатели из множества стран заполонили карьер.

Это были непростые клиенты, и уж точно не те благовоспитанные, образованные представители среднего класса, к которым привык Родс. (Родс был "джентльменом", по терминологии того времени, хотя еще не имел джентльменского образования). Многие из этих прихлебателей были ветеранами горнодобывающих бумов со всего мира: торговцы, бродяги, сомнительные коммерсанты, торговцы скотом, воры, шлюхи и азартные игроки. В то же время большую часть физического труда выполняли тысячи временных рабочих-банту, которые зарабатывали деньги, чтобы купить скот, жен или оружие перед возвращением на родину. Пьянство и азартные игры были главными развлечениями в этом шумном сообществе, но, очевидно, это устраивало Родса. Он поселился здесь, взял на себя ответственность за один из трех участков своего брата и принялся за работу. Вскоре его непутевый брат снова уехал, вернулся на хлопковую ферму, явно не заинтересованный в нудной и тягостной жизни на рудниках, оставив восемнадцатилетнего Сесила за главного.

Младший брат процветал, копая яму все глубже и просеивая грязь, чтобы каждую неделю добывать около сотни фунтов алмазов. Когда Герберт вернулся через несколько месяцев с другим братом, он сообщил Сесилу, что продал хлопковую ферму. Он был поражен успехами Сесила и его силой воли. Даже когда он вступил в ожесточенный спор с гораздо более старым старателем, чьи права немного уступали его, Сесил не проявил ни малейшего желания отступить. Он научился нанимать и увольнять рабочих, оценивать алмазы, таскать "полезную грязь", отбиваться от посторонних и иметь дело с недобросовестными алмазными брокерами. "Сесил, похоже, добился замечательных результатов в отношении алмазов", - сообщал Герберт домой. Примерно в это же время Сесил перенес свой первый сердечный приступ, и ему пришлось потратить несколько недель на восстановление.

В одной из многочисленных легенд о жизни Сесила Родса до его восхождения на вершину богатства и славы (или бесславия, как считают некоторые) молодой Родс смотрит вниз, в пещеру алмазного рудника Кимберли. Его спутник, заметив его далекий, рассеянный взгляд, как говорят, спрашивает: "Что ты здесь видишь?".

Не отрывая взгляда от сцены, "медленным движением руки Родс отвечает единственным словом: "Сила"".

Портреты и фотографии величайшего африканского короля-торговца не останавливаются на болезненном подростке, приехавшем зарабатывать на жизнь с алмазных полей. Вместо этого они сосредоточены на строгой, тяжелой и насупленной маске авторитета и респектабельности, которую он принял спустя несколько лет. На его самой известной официальной фотографии он выглядит усталым, изможденным миром. Его дряблое лицо обвисло, и с мешками под глазами он совсем не похож на сильного авантюриста, изображенного на статуях.

В целом этот портрет производит впечатление благодушного дядюшки: пухлого, безвкусного и ничем не примечательного, как и многие другие анонимные менеджеры среднего звена, функционеры или агенты той эпохи. Но за непримечательной внешностью скрывалось незыблемое ядро политической и социальной ортодоксии, которое сегодня считается отвратительным. Родс был убежденным сторонником верховенства

Англосаксонская раса и горячо надеялся на создание глобального правительства, основанного на этом превосходстве. Один из его старых товарищей, доктор Линдер Джеймсон, вспоминал, что Родс "был глубоко впечатлен верой в конечную судьбу англосаксонской расы. Он неоднократно подчеркивал, что им очень нужна новая территория, на которой можно было бы поселиться на постоянной основе и таким образом обеспечить рынки сбыта для товаров старой страны - мастерской мира". Сам Родс заявлял: "Мы должны найти новые земли, откуда мы сможем легко получать сырье и в то же время эксплуатировать дешевый рабский труд, который можно получить от коренных жителей колоний".

Высокомерный, расистский и невыносимо самодовольный, Родс воплощал в себе многие из менее привлекательных черт расширяющейся Британской империи. После многих десятилетий коммерческого процветания и расширения свободной торговли в середине XIX века, когда Британия действительно стала хозяином морей, не имея равных в военном превосходстве и коммерческом успехе после победы над Наполеоном, чартерные монополии вышли из моды. Не было никакой необходимости в том, чтобы коммерческие предприятия были связаны с национальными политическими и дипломатическими интересами, и действительно, большинство таких монополий исчезли или утратили свой возвышенный статус к концу XIX века. Но в ту эпоху, когда Родс вырос до зрелого возраста, также зародились империализм и национализм, которые вновь создали благодатную почву для восстановления чартерных компаний как инструмента достижения дипломатических, политических и стратегических целей за счет использования частного капитала. Но теперь впервые концепция расовой иерархии, вытекающая из философии, известной как социал-дарвинизм, послужила оправданием для порабощения Европой неевропейских народов.

Родс с ранних лет был напичкан этим мощным коктейлем из национализма, расизма и империализма. Он твердо верил, что распространение британского владычества на весь мир будет отвечать "лучшим интересам человечества". Восстанавливаясь после первого сердечного приступа в Кимберли в 1872 году, Родс прочитал книгу Уинвуда Рида "Мученичество человека" - извращение и экстраполяцию дарвиновской теории естественного отбора, в которой Рид отстаивал концепцию расового превосходства: определенные расы врожденно превосходят другие, и благодаря выживанию сильнейших они будут доминировать. Какими бы отталкивающими, анахроничными и глупыми ни казались эти представления сейчас, Родс был вдохновлен этими и подобными идеями, которые свободно распространялись в его время, и в свою очередь вдохновлял других своими речами. Хотя эти взгляды не были приняты всеми, они, несомненно, были частью основного течения мысли и общественного дискурса.

Торговля и экономика Британии были связаны с колониями по всему миру, утверждал этот аргумент, и им нужны были общие цели и задачи, чтобы укрепить свои связи. Национализм и расизм были связаны с империализмом, чтобы оправдать продолжение экспансии и управление неанглоязычными народами. Стали популярны попытки укрепить отношения между материнской страной и колониями, в которых доминировала Великобритания. В книге "Сесил Родс: Анатомия империи" Джон Марлоу пишет: "Идеологическая концепция расы, которая была основой единства между "белыми" колониями и материнской страной, была легко переведена в концепцию расового превосходства, чтобы обеспечить оправдание англосаксонского правления над "отсталыми" народами". Политические идеи "покрасить карту в красный цвет" - в честь цвета, обычно используемого на картах для обозначения территорий, находящихся под властью Британской империи, - и взять на себя "бремя белого человека" в отношении подвластных народов стали дико популярны среди британцев. Траектория карьеры Родса более или менее совпадает с тремя десятилетиями, в течение которых эта доктрина империализма находилась на подъеме. Сам Родс стал одним из популярных лиц этого движения.

К середине 1872 года Сесил Роудс уже стал довольно состоятельным. Он постоянно работал и не имел практически никаких других интересов, кроме еженедельных обедов и встреч с некоторыми образованными жителями Кимберли. Он остро ощущал недостаток формального образования, рассматривая его как некий недостаток характера, который необходимо исправить. Тем временем он работал и экономил. Он совершил одну поездку за пределы алмазного рудника - обширный тур по окрестностям на телеге с волами, поскольку в то время не было настоящих дорог. Но даже эта поездка не была исключительно ради удовольствия: Родс постоянно искал новые возможности для бизнеса и, возможно, сам того не подозревая, закладывал основы грандиозного видения всей территории. Он приобрел ферму в соседней Республике Трансвааль, нанял чернокожих африканцев для ее обработки и вступил в партнерство с другом по имени Чарльз Радд, с которым познакомился в Кимберли. Они объединили свои ресурсы, чтобы выкупить брата Родса Герберта и заполучить его алмазные участки себе. Герберту не хватало самоотверженности, чтобы выполнять тяжелую, монотонную работу, необходимую для успешной добычи алмазов, и он отправился на север в поисках приключений. Сесил, однако, продолжал работать со своим новым партнером. Они купили участки в Кимберли, улучшили их и продали с прибылью, а затем вложили всю прибыль в менее дорогие участки на близлежащей шахте De Beers, названной так в честь голландского фермера, на чьей земле располагалась шахта. Этот дуэт был проницательным и трудолюбивым, он открыл множество предприятий, а затем продал их, когда они стали приносить прибыль.

В середине 1873 года Сесил оставил свои дела в руках Радда и отплыл в Англию, чтобы поступить в Ориэл-колледж в Оксфорде, чтобы получить желанное образование и завершить получение диплома джентльмена. Во время учебы он надеялся быть в курсе событий на рудниках, но во время первого семестра неожиданно умерла его мать. Убитый горем и вновь заболевший легкими, Родс вернулся в Кимберли весной 1874 года, чтобы поправить здоровье и возобновить зарабатывание денег. Образование могло подождать. Ему было еще только двадцать лет. К тому времени он уже мечтал стать владельцем как можно большей части алмазной промышленности, покупая участки и объединяя их.

Родс вернулся в Оксфорд в 1876 году и пробыл там два года, проводя каникулы в Кимберли. С 1878 по 1881 год он в основном жил в Кимберли, вернувшись в Оксфорд на последний семестр, чтобы получить ученую степень в возрасте двадцати восьми лет. Хотя он не был ученым, а скорее очень практичным человеком, в Оксфорде он научился мечтать по-крупному, воспринимать жизнь как огромное полотно, на котором можно творить историю. Он также познакомился с зачатками популистского империалистического пыла, охватившего тогда страну, в частности с мечтой о коридоре британского влияния от Кейпа до Каира - идеей, которая впоследствии станет его страстью. Эта мечта побуждала его зарабатывать еще больше денег как средство реализации своей цели. Оксфордское образование Родса также придало ему уверенности в принятии решений и закрепило за ним статус джентльмена, а не просто очередного жадного до денег, пусть и успешного. Он научился общаться с джентльменами и, возможно, использовать их или доминировать над ними, понимать их мотивы и недостатки. Родс также заметил власть, которую принесли ему деньги. "Оксфордская система, - писал он, - в ее наиболее законченном виде выглядит очень непрактичной, однако, куда бы вы ни обратили свой взор, за исключением науки, оксфордский человек находится на вершине дерева". Любовь к Оксфордскому университету и жизненная цель, которую, по его мнению, он обрел благодаря этому учебному заведению, остались с ним на всю жизнь.

Примерно в это время Родс написал статью, в которой изложил свои начинающие идеи, схожие с теми, что набирали популярность в Британии. "Я утверждаю, - писал он, - что мы - первая раса в мире и что чем большую часть мира мы населяем, тем лучше для человеческой расы. Я утверждаю, что каждый акр, добавленный к нашей территории, обеспечивает рождение большего числа представителей английской расы, которые иначе не появились бы на свет. Кроме того, поглощение большей части мира под нашей властью означает конец всех войн". К моменту окончания университета многие из его философских идей о мире и его отношении к Британской империи уже выкристаллизовались: он считал, что нужно работать для "дальнейшего развития Британской империи, подчинения всего нецивилизованного мира британскому правлению, восстановления Соединенных Штатов Америки, превращения англосаксонской расы в единую империю". Это было первое письменное выражение того, что историк Джон Марлоу назвал "причудливой смесью интеллектуальной незрелости и практического гения" Родса, своего рода национализм, основой которого были псевдонаучные расовые теории. Родс верил, что его постоянно растущее богатство станет средством воплощения этих философий и мечтаний.

За эти годы поселение Кимберли изменилось.

Улицы были заасфальтированы, ветхие палаточные городки заменены на более постоянные строения, а закон и порядок сглаживали неровности хаотичного поселения. Некоторые шахтеры и горожане даже обзавелись семьями. После нескольких лет, в течение которых Родс и Радд вкладывали всю свою прибыль в покупку участков на руднике "Де Бирс", который поначалу казался менее прибыльным, чем рудник в Кимберли, теперь им принадлежала значительная часть рудника. Легкий верхний слой почвы был срыт, обнажив под собой более твердую голубую землю, и времена небольших участков, обрабатываемых вручную, закончились. Требовался крупный капитал для покупки дорогостоящей техники, способной копать более твердую землю. Два партнера решили привлечь других партнеров и продолжать скупать как можно больше участков.

Они создали компанию с ограниченной ответственностью и занялись поиском и разработкой схемы приобретения всего участка рудника De Beers. В 1879 году Родс познакомился с Альфредом Бейтом (Alfred Beit), немецким еврейским торговцем алмазами с глобальными финансовыми связями, который приехал в Кимберли несколькими годами ранее. По слухам, Родс однажды вечером заметил, как Бейт допоздна работает в своем офисе, зашел посмотреть, чем он занимается, и в конце концов спросил, чего он планирует добиться, работая так усердно. Бейт ответил, что планирует контролировать всю алмазную добычу в Кимберли. Родс ответил на это: "Забавно.

Я решил поступить так же. Нам лучше объединиться". Компания, которую они создали в 1880 году, получила название De Beers.

В том же году Родс, ставший одним из ведущих жителей города, был избран в Капский парламент. Несмотря на начинающуюся политическую карьеру, он продолжал заниматься алмазной компанией De Beers, которая в 1883 году уже в четыре раза увеличила свой первоначальный капитал в 200 000 фунтов стерлингов.

Родс был слишком занят, чтобы официально переехать в Кейптаун, где находился парламент, поэтому следующие семь лет он провел в разъездах между Кейптауном и Кимберли, где жил с несколькими деловыми партнерами, Невиллом Пикерингом и доктором Линдером Джеймсоном. Он попеременно занимался своими деловыми и политическими интересами, которые, что неудивительно, иногда пересекались. Родса вообще привлекали схемы, в которых бизнес сочетался с политикой. Его усилия по прокладке железной дороги в Кимберли наглядно демонстрируют, как он направлял свои политические усилия на улучшение своих деловых перспектив. Стабильность и рост числа поселений, по его мнению, оправдывали строительство железной дороги, которая, в свою очередь, увеличила бы прибыль предприятий всего региона. Для этого уже политически проницательный молодой человек решил улучшить отношения между англичанами и голландцами в Капской колонии, чтобы побудить британский юг Африки принять единое правительство. В рамках своей главной цели - распространения британской культуры по всему миру - Родс представлял себе великий союз всех народов южной Африки под властью Капской колонии, который затем распространился бы на север, в центральную Африку, на территории, еще не попавшие под контроль ни одной европейской державы.

Но другие европейские державы - Бельгия, Франция, Португалия и Германия - препятствовали амбициям экспансии в центральную Африку. Прекрасно понимая это, Родс поклялся получить эту территорию для Великобритании, где также, по случайному совпадению, находились его собственные коммерческие интересы. "Отдайте мне центр, - утверждал он, - и пусть кому угодно достанутся болота, окаймляющие побережье". Его взор остановился на узком участке земли, идущем на север от Кимберли, к западу от Трансвааля и к востоку от пустыни Калахари. Этот сухопутный коридор, известный как Миссионерская дорога, поскольку по нему Давид Ливингстон и десятки других миссионеров прошли на север вглубь материка, мог обеспечить легкий доступ к высокогорным плато центральной Африки. Однако конфликт между Республикой Трансвааль и Капской колонией за контроль над "дорогой на север" затянулся на годы. Родс справедливо считал этот коридор ключом к доминированию в регионе и хотел, чтобы его контролировали британские интересы, а лучше всего - его собственные. Опасаясь, что Трансвааль может заблокировать британскую экспансию по коридору и захватить ресурсы региона для себя, он стратегически рассчитал, что расширение Капской колонии вокруг Трансваальской республики перекроет коммуникации и линии снабжения Трансвааля, вынудив его присоединиться к Капской колонии под британским управлением.

Родсу было всего около тридцати лет, но он был проницательным наблюдателем геополитической ситуации, предвидя возможные ходы многих игроков, которые будут стремиться расширить свои притязания на географию юга Африки. Для него это было похоже на гигантскую игровую доску: он уже знал, что делать, но ему все еще не хватало власти, чтобы его воспринимали всерьез. "Он был не более обычным политиком, чем обычным бизнесменом, - говорит Джон С.

Гэлбрейт пишет в книге "Корона и хартия: первые годы Британской империи

Южно-Африканская компания. "Ограничения, налагаемые на правительство представительным процессом, были противны его существу. Правительства, ответственные за парламентский процесс, он считал изначально слабыми, недостойными величия народа, которым они были избраны руководить. Судьба англосаксов не может быть реализована с помощью правительств; необходимую силу и огонь должны обеспечить люди, готовые посвятить этой миссии свою жизнь, свою энергию и свои деньги". И Родс знал, что политической власти никогда не будет достаточно; ему понадобятся огромные суммы денег, чтобы воплотить свое видение в жизнь.

К середине 1880-х годов Роудс был богатым человеком, хорошо известным как один из ведущих жителей Кимберли и уже завоевавшим в Кейптауне репутацию многообещающего политика.

Его мечты о De Beers были столь же амбициозны, как и его видение южной Африки, где доминировали британцы, но они осуществлялись быстрее. Под руководством Родса, Бейта и Радда компания De Beers процветала и становилась все более прибыльной, обеспечивая партнерам солидный доход. Но хотя Родс был богат, он еще не был всемогущ. На руднике оставалось еще семь претендентов. В течение многих лет корпоративная стратегия De Beers заключалась в том, чтобы прибыльно развиваться, покупая новые участки по мере поступления финансирования, постепенно расширяя свое влияние на рудник и отрасль. В 1887 году Родс купил все оставшиеся концессии на шахту DeBeers и немедленно консолидировал свои операции и сократил расходы, переместив жилые помещения африканских рабочих, которые составляли подавляющую часть рабочей силы, в изолированный, управляемый компанией лачужный городок, где их размещали, кормили и каждый день искали незаконные алмазы.

Благодаря этим мерам экономии прибыль стала стремительно расти, как и дивиденды, выплачиваемые акционерам, которые увеличились с 3 процентов до 1887 года до 25 процентов к 1888 году, даже при том, что мировая цена на алмазы немного снизилась. Родс инстинктивно понимал, что мировой спрос на алмазы будет оставаться постоянным, поэтому увеличение производства в конечном итоге будет сопровождаться сопутствующим снижением цены. Таким образом, чтобы выжать из De Beers больше прибыли, ему нужно было контролировать почти все мировое предложение алмазов или организовать некую форму картеля, чтобы ограничить предложение и тем самым удержать цены на высоком уровне. Хотя он еще не рассказал акционерам De Beers о своих патриотических амбициях, доминирование в алмазной промышленности южной Африки позволило бы Родсу финансировать свои имперские мечты.

К 1887 году две компании контролировали большую часть торговли алмазами на юге Африки: De Beers Company на руднике De Beers и Kimberley Central Company на соседнем и более крупном руднике Kimberley. Барни Айзекс, молодой лондонец, носивший имя Барни Барнато, развивал Kimberley Central так же, как Родс и его партнеры развивали De Beers: постепенно скупая концессии на добычу в течение многих лет. По слухам, Барнато был так же богат, как и Родс, а возможно, даже богаче. Чтобы не допустить затопления рынка, двум компаниям придется либо бороться, либо прийти к какому-то соглашению относительно добычи. Родс решил бороться. Сначала он через европейских агентов договорился о покупке акций французской компании, владевшей оставшимися концессиями на рудник в Кимберли. Родс совершил специальную поездку в Лондон, встретился с лордом Ротшильдом через контакты, организованные Бейтом, и занял для этой цели 750 000 фунтов. Затем он занял еще 750 000 фунтов у гамбургского финансиста и связался с главой французской компании, предложив за всю операцию 1 400 000 фунтов - вполне приемлемую цену. Но Родс всегда работал не на одном уровне. Он договорился выплачивать проценты по этому огромному займу акциями De Beers Company, но с изюминкой: если акции De Beers вырастут в цене и будут выше в конце оговоренного периода времени, то прибыль от этого роста будет поделена поровну между De Beers и кредиторами. Родс подозревал, что акции вырастут в ближайшем будущем, и хотел быть уверенным, что он и его компания получат выгоду от этого роста.

Не успели акционеры французской компании принять предложение Родса, как Барнато узнал о сделке и быстро подготовил контрпредложение, предложив заплатить за их акции еще больше. (Новые телеграфные линии, проложенные от Кейптауна до Кимберли, сделали возможным все эти быстрые предложения и контрпредложения). Не успокоившись, Родс подошел к Барнато и убедил его отказаться от своего предложения французской компании.

В качестве компенсации Родс пообещал продать Барнато и Kimberley Central французской компании по той же цене, что и De Beers; то есть он согласился передать акции без прибыли. Однако единственным требованием Родса было, чтобы Барнато заплатил ему не наличными, а акциями Kimberley Central. Барнато согласился. Когда сделка была завершена, De Beers стала владельцем около 20 процентов акций Kimberley Central, а Kimberley Central контролировала все алмазное месторождение Кимберли. Теперь только две компании владели обоими крупнейшими алмазными рудниками в мире. Теперь Родс совершил свою большую авантюру.

С помощью Бейта он собрал еще больший капитал и начал скупать все акции Kimberley Central, какие только мог. Барнато убеждал своих акционеров не продавать акции, а затем делал встречное предложение, предлагая более высокие цены. Цены на акции обеих компаний резко выросли (что принесло Родсу и De Beers кругленькую сумму, поскольку они разделили разницу от повышения стоимости акций со своими европейскими финансовыми спонсорами). Поскольку рынок вырос, многие инвесторы продали свои акции обеих компаний и забрали прибыль. Однако сторонники Родса, которые в основном находились в Европе, были кровно заинтересованы в успехе его гамбита и держались за него. (Большинство акционеров

Kimberley Central жила в Кимберли). После короткого периода суматошных покупок Родс и De Beers стали владельцами контрольного пакета акций Kimberley Central.

Затем Родс убедил акционеров двух компаний объединиться, а инвесторов обменять свои акции на доли в новой холдинговой корпорации De Beers Consolidated Mines. Единственным камнем преткновения стал трастовый договор De Beers Consolidated, который должен был определить параметры деятельности новой компании. Барнато и другие хотели, чтобы в трастовом договоре было указано, что деятельность компании будет ограничена алмазной промышленностью. Родс не хотел таких ограничений и в итоге одержал верх, обеспечив новой компании возможность заниматься другими видами бизнеса. Список полномочий, которыми обладала новая компания, был необычным и экстраординарным.

Они включали в себя право, если возникнет необходимость, аннексировать территорию, еще не принадлежащую европейским державам на законных основаниях; возможность собрать частную армию для достижения этой цели; и положения о банковском и ином финансовом спонсорстве подходящих предприятий, которые еще не были определены. Родс и его приближенные, включая Барнато, который, как подозревают некоторые биографы, с самого начала был добровольным участником этой схемы, сговорившись с Родсом, чтобы поднять стоимость акций и сделать их обоих императорами, были назначены пожизненными управляющими De Beers Consolidated Mines. Им был гарантирован огромный доход, сотни миллионов долларов каждому, до тех пор пока компания оставалась прибыльной.

Теперь Родс контролировал компанию, которая обладала фактической монополией на алмазы - около 90 процентов мирового предложения. Но он только начинал. В своей речи перед акционерами нового объединенного предприятия он разъяснил свою ближайшую цель. "Наша амбиция, - заявил он, - сделать эту компанию самой богатой, самой великой и самой могущественной из всех, которые когда-либо видел мир". В то время обедневшие рабочие, в основном чернокожие африканцы, которые трудились в жару и пыли, добывая алмазы из земли, жили в ужасных условиях. Они были фактически узниками в управляемых компанией комплексах, вынужденные тратить свои с трудом заработанные деньги в фирменном магазине. Один из комментаторов, Джон Мерриман, заметил, что это было "скандалом и позором для всех, чье моральное чувство не притуплено привычкой смотреть на них как на простой рабочий скот". Когда слияние было завершено, около половины чернокожих рабочих были уволены, как и четверть белых. Акции компании выросли в цене, прибыли резко увеличились, а условия труда ухудшились, поскольку конкуренция уменьшилась.

Но денежные схемы Родса не ограничивались алмазами и De Beers. В 1886 году в районе к югу от Претории под названием Витватерсранд было обнаружено золото. Этот регион, получивший название Рэнд, превратился в богатейший золотой рудник в мире. Неподалеку вырос город Йоханнесбург. Преодолев свое первоначальное нежелание, Родс стал принимать активное участие в делах, заключая союзы с богатыми и связанными партнерами, среди которых не было никого более связанного, чем он сам. Хотя он никогда не доминировал в золотодобывающей промышленности и не понимал ее так, как алмазную, Родс заработал огромные деньги на своих первоначальных спекуляциях, а позже - огромный ежегодный доход от своего положения владельца и назначения управляющим директором и председателем холдинговой компании Consolidated Gold Fields of South Africa. Этот шаг также открыл перед компанией перспективу инвестирования в самые разные предприятия, как это делала De Beers Consolidated.

Хотя в эти годы Родс был занят коммерческой деятельностью, его развивающиеся политические взгляды, направленные на создание империи, прекрасно сочетались с этой коммерческой основой. В 1890 году он стал премьер-министром Капской колонии, и теперь его взгляды приобрели новый вес. Он был самым богатым и влиятельным человеком на юге Африки. Предвидя, что

Родс выступил против права африканцев голосовать (в бурских республиках Трансвааль и Оранжевое свободное государство им уже было запрещено голосовать), а "оккупированные земли" - земли, занятые коренными народами, - станут препятствием для развития коммерции. (Им уже было запрещено голосовать в бурских республиках Трансвааль и Оранжевое свободное государство). Поскольку он считал, что мир станет лучше благодаря безудержному и нерегулируемому промышленному развитию, он не хотел, чтобы коренные африканцы упорно цеплялись за свою землю и стояли на пути "прогресса", в частности промышленного развития и добычи полезных ископаемых. Родс также ввел законы, выгодные для горнодобывающих и промышленных интересов, поскольку он смотрел на север и юг центральной Африки. У него были большие планы и мечты относительно этой "пустой" земли. У него был доступ к капиталу и политическому влиянию, необходимым для освоения этих земель, если он того пожелает, и именно на это он тратил все больше своей энергии.

СО ВРЕМЕНИ ОТКРЫТИЯ ЗОЛОТА НА РЯДУ ПРОСПЕКТОРЫ устремили свои взоры на север, за пределы колоний европейского типа - Капской и Бурской республик. Почему источники алмазов и золота должны быть ограничены уже открытыми шахтами? В 1880-х годах многочисленные исследователи и старатели проникали на север в Матабелеленд, территорию Лобенгулы, короля матабеле. Матабеле были ответвлением племени зулусов, которые занимали лучшие пастбищные земли у реки Лимпопо, к юго-западу от Великих озер Центральной Африки. В 1880-х годах они были самым страшным племенем на юге Африки, насчитывая около шестидесяти тысяч человек.

Налетчики и работорговцы, матабеле часто совершали вылазки вглубь окрестных земель из своего центрального поселения в Губулавайо.

Энтони Томас, автор книги "Родос: The Race for Africa", сравнивает матабеле с воинами древней Спарты, а Губулавайо - с "огромным военным лагерем, примерно круглым по форме и диаметром в полмили, окруженным мощной крепостью из жердей мопани и колючих кустарников. Непосредственно внутри этого внешнего кольца находился круг плотно упакованных травяных хижин толщиной в шесть рядов, построенных в традиционной форме улья", где жили королевские слуги и воины. Внутреннее святилище короля было окружено еще одним острогом, в котором стояли два больших кирпичных дома. "Жители вели муравьиный образ жизни, - писал путешественник А.Т.

Брайант. "Здесь не было такого понятия, как уединение; их души не принадлежали им самим; их угнетал огромный страх оскорбить слоноподобного короля или его колдунов, и все двигались, как марионетки, которых дергали по его воле".

Сам Лобенгула был мощного телосложения и царственной фигурой, тщательно ухоженной. Он был щепетилен в вопросах протокола и внешнего вида. "Как и все воины матабеле, которые презирают сутулую походку, - писал один впечатленный посетитель, - Ло Бенгула ходит совершенно прямо, откинув голову назад и выпятив широкую грудь, и когда он идет медленным шагом со своим длинным посохом в правой руке, а все люди вокруг него кричат ему похвалы, он выглядит безупречно". Среди многочисленных прозвищ Лобенгулы были "Пожиратель людей!" и "Поносящий небеса". Его "огромные выпуклые, налитые кровью глаза" могли навести ужас, когда он "смотрел на вас сверху вниз в своей властной манере". Немногие европейские торговцы, которым было разрешено поселиться в окрестностях Губулавайо, сидели на корточках вокруг внешнего палисада. Лобенгула называл их своими "белыми собаками", и ни один из них никогда не получал разрешения на добычу полезных ископаемых на его территории.

Если и будут найдены новые источники ценных минералов или драгоценных камней, то, по мнению Родса, именно здесь, в королевстве Лобенгулы.

"Король матабеле... является единственной преградой для Центральной Африки".

Родс заявила. "Как только мы завладеем его территорией, остальное будет просто".

Гонка за Африку продолжалась, и европейские державы искали территории, которые можно было бы завоевать и эксплуатировать, не давая другим сделать то же самое. Большинство людей в Великобритании, да и в Европе, все больше убеждались в том, что они имеют право занимать, развивать и эксплуатировать любую территорию в Африке, которая еще не занята или не полностью освоена африканскими народами. Один из ораторов и писателей того времени, Джозеф Чемберлен, четко выразил эту точку зрения: "Что касается незанятых территорий между нашими нынешними колониальными владениями и рекой Замбези, то вряд ли можно говорить о том, что они находятся во владении какой-либо нации. Племена и вожди, которые в них властвуют, не могут занять эти земли или развить их потенциал, и можно с уверенностью сказать, что рано или поздно эти страны дадут выход европейскому предпринимательству и европейской колонизации".

Ко двору Лобенгулы стекались люди, добивавшиеся концессий на разработку полезных ископаемых, хотя король оставался независимым и пренебрежительно относился к предложениям как горнодобывающих компаний, так и европейских правительств. Португальцы, однако, претендовали на часть его территории, а немецкое правительство отправило посланника. Британские миссионеры также стремились работать на его землях, а представители горнодобывающих компаний, иногда связанных с европейскими правительствами, добивались разрешения работать на территории Лобенгулы и с его благословения. Европейцы полагали, что признание притязаний на африканскую территорию определяется эффективной оккупацией. Родс опасался, что если Британия не начнет быстро расширяться на север, то его мечты о британском коридоре политического контроля от Капской провинции до Каира будут разрушены в результате предварительных притязаний какой-нибудь другой европейской державы. Больше всего он опасался, что бурские треккинги из Трансвааля попытаются захватить контроль. В 1887 году они попробовали именно такую тактику, обманом заставив Лобенгулу поставить свою королевскую печать на документе, который давал им исключительные торговые права на эту территорию и запрещал входить на нее кому-либо еще.

Родс, даже будучи занятым своими махинациями по контролю над алмазной промышленностью, был в ярости от того, что его упрекнули в 1887 году, хотя фиктивный документ был отвергнут Лобенгулой и так и не получил широкого признания.

Всегда работая над несколькими аспектами своего грандиозного плана в одно и то же время, он начал разрабатывать планы своей будущей экспансии во владения Лобенгулы. В августе 1888 года он отправил из Кимберли шесть эмиссаров на телегах, груженных золотом и подарками для короля. Проехав несколько недель по равнинам, они прибыли в Губулавайо и добились аудиенции у короля.

Они убедили его поставить свою печать на документе под названием "Концессия Радда", по которому Лобенгула должен был получить множество подарков, в том числе сто винтовок с казенной частью и дробью, а также вооруженный пароход, который должен был быть доставлен по реке Замбези. В свою очередь Лобенгула предоставил Родсу и его приближенным "полную и исключительную власть над всеми металлами и минералами, находящимися и содержащимися в моих королевствах, княжествах и владениях, вместе с полномочиями делать все, что они сочтут необходимым, чтобы получить и добыть то же самое... И поскольку в последнее время мне сильно мешали различные лица, ищущие и желающие получить гранты и концессии на землю и права на добычу полезных ископаемых на моих территориях, я настоящим уполномочиваю указанных грантополучателей ... . принять все необходимые и законные меры, чтобы исключить из моего королевства всех лиц, ищущих там земли, металлы, минералы или права на добычу полезных ископаемых".

Маловероятно, что Лобенгула, проницательный и расчетливый правитель, который сохранял свое главенствующее положение, манипулируя и запугивая других, получил точный перевод этого документа. Позже он утверждал, что ему сказали, что концессия предусматривает работу не более десяти шахтеров на территории его королевства в каждый момент времени. Тем не менее, как только документ был подписан, эмиссары Родса поспешили на юг, чтобы предать его огласке, а сам Родс быстро сел на корабль в Лондон с соответствующей миссией.

Родс хотел заручиться монополией британского правительства на создание компании для разработки фантастических минеральных ресурсов, которые, по его мнению, находились в королевстве Лобенгулы. Он создал новую компанию, назвав ее Rudd Concession Syndicate, единственным активом которой была сама сомнительная концессия, и обратился в Британское колониальное ведомство, чтобы получить хартию для компании, которая будет расширять телеграфные и железнодорожные линии, создавать банки и разрабатывать минеральные ресурсы на этой территории. Обладая собственным капиталом, синдикат не только стимулировал бы коммерческое развитие территории, но и препятствовал бы другим европейским продвижениям. Родс начал закулисную работу, необходимую для создания Британской южноафриканской компании, которая в итоге должна была создать собственную полицию, управлять всеми на территории и заключить договоры с соседними народами от реки Лимпопо до района Великих озер. Он приступил к работе, используя свое обаяние, политическую хватку, деньги и связи, чтобы преодолеть дипломатические препятствия на пути столь дерзкой просьбы.

Нет точных сведений о том, как ему удалось убедить стольких высокопоставленных правительственных чиновников поддержать его план, но Родс не раз цинично замечал, что "каждый человек имеет свою цену". Харизматическая сила его личности и его провидческая убежденность, вероятно, покорили не меньше противников, чем его чековая книжка; он убедил их, что его дело - это их дело, что все это на благо империи и нации.

Родс использовал и другие, более тонкие тактики: назначал членов совета директоров, продавал акции со скидкой влиятельным людям и жертвовал деньги на заветные политические цели. Монопольная компания с правительственной хартией не только принесет пользу угнетенному африканскому народу, утверждал он, но и продвинет британские интересы в центральной Африке против посягательств других европейских держав. А главное, это будет сделано без особых затрат для правительства. Вскоре влиятельные люди купились на его план; оппозиция таяла по мере того, как он расширял круг тех, кто мог бы извлечь выгоду из монопольной хартии компании. Территория "богата", - заявила лондонская "Таймс", - "сказочно богата, как нам говорят, драгоценными металлами и еще полудюжиной других, а также кукурузой и всеми видами сельскохозяйственных богатств, которые нужно только почесать, чтобы улыбнуться". Благодаря обмену акциями в различных холдинговых компаниях до того, как Британская южноафриканская компания была открыта для государственных инвестиций, Родс и его главные спонсоры также получили значительную прибыль.

Устав компании наделял ее "всеми полномочиями, необходимыми для целей управления... . право учреждать банковские и другие компании и ассоциации; прокладывать и поддерживать железные дороги, телеграфы и пароходы; вести горные работы и лицензировать горнодобывающие компании; заселять, обрабатывать и улучшать земли; поддерживать мир и порядок... и для этой цели иметь полицейские силы и собственный флаг". Ему также было поручено ликвидировать работорговлю и ограничить продажу спиртных напитков. Все полномочия, которыми обычно наделялись колонии короны, были переданы компании на первоначальный период в двадцать пять лет. В совет директоров должны были входить семнадцать человек, но Родс с самого начала был фактически диктатором; директора штамповали его решения, которые часто принимались даже без консультаций с ними.

Однако вся ценность новой зафрахтованной Родсом компании могла быть реализована только после того, как Лобенгула откажется от своего упорного стремления сохранить власть. Чартер компании был основан на сомнительной законности полученной обманным путем концессии и обещаниях Родса заняться благородной деятельностью, например освободить африканский народ от жестокого деспотизма Лобенгулы и других королей. Хлипкая концессия, на которой основывалась хартия, не выдержала бы тщательной проверки. Поскольку война с матабеле была неизбежна, рассуждал Родс, чем раньше, тем лучше. К декабрю 1889 года он отдал приказ "сломить власть матебеле" и свергнуть Лобенгулу, а для руководства секретной экспедицией нанял молодого офицера Фрэнка Джонсона. Однако заговор был раскрыт, когда кто-то сообщил о нем колониальным властям, но Родс, разумеется, отрицал свою осведомленность и ответственность за это дело. Вскоре был разработан другой план, руководителем которого снова стал Джонсон. Сотни "хороших бойцов" записались в армию.

Известные как "ангелы Родса", они были набраны "по возможности из сыновей ведущих семей в каждом районе Кейпа". Запасной план Родса заключался в том, что если его люди попадут в беду, будут "окружены и отрезаны", то их семьи потребуют их спасения. "И кто же вас спасет, как вы думаете?" - спросил он Джонсона. "Я скажу вам - императорский фактор... И как вы думаете, кто окажет давление на императорскую факторию и заставит ее спасти вас? Влиятельные отцы ваших молодых людей!"

Летом 1890 года хорошо вооруженный передовой отряд численностью около двухсот человек, за которым следовали пятьсот офицеров и солдат британской южноафриканской полиции Родса и более тысячи других солдат, в основном чернокожих африканцев, отправился на север. Колонна маршировала по краю территории Лобенгулы, надеясь спровоцировать его. Тем временем Родс был занят своими обязанностями премьер-министра Капской колонии. В своей книге "Родс: The Race for Africa" Энтони Томас отмечает: "Кому-то наверняка приходило в голову задаться вопросом, как мистер Родс, премьер-министр, может заниматься вопросами, касающимися мистера Родса, алмазного монополиста, или заключать контракты с мистером Родсом, председателем Gold Fields, или мистером Родсом, железнодорожным подрядчиком, или мистером Родсом из Chartered Company". И все же в то время не было никаких возражений против этих огромных, очевидных и вопиющих конфликтов интересов.

Войска Британской южноафриканской компании вместе с шахтерами и поселенцами прокладывали себе путь на территорию Лобенгулы, строя по пути форты и отмечая земли для будущей колонизации. Возможно, торговля и добыча полезных ископаемых были предметом переговоров, но Лобенгула никогда не соглашался на колонизацию. Войска не нападали на Лобенгулу напрямую - это было бы незаконно. Поэтому они остались на окраине его королевства, на территории, известной как Машоналанд, которая была подвластна Лобенгуле, но не находилась под его непосредственным контролем, и начали прочесывать землю в поисках доказательств наличия полезных ископаемых. После года поисков им не удалось обнаружить ни одного из столь восхваляемых минеральных ресурсов. Один из отчетов британского эксперта по горнодобывающей промышленности был неутешительным: "Нельзя отрицать, что большие надежды, которые возлагались... на большие минеральные и сельскохозяйственные богатства Машоналанда, не оправдались или почти оправдались... Машоналенд, насколько известно, а известно многое, не является ни Аркадией, ни Эль-Дорадо".

Недовольные, шахтеры и старатели занялись спекуляцией землей и фермерством. Поселенцы Родса наступали на деревни Машоналанда и под дулами автоматов требовали, чтобы жители предоставляли неоплачиваемую рабочую силу на их фермах. Коренные жители были убиты, их скот угнан, а деревни сожжены.

Самосуд восторжествовал. В октябре 1891 года Родс отправился на север и впервые въехал в "свою" страну - территорию, которую поселенцы теперь называли Родезией. Он уже начал прокладывать телеграфную линию в этот регион, и к концу 1891 года она была почти завершена. Родс посетил свою новую столицу, Солсбери, ветхое скопление примитивных домов и магазинов рядом с руинами Великого Зимбабве - свидетельством древней империи, защищенной огромными гранитными стенами и опирающейся на легендарные золотые рудники. Родс приписывал древние руины скорее древним финикийцам, чем местному народу шона.

Несомненно, признание того, что сооружение было построено местными жителями, подорвало бы его убежденность в том, что они нуждаются в цивилизации.

Однако золото древнего Великого Зимбабве оказалось неуловимым, и вскоре поселенцы маленького ветхого форпоста стали присматриваться к территории ближе к форту Лобенгулы - возможно, золото и алмазы находились именно там. Но Родс столкнулся с той же проблемой, что и раньше: объявление войны и вторжение в Матабелеленд было незаконным и поставило бы под угрозу устав компании. Компания потратила много средств, в том числе заняла у De Beers Consolidated и Consolidated Gold Fields, но пока не обнаружила ничего ценного, что оправдало бы ни первоначальные инвестиции, ни текущие расходы на содержание экспедиционных сил. А проблемы с рабочей силой для поселенцев Родса сохранялись из-за набегов Лобенгулы на шона. Шона боялись работать, даже когда их деревням угрожала опасность, опасаясь расправы со стороны матабеле. Как могли поселенцы компании улучшать землю без дешевой и многочисленной рабочей силы? Отношения между ними становились все более напряженными, а насилие - все более частым явлением. Нужно было что-то делать, но Британская южноафриканская компания застопорилась бы в своем продвижении до тех пор, пока Лобенгула объединял бы матабеле.

Возможно, чувствуя этот дрейф в стратегии Родса, Лобенгула последовательно отказывался провоцировать его на открытую атаку.

Он не поддался на уговоры своих воинов отомстить, даже когда его публично оскорбили. Примерно в это время Родс получил депешу от одного из своих агентов, в которой предлагался способ решения проблемы: "Родс может подумать о целесообразности завершения дела... Сейчас у нас есть повод для ссоры из-за убитых женщин и детей, а открытие Матабелеленда даст нам огромный подъем в акциях и во всем остальном".

В качестве предлога для вторжения на территорию Лобенгулы компания использовала, возможно, вымышленный налет на женщин и детей со стороны воинов Лобенгулы. Итак, армия компании двинулась в путь - потрепанный отряд иррегуляров, старателей и будущих поселенцев, которым была гарантирована плата в виде добычи, полученной при разграблении крепости Лобенгулы. Половина награбленного достанется компании, а оставшаяся половина будет распределена между офицерами и людьми в соответствии с их рангом. По слухам, Лобенгула обладал огромными запасами золота, оружия и алмазов, а также более 300 000 голов крупного рогатого скота. Родс также пообещал землю для армии компании.

Пропагандистская кампания Родса по подготовке этого крупного наступления включала использование его собственных газет в Капской колонии, в частности "Кейп Аргус", для распространения ложных слухов о том, что воины матабеле собираются для нападения на английских поселенцев вопреки договору о концессии Радда. Один из давних лейтенантов Родса, Леандер Джеймсон, в октябре подготовил 1400 человек и, используя слухи о нападениях матабеле на белых поселенцев в качестве оправдания, двинулся на Губулавайо. Когда два войска сошлись, 5 000 воинов матабеле были уничтожены современными пушками и пулеметами. В этом коротком сражении погибло более 3 000 матабеле, в то время как среди бойцов роты было всего несколько человек. Затем Джеймсон отправился в пылающую столицу Лобенгулы и установил флаг компании на дымящихся руинах.

Вскоре после битвы в Губулавайо вошел Родс, который стоял наготове, чтобы отпраздновать победу. Как премьер-министр Капской колонии он находился далеко на севере от территорий, которыми официально управлял, но как управляющий Британской южноафриканской компании он был в самом центре своих новых, незаконно полученных владений. Он построил себе дом на месте разрушенного фундамента королевской резиденции Лобенгулы, а затем несколько дней наблюдал за тем, как закладывается деловой район новой столицы, который должен был называться "новым городом Булавайо".

Столкнувшись с критикой со стороны общественности и попытками небольшого контингента британских войск остановить грабеж и разграбление владений Лобенгулы армией поселенцев, Родс немедленно начал новую кампанию в прессе. В ней он предупреждал Великобританию не вмешиваться в деятельность компании, чтобы не столкнуться с "новой республикой, которая вызовет больше крови... чем стоит вся нация матабеле". 18 июля 1894 года Великобритания признала юрисдикцию Британской южноафриканской компании над только что завоеванной территорией. Основание Родезии было завершено, а акции компании взлетели в восемь раз по сравнению с тем, что было до битвы. Родс, ставший героем как для дикой группы родезийских "первопроходцев", так и для акционеров компании, ликовал, что компания "владеет очень большим куском мира... всем, что в нем, и всем, что на нем, кроме воздуха". Он и компания лишили матабеле их земель и превратили их в промышленный и сельскохозяйственный пролетариат. Вместе они правили землей площадью более миллиона квадратных километров. И они убедили себя в том, что их агрессия была совершена во имя прогресса.

Став премьер-министром Капской колонии и "человеком-председателем" Родезии, Сесил Родс достиг вершины власти, авторитета и уважения. В Капской колонии он продолжал управлять своими коммерческими интересами и работать над преодолением растущего разрыва между бурскими и английскими колонистами Капской провинции. Стабильность была бы не только полезна для бизнеса, она была абсолютно необходима компании для полноценной эксплуатации Родезии. Для реализации этой программы Родс нуждался в поддержке бурских и английских парламентариев и пошел на ряд одиозных уступок, чтобы заручиться этой поддержкой. В парламенте он заключил множество сделок с бурами, чтобы обеспечить свои деловые интересы, например, построить железные дороги там, где он хотел, особенно железные дороги, ведущие на север Родезии. Он также сдержал оппозицию жестокому обращению De Beers с рабочими и отложил планы по введению налога на алмазы. Взамен он поддержал законы и правила, которые дискриминировали чернокожих африканцев и за которые выступали буры. Энтони Томас пишет, что было "два важных соображения, которые подтолкнули Родса к расистской позиции - потребность политика в голосах избирателей и потребность промышленника в контролируемой рабочей силе".

Третьим соображением была убежденность Родса в необходимости единой "туземной" политики для всех республик. В бурских республиках Трансвааль и Оранжевое свободное государство чернокожие африканцы не имели избирательных прав, и Родс поддержал предложения ограничить голоса чернокожих и в Капской колонии. Вначале он начал проводить политику, которая лишала права голоса тех, кто владел землей в общине, - этот шаг снискал ему политическую благосклонность многих его бурских избирателей. "Мы должны управлять туземцами как подвластной расой", - объявил он. "По данным последней переписи населения [возможно, около 1890 года], в колонии насчитывается 1 250 000 туземцев и 250 000 европейцев. При нынешнем избирательном праве, если бы они им воспользовались, туземцы имели бы большинство голосов". Он продолжил: "Обращайтесь с туземцами как с подвластным народом до тех пор, пока они остаются в состоянии варварства".

Родс постоянно работал над созданием союза южноафриканских республик, и он знал, что относительно либеральная политика Капской колонии в отношении чернокожих африканцев всегда будет главным камнем преткновения на пути к объединению с бурскими республиками. Поэтому он начал работать над изменением законов в Капской колонии, поддержав закон о легализации порки непочтительных (чернокожих) слуг; голосование, чтобы снова повысить требования к владению собственностью для участия в выборах; введение теста на образование, что лишило права голоса еще тысячи чернокожих избирателей; насильственное присоединение новых туземных земель и переселение тысяч чернокожих африканцев в резервации. "Моя идея заключается в том, что туземцев следует держать в этих туземных резервациях и вообще не смешивать с белыми людьми", - заявил он. Он принял законы, по которым фермы становились неразделимыми, что означало, что младшие сыновья и незамужние дочери фермеров вынуждены были покидать землю, обеспечивая приток дешевой рабочей силы. Не успокоившись на этом, Родс ликвидировал миссионерские школы, чтобы чернокожие африканцы не могли получить образование. "Когда я вижу проблемы с рабочей силой, которые происходят в Соединенных Штатах, - заметил он, - и когда я вижу проблемы, которые будут происходить с английским народом в их собственной стране... я скорее рад, что рабочий вопрос здесь связан с туземным вопросом... Если белые сохранят свое положение высшей расы, наступит день, когда мы все будем благодарны за то, что туземцы находятся с нами на своем месте". Он ввел комендантский час для чернокожих африканцев и расовую сегрегацию в государственных учреждениях.

Все эти изменения поддерживались газетами Родса, особенно "Кейп Аргус". К 1895 году он, по сути, создал все ключевые основы режима апартеида, который полностью вступит в силу полвека спустя. А в Родезии Земельная комиссия Родса лишила коренных жителей их земель и поместила в плохо расположенные резервации, чтобы их территории могли быть открыты для белых поселенцев.

Однако даже Сесил Родс не был непобедим. Его падение было стремительным и произошло по его собственной вине. Его здоровье ухудшалось. Он страдал от проблем с сердцем, которые усугублялись курением, выпивкой и значительным набором веса. Ему было всего около сорока, но выглядел и вел он себя гораздо старше. Ему стало казаться, что времени на осуществление одной из самых больших своих амбиций - объединение всех независимых республик юга Африки под одним знаменем - остается все меньше. Пока что перспективы добычи полезных ископаемых в Родезии складывались не так, как он надеялся. После длительной поездки по региону один из его горных инженеров сообщил: "Я призываю инвестирующую общественность проявлять должную дискриминацию". Оказалось, что большие залежи золота в Трансваале, в окрестностях Йоханнесбурга, не простираются на север, как многие предполагали. Родезия и Британская южноафриканская компания не только не оправдали прежних оптимистичных прогнозов о невероятном богатстве недр, но и великие золотые месторождения Трансвааля привели к тому, что бурская республика стала самым богатым государством на юге Африки - что навсегда помешало бы ее объединению с Капской колонией. Кроме того, Родс испытывал личную ненависть к Паулю Крюгеру, президенту Трансвааля, и стал участником плана по вторжению в Бурскую республику, свержению ее президента и насильственному присоединению к Капской колонии.

План Родса был похож на тот, что удался при захвате королевства Лобенгулы: инсценировка восстания с требованием вмешательства. Его главным приспешником в этом случае был тот же Леандер Джеймсон, который возглавлял восстание в Родезии и который снова поведет частные силы на помощь в Трансваале; все должно было быть сделано просто и чисто. Британское правительство уже рассматривало подобную схему, но по разным причинам отказалось от нее, поэтому у Родса были основания полагать, что Британия не откажется от операции, как только она будет завершена. Однако рейд - тщательно продуманный заговор с участием журналистов, промышленников и правительственных чиновников - обернулся полной катастрофой. Джеймсон и восемьсот рейдеров ворвались в Трансвааль, ожидая восстания в свою поддержку, но восстания так и не произошло, и захватчики были окружены, схвачены и взяты под стражу для допроса силами Трансвааля. Несмотря на то, что Родс заявлял о своей невиновности, он был вынужден уйти в отставку с поста премьер-министра. Устав его компании был практически аннулирован, а сам он заплатил огромные штрафы. Но он так и не был напрямую связан с вторжением; все его люди молчали и даже попали в тюрьму, не проронив ни слова о его непосредственном участии. Два года спустя Родс попытался вернуться в политику, но проиграл с перевесом в одно место, несмотря на огромные расходы и владение большей частью "свободной" прессы Кейптауна. Тогда он обратил свой взор на Родезию - "свой" север, как он ее называл, - и потратил много времени на строительство железных дорог и телеграфов, а также на поиск и разработку шахт и других ресурсов.

Бурская война, начавшаяся в 1899 году, была более или менее неизбежной, учитывая очевидные и усиливающиеся разногласия между бурскими республиками и Капской колонией, а также их борьбу за преобладание. Родс принял активное участие в обороне Кимберли и своего алмазного рудника во время конфликта, охватившего весь регион. Понеся десятки тысяч жертв, британские войска разгромили бурские республики, и в итоге Оранжевое свободное государство и Трансвааль были объединены с Капской колонией в Южно-Африканский Союз.

Сесил Родс провел оставшиеся несколько лет своей жизни, занятый восстаниями в Родезии и ухудшающимся здоровьем. Его преследовала и, вероятно, шантажировала польская принцесса по имени Екатерина Радзивилл, которая подделывала векселя на его имя, распространяла слухи об их помолвке, предлагала ему жениться и вообще изводила его, несколько раз преследуя из Лондона в Кейптаун и обратно. В конце концов, когда все ее предложения были отвергнуты, она обвинила его в преступном мошенничестве. По всей видимости, у нее были документы, которые Родс не хотел обнародовать, и таким образом ей удалось получить от него крупную сумму денег. Радзивилл продолжала преследовать его до самой смерти 2 марта 1902 года в возрасте сорока девяти лет. Он умер в Кейптауне и был похоронен в Родезии.

Однако Британская южноафриканская компания продолжала существовать, хотя харизматичный оптимизм Родса скрывал тот факт, что компания не была прибыльной. Войны за подчинение туземцев и репарации, выплачиваемые поселенцам за испорченное имущество, поглощали огромные суммы ее богатств. И хотя в Родезии были обнаружены полезные ископаемые, они так и не стали той великой удачей, которую представляли себе Родс и первоначальные акционеры компании. Земля оказалась самым ценным активом компании, но контроль над ней подразумевал постоянное отстранение от нее африканцев. В течение многих лет компания продолжала терять деньги, и акционерам, должно быть, было больно узнать, что захват и управление страной не является изначально прибыльным делом. Кроме того, моральная сторона дела заключалась в том, что компания была замешана в грубейших нарушениях прав человека по отношению к покоренному народу.

Тем не менее компания организовала кампании по стимулированию заселения и продажи своих земель, и к Первой мировой войне численность белого населения - людей, владевших всей землей в Родезии, - достигла 31 000 человек. Сельскохозяйственное производство резко возросло, как и добыча полезных ископаемых. Однако акционеры не получали большой прибыли: расходы на содержание Родезии были слишком высоки, а содержать мощные вооруженные силы, чтобы не дать коренным африканцам отвоевать свою территорию, было очень дорого. Правление компании в Родезии закончилось в 1923 году, когда поселенцы потребовали ответственного правительства, и британское правительство удовлетворило их просьбу.

Британия также решила, что право собственности на все невостребованные земли не принадлежит компании, поскольку она больше не является агентом Короны. Однако акционерам было выплачено несколько миллионов фунтов стерлингов в качестве компенсации за потерю этих земель.

К моменту смерти Родса британцы относились к его достижениям со смесью отвращения и восхищения. Газета "Таймс" писала: "Он сделал больше, чем любой другой современник, чтобы представить воображению своих соотечественников ясное представление об имперских судьбах нашей расы, но мы хотели бы забыть другие вопросы, связанные с его именем".

Он и другие подобные ему империалисты, заключает газета, "вызывают отвращение, а иногда и ненависть, в точности пропорциональную масштабам их достижений". Для некоторых поклонников он был великим провидцем, пророком имперской экспансии и судьбы, неустанно работавшим над расширением Британской империи на благо менее цивилизованных народов и осуществлением своей благородной мечты о глобальной англоязычной империи с центром в Великобритании, которая принесет мир и процветание всему миру. Он был "великим белым человеком". Другие, не столь очарованные, видели его действия в другом свете: этот человек использовал свое значительное богатство и влияние, чтобы получить видимость легитимности от чартерной компании для частного вторжения на территории южной и восточной Африки, контролируя средства массовой информации через владение газетами и подкуп чиновников, в то время как его корпоративные наемники свергали правительства и прокладывали путь к незаконному захвату земель у местных народов для расширения своих горнодобывающих интересов и извращенных неоколониальных мечтаний.

Родс строил интриги и вел себя как политик, а не как торговец. Он действовал с безжалостностью и расчетливой жестокостью средневекового военачальника. Он был блестящим манипулятором и, как утверждают некоторые, мошенником, а его действия были примечательны своей дерзостью. Легенды и мифы, окружающие его, многочисленны.

Он покупал газетные компании, как тайно, так и открыто, из-за своей убежденности в том, что "пресса управляет умами людей".

Его обвиняют в том, что он оказывал давление на врачей с целью замалчивания информации об эпидемии оспы среди африканской рабочей силы на его алмазных рудниках, полагая, что эта информация нарушит производство, поскольку рабочие будут избегать этого региона; и, конечно, это будет стоить денег на прививки - денег, которые он не хотел тратить. В результате 751 человек умер, прежде чем болезнь удалось взять под контроль. Родс использовал свою власть и авторитет в правительстве для поддержки законодательства, которое укрепляло права владельцев шахт и ослабляло избирательные и земельные права коренных африканцев. В Палате собрания в Кейптауне он выступил с речью, в которой утверждал, что "с туземцами нужно обращаться как с детьми и отказывать им в праве голоса. Мы должны принять систему деспотизма в наших отношениях с варварами Южной Африки".

Энтони Томас охарактеризовал жизнь Родса как трагическую историю идеалистической юности, испорченной стремлением к власти, и с этим трудно не согласиться. Не имея ни семьи, ни жены, ни близких друзей, Родс посвятил себя постоянной работе и интригам, несмотря на то, что накопил достаточно богатства, чтобы обеспечить себе несколько десятилетий праздной жизни. Казалось, он жил ради возможности пользоваться властью, никогда не уставал от нее и тратил значительные части своего огромного состояния на продвижение того, что считал величайшей целью: развитие Британской империи.

Его жизнь, как и жизнь других выдающихся личностей, изобилует мифами и фантастическими историями, а многие ранние биографии - Сесил Джон Родс вдохновил десятки из них - содержат версии его взлета от лохмотьев к богатству, чтобы стать одним из самых богатых людей в мире благодаря упорному труду и таланту. Для Родса деньги были властью: возможность использовать их, чтобы приказывать другим людям выполнять его приказы, воплощать свои мечты и амбиции. Но он не был философом; он был человеком действия, скорее планировщиком и исполнителем, чем мыслителем, актером, опирающимся на идеи других людей, которые он применял к своей ситуации.

Отвратительные убеждения и поступки Родса, в отличие от почти психопатического наследия Яна Коэна двумя веками ранее, были продуктом его эпохи, его воспитания и внезапного и раннего богатства. Конечно, он верил в свое личное величие и судьбу, в свое превосходство в своей расе и превосходство своей расы в человеческой семье - метеоритный взлет к богатству и власти может произвести такое впечатление на молодого человека, - но он также верил, что делает добро в мире и благотворно влияет на людей, с которыми сталкивается. Хотя он совершал чудовищные поступки, отнимая у людей их земли недобросовестными, а порой и насильственными методами, он верил, что его дело в конечном итоге приведет к их улучшению. Заблуждаясь и не будучи особенно глубоким мыслителем, он не верил, что творит зло. Коэн, напротив, знал, что сеет беду и причиняет вред другим, но ему было все равно, лишь бы это приносило пользу ему, его компании и стране - именно в таком порядке. Родс был высокомерным, самодовольным всезнайкой, считавшим, что цель оправдывает средства. В начале жизни он играл в азартные игры и крупно выигрывал, а затем добился еще большего успеха благодаря удачному стечению обстоятельств и азартным играм, которые стали возможны благодаря его внушительному первоначальному джекпоту. Он всегда выигрывал, когда принимал решения, и стал верить, что другим будет лучше, если их решения будет принимать он. Для тех, кто был убит или вытеснен корпоративной политикой торговых королей вроде Родса и Коэна, их мотивы не имели особого значения, но их мотивы говорят об их характере. Родс был похож на миссионера, убежденного в истинности своей божественной миссии; Коэн был бандитом и головорезом, какой бы изысканной ни была его одежда и ухоженность.

Родса многие называли героем, причем не только колонисты его компании в Родезии, но и во всей Британской империи. Оксфордский университет присвоил ему звание почетного доктора. Когда он вернулся в Кейптаун, на улицах появились баннеры с надписью "Добро пожаловать домой, создатель империи", а газеты - некоторые из них принадлежали самому Родсу - расхваливали его достижения. Благодаря своей Британской южноафриканской компании Родс присоединил к Британской империи огромную территорию и сделал многим людям большие деньги. Во время одной из встреч с королевой Викторией он с гордостью, возможно, самодовольно, ответил с насмешливой скромностью на ее вопрос о том, чем он занимался с момента их предыдущей встречи: "Я добавил две новые провинции к вашим владениям, мадам, с момента нашей последней встречи". Он, несомненно, продолжил бы свою кровавую экспансию в Африке, закрепляя свои завоевания и продвигаясь все дальше на север, если бы не умер в возрасте сорока девяти лет. Непрерывная экспансия - это то, о чем он постоянно думал. "Только подумать об этих звездах, которые вы видите над головой, - замечал он, - об этих огромных мирах, до которых мы никогда не сможем добраться. Я бы аннексировал другие планеты, если бы мог; я часто думаю об этом. Мне грустно видеть их такими ясными и в то же время такими далекими".

Однако при жизни Родса многие презирали.

Марк Твен считал, что его следует повесить. "Я восхищаюсь им", - язвил он. "Честно признаюсь в этом; и когда придет его время, я куплю кусок веревки на память". Родса публично обвиняли во взяточничестве, коррупции, пренебрежении долгом и "жестокости по отношению к туземцам", а также в "абсолютной беспринципности". Некоторые из его расовых идей, которые были популярны при его жизни и политически отстаивались им во время пребывания на посту премьер-министра, позже нашли свое воплощение в идеологии нацистов и южноафриканского режима апартеида. Родс оказал длительное и постоянное негативное влияние на Южную Африку, а также Зимбабве и Замбию, страны бывшей Родезии, что объясняется его ранней поддержкой расистской политики, разорвавшей эти страны на части.

Самым долговечным и, возможно, единственным положительным наследием Родса стало пожертвование им Оксфордскому университету огромной суммы денег для финансирования стипендий, известных как Стипендии Родса. Родс тщательно планировал свое наследие на протяжении десятилетий. "Чего стоит жизнь без цели?" - задавался он вопросом, будучи студентом Оксфорда в 1870-х годах. Как и другой титан индустрии XIX века, Альфред Нобель, который оставил свое огромное состояние, полученное в результате изобретения динамита, для финансирования престижных премий в области физики, химии, медицины, литературы и мира, Родс думал о спонсировании стипендий в течение многих лет. За свою жизнь он написал семь различных завещаний, в каждом из которых уточнял детали распределения своего огромного и постоянно расширяющегося состояния. Он выделил ежегодное финансирование на три года избранным студентам из британских колоний Родезия, Капская колония, Наталь, Новый Южный Уэльс, Тасмания, Новая Зеландия, Ньюфаундленд, Бермуды и Ямайка, а также канадских провинций

Онтарио и Квебек. Он также включил в число бенефициаров студентов из Соединенных Штатов, возможно, чтобы поддержать свою заветную надежду на то, что эта страна в конечном итоге воссоединится с Великобританией. В качестве дополнения он включил в программу пять немецких студентов в год: "Цель состоит в том, что взаимопонимание между тремя великими державами сделает войну невозможной, а образовательные отношения станут самой крепкой связью".

У Родса были особые критерии для получения премий, и академическая успеваемость не стояла на первом месте. Он не хотел, чтобы лауреаты были "просто книжными червями". Напротив, он подчеркивал спортивные способности, а также такие неопределенные черты, как "любовь и успехи в мужественных видах спорта на открытом воздухе, таких как крикет, футбол и т. п.; его мужественные качества, правда, храбрость, преданность долгу, сочувствие и защита слабых, доброта, бескорыстие и товарищество, а также проявление в школьные годы моральной силы характера и инстинкта руководить и интересоваться своими одноклассниками, поскольку эти последние качества, вероятно, в последующей жизни помогут ему считать выполнение общественных обязанностей своей высшей целью." Многие из альтруистических и, возможно, даже рыцарских качеств, которые Родс считал необходимыми для получения одной из своих стипендий, были чертами, которыми он сам не обладал. Его критерии кажутся из ряда вон выходящими для человека, чью карьеру можно охарактеризовать одним словом "беспринципный"; он никогда бы не смог претендовать на одну из своих собственных наград и, конечно, знал об этом. Пытался ли он защитить мир от бесчинств таких же, как он сам? Или же он был настолько настроен на победу любой ценой, что в течение жизни его конкурентоспособность отрицала или преобладала над другими моральными качествами?

Интересно, что Родс также указал, что "ни один студент не может быть квалифицирован или дисквалифицирован для избрания на стипендию по причине своей расы или религиозных взглядов". Он лишь оговорил, что стипендии должны получать мужчины. Учитывая его ярко выраженные расистские взгляды, введение и поддержку расистской политики во время его пребывания на посту премьер-министра Капской колонии, такая оговорка кажется необычной. Есть свидетельства того, что с возрастом взгляды Родса начали меняться, и, возможно, не нуждаясь больше в политической поддержке буров в парламенте для реализации своей программы объединения, он отказался от тех взглядов, которые были наиболее дороги бурам: расовой иерархии и сегрегации по цвету кожи. В конце жизни Родс рассказал журналисту о своих взглядах на права человека. "Мой девиз, - утверждал он, - равные права для каждого цивилизованного человека к югу от Замбези. Что такое цивилизованный человек? Белый или черный человек, получивший достаточное образование, чтобы написать свое имя, имеющий какую-то собственность или работу, по сути, не бездельник". К сожалению, его ранняя политическая поддержка расистской политики поставила весь регион на катастрофический путь к институционализации расовой иерархии. Возможно, Родс умер, так и не успев отменить свою прежнюю политику, если он вообще мог что-то сделать в этом направлении.

Конфликтный и сложный колосс, Родс бросил огромную тень на историю эпохи. Его разнообразные коммерческие интересы и почти монопольное владение алмазной промышленностью сделали его одним из самых богатых людей на земле. Он вел трезвый и спокойный образ жизни, никогда не женился и не заводил ярких романов, но у него хватило гордости и высокомерия назвать в честь себя страну средних размеров, когда его компания завоевала ее. Его превозносили и ненавидели за амбиции, безжалостную тактику, воинственность и жестокое обращение с другими людьми и культурами. Он и его компании привели к хаосу и потрясениям в южной и восточной Африке, которые до сих пор не устранены. Через Британскую южноафриканскую компанию он управлял завоеванными землями как виртуальными вотчинами. Он был попеременно то обаятельным и харизматичным хозяином и оратором, то властным задирой. Он вдохновлял огромное количество людей на действия в своих интересах и в интересах, как он считал, Британской империи. Даже самые суровые его критики признавали, что им двигали не деньги ради показного потребления или демонстрации. Именно эта широко распространенная вера в его высшие, более благородные мотивы стала причиной осуждения действий его компании, в то время как сам Родс, казалось, парил над грязными сделками, совершенными от его имени или по его приказу.

Как писал Джон С. Гэлбрейт, "в эпоху, когда начали закрадываться сомнения в неизменности британского превосходства, подвиги Родса стали заверением в том, что великие времена еще не закончились. Он утверждал превосходство британцев и расширял империю без особых затрат для британских налогоплательщиков".

Хотя при жизни его достижения оценивались неоднозначно, к середине XX века он был возведен в статус почти полубога, как укротитель дикарей и провозвестник "белой" культуры. Сейчас, однако, он воспринимается как слабоумный, один из тех людей, чьи действия и взгляды настолько не соответствуют современным представлениям, что о них лучше забыть. Но его действия и наследие, как и наследие Британской южноафриканской компании, вряд ли могут быть забыты там, где его влияние было самым сильным: на юге Африки.

Великая трагедия Родса заключается в том, что человек с таким умом, харизмой, властью и богатством должен был растратить свои таланты и состояние на постоянно повторяющуюся серию приобретений и расширений, делая все больше и больше денег, далеко не всегда нуждаясь в них, и делая это путем ограничения прав рабочих, проводя политику насильственного присоединения огромных территорий и порабощения их народов, - все для того, чтобы получить доступ к большим месторождениям полезных ископаемых и расширить свою собственную коммерческую империю и британскую политическую империю. В конце концов бизнес поглотил его жизнь, сведя ее к адреналиновому приливу интриг и победам над соперниками. Хотя Родс и выставлял себя великим защитником империи, в итоге его политика привела лишь к ликвидации возможности светлого будущего для юга Африки на многие поколения, наложив на грядущие поколения огромные моральные долги и запятнав их наследие. Подобно многим королям-купцам, Родс был поглощен борьбой и забыл, что в его жизни может быть - более того, должна быть - иная цель, кроме постоянной борьбы за завоевания и экспансию.

Эпилог. Когда компании правили миром

"Монополия... - великий враг хорошего управления".

АДАМ СМИТ, "Богатство народов", 1776 г.

"Конечно, в конечном счете все предприятие было схемой обогащения немногих на крови и кишках подвластного народа", - писал Гектор Шевиньи о Российско-Американской компании. То же самое можно сказать о любой из могущественных коммерческих монополий эпохи героической коммерции. Но любое поведение корпораций не ведет к этому; на самом деле стремление к бартеру и обмену товарами так же старо, как и само человечество. Купеческие короли и их монопольные корпорации олицетворяют кошмар непроверяемой и неоспоримой власти в сочетании с идеологией - в данном случае с контролем над целыми цивилизациями и обществами ради максимальной выгоды далеких акционеров. Эти монолитные корпорации были не столько продуктом капитализма свободного рынка, сколько коммерческим продолжением европейских национальных войн и борьбы за культурное и экономическое превосходство. Они занимали ту мутную серую зону, которая существует между государством и предпринимательством.

Изначально предоставление монопольных прав на торговлю было удобным способом для европейских правительств финансировать астрономические расходы на колониальную экспансию и торговые войны за счет частного капитала. Однако эта политика потерпела крах, когда по мере роста населения торговых форпостов местные правительства позволили компаниям стать единственной местной гражданской властью. Снимая с себя ответственность за собственных граждан и претендуя на власть над коренными жителями территорий, поглощенных их предприятиями, европейские правительства создавали условия, которые зачастую приводили к ужасным последствиям. В других случаях использование монопольными корпорациями доброй воли своего государства в личных целях приводило к значительным потерям для материнской страны, как, например, потеря Нидерландами контроля над Манхэттеном и Новыми Нидерландами, а Великобританией - над Старым Орегоном, или использование национальных доходов для финансирования военной обороны территорий и привилегий компаний.

Монополии приносили огромную пользу своим странам в течение ограниченного времени, но, как и все институты, они изжили свою полезность и нанесли огромный ущерб, когда их полномочия не были ограничены. Тот факт, что многие из этих организаций в конечном итоге стали полагаться на государственную помощь, имеет отношение и к современности. Как и в случае с гигантскими транснациональными финансовыми институтами и производителями в наши дни, многие из великих исторических монополий стали настолько большими и сложными, в них работало так много людей, они затмевали экономику и иногда использовались в качестве инструмента внешней политики, что допустить их крах или провал было бы разрушительно как для национальной морали, так и для национальной экономики. Они стали слишком большими и важными, чтобы допустить их крах. Прибыли на протяжении десятилетий получали несколько человек, но расходы, связанные с их крахом, в равной степени ложились на все общество в виде налогов.

Купеческие короли уводили свои предприятия от чисто торговых истоков к социальной эксплуатации и политическому порабощению целых обществ. Невероятное расстояние между их родиной и ареной их коммерческой деятельности позволяло торговым королям претворять в жизнь свои грандиозные замыслы: как только их парусные корабли покидали порт и отправлялись в путешествия, длившиеся до года и более, на них и их служащих не распространялись законы их родных стран. Но и на них не распространялись правила, регулирующие жизнь иностранных обществ, из-за их технологического превосходства и неспособности местных правительств контролировать их. Оказавшись вдали от дома, в мире, где не было ни надежной связи, ни даже достоверных карт регионов, эксплуатируемых их предприятиями, купеческие короли могли вести дела по своему усмотрению, свободно потакая своим импульсам, устанавливая диктаторскую власть и хищнически грабя. Они могли это делать, потому что были свободны от моральных и правовых ограничений, которые бы сковывали или, по крайней мере, сдерживали их поведение и деловую активность на родине. Большинство европейцев, за исключением немногих инсайдеров, даже не подозревали, насколько жестоко некоторые из этих компаний вели себя за границей и что они регулярно нарушали законы и обычаи, которыми руководствовалось европейское общество.

Купеческие короли и их монопольные корпорации показывают нам потенциальную опасность нынешних тенденций глобализации: чем больше расстояние между товаром и потребителем, тем меньше возможностей у потребителей контролировать производство, следить за тем, чтобы в странах-производителях соблюдались законы и признавались те же права, которыми пользуются граждане государств, где продается их продукция. Это в равной степени относится и к торговле специями в XVII веке, и к торговле мехом в XIX веке, и к производству обуви или электроники в XXI веке.

Великий теоретик свободных рынков Адам Смит прекрасно понимал недостатки монополий, опасность, которую они представляют как для своих клиентов, так и для общества, в котором они действуют. Компания всегда будет действовать в тех интересах, которые, по ее мнению, являются наилучшими, иногда только краткосрочными, для нее самой и ее акционеров; такова ее цель. Монополия может действовать без сдержек и противовесов, без второго взгляда конкурентов в той же области и регионе. Торговые короли шли еще дальше, захватывая политическую власть в дополнение к своей коммерческой монополии; мы видели господство Голландской Ост-Индской компании во всей Индонезии, контроль Голландской Вест-Индской компании над Новыми Нидерландами, правление Английской Ост-Индской компании в Бенгалии, владение Русско-Американской компании на Аляске, управление компанией Гудзонова залива большей частью Северной Америки и власть Британской южноафриканской компании на юге Африки.

Однако в западном мире мы достигли того момента, когда ничто, подобное тем великим монополиям, уже не может существовать в прежнем виде. В настоящее время не существует полностью нерегулируемых предприятий, которые могли бы безнаказанно заниматься уничтожением культуры и окружающей среды.

Западные общества стремятся к разделению религии и государства, но какими должны быть отношения между коммерческими предприятиями и государством? Изучение этих купеческих королей и их монопольных компаний показывает, что соединение коммерции и государства в эпоху героической коммерции привело к ряду "неудачных браков", которые можно рассматривать как предостережения о том, как такие отношения могут резко испортиться. Эти исторические примеры демонстрируют, что корпоративное предпринимательство как политическая власть в конечном итоге противоречит интересам народа и государства, даже если какое-то время они могут казаться совместимыми. В конечном итоге коммерция и ответственное правительство преследуют разные цели и работают на благо разных людей. Коммерческое предпринимательство жизненно важно для процветания народов и, следовательно, является одной из основных сторон жизни общества, но оно должно действовать под эгидой и политическим контролем правящего общества, а не принуждать это общество к подчиненному поведению, как это пытались сделать торговые короли. Монопольные корпорации, описанные в этой книге, потерпели крах в своих странах, когда сопротивлялись переходу к настоящему правительству: нельзя бесконечно держать людей в качестве работников, клиентов или конкурентов, не предоставляя им личных свобод и гражданских прав. Как бы то ни было, великие монополии, навязывавшие политический контроль подвластным народам, в конце концов столкнулись с реальностью, что ответственное управление людьми не является изначально прибыльной сферой деятельности. В краткосрочной перспективе эксплуатация, конечно, может быть выгодной, но в конечном итоге она морально запятнает эксплуататоров. Даже если это были хорошие компании, из них получались плохие правительства; оказалось, что конечные цели правительства и коммерции по своей сути несовместимы.

Лидеров этих успешных компаний объединяло множество черт: они были чрезвычайно конкурентоспособны и безжалостно настроены на то, чтобы добиться своего, навязать свою волю другим, чтобы увеличить свою власть. Никто из них не родился в богатстве, социальном статусе или власти, но борьба за победу в соревновании, как они ее воспринимали, была для них первостепенной задачей. Купеческие короли были также тактически блестящими и обладали обширным видением, которое направляло деятельность миллионов людей. Однако эти черты заставляли их принимать неблаговидные решения. Была ли это испорченная личность, какой бы блестящей и решительной она ни была, которая привела этих купеческих королей к вершине успеха, или же их стремительный успех породил менее лестные стороны их личностей? Должны ли мы не замечать их моральных недостатков, потому что они произвели революционные изменения в ходе мировой истории? При жизни многие из них были прославлены как герои, но сегодня их воспринимают гораздо менее благосклонно.

Даже некоторые жестокие короли, императоры и генералы имеют слово "великий", прилагаемое к их именам, однако купеческие короли как группа не вызывают такого исторического уважения.

Купеческие короли Эпохи героической торговли представляли собой плутовскую галерею крупных торговцев-авантюристов, которые в течение трехсот лет расширяли свои далеко идущие торговые предприятия на значительной части земного шара только для того, чтобы приносить доход своим акционерам, вить гнезда и удовлетворять свое тщеславие. Герои или негодяи, патриоты или воры, мудрые администраторы или жадные грабители - все это зачастую обратные стороны одной медали.

Прищурьте глаза или направьте свет в другое место, чтобы сместить тени, и одно превратится в другое. Созерцать купеческих королей тех времен - все равно что смотреть в зеркало заднего вида: снимите культурную оболочку, и те же самые люди, смешивая бизнес и политику, творят наш мир и сегодня.

Временная шкала эпохи

Героическая торговля

1587 Родился Ян Питерсзон Коэн.

1588 Испанская армада не смогла завоевать Англию.

1600 Основана Английская Ост-Индская компания.

1602 г. Основана Голландская Ост-Индская компания; создана Амстердамская фондовая биржа для торговли акциями и облигациями компании.

1609 г. Генри Хадсон плывет по реке Гудзон для голландской Ост-Индской компании.

1612 Родился Питер Стюйвесант.

1618 Коэн получает должность главы восточных операций Голландской Ост-Индской компании.

1621 г. Основана Голландская Вест-Индская компания для торговли с Северной Америкой и грабежа испанских судов в Карибском бассейне.

1623 г. Голландские служащие Ост-Индской компании убивают английских служащих Ост-Индской компании во время резни в Амбоне.

1629 Коэн умирает в Батавии.

1647 г. Стайвесант прибывает в Новый Амстердам в качестве нового губернатора голландской Вест-Индской компании.

1652 г. Генеральные штаты приказывают голландской Вест-Индской компании создать ответственное муниципальное правительство.

1657 г. Оливер Кромвель дает новый устав Английской Ост-Индской компании, деятельность которой сосредоточена в Индии.

1664 г. Стайвесант сдает Новый Амстердам английским войскам без единого выстрела. Во Франции основана компания La Compagnie des Indes Orientales для работы в Индии.

1670 г. В Лондоне основана Компания английских искателей приключений, торгующих в Гудзоновом заливе, для ведения пушной торговли на севере Северной Америки.

1672 г. Стайвесант умирает в Нью-Йорке.

1705 Умирает император Великих Моголов Аурангзеб, и центральная власть в Индии начинает падать.

1725 Родился Роберт Клайв.

1741 Витус Беринг отправляется в первооткрывательское плавание от Камчатки до Аляски, положив начало русским исследованиям и торговле в этом регионе 1747 Родился Александр Баранов.

1748 г. Осада Аркота утверждает Клайва в качестве грозного полководца в борьбе между английской и французской компаниями в Индии.

1757 г. В битве при Плассее Клайв ведет войска английской Ост-Индской компании к победе над французами в Индии; начинается правление английской компании в Индии.

1763 г. Заканчивается Семилетняя война между Францией и Англией.

1764 г. Голландская Вест-Индская компания терпит крах под тяжестью долгов.

1768-71 Лейтенант Джеймс Кук совершает свое первое плавание в Тихий океан.

1774 г. Роберт Клайв погибает в результате самоубийства.

1775-83 Началась Война за независимость Америки.

1776 г. Адам Смит публикует книгу "Богатство народов".

1782-84 Четвертая англо-голландская война 1784 Билль Питта об Индии вводит контроль над полномочиями английской Ост-Индской компании.

1790 Баранов прибывает на Аляску.

1792 Родился Джордж Симпсон.

1799 г. Царь Павел I учреждает монополию "Российско-Американская компания" и назначает Баранова ответственным за ее деятельность. Голландская Ост-Индская компания официально распускается после банкротства.

1807 г. Торговля рабами на британских территориях объявлена вне закона.

1815 Наполеон терпит поражение в битве при Ватерлоо.

1818 Баранов смещен с поста главы Российско-Американской компании.

1819 Баранов погибает на море.

1820 Симпсон прибывает в Северную Америку в качестве исполняющего обязанности главного губернатора Компании Гудзонова залива.

1826 Симпсон становится губернатором как северного, так и южного департаментов компании Гудзонова залива, фактически диктатором северной части Северной Америки.

1831-36 Корабль "Бигль" отплывает из Англии и исследует Южную Америку и Галапагосские острова с Чарльзом Дарвином в качестве натуралиста.

1846 г. Спор о границе Орегона разрешен, 49-я параллель стала границей между Канадой и США. Королева Виктория посвящает Симпсона в рыцари.

1852-53 Великобритания признает независимость бурских республик в Южной Африке (Оранжевое Свободное Государство и Трансвааль).

1853 Родился Сесил Родс.

1858 г. Британские войска подавляют восстание в Индии.

1860 Симпсон умирает недалеко от Монреаля.

1867 г. Соединенные Штаты покупают Русскую Америку. Альфред Нобель изобретает динамит, совершив революцию в горном деле и строительстве. Канада становится независимым государством.

1870 г. Сесил Родс прибывает в Капскую колонию. Канада принимает территории Компании Гудзонова залива, положив конец ее монополии.

1874 г. Закон о выкупе акций Ост-Индии положил конец существованию английской Ост-Индской компании.

1876 г. Королева Виктория принимает титул императрицы Индии.

1880 Родс создает компанию De Beers и избирается в Капский парламент.

1889 Родс добивается от британского правительства королевской хартии для Британской южноафриканской компании на колонизацию и освоение юга центральной Африки.

1894 г. Великобритания признает власть Британской южноафриканской компании над территорией Родезии.

1901 г. Вручается первая серия Нобелевских премий.

1902 г. Сесил Родс умирает, оставив наследство для учреждения стипендий Родса.

1918 год Первая мировая война заканчивается.

1923 г. Британское правительство отменяет устав Британской южноафриканской компании и предоставляет статус самоуправляемой колонии Южной Родезии (Зимбабве) и протектората Северной Родезии (Замбия).